Роуз Макгоуэн

Смелая

Brave

Rose McGowan

© Наталья Селянцева, перевод

© ООО «Издательство АСТ»

© Rose McGowan, 2018

* * *

Дорогой читатель!

При переводе этой книги на русский язык мы старались сохранить яркие речевые обороты, которые использовала автор в оригинале, и особенности ее стиля изложения, чтобы вы смогли пережить ее опыт. Некоторые фрагменты могут показаться странными или непоследовательными, но именно так, под влиянием эмоций, автор рассказала свою историю всему миру.

От автора

Моя жизнь всегда состояла из крайностей. Смелая, книга, оказалось, ничем не отличается. Пока я ее писала, меня взломали, за мной следили, шпионили, крали части рукописи. В мою жизнь проникли израильские шпионы и преследующие меня адвокаты, одни из самых чудовищных на земле. Злые люди преследовали меня на каждом шагу, пока я воскрешала призраков, которые скрывали мои секреты. Я могу только сказать: книга стала чрезвычайно напряженным, невероятным поступком, который потребовал серьезной подготовки. Другого выбора никогда не было. Правосудие восторжествует.

Так и было. Я безмерно горжусь тем, что приложила руку к глобальной катастрофической расплате и искоренению монстров. Я искренне считаю, что победа одного из нас – это победа для всех нас.

Несколько лет назад я поняла, что общество необходимо воспламенить Историей, поэтому я начала высказывать свое несогласие. Я решила открыто бороться с машиной, производителями мифа, самими газлайтерами, священными мужами Голливуда. Слишком долго они были на вершине и скрывались от возмездия за преступное поведение. Я хотела сделать так, чтобы невозможно было отвернуться. И тогда прошли выборы в США, сделав сексизм понятием, которое стало гораздо труднее отрицать; они открыли путь к очевидной истине тем, кто так долго закрывал на нее глаза.

В начале 2017 года я проработала над «Смелой» в течение нескольких месяцев, когда начала общение с двумя журналистами-расследователями. Пришло время. История приняла много поворотов в ходе работы, и я горжусь тем, что приложила руку к началу всемирного разговора.

Так как я и много храбрых выживших выступили, титаны всех отраслей были свергнуты. Мы, выжившие, получили нашу силу. Мы, выжившие, используем наши голоса в рекордных количествах. Мы не можем остановиться, и как бы тяжело это ни было, мы должны становиться еще громче, двигаться вперед еще быстрее. Мы все имеем значение. Мы все важны.

За свободу, твою и мою.

Теперь изрыгни огонь.

РМ

Предисловие

«Ты с кем-то рассталась?»

Сначала вопрос меня разозлил. Я сочла его сексистским, стереотипным, приводящим в уныние. Никакие мертвые отношения не заставляли меня так искать свободы, что я изменяла саму себя. Чем больше задавали вопрос о разрыве, тем больше он заставлял меня размышлять о мотивах поступка. Я поняла, что рассталась с кем-то. Я рассталась с тобой. Коллективной тобой, общественной тобой. Я рассталась с голливудским идеалом, к которому я сама приложила руку. Идеальная версия «женщины», которая продается каждой актрисой в любой рекламе шампуня, напутствуя: «Вот в чем секрет быть манящей, добиться, чтобы мужчины тебя хотели». Длинные, блестящие волосы по-кардашьяновски, которые твердят: «Трахни меня, здоровяк». Как будто в этом все, что мы есть, и все, что мы можем. Волосы. Волосы, с которыми я рассталась. К расставанию я шла годами; потребовалось много времени, чтобы пробудить меня от сна с промытыми мозгами. Мои длинные волосы всегда доставляли мне неудобство. Они заставляли мужчин смотреть на меня, пока я настоящая исчезала. Я обычно прикрывала ими лицо, чтобы подглядывать сквозь них, спать под ними. И я спала. Настоящая Роза спала, а фальшивая Роза жила странной альтернативной жизнью, играя роль кого-то, кто играл роли.

Бо́льшую часть жизни у меня были короткие волосы. Мне так больше нравилось. Классические кинозвезды и панк-женщины, которыми я больше всего восхищалась, носили короткую стрижку. Мне очень нравилось быть личностью. Мне нравилось выглядеть ни мужчиной, ни женщиной, а кем-то средним. Два периода времени, когда у меня были длинные волосы, были самыми тяжелыми в моей жизни, когда я теряла себя – мои подростковые годы, когда я страдала от бушующего расстройства пищевого поведения, а затем, когда я страдала психическим расстройством под названием Голливуд. Голливудское расстройство длилось гораздо дольше, но в обоих случаях я сталкивалась с отсутствием самой себя. Оба периода управлялись общественной пропагандистской машиной номер один – Голливудом. Мне сказали, что нужно было отрастить длинные волосы, иначе мужчины, которые давали работу в Голливуде, не захотят оттрахать меня, и если они не захотят трахнуть меня, то работы не будет. Об этом мне рассказала моя агент – женщина, что трагично на многих уровнях. Так, зло и так, грустно. Зло, потому что я получила информацию от пожилой женщины, которая была рупором того, чего хочет Голливуд. Грустно, потому что она была права. Это сообщение передается для всех женщин и девочек, говоря нам иметь длинные волосы, чтобы мы тоже могли быть сексуальными, но я получила прямое сообщение, как телефонный звонок с горячей линии чего хочет «мужчина».

К черту Голливуд. К черту сообщения. К черту пропаганду. К черту стереотипы.

Если ты Дженнифер Лоуренс, любимый типаж Америки, у тебя просто светлые волосы. Если ты мегера, то они длинные, темные, и объемные. Таковы правила, ни шагу в сторону. Мои длинные волосы были красивые, как у участницы конкурса красоты. Меня стригли геи, и я была их ожившей Барби; по крайней мере так они мне говорили. Я не думала, что выгляжу, как Барби. Я считала, что я больше похожа на надувную секс-куклу, типа той, что с отверстием для рта. Я превратилась в вершину фантазийной секс-игрушки голливудской машины. Все мужчины и женщины, нанятые, чтобы заставить меня выглядеть, как пресловутая фантазийная секс-игрушка, поработали на славу, но я умирала внутри и раздражалась от собственного внешнего вида. Но я не знала, как изменить то, что было неправильно, когда на стольких уровнях моей жизни все пошло наперекосяк.

Я встречаю так много женщин и девушек, которые говорят мне, что их волосы служат защитным одеялом, и они прячутся за ними. Я считаю, что это не просто узнаваемо, а душераздирающе. Конечно, ты можешь иметь длинные волосы, если ТЕБЕ нравятся длинные волосы, но углубись в свои мотивы. Какую роль играет общество в том, чтобы приказать тебе, как выглядеть? Какую роль играют средства массовой информации, приказывая тебе, как выглядеть? И если ты прячешься за волосами, почему ты хочешь прожить жизнь, скрываясь, и от чего ты скрываешься?

Когда я побрила голову, это был боевой клич, но прежде всего мой поступок дал мне ответ на вопрос, который я так ненавидела.

Я с кем-то рассталась?

Да, я рассталась со всем миром.

Ты тоже можешь.

Меня зовут Роуз Макгоуэн, и я СМЕЛАЯ.

Часть первая

Дитя Бога

Вот в чем загвоздка секты: они повсюду.

Если ты любишь семью Кардашьян, ты в секте. Если ты смотришь любимое телевизионное шоу и сидишь в чатах, где все с ума по нему сходят, обсуждаешь эпизод за эпизодом, ты в секте. Если ты запоем сидишь на новостном ресурсе, просматриваешь его, вытягиваешь из него максимум информации, особенно если он объективен, ты в секте. Ты проживаешь жизнь через призму других людей. Если ты вслепую голосуешь «за того-этого», ты в секте. Если ты варишься в котле пропаганды в собственной стране, ты в секте. Оглянись и посмотри вокруг, секта повсюду. Где бы ты ни сталкивалась с коллективным мышлением и коллективной ментальностью: ты в секте, ты в секте, ты в секте.

Первый шаг к освобождению от секты лежит в понимании того, что ты уже там. Я знаю, я избавилась от двух наиболее знаковых сект всех времен.

Тем, кто знает меня как актрису, я хочу сказать, что я совершенно другой человек. Я играла роль того, кто играет роли. Меня зажало в капкан строгих общественных идеалов и гендерных ожиданий людей, которых даже не должно было быть рядом со мной. Мне так глууууубоко промыли мозг. Я рано сказала «нет» промыванию мозгов, но голливудский Культ Мышления все-таки добрался и до меня.

Моя жизнь безвозвратно изменилась в день, когда я превратилась в пиксель, лучом долетевший до спутника и назад, разорвавшийся в гостиных, спальнях, жизнях. Моей работой было на время отвлечь тебя от проблем, заставить чувствовать сострадание, вообще заставить чувствовать. Я серьезно относилась к работе. Но, как и в большинстве культов, как женщина, я воспринималась в качестве объекта обладания. Меня продали ради удовольствия публики. Давно запрограммированные мужчины (и женщины) зарабатывали, продавая мою грудь, мою кожу, мои волосы, мои эмоции, мое здоровье, мою жизнь. Меня не воспринимали всерьез и не уважали. Ни бо́льшая часть общества, и конечно, ни голливудская секта с ее массово эксплуатируемым комплексом Мадонны/Шлюхи.

Представь, что твоя ценность в компании, где ты работаешь, определяется количеством семени, извлеченным из безымянного множества мужчин. Ведь ты знаешь, если странные мужички мастурбируют под твои фильмы, ты чего-то стоишь. Как будто про проститутку говорят, да? Ты недалеко ушла.

Представь, что каждое слово, вылетающее из твоего рта почти семнадцать лет, день за днем, месяц за месяцем, точка зрения за точкой зрения, раз за разом, написано за тебя узколобой особью мужского пола. Это за гранью, это глубоко ненормально.

У меня ушло много времени на понимание того, что я была частью другой секты, так как я была слишком занята проживанием жизни других людей, а не своей. Рассказывая историю собственной жизни, я возвращаю ее себе.

Но начнем сначала, правда?

В каменном амбаре крошечного провинциального итальянского городка Гертальдо в руках слепой повитухи, как говорят, я появилась на свет. Есть американская поговорка: «Закрой дверь! Ты в амбаре родилась?» Пожалуй, я не обязана закрывать дверь, если я не хочу. Имею право. Полагаю, иногда ты заклеймен странностью при рождении, и это мой случай.

Амбар стоял во владениях герцога Зоагли, известного как герцог Эммануэль, который передал имущество и земли Божьим детям, войдя в их секту. Его сестра Роза Арианна жила на его территории и ненавидела членов Детей Бога по соседству. Родители назвали меня в ее честь, Роза Арианна, думаю, чтобы она меня полюбила. Не вышло.

Там на покатых холмах близ Флоренции царила неописуемая красота, темно-зеленые кипарисы и серебряно-зеленые оливы, виноградники и фруктовые сады, огромные терракотовые кувшины, в которых цвела герань. Пожалуй, если приходится быть в секте, то такое место не хуже иных прочих.

Нет, лучше, особенно в раннем детстве. Я видела красоту и знала, что она была необычайной в своей буйности. Я льнула к природе, чтобы сбежать от того, где родилась. В конце концов, меня всегда тянуло к формам, цветам, светлым узорам, и итальянская провинция преследовала меня всю жизнь, но в хорошем смысле.

С раннего детства я помню, что много слышала о жутком старике «Моисее» Давиде Берге, нашем бесстрашном главе Божьих детей. Он присылал свои указания в форме карикатурных брошюр «Письма Мо». Что бы Моисей Давид ни писал, все выполнялось. Каждый раз письмо приравнивалось к слову правителя вселенной. (Примерно как руководитель студии в Голливуде.) И я думаю, как самопровозглашенный пророк Моисей Давид оказался Королем подонков. Но не все об этом знали. Некоторые никогда не узнают.

Я помню много волосатых ног, мужских и женских, как в мультфильмах, где ты видишь только ноги взрослых, потому что ты ребенок. Я помню много песен, молитв, аплодисментов и щелчков. Да, щелчков. Мне рассказывали, что приходилось сидеть на полу весь день и учиться щелкать пальцами, или Бог не научит меня водить машину, когда мне будет шестнадцать. Я не понимала ничего ни про шестнадцать, ни про вождение, но даже тогда я могла определить щелканье пальцами как ключ к чему-то абсурдному.

Одним вечером женщина в белой рубахе, похожая на привидение, зашла в комнату, где сидела я. Она походила на тень со свечой в руках – не было электричества. На улице разыгралась непогода, и я помню, как деревянные ставни стучали по старому стеклянному окну. Я волновалась, что они разобьют окно, но теперь мое внимание отвлекала женщина в белом, сидящая у моих ног. Ветер выл в трещинах камня, и ее было плохо слышно. Ветер утих, она посмотрела мне в лицо и сказала: «Ты впустила Господа в свое сердце?»

Я села, посмотрела на нее, тщательно подумала и покачала головой в знак отрицания.

Женщина щипает меня за ногу и выкручивает кожу. Я не собираюсь плакать, потому что я знаю, что она этого добивается. За такой отказ следовало наказание. Телесные наказания, пощечины, шлепки, потому что «Учи, пока поперек лавки укладывается, а во всю вытянется – не научишь». Она выкручивает сильнее. Я закусываю губу и не плачу. Я пристально смотрю в ответ, полна тихого отрицания.

Женщина говорит снова, на этот раз на немецком: «Hast du Gott in dein Herz gelassen?[1]»

Я думала и отвечла: «Нет. Не сегодня. Попробую завтра».

Она дает мне пощечину. Сильно.

Даже в том нежном возрасте я осознавала, что если я приглашу его в свое сердце, он будет их богом. Он перестанет быть моим богом, которого я бережно охраняла. И их бог был жесток. Их проповеди не несли смысла, действия противоречили словам. Я не хотела жить в такой реальности.

Позже моя младшая сестра Дейзи убеждала меня просто отвечать «да», что было бы легче, но я продолжала получать наказания. Я была, как предсказало имя, колючкой, а сестра – маленькой светловолосой милашкой. Я смотрела на нее и не понимала, как она попала на свой путь и как она не могла понять, куда идет. Странное чувство – расти за этими стенами и слушать, что тебе не место во внешнем мире и знать, что в стенах тебе тоже нет места.

Когда та женщина или иная, или мужчина – все незнакомцы, возвращались вечер за вечером, я повторяла заготовленный ответ: «Нет, нет, я не впустила Господа в сердце».

«Пощечина».

Одним вечером я услышала шепот женщины на немецком и звук ее шагов. Я знала, что мне снова будет больно.

«Нет».

«Пощечина».

Когда она ушла, я увидела, что она оставила на матрасе Библию – все дети спали на тонких оранжевых или пластиковых голубых матрасах. Я спрятала ее Библию за шкафчиком. Каждый день я вырывала из нее по странице, клала кусочек в рот, пережевывала, добавляла еще кусочек и выплевывала слюнявыми каплями. Затем я лепила из комочков Библии крошечных животных. Я прятала их за шкафчиком и время от времени навещала, когда была минутка. Вот мои игрушки, наполовину слюна, наполовину Иисус.

Я представляла себе, что, пережевывая их Бога, я, возможно, могла ответить «Да, я впустила его». Может быть, они перестали бы меня наказывать.

Удары и толчки передавали сообщение, что нельзя быть небезупречной. В возрасте примерно четырех лет у меня вскочила бородавка на большом пальце. Я ковыляла по длинному коридору, когда одна из дверей открылась. Я помню луч света и летящие пылинки. Мужчина с косматыми светлыми волосами поднял меня, посмотрел мне на руку и сказал: «Безупречность во всем». Он взял бритву, одним движением резанул мне по руке и, подмигнув, поставил на пол. «Безупречность во всем», – повторил он и закрыл дверь, оставив меня в коридоре. Я не плакала, я лишилась дара речи. Кровь текла по руке, и я закапала весь проход. Кровь текла по пальцам, красный цвет оказался странно приятен. Как и рука, я онемела. Я знала, что нельзя реагировать, потому что, во-первых, они ждали от меня чего-то подобного, и, во-вторых, может быть, в идее совершенства была какая-то суть. Я пошла дальше.

Нападение в коридоре предварит рассказ о том, что выедало мне мозг годами, о совершенстве как самозащите. Я сказала себе, что, если буду достаточно совершенна, у меня все будет хорошо. Если я буду достаточно совершенна, меня оставят в покое, и никто не захочет причинить мне боль.

С тех пор я стремилась к совершенству, потому что не знала, что иначе со мной случится. Я боялась любых отклонений. Я была уверена, что любой промах навлечет рок. Но сначала я должна была выявить свои недостатки. Так появилась привычка относиться к себе невероятно жестко, видеть себя изнутри. Я начала осматривать руки и ноги, чтобы не пропустить растущих бородавок. В нашей секте не было зеркал. Когда я позже стану частью культуры, которая так сконцентрирована на внешнем виде – Америка и затем Голливуд – она проделает дыру в моем сознании.

Забавно, что абсолютно противоположно идее секты о совершенстве отец учил меня и моих братьев и сестер, ни при каких условиях не тешить эго. Нашей задачей было внутреннее развитие, развитие души и ума. Получается, мы должны были быть физически совершенны, но смиренны перед лицом собственного совершенства? Никогда не была уверена. Я знала, что о себе нельзя думать хорошо. Господь накажет за то, что я считаю себя классной.

Ни разу за время взросления мне не говорили, что я умная, находчивая или красивая. Я не знаю, каково это. Мне никогда не говорили, что я могу сделать все, что мне взбредет в голову. Мне говорили, что я ничего не стою в глазах Господа. Мне говорили, что я буду шлюхой. Мне говорили, что я грязная. Дело в том, что я знала, что они не правы, но слова причиняли боль.

С ранних лет я помню чувство ярости, когда никто меня не слушает, потому что я ребенок. Это так несправедливо. Я ненавидела быть маленькой и бессильной. Я смотрела на людей в «Детях Бога» и думала: Но все, о чем вы говорите, я бы разгадала в два счёта, если бы вы, взрослые, просто послушали, что я говорю, но меня никто не слушал. Потому что я была девочкой. Это оставило отпечаток на всю мою жизнь. Я была рождена бунтаркой – не ради факта самого протеста, а потому что, если ты можешь видеть вещи, какими они есть, определяешь источник проблемы и ее решение, почему ты не можешь исправить это? Но никто не хотел слушать меня. Они просто посадили меня за маленький детский столик. Похоже на то, что было потом в Голливуде. Просто девочка, то-то и оно.

Мои единственные друзья во время моего пребывания в Детях Божьих были мой старший брат, Нат; мой любимый ягненок, Аньелло; и старый седой фермер по имени Вонючий Фернандо. Вонючий Фернандо подозрительно относился к купанию. Его запах впору было жевать, такой он был стойкий. Мне приходилось дышать через рот, когда он был рядом. Однажды я услышала крики Вонючего Фернандо. Мой отец и некоторые другие члены церкви взяли его за руки и ноги и бросили в реку. К сущему удивлению Вонючего Фернандо его кожа не растаяла.

Вонючий Фернандо брал нас с Натом в старый сарай и показывал нам выцветшие журналы «Плейбой», кормя нас несвежими Кит-катами. Истинное наслаждение. Я задавалась вопросом о женщинах в журналах. У них не было волосатых ног, что смущало. Мне очень понравились прогорклые шоколадки. Я любила конфеты больше, чем их Бога.

Я кормила моего питомца, ягненка Аньелло, из бутылочки и помогала заботиться о нем. Мой первый питомец. Однажды вечером я откусила кусок за ужином, а худая женщина со злым лицом и прямым пробором в волосах начала смеяться. Другие присоединились, и вскоре все смеялись. Я не понимала, над чем они смеются, пока мне не объяснили, что на ужин подали Аньелло. Я сидела в ступоре, пока вокруг все смеялись. Я глотала слезы и чувствовала стену холода в сердце по отношению к этим людям, что-то, превращающееся в каменную ненависть к их чудовищным лицам. У них была особенная жестокая черта, и они любили выводить из себя молодых людей. Вот ведь любители Христа, да? С тех пор я не ем ягнятину.

Я начала злиться. Злиться на несправедливость, которая только росла. Злиться на правила, которые казались и были деспотическими. Я решила, что лучшим вариантом был поджог. И однажды мой брат решил поджечь стойла. Он тоже был в ярости. Я, конечно, тоже хотела поучаствовать, и я побежала помогать. В амбаре брат достал коробок спичек. Он начал поджигать их и бросать на кучки сена на каменном полу. Шшшух. Огонь перекинулся на стены и потолок. Соломенная крыша затрещала. Я пыталась затоптать горящие кусочки крыши, но была слишком мала, и было уже поздно. Я топала и топала, но не могла потушить пламя. Если бы я знала слово «блять», я бы его сказала. Крыша трещала все больше, и становилось жарко. Я поняла, что мы попадем в крупные неприятности, если выйдем и попадемся взрослым. Но вокруг все горело.

Мы решили бежать.

Здесь я должна рассказать об омерзительном наказании за поджог, но я его не помню. Я помню, как боялась, что нас найдут. У меня было чувство, как будто кожа слезет от страха. Вот какая получилась бы сцена из фильма:

Крепкий светловолосый мальчуган и тоненькая девочка-эльф прячутся от отца. Неожиданно две пары рук хватают их за ворот рубашки и тащат. Поворачивая на тропинку в лабиринте, дети проходят сквозь строй злобных сектантов. Сектанты тащат детей к Всеобщему судье. Всеобщий судья восседает на троне из мягкого дерева. Молодые обнаженные женщины, с тяжелыми грудями и круглозадые, на коленях, восхищенно и благоговейно глядят на опасного лидера. Лидер откидывает голову назад, глаза закрыты. Ему поклоняются. Он нашел небеса на земле. Женщины втирают масла и лосьоны в кожу вождя, их руки порхают, пока они напевают. Всеобщий судья открывает глаза и указывает на мальчика и девочку. Позор начинается.

Похоже на голливудский фильм, верно? Может быть, мы недалеко ушли. На самом деле, моя жизнь как актрисы началась в секте. Нас заставляли выходить группами и петь в местных сиротских приютах и больницах или выступать на улице. Петь песни Иисуса на улицах Рима с шляпой передо мной, попрошайничать. Когда шляпа наполнялась монетами, появлялись руки, которые их забирали. Мне давали нести пустую шляпу. Боже, спасибо. Это была моя работа, которая приносила деньги, и меня бесило, что приходилось отдавать заработок. Я видела, как гуляют обычные семьи с детьми, с мороженым и конфетами, и я думала, как они живут дома. У них есть кровать? У нас были пластиковые матрасы, и я мерзла по ночам. Девочки носили красивые платья; на мне был линялый коричневый комбинезон и сандалии. Руки и ноги пачкались, и я старалась их прятать от чистых детей. Часами мы стояли и пели эти проклятые песни, палимые солнцем, в дождь, не важно. Мне было пять или около того. Ножки так саднило от долгого стояния, но я знала, что присядешь, и быть беде.

Нам приходилось возвращаться с деньгами, иначе против семьи начинали принимать меры. Я чувствовала напряжение взрослых, когда «Системники» (так называли людей вне культа) отворачивались и не обращали внимания на нас и наши брошюры. Мало дохода значило мало еды. Неудивительно, что частенько голодали. Еда нормировалась. Если мы возвращались без достаточной суммы, еду отдавали другой семье в качестве наказания нам. Если ожидалось посещение журналистами или потенциальными членами секты, нас откармливали белым рисом, молоком и сахаром. Мы набивали живот до отказа, но я обожала такую еду, потому что хотя бы была сыта. Вдобавок мой любимый сахар.

Иногда местные СМИ приглашали осветить наши добрые дела. «Чтобы увидеть, какую великую работу мы выполняем в Детях Бога, присоединяйтесь к нам». Смотрите, мы не кучка придурковатых хиппи, какой же придурок будет так хорошо петь песни Иисуса?

Меня отправляли развлекать детей в больницах. Помню, думала: Дети, если сегодня ваш последний день на земле, простите, что мы заставляем вас слушать мое пение об Иисусе. Я тоже не хочу здесь быть. Простите.

Но хотя было неловко выступать в больнице – и может, звучит странно – я всегда знала, что буду знаменитой, даже до того как я поняла, что такое слава. Получился неизбежный вывод. Я не могу его объяснить.

Как-то в детстве меня взяли в кино. Оно оказало на меня огромное влияние. Я не знаю названия. Оно было итальянское. Исполнительница главной роли с черными, как вороново крыло, волосами играла медсестру. На ней была крахмально белая форма и небольшая белая шляпка. Она плакала и кричала в телефонной будке на своего женатого любовника-доктора, который бросил ее. Она подняла руку и тыльной стороной размазала помаду по лицу. Она рванула на груди рубашку, так что отлетели пуговицы. Оголилась грудь, она вынула помаду из сумочки и стала рисовать ей по груди, как дикая. У меня захватило дух. Это было прекрасно. Я хотела волосы и помаду, как у нее. Наконец я увидела гламур в своей юной жизни, и я знала, что он для меня. Ощущение неправильной жизни усилилось.

В какой-то момент отец нашел Брауни, старый фотоаппарат, поэтому немногочисленные фотографии моего детства выглядят суперстарыми, и они в основном черно-белые. Я наблюдала, как отец снимал предметы и людей. Потом стала играть с ним сама. Я научилась видеть вещи сквозь рамку. Смотря через плохую линзу, я чувствовала, что могу видеть больше, и все, на что я смотрю, имеет историю. Скоро я почти всегда была не в себе, смотря, снимая и запечатляя все, что происходило, обращая внимание на все: звуки, запахи, вкусы, события, людей. Только теперь я понимаю, что раннее обособление было нужно, чтобы справиться с травмой. Взгляд сквозь линзу был механизмом копирования, который я применяла в жизни. У него имелась и положительная сторона: моя любовь к фотографии и камере. Но в основном он дал мне способ поставить что-то между мной и миром, и новый угол зрения. Каждую деталь я видела сквозь линзу. Потому что ничего на самом деле не происходит, если меня уберут, а?

Также я искала спасения в книгах. Слова были моим утешением и моими спасителями, когда я была мала, и до сих пор ими остаются. Слова, разные жизни, разные века, так я выжила.

Книги продолжили мое образование на пути к актерству, потому что я залезала в шкуру любого персонажа, о котором читала. Ею могла быть крепостная, а могла и королева. Я изображала осанку, все о герое, о котором читала. Когда я дочитывала книгу, я оплакивала героя, потому что он умирал. Я серьезно относилась к книгам. Но не к книгам Детей Бога. Я не понимала, как им можно верить. Эти Письма Мо были такими… ну, глупыми. Тяжело понять, как столько людей купились на них.

Тем временем верования и практики Детей Бога становились все опаснее. Моисей Давид, наш пастырь, заставлял женщин делать то, что называлось «рыбалка флиртом». Он отсылал их – а это были почти девочки, на самом деле – соблазнять мужчин в кафе и барах. Мужчины просыпались, будучи частью секты. Моисей Давид окрестил девочек «Шлюхами во Христе». «Шлюхи во Христе»? Иди ты на хер, Моисей Давид, кусок дерьма. Будь проклят за всю боль, которую ты причинил. В конце дня оставалось только мужское доминирование и секс как инструмент контроля над разумом. Красивые женщины становились основными мишенями, похоже на Голливуд. И как в Голливуде, некоторые женщины помогали Моисею Давиду наносить вред остальным.

Секта была высоко сексуализированным организмом, управляемым мужчинами в интересах мужчин. Отец любил ее, я видела. Я помню, как стояла в углу, наблюдая за проповедью отца из похожего на трон ротангового кресла. Женщины и девочки на коленях пялились на него с сонными выражениями лиц. Женщины буквально молились у его ног. Помню, как смотрела на коленопреклоненных женщин. Я никогда не буду такой, как эти женщины, думала я. Никогда. Она меня вымораживала. Оглядываясь, могу сказать, что то время для отца было самым радужным. Злоупотребление властью было неизбежным, и на свое место он попал именно так.

Однажды отец сказал моей очень молодой матери: «Шафран (имя матери в секте), я хочу жениться на этой женщине». Черт возьми. Наверняка отстойная затея. Много раз я хотела вернуться в прошлое и надрать отцу зад, например, в этот момент. Родная мать моей несчастной матери только что трагически скончалась. Отца не стало. Она была одна в секте в чужой стране с кучей детей, которых ей пришлось родить, и теперь это? Это был удар. У нее не было выбора, и он женился на другой. Вот почему мои четыре младшие сестры и брата – двое родных, двое сводных – имеют маленькую разницу в возрасте.

Дети Бога начали продвигать секс детей со взрослыми как способ «жить по законам любви», что само по себе отвратительно и преступно. Я видела, как одиннадцатилетнюю девочку заставляли сидеть рядом с голым мужчиной с вялым членом на ноге. Ее заставили сесть ему между ног, чтобы он «массировал» ей спину. Я видела ее слезы. Даже тогда я знала, что ничего из этого не было «нормальным», чтобы не значила нормальность. Я думаю, не существует «нормального», но есть нечто глубоко неправильное, чего нужно избегать любой ценой.

Мне жаль себя маленькую, которой приходилось выживать с возраста трех или четырех лет. Я не знала, что такое чувствовать себя в безопасности. Вместо этого был стресс и глубоко внутри страх во всей коммуне. С раннего возраста я понимала, что до детей никому нет дела, что калечит, если ты и есть тот самый ребенок.

Неприятной необходимостью в той среде было умение сопротивляться опасности. Я в этом преуспела. Я умела, войдя в комнату, определить оружие. Я обыскивала местность глазами, находя, чем причинить побольше урона и защититься от нападения. Мой быстрый ум и скоростное мышление спасали меня всю жизнь наравне со способностью драться. Я всегда чувствую пятой точкой, и моя интуиция не подводит. Плохо, что я не пользовалась ей в Голливуде. Поберегла бы сердце. Она могла спасти меня от неизмеримой травмы.

В любом случае, мое «перехитри-и-переживи» мышление хорошо служило мне в детстве. К счастью, из-за малого возраста я избежала надругательства, или, возможно, моя привычка носить короткую стрижку и обноски брата спасла меня. Бо́льшую часть времени меня считали мальчиком. Хотя и мальчикам доставалось. Черт, наверное, со мной было слишком много проблем.

Дело было только во времени, но к счастью для нас, терпение отца лопнуло на педофилии, и он втайне решил уезжать. Мы не могли объявить об отъезде и просто уйти. Когда в секте проходил слух, что кто-то собирается покинуть ее, мог пропасть ребенок, или семья получала суровое наказание в назидание остальным.

Так что одной ночью отец представил нам какого-то Бепо, и он приехал за нами с молотком. Нас ждала машина, мы загрузились, и прочь, прочь, прочь.

Сначала мы сбежали в местечко Мунано, небольшой город в итальянской Тоскане. Мы жили во многовековом каменном доме, где мы кипятили воду и мылись в круглой ржавой металлической ванне.

Мы были всклокоченными детьми в хиппарских обносках. Я привыкла, что вокруг много детей, и было странно жить в комнате только с четырьмя, когда вокруг так мало людей, даже если это семья, а не «семья».

Отец бросил Детей Бога физически, если не ментально, забрав свою вторую жену Эстер. Что касается матери, я только знаю, что она осталась. В секте было так много женщин, что я не смогла узнать маму как личность. В моём будущем образе жизни появился ещё один дестабилизирующий элемент.

Раз мы жили в маленьком средневековом городе, меня отправили в первую общеобразовательную школу, что смутило меня. В секте мы носили то, что налезало из кипы отданных и поношенных вещей, и я обычно носила вещи брата. Теперь мне было сказано надеть розовый рабочий халат на пуговицах. Мне нравился синий, и я спрашивала, почему не могу надеть его. Я попросила учителя объяснить, и она ответила, что девочки носят розовое. Только мальчики носят синее. Я подумала, что тупее отстоя я не слышала. Я впала в ярость из-за того, что теперь отличалась от брата по необоснованной причине. Я не понимала, почему должна носить розовое. Я и сейчас не понимаю.

У нас была соседка Антонелла. Она связала мне желтые шерстяные подштанники, которые были неудобными. Они были огромные, комкались и сползали, если не подвязать. У меня всегда была аллергия на шерсть. У меня так чесалось тело по дороге в школу «Системников», что я сняла их и спрятала за кустом. Я пришла на площадку во время первой перемены. Мне было тяжело, потому что я не знала, что дети делают в обычной школе. Я не знала, что значит звонок и какие есть правила. В тот день девочки играли в итальянскую версию «Колечко, выйди на крылечко»: Amore, Tesoro, Salsiccia, Pomodoro! Сказав «Pomodoro», девочки валились на спину и болтали ногами в воздухе. Я увидела, что ко мне идет девочка, чтобы позвать меня играть. Я вспомнила, что на мне не хватает белья, и замерла, стягивая свой розовый халат к низу. Девочка приблизилась и позвала меня играть. Я потеряла дар речи. Я живо затрясла головой, прижавшись к школьной стене. Я тянула халат вниз на случай, если она захочет вытащить меня играть. Девочка посмотрела на меня, как на сумасшедшую. Я все ещё молчала. Это была моя первая встреча с ребёнком не из секты, и я не знала, как с ней разговаривать. И я просто молчала.

Девочки сразу отшатнулись от меня и сочли высокомерной. Эх. Настроение остатка моей отрывочной учебной деятельности, да и моей жизни, было задано. Они знали, что я отличалась. Я знала, что я отличалась. Это было не ощущение, а данность. Не лучше, не хуже, просто другая. Я не вливалась в компанию. Я не стремилась к детям. На их языке я не говорила, да и не могла. У них были заботы, от которых я была далека; моей задачей было выживание. Когда с тобой случаются по-настоящему темные дела, на тебя приходится больше забот. По моим ощущениям мне, запертой в маленьком теле, было около восьми тысяч лет от роду, настоящий пришелец среди тех, кто понимал традиционные основы общества.

По пути в школу и домой я закапывала секретики. У меня был талант видеть насекомых в опасности. Я приходила в школу с опухшими глазами, пролив слёзы на самодельных похоронах жука. Я уверена, что ребенком я нервировала окружающих энергичностью. Я знаю, что это так, ведь я была примерно такая же, как сейчас, и я склонна нервировать людей по сей день. Я смотрела вглубь, мимо всего, всех паутин, за которыми люди часто прячутся, чтобы они могли рассказать себе историю о самих себе. Особенно тяжело приходилось отцу. Как я и сказала, он, возможно, ушел из Детей Бога, но потребность быть полубогом-проповедником никогда не покидала его, и вдруг он стал лидером секты без последователей. Он ждал, чтобы женщины и дети вокруг него поклонялись ему, а я никогда этого не делала. Наверняка, выбивает почву из-под ног некто, пристально смотрящий на тебя и отмечающий всю ложь, что ты нажил в жизни.

По иронии судьбы после всего, что мне пришлось пройти по воле отца, он читал мне нотации, как важно стать более ребячливой. Неужели он не видел причину, по которой это было невозможно? Если на ребенка ложится беремя выживания, его способность весело играть с куклами, как все хорошие девочки, под угрозой. Я могла возложить эту новость к ногам отца.

Вспоминая прошлое, я понимаю, почему отец прожил жизнь иначе; он реагировал на собственное воспитание. Что ж, это и уникально особенный склад ума. Его отец, мой дед Джеймс Роберт Макгоуэн, был патриотом Америки, моряк до мозга кости. Сложный, пьющий и крепкий. У деда осталось пять детей не старше восьми лет, когда он ушел воевать в Корею. Его жена, Нора, психически неуравновешенная красотка из Квебека, осталась во время войны воспитывать детей в одиночестве. Когда бабушка Нора узнала, что у дедушки Джима появилась корейская любовница, на ее редкие приступы психического расстройства не стало сладу. Так мне рассказывал папа. Флот отдал ее в психушку, и последовала электрошоковая терапия. Такого рода лечение находилось на самой заре: бабушка Нора была подопытным кроликом.

В этот период в детстве моего отца царил домашний хаос. Мой отец и его братья и сестры поочередно носили единственную пару обуви. Только ребенок в обуви мог идти в школу и пообедать горячим. Сердце сжимается, когда представляешь, как они писали поддельные записки корявым детским почерком от «родителей» бакалейщику с просьбой, пожалуйста, дать детям хлеб, а заплатить позже. Банда мужчин ворвалась одной ночью, когда они были одни, и разграбила дом. Дети спрятались в холодильник.

Я хотела бы сказать, что не могу представить их ужас, но это неправда. Я имею непосредственное отношение к нестабильности, голоду, бушующим психическим заболеваниям и их последствиям. Это все старые друзья, мои и моей семьи.

Позже я пришла к пониманию того, что у моего отца с наибольшей вероятностью было маниакально-депрессивное расстройство. Маниакальная сторона была волшебной, яркая, смешная, дикая сторона, жмущая на гудок нашего автомобиля, когда мы катались по горным дорогам. Депрессивная сторона – чудовищная, жестокая сторона. Чем больше его подавляла жизнь, тем сильнее становилась темная сторона. Он подсел на героин в начале семидесятых в Венис, Калифорнии. Думаю, там он познакомился с Детьми Бога, так он слез с иглы и подсел на Иисуса. Он был как рок-звезда, и Иисус стал инструментом, на котором он играл.

Если бы ему помогли раньше, это, несомненно, спасло мои отношения с ним, и его отношения с моими братьями и сестрами, его отношения с искусством, его отношения с миром, с женщинами, наверное, со всем. Что касается моей мамы с ее фарфоровой кожей, длинными рыжеватыми волосами и голубыми глазами, она притягивала плохих парней. Плохие парни превращаются в плохих мужчин. Она сбежала к пятнадцати годам. В восемнадцать она встретила моего отца, Дэниела. К девятнадцати она была беременна и в секте.

Пока моя мать была беременна мной, ее мать, Шэрон, поднялась на гору трех сестер в Орегоне и трагически поскользнулась, совершив смертельный полет. Ей было тридцать семь. Мне сказали, что поэтому мне всегда будет грустно, потому что моя мать грустила во время беременности мной. В течение многих лет я думала, что моя мощная внутренняя печаль продиктована этим, но позже я поняла, что это больше связано с химическим составом мозга.

Прекрасная Шэрон, зеленоглазая и рыжеволосая, также рано и неудачно вышла замуж. Я вычеркнула для себя имя ее мужа, моего деда. Я могла бы его отыскать, но честно говоря, мне все равно. Нравы того времени, какими они были, разрушительным одеялом тишины покрыли всю непримиримость. Последние вздохи эпохи Кеннеди и повсеместные предъявляемые требования к женщине о вежливости и совершенстве очаровывали меня столько, сколько я себя помню. Женщин той эпохи наверняка отличала постоянная подавленная ярость, но они не знали, что лишь через несколько лет все изменится. Я даже представить не могу, сколько ярости мне пришлось бы подавить тогда, если я так много ее душу в себе сейчас.

Мама меня очень впечатляет. Я действительно думаю, что она одна из самых умных людей, которых я когда-либо встречала. Ее разум работает на скоростных оборотах, как начинка Феррари. Она была красивой женщиной, и за ней ухлестывали. Может быть, кроме живого ума, мне передалось и это.

Но я благодарна за многие другие вещи, переданные мне моей семьей. Особенный дух панка. Быстрый, жестокий ум, любопытство, любовь к истории и, прежде всего, любовь к словам. Одна из великих вещей, которые подарили мне и мама, и отец, умение видеть искусство повсюду. Я воображаю, что могла бы иметь способность к тетрахромации, с помощью которой можно увидеть более миллиона цветов. Я вижу формы и узоры во всем. Я всегда удивляюсь, что, когда люди растут в более традиционных условиях, иногда они, кажется, не могут видеть, действительно видеть, что вокруг них – чистое искусство. Для меня в этом состоит жизненный опыт. Вот что помогло мне выжить.

Со всеми недостатками моего детства я считаю, что мне посчастливилось быть воспитанной с европейской восприимчивостью. У нас была Италия и ее история, архитектура и искусство. Я думаю, Европа и культуры старше имеют различное чувство ритма и времени. Я считаю: система, особенно система, которую я теперь знаю лучше всего, американская система, агрессивно настроена раздавить свободомыслие и все, что подпадает под определение «другое». Я здесь для того, чтобы рассказать вам, что «Другое» это там где это есть.

Люди говорят мне, что они сожалеют о том, как я провела свое детство. Круто, я просто говорю им, что сожалею о том, как они живут. Мне кажется откровенно опасным расти за пресловутым белым забором, и это отдельный вид секты, культ мейнстрима. Я знаю долбанутых людей, живущих за этими заборчиками. По крайней мере, с моей семьей все было понятно. Одним из больших преимуществ расти, много двигаться и продолжать в том же духе по мере взросления было то, что я встретила инакомыслящих людей, и таким образом меня воспитывали так, чтобы я могла посмотреть на мир с другой точки зрения. Если я за что-то благодарна, так за это.

Я также получила в наследство то, что работает сильнее всего в моей семье: сильное желание уничтожить себя. Феникс, который должен подняться, потому что жизнь превратилась в пепел. Моя жизнь рассыпалась пеплом множество раз, больше раз, чем я могу сосчитать. Но, черт возьми, весь этот пепел создал чудовище.

Я знаю, что не только моя жизнь рассыпается. У многих из нас есть прирожденная способность подниматься, потому что у нас нет выбора. Вот что чарует меня в человеческом духе. Наша способность подниматься – самая смелая наша черта, и я думаю, люди мало отдают себе в этом отчет. Сколько раз нам говорили, что мы будем ничем? Но мы не ничто, мы фениксы и мы поднимаемся. Все, что нужно, это немного храбрости. Начинать жизнь заново – высшее проявление нашей храбрости. Шаг за шагом, сначала мы идем, потом бежим.

Одна из особенностей, которые люди не понимают о культах, заключается в том, что они повсюду: дело не в диких длинноволосых лидерах сектантов. Конечно, Дети Бога дошли до крайности, когда начали продвигать секс с детьми и продажу женщин, рассматривая их как товар и собственность. Но когда доходит до дела, этот менталитет недалеко ушел от того, что я потом испытала в Голливуде и в мире в целом. По крайней мере, с Детьми Бога, я знала, от чего убегаю. Голливуд и СМИ оказались гораздо более коварными.

У меня остались отрывочные воспоминания о той ночи, когда мы сбежали из коммуны. Как сцены в кино, они приходят вспышками. Я помню, как спрашиваю отца, где моя мать. Нет ответа. Я помню, как бежали. Держась за руку отца. И зеленые похожие на кукурузу растения с жесткими стеблями, хлещущими меня по лицу. Молния, гром и дождь бушуют в ночном небе. Иногда в кино идет дождь, чтобы усилить драму. Ну эта драма усилилась. Дождь лил.

Ирония состоит в том, что после Италии мой отец отправил меня на вечно дождливый американский тихоокеанский Северо-Запад, где был мой новый дом.

Американская девочка

Я помню, что впервые увидела свое отражение в зеркале туалета самолета, на котором я летела в Америку. Я не знаю, на что я уставилась, потому что у меня не было никакой ассоциации с лицом, которое я видела. Я не знала, что, лишь сойдя с трапа самолета, я окажусь в мире вот, что ты можешь делать, потому что ты девочка и вот почему ты не такая как все, и тебе конец, потому что ты девочка. Было похоже на розовую школьную форму для мозга. Сначала меня отправили в небольшой городок военно-морской базы. Я приехала из Флоренции в Италии в Гиг Харбор в Вашингтоне. Или, выражаясь более прямо, я действительно приехала из колыбели западной цивилизации к деревенщине и разбитым грузовикам. Америка ужасала. Громкая. Режущая глаз. Я сразу возненавидела еду. Я возненавидела агрессивных людей. Брата и меня до приезда отца отправили к приемной бабушке, Дороти, еще одному взрослому, которого я не знала, но должна была полюбить. Меня встретила высокая прокуренная брюнетка с зычным хриплым смехом. Она любила Америку. Она много говорила о ней. Всю мою первую ночь в Америке я боялась медведя, который, по ее словам, мог съесть меня. Она умела готовить только вареные помидоры, и я плакала, потому что скучала по итальянской кухне.

Меня брали в Деннис, сетевой ресторан с ужасной едой, худшей из того, что может предложить Америка. У них было большое меню с картинками. Я так обрадовалась, когда увидела спагетти, я оживленно затараторила по-итальянски и замахала руками. Мне принесли подрагивающий комок. Я подцепила его вилкой, и в отличие от нормальной пасты он остался целым. Он плавал в тепловатой лужице. Я заплакала, потому что знала, что моя жизнь не будет прежней. Я приземлилась в мире картофельных шариков и сырного соуса, и дороги назад не было. Черт.

Все отличалось. Не только еда, но и земля, деревья, звуки. На новом месте постоянно шел дождь. Машины были огромными и громкими. Люди были огромными и громкими. Я никогда раньше не видела деревянных домов. В Италии дома строили из камня. Я раньше не сталкивалась с американцами. Я не слышала музыку, гремящую из громкоговорителей. Брат и я прижимались друг к другу, когда в супермаркете орали объявления. Мы не видели флуоресцентных огней. Мы не видели оранжевого сыра.

Дорогая Америка, почему у тебя оранжевый сыр? Кто решил: «Давайте сделаем неестественный оттенок оранжевого»? Случайно вышло. Мы с братом веселились. Показывали пальцами и ухмылялись. Но подшутили над нами. Мы застряли.

В первый день в американской школе мне пришлось стоять перед классом и читать Клятву Верности. Я не имела понятия о Клятве Верности. Я не понимала английский – я просто отказывалась на нем говорить. Я услышала, как учитель сказал: «Давайте выведем из нее коммунистку». Я повернулась к учителю и произнесла одно слово: «Fascistas». Фашиста. Вот, кем были итальянцы в войну, тупица, а не коммунистами.

Действительно, приветственный посыл был безошибочно ясен: Ты отличаешься. Мы выбьем из тебя дурь.

Существует устоявшийся миф, что Америка прославляет индивидуальность, но поверь, если ты действительно индивидуальна, тебя накажут. Школа навязывает тебе пропагандистскую версию мира и истории. Идиотскую версию. Так что к моменту выпуска ты будешь повторять наравне со всеми: «Америка, да, белые мужчины – номер один!» Почему? Почему ты говоришь, что Америка – номер один? Потому что если ты взглянешь на статистику, то увидишь, что в мире Америка далеко не на первом месте, разве что кроме ожирения, смертей от огнестрельного оружия, смертных казней и тюремных заключений. И конечно же, военная мощь и второй огромный экспорт: американское кино и телевидение.

Здесь реакционеры начнут орать, что другие страны хуже, и почему я там не живу, и т. д. и т. п. Я думаю, почему бы не стать лучше? Почему мы должны чувствовать свое превосходство из-за того, что в другом месте хуже? Какая-то неправильная логика, на мой взгляд. Мы можем стать лучше просто, изменив мышление. Думать, что все, что отличается в тебе, должно быть вырвано, представляет НЕПРАВИЛЬНЫЙ подход к делу. Думать, что ты должна унифицировать себя для всеобщего удобства, потому что Бог не прощает неудобств, тоже НЕПРАВИЛЬНО. Черт с таким мышлением. Не сгибайся, чтобы другие почувствовали себя выше.

Когда я пришла в школу, мне сказали: «Не читай то, что написано. Вот что тебе можно читать, потому что ты икс». «Перестань делать то, что делаешь, потому что девочкам нельзя так». Взрослые на моем пути стремились слиться с окружающей средой, не все, но большинство. Соседей не интересовала возможность полюбопытствовать или расширить кругозор при помощи альтернативного образа жизни или точки зрения. Они хотели лишь уничтожить таковую, потому что она отличалась. Я скучала по отцу и его странностям. Мне нужен был антидот, быстро.

Через несколько месяцев брат и я плавно перетекли в штат Колорадо, чтобы воссоединиться с отцом. Колорадо – одно из самых прекрасных мест на земле. Мы жили в деревянном домишке у подножия великолепной горы в практически коммуне хиппи, городе Эвергрин. Я любила Колорадо, даже притом, что не полюбила американскую еду. Вскоре приехала моя новая мачеха, и жизнь в Колорадо пошла на лад. Я лучше привыкала к новой жизни в более свободной обстановке, чем к жизни на военно-морской базе. Я полюбила Колорадо, хоть и не понимала половину намеков моих ровесников. Как минимум, ко мне хорошо относились учителя, и перемена была приятной.

Тогда мне попалась книга об астральной проекции. Практика астральной проекции подразумевает, что тело остается, а душа путешествует. Я лежала в постели и изо всех сил пыталась покинуть тело. Я хотела путешествовать и отыскать маму.

Мама оставалась в Италии и неведомо для меня собиралась обратно в Америку в штат Орегон. Потом я узнала, что отец оставил ее, чтобы она ушла из Детей Бога самостоятельно. В живых оставались только ее сестра и бабушка Вера. Бабушка Вера прислала ей денег на дорогу домой и помогла маме начать жизнь заново в традиционном обществе.

Однажды мне сказали, что я вечером поеду в Орегон на встречу с мамой. Сначала я обрадовалась, не поняв, что Орегон не сулит мне ничего хорошего.

Оглядываясь назад, я должна сказать, я действительно впечатлена моей мамой; она вернулась домой из Италии, вырастила шесть детей без копейки денег, перебиваясь на купонах, пока папа жил с новой женой. У мамы было шесть детей не по ее воле, а потому что ее подстрекала секта. На мой взгляд, она казалась, недовольной жизнью. Даже сейчас я знаю, что она не любит, когда я говорю о секте, но по мне ей нечего стыдиться, она попала в особенное приключение. Ей нечего стыдиться, вдобавок я уверена, что секта была отцовской идеей.

Когда моя мать вернулась в Америку, ее бабушка помогла ей получить государственное жилье. Эти дома были довольно простыми по сравнению с более красивым домом, в котором я жила с отцом, но я была в восторге от перспективы воссоединения с матерью и другими братьями и сестрами.

К сожалению, как старшая девочка я получила стеееержень. Я стала младшей мамой, когда мне было десять. Забота о банде диких детей непросто дается, когда ты ребенок. Я не хотела быть подменной мамой. Я не подходила для этого, потому что мне нравится слишком много думать, и начинаю волноваться, когда я не могу. Мне нужна тишина. Я не хотела быть блюстителем порядка, я хотела уйти и смотреть на облака. Мой стиль воспитания ребенка, мягко говоря, не отвечал правилам врачебного такта. Я все больше и больше злилась на жизненные обстоятельства. Мое бессилие. Я знала, что должна помочь маме, и помогала, но я была не в восторге от этого.

В Орегоне я осознала истинную цену доллара. Я поняла, каково это – бороться и смущаться, когда ты уходишь, простояв очередь за бесплатным питанием в церкви, с твоим блоком ярко-оранжевого сыра. Садистский школьный администратор называет наши имена через громкоговоритель, так что все в школе смогут посмеяться над бедными детьми, которым приходится брать талоны на бесплатные обеды. Я никогда не забуду насмешку на вкрадчивом лице администратора, когда мне приходилось забирать талоны. Абсолютная классовость. Меня возмущали талоны на обед, не говоря уже об отвратительной еде. Я толкала талоны на сторону, чтобы получить небольшую прибыль. Я всегда была очень предприимчива.

Дела в Орегоне шли довольно хорошо, что было, надо сказать, тяжело. Потом я встретила парня по имени Лоуренс. Он жил на соседней улице от нас. Он поймал меня, пробирающейся под его забором, чтобы накормить собаку хлебом и дать ей воды. Собака была прикована цепью к дереву. Ошейник так сильно врезался ей в шею, что по ней ползали опарыши. Животное сильно наказывали, что являлось показателем характера Лоуренса. Он поймал меня на кормежке его собаки и выбросил со своего двора за лямку комбинезона. Я приземлилась на задницу. Я сразу же возненавидела его. Две недели спустя я вернулась домой, и кто, ты думаешь, восседал в кресле в нашей гостиной – Лоуренс, с его толстым животом, заставляя всех прислуживать ему, как будто бы он был королем замка. Я вошла, и он посмотрел на меня с садистской улыбкой. Я замерла. Он сказал: «Привет, Роуз. Зови меня папой». Я помню, как просто закричала «нет!» и убежала в поле, которое было за нашим домом, прячась там. Скоро после этого он переехал со своими двумя дочерями, Отэм и Марией, и сыном, Ларри (младший). Сначала Лоуренс-старший был очарователен. Но я на это не купилась. Я знала, как выглядит его собака. Я знала, какой ад этот человек может принести. Он был истинным злом и захватил маму. Я отчаянно пыталась ей сказать, но она не хотела или не могла услышать меня. Несмотря на то что она сбежала от Детей Бога и их патриархальной структуры, поведенческая программа, что мужчина спасет ее, настолько глубоко укоренилась в ней, что она не видела истинной картины. Вероятно, она была ко всему прочему одинока. У моей мамы не было подруг, потому что она все время занималась таким количеством детей и работала полный рабочий день.

Наверное, первый раз, когда я увидела что-то сексуальное, произошел в спальне моей мамы и Лоуренса. Я даже не поняла, что происходило, когда вдруг в меня кинули башмак. Это было мое знакомство с сексом. Башмак в голову.

Как оказалось, мой жуткий новый искусственный папа приставал к собственной дочери Мэри. Мы узнали об этом годы спустя, когда она храбро выдвинула против него обвинения. Я всегда инстинктивно чувствовала, что нечто идет совершенно неправильно. Мэри, которой было около четырнадцати лет в то время, и я были вынуждены принимать ванну вместе, пока Лоуренс следил за нами. Недавняя встреча с ней, вызвала тревогу. Я знала, что, что-то не так и спрятала свои чувства как могла. Мы обе сжались в комок и отвернулись друг от друга.

По всей видимости, Лоуренс любил блондинок, и слава Богу, что я росла темноволосой. Но я видела, как он смотрел на мою белокурую сестру Дейзи. Иногда она шла по коридору, а я видела, как он встанет и идет за ней. Я вставала у него на пути и получала по лицу. Что ж, я бы поместилась у него в животе, мне было всего десять. Как-то раз я плюнула в него и попала прямо на губы. Он меня избил, и я проглотила это. Будь я проклята, если бы позволила ему что-нибудь сделать с Дейзи. Я считаю то, что я ее защитила, одним из главных своих достижений.

Но я так много могла сделать, чтобы защитить своих сестер и братьей в тот период. Я сделала все возможное. Моему младшему брату, Робби, было три с половиной, такой милый и такой симпатичный. Он ехал на своем большом трехколесном велосипеде по улице и по какой-то причине взбесил Лоуренса. Лоуренс вышел, взял ветки шиповника и избил моего младшего брата, пока у того не потекла кровь по спине и заду. Лоуренс заставил своего сына и дочь держать крепко у дома и принуждал меня смотреть в окно, на то, как он бьет моего брата. Я его ненавидела.

Лоуренс находил разнообразные болезненные способы разозлить меня. Он знал, что я терпеть не могла одно слово, и он повторял его мне в лицо до тех пор, пока я не набрасывалась на него, так что у него появлялся повод отлупить меня пряжкой ремня. Теперь я смотрю на десятилетних и думаю, Господи, они такие маленькие. Я была маленькой.

Лоуренс подслушивал мой еженедельный телефонный разговор с отцом, чтобы убедиться, что мы не рассказываем о происходящем. Он также следил за почтовым ящиком, так что мы не могли отправить никаких писем о помощи. Меня сводило с ума, что этот никчемный человек имел власть и контроль надо мной. Ладно уж избиения, но затыкать меня было его любимым делом и тем, что я ненавидела больше всего. Он наказывал меня, не позволяя мне говорить в течение месяца. Мне не разрешали произнести ни слова. Я чувствовала себя обделенной. С тех пор мой голос крали много раз, но тогда это было особенно обидно, потому что происходило буквально. Я понятия не имею, что я сделала, чтобы меня лишили речи; зная меня, это, вероятно, было для того, чтобы я не отвечала. Во время еды я смотрела через стол на маму, умоляя ее глазами вмешаться, но делать было нечего. Право иметь голос и быть услышанным относится к одним из основных прав человека, и негодование установило некую закономерность в моей жизни.

Через некоторое время моя мама пыталась порвать с ним, много раз. Она говорила, что все кончено, что он ушел навсегда, во мне зарождалась надежда, но он возвращался. Однажды ночью он приехал в своем пикапе с дробовиком, угрожая убить мою маму. Я спряталась в кузове грузовика и, когда увидела ее бегущую, закричала предупреждение: «Он заходит налево, он идет справа, направо!» Наконец после этого она порвала с ним навсегда. Насильственные отношения – это не шутка, и очень трудно сбежать, но она это сделала.

Позже моя мать узнала, что он делал ужасные вещи со всеми другими женщинами до нее и после нее. Он каждый раз избегал суда, играя в систему. Он даже избежал обвинения в растлении. Копы любили его. Он все время выходил сухим из воды. Никто не слушал. В конце концов, Лоуренс похитил подругу сына и изнасиловал ее в трех штатах в кабине своего грузовика, держа ее на прицеле дробовика. Он был наконец-то арестован и приговорен к тюремному заключению. Я надеюсь, что он мертв. Я надеюсь, кто-то пронзил его сердце колом.

Я думаю о том, как много детей подвергаются насилию, и как душераздирающе то, что им никто не помогает. И таким образом порождается все больше насилия. Я не знаю, где дети Лоуренса сегодня. Бедная Мэри. Я надеюсь, что бедная девочка все еще жива, и я надеюсь, что с ней все в порядке. Я надеюсь, ее и ее братьев и сестер не совсем уничтожили.

Я помню, как думала в юности, Как это возможно, что женщины могут быть такими доверчивыми? Они просто игнорируют реальность и верят в то, во что хотят верить. Я думаю, женщины в общем, и моя мама точно, купились на сказку о том, что их спасет мужчина. Я думаю, для девочек мало что изменилось. Нам все также продают этот товар. Мне пришлось отказаться от него, потому что позже я попалась на крючок насильственных отношений.

Нам нужно посмотреть, почему так много женщин считают, что мужчина собирается спасти нас. Это не из-за очевидности спасения. Я не видела много парней на белых жеребцах, скачущих в дома одиноких женщин. На самом деле, я видела, как большинство женщин сами садятся на чертова жеребца. Просто общество, в котором доминируют мужчины, затягивает нас, не замечая, что мы, женщины, занимаемся спасением. Мы сами белые жеребцы, и мы не должны ждать никого, кроме себя.

Хотя у меня случались отношения с мужчинами, которые вели себя, как ужасные звери, часть меня верила, что могучий самец придет и сделает мою жизнь проще. На самом деле, они обычно усложняли ее. Хотя разумом я знала, что это неправда, чувство глубоко внутри меня говорило, что я плохая, а мужчины имели каким-то образом превосходство. Я была плохой, потому что искушала. Я была плохой, потому что вызывала желание привязаться ко мне. Лоуренс был действительно психопат, наверное, первый настоящий психопат, которого я встретила. Я бы продолжала встречаться с другими, но он заразил меня своими спорами. Существует прямая связь между моими отношениями с отцом и Лоуренсом, а позже моими отношениями с мужчинами на всю мою оставшуюся жизнь.

Беглый мыслитель

Все думают, что Орегон полон миролюбивых хиппи. Не людей, с которыми я была рядом. У них были угнанные грузовики с большими колесами и стойками для оружия в задних окнах. Там мертвые олени свисали вниз головой практически с каждого навеса, кровь стекала в ведро. Я никогда не была в более веселом-порочном месте, чем Орегон. Я знаю, что у многих отношения с Орегоном сложились иначе, и я рада за них, просто это был не мой опыт.

Там у людей была сильная реакция на меня. Они меняли маршрут, чтобы сказать мне, что я странная и отвратительная. Я помню встречу с матерью в универмаге Фред Мейер – ей, должно быть, было около тридцати, взрослая женщина, которая оттолкнула от меня свою маленькую девочку, когда я улыбнулась ей, назвав меня мерзкой уродиной. Ее дочь расплакалась. Я решила пойти посмотреть, что такого страшного она увидела. Я была уродлива? Я пошла в туалет и уставилась в зеркало. Глаза были на месте, нос – тоже. Я не понимала, в чем дело. У меня была короткая стрижка, но что в этом плохого?

Однажды, когда мне было около одиннадцати, я шла по улице в Санта-Кларе, пригороде на окраине Юджина, и услышала какую-то ужасную рок-музыку и громкий выхлоп автомобиля. Я знала, что это плохое сочетание, и я оказалась права. «Уродина!» – заорал парень в машине. Я проигнорировала его и продолжала идти. В ту же секунду я поняла, что меня ударили в голову и обили коричневой жидкостью. Мокрая с головы до пальцев ног. Машина ускорилась. Когда я вытерла глаза, я увидела гигантскую пластиковую бутылку «Пепси» со срезанным горлышком. Потом почувствовала вонь. Водитель сплевывал в эту бутылку. Походило на фильм «Кэрри», где ее облили кровью, за исключением того, что я плавала в смеси никотина и слюны со старой газировкой. Я не плакала, я просто вздохнула и пошла домой, чтобы помыться. Запах никотина преследовал меня всю неделю. Каждый раз, когда дул ветер, я чувствовала запах ненависти.

Мой отец все еще жил в Колорадо в то время, и мои родители решили, что я должна вернуться в Эвергрин и жить с ним снова. Мы, дети, скакали туда-сюда довольно часто, так как официального соглашения об опеке не было. Эдакая странная дихотомия. Я уехала из Орегона, где была обречена жить отвратительным, и уродливым, и причудливым существом, в Эвергрин, где внезапно стала популярной и считалась красавицей. Странное развитие. Я снова посмотрела в зеркало и смотрела на те же глаза, нос и рот, и удивлялась, почему раньше, когда я был в другом штате, в меня швыряли предметы, а здесь мне поклонялись и умасливали мгновенной популярностью. Я хорошенько задумалась и пришла к выводу, реакция другого человека была для меня бесполезной. В конечном счете, мне удалось откинуть то, что думали обо мне окружающие люди. Позже, когда пришла слава, это решение, вероятно, спасло мой рассудок.

Тем временем мне еще раз вынесли мозг в первую ночь у отца, когда я сказала ему, что происходило с Лоуренсом. Он просто сказал мне: «Ну, ты совершила ошибку, ты должна была прислать мне письмо из школы». Эта идея никогда не приходила мне в голову. Разговор сам собой прекратился, и я как будто сделалась виноватой.

Две стороны моего отца стали более выраженными. Его светлая сторона – еще волшебнее. Он делал все весело просто потому, что он так реагировал на мир. Отец смеялся, как обезумевшая гиена и как раз тогда, когда вы думали, что он остановится, он продолжал, и все вокруг начинали смеяться. Я все еще слышу его сегодня. Но на тот момент темная сторона начала появляться чаще. Он становился все злее и злее, что маленькие девочки в семье росли и переставали превозносить его. Включая его жену. Он впадал в ярость и становился все более жестоким. В конце концов, мне пришлось вернуться к матери в Орегон.

Несколько лет спустя я ходила в старшую школу Медисон, самую нелюбимую школу в моем хаотичном обучении. В восьмом классе я пошла на свою первую и единственную школьную дискотеку. Она проходила в приземистом коричневом здании с плохим освещением и дешевыми украшениями. Я ходила по углам комнаты в сторонке от толпы, когда услышала скрипучий голос: «Ээээээй! Покайфуем?»

Его звали Джек Фуфрон-младший. Я видела его на уроке сексуального воспитания, где нам недавно рассказывали о фаллопиевых трубах. Он носил кудрявый смазанный маслом ирокез, который странно завораживал, и те самые пушистые усы растлителя, которые любит отращивать молодое быдло. Было ясно, что моего подросткового наркоторговца оставляли на второй год несколько раз.

Фуфрон-младший оторвал кусочек бумаги и сказал мне положить под язык. Я понятия не имела, что такое кислота, но я приготовилась к приключениям. Он вручил мне крошечный уголок крошечного бумажного квадратика. Я посмотрела на него и приняла остатки квадрата. Вскоре музыка начала пульсировать от стен комнаты, и мои уши слышали каждый шорох. Я бросила танцы, чтобы побродить. Деревья начали дышать. Мой мягкий молодой ум горел в огне.

После того как танцы закончились, моя подруга Линда отвела меня домой и оставила меня на лужайке перед домом, где я лежала, с иголками в волосах в приходе, смотря на деревья. Моя мама вышла, затащила меня внутрь и уложила на диван. Взбешенная, она начала допрос. «Так что же это такое? Ты под кайфом?» Я даже не знала, что это значит. «Ты пьяная? Ты под кайфом?» Она продолжала забрасывать меня вопросами, и я была так раздражена, потому что я просто хотела чувствовать то, что я чувствовала, и видеть то, что я видела, без этого грубого вмешательства.

Так как кислота лишила меня речи, мне пришлось набраться сил, чтобы заговорить. Мне удалось произнести всего три слова: «иди», «на», «хер». Как будто взорвали бесшумную бомбу. Я никогда не произносила ругательств на мать. Большой просчет.

К этому моменту действующим лицом стал еще один человек, мой новый отчим, Стив. Он был подлым пьяницей. Я помню, он говорил мне, что комары никогда не кусали его, потому что у него злая кровь. Он совсем не любил нас, детей моей матери. Мы все можем сказать, что он не хотел, чтобы мы существовали. Но мы существовали, так что проблема оставалась.

Он не был добр к моим младшим братьям. Жестокий. Он не любил и меня, потому что я видела его, настоящего, и я всегда пыталась предупредить маму. Стив увидел возможность избавиться от меня, и воспользовался ей. Он начал с того, что назвал меня наркоманкой, объявил, что видит во мне все признаки наркомании, потому что мне нравилось носить черное и слушать The Doors. Одна доза кислоты. Одна. Доза. Я уверена, что нужно больше, чтобы считаться наркоманкой.

Две недели спустя моя мать отправила меня в наркологическую клинику, где меня заперли в возрасте тринадцати лет, мою обувь забрали, чтобы предотвратить мой побег. Я сказала врачам, что я никогда в жизни не принимала наркотики, кроме одной дозы ЛСД, и мне сказали, что я отрицаю зависимость. Снимаю перед ними шляпу: не было никакого способа сбежать. Мой дом в обозримом будущем был на верхнем этаже больницы Святого сердца, в жалком Юджине.

Время, которое я провела в реабилитационном центре, было и развлекательным, и монотонным. Они рассказывали нам о наркотиках около четырех часов в день: какими были их уличные названия, какова была стоимость, где достать, какое у них действие. Все, что вы когда-либо хотели знать о наркотиках, но боялись спросить, прямо от властей. Какого хрена? Они хотели постоянных клиентов?

Я была моложе всех там и вскоре стала главарем. Один раз в столовой я нюхнула сахарозаменитель, чтобы доказать, какая я крутая и позлить медсестер. Я никогда не нюхала раньше, но я видела, как это делают в одном из больничных образовательных фильмов. Ничего больнее я в нос не засовывала, я могу сказать, что сахарозаменитель – самый настоящий химикат. Вам лучше его не глотать и тем более не нюхать. Пошло ужасно. На вкус как крысиный яд. Мне удалось сохранить невозмутимый вид и не расплакаться, как хотелось. Делать вид, что ничего не произошло, было, вероятно, лучшей актерской игрой, которую я когда-либо показывала. Медсестры были очень недовольны, но меня поддержали братья по несчастью.

Семейная терапия проходила один день в неделю и больше напоминала шутку. Все в вашей семье должны были рассказать вам о том, как на них повлияло ваше употребление наркотиков. Она не работала, потому что я приняла кислоту всего один раз. В основном мои братья и сестры выглядели смущенными. Моя сестра Дейзи сказала мне просто говорить, что я наркоманка, чтобы мне было легче. И снова если бы я призналась в чем-то, что не было правдой, мой поступок успокоил бы власть имущих. Если бы я призналась, что была наркоманкой, меня бы выпустили раньше. Я думала об этом, но нет, в очередной раз, я отказалась предать себя, чтобы облегчить свою или чужую жизнь.

Я была в ярости, что застряла где-то и под жестким контролем. Количество времени, которое я должна провести там, зависело от моего хорошего поведения. Я знала себя, и я знала, что мое отношение не улучшится. Я была проблемным ребенком отделения, потому что я была буквально ребенком. Из того, что я видела, мое поведение никогда не улучшится. Единственный способ был бежать. Так я и сделала. Я стала дружелюбнее с нашим уборщиком по этажу. Ему было все равно, когда я проскользнула мимо него на лестницу и даже помахала рукой на прощание.

Я выбралась на улицу и побежала. Не маленький подвиг с учетом того, что на ногах у меня были больничные носки с подушечками снизу.

Я бродила несколько кварталов, пока не пришла в кофейню. Я встретила девушку в туалете, прокалывая нос иглой, как это делается. Она помогла мне довести дело до конца. Ее звали Хлоя. На улице вы встречаете людей, и они мгновенно становятся лучшими друзьями. Хлоя познакомила меня с двумя панк-рокерами постарше по имени Слэм и Майонез, уличные крысы-дегенераты, обоим под тридцать. У одного были темные волосы с большими шипами, другой блондин с большими шипами. В центре Юджина бродило много подростков-бродяг. Я надеялась, что мое будущее будет другим.

В ту ночь шел сильный дождь, и мы все искали убежища под церковным крыльцом. Моя кровать для моей первой ночи в качестве бездомного подростка был холодная – мокрая грязь. Это была сочащаяся грязь, которая разбудила меня, просочившись мне в уши. Мой слух был искажен, но могла различить какие-то пронзительные бессмысленные крики. Я смутно видела в тусклом свете, что Слэм был сверху Хлои. Я не видела Мистера Майонеза. По сей день я не знаю, случилось ли это по обоюдному согласию. Надеюсь, так и было.

И снова, я думаю, что я осталась одна, потому что я выглядела как мальчик. Я помню, что чувствовала себя спасенной, потому что у меня еще не было груди. Я выскользнула оттуда дюйм за дюймом, потеряв носки в процессе. Мои уши убивали меня, и мое зрение начало раздваиваться. Босиком и в мокрой грязи, единственное, что я смогла придумать, это вернуться в больницу, так я и сделала. Я рухнула в ноги медсестры, плача о панках и возможном изнасиловании.

Никто мне не поверил. Никто не послушал. Я всегда думала и ощущала вину перед Хлоей. Она ведет меня к исправлению несправедливости.

Все были очень рады видеть меня, но две недели спустя, посмотрев много образовательных фильмов о наркотиках, я снова ушла. Моя соседка дала мне обувь, на пару размеров больше, но лучше, чем ничего. Три пациента открыли мне дверь под сигнализацией, и я воспользовалась лифтом.

В этот раз я убежала навсегда. Жизнь беглеца началась.

Быть беглецом в Орегоне очень неприятно. Там холодный дождь, всегда дождь. Мокрые джинсы прилипают к ногам, никогда полностью не высыхают. И голод. Я все время голодала.

Бывало, в мои беглые времена я просыпалась после странных провалов в памяти. Однажды я пришла в себя, стоя на эстакаде, потому что мои сумку и рюкзак сорвали с плеча, и они полетели на пол. В трудные минуты мне казалось, что я исчезаю из моего тела. Хотя физически я оставалась разбираться с последствиями происходящего, мой разум был в другом месте, пропадал. Это был мой метод защиты, взмывать вверх, наблюдая за происходящим как будто через объектив камеры. В похожий транс я входила во время актерской игры, но она даже не стояла на повестке дня.

На тот момент у меня не было связи с семьей. Я была где-то там. Никто не искал меня. Я не обижалась, я просто была сама по себе.

Забавно, на улице ты просто влюбляешься в других детей вроде тебя. Отбросов. Неухоженных. Потерянных. Одной ночью перед минимартом Серкл Кей я встретила призрачную похожую на Нэнси Спанджен молодую женщину с копной выгоревших белокурых волос. Она сказала, что ее зовут Тина, и она была стриптизершей. Я смотрела классический фильм о звезда бурлеска Джипси Розе Ли, так что я была уверена, что знаю, что такое быть стриптизершей. Но когда я попросила Тину покрутить передо мной бедрами, она встретила меня пустым взглядом. Она взяла меня к себе домой, маленькую пенальную квартиру с матрасами на полу и дешевыми текстурными потолками. Я не фанат таких потолков, но мне пришлось сделать исключение. Тина сказала, что я могу остаться на некоторое время. Приближалось Рождество, и хотя я, наверное, не поела бы в тот день, я хотела иметь крышу над головой.

Через неделю Тина сказала мне, что я должна скинуться на отопление. О, черт. Что делать? Ага! Я решила, что ограблю дом моей матери. Я вернулась обратно на юг до Санта-Клары, автостопом через небольшой зеленый городок за городком. Я, наконец, добралась до дома. Я подождала, пока не убедилась, что там пусто, и проползла сквозь кошачью дверцу, как я всегда делала, если дверь была закрыта.

В доме пахло Рождеством. Ублюдки.

Я посмотрела подарки, неразумно обиделась, что для меня подарка не подготовили. В кино, заплаканная мама была бы во всех национальных новостях, умоляя о возвращении сбежавшую дочь. На деле, не было никаких признаков моего существования. С Рождеством меня.

Я покидала завернутые подарки в сумку и пролезла обратно через кошачью дверцу. Я поймала Дацун 280Z с парнем, который выглядел как Странный Аль Янкович. Он высадил меня у Пон-Н-Сач. Я пустила в ход чары, чтобы убедить владельца купить несколько Нинтендо игр моих братьев. У меня 27 долларов, достаточно для счета Тины за отопление.

Я была панком до мозга кости. Я всегда любила приключения, крошечные и большие, и это было определенно приключение.

Тина не любила, чтобы я оставалась в ее квартире, пока ее не было, так что по ночам я рыскала. Обычно я пыталась пролезть на подвальные складские гей-вечеринки, где я стала вроде талисмана. Я обычно принимала одну дозу кислоты, которую находила, или позже одну дорожку спидов, потому что в клубе их легче было найти, и я танцевала, пока меня не выгоняли. Я забиралась на коробки и просто танцевала, как маленькая машина. Вот где я действительно могла потерять себя. На танцпол я могла направить свой страх, стресс, все. Я превращалась в своего рода танцевального робота и просто двигалась. Иногда ребята давали мне попперсы и хихикали, когда я падала на пол.

Я по-прежнему отдавала предпочтение мужской одежде, и у меня получалось собрать из того, что я могла достать в Гудвил, наряд, как у Чарли Чаплина: слишком короткие брюки и шляпу типа котелка. Я серьезно относилась к макияжу. Благодаря Тине у меня были красный Wet n Wild карандаш для губ, помада Ревлон «Люблю такой красный» и белая рисовая пудра Коти, которая шла в красивой круглой коробке с золотыми узорами, которая как будто не изменилась с 1950-х годов. В итоге я выглядела, ну не знаю, как комбинация Гейши и Чарли Чаплина. Иногда я делала полный шахматный грим на все лицо. У меня уходило около трех-четырех часов, чтобы полностью нарисовать шахматную доску на лице, черные клетки подводкой для глаз, белые консилером. Иногда я подводкой рисовала паутину на пол-лица.

Я пришла к этому.

Однажды я решила применить актерские способности. Я пошла в полицейский участок и сказала, что я сбежала из дома в Покателло, Айдахо. Не знаю, почему я выбрала Покателло. Я думаю, мне всегда казалось забавным это название. Я сказала полиции, что моя мать сменила номер телефона, и я не могу связаться ни с одним родственником. Если бы они могли просто купить билет в Покателло, я бы нашлась. Потом я пустила в ход слезы. Они не знали, что со мной делать. Копы просто хотели, чтобы я убралась. Они купили мне билет на автобус. Очень любезно с их стороны.

Смотреть в Покателло было почти нечего, так что через пару дней я пошла в полицию, проделала то же самое, и они купили мне билет на автобус до Норт-Бенда, штат Орегон. Норт-Бенд лежит прямо на берегу океана. Я помню, как сидела на бревне под кислотой и смотрела на океан. В следующую минуту я поняла, что прилив наступил. Вода поднялась до моей груди и я почти ушла под воду. Под кислотой я иногда забываю о таких мелочах, как, скажем, уровень моря. Мне было так холодно, мои джинсы промокли насквозь. Везде был песок. Я не могла просохнуть после этого, я думаю, четыре дня, моя одежда стала жесткой и хрустела песком.

Затем я использовала свои актерские способности, чтобы добраться до Лас-Вегаса, потому что я вспомнила, что моя подруга Лара переехала туда. Лара остановилась с Бьярни из Норвегии, который вечно пытался напоить меня. Примерно через пять дней Лара подралась с ним и сбежала из города, оставив меня наедине с ним. Он взял меня играть в «блекяк». Он произносил «дж» как «я». Я сбежала и от него тоже.

Довольно скоро я устала играть в рыдания в полиции за билеты на автобус и пересечение западного побережья, хотя я изначально думала, что все это было очень увлекательно и по-взрослым. Я делала все, что мне было угодно, что мне подходило. Но дело дошло до того, что больше не было так весело. Голод перемалывает тебя. Холод перемалывает тебя. Борьба со страхом и поддержание отнимают много сил. Звучит, как сумасбродное приключение, и оно вроде как таким было. Пока не состарилось. Я проснулась однажды и поняла, что было рождественское утро. Я не ела два дня. Я покончила с этим. В конце моего тринадцатого года я позвонила своей тете Рори в Сиэтл. Я сказала, что больше так не могу. Я устала, устала быть голодной, мерзнуть. Она сделала доброе дело и взяла меня – она, конечно, могла бы сказать нет. Она прислала мне билет, и вскоре я была в Сиэтле, штат Вашингтон.

Жестокость

Моя тетя жила в красивом двухэтажном доме в деревенском стиле с мужем, Дином, и новорожденным сыном, Остином. Единственные люди, которые проявили ко мне доброту во время этого периода моей жизни, были мои дядя Дин и тетя Рори, взяв меня. Дин был уважаемый человек из Индианы. Он был красавец с зеленым глазами, всегда готов посмеяться и по уши влюблен в свою жену. Дин никогда не смотрел на меня, как на урода, он никогда не опускал меня, и он улыбался, как будто бы искренне. Никто больше не улыбался мне, но, честно говоря, я тоже не очень улыбалась. Я ходила по улицам вечно хмурой.

Моя тетя Рори, несомненно, прошла через множество хлопот в то время, ведь она только что родила. Я очень обижалась на этого ребенка. Я знала, что мне не следует, но ничего не могла с собой поделать. У него было так много осязаемых подарков и столько внимания все то, чего мне не хватало в детстве. Этот ребенок был в безопасности, что приносило мне огромный дискомфорт, потому что я не знала, что делать с этими чувствами. Я стыдилась, что завидую младенцу, но я никогда не оказывалась в ситуации, когда ребенка окружала огромная забота, где обращали внимание и демонстрировали любовь. Я жаждала такой любви, но если бы ее ко мне проявили, я бы буквально не знала, что с ней делать.

Моя тетя устраивала целое шоу из распыления Лизола каждый раз, когда я к чему-то прикасалась. Это было унизительно, еще одно унижение в длинном списке. Честно говоря, я пришла с улицы с лобковыми вшами и стригущим лишаем на шее, так что полагаю, Лизол был хорошей идеей. Лишай выглядел, как будто кто-то взял окурок и впечатал его глубоко в мою шею, идеально цилиндрической формы. Вшей я нашла, сидя на унитазе. Я нашла маленькую коричневую точку в лобковых волосах, и она пошевелилась. У нее были маленькие руки и ноги. Блин. Я почти потеряла сознание. Когда меня отвезли к врачу из-за моей шеи, тот быстро рассказал моей тете о лобковых вшах. Такая конфиденциальность.

Полагаю, если лобковые вши и стригущий лишай были худшим результатом моего пребывания на улице, я не так уж плохо справлялась. Мне удалось избежать или перехитрить хищников-троллей, как мы звали их на улице – и избежать домогательств, нападения, изнасилования, убийства. Я хорошо управилась.

Однажды, примерно через месяц после того, как я ушла с улицы, моя тетя сказала мне, что мой отец переезжает в Сиэтл. Мой желудок сжался. Я сразу почувствовала глубокий страх. Последний раз я видела его после того, как он переехал в Монреаль. Он становился все более нестабильным. Я знала, что его приезд принесет проблемы, и я была права.

Мы с папой переехали в не особенно очаровательную квартиру, которую он называл Пещера. Она находилась на первом этаже, темное, темное место с низкими потолками, уродливыми паркетными полами и плохой аурой. Она должно быть, действительно подавляла моего отца, потому что он привык жить в прекрасных домах. Управляющий жил над нами в раю для захламителей.

Квартира была чистая, но лишена любой доброты, что соответствовало тому, что происходило внутри стен. Тогда моего отца переполняло яростью против женщин, которую он хранил всю жизнь, но теперь у него был четкий объект: я. Он срывался на меня и всех женщин, называя меня «feminazi». Он звучал как среднестатистический уличный шизофреник, спорящий с невиданной сущностью о женщинах, только я существовала телесно.

Я имею дело с мужской ненавистью ко мне просто потому, что я женщина всю свою жизнь, и все началось с моего папы. Мы родились врагами по признаку пола. Его оправдание за его гнев, за каждую неудачу были женщины. Все женщины были виноваты. Поэтому я была виновата. Я начала ненавидеть его, как он ненавидел меня. Хуже всего было вспоминать, каким волшебным созданием он был, когда я была маленькой. Это чудовище на его месте было горчайшим предательством. Осталось мало фотографий меня, снятых в тот период, потому что мой отец сказал, что я слишком уродлива, чтобы меня фотографировать. После стольких лет в Орегоне я привыкла быть уродливой. Я закатывала глаза, когда он это говорил, но за живое все еще задевало.

У нас не было столового серебра в Пещере, или, по крайней мере, у меня не было. Мне сказали, что не стоит покупать столовое серебро ради меня. Поэтому я крала приборы в ресторанах. У меня не было кровати, потому что мне сказали, что не стоило покупать кровать для меня. В моей спальне был шкаф, где я спала на трех розовых квадратных подушках, взятых у моей тети из дома. Очевидно, я не стоила многого в эти дни.

Мой отец часто говорил такие вещи, как «Я не могу представить никого, кто захочет быть твоим другом» или «Я не могу представить никого, кому ты понравишься». Он называл меня шлюхой почти ежедневно, так что я могла за него закончить фразу. Я передразнивала его, пока он разглагольствовал.

Я знала, что он ошибался. Я знала, что это чушь собачья. Дело в том, что оно прилипает. Оно проникает через ваши оборонительные стены независимо от того, как высоко вы их строите. Слушать такого рода вещи, день за днем, когда говорят, что ты никчемная или уродливая, перемалывает тебя. Быть свободной духом, волевой, независимой молодой женщиной (мягко говоря), с маниакально-депрессивным, ненавидящим женщин отцом было изнурительно (мягко говоря).

По крайней мере, я могла задвинуть дверь шкафа и мирно сидеть в темноте. Хотя мира во мне не было. Я никогда не знала, когда он явится, разъяренный Бог весть чем, брызжущий слюной, с дикими карими глазами, которые отказываются видеть во мне что-либо, кроме всего, что он ненавидит – представителя всех женщин.

Однажды ночью дверь шкафа открылась. Луч света ослепил меня, но я знала, что там стоит мой отец. Он испустил крик и схватил меня за шею. Он вытащил меня из шкафа и бросил на пол. Мне удалось сдавленно выкрикнуть, что я собираюсь вызвать полицию. Он сказал: «Я степлером прикреплю твой язык к полу». Я никогда не забуду ненависть в его глазах, но он даже не меня видел, это были все женщины. Я знала это, но легче не становилось.

Как-то раз я пыталась рассказать тете, что он делает, но она разозлилась на меня и сказала, что он лучший отец, которого она знает. Что фактически заткнуло меня. Я застряла с ним, и я не видела выхода. Раньше я сидела в своей спальне / шкафу и писала при свете фонарика в желтом блокноте. Я писала одну вещь, снова и снова, то, что я назвала «Монолог смерти». Это был каталог, по сути, грехов и ошибок моего отца. Мой план был стоять за моим отцом, пока он лежал в темноте на своей кровати, и читать его вслух. После моего прорвавшегося, оперного осуждения я бы убила его молотком для мяса. Гладкий с одной стороны, колючий с другой, хорошо весящий, на деревянной ручке. Я собиралась забить его до смерти.

По иронии судьбы, перфекционизм, укоренившийся во мне в секте, в которую он меня втянул, вероятно, спас меня от жизни в тюрьме, потому что я никак не могла закончить монолог: каждый день я пополняла список его мудачества, так что он никак не подходил к концу. Что ж, это и то, что я знала отца в то время, не стоило тюрьмы.

Однажды в выходные он уехал из города. Я думала, что будет отлично устроить вечеринку, так как я никого не знала в Сиэтле, и я хотела завести друзей. Я сделала листовки с адресом Пещеры и расклеила их. Пятница 9:00 наступила, и раздался стук в дверь. Я открыла и увидела около двадцати случайных чудиков.

В голове, думаю, я представляла тусовщиков а-ля «Завтрак у Тиффани»; в реальности явилась уличная шпана Сиэтла и странноватые взрослые. Снова зазвонил дверной звонок, пришли еще двадцать человек. Черт, было в 9:05 вечера, и ситуация выходила из-под контроля. Я начала сожалеть обо всей затее, когда появилась полиция.

Пойманы. Пришли офицеры, посмеялись над непатентованным пивом и разогнали вечеринку. Я решила притвориться, что я всего лишь любительница вечеринок и выйду со случайным «Спокойной ночи, офицеры». В следующую секунду меня схватили за горло и ударили об стену дома, полицейская дубинка била мои колени, пока он держал меня за волосы и бил затылком о кирпичную стену. Мои глаза закатились, и я заметила, что хозяйка квартиры смотрит на меня с балкона сверху. Она улыбалась. Какая ужасная женщина. Кто мог так поступить с ребенком? Я была не выше пяти футов, и мне едва исполнилось четырнадцать.

Полицейский, который избил меня, выглядел на свои пятьдесят, с изогнутыми седыми усами и соответствующими волосами цвета шифера, бледной белой кожей и голубыми глазами. Моя голова кровила, видела я размыто. На меня надели наручники и бросили на заднее сиденье полицейской машины.

Меня обвинили в нападении на полицейского. Рапорт утверждал, что я подошла к нему и ударила его по голеням. Я думаю, кроме треснувшей головы, меня больше всего разозлило это. Вы не могли придумать историю получше? Так отстойно. Так обидно. Я бы никогда не напала на полицейского, пиная его в голени. Я просто проявила вежливость.

Когда мой отец вернулся из поездки, между нами разразилась Третья мировая война. Конечно, я была виновата в том, что устроила вечеринку, как любой другой глупый подросток в мире, но ни в коем случае меня не должен был избить пятидесятилетний полицейский-мужчина. Но, по мнению отца, я была виновата во всем и вся.

Когда пришло время для моего приговора, меня поставили перед компанией из шести мрачных мужчин на высокой скамейке. Я защищала свое дело, но это не принесло пользы; каждый из них по очереди объявлял меня виновной. Виновна, виновна, виновна, виновна, виновна, виновна. Меня разъярил тот факт, что никто не будет слушать меня, суровая реальность моего бессилия. Меня приговорили к работе в психушке. В психбольнице был амбулаторий, а значит, там было опасно для молодой девушки. Они либо не знали или им было наплевать. Со мной обращались как с мусором и выбросили. Не в первый раз и не последний. Но я тебе скажу, что, если бы такая же ситуация случилась с четырнадцатилетним ребенком под опекой, приговор был бы жестче. Голова заживала долго, но дух остался непримирим.

Я начала отрабатывать приговор неохотно. Я в основном работала с документами, иногда они заставляли меня мыть ванные. Когда я взяла перерыв, человек, который жил в квартире напротив, дрочил у открытого окна, глядя на меня, рисуя семенем различные формы на стекле. Позже я узнала, что в той квартире размещалось много амбулаторных больных. В конце концов, они не казались более отвратительными, чем якобы здравомыслящие люди, которые следовали бы за мной по улицам Сиэтла.

Я помню тот самый момент, прохаживаясь по десятой улице Сиэттла, когда я начала видеть себя мужскими глазами. Гудки машин сигналили, и я услышала, как кричат мужчины. Я огляделась, чтобы посмотреть, что происходит. Ничего не было. Только я. Шумели из-за меня. За исключением того, что не я была причиной, на самом деле, а мое тело и мое лицо. У меня чуть ли не за ночь выросла грудь. Мне было неловко и стыдно. Я чувствовала, что я заводила мужчин, просто существуя, просто имея эти придатки.

Так что я не могла пройти квартал без сигналящих мужчин, виляющих своими похотливыми языками через разделенные два пальца. Вот когда для меня произошла новая форма разъединения. Я отключилась от меня, которую я всегда знала, и стала двумя личностями. Одно я было внутренним, а другое – внешним, из одной меня получились две.

Мне не нравилось внимание, потому что я чувствовала себя грязной. Я хотела посмотреть, что я могу с этим сделать. Я пошла в Городскую библиотеку Сиэтла и взяла медицинские книги об уменьшении груди. Операция выглядела чудовищно, и у меня не хватало на нее денег, в любом случае.

Другая половина меня спросила, Почему желание мужчины вытесняет мое право на достоинство? Что заставляет некоторых мужчин думать, что их извращения важнее, чем право девушки на существование в качестве свободного человека в обществе? В конце концов, я поняла, что мне нужно быть грустной запряженной в повозку лошадью, которая ходит с шорами. В противном случае я отдавала свою энергию, признавая присутствие возмутителя спокойствия. Как жаль, что так много девочек и женщин напрягают периферическое зрение из-за нежелательного внимания. Я искренне не согласна со всей «мальчики будут мальчиками» хренью. Нет, воспитывайте своих мальчиков так, чтобы они видели в девочках личности, а не предметы.

Примерно в это время я получила свои первые работы, обе немного странные. Первая была в похоронном бюро. Мой друг-панк жил на чердаке этого места и сказал мне, что им нужна помощь в организации просмотров для семей умерших и что он заплатит мне 30 долларов в неделю. Мне недавно исполнилось четырнадцать, и вариантов было мало, я сказала да. Работа в похоронном бюро быстро стала лучшим временем моей недели. В отличие от всей оставшейся жизни я чувствовала себя спокойно. Мертвые не причинить тебе боль. Я нахожу это успокаивающим. Меня больше пугал тот факт, что я не была напугана. Иногда при свете в смотровой комнате казалось, что они вибрируют и мерцают. Одной из моих любимых обязанностей было подобрать мебель и освещение для удовольствия семьи. Я стояла у открытого гроба до прихода семьи и впитывала энергетику умершего, чтобы настроить свет и декорации соответственно ему. Я думаю, что так у меня появилась любовь к свету. Только пару раз мне казалось, что мертвый оживет и задушит меня, остальное время они меня успокаивали, честно.

Я украла упаковку карточек Иисуса (их выдавало похоронное бюро на время службы) и подарила их отцу на день рождения. До конца своих дней он просил меня достать еще. Я не могла признаться, что его любимые христианские иллюстрации с прекрасными золотыми листами были украдены и принадлежали мертвецам.

Оглядываясь назад, потеряв многих людей, я бы прожила без многого из того, что я видела в похоронном бюро: тела, завернутые в синие мешки, со скрещенными ногами, кольцами на пальцах, уложенные на полки в холодильнике. Однажды я открыла заслонку крематория. Зря. Могу ли я честно сказать, что в урне лежит весь твой прах? Может быть, а может быть, и нет.

Вторая работа находилась в старом кинотеатре «Бродвей». Я любила и эту работу, но по другой причине. Пока я работала, в кинотеатре шли всего два фильма: Кто подставил кролика Роджера? и Деловая женщина. Две дихотомии. Первая Джессика Реббит «Я не плохая, меня просто нарисовали такой» и другая Меллани Гриффит в роли Тесс, секретарши в Нью Йорке, мечтающей о лучшей жизни, которая прикидывается своей стервозной начальницей, чью роль сыграла Сигурни Уивер.

Эти два фильма оказали сильное влияние на мой молодой ум. Дома мы в основном смотрели классические фильмы, поэтому новые фильмы казались подарком. Меня вдохновила идея подняться, как Деловая женщина, и проделать свой путь через мир мужчин и превзойти ожидания того, на что люди думали, что я способна. С Джессикой Реббит я поняла, что не только наши тела имеют одинаковую форму, она помогла мне понять, что я люблю петь. В утренние часы, когда в театре было один или два человека, я шла в темный проход, включала фонарик под подбородком и пела: «У тебя было много денег, 1922, ты даешь женщинам дурачить себя…», после этого выключала фонарик и бежала обратно в кассу. Я рассматривала такое времяпровождение, как занятие пением. Так, что я обязана своей любовью к пению мультфильму.

Обычно меня отправляли стоять перед кинотеатром. Менеджер мужского пола ставил меня за пределами большой двойной двери и убеждал меня спрашивать людей, хотели бы они пройти внутрь и посмотреть кино – собственная театральная Лолита, поставленная заманить мужчин. Ощущение грязи, и люди, которые приходили, осматривали меня сверху вниз, сначала как будто бы они должны это сделать, так как они собирались купить билет со скидкой. Позже в Голливуде ощущения будут те же.

Меня уволили с обеих работ в течение месяца. Похоронное бюро, потому что они узнали мой возраст и театр, потому что я сказала, нет, когда меня спросили, хочу ли я подсчитывать деньги в кассе.

Мой отец сказал мне, что мы переезжаем из Пещеры в красивый дом 1908 года, на котором он заключил выгодную сделку. Вскоре я узнала, почему он получил хорошее предложение на том месте – это был единственный дом на улице, который не был домом братства. Да, я как девушка с крашеными черными волосами, черной одеждой и еще более черными мыслями, оказалась повергнута в середину Братства университета Вашингтона. Вы, блин, издеваетесь. Идти пешком до автобусной остановки было супер весело, скажу я тебе. Как будто идешь через строй дебилов. Шутники кричали мне вслед, называя меня уродиной. Да, тупицы, я слышала это раньше, и впервые это было скучно. Каждое утро я устанавливала стереодинамики на окно и включала группу Alien Sex Fiend на повторе (представьте себе, кошка визжит вместе с индустриальной музыкой) так громко, как я могла, чтобы побесить их.

В тот момент мы с отцом были заклятыми врагами. Я ненавидела его каждой клеточкой моего существа. Я хотела, чтобы его хоронили в похоронном бюро. Возможно, он хотел того же для меня. Несбалансированный хаос отца был ежедневным в то время. Мой старший брат переехал жить к нам, что было не очень хорошо для него. Мой отец нещадно злился на меня и моего брата, бушуя даже за завтраком. Это был такой постоянный поток аннигиляционных срывов. Мой старший брат смешной, но в подростковом возрасте хлебнул лиха и боролся с постоянным унижением, уходя в себя. Так же, как у него были светлые волосы и синие глаза, а я была темненькой, наши характеры были как день и ночь. Я была жесткой, он чувствительным. Правда, я тоже очень чувствительна, но я воздвигла вокруг себя невидимую броню, чтобы выжить.

Однажды ночью мой брат пошел тусоваться с нашим младшим кузеном Стиви недалеко от Сиэтла. Они шли по обочине, когда пьяный водитель в пикапе свернул и убил моего кузена, сбив его, так что тот пролетел десять футов. Мой брат вынужденно видел, как мозг нашего бедного кузена растекается по тротуару. Когда мой отец узнал, он сказал моему брату, что это должен был быть он. Психическое здоровье моего отца без лечения наносило нам весь возможный урон. Я тосковала по себе прежней. Я наблюдала за детьми с папами и завидовала.

Пришло время зачислить меня в школу, но у меня не было нужных документов. Мы нашли альтернативную школу Нова, которая работала с детьми слишком умными или слишком странными для любого другого места. Это было бы хорошее место для меня, за исключением того, что это все были дети хиппи. Я чертовски ненавидела хиппи. Они напомнили мне мою былую жизнь, и они бесили меня, потому что напоминали хиппи из Детей Бога. Хиппарки читали мне лекции обо всех химикатах в моей помаде «Ревлон». Я отвечала, открывая ее, намазывая побольше и посылая воздушный поцелуй. Мне также понравилось оставлять следы поцелуев на белых стенах. Я всегда попадала в неприятности; было очевидно, кто оставлял следы.

Мой отец отвел меня за покупками для школьного камбека в Рей, открытый магазин с одеждой типа «я-стреляю-по-медведям» со штанами с карманами и анораками – не мое представление о том, где купить одежду. Я походила на Мота, середина между модом – модный образ 1960-х годов и готом. Я делала мини-юбки из черных водолазок с широким горлом из Гудвилла, отрезая шею и надевая их на черные колготки с парой зашнурованных Мартенсов от тети. У меня был свой странный вкус.

Когда я получала какую-то небольшую сумму денег, я тратила ее на порцию кислоты или дорожку спидов и шла танцевать в клуб для всех возрастов the Underground в пятницу вечером. Мне нравилось место, много готов и фриков. Мой тип людей. Они не только играли потрясающую музыку, но я, выше, чем высоко, правила сценой ночного клуба, как тогда беглянкой беглецом на улицах города. Я поднималась туда, вытягивала руки, сбрасывала со сцены королев и объявляла: «Я здесь, сучки, отходите». Я была там, танцуя, как маленькая машинка до 2:00 утра. Обычно я врала и говорила отцу, что провожу ночь дома у подружки, что создавало проблемы со временем. Мне некуда было идти после двух утра, так что я прокрадывалась на кладбище Лейк Вью и спала на одном из старейших кладбищ Сиэтла. Кладбище было великолепно, и Брюс Ли был похоронен там, его могила обычно утопала в апельсинах и монетах. Тишина и безопасность кладбища виделись мне обнадеживающей. Плюс, в кустах парка по соседству все время кто-то занимался сексом, и я не хотела в этом участвовать. Наступало утро субботы, я брела домой мои руки полны цветов, взятых с разных могил. Когда мой отец спросил, где я получила их, я просто говорила, что хороший человек дал их мне на улице. Удивительно, но он покупался каждый раз.

В другие ночи я просто сбегала, делая большое представление из укладывания спать в моем шкафу, а потом уходила через входную дверь, когда слышала папин тихий храп. Я проверяла, чтобы входная дверь оставалась открытой на случай, если кто-то захочет войти и убить его, но никто никогда этого не делал, к моему большому разочарованию.

Когда мой папа объявил, что я «задолжала» ему 300 долларов в месяц за аренду, это вселило в меня страх Божий или, по крайней мере, страх бытия перед перспективой вернуться в бездомность. Опыт бездомности и голода отбрасывает длинную, длинную тень. Я не уверена, что ты можешь полностью представить, что это такое, если ты не была голодна, очень голодна, в какой-то момент. Не-могу-спать-потому-что-мой-желудок-ест-сам-себя-уже-третий-день-чистого-голода. Мой страх вернуться на улицы был похож на надвигающуюся черноту позади меня. Я боялась снова так жить.

Но как, черт возьми, я найду 300 долларов? Ответ пришел, когда я прогуливала школу. Я увидела флаер на столбе, в котором говорилось, что я могу получить 35 долларов в день за игру в массовке в кино. Я изучала классические фильмы, смотрела их с моим папой, одно из занятий, которое даже в тот период мы все еще с удовольствием делали вместе. Я рассчитала 35 долларов в день на сколько возможно долго и поняла, что смогу получить 300 долларов таким образом.

Это было не совсем то, что вы назвали бы классическим фильмом: фильм называется «Класс 1999 года», с Малькольмом Макдауэллом и Пэм Грир, глупый фильм о школе будущего, где учителя были киборги. Но, эй, 35 долларов. Я быстро подала заявку и получила роль, потому что им понравилась моя внешность. Массовка – как она и звучит, это масса лиц, масса тел, чтобы заполнить фильм. Я была особенной массовкой; я появлялась в кадрах, совершенно неуместно, но так как я выглядела круто, они меня повсюду запихнули. Они нарисовали маленькое черное сердечко на моей круглой щеке, потому что я была в банде «Черное сердце». Я была как молчащий персонаж фильма, на виду весь фильм, но без слов.

На съемочной площадке был парень, которому, вероятно, было за сорок. Он был очень дружелюбным, и он напомнил мне о хорошей версии моего отца, я много с ним шутила. Я всегда думала, что взрослые любят меня, потому что я сильно отличалась от других детей моего возраста, и я была забавной. Однажды на выходных он попросил меня прогуляться в центре города с ним и некоторыми другими статистами. Я сказала, что приду. Мы должны были встретиться с ним в холле отеля. Я ждала и ждала. Я попросила на стойке регистрации позвонить в его номер, и они сказали мне подняться наверх. Я пошла, ожидая увидеть мою банду массовки «Черное сердце», но нет, была только я. Дверь открылась, и меня потянули прямо на его грудь. О, черт. Его борода царапала меня, когда он засовывал свой язык мне в горло. Все произошло так быстро. Он быстро стянул мою рубашку и ласкал мою грудь. И конечно, это я чувствовала себя грязной и постыдной.

Оглядываясь назад, этот человек был просто еще одним педофилом, не отличался от уличного тролля, но я тогда не знала этого. Их очень много. Это секрет Полишинеля в старом добром Голливуде. Когда обвинения выдвинуты (редко), студии просто договариваются с пострадавшими и используют свои пиар-машины, чтобы признать претензии недействительными. Обычно там, где есть дым, находится ад, тем более когда замешан Голливуд. Я заткнула полученный опыт в один из моих многочисленных внутренних отсеков и вернулась к работе. Мне не приходило в голову ничего сказать. Годами я думала о произошедшем как о сексуальном опыте, а не изнасиловании. Когда я повзрослела, я поняла, что это было изнасилование.

Правда в том, что позор был не мой, и всех жертв в подобных ситуациях, он не наш. Позор лежит на каждом подонке, который когда-либо прикасался к нам ненадлежащим образом. Позор лежит на обидчике, а не на жертве, не на выжившем. Трагично, что многим из нас приходится пережить такое дерьмо, и мне так жаль, если это случилось с тобой.

Из хорошего, что произошло со мной после моего погружения в мир кино, была встреча с крутым пареньком; Джошуа Миллер, ребенок-актер из знаменитого культового фильма под названием «На берегу реки» с Киану Ривзом. Класс 1999 был его первым фильмом без его матери, актрисы и менеджера; ему было тринадцать против моих четырнадцати. Я испортила его, насколько могла. Действовала супер мирно, в сравнении с тем, как я могла. По крайней мере, дико и свободно, как я и жила. Мы пробрались в очень взрослый бар под названием «Розовая дверь» и накидались голубого мартини, пока смотрели выступление кабаре. Я угостила его травкой, используя яблоко в качестве трубки.

Джошуа стал известным писателем в Голливуде, и он и его напарник, Марк Фортин, написали «Рассвет», мой режиссерский дебют. Началась наша долгая дружба, мои самые долгие отношения с другим человеком, кроме моей семьи.

Именно благодаря Джошуа я оказалась в Лос-Анджелесе. Когда однажды его мама пришла на площадку Класса 1999 года и встретила меня, она подумала, что у меня были задатки звезды, и отправила меня в Голливуд на поезде «Амтрак».

Вот как я получила свою первую роль со словами, одна строчка в фильме Полли Шор под названием «Энсино Ман». О, боже правый. Я думала, что руководители, и режиссеры, и люди на съемочной площадке были определенно не так круты, как они думали. Меня познакомили со старой леди-агентом по имени Беверли, и она сказала мне, что я должна изменить свое имя, потому что я звучала как потертая ирландская девушка. Я сказала ей, что ее фамилия тоже не звучит так уж красиво, и, возможно, ей стоит подумать о замене. У меня не было проблем с ответом, но комментарий об имени запомнился мне, хотя я не совсем согласна. Я играла с изменением моего имени на Роуз Мейфейр, потому что я читала одну из вампирских книг Энн Райс в то время, и там был персонаж с такой фамилией. К счастью, сеть супермаркетов под названием Мейфейр отвела меня от подобной идеи. Моя фамилия может и не самая красивая, но мне всегда нравилось, как Роза Макгоуэн выглядит в печати; по мне имя выглядит сильным.

Злой агент сказала, что меня не наймут, если я не буду эмансипирована. Она сказала мне, что у многих детей деньги украли их родители и пока я не могла понять, что происходит – по-моему, у меня было двадцать пять центов на счету – я решила, что лучше защитить себя.

Следующим логическим шагом в моей нелогичной жизни был развод с родителями, такая эмансипация несовершеннолетней молодежи. Мне было пятнадцать. Я нуждалась в свободе, как в воздухе.

Я прожила в Лос-Анджелесе в течение нескольких месяцев. Здание семейного суда, где вы можете заглянуть за богатый фасад Лос-Анджелеса. Были семьи всех видов со своими скучающими детьми, бегающими вверх и вниз по коридорам – испуганные матери, несколько отцов, а потом я, ребенок, который представляла себя в суде. Я считала, что лучше одеваться так, как я думала, одеваются взрослые, что для меня означало колготки цвета загара, которые ты покупаешь в аптеке в таких смешных яйцах. Я была уверена, что никогда не хотела выглядеть взрослой женщиной, если бы мне пришлось носить колготки, но я могла пережить их в течение половины дня, только чтобы произвести впечатление на судью своей взрослостью. Я вспомнила Мелани Гриффит и ее колготки в фильме «Деловая женщина» и решила, что должно быть, это то, что носит взрослая женщина. Я тоже собиралась их носить.

Меня вызвали по имени. Шоу началось. Мое сердце колотится, и мои колготки сваливаются, Я пытаюсь незаметно подтянуть, но проделываю огромную дырку. Судья делает каменное лицо. Я углубляюсь в свое дело. Судья указывает, что место ребенка в родительском доме. Не мой дом, говорю я. Только в техническом смысле можно сказать, что я когда-либо была «ребенком».

«Позвольте мне рассказать вам о моем доме с отцом, судья. Тот прошлый целый год мы провели вместе. Мы жили в мрачном, тоскливом месте без света в удручающем Сиэтле, Вашингтон. Мой отец был художником. Жизнь без света тяжело сказалась на его перетруженных мозгах. Художники видят свет не так, как видят другие; они буквально зависят от него. Может, вот то, что с ним было не так. Может быть, поэтому он ненавидел меня». Но я не сказала всего этого, я просто подчеркнула унижения.

Это был вопрос выживания. Я сказала, что больше не могу терпеть быть собственностью человека. Судья откашлялся и провозгласил мою свободу. Технически я была взрослой, но все же недостаточно взрослой, чтобы водить. Я официально больше была ответственностью моей семьи, что было иронично, учитывая, что они никогда не несли ответственности за меня. И я была эмансипирована, что иронично, учитывая, как я проведу следующие несколько лет, когда мной будет владеть другой человек. Я сбежала из-под контроля секты и отца только для того, чтобы стать другим видом собственности.

Плен

После эмансипации мне сообщили, что моя мама нашла работу в Лос-Анджелесе и получала развод, так что она была одинока – моя любимая версия ее. К этому времени она закончила Университет штата Орегон, Пхи Бета Каппа с двойной специальностю: английский язык и журналистика. Мы больше не были связаны друг с другом законом, и мы чувствовали себя равными. Больше друзья, чем мать и дочь. Мы переехали в отличное маленькое местечко, белый деревянный дом 1918 года, прямо в сердце супер-эскизного Голливуда. Было так весело.

Я поступила на второй курс во всемирно известную Голливудскую среднюю школу, где я попала на тематическую программу для художников. Мне посчастливилось учиться по этой программе, потому что в классе было не так много людей, и дети попались все творческие. Танцоры, певцы, актеры… кого только не было. Но после всех моих более взрослых приключений вернуться в школу с подростками было странно.

Я чувствовала себя древней, хотя я была только в десятом классе. В театральной программе они готовились к постановке греческой трагедии. Я прослушивалась и исполняла одну-единственную свою серьезную пьесу: Антигона. Несмотря на то что я новичок, я чувствовала себя так, как будто тренировалась всю свою жизнь. Я помню только, как направляла себя, вибрируя, покидая мое тело, но на этот раз для чего-то хорошего, чистая энергия проходила через мое тело вместо того, чтобы уйти из-за травмы. Актерская игра была напряженной и веселой. Потом двое мужчин в зале подошли ко мне и сказали, что я довела их до слез во время моей сцены. Я ощутила собственную мощь. Театральная актерская игра сильно отличается от киноактерской, я полагаю, это более чистая форма игры в некотором роде. В таком киношном Голливуде я никогда не чувствовала такую силу во время исполнения. Но в то время и в течение многих лет после, идея делать то же самое день за днем, ночь за ночью мне показалась невыносимой, поэтому я никогда не занималась театром.

Я была по-настоящему счастлива, живя с мамой. Моей мечтой было вырасти и быть вдвоем, и чтобы она наконец-то поняла, что я стою больше, чем мужчины, которые приходили в ее жизнь. Так бесило, что эти глупые, никчемные мужчины управляли ею и таким образом управляли мной, только потому, что у них что-то было между ног. Я видела, что многие из них были стряпчие, насильники, растлители – почему она не видела? Моя мать не понимала, что попала в аферу, где мужчины заставляют ее чувствовать, что ей повезло. Как и многих женщин, ее учили, что завоевать мужчину – ее конечная цель. Когда нас учат с юного, молодого возраста, когда мы погружены в это, мы не учимся видеть свою ценность. Мы не понимаем, что это мы все вместе достойны золота; нам говорят, что мы должны довольствоваться серебром.

Только позже, когда я попала в свои собственные гнилые отношения, я стала больше сочувствовать своей матери. Я поняла после этого, как легко манипулировать и как они умеют и охотятся на тебя, когда мы слабы. Нас обеих учили, что мужчины ценнее нас. Мужчины были ахиллесовой пятой моей мамы; я думаю, и моей.

Однажды ночью я пошла в известную голливудскую закусочную «Кантерс» и встретила на парковке парня по имени Уильям. Ему было, может быть, двадцать или двадцать один – на меня всегда западали парни постарше – и мы начали встречаться. Я думаю, что вероятнее всего я просто развлекалась. Я не знаю, что я делала, я просто тусовалась с парнем, который мне нравился и был таким милым, в нем была изюминка, несмотря на то что я считала его «очень Беверли-Хиллз». Я солгала и сказала, что мне семнадцать. Кажется, что сказала ему правду через неделю. Кажется, это его не оттолкнуло. Двадцатилетний с пятнадцатилеткой смотрится мерзко, но я думаю, что не была тем, что вы называете нормальным подростком. Тем не менее в глубине души это меня удивило, но я отмахнулась от этих мыслей.

Около шести месяцев жизни с моей мамой прошли, и она встретила парня по имени Стюарт. Он был голландцем, и его зубы были коричневыми от курения сигарет без фильтра. Он был не самым плохим человеком. Патологический врун, но она об этом не знала. Однажды, вскоре после встречи со Стюартом, моя мама усадила меня с Уильямом в гостиной и спросила: «Уильям, ты любишь мою дочь?» Он сказал: «Да, очень». Я помню, что была несколько смущена ее вопросом. Затем она сказала: «Я переезжаю к Стюарту. Ты позаботишься о моей дочери?» Я была ошеломлена. Я знала Уильяма всего три недели.

И вот как я оказалась в прекрасном дуплексе 1920-х годов по образцу французского замка в зеленом районе Лос-Анджелеса.

Уильям был избалованным ребенком, маменькиным мальчиком из Беверли-Хиллз. Он пошел в Старшую школу Беверли-Хиллз 90210, которая была очень известна, очень. Он был богатым голливудским парнем, который отказался искать работу, но это не имело значения, потому что его родители дали ему все. Каждую неделю он навещал папиных бухгалтеров, и они выдавали ему чек только за его существование. С поощряющей инфантильность мамой, финансируемый отцом, он был типичным избалованным богатым ребенком. Я действительно обижалась и завидовала ему, потому что он никогда не знал борьбы, как я. Но, оглядываясь назад, он попал в собственную ловушку, только мягче.

Все больше и больше я впадала в депрессию. Но я не могла уйти и жить с мамой, и папа был не вариант. Я застряла, и мне пришлось притвориться, что он мне нравится. Иногда он мне нравился, но скорее как странный сосед. На самом деле мы оба были детьми, игравшими во взрослых.

В этот момент я бросила Голливудскую школу. Уильям держал меня как птицу в клетке. Он отчаянно хотел контролировать что-то, и ему попалась я, молоденькая, которая получила много внимания. У меня не было машины, и ты ничего не можешь сделать в ЛА без нее. Ни машины, ни работы. Так что у меня не было денег. Я крала там и сям по доллару, когда Уильям оставлял чаевые в ресторанах, чтобы мне не пришлось просить у него денег на тампоны.

Он также невероятно, глупо ревновал. Я не знаю, как я могла бы изменить ему, потому что я была зависима от него в поездках, еде, крове… но независимо от этого, он слетал с катушек, если я посмотрела на официанта, так что я научилась успокаивать его. И вот как вы попадаете в насильственные отношения: когда вы начинаете действовать таким образом, чтобы не расстроить другого человека или не разозлить его. Ты отдаешь контроль над собственной жизнью, по крупицам, по крупицам. Постепенно, пока в один прекрасный день ты не спрятала так много себя, что потерялась.

Если человек слетает с катушек даже при упоминании о влюбленности или бывшем или чем-то еще, стоп-сигнал. Уйти. Быстро. Собственничество только усугубится. Сократить потери и залог.

Я так не сделала. Однажды я встала с кровати, и Уильям посмотрел на меня и сказал: «Остановись». Я остановилась. «Стой спокойно». Я стояла неподвижно. «Теперь обернись». Я обернулась, задаваясь вопросом, что происходит. «Что это за перевернутые треугольники наверху твоих ног?» Что? Я пошла смотреть в зеркало в полный рост, а затем я поняла, что он имел в виду. Или думал, что поняла. То, что произошло в тот момент, случается со многими девушками. Я перестала видеть себя собственными глазами. Я сейчас видела себя через больные глаза Уильяма. Вдруг его реальность с моими треугольными бедрами стала моей. Щелкай пальцами. Все происходит быстро.

Снова мужчина говорил мне, что я несовершенна. Будь я взрослой женщиной в тот момент, я бы просто указала, что треугольники были там, где мои ноги встретились с моими бедрами, но хотя я жила как взрослая, я технически еще была ребенок. Когда жизнь велика и страшна, девушка контролирует только свою пищу и тело. Многие ошибочно думают, что расстройства питания – это тщеславие. Поверь мне, нет тщеславия там, где пушистые волосы покрывают все тело, потому что оно пытается оградить вас от голода, нет ничего тщеславного в том, чтобы блевать и держать перед собой пальцы в блевотине, нет тщеславия, когда ты так напилась, что едва можешь дышать. Анорексия и булимия обычно начинаются с похудения, но дело вовсе не в теле Дело в голове. Страх несовершенства в этом гребаном обществе становится бунтом одержимости. Так что я делала то, что было запрограммировано в нашем культе перфекционистов. С каждым фильмом, который я видел, с каждым журналом, который я читала, я узнала приемы и правила. Я загорелась. Вот в чем вся чертовщина. Программирование начинается со дня рождения. Оно лежит в тебе, и когда ты на нуле – наносит сильный удар.

Мои ноги перешли из действующей части тела в разряд самых ненавистных. Вдруг все, что я видела, были ноги из перевернутых треугольников. Они должны быть под контролем! Их нужно было уничтожить! Как я могла не видеть это гротеск?!

Я начала борьбу с треугольниками бедер с удвоенной силой. Уильям купил мне скамейку для степ-аэробики. Я купила кассету Шер с тренировками, проигрывала ее снова и снова и снова, от четырех до шести часов в день, без звука. Нирвана играет на повторе, пока я поднимаюсь и опускаюсь, снова и снова. Я была одержима.

Уильям купил мне Мари Клэр, Гламур, Вог для «похудения-вдохновения». Когда я пыталась понять, как лучше всего оставаться худой, эти журналы очень помогли. Я вырезала так много фотографий, любых с супертощими ногами. Я сидела на унитазе. Из-за слабительных, которые я принимала и вырезала фотографии девушек, которые были тоньше меня. И я плакала. И я безумствовала. Время от времени шепот проникал через мою дымку. Ты не та, кто ты есть. Это не то, что тебя беспокоит. Это не твоя жизнь. Но это была моя жизнь. И я была в ловушке физически и умственно.

Примерно раз в три дня я позволяла себе поесть, обычно большую кастрюлю макарон.

Я никогда не была в состоянии похудеть ниже девяносто двух фунтов. По некой причине такой стала моя минимальная цифра на весах. Так как я читала о девушках, кто весил восемьдесят четыре фунта, я чувствовала себя неудачницей.

Я все время была истощена. Каждая унция моей энергии ушла на тренировки. Но во мне не могло быть несовершенства. Когда бы Уильям ни начинал унижать меня или кричать на меня бог знает за что, я засыпала почти мгновенно, роняя подбородок на грудь. Появился защитный механизм. Я активизировалась только на время занятий; остальное время я пыталась тренироваться мысленно. Бесконечно одинокое расстройство. Никто не может достучаться до тебя, особенно ты сама. Если твоя жизнь вертится вокруг придуманных «правил» о совершенстве, ты больше не в своем уме, ты слышишь только злые чужие голоса. Злые голоса снаружи становятся голосами внутри. И эти голоса полные ненависти. Как неприятные доски объявлений/разделы комментариев, но в твоей собственной голове постоянно. Суперзабавная штука, да?

Чтобы справиться со всем этим, я просто пошла в Степ Рибок Лэнд. Я жила подражанием взрослой жизни с богатым сыном голливудского кого-то. Мне стало шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, потом девятнадцать. Я в основном молчала почти три с половиной года, во что трудно поверить, если знать меня. Но я была слишком уставшей. Я была молодой женщиной в ловушке странной, пустой жизни.

Один год я ездила навестить свою семью на Рождество в Сиэтле. Я вошла через парадную дверь, пробежала через дом и вышла через заднюю дверь, а потом рванулась в снег. На часах было почти десять часов ночи, и я бегала вокруг озера, которое примерно три мили от дома. У меня был мой Степ Рибок, конечно – не могла выйти из дома без него! На самом деле, у меня была безумная теория, что если бы я его не скрывала, то грузчики могли украсть его для своих полных жен.

Стало так плохо, что у меня были галлюцинации. Я старалась никогда не садиться. Я была уверена, что люди смогут увидеть, как жир стекает с меня.

Из-за голода я чувствовала себя под кайфом. Я помню, думала, что, по крайней мере, я выше героиновых наркоманов, потому что я была под кайфом бесплатно. Да, вот так по крупицам собираешь свою самооценку, из твоего превосходства над героиновыми наркоманами.

Но я также думаю, что это был мой способ пережить травму. Я могла бороться с голодом во имя совершенства как самозащиты. Я могла смириться с тем, что приходится говорить Уильяму, что люблю его, потому что я скрещивала пальцы и прятала их за спиной. Я начала его ненавидеть, но я проглатывала ненависть, потому что знала, что у меня нет альтернативного жилья.

К счастью, мы с Уильямом не часто занимались сексом. Приходилось спать как будто со сводным братом, если твой сводный брат кричит, ревнует, бушует. Это было странно. Я ненавидела это. Слезы текли по щекам, пока он прыгал на мне, крупные капли его пота падали и жгли мне глаза. Иногда я отворачивалась в сторону и плакала, но он не останавливался. Я просто вернулась к своему старому трюку, отделению от моего тела, смотрела сверху вниз на себя. Я решила действовать через секс. Я не знала, что такое оргазм, хотя глупые журналы всегда пишут о нем, но я поняла, что если я притворюсь хорошо, я могла быстрее остановить секс.

Это была я, имитация жизни.

В течение многих лет после этого я винила себя за жизнь с Уильямом. Я винила себя, как будто я взрослый человек, сделавший взрослый выбор, но я была еще ребенком. Ребенок, который был таким, таким напуганным перспективой снова стать бездомным.

Оглядываясь назад, я отдалась парню, которого едва знала. Но несмотря на то что я была брошена и злилась на это, теперь я понимаю, что, взрослея, как я, ты идешь туда, где можешь найти любовь, а если ты получаешь любовь только от мужчины, который говорит, что любит тебя, тогда девочка попадает в подобную историю. Ты заряжена на провал. Ты заряжена потерять жизнь. Об этом люди обычно не говорят в цикле насилия.

В то время пока я был занята, сжигая мой несуществующий жир, мама Уильяма скоропостижно скончалась. Я бы сказала, в течение трех дней Уильям потерял свои камушки. Проблема с зависимыми от тебя детьми в том, что, если ты внезапно уходишь – им конец. И ему был конец. Это было очень грустно.

Мы сразу же переехали в ее большой дом в Бел Эйр. Наш непростой альянс пошел глубоко на юг в тот момент. Уильям был без руля и совершенно не умел позаботиться о себе без своей матери. Я действительно чувствовала себя плохо из-за него. Но по мере того как он обращался к все более и более экстремальным препаратам для подавления боли, он стал рассеянным. Минуту быстро говорит и потом засыпает на двадцать четыре часа. Мне пришлось ходить на цыпочках. Случайная доброта, которую он мне показывал, случайная нежность в глазах полностью исчезла при употреблении наркотиков. Курить, нюхать, принимать таблетки, что угодно. Он начал исчезать в течение дня, затем ночи, затем три или четыре дня за раз, оставив меня без денег и без еды. Так как я была анорексичкой, это было вроде как нормально.

В тот период мне еще приходилось управлять домработницами и садовниками, проверяя, что они хорошо поработали. Даже хотя я жила в шикарном доме, у них было гораздо больше денег, чем у меня. Поскольку я возилась с анорексией, ум был занят другим, но правда в том, что я застряла в огромном особняке Беверли-Хиллз, который стал тюрьмой. Дом находился в каньоне, и идти было некуда. Я была одна. Уильяму нужно было все больше и больше денег на наркотики – я думаю, он начал принимать кокаин или метамфетамин – и он начал приходить домой, требуя от меня денег, забывая, что у меня нет никаких собственных денег.

Я позвонила отцу Уильяма, крупному руководителю, и попросила у него денег, чтобы он выбрался, уехал. Я попросила 500 долларов, потому что я думала, что это большие деньги. Но ответ отца всегда был большое жирное НЕТ. Через одного из друзей матери Уильяма мне удалось немного поработать над небольшой рекламой для Олстейт, страховой компании, но этого было недостаточно, чтобы снять квартиру или что-то еще, правда. Плюс, когда я обналичила чек, Уильям забрал деньги из моего тайника и потратил на наркотики. Тем временем папа купил Уильяму совершенно новый «Форд Эксплорер». Потому что это уместно. Побалуй своего сына, наркомана, новой машиной. Голливудское воспитание.

Однажды ночью я проснулась с руками на шее. Я закричала и при слабом освещении увидела, что это Уильям сжимает мое горло. Его глаза были черными. Никого не было дома. Я издала глубокий звук удушья, и он уловил его. Он сделал несколько шагов назад и посмотрел на руки. Я продолжала думать, что это был какой-то нелепый фильм, в котором я застряла. Он толкнул меня на пол и потащил за ворот. Я ругала его всеми матерными словами. Я боялась за свою жизнь. Он вытащил меня наружу, через внутренний дворик, и я споткнулась, пока он продолжал тащить меня по каменной брусчатке, сорвав мне два ногтя. Я закричала и молила его отпустить меня. Боль была очень острой, но я не чувствовала ее во всю силу, потому что я была в ярости. Я встала и похромала/побежала внутрь прачечной. Я вышла и хрясь! Я ударила Уильяма по голове метлой. Раздался звонок в дверь. Уильям подошел к ней. Я слышала британский акцент его отца. Конечно, он дал бы мне достаточно денег, чтобы уйти в этот раз. Уильям, держа дверь открытой на щелку и со мной плачущей на заднем плане, говорил своему отцу, что я расстроена из-за друга. Я начала кричать. Пока Уильям пытался скрыть доказательство моего следа крови, я кричала его отцу. «Пожалуйста, мне просто нужно уехать отсюда. Пожалуйста, просто помогите мне выбраться отсюда!» Вместо этого отец и Уильям закрыли тяжелую входную дверь и ушли, оставив меня истекать кровью.

Мои ноги горели, и пальцы ног пульсировали.

Я сидела на диване, пытаясь решить, что делать. Я не могла понять, как найти деньги на побег, но пришло время уходить. Затем раздался звонок от моей шестнадцатилетней сестры, Евы, сказавшей мне, что она убегает от отца, и ей нужно было остаться со мной в Калифорнии. Я знала, что плохо с отцом, но я также знала, что плохо с Уильямом. Я подумала, что мое положение было меньшим из двух зол для моей сестры. Когда она сказала мне, что приедет в полдень на следующий день, я запаниковала. Как я довезу ее из аэропорта до дома, без денег?

Я решила, что лучше всего заложить один из телевизоров. Я, в девяносто два фунта, несла гигантский телевизор вниз по склону до такси, которое довезло меня до Понс Беверли-Хиллз. Я продала его за 80 долларов, достаточно, чтобы вытащить Еву с парковки аэропорта. Осталось 6 долларов. Моя бедная милая сестра собиралась встретиться со мной, капризной обессиленной анорексичкой, чтобы спускать деньги на всякую милоту и вести сладкие разговоры. Я плачу, думая о том, как жестока я была к Еве, особенно потому, что она была так благодарна за то, что я приняла ее. И что я с ней? Красивый дом без еды и сумасшедший, непредсказуемый «бойфренд». Все-таки она думала, что так лучше, чем в месте, где она была, это разбивает мне сердце.

Уильям почти исчез в тот момент. Садовник и горничные, оплаченные его отцом, все еще ухаживали за садом и убирались. Я думала, для Евы (и менее важно для меня) было абсурдом жить в доме, где не было еды, но дом олицетворял совершенство. Однажды ночью вскоре после того, как Ева прибыла, Уильям появился в 5:00 утра и разбудил нас игрой на пианино своей матери. Затем он пришел и начал нокдаун бой со мной. Ева видела все это. Я расстроилась. Уильям потерял рассудок окончательно.

После этого каждые пару дней Уильям возвращался и спал, по крайней мере, двадцать четыре часа, так что я знала, что у меня есть свободное время без него, и я «одалживала» машину, пока он спал, взяв мою сестру на танцы в ночном клубе в Голливуде под названием «Стрекоза». В то время это был инкубатор талантов. Я видела там Фиону Эпл, до выхода ее первого альбома, и Маззи Стар. Публика прекрасная. Мы были такими красивыми. Я подружилась со многими, кто там работал. Доброта незнакомцев приносила облегчение. Мама и я в то время почти не связывались, и я чувствовала, Как я буду объяснять это безумие? Я покончила с отцом, покончила с жестокостью. Я сдалась, думая, Мне буквально некуда больше идти.

Тогда я встретила Бретта Кантора, Крысолова людей, он же Мэр стрекозы. Он же совладелец клуба. У Бретта были голубые глаза и короткие, платиновые, выбритые волосы. Он был прекрасен. Смешной, как черт. Ему было двадцать пять (мне было всего девятнадцать), и он был самым молодым музыкальным директором в «Кризалис Рекордс».

Когда мы только начали встречаться, я стеснялась говорить; я была так истощена от анорексии, что моя болтливая сторона покинула меня. Моя сестра Ева говорила за меня, если можешь в это поверить. Но он был проницателен и понял, что происходит со мной. Он был в анонимных наркоманах. Он не принимал семь лет, с тех пор как ему было восемнадцать, когда он достиг дна, когда продал отцовского ирландского сеттера на обочине автострады, чтобы получить деньги на крэк. Он предложил попробовать АП, Анонимных Передающих. О, и он вернул ирландского сеттера своему отцу. После этого мы с Бреттом стали намного ближе, и я начала восстанавливать речь. Он проявил ко мне такую доброту, доброту, которой мне не хватало. Я начала видеть проблески девушки, которой я действительно была, и женщины, которой я собиралась стать. Однажды я рассказала ему о Уильяме, и он был полон решимости помочь мне выбраться оттуда. После обсуждения моих ограниченных вариантов с Бреттом мы договорились, что я поживу с его другом. Но мне были нужны деньги. Дерьмо.

Мы с Евой вернулись в модный дом на Беверли-Хиллз и огляделись вокруг, ища то, что мы могли продать, но все было слишком тяжелое для нас, чтобы утащить в ломбард. А потом я увидела его. Рояль «Стейнвей!!» В это время появилась газета, где бесплатно размещалась реклама под названием Ресайклер. Я позвонила и поместила объявление на следующий день. Уильям был на одном из сборищ, и я надеялась, что он не вернется. Я выставила «Стейнвей» за 1500 долларов. Я не знала, что такие пианино уходили за 20000 долларов, я думала, что 1500 долларов – это куча денег, благослови мое сердце.

На следующий день дом был переполнен покупателями пианино. Я поняла, что я могла бы получить намного больше денег за него, ну ладно. Его забрали в тот же день. Я поставила кресло с откидной спинкой вместо отсутствующего пианино и уснула. Когда я проснулась, Уильям сидел в кресле. Мы с Евой были в ужасе, сидя на диване, уставившись на него с застывшими улыбками. Он просто сидел, накачанный наркотиками, и, похоже, не заметил пропавшего рояля «Стейнвей». Он начал говорить о том, как он хотел, чтобы мы начали наши отношения заново. Я так нервничала, что просто подыграла ему. Я сказала ему, что будет лучше, если кто-то может забрать его и дать мне время подумать. Не было смысла забирать его, так как у него был новый «Форд Эксплорер», но, к счастью, его одурманенный ум подхватил идеею. Дружок-наркоман забрал его.

Я сказала Еве: «Вот он, наш шанс». Мы побросали все, что у нас было, в основном только одежду, в багажник «Эксплорера» и вылетели, как летучие мыши из ада. Я гнала, как одержимая и мы проехали двадцатичетырех часовой путь всего за восемнадцать. Как только я добралась до Сиэтла, я высадила Еву и отправилась в дилерский центр «Форд». Я подделала подпись Уильяма в документах на машину и обменяла ее на спортивную, по виду как космический корабль, и больше не оглядывалась на прошлое. Уильяма больше не существовало для меня. Я почувствовала некоторую вину, но мои отсутствующие ногти на ногах напомнили мне, что мне не следует сильно переживать.

Я занервничала, увидев отца, который вел себя с прохладцей, он же неловко обнял меня при встрече. Я слезно попрощалась с Евой, забрала вещи из дома отца, бросила их в мою новую космическую капсулу-машину и унеслась. Пришло время перейти к моей новой жизни, и в ней был Бретт…

Я поехала обратно в Лос-Анджелес, попивая диетический «Пепси» вместо еды, чтобы держаться. Ненавязчиво тренироваться было очень тяжело, я чувствовала себя очень виноватой и очень толстой.

Я звонила Бретту несколько раз на обратном пути, но я не смогла дозвониться до него. Я продолжала оставлять сообщения. Когда я добралась до Голливудской Хайленд Авеню, прямо у Голливуд-боул, я позвонила ему из автомата. Я начала паниковать, потому что негде было остановиться. Я повесила трубку и снова позвонила. Какой-то мужчина ответил на звонок, и это был не Бретт. Голос представился полицейским и сказал: «Бретта убили».

У меня кровь застыла в жилах, и после этого я ничего не помню. Позже выяснилось, что Бретта ударили ножом двадцать три раза и почти обезглавили. Мой мир, моя надежда почернели. Я упала на землю и впала в ступор. Я ничего не помню до похорон. Все было так черно, что я не могла перестать плакать. Его украли. Я не могла перестать думать о том, как много ужаса он испытал в свои последние мгновения на земле. Сколько ярости и ужаса впитала его добрая душа. Я содрогаюсь, даже сейчас думая об этом. У него всегда будет частичка моего сердца. Дело по-прежнему не раскрыто, но я годами пытаюсь исправить это.

К моему раздражению у меня пролетела больная мысль, что масштаб его смерти вылечит мое расстройство и снова сделает храброй девушкой. Мне было скучно думать о своем теле.

На похоронах играла Wish You Wise Here от Pink Floyd, и я могу честно сказать, что хотела бы, чтобы Бретт все еще был здесь. Он заслужил полноценную жизнь, он заслужил сиять. Я сидела и плакала и плакала.

Я видела его брата Клиффа на похоронах и думала, что он был темнотой относительно света Бретта, и физически, и по характеру. Странно, но через две недели после похорон я пошла выпить кофе с Клиффом. Говорят, что статистически существует высокая вероятность того, что выживший партнер будет встречаться с лучшим другом или родственником умершего партнера. Я начала встречаться с Клиффом, который выедал мне мозг. Когда кто-то умирает, ваши отношения останавливаются ровно на какой-то стадии, так что я чувствовала, как я прошла от нуля до тридцати с Бреттом, а потом от тридцати до ста с его братом. Странно, но мужчины всегда были моими тихими гаванями в шторм, понимаешь?

Друг Бретта, у которого я собиралась остановиться, исчез через нескольких недель, и снова мне больше некуда было идти. Так что я осталась с Клиффом. Клифф унаследовал работу в звукозаписывающей компании своего брата, его ночной клуб, его девушку и его машину. Наверное, это было психологически непросто. Я знаю, что так было для меня. Я смотрела на него и представляла, что он был моей потерянной любовью. Мы оба нуждались друг в друге, как в связи с Бреттом.

Я стала серьезнее относиться с Анонимным Переедающим, потому что Клифф был также трезв и состоял в анонимных наркоманах. Мне сильно помогло. Меня назвали тост-девочкой, потому что первый год восстановления я ела тосты три раза в день. Мне нужно было их есть, и я плакала каждый раз, когда ела, потому что я чувствовала, как мое тело расширяется, и мой мозг сходит с ума от жирности. Я вела в то время дневник, который наполнился ужасными, сумасшедшими, подлыми каракулями типа «гребаная жирная задница», написанными тысячу раз. Я думаю, вместо того чтобы блевать по-настоящему, что я никогда не умела, меня выворачивало на страницы.

После того как Бретт умер и после того как я присоединилась к Анонимным Переедающим, я начала настоящее дело своей жизни: рассматриваю вещи, изучаю их со всех сторон. Двенадцать шагов Анонимных переедающих в основном такие же, как у Анонимных наркоманов. Конечно, я не продвинулась дальше десятого. Эти последние два шага говорят о регулярной молитве и духовном пробуждении, а я не хотела иметь ничего общего с Богом. Рана в тот момент была слишком свежа, чтобы бередить ее.

Через три недели после убийства Бретта я стояла перед тренажерным залом, ждала моего друга Джоша, снова плача по Бретту. В тот момент рыдания превратились в, своего рода, постоянно подтекающие слезы, поэтому я просто стояла там, подтекая, когда женщина подошла ко мне и спросила, актриса ли я.

Если бы она была мужчиной, возможно, я бы не сидела здесь прямо сейчас, потому что, если ты красивая девушка в Лос-Анджелесе, бесчисленные мужчины подходят и говорят: «Ты актриса?», просто чтобы проверить, могут ли они переспать с тобой. Но поскольку это была женщина, я оказала ей некоторое доверие. Я сказала, что нет.

«Ну, ты хочешь быть актрисой?» Нет.

Мне только исполнилось двадцать. Мое представление об актерах основывалось на стереотипах, что актеры эгоистичны, одержимы собой, жаждут славы. У меня была одержимость из-за моего расстройства, но не все остальное. У меня никогда не было дыры в душе, которая может быть заполнена только внешними вещами, включая славу. Я знала от Уильяма, что вещи не могут сделать меня счастливой. В глубине души я знала, что счастье – это внутренняя работа. Оказалось, женщина была другом-продюсером режиссера по имени Грегг Араки, знаменитого инди режиссера, о котором я не слышала. Грегг повсюду искал исполнительницу главной роли в его предстоящем фильме «Поколение Doom» и еще не нашли ее. Я колебалась, но дала женщине свой номер. Они звонили около недели, пытаясь связаться со мной. Мой друг Джошуа по Классу 1999 убедил меня пойти встретиться с киношниками.

Наконец-то я с ними встретилась. Мне пришлось углубиться в Долину за пределами Лос-Анджелеса. Я помню, что не хотела ехать так далеко. Но, спросив, сколько денег мне заплатят (10 тысяч долларов), я поняла, что этого было достаточно для первого, последнего взносов и депозита, чтобы снять комнату в доме. Мне хватало на то, чтобы поехать в Париж и посетить летний дом императрицы Жозефины, замок Мальмезон. Мне не пришлось бы возвращаться в холодный, дождливый Сиэтл, к отцу. Решающие факторы в том, чтобы стать актрисой, свелись три: папа, Париж и отсутствие дождя.

Я познакомилась с режиссером, он показался мне веселым, заразительным человеком. Прослушивание началось. Один из звездных актеров присутствовал. Араки сказал мне, что они должны проверить нас на искру. Актер лег на диван. Меня заставили лечь на него. Он лежал на спине, и у него была эрекция. Я ее чувствовала. Я не винила его, ведь довольно тяжело выдержать такой тест на искру. Представьте, что с вами происходит подобное на собеседовании.

Я сделала то же самое, что и всегда. Я выскользнула из тела и поплыла к потолку. Между нами вспыхнула искра. Я получила роль Эми Блю.

Началось

Так никого не находят. Невероятно, что со мной произошел такой редкий случай. Случай, когда Грег Араки и инвесторы пошли на риск с неизвестной актрисой, приходится один на миллион, может больше. Интервьюеры спрашивают меня, кем бы я работала, если бы не играла, и мой ответ обычно: «Я бы была патологоанатомом или археологом», но это, вероятно, не так. Реальность такова, что я не знаю, что бы я делала, потому что, честно говоря, то, что я буду связана с фильмами было предрешено, в каком-то роде. Моя жизнь всегда стремилась стать больше, даже когда я пыталась сделать ее маленькой.

«Поколение Doom» было для меня как учебный лагерь. Я знала очень мало о технических аспектах кинопроизводства. Мне говорили: «Встань на свою точку». Я не знала, что такое точка, я просто бродила по комнате. «X на полу. Здесь ты стоишь». Мне говорили: «Следи за своей рамкой камеры». Значит, нужно следить, сколько у тебя места, как в невидимой коробке вокруг головы с точки зрения камеры. Тебе нельзя уходить слишком влево, или слишком вправо, или ты не будешь попадать в кадр. «Давай репетировать блокировку». Блокировка – это то, где вы идете от точки А до точки Б в любой заданной сцене. Вы должны помнить все это, а затем забыть все это, чтобы играть естественно. Сниматься было сложно, съемка длилась недолго, и у нас было около трех дублей на каждую сцену. Я старалась изо всех сил, чтобы все шло правильно.

Мой персонаж, Эми Блю, – рычащая шестнадцатилетка с напомаженными красными губами. Я не знала историю создания персонажа, так что основывалась на себе в четырнадцать. Постоянно взбешенный панк. Чувствовала сильную связь. Через Эми Блю я направляла свой гнев.

В первый день съемок произошло сильное землетрясение в Лос-Анджелесе, самое крупное за последние десятилетия. Я помню, было похоже на серфинг в постели, и я смеялась, думая, что было супервесело. Позже я выяснила, что люди погибли, так что было не так весело в реальности. Мы снимали в основном ночью в заброшенных местах на окраине города, для постапокалиптической атмосферы. Я думала, что эстетика действительно классная. Грег Араки сказал нам, что мы будем уставшими и холодными, так что я знала, к чему готовиться, и он был прав.

Одной из двух звезд мужского пола, очень привлекательной, как и следовало ожидать, было разрешено его плохое поведение. Это был первый раз, когда я услышала о методе актерского мастерства, где актер пребывает в образе все время, даже когда камера не снимает. Я никогда не встречала актрису, работающую таким методом. Для меня «я актер метода» синонимично «Я буду вести себя, как козел, со всеми на площадке». Так поступали многие молодые актеры, желающие стать вторыми Марлонами Брандо. Я никогда не была на съемках, где бы не потакали подобному поведению. Меня это не впечатляло и не заводило, что смущало актера. Он вел себя ужасно по отношению ко мне. Мой парень только что погиб. Все знали о Бретте. Я пребывала в шоке, но никому не было дела.

Я быстро поняла, что меня никто не защитит.

Был определяющий момент, когда фаворитизм, женоненавистничество, токсичная среда на съемочных площадках – стали реальностью для меня. Но тогда я не знала, как это сформулировать. Я не понимаю, почему этим парням все сошло с рук. Мы снимали сцену с актером и мной на переднем сиденье машины. Режиссер и оператор были на заднем сиденье, снимали мой крупный план, а актер подавал мне мои реплики с камеры. Внезапно я почувствовала что-то мокрое под юбкой и настойчивое давление на мое влагалище. Актер сунул бутылку воды под юбку, чтобы увлажнить и протолкнуть ее к интимному месту. Я застыла. Потом я сорвалась. К кинулась на него, но камера была на пути. Грегг Араки сказал: «О, дети».

Позже я рассказала эту историю в интервью, и Грегг Араки написал длинный ответ, который я просмотрела и в основном не помню, кроме последней части, где он сказал: «Роуз подводит память». Для меня это высота женоненавистничества и обвинения жертвы. Газлайтинг[2]. Не трогай меня, ублюдок. Мое влагалище помнит. Мое тело помнит. Научный факт, что память меняется каждый раз, когда мы вспоминаем о чем-то, но у тела есть память, точнее, чем у разума. Женщины знают, когда их оскорбляли эмоционально, физически или словесно. И никто не имеет права говорить нам обратное. Наши тела дрожат, они горят, они делают все, пока помнят. Наши мышцы помнят. Мы знаем, как мы чувствуем, когда в нас вторглись. Даже когда мы пьяны, мы знаем разницу между желанным и нежеланным – тело всегда чувствует это во время и после.

Мужчина актер извинился, и это извинение я полностью принимаю. Между ним и мной нет ничего плохого. Я думаю, он замечательный. Я до сих пор уважаю работу Араки и благодарна, что они дали мне шанс, но все на площадке достойны уважения, не только мужчины.

Продюсером в то время была молодая женщина, хоть и лет на десять постарше меня. Я столкнулась с ней годы спустя, и припомнила ей, как я была разочарована, что она не защищала молодую девушку.

Подобное происходило снова и снова в фильмах, в которых я снималась. Как будто они на самом деле даже не видели меня. Я была просто девушкой, и было нормально плохо обращаться со мной. Но это не совсем нормально. Так что я сделала единственное, что могла. Я притворялась, что я одна из людей в моих книгах, персонажей, в которых я превращалась, когда читала в детстве. Я создала своего собственного персонажа в моей собственной версии фильма, который поселился в моей голове. Позже я поняла, что фильм в моей голове часто был намного интереснее, чем настоящий фильм, в котором я снималась. В конце концов, я пришла к тому, чтобы рассматривать это как своего рода проигрывание жизни других людей, наподобие того, что Синди Шерман делала с фотографией, трансформируя себя в других людей и другие жизни. Такой получилась моя попытка сохранить здравый ум, и роль, которой я больше всего наслаждалась.

В «Поколении Doom» мне пришлось сниматься в сцене секса втроем, которая на самом деле оказалась почти комичной, потому что мы все надели штаны и тапочки и просто издавали сексуальные звуки. На пленке это выглядело суперсексуально, но в реальной жизни у меня всплыли жуткие сексуальные ассоциации с сектой, которые я не могла четко сформулировать даже самой себе. В то время я думала, что язык фильма на 95 процентов состоял из выдуманного сленга. Несколько лет спустя я делала комментарий для DVD, и наконец, была достаточно взрослой, чтобы понять, что я говорила в фильме. Блин. Неудивительно, что мой отец преследовал Грэгга Араки на кинофестивале в Сиэттле и пытался его избить.

В январе 1995 года я отправилась на свой первый кинофестиваль «Сандэнс» с «Поколением Doom». Волнение повисело в тонком горном воздухе Парк-Сити. Некоторых людей настолько расстроил фильм, что они ушли с показа. Это была очень неоднозначная картина – не что иное, как небольшая порция нигилизма, чтобы выбесить людей. Мне понравилось. Несмотря на мой опыт на съемочной площадке, я подумала, что Араки и все мы, участвующие в этом фильме, создали что-то очень крутое и отличающееся. Я была номинирована на Лучшее Дебютное выступление на Индепендент Спирит Эвордз (как «Оскар» за независимые фильмы).

На Сандэнсе повсюду были адвокаты. Я не понимала, почему они все давали мне свои визитки. Я вспомнила дни, когда находилась в бегах, с троллями, ползающими вокруг, пытаясь охотиться на тебя. Я понятия не имела, зачем мне нужен адвокат. Я пришла в эту сферу через задний вход и из-за этого не знала «правил». Обычно приезжаешь в Голливуд, записываешься на занятия актерским мастерством, ходишь на мастер-классы в надежде, что агент выберет тебя, начинаешь со съемки в рекламе, проходишь весь путь до роли из одной строчки на телевидении, возможно, играешь труп или типа того, пробуешь себя в качестве звездного гостя, затем небольшая роль в инди-фильме, затем, надеюсь, большая, а затем Святой Грааль, главная роль в телешоу или фильме. Пока ты медленно поднимаешься по лестнице – обычно это занимает годы и требует много удачи – ты узнаешь, кто такие акулы. Но не я. Я была ребенком в индустрии и работала на уровне выше моего понимания. Так что я никогда не слышала сплетен о том, каких подонков избегать, кому доверять, если вообще доверять. Я была настолько невинна в интригах, мне просто не приходило в голову, что люди врут мне, что у них есть гнусные мотивы. Я не знала, что мне нужно бояться тех, кто улыбнулся и протянул мне руку.

Один адвокат на Сандэнсе, маленький парень в ковбойских сапогах, подошел ко мне и объяснил, зачем мне нужен адвокат. Он подписал со мной контракт и нанял мне агента, и началось.

Они сразу же засунули меня в фильм «Полли Шор», потому что мне нужны были деньги на аренду. Конечно, сыграв свою первую роль в фильме, люди начинают думать, что ты богат, но в действительности моей зарплаты хватало чуть больше чем на аренду крошечной квартирки, которую я делила с девушкой по имени Джулия. Она была шестифутовой коротковолосовой платиновой блондинкой, австралийского происхождения, которая звучала, как гигантский тукан, трещащий без умолку. Я любила ее.

Поскольку я теперь актриса, я все ждала, что почувствую на себе «актерскую лихорадку». Я читала о других актерах и их страсти к ремеслу и продолжала ждать, что страсть найдет на меня. Я так любила кино, мне нравилось, как шли сцены, и что мы могли создавать вещи, которые влияют на людей и формируют умы, но лихорадка не приходила.

Несправедливость, которая сопровождала меня как актрису, вызывала во мне протест. Ты знаешь, каково это – идти на собеседование и стресс / дискомфорт, который ему сопутствует? Теперь представь, что на твоем собеседовании ты должна сломаться и рыдать или маниакально смеяться, все время выглядя сексуально. Представьте себе, что тебя просят делать унизительные вещи, например, стоять и поворачиваться, чтобы они могли рассмотреть твое тело, группа мужчин, глядящая на твою задницу и сиськи, но притворяющаяся, что это ради роли.

Прослушивание для меня всегда было травмирующим. Как та сцена в коридоре, когда я была ребенком в секте. Вот как оно проходило: я иду по коридору, мое сердце уже колотится, и я чувствую одышку. На одной стороне может быть десять женщин, десять женщин на другой, на складных стульчиках под люминесцентными лампами. Каждая в маленьком платье и на каблуках или пытается подходить под роль, какой бы она ни была. Я чувствую прилив смущения, вытянув руку и попросив у судьбы дать мне роль. Ненавижу его. Ненавижу каждую минуту. Женщина дает мне еще попытку и пробует выбить меня из колеи. Похоже, как будто кожу тянут иглами, потому что я в стаде скота, и я вижу, с чем мне приходится сталкиваться.

Накануне вечером я много работала, чтобы запомнить две сцены из сценария, который написал какой-то посредственный мудак и счел, что его мысль была великолепна. Неважно, мне нужна работа. Я обязана кричать и рыдать ради роли. Я сижу в коридоре теперь с этими десятью или двадцатью другими актрисами и слышу приглушенные крики из кастинг-комнаты. Я стараюсь настроиться на слезы. Через час или около того подходит моя очередь. Они вызывают меня. Мое сердце начинает биться еще быстрее. Мои руки потеют, и моя грудь становится красной; я чувствую, как появляются красные пятна.

Я иду в маленькую квадратную комнату; там установлена камера, чтобы снимать меня. В комнате пять мужчин с режиссером женского кастинга и ассистентом за видеокамерой. Они, сидя полукругом, уставились на меня. Отвратительное дневное освещение. Интересно, как кто-нибудь когда-нибудь получает работу в таком свете. Я здороваюсь со всеми за тот крохотный промежуток времени, в который я должна произвести на них впечатление. Мои руки трясутся вместе со сценарием. Реальность такова, что за кулисами они, скорее всего, уже знают, кого они собираются снимать. Они делают предложения звездам, пока я на прослушивании; они продолжают прослушивание, чтобы иметь рычаги и, возможно, запасной план. Я знаю, что они ищут звезду побольше. Я все еще надеюсь на случай, если что-то не получается, может они выберут меня.

Я держу свой сценарий сцены в трясущихся руках на случай, если забуду слова. Я приступаю к съемкам. Я тоже начинаю рыдать и плакать в подходящий момент. Я думала о том, если кто-нибудь здесь, кто думает о том же самом, что и я? Правда потом, я думаю, что все же наверное нет, потому что они хотят быть здесь. Поскольку я была случайной актрисой, я не хочу быть здесь. Нахожу это мучительным, очень неловким, и я возмущена тем, что ко мне относятся как к скоту, как к одной из многих. У меня слезы катятся по щекам. Они просят меня сыграть вторую сцену снова. Это хороший знак? «Спасибо, Роуз, рад тебя видеть». Кастинг-директор отклоняет мою кандидатуру. Я пожимаю ей руку и говорю: «Благодарю. Ладно, пока». Все эти слезы и крики, я просто собираюсь их засунуть обратно в мое тело, мое бедное тело, которое не знает, что происходит или почему я углубилась в интенсивные чувства.

Теперь я должна пройти по коридору через толпу, пока актрисы пялятся на меня. Внутри я киплю. Иду по улице, ищу мусорное ведро, чтобы выбросить мои страницы сценария. Я всегда выбрасываю страницы сценария как можно скорее, потому что не хочу, чтобы меня видели актрисой, идущей по улице; я не хочу добавлять ещё что-то к моему стыду. Через два дня у меня другое прослушивание, и мне придется сделать это снова.

Меня послали на прослушивание на роль Татум Райли в предстоящем фильм ужасов, «Крик». Я надеялась, что меня больше не будут ни на кого класть. К счастью, были просто обычные крики, рыдания, и я сыграла достаточно хорошо. Позвонил мой агент и предложил 50 000 долларов за роль. Святая корова! Это были самые большие деньги, о которых я когда-либо слышала на моем пути. Мой адвокат подал встречное предложение в 100 000 долларов, а потом я бы получила 75 000 долларов, но мой адвокат потребовал 250 000 долларов. Это так взбесило главу студии, он заставил меня повторить пробы (снятое прослушивание) на роль еще три раза, хотя у меня уже было предложение. Мне показалось, что руководитель студии хотел унизить меня и наказать моего адвоката. Вот то, что они делают. Наказывают девушку за действия представителя.

Прежде чем я смогла повторить пробы, они наняли Нив Кэмпбэлл, актрису с темными волосами. Я подумала, о, Боже. Они никогда не наймут меня теперь, потому что у меня тоже темные волосы. Таковы правила игры. Я упомянула при блондине продюсере, что я думаю покраситься в блонд. Все глаза загорелись, Динь, Динь, Динь, потому что ты знаешь, ты может иметь несколько женщин на экране, только если они имеют разные цвета волос, потому что в противном случае они думают, что аудитория слишком глупа, чтобы отличать их друг от друга.

У меня не было желания быть блондинкой, но я знала, что это единственный способ получить работу. Один из продюсеров быстро отвез меня к ее парикмахеру, который превратил меня в блондинку среднего Запада. План сработал. Мне официально предложили роль, но за меньший гонорар, чем все мои коллеги из-за денежного соревнования. После оплаты моего агента, менеджера и адвоката я получила, вероятно, около 12 500 долларов. Но это все равно были самые большие деньги, которые у меня были.

Мой персонаж умер в «Крике», но я хотела, чтобы она была больше, чем одноразовая молодая женщина в фильме ужасов. Я была полна решимости дать людям почувствовать моего персонажа, Татум Райли. Я не хотела, чтобы она ушла без боя. Я хотела, чтобы она запомнилась как личность.

Никто не обсуждает, как отстранены люди, когда они смотрят фильмы ужасов. Боже упаси смотреть, как кто-то ужасно умирает и что-то при этом чувствовать. Если ты думаешь, что это не переход к толстокожести в реальной жизни, ты обманываешь себя. Закрывать глаза на насилие по отношению к женщине получается рано, и если тебя не учат этому дома, и я надеюсь, что нет, тогда ты к этому придешь через телевидение и кино. Я считаю, то, что оригинальному «Крику» удалось заставить тебя переживать о каждом персонаже. Мы не были одноразовыми.

Я горжусь созданием незабываемого персонажа, у которого была одна из самых памятных смертей на экране.

Я также горжусь, что выполняла свои трюки в знаменитой сцене смерти у двери гаража, месте, где умирает Татум. Я закончила с синяками от плеч до талии, но я знала, что так смотрелось лучше.

Когда я прибыла на съемочную площадку «Крика», кого я увидела? Тот же самый старый жуткий парень с моей работы из массовки Класса 1999 года. Парень, который изнасиловал меня. Он увидел меня и сказал: «Я как будто тебя знаю. Я тебя знаю?» Мое сердце начало биться. Но у меня были светлые волосы, так что он меня не узнал. Его заменили через неделю съемок, что меня невероятно обрадовало.

Помимо этого, «Крик» был для меня убежищем. Уэс Крейвен был особенным и сложным человеком. Он вырос, говоря на языках в баптистской церкви. Он приехал из Огайо, где я думаю, он был учителем, и он уехал со своими маленькими детьми или ребенком и женой, переехав в Нью-Йорк, водил такси, исполнил свою мечту. Я уважала его за все это. Он относился к нам, актерам, как к своим равным, и обстановка была особенной. Уэс Крейвен был таким добрым, настоящим джентльменом. Я думала, что все мои фильмы с большими режиссерами будут такими, как тот. Я ошибалась.

Мы все знали, что делаем что-то вроде волшебства, но мы не могли предвидеть, что произведем нечто феноменальное. Тем более не я, которая ничего не знала о кассовых сборах и тому подобном.

Я взяла щенка, бостон-терьера, Баг, за неделю до съемок в фильме «Крик». Баг была хорошо дрессированной собакой. Она продавалась в Беверли-центре, большом уродливом торговом центре в Лос-Анджелесе. Я гуляла, и я увидела эту крошечную черно-белую штучку с двумя гигантскими глазами, смотрящими в разные стороны, лапы просунуты через металлические провода клетки. Я заметила ее цену, и что она была выставлена на продажу дважды, и я подумала, что понимаю, что это такое, быть со скидкой. Это собака для меня.

Уэс Крейвен влюбился в Баг, как и я. Она выросла на съемках. Она понимала, что должна молчать во время дублей. Она была безупречна. Она оставалась совершенно неподвижна и даже не звенела ошейником. Ее много раз фотографировали с моим мальчиком псом, Фестером, еще одним бостон-терьером, которого я взяла пару месяцев спустя. Их фотографировали Брюс Вебер, Эллен фон Унверт, Дэвид Лашапель, одни из величайших фотографов. Баг была довольно фотогенична. На съемочной площадке, позволю сказать она добавила странный шарм.

Вскоре после «Крика» я пошла к стоматологу. Я лежал ничком, с открытым ртом, настолько широко насколько возможно, в причудливом стоматологическом кабинете «Беверли-Хиллз», когда стоматолог посмотрел мне в рот и заявил: «У вас нет зубов кинозвезды». И я поверила ему, даже несмотря на то, что в тот момент я была технически в главной роли в кино.

Как будто я хотела дурацкие голливудские зубы, как у него, белоснежный заборчик, так и скрежещущий от возможности получить с меня прибыль? Так во мне говорило мое лучшее «я», но как сохранить свое лучшее «я» нетронутыми, когда все в Голливудской системе, в мире средств массовой информации, в образовании, которое ты получаешь, как молодая женщина в этом обществе, говорит тебе покончить со своей естественностью?

В голове застряла мысль о том, что у меня нет зубов кинозвезды. Я была уверена, что мои кривые зубы будут выглядеть, как в увеличительном стекле, на экране, когда «Крик», наконец, вышел. На премьере я концентрировалась только на них. Мои долбаные зубы. Мне нужно было отметить, что я стала кинозвездой даже с кривыми зубами, но я пошла по другому пути. Я начала выравнивать зубы, о чем жалею. Особенно потому, что идея навязанная, а не моя собственная. Долбаное промывание мозгов пошло в полную силу.

Более масштабная картина заключается в том, что я была той, чье лицо растиражируют и разнесут по миру, чтобы остальное население выглядело равномерно. Знала ли я, что, будучи на экране, я была дублером всех женщин. Такова моя роль. Я просто еще этого не знала. И мои выпрямленные зубы были частью послания.

Смерть «я»

У большинства людей в жизни происходят события, которые становятся ее краеугольными камнями: старшая школа, выпускной, колледж, свадьба, и тому подобное. Мои сократились до экранной версии. «Крик» был моей версией колледжа. И если «Крик» встал на место колледжа, то «Королевы убийства» откатили меня к старшей школе. Единственный выпускной вечер, на каком я когда-либо была.

На самом деле, моя героиня, Кортни Элис Шейн, не просто идет на выпускной в красивом платье, она становится королевой бала. Все идет прекрасно, пока некто не включает через школьные динамики запись признания Кортни в убийстве, и тогда все до единого отворачиваются от нее, швыряя в нее бутоньерки и проклиная.

Таков был мой выпускной. Мне нравилась моя героиня. Она была безнравственна, но я считаю, что социопаты не осознают, что они социопаты. Поэтому она просто думала: «Что такого произошло?»

Я видела классический фильм, в котором Джин Тирни играла социопатку. Фильм назывался «Бог ей судья». В нем она сталкивает ребенка в инвалидной коляске со скалы. Когда муж задает ей вопрос: «Тимми, почему ты так поступила?», она отвечает: «Но дорогой, нам нужно проводить больше времени вместе». Мне всегда казалось, что это до странности уморительно, и я создала Кортни Элис Шейн на основе нее, персонажа, который стал моим реверансом в сторону классического Голливуда. С Дарреном Стейном, великим писателем и режиссером «Королев убийств», я превратила Кортни Шейн в культового персонажа. Другие девочки также прекрасно поработали.

В 1997 году я приступила к съемкам в еще одном фильме, «Фантомы», студии Мирамакс, снявшей «Крик». Во время съемок меня отправили на кинофестиваль Сандэенс. В этот раз я приехала править балом. На фестивале в тот год просматривали четыре моих фильма: один короткометражный и еще три.

Один из фильмов назывался «Попутчики». Действие происходило в 1950-х годах, прекрасный небольшой фильм, с великолепным художником-постановщиком, великолепным художником по костюмам и великолепным режиссером. Джереми Дэвис, один из исполнителей главных ролей, с которым я была знакома до съемок, также принимал участие. С ним я снималась в сцене с обнаженной грудью: по сценарию я пытаюсь его завести, а у него никак не вставал. Я снималась с обнаженной грудью в «Поколении Doom», и я думала, что в этот раз мне будет проще, потому что я знала актера, но оказалось гораздо сложнее. Сложнее оторваться от тела, как я делала в «Поколении Doom», и я почувствовала это. Я плакала во время съемок сцены.

На премьере «Попутчиков» на фестивале я заняла свое место в кинотеатре, мое сердце и нервы прыгали, так как я скоро должна была увидеть себя на экране, к чему так и не могла привыкнуть. Мой менеджер, Джил, сидевшая рядом со мной, шептала мне на ухо, что глава студии Мирамакс сидела позади меня в кинотеатре. Мирамакс, владелец «Диснея», была невероятно влиятельной компанией, которой принадлежала студия, снявшая «Крик» и работающая над фильмом, в котором я снималась в главных ролях с Беном Аффлеком, «Фантомы». Огни погасли. Я видела имя главы студии в благодарностях «Крика», но не знала его в лицо. Я не хотела оборачиваться, чтобы не выдать себя поэтому я смотрела перед собой. Я погрузилась в просмотр фильма. Сцена с обнаженной грудью началась, и мне хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. Начнем с того, что съемка сцены далась с трудом, я сидела и вспоминала, как плакала после. Я вжалась в кресло. Я заметила, как мой менеджер повернулась к главе студии и кивнула. Когда я проигрываю те события в голове, меня всегда бросает в холод от того кивка. Я думала, что бы он мог значить двадцать лет. Теперь я знаю.

Теперь мы все знаем имя Монстра, но я решила не называть его имя. Мне не нравится его имя, хоть я и знаю его, и может быть, ты знаешь, я отказываюсь использовать это имя в моей книге.

Когда фильм закончился, глава студии ушел; он, должно быть, ушел рано. Джил кипела от воодушевления, рассказывая мне, что глава студии пригласил меня на деловую встречу на следующий день – 10:00, встреча в лучшем отеле в Парк-Сити, Стейн Эриксен. Встречу назначили в ресторане. Позже я думала, как получилось договориться о встрече во время фильма. Джил сказала, что глава студии открывает звезд, и передо мной лежал шанс произвести впечатление. Я сказала ей, что, поскольку уже снималась в двух его фильмах, ручаюсь, я произвела нужное впечатление, и спросила, зачем мне присутствовать на встрече, если меня уже наняли. Но она настояла на встрече, и я пошла. Я сказала «да», и встречу внесли в мой и так перегруженный график на следующий день. Джил сказала, что тот человек обладал невероятной «властью» в Голливуде; я чувствовала это по ее взволнованному голосу в момент разговора о нем. Я была настолько новенькой в высших эшелонах киноиндустрии, что я не знала об этом человеке и характере его власти. Я не знала то, что многие так хорошо знали, что он был хищник, и я шла к ловушке – ловушке, которая дала начало двадцатилетнему сговору.

На следующий день я рано встала, готовая к встрече, перед целым днем общения с прессой по остальным трем фильмам на фестивале. Меня потрясала просто мысль о списке дел, но я думала, что с поддержкой Джил мы справимся.

Я много думала о том дне, когда в мою жизнь ворвалось зло. В тот день меня сопровождала камера MTV. «День из жизни Роуз Макгоуэн» – тема передачи. Съемочная группа MTV должна была ждать меня снаружи отеля до моего возвращения со встречи. Я пнула саму себя сквозь годы, потому что, перед тем как пойти на ту судьбоносную встречу, я повернулась к камере с широченной искренней улыбкой и сказала: «Я думаю, моя жизнь наконец становится легче».

Я думала, раз у меня появилась небольшая финансовая стабильность и обстановка вокруг меня наладилась, то жизнь стала проще. Я устала выживать, я устала от страха, я устала от боли, я устала быть раненой. Я хотела парить. Я хотела летать. Я хотела быть свободной. Вместо этого я получила тюремный срок.

Я помахала камере на прощание, вошла в отель и отправилась в ресторан. Я чирикнула «Доброе утро!» угрюмому администратору ресторана. Он сказал мне, что глава студии разговаривает по телефону, работает в офисе в своем номере, и мне нужно подняться туда и подождать. Я улыбнулась и поблагодарила его, но он отвернулся без улыбки. Помню, подумала, Что ж, он не очень-то дружелюбный.

Я нашла нужный номер и постучала. Два мальчика-ассистента открыли дверь. Я снова чирикнула «Доброе утро!». Они промолчали и опустили глаза. Я подумала, О Боже. Они тоже не очень-то дружелюбные. Они тихо вышли за моей спиной, оставив меня перед комнатой.

У большинства людей ассоциация с «номером отеля» – это кровать, шкаф и небольшая ванная. Номер Монстра занимал весь этаж. Возможно, около трех тысяч квадратных метров, размеров со средний или большой дом, точно не комнатка, которую рисует разум.

Я вошла в самую большую комнату, которую когда-либо видела, в ней был мой босс, Глава студии собственной персоной. Он сидел на краю огромного дивана и громко говорил по телефону. Он жестом предложил мне сесть и продолжил говорить еще минут пять. У меня было время рассмотреть его. Он мгновенно вызвал омерзение.

Глава студии не отличался ни малейшей привлекательностью; скажем, будет величайшим преуменьшением века сказать, что он бы никогда не выиграл конкурс красоты. Ну, может, конкурс красоты в аду. Он бы получил титул самого чудовищного. Он был огромным человеком, вверх и вширь, с маслянистой кожей, угреватым лицом, мясистым носом-картошкой и к тому же губошлеп. Его правый глаз прикрывался больше, чем левый, что придавало его лицу асимметрию. Он напоминал мне растаявший ананас.

Он мог бы стать бугименом ваших самых страшных ночных кошмаров.

Он стал моим.

Я сидела на дальнем углу дивана, пока он громко разговаривал по телефону. Я смотрела в потолок, чтобы не видеть его лица. Наконец он договорил, и мы перешли к встрече. Я решила, что проявлю себя со своей лучшей стороны – пущу в ход интеллект и остроумие, чтобы доказать, что я не соответствую стереотипам об актрисах. Будучи новичком, я уже негодовала, когда на меня навешивали распространенные среди актрис ярлыки. Я была уверена, что нам предстоит работать много лет, и мы были здесь, чтобы спланировать мою грандиозную карьеру. Так мой менеджер охарактеризовала нашу встречу. Такими были мои искренние, восторженные ожидания. Я имею в виду, если ты уже делаешь отличную карьеру в компании, разве ты не будешь считать себя ценной сотрудницей с большим будущим? Оглядываясь на прошлое, я готова обнять себя и пожалеть за наивность. Я действительно считала, что пришла на деловую встречу и что этот урод интересовался моими мыслями. Я так ошибалась.

Позже я узнала, что других актрис предупреждали, что произойдет на встрече с главой студии. Позже я о многом узнала. Это было неведомо мне, новичку в сфере, это страшное чудовище вело список охоты на молодых женщин. Оказывается, уже в 1997 году в области кинематографии это был секрет Полишинеля. Грустно, что кажется, все деловые люди Голливуда знали, что, если вас вызывают на деловую встречу, она пройдет не так, как ты ждешь.

Но я не была в курсе разговоров и секретов, сплетен и предупреждающих знаков. Как ребенок улицы я знала, что нужно остерегаться троллей. Я не предполагала, что главный тролль ждет меня в Голливуде. Что нарядные люди опаснее тех, что на улице. Люди в костюмах за 3500 долларов могут стать большим злом, чем уличный охотник за твоей задницей. Знаешь почему? Потому что эти негодяи распространяют свою гниль по миру.

Глава студии спросил, какие проекты меня интересуют. Какой банальный вопрос, подумала я. Я сказала, что меня привлекают значимые проекты. Он казался умным, грубоватым, резким на поворотах, не очень воспитанным. Свиньей, честно говоря. Меня поразили его размер и уродливость. Я компенсировала это разговором о моих любимых классических фильмах. Как бы, между прочим, он сказал, что у него в комнате есть джакузи. Ндаааа, маловато логики. Я решила, что упоминание джакузи было хвастовством, чтобы показать богатство, мне показалось это нелепым. Я не знала, что ответить, и продолжила рассказ. Примерно в 10:30 мы закончили встречу, и он сказал, что проводит меня. Я подумала, Что ж, все прошло хорошо. У меня состоялась первая встреча с «шишкой». Я скорее хотела поделиться с моим менеджером, Джилл. Я посчитала, что она будет гордиться мной.

Я вышла из гостиной и пошла по коридору. Монстр шел позади меня и еще больше подавлял своими размерами. Мой рост пять футов и четыре дюйма. Казалось, он был шесть футов и четыре дюйма в длину и шесть футов, четыре дюйма в ширину. Он весил раза в три больше меня, если не тяжелее.

Мыслями я уже была в следующем задании, интервью на выходе. Камера MTV ждала меня, чтобы снять, как я выхожу из здания. В коридоре мы прошли дверь. Внезапно он остановился и сказал: «Вот комната с джакузи». Я не знала, что делать, поэтому я вежливо заглянула и похвалила ее. Я не имела ни малейшего понятия, зачем останавливаться и смотреть на джакузи, ведь все знают, что это такое. Я выдавила вежливое у вас прекрасное джакузи. Очень горячее и влажное.

Я почувствовала, как рука на моей спине толкает меня глубже в крошечную, темную, очень жаркую комнату. На этой стадии все происходит так быстро, и, увы, так медленно. Я смущена, что я в этой комнате. Я не могу дышать. Он стоит передо мной, занимая все место в комнате с деревянными панелями на стенах. Все происходит быстро. С меня срывают одежду. Я вжимаюсь в стену, бежать некуда. Я застываю, как статуя. Я не знаю, что происходит; с меня снимают свитер, руки стягивают мои штаны. Он нагибается и снимает с меня туфли. Я обнажена. Все происходит на протяжении тридцати секунд, по ощущениям. Мозг пытается сообразить. В голове орут маленькие сирены. Он раздевается. Что за чертовщина? Меня поднимают и сажают на край джакузи. Я голая, по колено в горячей воде. Я сворачиваюсь в клубок. Я делаю то, что происходило со многими, пережившими насилие, я абстрагируюсь и ухожу из тела. Он забирается в воду с громким всплеском. Он прижимает меня к стене. Мои колени сжаты. Он кладет на них руки и раздвигает мои ноги. Я открыта монстру. Буквально более голая, чем когда-либо. Сирены вопят в голове. Проснись, Роуз, проснись, Роуз. Но я застыла, как статуя, если у статуи раздвигают ноги.

Все, кто сталкивался с сексуальным насилием, скажут тебе: травма странным образом меняет твое восприятие времени, твою память. Некоторые детали вспоминаются с жуткой точностью – форма плиток, желтый свет, странная одутловатость носа относительно всего лица – и затем провалы во времени, где не было ничего, ничего, ничего. Каждая секунда растягивается до адской бесконечности, но все происходит быстро, как вспышка. Жизнь меняется навсегда. Моя жизнь изменилась безвозвратно.

Оторванная от тела, я парила под потолком, смотря, как я сижу на краю ванны, у стены, придерживаемая Монстром, чье лицо находится у меня между ног, пойманная в ловушку чудовищем. В этой крошечной комнате с огромным мужчиной мой ум глух. Просыпайся, Роуз; беги отсюда.

Я пытаюсь понять, что за херня происходит. Как меня привели в такое положение и зажали у стены? Как с меня сняли одежду? Я не знаю, что делать. Все продолжается и продолжается. Моя кожа готова слезть. Его отвратительный язык ВНУТРИ меня. О Боже. Слезы катятся по лицу. Вода плещется, потому что он трогает себя под водой. Одна рука держит меня, другая его причиндалы. Его язык снова впивается в меня.

Просыпайся, Роуз. Мой мозг выкарабкивается. Инстинкт выживания срабатывает, и я пытаюсь понять, как, черт возьми, смотаться и остановить все это. Он причмокивает и причавкивает по мне своими омерзительными губами. Его жирный язык проник в самые потаенные уголки моего тела. О Боже, хватит. Я не знаю, как выбраться из этой ситуации, поэтому я вспоминаю сцену имитации оргазма из фильма Когда Гарри встретил Салли. Я так и поступила. Я сымитировала оргазм. Я стонала громко, громче, и громче, и громче, слезы падали, смешиваясь с паром в комнате. Он громко застонал; сквозь слезы я увидела, как поверх пузырей показалось его семя.

Имитация оргазма сработала. Он кажется довольным и опускает меня вниз; мои ноги дрожат, как желе. Он приказывает мне одеться. Я хватаю полотенце и быстро вытираюсь, как можно лучше. Я дрожу всем телом.

Я пытаюсь найти одежду. Я в полном шоке и двигаюсь механически. Я все еще парю наверху, и я пытаюсь одеться и понять, что только что произошло. Похоже на гонку, в которой ты все время отстаешь. Моя жизнь перенаправлена. Меня украли.

Потом, когда я снова и снова проигрывала происшедшее, я вспоминала мужчин, которые попадались мне на пути к судьбоносной встрече. Угрюмый администратор ресторана, ассистенты, не смотревшие на меня: они поступили со мной так же, как и он. И я ненавижу их за это.

Я вывалилась из отеля в состоянии шока. Съемочная группа MTV была на месте, камера работала. Первым делом перед моим лицом возник микрофон и прозвучал вопрос, как все прошло. Съемка где-то лежит. Я надеюсь, что никогда ее не увижу. Меня сразу увозят на фотосъемку с напарницей по «Фантомам». Я дрожу, глаза наполняются слезами; я говорю, откуда только что вернулась, моя коллега говорит: «Черт возьми. Я говорила ему прекратить это».

Я помню немного из того дня, кроме того, что взяла билет и улетела домой. Я хотела вернуться домой и встретиться с подругой Ингрид, которая пережила изнасилование. Я знала, что могу поговорить с ней. Она была моей лучшей подругой.

Монстр узнал, что я уехала, и продолжал названивать мне. Он оставлял сообщения, говоря мне, что я его новая особенная подруга. Он называл имена крупных актрис, которые работали с ним и получили «Оскар», и говорил, что они тоже его особенные подруги.

Меня вырвало при звуке его голоса. Я не собиралась отвечать на его звонки.

Я чувствовала себя такой грязной. Меня осквернили, и я была подавлена. Я продолжала думать о том, как он сидел за моей спиной в кинотеатре до происшествия. Что делало его – не моей ответственностью, точно, но – как будто я приложила руку к соблазнению. От чего мне становилось еще хуже, и я чувствовала себя еще грязнее. Я знаю, что также себя чувствуют другие жертвы. Мы снова и снова проигрываем события, виня себя. Если бы только, если бы, если бы.

Я думала о том, как я повернулась к оператору MTV и сказала, что моя жизнь становится легче. Я думала, могла ли я навлечь на себя проклятие, заколдовать себя в тот момент, хотя логически я понимала, что не была виновата.

Преступление случилось на всех уровнях: он был мой работодатель, я его подчиненная; он был чрезвычайно властен и могуч в моей сфере, и я была едва наскребающим на жизнь новичком. Он был огромным людоедом, а я девочкой. Сейчас я плачу и пишу это.

«Я сказала ему, чтобы он прекратил». Эта реплика преследовала меня. Как хреново, что все качали головами и смотрели в сторону. Но это была только вершила всей лжи.

Некоторое время после происшествия я все время плакала. Мне позвонила менеджер. Звонок был херовый, она посоветовала мне относиться к происходящему как к тому, что поможет моей карьере в будущем. Меня вырвало. Я чувствовала себя, как в павильоне смеха, но в зеркалах отражались мои страхи. И желанием моего менеджера было замять все, что меня просто выносило. Как она не могла знать? И если знала, как она могла, та, которой я доверяла жизнь, так подвести меня? Я была в ужасе. Я попала в параллельный, херовый мир.

Я позвонила в свое агентство. Трубку поднял один из лучших игроков, властительный человек в городе в те времена. Я рассказала ему о случившемся. И он сказал: «Черт возьми, у меня в руках смертельное для него разоблачение в LA Times; он передо мной в долгу, за то что я спас его».

О Боже. Этот человек мог бы остановить Монстра, но вместо этого отмазал его. Здорово, да? Я просто девочка. Мозг погрузился в тишину. Кто эти ужасные люди?

Я хотела выдвинуть обвинения. Кто-то соединил меня с бесцеремонной адвокатессой, которая заявила: «Ты актриса. Ты снималась в сценах секса. Ты никогда не выиграешь. С тобой покончено». Я похолодела. Я была одна. Я была совсем одна.

Я знала, что, если я выступлю перед публикой с рассказом о случившемся, Монстр не пострадает, а я – я никогда больше не буду работать. Если я потеряю работу, я не смогу позаботиться о себе, и снова передо мной маячил страх оказаться бездомной. Отсутствие работы перенесет меня назад на улицу, а отсутствие дома станет смертным приговором. Я знала, что, если бы умерла, меня бы запомнили как разоблачительницу насильника, а не за мои достижения. Я не хотела видеть его имя рядом со своим в некрологе.

Я много думала о смерти в то время. Моей. Его. И все в моем мире казалось грязным.

Мне позвонил глава моей адвокатской конторы. Мне пришлось снова все пересказывать, чувствуя вторжение в себя из-за необходимости открывать свежую рану какому-то профессиональному уроду, которого я не знала. Большой адвокат настаивал: «Я хочу, чтобы ты публично выступила против главы студии. Это будет великое дело». Но оно таким не было. При моем сломленном духе я знала, что стану пешкой в мощной борьбе двух мощных мужчин. Спасибо за ничего.

Пребывая в травмированном состоянии, я понимала, что даже этот сильный мужчина не мог мне помочь. Возможно, если бы существовал стимул, перспектива финансовой или политической победы, они могли бы рассмотреть вопрос о нарушении «кодекса чести», который защищает таких ублюдков. Но, наверное, нет. И как оказалось, никто не стал. В течение двадцати лет.

Потому что это нормально. Это бизнес. И это просто, какая-то, девушка.

Так что я знала, что лучше ничего не говорить. Я не собиралась становиться пешкой этих людей. Даже в моем замутненном состоянии я отказывалась быть пешкой. Я не понимала, что уже ей стала.

Мне было так противно. Я так много работала всю свою жизнь, пытаясь выживать. Меня уже щупали, хватали, кричали на меня, принижали, фетишизировали, но я попала на совершенно другой уровень вторжения.

Усугубляя травму, мне пришлось вернуться к работе и закончить «Фантомы», так как я наполовину закончила съемки, поехав на судьбоносный Сандэнс. Я сыграла шестнадцатилетнюю в фильме, но теперь я чувствовала, как будто мне было около ста лет. Мне было так отвратителен Голливуд, но у меня был контракт, и я должна был закончить. Я слышала его свинячье имя каждый день, снова и снова.

Так что же я могла сделать, молодая бессильная женщина? Я хотела поставить его в известность, что я не перенесла то, что он сделал. У меня все еще почти не было денег. Я сказала своему адвокату: «Мне понадобятся деньги на интенсивную терапию. И мне нужны деньги, чтобы пожертвовать в кризисный центр изнасилования». Мой адвокат достал мне сотню тысяч долларов. В любом случае, эти деньги были грязными. Я в значительной степени раздала их. Они не принесли мне утешения. Но это был единственный способ предупредить свинью, что мне не понравилось то, что он сделал.

По городу поползли слухи. Шептались там и сям. Чудовище вносило меня в черный список. Я слышала, он звонил каждой студии и каждому независимому продюсеру в городе и говорил: «Не нанимайте ее. От нее проблемы».

Так много людей слышали о том, что произошло. Новости распространялись, как лесной пожар по Голливуду. Один помощник говорит другому, один продюсер рассказывает другому продюсеру, и дальше, и дальше. Казалось, что каждый мерзавец в Голливуде знал о моем самом уязвимом мгновении вторжения. И я была наказана за это. Я переживала нападение снова, и снова, и снова.

Люди думают, что ты можешь забыть о нападении. Проблема с травмой, изнасилованием и сексуальным воздействием в том, что оно замораживается в твоем мозгу, как будто оно случилось вчера. От него очень, очень трудно избавиться, потому что бо́льшая часть тебя, тебя цельной, убита. Я пришла к определенному миру с этим, но моя жизнь всегда будет безвозвратно связана с этим монстром из-за того, что он украл часть меня. Потому что его желание доминировать вытеснило мое право на физическую неприкосновенность, мое право быть цельной. Сексуальное воздействие лишает нас способности быть теми, кем мы были, и крадет тех, кем мы должны были стать. Теперь мы жертвы, отобранные на роли, которые мы не хотели играть. Девочки растут, и их пугают изнасилованием, потому что ему разрешено произойти. Девушкам рассказывают на уроке здравоохранения, как и мне, что лучше всего подчиняться и быть податливой, таким образом, ты можешь выжить. Да, мое тело может быть живым, но та, кем я являлась, мертва. Теперь я живое тело, несущее мертвый дух. И этому разрешено оставаться безнаказанными. Все просто хотят это занять, чтобы они могли почувствовать себя лучше. А как же мы? Как нам почувствовать себя лучше? Кто позаботится о нас? Не смейте учить девочек быть податливыми; учите мальчиков не насиловать. Для меня насилие не может быть определено законом, который написал мужчина. Откуда мужчина знает, что такое насилие? Насилие для меня – это любое вторжение в тело. Если ты вторгаешься в мое тело языком, пальцами, членом, любым предметом без моего согласия, то происходит насилие, мне не нужен закон, чтобы рассказать о том, что я и так знаю как истину.

Я хотела вернуться в то время, когда я была цельной личностью. Я хотела снова стать сильным плохишом, но я была разбита на миллион кусочков. Я не могла перестать плакать. Я не могла остановить крики в кошмарном сне. Я не могла остановить Голливуд. Я хотела убежать. Тело продолжало вспоминать.

Премьера

После двух часов превращения в пластиковую кукольную версию себя меня везут в очень холодной машине с кондиционером на красную дорожку. Когда я приближаюсь, я слышу, как люди на тротуаре кричат. Мой уровень стресса выше крыши. Мои руки дрожат, мои ноги дрожат. Я знаю, что собираюсь участвовать в какой-то бойне, открыв себя травле мирового уровня. Так это переводится. В нем не так много «О, давайте отпразднуем открытие проекта, над которым я работала», а больше о том, как попасться свирепым онлайн троллям за смелость существовать.

Я знаю, что любые фотографии, снятые со мной сегодня, будут на глупых «желтых» сайтах и в журналах. Они будут говорить гадости обо мне во всех новостных выпусках. Я знаю, что это произойдет, но все равно я здесь. Готовлюсь позировать. Я чувствую, что меня подташнивает. Я ненавижу это.

Я выхожу из машины и улыбаюсь, смешное выражение на моем лице, которое выглядит странно на фотографиях; иногда я даже смеюсь в полной истерике. Я должна ждать сигнала от моего агента, чтобы знать, когда моя очередь идти сквозь строй, по красной дорожке. Знаменитости, кого фотографируют, шатаются, так чтобы не попадаться под камеры одновременно. Я дрожу сильнее из-за крика и шума, и я чувствую, как мое колено дергается и подпрыгивает под моим неудобным платьем. Теперь моя очередь. Маленькими шажками – мои глупые высокие каблуки уже убивают мои ноги, мои поддельные ресницы тяжелеют каждый раз, когда я моргаю, и с объемными волосами, которые раздуваются, Бог знает куда – я пробираюсь к первому фотографу. Обычно работает от десяти до ста фотографов, в основном мужчины, кричат, бушуют, кричат ваше имя так громко, как они могут, чтобы привлечь внимание, мое тело поглощает их крики как агрессию. Шажок, шажок, шажок, три шага вниз, стоп, рука на бедре, улыбка, вспышка, повтор. Фотографы кричат: «Через плечо, через плечо!», потому что, таким образом, они могут получить мою задницу и мое лицо в кадре. Я делаю, что меня просят, и поворачиваюсь. Вот, теперь у тебя и моя задница тоже; Я сделала свою «работу». Эта часть моей работы подразумевает быть куском мяса, чтобы меня потребляли, и терзали, и судили. Веселое время.

Сейчас я успешно добралась до конца линии фотографов, и я перехожу к телевидению типа, Развлечения сегодня вечером или Экстра, шоу, что прославляют банальность. Их камеры панорамно демонстрируют мое тело, вверх и вниз. Они просят меня развернуться, и снова, как хорошая девушка с промытыми мозгами, я обязана. Я делаю медленный поворот, чувствую себя нелепо, не зная, что я могла сказать нет.

Голливуд думает, что это нормально – они начали это – но это не нормально, они просто распространили больное представление о красоте на весь мир. И я часть этой болезни.

На большом экране я вижу свое имя, мое лицо движется, и все, на чем я могу сосредоточиться, это на своих зубах. Мой маленький нос выглядит гигантским. Я не знала, что у меня была одна морщинка. Я не знала, что мой голос звучит почти, как у моей сестры. Черт, вот и сцена топлесс. Я чувствую, как странный стыд накатывает на меня, не из-за собственной наготы, а из-за того, как меня оценивают эти мужчины.

Цирковая жизнь

Мне так надоело работать. Я работала, чтобы выжить с самого детства, на любой работе, которую я могла получить, и у меня никогда не было периода, когда мне не нужно было беспокоиться, беспокоиться о спазмах в желудке. Когда я была маленькой, я слышала, как дети в школе говорили о каникулах. Однажды я поняла, что они подразумевают под каникулами, я начала думать о том, на что будут похожи мои каникулы мечты. Я решила, что мои будут неделей в больнице, где никто не может причинить мне боль, и я могу съесть столько пудинга, сколько захочу. И вскоре после того, все, чего я хотела, был пудинг и, чтобы никто не делал мне больно.

Мои ангельские собаки, Баг и Фестер, были моими спасителями в то время. Ради них я вставала утром. Я была обязана присматривать за ними. Я не могла погрязнуть в своей печали. Я ненавидела то, как я чувствовала себя после нападения. Неподалеку были хорошие новости, за углом, правда, вполне буквально.

В год, предшествующий нашей встрече, на небосклон взлетела огромная рок-звезда, его звали Мэрилин Мэнсон. Я мало знала, что происходит в популярной культуре, потому что я глубоко погрузилась в мир кино. Что касалось Мэрилина Мэнсона, я помню, видела пару фото в гриме и подумала, Он самый уродливый человек, которого я когда-либо видела. Но одновременно я думала, что круто, ведь он охотно стал таким уродливым.

Однажды ночью я была в абсурдном ресторане в Нью-Йорке, ресторане S&M, из тех смехотворных заведений, где ты выбираешь, какого рода оскорбление хочешь, пока ешь. Там было темно, так что ты даже не знала, что ешь, что для меня, придирчивой Девы, не подходило. Подчинение в обмен на еду казалось глупым, и я старалась не смеяться в голос. Некоторые люди ужинали в клетках, и официант сказал, что тоже могу зайти внутрь. Я решила позволить ему растереть мне ноги.

Официант, потирая ноги, сказал мне: «Мой друг Брайан влюблен в тебя». «О, очень мило». Он продолжил: «Я из Огайо. Мы знаем друг друга оттуда». «А, да, угу, здорово». Он сказал: «Его зовут Мэрилин Мэнсон». И я сказала: «А, уродливый парень». Он был ошеломлен. Он сказал: «Да, но он влюблен в тебя по уши». Я сказала: «Хорошо, что ж, очень мило».

Вскоре после этого в Лос-Анджелесе я собиралась на показ эпохального инди-фильма Гуммо. Я опаздывала, и мне пришлось стучать в двери кинозала, чтобы меня впустили. Я постучала снова, и, наконец, парень, который выглядел как нечто среднее между денди восемнадцатого века и Икабодом Крейном, открыл ее. Я посмотрела прямо на него, узнав в нем Мэрилина Мэнсона. Я улыбнулась и сказала: «Привет, слышала, что ты влюблен в меня». Он не показался мне уродливым в жизни, я подумала, что у него удивительно уникальная внешность. С тех пор мы почти всегда были вместе.

Кстати, его называют Мэнсон. Многие подходили и спрашивали: «Как Мэрилин?» Я сразу понимала, что они не знакомы. Или они говорили: «Как Брайан?», пытаясь сделать вид, как будто они знали, кто он на самом деле, назвав его настоящее имя.

Мы так веселились вместе. По-настоящему. Но меня все еще преследовали ночные кошмары и посттравматический синдром. В первый год совместной жизни Мэрилин по кусочкам собрал меня после нападения. Я не рассказывала ему о случившемся первые несколько месяцев, но в конце концов он спросил у моей подруги: «Что с Роуз?» Я просыпалась с криком ночью, потея так, что промокали простыни. Подруга рассказала ему правду, и Мэрилин был так мил со мной. Наконец-то немного доброты.

Он был непонятым человеком. Даже при том, что СМИ работали с противоречивыми музыкантами, такими как Элис Купер и Оззи Озборн, и разумные люди знали, что образ создавался ради выступления, в случае с Мэнсоном они все принимали за чистую монету. Они действительно думали, что он ночами освежевывает щенков заживо и варит их в чанах с кислотой, приговаривая: «Слава Сатане»».

На деле реальность оказалась противоположной. Правда в том, что, когда он не писал электризующую музыку, Мэнсон писал акварели моих бостон-терьеров, пока я заказывала стаканы в интернет-магазине Марты Стюарт.

Мы фактически спрятались от мира дома, полные домоседы, пока мы не выступали с сумасшедшими шальными выходками. Я была счастлива, потому что смогла забыть то, что со мной произошло, по крайней мере, в течение дня.

Тем не менее люди считали наш союз ненормальным. Когда они психовали из-за этого, я думала, Но вы для меня ненормальные. Он тот, кто добр ко мне, кто заботится обо мне. Мэнсон всегда следил за моими потребностями и уделял огромное внимание деталям, и мы полюбили друг друга. Когда я сбежала с цирком Мэнсона, я не работала около трех с половиной лет. Нам приходилось беспокоиться об угрозах смерти и угрозах взрыва и быть терроризированным в интернете, но, по крайней мере, мне не пришлось беспокоиться о том, откуда добыть еды, потому что я накопила немного денег во времена актерской карьеры.

Это был взрыв, и мы безумно любили друг друга, и все, кто думает иначе, ошибаются. Это были легендарные отношения, не только в СМИ. Это были легендарные отношения за кулисами тоже. Между нами было много порясающего.

К сожалению, кажется, его менеджер, его коллеги по группе и его плаксивый друг Билли рассказывали Мэнсону сказки про: «Роуз делает тебя мягким. Встречаясь с актрисой, ты выглядишь, как тряпка». С каких пор давняя традиция романов актрис и рок-звезд стала плохой? Ладно. Мужская ревность – странная и глупая вещь. Мэнсон любит потакающих людей вокруг него. Я никогда не была согласна на все.

Я знала, что будут серьезные последствия для карьеры из-за моего романа с Мэнсоном. Люди уже не знали, что делать со мной, потому что я была уникальной, потому что я не была «девушкой по соседству». Мне сказали об этом многие кастинг-директора, «Вы не девушка по соседству». Вы знаете, кто был? Блондинка типажа Риз Уизерспун. Так что, видимо, все, у кого есть соседка, лучше убедитесь, что она выглядит, как милая блондинка, которая никогда никого не оскорбляет. Первые пять месяцев, когда я встречалась с Мэнсоном, я старалась скрывать отношения, потому что я не хотела быть известной, как его аксессуар. В конце концов, я набралась смелости и решила: ты любишь того, кого любишь, так и будет. Я приготовилась и вышла в свет, приняв стрелы и удары мира. Мальчик, я приняла несколько ударов. Люди преследовали меня, средства массовой информации паниковали.

Иногда возиться с публикой было весело. Я люблю подрывную деятельность. У меня проказливое чувство юмора. Голливуд наполнен нервными бидди в форме мужчин и женщин. Они такие пугливые-кошки. Они боятся собственных теней. Они боятся всего нового, всего уникального. Мэнсон ужасал их. Когда я видела, как продюсеры реагировали, когда они видели Мэнсона, я думала про себя: Ты в развлекательном бизнесе, какую часть развлечений ты не понимаешь?

Несколько лет назад, когда мы расстались, я была на ужине с десятью мужчинами-агентами из «ударного» голливудского агентства САА. Есть одна вещь, которую я действительно ненавижу, эти парни. Агенты такие придурки и имеют невероятно бредовое чувство собственного достоинства. Они составляют списки тех, кого нанимают и толкают, а кого нет. Один из агентов (представьте толстого парня из студенческого братства в костюме за три тысячи долларов) повернулся ко мне и задал вопрос, который меня больше всего раздражает: «Почему ты встречалась с уродом Мэнсоном?»

Прежде чем он смог договорить свой оскорбительный вопрос, я встала. Я подошла к столу. Я уперлась в него руками. Я наклонилась вперед. Я посмотрела каждому в глаза и сказала: «Джентльмены, позвольте мне сказать вам правду. В ту секунду, когда вы сможете сделать ребенка менее одиноким, в ту секунду, когда вы сможете тронуть кого-то до слез, в ту секунду, когда вы сможете заставить кого-то чувствовать, думать и жить вашими глазами, будучи творческим, будучи художником, в ту секунду, когда вы сможете это сделать, вы сможете обсуждать, почему я встречалась с кем-то, чей мизинец содержит больше творчества, чем вся ваша чертова скучная жизнь со своей гребаной системой ценностей, и ваше раздутое эго не подкреплено ни единой сраной причиной, которую я могла бы увидеть. Одиноко лежа в темноте в конце жизни, вы будете пустыми костюмами в гробу. Вы ничего не оставите и будете ничем. Спокойной ночи, джентльмены». Я отвечаю за каждое свое слово.

Даже если Голливуд боялся Мэнсона, он, очевидно, сильно влиял на многих людей. Однажды я вспомнила, как стояла на краю сцены, глядя на 350 000 человек, человеческая волна публики, в то время как Мэнсон пел песню под названием «Coma White», которая была песней о моей жизни, моей истории.

Есть что-то холодное и пустое за ее улыбкой.

Да, было что-то определенно холодное и пустое за моей улыбкой.

Она стоит на эстакаде своей чудесной мили.

Я жила в секции Мили чудес[3] в Лос-Анджелесе, когда мы впервые встретились.

Он продолжает петь в этой песне о принятии таблеток, чтобы сделать себя онемелым и глухим, но все наркотики в мире не спасут тебя от самого себя. В то время я начала принимать лекарства от моей подавляющей депрессии и панических атак после нападения.

Это было уникальное странное ощущение – слышать всех этих людей, подпевающих тексты, которые были моей историей жизни, даже хотя они этого не знали.

Гастроли были и веселыми, и банальными, и было особенно тяжело встречать поклонниц, подчиняющих себя и позволяющих себя использовать и злоупотреблять собой парням в группе и команде, просто ради того, чтобы быть ближе к кому-то известному. На каждой остановке тура, в котором я была, женщины выстраивались в очередь, чтобы предоставить себя унижениям. Вымой, промой, повтори. Один из парней в группе нацеливался на пухлых девушек, проводил с ними ночь и предлагал замужество. Затем он никогда не перезванивал им, и то же самое повторялось на следующую ночь. Бьюсь об заклад, у этих девушек в жизни до этого были абьюзеры, которые их оценили только ради одного, и они думают, что, проведя время с кем-то известным, или обратив на себя внимание рок-звезды, они изменят жизнь. Перед лицом происходящего сохранить мою про-женскую позицию было немного сложно, но я справилась. Я еще не знала достаточно, чтобы осознавать, что система несовершенна из-за мужчин.

К тому же было одиноко. Мы с Мэнсоном прятались в глубине автобуса, смотря Большой Лебовски шестидесятый раз, пока другие парни в передней части автобуса занимались Бог весть чем. Мэнсон отличался застенчивостью на тот момент, и парни были милы со мной, но неохотно и только при нем. Он мало общался с публикой, поэтому меня не пугали поклонницы, преследовавшие его. Но многие фанатки ненавидели меня, потому что я занимала то место, на котором они видели себя. Это вдохновляло их на ярость, просто из-за моего существования. С голливудской стороны идиоты считали, что я варю кошек, со стороны публики девочки ненавидели меня за то, что я была с предметом их фантазий. Весело.

Я думала: Какая у всего этого обратная сторона? Обратная сторона была в том, что мы привыкли друг к другу. Мы были единым целым. И он поставил удивительное шоу. Я любила танцевать сбоку сцены, потому что группа взрывала танцпол.

Однажды на мой день рожденья Мэнсон взял меня в Италию, в тосканскую деревню, где я родилась и выросла. Я попыталась найти каменный амбар, где я родилась во владениях герцога. Мэнсон, все 138 фунтов, шесть футов три дюйма, в черном, на платформе, добавляющей ему еще дюйм, как чучело в своей шляпе и кожаном пиджаке, в сердце Тосканы, бродит со мной по холмам, со мной, похожей на сумасшедшее пасхальное яйцо в длинной розовой юбке и желтой рубашке, и Петей, огромным телохранителем, сразу за нашей спиной. Мы пыхтели по горам и долам, пытаясь найти амбар. В какой-то момент мимо нас проехал ребенок на маленьком велосипеде и закричал с сильным акцентом: «Ай! Ай! Мэрилин Мэнсон!» Нереально и уморительно.

Наконец мы нашли сарай. Сестра герцога Зоагли владела имением – Роза Арианна, моя тезка. Когда я появилась на ее пороге, я еле смогла собрать смелость и постучать. Она вышла и начала по-итальянски кричать, чтобы я убиралась с ее собственности, пытаясь ударить меня метлой. Я засмеялась, и мы поспешили убраться.

Но мы нашли амбар, в котором я родилась. Меня так тронуло, что он привез меня туда.

Первое большое событие, на которое я пошла с Мэнсоном, было мелочью в 1998 году под названием MTV Video Music Awards. В то время все настроились посмотреть, во что люди будут одеты и какой будет невероятный момент, а также какие события произойдут на сцене, кто что скажет и какие сумасшедшие музыкальные вещи могут случиться. Это было действительно особенное время. Кортни Лав и Hole были на гребне волны. Мэнсон был самой противоречивой звездой в мире. Какое-то классное искусство творилось в мейнстриме.

Думая о моей собственной красной ковровой дорожке, я подумала, что Мэнсон будет действительно ярким для церемонии. Какого черта я надену? А потом я начала думать о том, что я надену в отношении того, как Голливуд и мейнстримные СМИ восприняли бы меня; я подумала: Знаете что? Хер с вами. Вы хотите воплотить меня? Хотите увидеть тело? Это то, что вы хотите? Все вы, медиа-люди, все вы, фотографы, вы, стервятники, это то, что вы хотите увидеть? Я, блядь, покажу вам тело. И я так и сделала.

Надев «обнаженное платье», как я его называю, я показала большой средний палец почти всем. Это было восстановление моего тела после нападения. Я хотела бросить вызов СМИ, чтобы увидеть, как они будут работать с этим. Вы хотите, чтобы я была цирковым пони, я буду цирковым пони.

Печально известное платье попало ко мне в ночь перед церемонией. В день MTV Awards у меня была сильная температура, и я принимала лекарство от насморка, которое сделало меня невменяемой. По дороге туда мне пришлось стоять на коленях в лимузине, потому что в противном случае бисероплетение на платье отпечаталось бы, как вафля, на спине, которую предстояло демонстрировать камерам. Мое сердце колотилось, когда мы вышли из лимузина. Я высоко подняла руку и про себя сказала: «Да, сучки, я здесь». Я переоделась, как только сошла с красной ковровой дорожки в другой наряд, более закрытый».

Платье подняло ад, который, я думаю, неким образом входил в мои намерения, но чего я не ожидала, так это всемирного клеймения меня как потаскухи, случившегося позже. Я не понимала, насколько серьезно все восприняли его. Неужели эти люди не понимают духа мятежа и не имеют чувства юмора? Я думала: Это шоу музыкальной церемонии награждения. Мое платье было до костей панковским. Вот о чем идет речь.

Платье, конечно, неправильно поняли и сексуализировали, перевернув с ног на голову то, что я хотела им сказать. Вот в чем другие женщины, которые меня копировали, ошибались годами; когда они копируют платье, они делают это для того, чтобы быть сексуальной и завести общество. Я не хотела быть сексуальной. Я сделала это не чтобы подразнить и возбудить мальчиков и мужчин мира. Я показала им средний палец, вот в чем различие.

Я думаю, именно поэтому платье стало знаковой вещью. Каждый год, каждый раз, когда показывают церемонии награждений, моя фотография снова всплывает. Это был мой первый большой скандал, так сказать, в любом случае, мировой. Я говорю первый, потому что я поступала несколько раз подобным образом с тех пор, но тот относится к самым запоминающимся для людей. Годами я была актрисой, которая надела то самое платье. Тем не менее для этого потребовалась вся моя храбрость. Мне было страшно, но я просто сделала это в любом случае. Панкуха.

По крайней мере, я знаю, когда мне будет восемьдесят, оглядываясь на свою жизнь, я, конечно, не буду определять себя как испуганного человека, который не жил. Я из Европы, я не помешана на своем теле. Американское пуританское общество позорит тебя за смелость показать любую часть тела, особенно когда это делается в несексуальной манере. Когда женщина владеет своим телом, ее поносят. Я была очернена за то, что людям неудобно. С тех пор мне пришлось бороться с клеймом шлюхи за то, что пришла в этом платье. Временами я жалела о содеянном, временами думала: Пошло все на хер. Теперь я не жалею об этом вообще. Это мое тело: я могу делать то, что хочу. Но быть частью информационного поноса, безусловно, напоминает странную версию Дикой поездки Мистера Тоада[4], и к ней невозможно подготовиться.

В то время все менеджеры и агенты говорили и Мэнсону, и мне: «У вас должен быть сайт о себе и посидите на форумах, чтобы понять, чего хотят фанаты». Разговор был до того, как знаменитые люди поняли, что это коварно, и абсолютно не стоит читать форумы. Это как Повелитель мух. Они наваливаются на беззащитных и бьют их своим негативом. Некоторые из самых подлых отбросов человечества пишут на форумах, плохие люди с плохой энергетикой. Я думаю, теперь они на всех платформах. Я не могу себе представить, что эти люди такие в их реальной жизни или почему в их сердцах столько ненависти. Если ты одна из них, знай, что ты причиняешь вред другим людям.

Итак, я углубилась в форумы. Я пустила в голову многие вещи, которые сломали бы большинство людей. Большинство людей не могут справиться, услышав одну плохую вещь, сказанную о них, не то что глобальные издевательства. О твоем лице, твоем теле, твоем характере. Вражда и ненависть ко мне были такими сильными. Когда ты читаешь гадости о себе, они прилипают. Ты можешь услышать тридцать комплиментов и один отрицательный отзыв, и ты запомнишь отрицательный. Человеческая природа, верно? Теперь представь, что их миллионы. У меня в голове все пошло наперекосяк.

Просто знай, что, если люди говорят тебе и о тебе жестокие вещи, ты выдержишь, ты выживешь. Если сможешь добраться до места, где ты в порядке, маршируя под свой собственный ритм, ты будешь процветать и будешь свободна. Я обещаю тебе, что станет лучше.

Мне потребовалось время, чтобы узнать это. Однажды подразумеваемый друг сказал мне оценить сайт в Интернете, так я и сделала. Сайт был посвящен тому, какая я жирная. Я была шокирована. Страница за страницей меня. На некоторых страницах морда моей собаки была смешана с моим лицом; на других меня рассматривали с диаграммами на всем моем теле, указывающими, какая я была толстая. Сделано было профессионально, и сумасшедшая женщина – да, сайт сделала женщина – грамотно писала и строила предложения, так что сайт застрял у меня в голове. Как-то легче отмахнуться от людей, которые пишут плохие вещи, когда они даже не могут писать без орфографических ошибок. Вроде «ты-шлюха» вместо «Ты шлюха». Когда они еще и грамотны, это еще больше жалит. Странно, ведь создательница этого прекрасного сайта использовала много той же самой терминологии, которую я использовала в своей голове, когда я находилась на пике анорексии.

После этого я снова сильно похудела. В моем мозгу застряла мысль, что я толстая. Вновь проснулось мое расстройство пищевого поведения. Меня подставили. Постоянно «слыша» о том, какая ты уродливая, а потом, увидев, что каждое фото отретушировано и отфотошоплено, ты полностью теряешь из виду то, как ты реально выглядишь. Я просто подумала в какой-то момент: Я наверное похожа на Квазимодо.

Оно ушло глубоко в кожу. Я начинала терять понимание, кем я являлась.

Троллинг продолжался. Когда неудачник по имени Перез Хилтон начал выкладывать меня на свой (на тот момент) безумно популярный сайт, он был беспощаден. Он рисовал меня с пенисами у моего рта и спермой по всему лицу. Он говорил ужасные вещи обо всех, но особенно о женщинах. Он определенно женоненавистник. Он называл Дженнифер Энистон «Мужэнистоном» и думал, что обладает прекрасным чувством юмора. Вау, сэр, вы новый Оскар Уайльд. Посмотрю, как ты уходишь.

Я всегда задаю себе вопрос, эти засранцы, после того как они закончили день, унизив других людей, идут ли они домой, приговаривая: «Ууу, ну и денек выдался на работе, весь день пририсовывал члены на лицо. Я молодец»?

Есть поговорка, согласно свободной статистике, одно письмо от фаната равно пяти тысячам реальных фанатов, потому что только один из них берет на себя труд сесть и написать фанатское письмо. Так что тогда, когда есть тысяча злобных комментариев, ты начинаешь интересоваться обществом. Уродами там в аудитории, теми, кто тратит время, чтобы написать эти гадости: остальные уверены, зная, что внесли вклад в разрушение личности. Поздравляю. Иди, ты. Твой вклад в мир должным образом отмечен. Меняй курс.

Совсем недавно я была на Национальном Общественном Радио, и мне было интересно, будут ли комментарии на их веб-сайте более высокопарными, более членораздельными. Нет. Это была в основном кучка белых парней, оскорбленных, потому что я бросила вызов их мужскому превосходству. Это так очевидно, удивительно, что они отказываются признать это. Недоказуемо и верно. И даже на сайте НОР тролли безграмотно пишут «ты-шлюха».

Говорят, что известным людям поклоняются, но я не замечаю этого. Я вижу ужасное разрушение. Ты принимаешь удары только для того, чтобы осмелиться существовать на большей сцене, чем другие. Но в чем моя вина? Я не прошу обожествления. Я только прошу простого уважения за то, что я та, чье единственное преступление в том, что меня видно. Все, что мы делаем, это служение вам. Также существует общее убеждение, что, если у кого-то якобы водятся деньги, у этого человека не должно быть проблем и поэтому нормально уничтожать человека. Почти все известные люди, минус связи, имеют крайне скромное происхождение и рвали задницу, чтобы попасть туда, где находятся. Так что попридержи коней.

Слава похожа на то, как будто ты внезапно переехала в самый маленький город в мире, где все местечковые сплетники стараются застыдить местную девушку, которую они считают «свободной». Как в маленьких городках, сплетники сидят в своих домах, и всматриваются через ставни, и отслеживают каждый шаг, щеголяя своим драгоценными осколками интеллекта, обмениваясь им с другими, как будто способность позорить является ценной валютой: «Она не ходила в церковь в воскресенье. Должно быть, она шлюха». Быть известным человеком – это одно и то же, просто в очень больших масштабах. Если ты жаждешь быть знаменитой, подумай над этим долго и усердно, потому что это, безусловно, не все, и мешок чипсов в придачу. Такая жизнь тяжела для ума. Речь идет о гораздо большем, чем ты, возможно, знаешь, и в то же время все это бессмысленно. Полнейший вынос мозга. Помнишь, что я говорила тебе о секте? Ну, сектовый менталитет маленького городка такой же, как в Голливуде – единственная разница в том, что Голливуд заполняет умы маленьких городишек сплетнями, выдавая им систему верований.

Назад к временам Мэнсона: в апреле 1999 произошла первая массовая стрельба в американской школе, жестокая трагедия в школе Колумбайн. Двое убийц в первой оснащенной видеонаблюдением школе неистовствовали под камерами. Когда накал спал, бедные дети оставались заложниками убийц, все, что было известно, это то, что плохие парни носили черную одежду. CNN и другие новостные сети немедленно начали выкладывать фотографии Мэнсона, говоря, что стрелки были поклонниками Сатаны и Мэрилина Мэнсона. Все время ситуация с заложниками была в эфире.

В своем манифесте убийцы на самом деле писали о том, как они ненавидели Мэнсона. Они считали его слабым. Но от СМИ ущерб был нанесен. CNN, Fox, все они, пытались выкинуть любой мусор на экран при отсутствии информации, потому что они не могли проникнуть внутрь здания школы, поставив лицо Мэнсона на экране, и так он стал глубоко переплетен с этим ужасным трагическим днем.

После Колумбайн Мэнсон начал получать угрозы смерти и угрозы взрыва и, следовательно, тоже. Некогда временная, охрана Мэнсона стала постоянной. Публика в целом была страшновата, и от нее хотелось держаться подальше. Вина была возложена на него. Вся эта вражда, ненависть и ярость.

Я так защищаю людей, с которыми я нахожусь, и пребывание с ним стало почти постоянной работой. Оно не оставило мне времени подумать о себе, что было как положительным моментом, так и отрицательным. Оглядываясь на прошлое, я понимаю, почему я сделала то, что сделала. Это было программирование, которое получают девочки с младых ногтей, программирование, которое говорит о том, что мужская карьера важнее нашей. Я, как правило, встречалась с влиятельными мужчинами, которые относились к моей карьере как к хобби, в то время как у них было настоящее дело. Я думаю, что многие женщины тоже так поступают. Я надеюсь, что ты посмотришь на свою собственную жизнь и признаешь, сводишь ли ты ее к минимуму, потому что я это сделала. Я надеюсь, что ты этого не сделаешь. Знай, что твоя работа равноценна, даже если зарплата меньше. Я хотела бы распознать свою силу раньше, но… Я еще не знала.

В итоге я устала. Цирк, который когда-то спас меня, выжигал меня. Я действительно любила Мэнсона. Я просто больше не могла жить той жизнью. Я слишком устала.

Я не просила у Мэнсона денег. Я не взяла ничего, кроме своей мебели.

После того как мы расстались в 2001 году, Мэнсон пошел на шоу Говарда Стерна и сильно меня разгромил. Я была так шокирована. Это был человек, которого я звала «Доктор», потому что, если я выглядела так, будто у меня болела голова, он говорил: «Тебе нужен аспирин, Тайленол, ты в порядке, помочь тебе?» Он был так внимателен ко мне, так нежен, но он стал тем, у кого была эта вендетта, и это было противно, причинило мне боль. Он всегда вел себя так, как будто он был другим, но, в конце концов, повел себя как типичный цисгендерный мужчина, то есть унизил беззащитную женщину, потому что его мужское эго задели. Уааааа. Бедный малыш.

Как насчет того, чтобы повзрослеть, мальчики? Такое отношение приводит к нашей смерти. Мы можем умереть разными способами, не только телом.

После разрыва я появилась в Голливуде. Потому что мне нужно было заработать деньги, я чувствовала, как будто я должна провести кампанию «Видишь, Америка? Я не настолько страшная!» Я должна была сделать это, чтобы выжить, потому что какую еще работу я могла получить в тот момент? Я была печально известна. Я застряла. И я знала, что меня занесли в черный список моего агрессора. Какие у меня были варианты?

НА СЪЕМОЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ

Я просыпаюсь в понедельник в 4:15. Утра или ночи? Я не уверена, я только знаю, что от такой рани/ позднего времени меня начинает тошнить. Накануне вечером я выучила все свои строки, около десяти страниц убористого диалога. Утомительно; слова поверх слов сверху слов – все лишь немного отличаются от предыдущего дня – от чего мне трудно их запомнить. Мне снятся сны, что я забываю все свои строки, и все просто смотрят на меня в безмолвном ожидании. Я постоянно волнуюсь, что я забуду свои строки; каждый день, что я не забываю их, похож на огромную победу. Время, безусловно, деньги на съемочных площадках, и каждый раз, когда я лажаю, я чувствую стресс помощника директора и продюсеров, что заставляет меня больше нервничать; все зависит от нас, актеров, не лажать.

Я еду в темноте на съемочную площадку и приезжаю. За мной немедленно идет ассистент по производству с рацией, который передает, что я приехала. Он следует за мной до трейлера с прической и косметикой. Они следуют за мной везде, все время – эти ребята с наушниками и рациями – как будто я не способна ходить из точки А в точку Б. Я шагаю в трейлер, и мои глаза привыкают к яркому свету. Фены уже работают, но даже так я все еще слышу визгливый сюсюкающий голос своей напарницы. Я вставляю беруши, чтобы остановить звук, вызывающий раздражение, но я все еще слышу ее скрежет. Я ненавижу сюсканье, если нет ребенка. Мой визажист отмечает, что я, должно быть, хорошо спала, потому что кожа под глазами опухла. Она каждый день говорит мне, насколько лучше я выгляжу, когда не сплю. Я смотрю на себя, и мои мешки под глазами смотрятся не слишком уродливо, но, если она говорит, что они ужасные, наверное, это правда. Ненавижу сидеть и смотреть на себя в зеркале. Я думаю, что неестественно постоянно смотреть на свое лицо критическим взглядом. Я смотрю, пытаясь узнать человека, смотрящего на меня в ответ, потому что здесь я превращаюсь в другую женщину, не себя. Гребаное сюсюкание продолжается, и я содрогаюсь. Меня отправляют на стул для волос, и начинается фен на сорок пять минут. У меня много волос. Прическа должна соответствовать сцене, снятой накануне. Я читала свои реплики в своем мини-сценарии; да, они так же банальны, как я и запомнила. Я наконец-то закончила со своим преображением. Я рассматриваю готовую работу. Я снова стану собой через двенадцать часов; до тех пор я должна быть кем-то другим, пассажиром в своем собственном теле.

Забавно, актеры, многие, мы проводим намного больше времени в трейлерах, чем большинство людей может себе представить. Образ жизни не так гламурен, как ты думаешь. Скука может угнетать.

Например, возьмите съемки. Представь себе, что вы пьете кофе с другом, только вы вдвоем сидите в кофейне. Эта сцена с двумя людьми займет около четырех часов, если не больше. Вам нужен общий план всей сцены. Камера приближается. Вот средний план, и тогда мы найдем наших героев. Теперь, средний крупный план героя, а затем более плотный крупный план. После того как эта сторона закончена, камера поворачивает вокруг к другой стороне, все повторяется. Это большая работа. Ты говоришь слова снова, и снова, и снова со всех возможных сторон, и это только один дубль. Придется сделать много дублей. Я не жалуюсь, я объясняю.

Ты начинаешь очень, очень уставать около 16:00, потому что ты встала около 4:30 утра. Ты запихиваешь в память работу на следующий день. День заканчивается, и ты идешь домой в 7 вечера, если это хороший день. Часто около 9:00 вечера. 9:00 вечера означает, что у тебя есть так называемый поворот. У тебя юридически должно быть двенадцать часов в перерывах между съемками, но есть что-то под названием вынужденные вызовы, когда они могут заставить тебя прийти через десять часов. Так обычно и происходит. Теперь у тебя есть час или около того, чтобы проснуться и побыть собой. Ты снова смотришь на свои строчки перед сном, умываешься, вырубаешься, встаешь, начинаешь заново.

Телевизионная жизнь

Я была в Румынии, когда мне позвонил Аарон Спеллинг, легендарный телевизионный продюсер, известный множеством дико успешных, но дрянных сериалов, таких как «Лодка любви» и «Династия» и 90210. Он рассказал мне о сериале под названием «Зачарованные», который шел до этого три сезона; речь шла о добрых ведьмах, которые помогали защитить мир от зла. Произошла крупная встряска актерского состава. Шеннен Доэрти, главная звезда шоу, уходила, и они вписывали в сценарий нового персонажа. Рассматривала ли я роль на телевидении? Я не знала, что такое «Зачарованные», но мне было любопытно. Возвращаясь домой из Румынии, я увидела, что пилотный эпизод сериала был доступен для просмотра. Я никогда не смотрела «Зачарованных» раньше до этого перелета. Чувствовалась рука судьбы. Я искала знамение, и вот оно появилось. Пилотный эпизод оказался довольно крутым, поэтому я согласилась встретиться и поговорить. Приятно быть востребованной после стольких отказов, зная, что меня занесло в черный список мое вездесущее чудовище.

Офис большой шишки на бульваре Уилшир в Лос-Анджелесе был как футбольное поле, покрытое белым пушистым ковром. Таким пушистым, что я не видела свои высокие каблуки. Крошечный маленький человек, вероятно, около пяти футов высотой, сидел за большим столом, его обслуживал дворецкий в смокинге. Это был легендарный Аарон Спеллинг. Было дико, потому что я любила смотреть «Династию» с мамой, когда я был маленькая, и вот я теперь с главным шефом. Дворецкий принес Мистеру Спеллингу большой хрустальный кубок голубого Гаторейда[5] с соломинкой на серебряном подносе. Я всегда буду помнить об этом. Я представила себе разговор со Спеллингом: мне нравится соломинка. Мне очень понравилось.

Он был очень приятным человеком. Я отнеслась к нему не без симпатии; на самом деле, я сочла его довольно симпатичным. Все время, пока я была на встрече, я представляла его с голубыми волосами, как у куклы тролля. Я часто так поступала, чтобы не нервничать.

Я начала говорить и заметила, что мистер Спеллинг смотрит на меня, как будто я была наполовину инопланетянка, как и пара других руководителей, которые были на встрече. Так всегда происходило везде, где я была в Голливуде. Я думаю, это потому, что я выглядела и говорила, как два разных человека. Я выглядела как стильная бомба, но точно не выражалась, как одна из них. Люди в Голливуде и мире средств массовой информации действительно не знали, что со мной делать. Вместо того чтобы видеть во мне художника и считаться с этим, они поместили меня в категорию «плохих девочек». Они, кажется, не могли расслышать ни одно чертово слово, которое вылетало из моего рта, потому что они были чертовски глупы. Утомительно. Я как будто самый терпеливый и нетерпеливый человек в мире.

Меня устраивало, что меня называли бунтарем, но всемирное осуждение за то, что ты плохая девочка, пролезли в мою голову. Кроме того, слова «ты плохая» вызвали ворох воспоминаний о словах отца, которые эхом отдавались в голове. Застарелые страхи остаться бездомной, быть беспомощной начали подкрадываться ко мне. Я боялась телевидение, потому что я слышала, что график был жесткий, и я не знала ничего об этом мире. Я крайне редко смотрела телевизор. Но это была работа. В Голливуде собирались устроить забастовку актеров. Я знала, что в ближайшие два года работы может не быть.

Я начала серьезно думать о том, чтобы принять участие в шоу.

Мой черный список все еще довлел надо мной. Он нарушал мои права, потому что так много людей знали о моей травме, но оставались на стороне преступника. Прошли годы с тех пор, как я последний раз получала постоянную работу в Голливуде, а мне было уже двадцать восемь. Я помню, как мне было стыдно в мой день рождения, потому что Entertainment Tonight объявили мой возраст. Мне было стыдно. Вот как засран был мой мозг. Посыл, который ты получаешь от общества, СМИ и Голливуда, искажает понимание возраста. Тогда я думала, что это просто потому, что молодые женщины красивее, но теперь я понимаю, что причина в том, что молодая женщина, как правило, более послушная, ею так легко манипулировать, ее слишком легко обманом заставить делать то, что хочет мужчина, как в обществе, так и лично. К черту. Забавно, когда мы получаем власть, как женщины, именно тогда нас считают непривлекательными. Именно такие женщины непривлекательны.

Поэтому я сказала «да» «Зачарованным». Мне сказали, что они не продлятся больше двух сезонов, так что я могу подписать стандартный пятилетний контракт. Мне бы догадаться, что он был в интересах прибыли других людей, но не обязательно моей. Все надеялись, что я продержу сериал в эфире и приведу к их конечной цели получения денег, Святой Грааль, известный как синдикация[6]. Это чертовски большое давление для того, кто снимался только в инди-фильмах. Теперь я обеспечивала работой 150 членов съемочной группы. Поверьте, это повлияло на многие мои решения. Следующие пять лет я была моей героиней, Пейдж Мэтьюс, больше, чем я была собой.

Пейдж Мэтьюс была сводной сестрой Холливеллов, Фиби, в исполнении Алиссы Милано, и Пайпер, в исполнении Холли Мари Комбс. Я знала Алиссу Милано по сериалу «Кто здесь главный?», которое я любила в детстве. Я была несколько удивлена, что оказалась в мире, где мы были вместе, мы были совершенно разными. Ее воспитывали, как богатого ребенка-актрису, а я чокнутая извращенка. Определенно на съемочной площадке могли кипеть страсти, но я отказалась участвовать в них. Пресса пускала слюни от мысли о сочных желтых скандалах на наших съемках, но я не предоставила им такой возможности. Мой интерес к работе был чисто наемнический, поэтому я отказалась от борьбы. Я отказалась играть в игры, которые были ниже меня, но наблюдение за нашей съемочной площадкой не прекратилось. Я не могу сказать вам, сколько раз меня спросили, тусовались ли мы после работы. Ответ был отрицательным. Единственный свободный час, который у меня был после работы перед сном, я проводила наедине с собой.

Я направила свои усилия на воплощение Пейдж, прекрасного персонажа, но очень характерного. Девочка, повзрослевшая во время сериала. Между тем мой собственный рост как женщины отставал.

Я прошла так много жизненных вех на съемках, а не в реальной жизни. Моя «первая» свадьба подарила мне огромный искусственный опыт. Я шла к алтарю с фальшивым отцом, с фальшивыми друзьями, фальшивые сестры, фальшивый будущий муж, фальшивый пастор – все это было фальшивкой, фальшивкой, фальшивкой. Я прошла через эмоции, как будто все действительно происходило со мной, потому что в этом актерская игра. Особенно странно участвовать в имитации события из жизни, которое подается всем нам как некий монументальный момент – «самый важный день в жизни девушки». Я не согласна, что день твоей свадьбы должен быть величайшим событием в жизни, но это первая экранная свадьба впервые как будто что-то украла у меня. Всего я выходила замуж трижды на экране до «настоящего» бракосочетания. К тому времени я повторяла эмоциональную сцену, которую уже сыграла. Твои развлечения достаются ценой нас, артистов. Ты должна это знать и признавать.

Когда я начинала работать над сериалом, я много думала об психологии аудитории.

Я, со всей своей дурной славой и отличием от девочки по соседству, появлялась после бесцеремонного убийства любимого персонажа в исполнении Шеннен Доэрти. Я не собиралась играть роль Шеннен, но у фанатов не могло быть привязанности к совершенно новому герою. Мне сказали, что многие сериалы не переживают изменения основного состава. Я знала, что у меня есть небольшой шанс на успех. Люди должны были влюбиться в моего персонажа как можно быстрее или «Зачарованным» конец. Я думала о том, насколько велика съемочная группа и как бы они все остались без работы, если бы я потерпела неудачу. Так что я выставила себя супербезобидной. Я набрала вес, примерно десять фунтов за роль. Хотелось выглядеть максимально мягкой и доступной, как только можно. Скучной.

Студия приказала, чтобы никто из нас не стриг или красил волосы без разрешения президента студии. Я посчитала, что это страшная хрень. Перед возвращением на свой второй сезон сериала я покрасила волосы в рыжий без разрешения. Оооо. Студия завелась и вышла из себя, конечно. Они были в ярости и пожелали знать, как я и ожидала, как я буду объясняться. Я сказала им: «Это сериал о магии. Вы просто говорите, что я смешивала зелье, и оно взорвалось мне в лицо! У меня волосы покраснели! Мне понравился цвет, поэтому я оставила его». Так появился самый первый диалог сезона, почти дословно, между мной и персонажем Лео. Требовалось совсем немного творческой мысли, но студии редко пользуются ей.

На съемочной площадке было еще одно большое событие, когда Холли Мари Комбс отстригли челку. Студия боялась, что люди не узнают ее. Вот насколько тупой они считают аудиторию. Если персонаж каким-либо образом меняет свой образ, аудитория не узнает, на кого она смотрит. Я бы хотела, чтобы вы все были мухами на стенах, когда руководители студии и продюсеры говорят о вас. Поверь мне, на тебя смотрят, как на овцу без собственного разума.

Я сама стала почти овцой, и я теряла разум. День за днем, месяц за месяцем, год за годом, мой мозг съедался убористым диалогом, который лишь немного отличался от предыдущего эпизода, что отупляло меня. От восьми до десяти страниц в день. У меня был тот же диалог, что и в эпизоде неделю раньше, но с новыми приглашенными звездами. Ты можешь поменять местами все, что я сказала в почти любом эпизоде с любым другим эпизодом. Это просто сводило меня с ума. Тюрьма для моего ума. Я начинала терять контроль над своим рассудком. И мне было очень одиноко.

Иногда, чтобы развлечь себя, я покидала съемочную площадку в конце дня с фальшивой кровью на лице или огромной раной и заходила в продуктовый по дороге домой. Я поступала так, чтобы проверить публику, чтобы увидеть, как они отреагируют на раненую женщину. Никто не предлагал мне помочь. Ни разу. Они просто старались не смотреть мне в глаза и смотрели в пол. Это позволило мне глубоко проникнуть в невидимость обиженной женщины. Примечание для общества: всегда следует спрашивать, нужна ли женщине помощь, если, похоже, что ее обидели. Поступайте правильно. Будьте смелыми и будьте храбрыми.

Мне всегда нравилось проводить социальные эксперименты. Я думаю, что таков был мой способ держать в здравом уме и развлекать мой разум, который просто атрофировался в тот период. Я чувствовала, что мой ум умирал, и я не знала, что делать. Я слишком устала, была слишком одинока и слишком грустна, чтобы что-либо с этим делать.

Я взяла за правило не вмешиваться в мелочную политику съемочной площадки. Я думаю, иногда, когда люди слишком избалованы, они нагнетают обстановку – это заставляет их чувствовать, что что-то происходит, что-то происходит. Но у меня была настоящая драма, настоящие проблемы. Я отказывалась создавать искусственные проблемы, чтобы подарить себе ощущение собственной псевдоважности.

Только одна женщина-режиссер была нанята за все пять лет, и команда утопила ее. Сериал снимался о трех молодых женщинах, и за все время приглашение снимать получила всего женщина-режиссер. Но основная часть съемочной группы – мужчины, я думаю, даже не понимая, что они делают – просто выбивали почву из-под ног режиссера. Группа хихикала, когда она давала указания. Невообразимо, чтобы такое подпадало под определение «приятная рабочая обстановка». Я ужасно себя чувствую из-за того, что мало боролась за нее, но я не до конца понимала динамику того, что происходило. Мой персонаж был слишком занят разговорами с лепреконами, времени не хватило.

Каждый раз во время съемок, когда я говорила, что мне действительно нравится режиссер, если это был кто-то, не подпадающий под рамки, установленные Спеллингом, – не среднестатистический, белый мужчина из толпы, что случалось редко, он больше не возвращался. Если я говорила, что кто-то мне не нравится, они обязательно возвращались. Был один режиссер, с которым я горела желанием поработать, пока я не встретилась с ним. В тот день, когда он появился, шел мой четвертый, может быть, пятый год съемок, и сериал мог снимать сам себя. Машина катилась как по маслу.

Так что на первой репетиции дня, после прохода из точки А в точку Б, я вышла справа. Это не очень важное решение, и новый режиссер не дал никаких указаний относительно выхода вправо или влево. Но он взорвался. Он закричал: «Идиотка! Не переходи дорогу перед моей камерой! НЕ ХОДИ ПРЯМО ПЕРЕД МОЕЙ КАМЕРОЙ!» Он продолжал кричать. Человек сорвался. От его ора вибрировали стены. Я была в шоке. Он продолжал кричать и теперь начал обзывать меня. Сука. Идиотка. Сука.

Ровно за минуту до этого мы сказали «Доброе утро» друг другу. Было 7:30 утра, никто его не заткнул. Ни один человек в почти полностью мужской съемочной группе, ни один продюсер, ни заместитель режиссера. Мужчины, с которыми я работала на съемочной площадке годы. Почему? Потому что режиссер, пусть тридцать минут, был парнем, а я была молодой женщиной.

Я подумала, извини, я тебя, на хер, даже не знаю. Ты у меня дома. Но тебе так уютно, и ты так уверен в своем небосводе мужчин-режиссеров, что ты так будешь себя вести со мной? Я сказала продюсерам: «Я никогда большем не буду работать с этим человеком». Они заверили меня, что ему не позволят устно оскорблять меня.

Угадайте, кто вернулся через два месяца. Вот лишь маленькая песчинка среди режиссеров-крикунов, которых я терпела. Голливуд славится крикунами и уничижителями, и оскорбления сходят им с рук.

Я никогда не видела и не слышала, чтобы мужчина-актер подвергался насилию на съемочной площадке. В одно и то же время на любом рабочем месте кто-то делает то, что умеет, а другой подвергается издевательствам и террору; пришло время встать на защиту тех, кто вокруг. Если ты этого не сделаешь, придет твоя очередь, тебя будут стыдить, по тебе будут проходиться.

Это еще один пример того, как мужчине все дозволяется. Можешь себе представить, что в первый час рабочего дня твоего нового босса он кричит на тебя на глазах у всех, и ни один человек не подходит? Возможно, можешь. Надеюсь, не можешь, ради тебя самой. Нет оправдания оскорблениям.

Никогда. Тело впитывает агрессивный крик, он его раздражает и травмирует. Но ты знаешь, иди надень свою короткую юбку и произноси слова, маленькая леди, потому что ты актриса, так что лучше живи с этим.

Да, есть и другие отрасли, где кричат, но ты должна понять, что в Голливуде нет Федерального надзора.

Трудно привести милого старичка, которого я встретила – Аарона Спеллинга – в соответствие со всеми десятилетиями сексистских СМИ, которые он произвел и вывел в люди. Заслуга в сексистских СМИ также принадлежит людям, которыми он окружил себя: руководители, все мужчины; сценаристы, в основном мужчины; главный сценарист, мужчина. В женском сериале, конечно. Что сделало весь сексизм на съемочной площадке еще более раздражающим, был тот факт, что в сериале снимались женщины, играющие для женской аудитории. Потому что они точно знают, как проникнуть в сознание молодых женщин. Есть вполне понятный протест против обеления, кастинга актеров на роли, которые были в исходном материале предназначены для человека с другим цветом кожи. Почему нет протестов против мужчин, которые рассказывают женские истории? Должны быть; они не справляются. Они делают дело неплохо. И мне, и публике надоело «неплохо».

Во второй год работы в «Зачарованных» я решила пойти на гипнотерапию. Я нашла повторяющиеся дни, так противоположные моим естественным ритмам, в которые мне становилось плохо снова и снова. Временами устанавливалась очень напряженная обстановка. У меня начались приступы панических атак из-за того напряжения, что я подавляла.

Шли съемки в месте под названием Вудленд Хиллс. Просто увидеть слово «дерево» мне было достаточно, чтобы мое сердце забилось, а ладони вспотели. Я болела четыре или пять раз за сезон. Мы снимали двадцать два или двадцать три эпизода. На часовом телевидении ты, по сути, снимаешь половину полнометражного фильма за восемь дней. Ритм изнурял. Два года подряд у меня был 39-градусный жар, и меня бросали в гигантские мусорные баки, в трюке, всегда в те дни, когда мне становилось хуже всего. Единственный раз, когда я позволила себе жалеть себя. Часть меня относилась к себе жестко, ведь всю мою жизнь мне было очень больно в долгосрочной перспективе. Истощение было реальным и острым. От двенадцати до шестнадцати часов в день около 5 лет прямо в мойся-промывай-повторяй окружающей среде, отличающейся от всех, что я знала. Вроде как на очень крутом заводе, как работа на сборочном конвейере.

Однажды трое мужчин-продюсеров «Зачарованных» пришли в мой трейлер, чтобы сообщить мне, что мой друг по съемочной площадке, Сэм, был уволен после того, как его поймали на курении травки в декорациях школьного автобуса. Сэм был крутым, не обычным членом команды Спеллинга с дредами и искренней улыбкой. Я была искренне опечалена, потому что Сэм был единственным, кто был похож на меня. Но я сказала, что это к лучшему, его душа должна быть свободна. Я не могла удержаться и с улыбкой спросила продюсеров: «Так что, если я закурю травку на съемочной площадке, вы меня уволите? Я буду свободна?» Их ответ стер улыбку с моего лица: «Мы приукрасим твою зарплату за все время, независимо от того, куда ты пойдешь. Мы возьмем твои деньги, и мы погубим тебя, и ты больше никогда не будешь работать». Они говорили с непроницаемыми лицами, потому что они не ходили вокруг да около. Черт. Мой голливудский объезд закончился не в том переулке. Я точно встретила опасную толпу. Только эти были богатыми белыми мужчинами на студиях, а не в переулке.

Особенно страшно, когда мужчины говорят тебе, что тебя накажут так сильно, что тебя больше никогда не наймут. Но такое отношение распространено в Голливуде. «Не перегибай, маленькая девочка. Мы можем просто указать на следующую сразу после тебя». Идет постоянный поток молодых и подпорченных женщин в Голливуд.

Если ты читаешь эту книгу из-за «Зачарованных», спасибо за то, что любишь сериал и моего персонажа. Я тебя уважаю, и я почитаю тебя. Я знаю, что они принесли много радости многим людям. Я была рада оказаться полезной. Я рада чему-то действительно хорошему, что вышло из того, что для меня было очень трудным временем. Когда я говорю что-нибудь отрицательное о шоу, тебе нужно понять, я говорю о своем личном опыте. Не Пейдж Мэтьюс, моя героиня, но я, Роуз. Но всегда можно найти хорошее в большинстве ситуаций и так, я предпочитаю сосредоточиться на этом. Есть многое, чем я горжусь из того периода.

Долгое время «Зачарованные» был – и может быть до сих пор являются – самым продолжительным часовым сериалом с участием женщин в истории. Жаль, что наша заслуга не получила должного признания, потому что это важно.

В 2006 году, когда «Зачарованные» подошли к концу, я вернулась к измененному миру СМИ. Когда я покинула общество за пять лет до сериала, культура знаменитостей была другой. Сайты сплетен сейчас находились под управлением. Папарацци теперь были безумно агрессивны. Таблоиды строчили взахлеб, наживаясь на проделках Линдси Лохан и бедах Бритни Спирс. И если бы тебя хорошо знали, на тебя охотились не только папарацци; общественность в целом стало нужно бояться. Каждый незнакомец с телефоном превратился в потенциального информатора. Впервые люди начали выкладывать онлайн, где ты была, что ты говорила, что ты делала. Все докладывали о ком-то хорошо известном, и ты не понимала, где был враг, потому что им больше не были только папарацци или авторы колонки сплетен. Им были все. Я была вынуждена жить жизнью, где я ничего не говорила, я не делала, что угодно, чтобы меня не заклеймили плохой девочкой. Большинство были так напуганы людьми, сообщающими о фальшивых фактах, что просто прятались. По крайней мере, я так поступила

Я была ошеломлена новым мировым порядком СМИ. Не было Инстаграмма, чтобы сказать от себя, так что если ложь и слухи были написаны, они принимались как факт. И, вау, меня размазали.

Даже в месте, где должно чувствовать себя в безопасности – работа, окружение – на меня охотились и осуждали. Просто возвращаться на съемочную площадку студии Парамаунт было напряжно; там ездила длинная тележка, набитая туристами, все сразу показывают пальцами и фотографируют. Это было похоже на: «Вот актриса в ее естественной среде обитания. Пожалуйста, не кормите». Оставаться одной по другую сторону камеры охотника заставляло чувствовать себя адски уязвимой.

Я решила сбежать из Америки ненадолго, думая, что охота была менее распространенной. Однажды меня преследовали в Ватикане около тридцати немецких туристов. Мне не следовало идти в Ватикан в тот день, мне было так плохо, и я хотела его увидеть. Я льнула к старым каменным зданиям, пытаясь убежать, и вот, наконец, толпа догнала меня. Меня загнали в угол. Я прижалась к стене. Я помню, думала, мы в Ватикане. Разве видеть работу Микеланджело не важнее, чем кто-то с телевидения? Я вспотела и испугалась. И меня сдавили, когда некто протолкнулся сквозь толпу, я подумала, чтобы помочь мне. Вместо этого мужчина схватил меня за волосы и выдернул маленький клочок. Я кричала и толкалась, но меня не выпускали. Когда они окружили меня, они напоминали дикую стаю собак. Я не могла видеть их лиц, потому что у них были камеры, вспышки ослепили меня. Я видела только руки, когда меня толкали вбок и назад, белые круги, где повсюду глядели ухмыляющиеся лица. Мне казалось, что меня съедают заживо.

Люди должны уважать границы. Просто потому, что ты видишь кто-то, кого вы думаешь, что знаешь, не означает, что их можно преследовать или прикоснуться к ним. Человек, которого ты думаешь, что знаешь, должен тебе столько же, сколько любой человек, не более чем вежливость. Так что будь вежлива, уважительна, не окружай, не надо хватать, не сцепляйся, не толкайся. Будьте цивилизованной, и подобное получишь в ответ.

То, что я испытала в этой толпе «поклонников», было травматичным и оскорбительным. У меня появилась маленькая залысина в месте, откуда выдернули волосы. Такие ситуации случались часто.

Слава – это то, чего многие думают, что хотят, но реальность – это то, что им трудно увидеть. Следующее, что многие говорят, это «ты хорошо заработала», как будто деньги равняются счастью. Как будто деньги равняются безопасности. Как будто деньги равны миру. Я бы также сказала, не навязывай мне свою систему ценностей. Когда я закончила «Зачарованные», мне сказал мой тогдашний пресс-агент: «Если тебе нужно выйти и камера где-то поблизости, у тебя должен быть кто-то, кто оденет тебя и сделает макияж». Не дай Бог показать твой настоящий стиль. Не дай Бог ты пойдешь в магазин, как все остальные, и наденешь то, что отражает твою душу. Упаси Боже носить что-то более одного раза, как делает нормальный человек.

Голливудские пресс-агенты, которых, говорят, ты должна иметь и которые стоят около 6000 тысяч долларов в месяц, скажут тебе, что ты должна действовать как, выглядеть как, говорить как – как ты должна реагировать на прессу. Они охотятся на страх и манипулируют актерами, угрожая: «Да, студия будет очень расстроена, если ты так не сделаешь». Они являются ключевой частью машины, которая держит тебя в строю. Фишка в том, что ты им платишь, чтобы они тебе засерали голову.

В классические голливудские времена пресс-агентами были люди, которые прикрывали звезд. Теперь звезды даже не делают многого, что делали их предшественники, потому что они выдрессированы ничего не делать. Не дай бог общественности узнать, что ты человек.

Так что в любом случае, после «Зачарованных», мой очень дорогой пресс-агент сказал, что мне нужен очень дорогой стилист. Мне следовало бы спросить: Почему я плачу кому-то за то, чтобы они навязывали мне представление обо мне же? У меня не было стилиста во время моей до-Зачарованной эры, и мне показалось, что я справлялась; что изменилось? Но мой мозг выкручивали так долго, что у меня больше не было внутреннего компаса.

Когда стилисту платят, чтобы он создал образ, его главная цель – сделать тебя привлекательной для самцов. Представление о том, что сексуально, что заводит, что вдувабельно, очень стереотипное. Но не крутое, и, мальчик, стилисты выкинули номер со мной. Я выглядела как пластиковый чудик. И я заплатила много денег, чтобы стать похожей на пластикового чудака.

Странность области: тебя нашли, потому что ты была уникальна. Что в тебе было особенного, когда тебя нашли, они всеми силами искореняют, похоже на то, что традиционное общество делает с детьми. Когда меня открыли, я имела свежайшее качество и мой собственный стиль; в конце моей карьеры – волосы Барби и стиль конкурса красоты. Затем каждое мое фото было отфотошоплено. Тем временем весь Интернет рассказывал мне какая я уродина. Потом я шла на работу и играла других людей. Тебе нужны все твои ресурсы, чтобы пройти этап самоотрицания и пережить его. Вещи, которые являются ненормальными, становятся нормой и наоборот.

И вот как я потеряла саму себя. Я купила свое первое произведение «важного» искусства на пике моей «славы». Портрет женщины, которая выглядит как призрак, демонстрировал то, как я себя чувствовала в то время. Просто затерялась за дымкой овеществления и непонимания.

Я потеряла себя, совершенно, совершенно потеряла.

Разрушение

Одной ночью в Каннах, Франции, в самом красивом красном кружевном платье Dolce & Gabbana я пошла на вечеринку. Огромную, гламурную вечеринку, где я никого не знала. Я закончила тем, что сидела на диване сама по себе, потому что я, как правило, стесняюсь в толпе. Я заметила мужчину, сидящего на противоположном диване, тоже одного. Он был одет в черный костюм и черную ковбойскую шляпу. Мы оба сидели там в течение некоторого времени, две одиночки на вечеринке.

Есть моменты, о которых вы жалеете всю оставшуюся жизнь. Вот один из них.

Кажется, я пошутила о том, как мы были одеты, неудачники сидели одни на вечеринке, и мы оба посмеялись. Мы начали разговаривать, я поняла, что он известный режиссер. Черт возьми, он был красивый. У него было много фильмов за плечами, и то время приходилось на пик его карьеры.

Он сказал: «Садись рядом со мной на диван». Я сказала честно: «Нет, я не хочу, чтобы меня видели актрисой, подлизывающейся к режиссеру».

Подобно тому, как работает секта, в Голливуде ты не должен говорить с кем-то, чей статус выше твоего. И даже если я была звездой огромного хитового телесериала, мне нужно было беречься, чтобы меня не заклеймили шлюхой-актрисой.

Он спросил меня о моем возрасте, и я выдумала; я думаю, сказала, что мне было двадцать восемь. На тот момент мне было тридцать один. Я была глубоко в тисках голливудского кондиционирования. Дело в том, что я всегда играла персонажей, которые были моложе, по крайней мере, на пять лет моложе, что усиливало мое искаженное восприятие старения. Ты делаешь что-то не так! Ты жила! Ты начинаешь чувствовать себя безумнее с каждым днем рождения.

Для меня это был страх с большой буквы С. Страх перед будущим. Глубоко внутри я боялась, где я окажусь в жизни в любом возрасте, который для меня еще не наступил. Я была настолько испорчена культом мышления в Голливуде, что я направила свой страх в попытке контролировать процесс старения. Я хотела заморозить себя во времени. Как и многие в Голливуде. Не только моя голова говорила мне об этом; мои визажисты, парикмахеры, стилисты, агенты, менеджеры, кто еще… Они хотят, чтобы ты оставалась максимально молодой как можно дольше, чтобы они могли заработать больше денег на тебе. У человеческой женщины – меня – есть свое собственное стареющее дерьмо, но я актриса и имею буквальную многомиллиардную корпорацию, построенную на моем лице и теле. Люди зависят от твоего лица, чтобы заработать на пищу и погасить кредит на автомобиль. Мир СМИ запрещает женщинам стареть, и нам на глазах общественности раздают номера телефонов людей, которые якобы могут заморозить нас, и нам настоятельно рекомендуется сделать это. И у нас есть для этого деньги. И мы так часто ненавидим себя; нашими фотографиями так же манипулируют, как и нашим разумом. До нас доносят мысль, что мы недостаточно хороши. Мы проданы вам, общественности, как некто, кому можно позавидовать, наши образы, которые заставляют вас любить и ненавидеть нас. По давней традиции Голливуда, один из его посылов – «Хочешь выглядеть, как мы?» По крайней мере, пока мы не переборщим с косметическими процедурами, потом ты начинаешь кудахтать и смеяться над нами. Будучи актрисой, ты проводишь перед зеркалом гораздо больше времени, чем здоровый человек; рассматривать свое отражение с мыслью о том, что о нем подумает весь мир, совсем не здорово; зубы пять футов в высоту, не здорово. Тьфу, это все тебя вынесет. Я знаю, так со мной произошло. По некоторым причинам актрисы оказываются за бортом; для меня это стало раной. Я ненавидела ту, кем я стала, и я хотела уничтожить ее.

В течение четырех лет я редко контактировала с кем-либо, кроме тех, кто присутствовал на съемочной площадке «Зачарованных». Я была не в своем уме. Я не узнавала себя больше. Я потеряла свой эпицентр. Я была без руля. Я была главной мишенью для насилия, но тогда я этого не знала.

Той ночью на вечеринке на юге Франции я не знала ничего об этом режиссере, кроме того, что он снимал кино. Через некоторое время я подошла и села рядом с ним. Мы мгновенно ощутили связь. В ту ночь между нами сверкало электричество.

Отношения с этим человеком стали самыми значимыми в моей жизни помимо моего отца. А позже он превзошел бы даже его в жестокости. Но я этого еще не знала.

За день до того, как я встретила его, я летела во Францию. Мне было скучно, и женщина рядом со мной вручила мне женский журнал. Я вспомнила о тех днях, когда я руководствовалась этими журналами, чтобы узнать, что делают взрослые женщины. В журнале напечатали тест: «Какого мужчину ты хочешь?» Я прошла тест, и в конце он заключил, что я хочу кого-то авантюрного, смешного, дико умного и так далее. Клево.

Когда я встретила этого человека, я думала, что он олицетворяет все эти качества. Я не понимала, что тесты будут работать лучше, если будут выяснять, чего я НЕ хочу в партнере. Потому что есть много, много вещей, о которых я даже не знала, что не хотела. Как и тест, я всегда больше думала о том, чего хочу. Знать, чего ты не хочешь, важнее, чем то, что ты хочешь, потому что в реальности, мы редко настолько масштабно мечтаем, насколько Вселенная может осуществить; зная, каковы твои «нет», ты доберешься до «да», и «да» больше, чем ты, возможно, даже можешь вообразить. Мне было бы полезно держаться подальше от контролирующих, манипулирующих и жестоких людей.

Наши отношения начались крайне платонически. Он сказал мне, что был женат, но несчастлив. Что он вырос в очень традиционной семье, где никто никогда не разводился. Он не спал всю ночь, работая, и спал в течение дня, пока жена жила своей жизнью. Он сказал, что у них были отдельные дома в Техасе, и они разведутся, когда дети подрастут. Как оказалось, это целая канитель, которую женатые мужчины всегда льют тебе в уши, как заезженная пластинка. Я просто не знала этого. Я поверила ему. И потерянная я попалась на удочку.

Он притянул меня, мгновенно. Я думала, он такой красивый. Еще одна вещь, которая привлекла меня к нему изначально, была в том, что у него был такой детский взгляд на мир. Я никогда так не умела, и это очаровало меня.

РР сказал мне, что я самая красивая женщина, которую он когда-либо видел. Он не мог поверить, что я такая умная и смешная. Он не знал, что женщины могут быть смешными. Он не мог поверить, что я актриса. Он сказал, какая я особенная. Было так приятно, что кто-то увидел во мне, или, по крайней мере, я думала, что он это сделал, мои богатства за пределами моей внешности, которые отличались от клишированной актрисы: тщеславная, легкомысленная, глупая, все то, в чем многие актрисы, особенно начинающие обвиняются и каковыми иногда являются. Ты говоришь «актриса», и люди закатывают глаза в Лос-Анджелесе. Мне действительно было стыдно, что я была актрисой – я хотела, чтобы он видел меня на своем уровне. Я так отчаянно хотела доказать, что я не как все люди Голливуда, потому что он сказал мне, каким злом он считал их. Но зло повсюду, и только потому, что он не жил в Голливуде, не означает, что он не извлекал выгоду из Голливуда, что дает разрешение мужчинам вести себя ужасно.

Этот человек в ковбойской шляпе преподнес мне свой образ жизни, превосходящий мой: он сказал, что жил чистой жизнью, где никогда не принимал наркотики и никогда не тусовался или жил дико, поэтому он оказался в таком удачном положении в своем возрасте. Я поверила ему. В моей голове его карьера была гораздо важнее моей; конечно, мир ценил его гораздо больше. Моя карьера была просто нечто самодельное, и я ее стыдилась, честно говоря. Недавно я поняла, что я была могущественной с самого начала. Но большинство властных мужчин маловероятно готовы помочь тебе увидеть это. У них карьера, у тебя хобби.

В течение трех недель после Канн у нас с РР не было связи. Однажды я написала ему сообщение, и он написал мне в тот же самый момент. Мы делали подобное постоянно, начиная с того момента. Это было похоже на знак того, что мы были невероятно глубоко связаны. Он присылал мне свою футболку со своим ароматом, упакованный в мешок на молнии, и я послала ему в ответ одну из моих. Мы влюбились быстро и сильно. Это было волнующе и гораздо интереснее, чем просто притворяться; предположительно началась реальная жизнь.

Пожалуйста, обрати внимание: когда кто-то пытается внести себя в твою жизнь очень быстро и спешит сказать тебе, что он любит тебя, перед тобой горит большой предупреждающий знак. И сколь сильно ты жаждешь услышать эти слова, сколь ты изголодалась по тому, чтобы тебя видели с большой буквы В, сколь одинока бы ты ни была и как бы ни ждала, пойми, что очень часто такие мужчины впоследствии отвернутся от тебя.

К тому времени, когда РР раскрыл свою истинную личность, я была так сильно влюблена, что я не могла приспособиться к тому, что происходило. Он был таким удивительным для меня, в начале, такой джентльмен, я решила, что в случившемся, должно быть моя вина, я что-то сделала неправильно, раз он стал жестоким, перестал уважать меня. Нет. Таков все время был его план, сознательный или подсознательный.

Я обнаружила, что когда кто-то говорит тебе, что тоже тебя любит быстро и перегружает тебя и хочет действовать сразу, перед тобой ловушка. Знай, что такой человек, скорее всего, хочет владеть тобой и контролировать тебя, чтобы заставить чувствовать себя сильным и значительным. Знай, что все изменится. Постарайся следить за предупреждающими знаками и красными флагами, потому что их много, и женщины, как правило, действительно сбрасывают их со счетов. Я не видела то, что было ясно видно, что не только общество занимается газлайтингом, но и мы сами. Мы должны защищать девочек от подобных ситуаций, говоря им с рождения, что они стоят столько же, сколько мальчики. Жаль, что я этого не знала. Что наши карьеры и начинания значимы так же, что у нас также есть не меньше потенциала и силы, пребывающей в наших костях – если не в десять раз больше. Если бы мы правильно воспитали наших девочек и не забили им головы сказками о свадьбах и прекрасном принце, фуфловыми советами глянцевых журналов о том, что мужчина хочет, и как угодить мужчине, и как удержать мужчину, многие девушки не влюбились бы в опасных мужчин, не попали бы в такие опасные ситуации. Мы можем спасти много жизней. Что касается меня, я никогда не влюблялась страстно раньше, не так, не при отсутствии контроля. У меня все еще был последний сезон «Зачарованных» впереди, и я раздражалась, что работа вставала на пути к тому, чтобы быть вместе. Мы были полностью поглощены друг другом. Я смотрела на него как на своего любовника, друга, свою жизнь. Мы были одержимы друг другом.

Мы собрались в моем испанском доме, где мы прятались от папарацци, фанатов, всего мира. Я не могла никуда пойти без преследования, записей, слежки в тот момент. Я жила в своем собственном коконе еще до того, как он появился, так что было легко держать в секрете то, что произошло между нами в моем доме. Он был очень обеспокоен своим имиджем и любил быть известным как парень, который остался со своей женой. Одно из моих самых больших сожалений в жизни состоит в том, что мы не понимали ущерб, который мы причиняли, не понимали сопутствующего ущерба, не понимали мой ущерб.

Его жена и дети были в далеком штате Техас, я легко не обращала на них внимания, как и он. Я не упоминала об их отношениях. Он тоже этого не делал. В моей голове их не существовало. Я не хотела знать. Я взяла пример с него. Он рассказывал мне, как будто он съехал, а потом вернулся к ней. Он женился в девятнадцать, слишком молод, чтобы осознавать. Он говорил так, будто единственное, что удерживало его с ней, был тот факт, что никто в его католической семье никогда не разводился, и я подумала про себя, тебе просто нужно быть храбрее. Зачем жить жизнью, при которой ты не верен самому себе? С моей стороны это было очень эгоистично. Но, кроме того, я думаю, что он жил и был верен себе. Изменяя ей. Но меня – меня там не было в тот момент. Мне все время было так страшно. Боялась, что он уйдет, страшилась, что человек, которого я ждала, уйдет. Я понятия не имела, в чем я нуждалась в то время. Фу. Я была нуждающимся, сломленным человеком, и я чувствовала, как вся его любовь освещает меня. Мне стыдно за все это сейчас. Есть старая песня, которая гласит: «Ищу любовь во всех неправильных местах». Да, вот такой итог.

Я узнала слишком поздно, что тайные отношения на самом деле подходят манипулятору. Он призвал меня прекратить все контакты с моими друзьями, не то чтобы у меня было много местных в Лос-Анджелесе, и со своей семьей тоже. Никто не должен знать о нас. Я просто исчезла из внешнего мира, даже больше, чем мне уже пришлось из-за «Зачарованных», поглотивших мою жизнь.

Мои отношения имели все признаки отношений моей матери. И я думала, что я тааааааак отличалась. Нет, даже хуже, чем не отличалась, я была теперь клише. Я хотела бы вернуться назад во времени и убраться к черту оттуда и не участвовать в причинении вреда другим. Нет, я пережила пять с половиной лет газлайтинга.

Через несколько месяцев наших отношений он сказал мне, что пишет главную женскую роль для меня в его следующем фильме, который будет двойным фильмом с Квентином Тарантино. Они оба выросли в 1970-х годах, смотря криминальные фильмы под названием грайндхаус, которые шли в кинотеатрах сдвоенными. Они были собраны вместе с поддельными трейлерами в середине, как произведение искусства. Они были лучшими друзьями и братьями по крови. Фильм РР должен был называться Планета страха, что ретроспективно представляет идеальное название большей части моей жизни с ним, и Тарантино должен был снять «Доказательство смерти». Они были непристойны, но так как эксплуатация женщин в кино идет полным ходом, они делают довольно большое искусство; они замороченные панки. Но да, объективация была на высоте. Как и жестокое обращение с женщинами, как в реальности, так и символически.

РР начал приезжать на площадку «Зачарованных» в Лос-Анджелесе на студии Парамаунт, и мы встречались в моем трейлере. Люди видели, но раз он был сценаристом-режиссером, который начал писать роль для меня, было хорошо быть изредка увиденными в общественных местах.

Я глубоко сожалею и публично приношу извинения за свое участие в этом. Я несу глубокое, глубокое сожаление о боли и душевной боли, которую я причинила. Кроме того, не в последнюю очередь, я могла бы спасти четыре года жизни и свои собственные боль и сердечную боль. Но тогда меня ужалили в голову.

Как и многим людям, я рассказала РР о нападении на меня на Сандэнс на ранней стадии наших отношений, в первый или второй вечер, когда мы видели друг друга. Мне до сих пор снятся кошмары, когда я потею сквозь простыни и просыпаюсь с криками, и меня до сих пор трясет, потому что я увидела монстра на благотворительной акции амФАР. Я сидела рядом с монстром на мероприятии. Я познакомилась с РР позже вечером. Я была в шоке. РР конечно сказал как истинный мачо: «Я набью ему рожу». Конечно, он так и не набил, никогда не набил бы: понимаешь, РР был искусственным крутым парнем. Как и большинство хулиганов. Но я этого еще не совсем понимала. Я верила в него и вправду ждала день, когда мой преступник получил бы по морде.

Я была очень рада совместной работе над фильмом «Планета страха» по нескольким причинам: одна, потому что название звучало как фильм о наркотиках, и два, я хотела вернуться в кино через заднюю дверь, таким образом, чтобы свинья монстр не мог саботировать. Я думала, что, если я снимусь в фильме Родригеса или Тарантино, я буду защищена. Я больше не могла страдать от черного списка. Я смогла бы, наконец, работать на уровне, который соответствует моим интересам и вкусам. Я умственно голодала в течение многих лет, лишена разнообразных ролей и переживания по воле гадкой беспощадной свиньи. Говоря о свинье, оказывается, Тарантино знал о моем «уговоре» со свиньей-монстром еще до того, как меня пробовали в «Доказательство смерти». Он устроил мне прослушивание три раза. Первый раз, когда я встретила Тарантино, и много лет спустя, каждый раз, когда он видел меня, он говорил: «Роза! У меня есть твой фильм “Королевы убийств” на лазерном диске! Я не могу передать тебе, как много раз я использовал кадр, где ты красишь пальцы ног! Твои ноги находятся в плотном фокусе, и твое лицо размыто. Я использовал его столько раз!»

Позвольте мне разобрать, что Тарантино на самом деле говорит: «У меня есть твой фильм “Королевы убийств” на лазерном диске!» Он сделал исключение из правил, чтобы купить коллекционный, по крайней мере, еще десять долларов за лазерный диск.

«Я не могу передать тебе, сколько раз я использовал кадр, где ты красишь пальцы ног!» Тарантино известен как фут-фетишист. Для него увидеть голую ногу эквивалентно груди для человека, которого возбуждают соски. Значит, Тарантино заплатил дополнительные деньги, чтобы дрочить на мои молодые ноги и рассказывает мне об этом громко, снова и снова, годами, перед многочисленными людьми, как будто я должна быть так взволнована, что он пожертвовал свою твердую, мать его, золотую сперму, которая явно лучше, чем все остальные спермы в мире, и он исторг ее для маленькой старины меня? Пришло время мужчинам понять, что их сперма – это не все.

РР сказал, что он будет моим спасителем в киноиндустрии, и я поверила ему. Он был моим рыцарем в сияющей ковбойской шляпе. Он поселял в моей голове снова и снова, как мне повезло, что я была с ним. Я огорчена, что получила такое глубокое программирование – человек-как-Спаситель на которое я купилась. Но кто купился? Я, Потерянный и запрограммированный Голливудом член секты.

РР был дико ревнив, что сначала, как и большинству, мне льстило. Однажды ночью я сняла водолазку, чтобы показать ему мой новый лифчик и он спросил меня: «Какое послание ты транслируешь этим лифчиком?» Я застыла: «Что? О чем ты говоришь? Я ношу лифчик под водолазкой». – «Ты посылаешь сообщение мужчинам этим лифчиком». – «Что? Нет, это не так». Серьезная ссора и слезы не заставили себя ждать, когда я попыталась доказать, что я не собираюсь заманить мужчин в постель моим лифчиком.

Если он видел мою старую фотографию с бывшим парнем или слышал любое упоминание одного из них, он впадал в ярость, и делал что-то совершенно гениальное, например, бросал ноутбук в окно. Очевидно, из-за прессы он знал, с кем я встречалась в прошлом, и это сводило его с ума.

Когда он злился, его глаза чернели. Как у отца. Он большой парень с широкими плечами, и когда он злился, это было пугающе; это было ужасающе. Когда он приходил в ярость, казалось, что мои волосы развеваются на голове от силы его гнева. Мои волосы сдувало назад. Я стала больше скрываться, чтобы избежать вспышек ярости.

Установился постоянный цикл обвинений в мнимых грехах, и я постоянно тушила пожары, чтобы он не взорвался. Именно так все и происходит. Ты начинаешь скрывать свое прошлое, делать всевозможные вещи, чтобы доказать, что ты не соответствуешь тому, в чем тебя обвиняют.

На данный момент ты находишься в режиме реакции. Так делается, чтобы ты чувствовала себя нестабильно, потому что, если ты постоянно готова к вспышке ярости или взрыву истерики, или к тому, что тебя ругают, и ты просто хочешь избежать их, ты начинаешь контролировать свои слова, мониторить все, надеясь, что фотографии тебя рядом с парнем из твоего прошлое не всплывут, потому что будет адски дорого платить.

Он мог быть очень, очень порочным и очень разрушительным. Некие слова он повторял мне снова и снова: «Я взял тебя в самом соку». Я взял тебя в самом соку. Это значит, что он получил меня в идеальном возрасте для красоты. Это так отвратительно и так вредно для разума девушки. Я наполнялась тревогой и паникой по поводу старения, зная, что я не буду «в самом соку» надолго, и я должна делать все возможное, чтобы остаться этим совершенным существом. Потому что, если я не была идеалом, чем я была?

Пребывать в постоянном напряжении быстро вошло в норму, потому что я все еще была так влюблена. И периодически РР мирился со мной, конечно, и был удивительным в течение дня. Я видела его чистоту души, светящуюся и волшебную сущность внутри, так что я хотела поймать его, как светлячка. Но потом этот светлячок превратился в Годзиллу и изрыгнул на меня огонь.

Когда РР позже попросил меня выйти за него замуж, что было так монументально абсурдно, я не знала, что делать. Все, что колотилось в моем мозгу, было. Не делай предложение в Техасе, я чертовски ненавижу Техас. Я не хочу, чтобы у меня было это воспоминание здесь, но он сделал. И я сказала да, в основном потому, что я не знала, как сказать «нет».

Моей главной реакцией была мысль, что я не хочу причинять ему боль. Я не знала, как сказать «нет», потому что я никогда этого не видела в популярной культуре. Ты практически никогда не увидишь женщину, отказывающуюся от предложения руки и сердца. Все, что ты видишь, – это девушка в диком восторге, вне себя от радости, что кто-то наконец-то хочет жениться на ней. Мужчина выбрал именно ее. Ура!

Я думаю, что вежливость – это особое проклятие для девушек и женщин. Об этом «Рассвет», короткометражный фильм, который я сняла. Мое отношение к мужскому руководству в «Рассвете» высказано просто «По существу, она мышка, а ты – королевская Кобра, и ты гипнотизируешь ее, она даже не видит, что надвигается, и ты это делаешь, перемешивая ее мозг». Так со мной поступали мужчины, и так поступил Голливуд. Вот что мы делаем с женщинами. Мы отправляем в наш мир, где учтивость выступает в роли веревки, которая держит наши руки связанными за спиной. Потом мы встречаем волков. Они нас убивают. Я читала о девушке – ее сосед-мужчина без остановки предлагал помочь ей донести ее пакеты, и когда она повторно отказала, он обвинил ее в том, что она отталкивает помощь. Она, наконец, смягчилась, и, конечно, на нее напали. Вот что делает вежливость.

В любом случае, я сказала «да» РР, хотя я не представляла нас супругами. Я все еще любила его в тот момент. СМИ сошли с ума из-за помолвки, конечно. Перез Хилтон, сальный колумнист-сплетенник, начал писать «ШЛЮХА» на моем лице каждый день, а не на лице РР.

Мы жили в его замке – серьезно, он купил дом, который предыдущий владелец превратил в замок, бывшую водонапорную башню, украшенную шпилями и всем остальным. РР заказал огромное изображение меня на потолке над лестницей. Я была голой. Это довольно странно иметь шестифутовую голую версию себя над головой. Я была там, в самом соку.

Он играл во все более жестокие игры. Я сказала ему, что я всегда представляла, что у меня будет маленькая девочка, и я назову ее Черри Дарлинг. Я никогда не представляла, чтобы у меня будет с ним ребенок или с кем-то конкретным, но дочь была достаточно реальной в моем разуме, так что я писала ей письма, слова, которые она могла бы прочитать от меня, когда подрастет. И РР сказал: «Я собираюсь назвать персонажа, которого я пишу для тебя – Черри Дарлинг. Таким образом, ты не сможешь иметь ребенка от другого мужчины и назвать ее так. Это наш ребенок. Он будет жить вечно. Это ребенок, которого мы зачали». Тот поступок должен был стать переломным моментом. Забрав имя для персонажа, он совершил серьезную форму кражи. Потому что он был прав: после этого я никогда не смогу назвать своего ребенка Черри Дарлинг.

Как бы я ни была смущена, роль Черри Дарлинг превращалась в потрясающую. Однажды рано утром он позвонил мне и сказал: «Нога-пулемет. Вот оно. У нее есть нога-пулемет», и я сказала: «Круто, правильно!» Мне очень понравилось его воображение. Роль была написана для меня, много вещей, которые я на самом деле говорила и делала и много отрывков, которые являются прямыми цитатами меня. Я думаю, что это, наверное, его самый реализованный женский персонаж, не просто сексуальная карикатура. Тем не менее на страницах, Черри была скорее эротической фантазией, чем человеком: я имею в виду, она была танцовщицей. Но я сражалась за Черри. Черри, на самом деле, спасает мир.

Половина Грайндхауса от Тарантино была «Доказательство смерти», о бомбических машинах и женщинах, умирающих страшной смертью.

То, что сделали с женщинами в «Доказательстве смерти», тревожит. Голливуд очень удобно санкционирует злоупотребления с женщинами, называя это искусством. Я не думаю, что большинство людей понимают, что, когда зрители едят это дерьмо, оно их программирует, лишая их чувств. Они учатся только видеть женщин опредмеченными. Яд разносится по аудитории. Затем аудитория возвращается домой и отражает это поведение. И я говорю тебе, что происходит за кулисами, кровью течет через тебя.

Я чувствую это, когда ты видишь, как с женщинами обращаются на экране, ты видишь, что режиссер на самом деле думает о них, ты видишь, как мало он их ценит. Тарантино всегда хвалили за сильных женских персонажей, но я бы сказала, посмотрите, что они переживают. Он из них все кишки выбивает ради развлечения. Да, ты видела, как Зои Белл, и Трейси Томс, и Розарио Доусон надирали кому-то задницы, но посмотри, что сделали с другими женщинами. Сидни, дочь Пуатье, по имени Сидни Пуатье, сыграла персонажа по имени Джулия. Тарантино всегда придирался к ней, потому что она была недостаточно уличной. Это было так неловко. Она умирает, потому что машина разорвала ее вагину пополам, ее оторванная нога вылетела в окно. У другой женщины лицо сорвало шиной. Снимая сцену смерти моего персонажа – Пэм, меня пытали в машине, и им пришлось разбить лицо об оргстекло. Что получают женские персонажи в фильмах Тарантино с точки зрения силы, за то они расплачиваются жестокостью. И еще раз, все в порядке, это всего лишь женщины.

Я хотела, чтобы в «Доказательстве смерти» Пэм выглядела совсем не так, как Черри в «Планете страха». Я хотела, чтобы Пэм выглядела как ангельское создание, потому что я знала, что из нее будут выбивать душу ногами, и она умрет жестоким и ужасным способом. Я думала, с точки зрения психологически: Если я смогу заставить ее выглядеть ангельски, я смогу заставить аудиторию почувствовать что-нибудь к ней перед смертью.

Начались съемки, и начался кошмар. Я снималась в «Зачарованных» в течение дня, в первую половину недели в Лос-Анджелесе, потом я летела в Техас, чтобы сняться в фильме «Планета страха», ночью, в течение второй половины недели. Подходила к концу почти пятилетняя череда съемок в «Зачарованных» серии, работы по двенадцать-шестнадцать часов в день, которые я упоминала ранее. Я был подавлена и истощена. Но РР постоянно говорил о том, как он ненавидел актеров, которые жаловались на съемочной площадке. Поэтому я никогда не жаловалась. А следовало бы. Жесткий график. В понедельник утром я была в самолете, возвращаясь в шесть утра после съемки все воскресенье вечером, каждый раз едва успевая на самолет. Когда приезжала в Лос-Анджелес, я мчала прямо к студию Парамаунт, чтобы стать совершенно другим человеком, дико отличающейся героиней – Пейдж. Мой мозг дошел до предела своего и без того хрупкого состояния.

Черри была едва одета весь фильм, поэтому я наносила много автозагара; казалось, по крайней мере, хоть что-то покрывало меня. Мы использовали аэрозоль для ног. Я узнала об этом от некоторых друзей, которые занимались травести. Он не смывается, несмотря ни на что. Я, вероятно, заработаю какую-нибудь сумасшедшую болезнь, потому что в маленьком закрытом пространстве моего трейлера, визажист и я распыляли его на полностью обнаженное тело каждый день. Мы тратили банку в день, а это большие банки. Мы снимали в очень влажном Техасе, и он не высыхал. Я оставляла оранжевые отметины везде, где была. Я садилась в самолет с моим ненастоящим загаром и кипой детских влажных салфеток и оттирала кожу. Мне нужно было снова побледнеть, чтобы походить на Пейдж. Создавалось впечатление, что я линяю.

Мы снимали «Планету страха» ночью, всю ночь напролет. РР работал с более или менее одной и той же командой снова и снова, так что они знали его очень хорошо. Они пялились на меня с тех пор, как я была аутсайдером, и все знали, что мы вместе. А его жена, с которой теперь он официально разошелся, была продюсером. Что казалось жестоким и необычным всем, вовлеченным в нашу историю. Я полагаю, что это приняло форму психологической пытки для нас обоих.

Кампания страха РР началась в первую ночь съемок. Персонаж, которого играл Фредди Родригес (не родственник), получил имя Эль Рей («король» в испанском) и впоследствии дал название телевизионной сети РР, Эль Рей. Персонаж Эль Рей был дублером самого РР. Там была сцена, где Эль Рей и Черри (Фредди и я) целуются. За неделю до того, как мы ее сняли, у РР таинственно начали отрастать волосы на лице. Он не говорил мне или кому-нибудь еще, что это было. Когда пришло время, чтобы снять сцену, РР выгнал всех со съемочной площадки, кроме себя и меня. Ты обычно не поступаешь так, когда нужно просто поцеловаться. Он достал зеркало и выбрил бороду, точно копируя Фредди Родригеса, сфокусировал камеру сверхжестким крупным планом только на наши губы, и целовался со мной на пленку. Столько усилий, чтобы Фредди не поцеловал меня. Затем РР молниеносно сбрил бороду. Он был гладко выбрит, когда снова открыл площадку. Конечно, никто не сказал ничего вроде: «Это чертовски странно. Что, черт возьми, происходит?»

Странности на этом не закончились. РР выбрал своих племянниц на роль «близнецов-нянь» – у них даже имен нет. Камера панорамно скользит вверх и вниз по их телам, снимая их грудь, полностью их сексуализируя. Я думаю, им было по пятнадцать или шестнадцать в то время. В сцене две молодые девушки лежат на диване и покачивают груди друг друга ногами. Их дядя снимал, как они делают это. Таким парням плевать, как сильно они портят имидж девушки. Они чувствуют, как будто имеют полное право. Мне действительно было противно, но у меня не было достаточного расстояния от индустрии, и, конечно от РР, чтобы собрать весь пазл воедино для себя. Я просто знала, что мне становилось неудобно мириться с этим и тем фактом, что никто не говорил, что такое поведение неправильно, а было оно неправильно.

Но самый большой вынос мозга ждал впереди. Зная, что произошло между мной и Монстром, РР написала сцену, где Квентин пытается изнасиловать мою героиню. Я даже не знала, как сформулировать неправоту, поэтому я этого не сделала. Может быть, РР думал, что я достигну катарсиса? Мне понравилось колоть Квентина Тарантино в глаз своей сломанной деревянной ногой. Но изнасилование как сюжетный ход должно стать закрытой темой. Для начала оно удел ленивых сценаристов: есть много других способов превращения женского персонажа в задиру или мотивации женского персонажа к действию. Что хуже: это эксплуатация. Что еще хуже: это возвращение к травме для женщин, к которым приставали или которых насиловали, и это вредит актрисе, которая должна притворяться, что на нее нападают, пока оператор фокусируется на ее заднице, пытаясь заставить зрителей думать, что эта цыпочка горячая. Почти невозможно не чувствовать, что вторжение реально.

Вскоре после начала съемок выплыли все эти дикие, лживые рассказы о нас с РР, в которых мы познакомились только на съемочной площадке и трахались в трейлере. Они перетекли на грубые сайты, такие как Перез Хилтон и E! и газеты вроде Нью-Йорк Пост. РР продолжал кричать на меня и обвинять моих друзей в утечке этих рассказов в прессу. Но у меня не было друзей. Он изолировал меня от всех, включая мою семью.

Конечно, в средствах массовой информации я носила алую букву[7], не РР.

Съемка физически изнуряла. Я всегда подталкиваю себя, но РР толкал меня еще сильнее, карательно. Мне приходилось бежать быстрее, чем все остальные, несмотря на то что я носила четырехдюймовый ботинок на высоком каблуке с одной стороны и восьмифунтовый гипс в качестве пулемета на другой ноге. Мое тело никогда не было таким.

Для одной сцены мне пришлось перепрыгнуть через стену в полтора этажа. Меня подняли толстыми проводами, но я должна была бежать так быстро, как только я могла (на каблуках и в гипсе), чтобы достичь определенной точки и перелететь. Как только я достигала вершины большой серой цементной стены, я должна была висеть вертикально, с распростертыми руками, а затем я уходила горизонтально, на живот, совершенно параллельно асфальту подо мной, и мои руки оборачивались вокруг проводов; в противном случае их бы оторвало. И я сделала это. Я побежала и попала в яблочко. Мои годы танцев действительно помогли выполнять многие физические трюки, которые я делала в своих фильмах.

Я считаю себя крепче, чем большинство. Глупо так думать теперь, когда у меня так много травм, но я культивировала в себе гордость за то, что я не была просто актриса, которая жаловалась на все подряд. Когда одна из девушек, с которыми я работала, топала на съемочной площадке и говорила: «Они не платят мне достаточно, чтобы я выполняла такое дерьмо» перед всей съемочной группой, я просто хотела провалиться сквозь землю, так мне было стыдно. Я подумала про себя: Разве у тебя нет понятия, что такое реальный мир? Ты не представляешь, как там трудно? Я стала одержима задачей работать так усердно, чтобы доказать, что я не такая, как остальные. Я должна была работать усерднее, чтобы защитить себя, вместо того чтобы доказывать что-то этим мужчинам.

РР становился все злее и злее, и все более и более маниакальным. Он не давал мне спать больше трех часов в сутки. Когда я возвращалась в Лос-Анджелес на съемки «Зачарованных», однажды ночью я зашла в свой дом, вошла в мою спальню и закричала. В моей постели лежал мужчина в ковбойской шляпе. Оказывается, это был манекен. Я предполагаю, что РР положил его туда, чтобы напугать меня, если я приду домой с мужчиной. Я чувствовала, что передо мной просто еще один шаг в том, что казалось мне кампанией страха, смысл которой был дестабилизировать меня и ввергнуть полностью под его контроль.

Я начала сниматься, весив 112 фунтов, и я похудела до 97, и он злился на меня каждый день за то, что я слишком худая, но я была так напряжена, что не могла есть; даже вода просилась назад. У меня виднелись ребра.

Моим единственным спасением в то время вновь стали два бостонских терьера, Баг и Фестер, две моих красивых странные горгульи, со мной на съемочной площадке, как обычно. Они сделали больше для меня, чем любой человек. Спать, когда мои собаки свернулись калачиком вокруг меня, было тем, что даже РР не мог отнять у меня. Эти два создания были единственной передышкой в худшем шторме.

Однажды РР в ярости вошел в мой трейлер в полночь, когда мы только собирались «пообедать» – потому что мы выходили на работу в четыре тридцать дня и возвращались домой в восемь утра. Передо мной он позвонил Джессике Альбе, чтобы спросить ее, может она вступить и закончить фильм за меня, потому что не было похоже, что у меня будет такая возможность. Он поступил так просто, устроив мне пытку; я даже не знала, звонил ли он ей на самом деле. Я села и расплакалась. Я все еще не уверена, была ли она на связи или он просто притворялся, что разговаривает с ней.

Он шокировал меня, когда сказал, что дело, которым он зарабатывал на жизнь, было тяжелее, чем у моего брата. Мой брат тогда принимал участие в боевых действиях в Афганистане.

Именно он злился, когда его обычный обед, его куриная грудка, был приготовлен неправильно. С ним нянчились каждый сантиметр его жизни. Именно тогда я поняла, что ненавижу РР. Мне потребовалось много времени, и теперь я поняла, что уже слишком поздно. Я попала в ловушку. Опять же из-за усталости было трудно думать. Я не видела выхода.

Однажды ночью, после того как он закончил яриться на всех на съемочной площадке и топать ногами, с темными грозными глазами, он вошел в мой трейлер. Он уже уволил меня три раза тем вечером на площадке, сказал: «Не трудись возвращаться», и я была так напугана, потому что, если бы меня уволили из этого фильма, я бы никогда не смогла работать снова, никогда. Я знала, что вся индустрия наблюдает, роняя слюну, как кучка кружащих гиен.

На этот раз он заявил, что собирается уволить меня, потому что я тайно влюблена в Квентина, хотела переспать с Квентином. Такая идея мало соответствовала реальности. РР вылетел из моего трейлера, сказав, что вернется с детектором лжи, чтобы проверить, действительно ли я любила Квентина. Боже мой, если бы.

Я тяжело задышала, так как меня охватила паническая атака. Я не могла дышать. Я позвонила своему тогдашнему менеджеру, большой шишке в управленческом деле. Была полночь, когда я позвонила, истерически рыдая. Я рассказала ему все, что произошло, и я сказала ему, что РР вернется с детектором лжи и собирается подключить меня к нему. Что я надеялась, что мой менеджер сможет вытащить меня оттуда немедленно. Но он либо не мог или не хотел мне помочь, и я застряла. Он повесил трубку, и я свернулась в клубок и рыдала, пытаясь успокоить мое дыхание. Снова я была сама по себе и была в ужасе. Я знала, что стресс заставляет людей проваливать детекторы лжи, я видела это по телевизору. Мой пульс зашкаливал. Опасный человек мог вернуться в любую минуту, чтобы подключить меня к машине и словесно оскорблять. Я украдкой спросила нескольких человек в команде, был ли у них Валиум. К счастью, у кого-то он нашелся. Я проглотила таблетку, молясь, чтобы она сработала вовремя. Я вернулась в трейлер и ждала, когда он вернется. Я хотела быть спокойной, дышащей глубоко. Меня тошнило. Бах, бах, бах! Мою дверь распахнули, и вот он стоял, держа пугающую желтую машину с проволочными штуками, похожими на электроды. Я думала, что потеряю сознание от страха. Мое сердце колотилось так сильно, что стало больно. Он протиснулся в небольшое пространство, заняв своим огромным телом всю крошечную коробочку моего трейлера. Я вжалась в стену и заплакала. Он приказал мне сесть; я села. Я умоляла его, слезы градом катились по лицу. Он подсоединил ко мне машину, включил ее и начал, отчеканивая каждый вопрос, как пулю. Я думала, что меня вырвет, желудок сжался. Я едва дышала от ужаса. Все вопросы крутились вокруг формулировки: «Ты трахалась с Квентином?» Смешно, но тогда мне было не до шуток. Возможно, съемочная группа думала, что мы занимались сексом в трейлере, но нет, меня терроризировали. Детектор лжи показал, что ответы не были точными. РР сорвал с меня провода и умчался назад на площадку. Дело было после полуночи, и мне предстояло сниматься еще больше шести часов. Я не знала, что еще делать, и я пошла наносить грим, чтобы привести себя в порядок и появиться перед камерой. Мой бедный мозг вскрыли, нервы потрепали, и теперь мне нужно было играть самую крепкую цыпочку, которая спасет мир.

Знаешь, если ты говоришь: «Режиссер просто кошмарно относится ко мне на площадке», люди сразу говорят: «Может быть, он пытается сломать тебя, чтобы ты проникла в образ персонажа». Нет, у меня самый сильный персонаж из живущих женщин. Мой персонаж спасает мир. Меня оскорбил упивающийся властью мужчина, которому никто не перечил. Когда никто не встает стеной, чтобы защитить тебя, на тебе это сказывается. Я почувствовала, будто попала в перевернутый мир, и я теряла рассудок. Мое психическое здоровье пошатнулось. Я не знала, куда идти и к кому обратиться.

Но я отказалась позволить тому, что происходило за кулисами, повлиять на мою работу. Если имя моего ребенка собирались украсть для этого персонажа, я собиралась яростно защищать свою Черри. Учитывая психологическую травму, невменяемость, недосыпание, потерю веса, день за днем со всех сторон и абсолютное одиночество, я горжусь тем, что сделала. Я действительно горжусь полноценным персонажем, которого я создала. Быть физически непобедимой, быть эмоционально уязвимой и сексуальной, было нелегко. Если бы давали «Оскар» за боль и страдание, я бы имела все шансы.

На съемочной площадке снимали сцену, где я должна была встать в мостик над другой актрисой. РР все повторял: «Выше, выше. Ты прогибаешься недостаточно высоко». Делать мостик в четырехдюймовом ботинке на высоком каблуке уже сложно, но с одной ногой в тяжелом гипсе, практически невозможно. Я сказала ему, что у меня болит рука, но у меня не получается. Он толкал меня все время. Я так старалась угодить ему, предлагая свое тело. РР толкнул еще сильнее: «Подними спину выше». Я собрала последние силы, а потом ЩЕЛК. Я почувствовала, что рука, как кабель в шахте лифта, щелкнула. Жаркий огонь горел в моей руке, у меня выступили слезы на глазах. Я сморгнула их и закончила сцену. Я не знала тогда, но щелчок, который я почувствовала, был серьезное повреждение нерва, которое в конечном итоге приведет к параличу в руке. Я думала, что упаду в обморок от боли.

Вместо того чтобы отвезти меня в больницу, меня вывели, чтобы снять следующую сцену, в которой мой парень умирает в результате убийства. Да, РР знал об убийстве моего бывшего парня Бретта и написал сцену, которая вернет меня в то психическое пространство, в котором я находилась, когда он умер. «Искусство» имитировало жизнь. Хотя мой парень-герой умирал из-за псевдо-атаки зомби, мне все равно пришлось пройти через самые настоящие эмоции, держа парня, умирающего в моих руках.

Я испытывала такую сильную физическую боль, моя рука горела, но видеть тело моего воображаемого парня подо мной, покрытое (поддельной) кровью, и пройти через эмоции смерти своего парня… это был вынос души и разума, скажу я тебе. Как актер, ты обманываешь и злоупотребляешь своими эмоциями, вызывая боль только для того, чтобы запихнуть ее куда подальше, когда слышишь: «СНЯТО». Я считаю, актерское мастерство, драматическая актерская игра – это форма самоистязания. Дубль за дублем вытягивать темные эмоции только, чтобы проглотить их, когда камера перестает катиться, чтобы никто из команды не чувствовал себя неловко. Я плакала, пока РР не сказал «снято» в последний раз. Я была истощена, чувствовала боль и изнеможение. Но отдыха не предусматривалось, потому что основная группа актеров собиралась ехать на Комик Кон, крупнейшую Конвенцию комиксов и фильмов. Мне пришлось ехать лично и удивлять «фанатов». Другими словами, «включиться».

На Комик Коне, с локтем, лежащим на огромном мешке со льдом, я подписала сотни плакатов и рассеянно улыбалась. Моя рука горела. Я делала перерывы, чтобы поплакать в туалете, но – и это так символично для моей голливудской установки «будь хорошей маленькой девочкой» – когда я плакала, я вставала и придавала лицу горизонтальное положение, поэтому мои слезы падали на пол, а не на лицо. Так они не могли испортить макияж.

Каким-то образом я завершила фильм. Моя рука болела все больше и больше. Я теряла полный контроль над рукой. Я выглядела как скелет. Я была очень спортивной: боевая подготовка, бокс, трюки. Теперь я не могла держать карандаш или вилку этой рукой без стреляющей боли, которую сложно представить, если вы не страдали от повреждения нерва – это как электрическая буря внутри собственного тела.

Я сказала РР, что мне нужна операция. Он сказал мне не требовать ее по страховке его компании, что я должна была заплатить за нее из собственного кармана. В течение следующих двух лет я перенесла две операции, на запястье, и две на локте, которые в итоге стоили мне тысячи и тысячи долларов, но что более важно, они стоили мне моей способности быть такой же физически активной, какой я была. Я все еще нездорова, и я до сих пор живу с болью.

Следующий удар был самым страшным. РР продал наш фильм моему Монстру. Да, Студия Монстра собиралась выпустить наше кино. Я не могу передать тебе, каково это, быть проданной в руки человека, который напал на меня и оставил шрамы на всю жизнь. Мне пришлось делать пресс-мероприятия с Монстром и видеть наши совместные фотографии, его большая толстая лапа притягивает меня к своему телу. В конце концов, фильм стал кассовым провалом, я думаю, в значительной степени потому, что они продвигали его ужасно, но сказать по правде, я была рада, что он провалился в прокате. Я была счастлива, что эти люди не будут зарабатывать на мне деньги.

Все было перевернуто вверх тормашкам и безумно. Вещи, совершенно возмутительные, стали нормой. Такова правда оскорбительных отношений. Такова правда секты. И такова правда для культа Голливуда.

Насилие культом Голливуда ломает тебя так, как любой, кто подвергся насилию, знает. Они ломают тебя мягко по началу, говоря тебе слова «Я принимаю тебя» нежным голосом. Они шепчут слова любви и преданности, что никто не будет любить тебя так, как они. И точно то же самое говорит тебе лидер секты. И это делает его таким опасным. Пока моя рука все еще находилась в гипсе, я решила, что пришло самое время сделать операцию на носу, которую я откладывала. У меня обнаруживались ужасные синусовые инфекции с детства и кошмарные проблемы с дыханием из правой ноздри держались годами. Когда я пришла к ЛОРу, что-то пошло катастрофически не так. Каким-то образом, идя сверху моей носовой пазухи и под моим правым глазом, мне прокололи кожу. Я все еще не понимаю как. Доктор сказал мне идти домой, и что под глазом не будет шрама. Я все ждала, когда прокол заживет, но он оставался. Через неделю я пошла к пластическому хирургу. Он сразу же сделал операцию, чтобы сделать отверстие тонкой линией.

Мне пришлось делать реконструктивную операцию на этом глазу, а потом еще одну, потому что процедура подтянула глаз немного выше, мне нужно было сделать другой глаз немного похожим на него, на миллиметр. Я рассказала пресс-агентам, что случилось, и они сказали говорить, что произошла автомобильная авария. Оглядываясь назад, я не знаю, почему это имело значение, но я последовала их совету. И поэтому, когда меня спросила пресса, официальной версией стала эта. Вскоре после настоящей аварии появился снимок папарацци, где был виден тонкий шрам под глазом. Начались слухи о пластической хирургии. Меня напечатали в журнале «Стар» и разделе «Под нож богатых и знаменитых». Они напечатали две фотографии рядом: одну, как я выглядела раньше, другую, как я выгляжу сейчас. Перез Хилтон выложила меня на свой сайт с подписью: «Сколько ей лет? 65? 75? 85?»

В течение следующего года я посещала врача четыре раза в неделю, игла в каждой стороне моего шрама, чтобы они могли разрушить ткань шрама. Лазеры жгли мою плоть, чтобы выровнять кожу. Травма была реальной. Боль была настоящей. Преследование было настоящим.

Однажды ночью я сорвалась. Я спряталась в ванной и дала волю чувствам. Я выла, я плакала. Я просто хотела, чтобы это прекратилось. Но потом я вылезла из ванны, высушилась и пошла дальше.

Я была напугана, расстроена, разбита и потеряна. Переломный момент был на подходе.

Через десять месяцев после того, как мы закончили снимать «Планету страха», я узнала, что я буду на обложке «Rolling Stone», с Розарио Доусон. Даже я была взволнована. Обложка для «Rolling Stone» – Святой Грааль для актрисы. Культурная достопримечательность. В действительности это был переломный момент, который, наконец, вытащил меня из голливудского промывания мозгов и помог мне стать цельной.

Я подошла, поздоровалась с фотографом, который меня снимал раньше для «Нью-Йорк Таймс», когда заметила, что чего-то не хватает. «Где шкаф для одежды?»

Он смущенно посмотрел на меня. «О, нет ни одного, но мы придумали потрясающую идею! Вы будете стоять задница к заднице с Розарио с ремнем из патронов вокруг вас! Ну, разве не ГОРЯЧО? Гениально, правда?»

Еще один человек, помогающий проявлять женоненавистничество. Я проглотила это, надела дурацкий пояс и встала на ящик из-под яблок, чтобы моя задница идеально совпала с Розарио (она выше меня). Они попытались воссоздать мой образ Черри Дарлинг, с очень пышными волосами и искусственным загаром, но никто не мог нанести на меня достаточно искусственного загара, чтобы он подходил для той сраной съемки.

Когда я стояла там, кусая губы, касаясь задницы Розарио, меня осенило.

Меня фотографировал мужчина-гей, который представлял меня так, как, по его мнению, выглядит девушка, которую хочет трахнуть натурал, и он делает это от имени режиссера, гетеросексуального мужчины, который воспринимает меня мозгом маленького мальчика от имени студии, также мужчин, которые воспринимают меня, основываясь на том, на кого они хотят продать билеты, вся невидимая орда мальчиков и мужчин. Мужской взгляд настоящий, дамы и господа, и он глубокий.

Я знала, что должна что-то сделать с тем, во что я превратила свою жизнь. Нечто не прекращало зудеть во мне, неправильность моей жизни. Как будто настойчивая тревожная сирена звучала в моей голове, но я не могла понять, что она хочет сказать мне. Что-то нужно было изменить, но я не знала, как или что.

Потом я увидела обложку «Rolling Stone» в киоске. Я медленно отступила, глаза округлились. Фотография совсем не походила на меня. Тот момент предназначался, чтобы отметить воплощение успеха в качестве актрисы, и я не могла даже узнать собственное лицо. У меня в голове зазвенела сирена. Проснись, Роуз, проснись, Роуз.

Я смотрела на журнал, задавая себе вопрос Кто этот человек? Что с тобой сделали? Вот чем закончилось? Все годы сексуализации свелись к этой фотографии. Существует разница между сексуализированной и сексуальной тобой. Сексуализированная становится такой ради выгоды других. Я приложила к этому руку. Я не сказала «нет, но, как и многие женщины в сектах, я не знала, что могла. Я потеряла голос. Я потеряла собственное «я». Но мое «Я» отчаянно пыталось пробудить меня.

Часть вторая

Прах к праху

Оглядываясь назад, если бы можно было изменить хоть одну вещь, я бы изменила вот что: я бы хотела осознать свой художественный талант гораздо раньше. Тогда я бы начала снимать фильмы гораздо раньше. Я бы начала петь и писать гораздо раньше. Я бы хотела, чтобы кто-то просто сказал мне ту самую одну вещь, после которой что-то щелкнуло, но, понимаешь, не было никого, кто мог бы стать примером. Я не видела места, где могла реализовать себя, потому что его не было. Секта не хочет, чтобы ты знала себе цену, и точно не хочет, чтобы ты понимала, что свободна.

Поэтому я начала с малого. Я стала заботиться о своем физическом здоровье. А затем вылечила и душу. Это была длинная дорога.

У меня циклотимия[8], что значит, что я подвержена депрессиям, с чем я сейчас справляюсь с помощью регулирующих настроение препаратов. В этом нет ничего постыдного. Депрессия только усугубилась после нападения, и с ней уже не справиться своими силами.

Я говорю об этом только затем, чтобы помочь другим, кто также страдает от «злой тоски», как я это называю. Сейчас я знаю, что не стоит боятся обращаться за медицинской помощью, если есть проблемы с настроением. Попробуй что-нибудь одно; если не поможет, попробуй другое. Подобрать правильное лечение – это все равно что найти иголку в стоге сена, но это может изменить жизнь. В один день ты проснешься, раздвинешь шторы и не только увидишь солнце, но и почувствуешь его тепло.

Я начала собирать свою жизнь из осколков и решила отвернуться от Голливуда. Пока восстанавливалась, я смогла поработать над отношениями с отцом. Несколько лет до этого он пытался связаться и наладить отношения с братьями, сестрами и мной. Он не был идеальным, и нам с ним было проще говорить о чем угодно, кроме эмоций. Мы сблизились, обсуждая политику, войну на Ближнем Востоке, противостояние суффитов и суннитов – что угодно, кроме чувств. Мы все еще избегали разговоров о прошлом, но уже могли говорить о настоящем. Мы много смеялись – он был из тех, рассмешив кого, ты будешь чувствовать себя на миллион долларов. Его психическое расстройство отступило, поэтому быть рядом с ним стало значительно проще.

Мне было непросто полюбить его снова, но после моего возвращения в Голливуд он был очень добр ко мне – и оказался одним из немногих. Он ненавидел мужчин в Голливуде и то, как они меня ранили. Мне была приятна его забота. Наша разобщенная, травмированная семья снова собралась вокруг него – на этот раз не демона, а луча яркого света. Он сумел воспитать восьмерых детей собственным бессистемным и долбанутым образом – то как в сказке, то как в аду.

Потом он заболел. Я была с ним в больнице в Лос-Анджелесе, когда доктор покачал головой и сказал: «Мне очень жаль. У вас фиброз легких». Я понятия не имела, что это такое, но скоро узнала, что фиброз легких – это смертный приговор. Отцу дали максимум три года жизни. С каждым вдохом легкие разрываются и рубцуются, рубцовая ткань все нарастает и перекрывает дыхательные пути. Поэтому с каждым вдохом ты ближе к тому, чтобы задохнуться.

Это страшная болезнь и ужасная смерть. Она убивает больше людей, чем рак груди, но едва ли кто слышал о ней. Все потому, что долгое время она забирала пожилых, но теперь ее жертвы все моложе и моложе. Это идиопатическое заболевание, что значит, что у врачей нет ни малейшего представления о том, что его вызывает. В случае с отцом, думаю, виной стала аэрография – годы вдыхания мельчайших частиц краски.

Ему было 58, когда поставили диагноз. Какая-то дикость, потому что он был сам Мистер Здоровье. Никогда не имел микроволновки. Никогда не ел обработанный сахар. Питался по средиземноморской диете задолго до того, как такая появилась, ел суперорганическую пищу. Перекладывал наши хлопья для завтрака в бумажные пакеты, чтобы не пользоваться пластиком.

Каждый из нас, его детей, – даже те, кто когда-то желали ему смерти, – все лежали рядом с ним на больничной койке, когда мы приняли решение об отключении системы жизнеобеспечения. Эта непростая многогранная личность была мертва.

После смерти отца казалось, что ничего больше не имеет смысла. Я была как в тумане и только и делала, что смотрела классические фильмы и гуляла с собаками. Я начала долгий путь от разбитого человека к сильной женщине, к тому, кто не боится быть собой и знает себе цену. Понемногу я начала понимать, что восстановление переросло в трансформацию. Мою трансформацию.

В течение следующих нескольких лет я усердно работала над собой, сливая всех персонажей, которых играла, в одну личность. Самодостаточную личность. В себя. Мою жизнь будто прервали, а когда я вернулась, то уже не знала, где должна быть или что делать. Я подрабатывала то там, то здесь, но понимала, что отхожу от дел. Я все еще пыталась справиться со множеством страхов и травм, что вывалила на меня жизнь, лечилась и переживала смерть отца. Мой четвертый десяток был болотом. Я прожила его как в бреду. Мне бы хотелось все переиграть. Возможно, именно этим я сейчас и занимаюсь.

Аутсайдеру поначалу, затем беглянке, пленнице, восходящей звезде, знаменитости настала очередь стать самой собой, просто членом общества. Полноценным человеком. Полноценной собой. Стать собой от начала и до самого своего конца. Чувствовать то, что я хочу чувствовать, а не то, что я должна чувствовать. Я ждала этого очень долго.

Я больше не желаю быть частью того, что не хотела бы видеть вокруг себя.

Мой друг Джошуа Миллер (тот самый, которого я «развратила» в 13) и его партнер-сценарист М. А. Фортин пришли ко мне в этот сложный период и просто сказали: «Пора». В том смысле, что пришло время мне снять свой собственный фильм. Они написали потрясающий сценарий для короткометражного фильма «Рассвет» (Dawn). Как режиссер, я была нацелена на создание мини-шедевра. Мне было интересно, что происходит с девочками, когда мы отправляем их в общество обученными вежливости и больше ничему. Действие «Рассвета» происходит в 1961 году, но я знала, что фильм найдет отклик и у современного зрителя. На съемочной площадке я ждала, что нервы сдадут так же, как это было, когда я играла, но этого не случилось. Я была капитаном этого корабля, и, черт возьми, я знала, как ходить под парусом. Проработав на съемочных площадках больше пятидесяти семи тысяч часов, я знаю, как управлять командой, и, что еще более важно, я знаю, что я хочу сказать. Режиссура для меня так же естественна, как дыхание. Я нашла то, что искренне любила. Наконец-то. И было естественно, что впервые после нападения я появилась на «Сандэнс» в качестве режиссера со своим собственным фильмом, номинированным в 2014-м. «Рассвет» был номинирован на Гран-при – великая честь. «Рассвет» стал тем самым маленьким фильмом, который смог. Его показывали на «Сандэнс Лондон» и «Сандэнс Гонконг», он был в прокате в США, его давали в Линкольн-центре, а сейчас он доступен в стриминговом сервисе FilmStruck. Сказать, что я горжусь всеми, кто принял участие в съемках, значит не сказать ничего. Сняв собственный фильм, я стала решительно увереннее в себе как в художнике и еще более независима в своих суждениях. Пришло время использовать свой голос. Но как?

Словно феникс

Это Эштон Кутчер познакомил меня с социальными сетями. Я никогда не встречала его лично. В каком-то интервью он сказал, что «Твиттер» – единственный голос, который может быть у актера.

Во мне что-то щелкнуло. Я потихоньку начала пользоваться «Твиттером», немного осваиваться в нем, говорю всякую ерунду – ведь в этом смысл, верно? Это было забавно. Затем мой агент из Innovative, лос-анджелесского агентства второго эшелона, прислал мне сценарий. С ними я работала только как актриса дубляжа, но кто-то в агентстве посчитал прекрасной идеей прислать мне сценарий Адама Сэндлера. Мне предложили сыграть бывшую модель, которая была без ума от Адама Сэндлера и преследовала его. Представьте меня, преследующую Адама Сэндлера! Хахахаха! К сценарию было приложено крайне унизительное сопроводительное письмо и инструкция для прослушивания. Я сфоткала все это, выложила в Инстаграм и «Твиттер» и легла спать.

Примечание: Пожалуйста, прочитайте приложенный сценарий до прослушивания, чтобы понимать контекст сцен.

Примечание к гардеробу: Черная (или темная), плотно облегающая майка с глубоким вырезом (пуш-ап белье приветствуется). А также плотно облегающие леггинсы или джинсы. Ничего белого.

Примечания для прослушивания, которые прислали сегодня вместе со сценарием. Серьезно. имя исполнителя главной мужской роли рифмуется с Мадам Пэнхэндлер, хахаха, умираю.

Утром я проснулась, проверила телефон и поняла, что твит стал вирусным. Сердце заколотилось. Весь интернет как с цепи сорвался. Сообщение подхватили соцсети в Индии, Китае, везде. Я окончательно проснулась, когда начала читать комментарии фоловеров и поняла, что люди искренне потрясены. Печально то, что для меня это было обычным делом. Я относилась к твиту как к своего рода бонмо. Подумаешь, очередной малюсенький пример бесчисленных унижений женщин в Голливуде. Но реакция других заставила меня осознать, что это нечто большее. В моих силах вырвать, как торчащие нитки, мизогинию, сексизм и промывание мозгов, присущие Голливуду и медиа, освободиться.

Я поняла, что пришло время начать реальный разговор с общественностью. Меня больше не заставят молчать. Я знала, что мой активизм когда-нибудь выйдет на широкую публику; я уже многие годы выступала за права геев, просто не поддерживала исключительно женщин. Я бы никогда не подумала, что Адам Сэндлер станет великим откровением. Но в этом есть смысл, если приглядеться. В каком мире Адам Сэндлер, представляющий среднестатистического американского мужчину, может оказаться с Кейт Бэкинсейл, Сальмой Хаек или Джессикой Баэль? Эти «глупые» фильмы, за которые он известен, гораздо опаснее, чем могут показаться, потому что пропагандируют представление о положенных нормах среди миллионов парней, которые составляют его аудиторию. Посыл такой, что они, как и он, в сальной футболке и трениках, обладая преимуществом в виде пениса и ни граммом ума, имеют право на состоявшуюся, потрясающую женщину, такую своего рода Сальму Хаек. И на эту идею работает не только дерьмовый сценарий, но и сам актерский состав. Это абсурд. Медиа внушают мужчинам мысль, что им все должны, и чувство собственничества, продолжая идею клуба мальчиков с привилегиями. И это голос общества! Между таким складом ума и насилием и домогательством по отношению к женщинам точно есть связь.

Я была в Нью-Йорке, когда «Твиттер» взорвался комментариями. Мой «Рассвет» показывали в Линкольн-центре, великая честь, и сразу после показа я поехала на съемки выпуска «Смотри, что случилось в прямом эфире» (Watch What Happened Live) с Энди Коэном – шоу на канале Bravo.

После съемок я вышла из студии с мыслью, что это все оказалось бесполезной тратой моей жизни, и получила имейл от своего агента о том, что меня уволили.

Парализующий страх сковал меня секунд на десять. «Вот дерьмо, это снова произошло. Я опять попаду во все черные списки», – подумала я. Меня затрясло. Но затем я поняла…

Большие шишки из агентства думали, что, уволив меня, инцидент не приобретет огласки. Большая ошибка. Они думали, что я буду молчать, потому что в Голливуде, как я уже говорила, рука руку моет.

Я задумалась. Почему я должна прикрывать этих идеологов похабщины своим молчанием? Они мне недоплачивали, недооценивали и принижали меня. Они не защитили меня, несчетное количество других девушек, женщин и мальчиков. Они не сделали ничего, чтобы сохранить у общества способность сопереживать, ничего, что позволило бы обществу двигаться вперед – по крайней мере не в последнее время.

Голливуд работает под завесой секретности, но я никогда не говорила, что буду хранить секреты. Обычно, если ты их не покрываешь, они говорят: «Тсс, тсс, тсс, мы знаем, кто ты такая. От тебя слишком много шума. Ты никогда не преуспеешь. Ты, девочка моя, будешь наказана». Как вам такое: почему бы вам не делать отвратительных вещей, которые вы хотели бы сокрыть? Или такое: почему бы вам не относиться к работающим с вами женщинам справедливо и человечно – так же, как вы относитесь к парням? Почему бы вам не представить себя на их месте? Представить, с чем они сталкиваются в своих жизнях? Единственный способ изменить порядок вещей – приоткрыть завесу тайны и пролить свет на тьму. Моя цель – показать, что такое Голливуд на самом деле. У меня есть еще миллион историй, которыми я могла бы поделиться в книге, но нет сил описывать всю эту херню. Я надеюсь, что несколько моих собственных историй будут иметь эффект домино. Больше женщин встанут, наберутся сил и скажут: «Хватит!» А мужчины их поддержат.

Поэтому я опять написала в «Твиттер» – о том, что меня уволили, наказали за собственное мнение.

Меня только что уволил мой агент-слизняк, потому что я высказалась о том дерьме, что творится в Голливуде. Хахаха #подонки #круто #ДАВАЙ

Почему быть творческой личностью круто? Твой дух не могут уволить. #СВОБОДА

Это невероятное чувство, когда что-то, что я делаю или пишу, получает вирусный эффект. Все, что у меня есть, – это телефон в руке, но это проводник такой сильной энергии. Это способ подключиться и к внешнему миру, и к внутреннему миру стольких людей. Телефон оказался действительно полезным инструментом для того, чтобы выразить свое мнение и заступиться за других, но все равно от него удивительно странное ощущение, будто держишь в руке провод под напряжением.

Я наконец поняла, насколько для меня, как творческого человека, было важным заявить о своей выдержке, силе и достоинстве. Внутри нас есть что-то, чего им не отнять, сколько бы они ни пытались. Я пытаюсь изменить социальные нормы, так что, кажется мне, я своего рода политик. За исключением того, что меня могут отстранить от должности. Если ты художник, у тебя этого не отнять.

Вскоре позвонили из Good Morning America. Получилось отличное интервью. Вопросы были вежливые, а я полна энтузиазма. Обычно такую ревностную женщину в телевизоре вы увидите, только когда ей изменил муж или что-то в этом роде. Вы редко можете увидеть ревностную женщину, дающей интервью. Мы, женщины, исторически выдрессированы быть приятными в любое время. Нам нужно прекратить вести себя так и стать настоящими; правомерный гнев входит в это понятие. Быть злой – это нормально; никто не умрет из-за того, что мы, женщины, будем выпускать гнев в разумных пределах. Иметь собственные эмоции, независимые от мнения мужчин или общества, для девочек и женщин более чем нормально.

Когда вся эта история, ровно как и карьера Адама Сэндлера, начала угасать, случилось кое-что другое, и я точно знала, что смогу использовать это как подтверждение необходимых перемен. В июле 2016 года кинокритик из журнала Variety Оуэн Глейберман опубликовал отвратительную статью, в которой пристыдил актрису Рене Зеллвегер за то, что она, по его мнению, выглядела не так, как в прошлый раз, намекая на «процедуры», а также спросил, считать ли ее все той же актрисой, раз она «больше на себя не похожа». Я решила выразить несогласие с этой пародией на журналистскую работу и адресовала ее автору публичное письмо, в котором подробно объяснила, чтобы все прочитавшие поняли, что статья на самом деле не о Рене Зеллвегер – она о всех нас, женщинах:

Оуэн Глейберман, это не альтернативное мнение. Не может быть никакого альтернативного мнения столь непростительному заявлению.

Рене Зеллвегер – человек, живой, чувствующий, любящий, со своими взлетами и падениями, как и все мы. Как смеешь ты делать из нее боксерскую грушу ради признания на новой работе? Как смеешь ты издеваться над женщиной, которая всего лишь хотела угодить таким людям, как ты? Ее проступок, по твоему мнению, в том, что она стареет так, как не нравится тебе. Кто ты вообще такой, чтобы прислушиваться к твоему мнению? То, что ты делаешь, – это подло, оскорбительно, глупо и мерзко. От тебя смердит привилегиями белого мужчины. В Голливуде ты чувствуешь себя настолько на своем месте, что для тебя в порядке вещей такое писать. А для твоих редакторов в Variety в порядке вещей такое публиковать.

Ты активный сторонник того, что тождественно домогательству надругательству над актрисами и женщинами. Я говорю как та, над кем надругался Голливуд и подобные тебе; но я из другого теста, они этого не учли. От лица всех тех, кто не может об этом говорить, я отказываюсь мириться с этим дерьмом. Я та, кого вынудили пойти на эфир к Говарду Стерну, во время которого он попросил меня показать ему вагину, а мои агенты стояли рядом и ничего не сделали, чтобы защитить меня[9]. Я та, кто пережила угрозы расправы от одержимых фанатов и интернет-травлю из-за веса. Я пережила такие домогательства, которые ты, Оуэн, даже не можешь представить.

Тонны свалившихся оскорблений привели к тому, что я сама забыла, как выгляжу на самом деле. Это сыграло в мою пользу, потому что теперь я восстала из пепла и могу наконец-то высказаться. Вот немного правды: мужчины вроде тебя и женщины, которые молча сидят в сторонке, должны знать, что соучаствуют в моральном преступлении, и если бы это преследовалось в Голливуде, большинство бы из вас были в тюрьме.

Каждая студия, которой Рене Зеллвегер принесла деньги; каждый актер, в паре с которым она сыграла; любой, кто получает процент от ее дохода, должен сделать то, что правильно: они должны бойкотировать притеснения такого рода.

Как женщина, которую многие годы травили злобные нелюди, я чувствую себя причастной к ситуации. Многие молчат, потому что не желают привлечь внимание пресловутого пера. Меня уже нельзя убить, вам не сделать больше, чем я испытала, пока работала актрисой. Мне плевать, что ты боишься. Будь храброй. Хоть раз сделай то, что правильно. Я ненавижу страх. Этот город построен на страхе. Страх привили мне мужчины и женщины этого города так же, как, я уверена, он был привит Мисс Зеллвегер. Страх оказаться в черном списке, страх быть заклейменным «трудным», страх того, страх сего.

Знаешь что, Оуэн? Я не боюсь ни тебя, ни кого-либо еще. Это крохотный, близорукий город, который отсасывает сам у себя и любит только себя. Я здесь, чтобы попросить вас всех отвернуться от зеркала и посмотреть на общество, потому что, хотите вы этого или нет, вы тоже часть общества, и, по привычке отмалчиваясь, вы делаете больно всем нам. Подумайте о том, что вы делаете, за что несете ответственность и в чем виновны. Кого вы все защищаете и почему? Кому вы помогаете и зачем?.

Оуэн, последняя строчка в твоей статье: «Надеюсь, что фильм будет о славном обычном человеке, а не о ком-то, кто выглядит так, словно не хочет больше быть тем, кем является» – это настоящее мозгоебство.

Знаешь что? Пора перестать ебать женщинам мозги.

Ты знаешь, что меня интересует, Оуэн?

Меня интересует нечто большее, чем размышления над лицом незнакомца. Мой интерес – разрушить статус-кво. Мой интерес как настоящего члена общества – промывание мозгов, которое Голливуда и СМИ слишком долго сходило с рук. Промывание мозгов, которое вы поддерживаете уже очень давно.

Поговорим о голливудских писателях: Джоан Дидион, Джон Фанте, Рэймонд Чендлер, Роберт Таун, Дороти Паркер, Джон Грегори Данн, Престон Стерджес, И. А. Л. Даймонд, Полин Кел и Билли Уайлдер. Это были голливудские писатели.

Ты, Оуэн Глиберман, не они.

Ты просто задира на полуматовой бумаге.

Рене Зеллвегер так и не вышла на связь, но я не ожидала, что она это сделает. На самом деле я сделала это не для нее, я сделала это для всех женщин, которые страдают от этого вида издевательств и оскорблений, включая меня. Люди в шоу-бизнесе не идут против Variety или Hollywood Reporter, никогда. Они хотят хороший обзор. Проблема с этими газетами в том, что часто это единственный источник новостей, который потребляют голливудские культисты. Это разговор белых пижонов с белыми пижонами. Эхо-камера. То, как они говорят о женщинах – это большой жирный срач. Они подкрепляют охреневшие идеи многих в Голливуде. Моя реальность такова, что я имею дело с мировой прессой. Две небольшие отраслевые газеты меня не интересуют. До тех пор, пока они не изменят свои принципы. Кроме того, оказывается, в течение многих лет Variety были на стороне Монстра, выполняя его приказания.

Через несколько месяцев после того, как эта статья в Variety была опубликована, я заметила вездесущие афиши нового сиквела «Людей Икс». Выпуском и маркетингом фильма, предназначенного для подростков, занималась студия «Двадцатый век Фокс». Угадай, что это была за рекламная кампания? Дженнифер Лоуренс, последняя возлюбленная Америки (и уважаемая оскароносная актриса), которую душил большой «мужчина» с каменным лицом. Слоган гласил: «Выживают только сильные». Я читала, что многие женщины были в ярости из-за этой кампании, но «Фокс» закрывала глаза на возмущения. Предполагаю, что никто в команде Лоуренс не понял, насколько неправильной была эта маркетинговая кампания. Стоп. Тревожный сигнал. Эта кампания для большинства в Голливуде выглядела совершенно нормально. К черту это. В очередной раз я решила написать открытое письмо. Я чувствовала себя обязанной быть голосом для женщин, пострадавших от насилия. Я написала:

Существует серьезная проблема, раз мужчины и женщины студии «Двадцатый век Фокс» думают, что насилие в отношении женщин – это способ продвигать фильм. На афише нет контекста, просто женщину душат. Тот факт, что никто этого не отметил, оскорбителен и, честно говоря, глуп. Гении, стоящие за этим (я использую этот термин пренебрежительно), должны долго и пристально посмотреть в зеркало и увидеть, какой вклад они вносят в общество. Представьте, что это был черный человек, задушенный белым человеком, или гей-мужчина, задушенный гетеросексуалом? Возмущению не было бы предела. Так что давай все исправим. «Двадцатый век Фокс», раз уж вы не можете взять женщин-режиссеров в штат в течение следующих двух лет, как насчет того, чтобы хотя бы заменить афишу?

В завершение приведу сообщение, которое прислал мой друг, – из его разговора с дочерью… Ее слова: «Папа, почему этот монстр совершает насилие над женщиной?» Это от 9-летней девочки. Если она это видит, почему «Фокс» не может?

«Фокс» выступили с извинениями за рекламный щит: «В нашем стремлении показать злодейство персонажа Апокалипсиса мы не сразу распознали огорчительный дополнительный эффект этого изображения в печатной форме. Как только мы поняли, насколько некорректным были материалы, мы быстро предприняли шаги, чтобы удалить их. Мы приносим извинения за свои действия и никогда не будем потворствовать насилию в отношении женщин». Нужно отдать должное «Фокс» – кампанию они прекратили. Тем не менее они бы этого не сделали, если бы я не заговорила. И они до сих пор не наняли женщин-режиссеров. Еще раз, это распространяет по миру мужскую точку зрения и менсплейнинг.

Я столкнулась с ответным ударом и преследованием со стороны мальчиков «я живу в подвале мамы с моим ноутбуком», которые, похоже, не могли понять, что изображение значительно пропагандирует насилие в отношении женщин. «Она синяя! Она ненастоящая!» Как я написала в своем письме, если 9-летний ребенок видит это, почему вы не можете? Бороться с упертыми глупцами так тяжело, иногда я просто хочу кричать. Я знаю, что я не одинока в борьбе, но я в авангарде, и поэтому нападают на меня. Это для общего блага, даже для блага этих плаксивых обитателей подвалов.

Затем наступил год выборов. В октябре 2016 года, когда женщины заговорили о нападениях Трампа, апологеты изнасилования дали отпор, вызвавший шквал комментариев о том, #почемуженщинынезаявляют – особенно когда нападавший является видным человеком. Я твитнула:

адвокат (женщина) сказала, что я никогда не выиграю дело против главы студии, потому что снялась в эротической сцене в одном фильме

#почемуженщинынезаявляют

потому что это все секрет полишинеля в Голливуде и СМИ и они стыдили меня и подхалимничали с моим насильником

#почемуженщинынезаявляют

Потому что мой бывший продал права на распространение нашего фильма моему насильнику

#почемуженщинынезаявляют

Женщинам и мужчинам шоу-бизнеса, которые знают, о ком и о чем я говорю, я скажу: «Будьте храбрыми». Не работайте с теми, кто известен как насильник, иначе вы не лучше них. Займите принципиальную позицию. Вы несете ответственность за свои действия. Перестаньте поощрять социопатов. Каждый раз, когда вы одобряете отвратительное поведение, вы содействуете преступлению, этим вы не лучше преступника. Сколько еще историй вам нужно услышать, прежде чем вы начнете действовать правильно и прекратите поощрять злодеев? Почему вы так трусливы, что идете по простому пути? Я скажу вам так: ваша душа порочна, если вы так поступаете. На карту поставлено ваше личное наследие, суть вашего существования – сражайтесь за это. Я знаю, что вы можете быть лучше. Я знаю, что вы можете освободиться из клетки замалчивания. Так сделайте же это.

Дорогой Голливуд,

Я поняла принцип взаимодействия с людьми, используя Твиттер и Фейсбук в какой-то степени. Я научилась использовать социальные сети для начала разговора. Я ищу способы объединить миры, построить мост, чтобы переосмыслить существующую идеологию. Мне не всегда это удается правильно, но мои намерения чисты.

Я не использую слово «поклонники»; я не так взаимодействую с общественностью. Мы не поклонники и знаменитость: мы все люди, мы вместе. Я считаю своих сторонников единомышленниками.

Прежде всего, я знаю, что говорю с такими людьми, как я: бесправными, обиженными, потерянными, одинокими, храбрыми, которые предпочитают жить по-другому, которые предпочитают видеть вещи по-другому, которые предпочитают жить в обществе, которое отвергает их, по-своему, на своих условиях. Это люди в моем племени; если в твоем их нет, я предлагаю познакомиться с некоторыми. Жизнь станет богаче.

Что, если я права? Что, если бы мы могли жить лучшей, более свободной, сильной жизнью? Встаньте и делайте то, что правильно. Что, если бы у людей состоялся разговор, которого все так боятся?

Вот для чего нужен #RoseArmy. Это хэштег, используемый в моих социальных сетях теми, кто считает себя как свободномыслящими. Мы – армия мыслителей. Мы – группа единомышленников, которые видят вещи иначе, которые живут иначе.

Мы выступаем за свободу духа и разума. Мы выступаем за инакомыслие. Мы выступаем за равенство и право на то, чтобы наша жизнь была свободна от навязываемых моделей мышления и традиционных нравов.

Я рекомендую мыслить независимо и критически.

Я также думаю, что строить воздушные замки, если вы хотите это так называть, важно для развития; просто развалиться на диване и подумать о жизни, проанализировать ее, свою ситуацию, а не реагировать. Размышлять, проводя время без телевизора, интернета и музыки, просто слышать собственные мысли, – это невероятно важная вещь. Я ее всецело поддерживаю. Будь храброй. Будь храброй, загляни внутрь, подумай о своем отношении к вещам, спроси, почему ты так думаешь, провались в свои мысли, как в кроличью нору. Выйди за рамки. Уйди глубже. А если ты уже это сделала, то иди еще глубже.

Больше всего я рекомендую творчество и творческий подход к каждому аспекту жизни. За то время, что я писала эту книгу, я также записала альбом Planet 9. Я решила, что, раз я не могу действительно отправиться на другую планету, мне просто придется создать свой собственный межпланетный мир. Мой альбом – это переживание, которое перенесет вас в путешествие во времени и пространстве. Использовать свой собственный голос и слова, чтобы вызвать эмоции – это мощная вещь, и я очень, очень горжусь своим альбомом. Он неземной, интеллектуальный и заставляет вас чувствовать и действовать.

В припеве RM486 говорится «только здесь рисовать цвета на солнце, только здесь увидеть огонь», потому что это все, что мы здесь делаем. Мы здесь, чтобы быть и творить волшебство.

Художественная мысль существует в каждом человеке на планете. Его просто выбивают из слишком многих из нас, вместо того чтобы ценить и лелеять. Творчество – это свободное мышление. Инновации приходят с творчеством. Когда я говорю, что я сторонник мысли, я имею в виду творческую мысль. Если вы смотрите на то, как работает общество, и на то, как его можно улучшить, то вы смотрите творчески.

Искусство питает мысль, и искусство повсюду. Оно не только внутри музеев, которые могут быть пугающими и оставить людей равнодушными. Я пишу эти слова в Берлине, выглядывая из больничного окна. Это прекрасное произведение случайного искусства. Каждое из окон в этой больнице отличается оттенком желтого или зеленого, поэтому выглядит как великолепная арт-инсталляция. Искусство действительно везде. Я даже начала выкладывать фотографии в своем Инстаграме @rosemcgowanarts и планирую фотовыставку своих работ. Мне нравится фотографировать людей не обязательно из-за того, как они выглядят, а из-за того, как я вижу их архитектуру, разрезающую воздух форму их лиц. Я вижу их линии, и это то, что я хочу запечатлеть. Искусство – это пересекающиеся в углах вашей комнаты стены. Это то, как свет отражается от воды. Оно повсюду, вы просто должны найти его.

Так много деловых людей, которых я встречаю, машут руками, говоря непреклонно: «Я не творческий человек». И я думаю: «Вау, с тобой действительно что-то не так, правда? Почему ты не хочешь быть творческим?» Когда я слышу от людей, что они не творческие, я сразу думаю: «Бедняжка, они добрались до тебя. Когда украли твою креативность? Сколько тебе было лет, когда они усреднили твой ум?» Потому что это и есть не креативное мышление – усредненный ум. И это нам разобщает.

С какой стати бизнесмен не может быть творческим? Как ты можешь быть хорош в работе или в жизни? Как ты можешь быть увлечен чем-то, если не смотришь на это творчески, если не видишь и не пробуешь уникальные способы работы? Я уверен, что в твоей жизни были ситуации, в которых можно было разобраться только творчески. Бум! Угадай, что это значит. Ты творческая личность. Ты художник своей собственной жизни.

Я думаю, что это странно и трагично, как общество подталкивает нас к определению себя с позиции нашей работы. Вопрос «Чем ты занимаешься?» на самом деле значит «За что тебе платят?», словно это твоя определяющая характеристика. Все остальное – «хобби». Но это тоже те вещи, которыми ты занимаешься. То, что ты не зарабатываешь на этом, не значит, что ты не делаешь этого. Это так же важно, как ходить в офис, может быть, даже больше.

Удалив ярлыки, которые на нас повесили другие люди или мы сами, мы сможем прожить гораздо более богатую жизнь, гораздо более авантюрную, гораздо более веселую.

Как удалить эти ярлыки? Я начала с того, что записала свои убеждения о себе и проследила, от кого их получила. Я начала глубоко думать и смотреть на те, что удерживали меня, зная, что, если доберусь до первопричины, я смогу быть свободной. Потому что знаешь что? Старые убеждения определенно не приносили никакой душевной пользы. Записав эти старые убеждения, я по крайней мере смогла думать о себе по-другому и создать для себя другое будущее. Основанное на моих сильных сторонах. Основанное на том, как я на самом деле видела себя, а не как меня видели другие.

Культ мысли

Давай поговорим о развлечениях как мужской пропаганде, хорошо? Вопросы: «Можешь ли ты представить, чтобы бы история мужчины была показана и рассмотрена только с точки зрения женщины? Как ты думаешь, был ли когда-нибудь фильм, для съемок которого только женщины были наняты, чтобы рассказать мужскую историю?» Ответы: нет. Об этом редко говорят, потому что мы, женщины, слишком привыкли к объедкам. Мир придумал женщинам какое-то новое толкование, продал его нам же. Себя мы видим почти исключительно как отражение мужского представления о женщине; это крайняя степень гендерной апроприации. Факт: Гильдия режиссеров Америки, союз, представляющий работающих режиссеров в Голливуде, на 96 процентов состоит из мужчин, и так было с 1946 года. Это означает, что всю твою жизнь тебя кормили полным рационом в основном мужской «мысли» и предвзятости о женщинах и том, какими они могут быть. Почему 96 процентов информации, развлечений и философии исходит от мужчин? Это из-за системного женоненавистничества. Это из-за отсутствия государственного надзора. Кино и телевидение – игровая площадка белого мужчины, и его узкое видение формирует кривое зеркало, в котором ты в значительной степени вынуждена видеть себя. Если это не мужская пропаганда, то я не знаю, что это. В 2016 году только 23 процента ролей с текстом были женскими, большинство в фильмах ужасов, и мы все знаем, как с ними там обходятся. Если тебе не кажется, что это серьезно, ты ошибаешься; это очень серьезно. Таким образом мы формируем представления о себе и других, и это отравляет нас так, что мы не всегда осознаем. На данный момент нет ответа этой несправедливости; все, что я могу вам сказать, это присмотреться к информации, которую ты потребляешь. Начни замечать стереотипы и клише. Начни отвергать их. Начни жаловаться. Пиши в «Твиттер» режиссерам, студиям, любой компании, стоящей за ними. Но самое главное – требуй большего. На карту поставлен твой разум.

Не такая уж и странная вещь произошла, пока я дописывала эту книгу. Один продюсер и сценарист одного известного шоу, который относился к женщинам как к объектам и реквизиту, прислал мне совершенно неуместное сообщение. Я никогда не имела с ним ничего общего. Этот человек годами продавал миллионам зрителей свое отношение к женщинам как к собственности. Входящие были заполнены его манипулятивными, настойчивыми и, в конечном счете, сексуально неуместными сообщениями. Я закатила глаза на этого придурка, но потом задумалась. Я поняла, что, если для него было нормальным говорить такую херню мне (!), той, кто так часто и откровенно заявляет о дерьмовом, оскорбительном и стереотипном мужском поведении, что же он говорит и делает с другими женщинами? И что еще хуже, он продолжает распространять свое пренебрежение к женщинам на глобальную аудиторию, заставляя их играть то, что он думает о женщинах. И многие из вас проглотили это, думая, что это безобидное, бессмысленное развлечение. Но это не так. Все, что ты потребляешь, считается. Это формирует тебя, это имеет значение. Знай, что смотришь, чтобы не принять это. Если Голливуд не может измениться, он должен рухнуть.

Я так рада, что могу дать отпор машине, которая так долго влияла на наш разум своей узкой точкой зрения. Потому что, когда ты даешь отпор Голливуду, ты даешь отпор стереотипам, которыми торгует индустрия. И вот еще – кино умирает. Знаешь, почему у голливудских мужчин закончились идеи? У них закончились идеи, потому что они сами себя трахнули. Они маргинализировали себя, цепляясь за женоненавистнические взгляды и устаревшие идеи. И их непоколебимая приверженность сохранению власти белых мужчин стоит им миллиарды, вот как они уверены в своей правоте. Они даже не хорошие бизнесмены, но у них есть власть над нашими умами.

Многовековая лживая кампания против женщин продолжалась слишком долго. Время вышло. Скажи мне правду: женщина на экране напоминает тебе твою маму или сестру, или тетю или маленькую девочку из соседнего дома? Не только внешне, я имею в виду действия и мысли. У женщины есть интересы, надежды, мечты, стремления. Помимо того, чтобы быть трахнутой.

Тот факт, что подавляющее большинство мужчин в Голливуде смотрят на женщин таким устаревшим взглядом, загнал нас в угол в обществе. Я знаю, я помогала им сделать так и с тобой. Так много моих интервью с оскорбительными, снисходительными вопросами от управляемых мужчинами СМИ были о том, чтобы опозорить меня за то, что я женщина, которая не вписывалась в их узкую модель. Интервью-эквивалент того, что девушка заслуживает изнасилования, если она носит короткую юбку. Не создавай собственный комплекс Мадонны/шлюхи моей или нашей проблемой. Повзрослей. Думай глубже.

В своей актерской карьере я очень старался играть сильные роли, которые оказывали влияние. Ни один интервьюер никогда не спрашивал меня о моем ремесле, моих методиках – они не часто спрашивают об этом актрис, особенно тех, кто должен носить короткие юбки. Слишком много интервьюеров, как мужчины, так и женщины, обращаются к женским темам с последовательной повесткой дня: маргинализировать, сексуализировать, высмеять. Всю свою карьеру мне говорили, что я «слишком умна для актрисы». Нет, я умная, точка. Они сделали это, чтобы загнать в угол и держать в узде. Мы должны признать это и дать отпор.

Голливуд утверждает, что они продают билеты молодой мужской аудитории. Это чтобы оправдать бесконечную толпу объективированных женщин. Срочные новости: эти молодые люди скачивают ваш продукт незаконно. Они не покупают билеты. Голливуд должен ухаживать за женщинами и девушками. Именно они делают продажи; это было доказано снова и снова статистически. Женщины лишены возможности быть режиссерами, писателями, кинематографистами, техническими руководителями, инженерами, учеными, философами, банкирами и художниками; нам нужно брать все, что хотим. Общество будет больным до тех пор, пока мы не начнем рассказывать разные истории и думать глубже о собственной ответственности перед общественностью. Люди толпами ходят на фильм, когда видят себя на экране. И знаете что? Мы не видим себя и устали от этого.

Есть что-то особенно ужасающее в том, как средства массовой информации и Голливуд шагают в ногу друг с другом, работают рука об руку, чтобы отупить население. Если ты не читаешь книг (42 процента выпускников колледжей США не читают книг после выпуска) индустрия развлечений и онлайн-СМИ – вот где формируются твои мысли. Эти медиа-продукты не отражают твоей жизни, не так ли? Ты видишь себя на экране? Вероятно, нет, так почему эти люди отвечают за твои мысли? Когда люди наконец поймут, откуда берется 99 процентов информации, я надеюсь, что они перестанут ее поглощать или, по крайней мере, будут осведомлены, сделают мудрый выбор и начнут отравлять жизнь этим студиям, пока те не исправятся. У студии «Двадцатый век Фокс» не планируется женского режиссера еще три года. Это означает, что этот разноцветный мир получает контент только от белых мужчин. Неудивительно, что контент отстойный.

Ранее в этой книге я рассказывала о звезде классической эры Голливуда Фрэнсис Фармер, которую лечили электрошоком. Я привела экстремальный пример. Но знаешь что? Еще более трагично то, что такая же участь постигает женщин и сегодня, когда Голливуд продолжает лишать девушек их достоинства. Они делают это и с тобой. Недавно я была в Майами и встретила красивую молодую актрису с беспокойством в глазах, профессионально уложенными волосами с тремя локонами на концах, такая де-факто прическа Лос-Анджелеса, которую они пришлепывают к каждой молодой женщине. Она сказала мне, что, когда ей было семнадцать, несколькими годами ранее, она снималась в сериале с актером, который был известен своей сексуальной зависимостью. Они позвонили ее матери, чтобы спросить разрешения показать ее задницу в кадре, и мать согласилась; но, когда девушка оказалась на съемочной площадке, они сказали, что на самом деле, в этой сцене она будет голая ходить в толпе. Ее матери не было на съемочной площадке. Молодая девушка не знала, что делать, поэтому она отыграла сцену. Она прошла голой через толпу статистов, которые глазели на нее, и в конце исполнитель главной мужской роли встал на колени и исполнил оральный секс. На камеру. С семнадцатилетней девочкой. Это было снято. Это попало в эфире. И публика это проглотила, возможно даже ты.

Все на съемочной площадке знали, что парень был эротоманом. Продюсеры, руководители, агенты по распространению. Все знают, но никто ничего не делает. Это слабые мать их люди. Я презираю их. Я презираю их за то, что они все еще пожимают плечами и рассуждают: это просто девушка.

Я презираю Билла Косби за то, что он один из самых «плодовитых» сексуальных маньяков Америки. Судя по количеству женщин, которые заговорили, ты можешь только представить, сколько не заговорили, потому что либо умерли, либо не могли заставить себя пройти через этот медиа-ад, когда о тебе пишут и говорят предумышленно неосведомленные мужчины (и некоторые женщины-идиотки), которые понятия не имеют, каково это быть жертвой. За гротескными аппетитами такой звезды стоит целая машина: мужчины, которые ищут девушек, мужчины, которые приводят девушек, мужчины, которые заставляют девушек молчать. Это настоящая цепочка поставок. Это было целое кустарное производство. Это не один человек, идущий в бар и накачивающий кого-то наркотиками. Это систематично и не случайно. Агенты, менеджеры, адвокаты сферы развлечений, помощники, руководители, профсоюзы… все приложили руку.

Иногда мы даже не знаем, что нас изнасиловали. Мы списываем это на «сексуальный опыт», потому что не знаем лучшего. Когда я была подростком в Сиэтле, в Кэпитол Хилл был один магазин, где я любила шопиться – точнее, где мне нравилось примерять одежду, потому что я не могла позволить себе купить ее. Это было на Бродвее, улице, прославленной рэппером Sir Mix-a-Lot в Posse on Broadway. Одежда была вся черная и такая классная. Я захаживала в этот магазин раньше, и менеджер сказал мне, что даст 20-процентную скидку. В то время мне давали один доллар на обед, так что 20 процентов погоды не сделали бы. Но менеджер казался крутым; он не относился ко мне как к ребенку, хотя точно знал, что я именно ребенок. Я решила пойти в магазин на следующий день, чтобы примерить одежду и жалеть, что я не могу купить ее. Когда я была в примерочной, вошел менеджер. Он молчал. Я натянула рубашку на грудь и съежилась, прислонившись к стене. Я не понимала, что происходит, не просила принести другую вещь. Он стянул штаны и двинулся на меня. Я никогда раньше не видела эрегированного пениса. Он был большой, с разбухшими венами и страшный. Мне не с чем было соотнести то, что происходило. Он стянул с меня рубашку и положил свой пенис мне между грудями и использовал их, чтобы кончить на меня. Я помню, как я отстранилась, улетела, как будто я была на потолке и смотрела вниз. Молилась, чтобы это прекратилось, и я могла уйти. Я была в шоке, пытаясь понять, что делать, когда жена мужчины вошла в раздевалку, как раз когда ее муж застегивал штаны. Она вскрикнула, швырнув в меня сумочкой. Он сбежал, оставив меня с женой. Я замерла на месте, сидела на скамейке топлесс, покрытая вонючей липкой штукой. Я пыталась говорить, но звука не было. Она закричала, что я шлюха и что я должна отвалить от ее мужа. Я пыталась рассказать ей. Она сказала, что сделает мою жизнь в Сиэтле жалкой. Я просто посмотрела на нее и сказала: «Она уже жалкая». Я вытерлась о платье, которое собиралась примерить, и ушла. Онемевшая. Потрясенная. Грязная. Когда пришла домой, я мылась и мылась, уверенная, что отец увидит, что случилось, и обвинит меня.

До недавнего времени я считала это своим первым сексуальным опытом. Мне потребовалось несколько лет, чтобы понять, что это не секс, а растление малолетних. И всех, кто испытал это, мне искренне жаль. Ты этого не заслужила. Ты не просила об этом. В этом нет твоей вины.

Я годами отталкивала чувство стыда. Всякий раз, когда думала об этом, я слышала, как мой отец говорит мне, что я не должна красить ногти, потому что Бог увидит истинную грязь под моими ногтями. Именно так я себя и чувствовала. Грязью под ногтями. Прямо сейчас, когда пишу это, я смотрю на грязь. Я ее выкладываю.

Долгое время я думала, что для изнасилования пенис должен войти в тебя. Я ошибалась. Все, что не по согласию, – изнасилование. Пальцы, рты, пенисы, если они в тебе или на тебе без твоего согласия, это изнасилование. Однажды я была в гей-клубе, стояла на стуле, чтобы рассмотреть выступление, и один парень засунул в меня палец со словами: «О, я всегда хотел посмотреть, каково это». Только совсем недавно я узнала, что это называется digital rape[10]. Это было насилие и изнасилование, парень просто предположил, что может это сделать, потому что ты его к этому подвела тем, что вызвала желание.

То, что бедная молодая девушка испытала на съемочной площадке, было изнасилованием, насколько я могу судить. Она рассказала мне об этом на вечеринке. Я поняла, что это причинило ей глубокую боль, и это разбило мое сердце.

Когда ты девушка или женщина, тебе говорят, что самая большая награда – это признание твоей красоты и быть желанной. Ты должна повышать уровень своей красоты каждый раз, когда находишься во внимании общественности, но затем преуменьшать ее за кадром, в личной жизни, потому что ты не хочешь никого смущать или привлекать неправильное внимание. Этой бедной девочке промыли мозги, заставив думать, что ее красота – это все, чего она стоит, потому что с самого детства она получала комплименты о своей красоте. И ты начинаешь считать, что обязана ей другим людям.

Всем красивым девочкам и красивым мальчикам: вы никому ничего не должны из-за того, как выглядите. Общество дает мужчинам поблажку: «Они не могут справиться с собой. Ты довела их до этого своей красотой». Мне так много раз говорили: «Они просто не могут держать руки при себе… Бедняга не может с этим справиться». Да пошел ты! Это называется изнасилованием. Никто в этом обществе не называет это своим именем, но пора начать.

Мы не одноразовые, мы не «просто девушки». Женщины Хуареса, пропавшие без вести женщины коренных народов в Канаде, «невесты-дети», похищенные Боко Харам в Нигерии – все просто девочки. Пора перестать думать о нас, как о просто девочках. Мы не «просто что-нибудь». Мы – полноценные люди. Подумайте о наших жизнях.

Мы смелые

Сейчас ты можешь подумать: «На что жалуется эта женщина? Разве она не знает, как ей повезло?»

Я слышала это всю свою карьеру: «Тебе так повезло».

Эти три слова возвели вокруг меня невидимые стены, в которых я сидела испуганная, озлобленная и одинокая по большей части двадцать лет.

Я считаю, что мне повезло не заразиться проказой или не родиться слепым бездомным ребенком в Калькутте. Слава для меня это не удача. Да, есть люди, которые жаждут, чтобы их боготворили, признавали, прославляли не более чем за существование. Я никогда не была такой. Для меня слава была разрушительной силой, чем-то, что нужно было пережить. Есть еще так много того, о чем я не написала здесь. Каждый заслуживает достоинства, каждый.

Поэтому, хотя я благодарна за опыт, который у меня был – командный дух на площадке, путешествия, приключения – я не верю, что должна Голливуду благодарственное письмо. Я должна ударить его по голове. Спасибо, что не защитил меня; спасибо, что продал меня; спасибо, что причинил мне боль. Конечно, давайте, скажите, как мне повезло.

Для писателей, которые определяют наше видения себя и других: вы несете ответственность. То, что вы пишете, формирует мысли и образы миллиардов людей. Будьте осторожны с вашими словами и изображениями. Повзрослейте. Поумнейте. Думайте глубже.

Я неоднократно спрашивала главу Союза писателей – очень, очень умного и очень либерального человека – о возможности поговорить с членами союза. Я хотела поговорить с писателями, мужчинами и женщинами, на равных. Я хотела поговорить с ними о постоянном неправильном отражении реальности, женщин в особенности. И каждый раз, когда я просила, он говорил: «Я должен спросить женский комитет». Речь шла о написании лучших персонажей, не только для женщин, для всех. Но это типично для мужчины-либерала, бытового сексиста, и того места, в котором мы находимся. «Я должен спросить женский комитет». На хер. Как можно исправить систему, если никто не может поговорить с ней?

Далее идет репрезентативная проблема. Менеджеры и агенты. Судя по тому, с чем я столкнулась и что видела, слишком многие не имеют достаточных способностей, чтобы хоть немного понять природу артиста. Если бы они понимали, они бы защищали и лелеяли артистов, и тогда действительно были бы ценны для нас. Слишком многие агенты, кажется, думают, что они звезды, что они держат власть. Это бред. Я думаю, что любой, кто получает прибыль с тела другого человека, не более чем сутенер. Были мужчины, которые обсуждали, как долго моя грудь и задница могут быть показаны на экране. На улице так делает сутенер. В Голливуде же они зарабатывают миллионы на контрактах. Это одна из форм торговли людьми.

Гильдия киноактеров: вы являетесь частью этого. Разве вы не понимаете? Вы должны были сказать: «Мы – профсоюз. Мы будем защищать своих членов на съемочной площадке, особенно наиболее уязвимых, женщин и детей. Мы собираемся сделать обязательным условием равную оплату за равный труд». Вы упускаете возможность установить стандарты и делать правильные вещи. Я перечислила членских взносов на невероятную сумму, чтобы вы защитили мои права. Но вы этого не сделали. Актриса – такой же работник, как и в любой другой отрасли. Должна быть анонимная горячая линия для сообщений о ненадлежащем обращении на съемочной площадке и злоупотреблении властью. Наш профсоюз действительно привнес бы позитивные изменения. Это непростительно, что вы позволяете этим преступлениям случиться со своими членами.

И режиссеры: я уже много говорила о вас, ребята, на этих страницах, о ваших инфантильных истериках, о правах на мужской клуб. Пожалуйста, поймите раз и навсегда, что девушка, женщина – это не вещь в юбке, ради которой другие парни придут на фильм. Вам не надоело создавать клише? Мы так устали от вас. И прекратите использовать изнасилование как повествовательный прием; это наносит ущерб и причиняет травму.

Большинство из вас, ребята, снимают в лучшем случае посредственные фильмы, в худшем – дерьмовые, блядь, фильмы. Очень немногие из вас делают то, что станет классикой, потому что вы недостаточно хороши. Потому что у вас нет человеческих навыков. Великий Режиссер должен быть великим в сопереживании и многозадачности – традиционно женских сильных сторонах. Может быть поэтому многие из мужчин сосут.

Однажды я сидела на заднем сиденье машины, а Квентин Тарантино и Роберт Родригес – спереди. Я хотела увидеть размер эго мужчины-режиссера. Я подумала, что просто проведу свой собственный маленький тест. Я хотела посмотреть, насколько заискивающей нужно быть, чтобы парни купились. Потом решила, что заискивать не стоит, потому что я, как известно, не сахар. Поэтому я стала толсто троллить, «каково мне, как женщине, быть в этой машине с двумя мужчинами, богами во плоти. Все поклоняются перед вами, Вау, каково это быть вами, самыми сильными, самыми крутыми парнями на земле с самыми тяжелыми работами бла-бла-бла». Я так переборщила, что подумала: «Ну же, парни. Ну же. Вот сейчас вы все поймете, посмеетесь и скажете мне заткнуться». Не-а. Они расправили плечи и распушили перья. Ощущение было, будто меня душили перья, сделанные из эгоизма. Я ненавидела их.

Они приняли все за чистую монету, потому что окружены людьми (и женщинами-продюсерами), которые балуют их и целуют в задницу.

Женщины в шоу-бизнесе: дамы, вам нужно собраться и понять, что мужчины собираются отойти в сторонку; они не собираются предложить вам место за своим столом, поэтому постройте свой собственный чертов стол. Подумайте, вы можете это сделать. Во всех остальных аспектах своей жизни вы главные, верно? Так что разберитесь и с этим. Вы справитесь.

Женщины-продюсеры, которых нанимают, чтобы нянчиться с бедными режиссерами-мужчинами всю их тяжелую режиссерскую жизнь, просто успокаивают их любой ценой. Женщин-режиссеров, которые снимают, так мало, но женщин в продюсировании полно, потому что, конечно, легионы инфантильных режиссеров хотят, чтобы за ними ухаживала мамочка. Это такое клише.

Женщины, которые могут вкладывать деньги в женщин-писателей и женщин-режиссеров: почему вы все еще инвестируете в мужчин? Почему вы продолжаете играть по их правилам? Почему вы продолжаете поддерживать систему, которая не поддерживает вас и ваш вид? Женщинам-продюсерам: почему вы не нанимаете женщин в массовом порядке? Почему вы, женщины-агенты, не представляете так много женщин, как можете? Поступайте так специально, поступайте так каждый раз. Будьте храбрыми. Если не получится с одной, попробуйте другую. Не похоже, что у мужчин ничего не вышло.

Актрисы, женщины-актеры: вы не товар, вы артисты. Идите к женщине-продюсеру, если такая есть, и потребуйте, чтобы она заступилась за вас перед режиссером. Если нет женщины-продюсера, вы должны найти кого-то, кто заступится за вас и станет союзником. Рассказывайте о мучениях и издевательствах во время прослушивания и на съемках. Подавайте жалобы на ваш профсоюз, если они не защищают ни вас, ни других. Уходите с кастингов, на которых девушки в бикини выстраиваются в ряд и получают цифровой рейтинг от придурков режиссеров. Скажите «нет» унизительным, объективированным, клишированным ролям, выразите свой протест и сделайте вопрос публичным. Скажите «нет» роли циркового пони на красной ковровой дорожке. Скажите «нет» сценам изнасилования. Требуйте уважения и равной оплаты.

Для мужчин в целом: я думаю, что пришло время внимательно посмотреть в зеркало.

Ваш вид – опасность номер один для женщин и детей. Вы – опасность номер один для животных и планеты. Мы на грани вымирания из-за вас. Вы – причина номер один – войн, массовых смертей, изнасилований, домогательств, пыток и множества других бед. Другими словами, проблема в вас, может быть даже лично в тебе. Знайте, что вы и ваш вид должны измениться. Это ваша ответственность. Никто не виноват, это вы должны разорвать порочный круг. Точно так же, как расизм не является проблемой людей с темной кожей, с женоненавистничеством не должны бороться женщины, это ваша проблема.

Посмотрите на то, как вы привилегированы. Даже в поведении моих самых «прогрессивных» друзей-мужчин я вижу, что им все обязаны, хотя они не осознают этого сами. С первого вдоха, который вы делаете, будучи ребенком мужского пола, общество ставит на вас печать превосходства. Ты можешь быть в самой безвыходной, хреновой ситуации, но ты все равно лучше, чем девочка в той же ситуации. Вы когда-нибудь задумывались, почему это так? Почему? Я не понимаю. Я не вижу доказательств превосходства. Я не думаю, что наличие пениса делает вас выше; на самом деле, я думаю, что это делает вас уязвимыми и эта уязвимость пугает вас. Страх, который мужчины гонят от себя, заставляет многих атаковать, чтобы доказать свою твердость. Это так не работает. Изменитесь.

Не поймите меня неправильно, мне тоже жаль, что и мужчин загоняют в угол. Мужчины рождаются с таким узким представлением о том, кем они должны быть. Я видела это в своей собственной жизни – в отце. Его мачо-отец, ветеран Корейской войны, вырастил его на фильмах Джона Уэйна. Его отец сказал, что настоящий мужчина не плачет, настоящий мужчина не жалуется, настоящий мужчина, настоящий мужчина, настоящий мужчина… ad infinitum (лат. «до бесконечности»). «Иди посмотри на Джона Уэйна, ты никогда не увидишь его слабым. Никогда». Сколько мужчин выросло с этим ложным представлением о силе? В течение многих лет Голливуд показывал мужчинам, как быть этой долбаной воображаемой версией себя. Пора с этим покончить.

Вам не надоело быть крутым одиночкой, спортсменом, ботаником, бабником? Не хотели бы вы превратиться в более глубокого, более тонкого человека? Вы живете иллюзией, порожденной машиной массовой пропаганды. Вы не хотите увидеть истинное лицо матрицы и выйти? Для тех из вас, кто вышел: «идите дальше».

Не могу дождаться, когда мы все станем просто людьми. Никакого гендера. Никаких стереотипов. Просто люди. Но мы должны оставить мысль, которую нам традиционно внушали.

Ах, патриархат. Патриархат для меня – это эквивалент мужского общества, покоящегося в кресле La-Z-Boy, греющегося в своем комфорте, но разве вы не понимаете, что это ловушка? Почему сильная женщина умаляет вас? Это не антагонистические отношения. Мое равноправие и уважение не оставляет меньше уважения вам: это не гребаный пирог. Нам всем хватит творчества, любви, ресурсов, если вы прекратите копать под себя. Вы в безопасности, ок? Никто не пытается уничтожить вас, это вы пытаетесь уничтожить нас. Посмотрите на статистику. Что, если вы больше не руководствуетесь неуверенностью и страхом? Что, если вы тоже можете быть свободны?

Женщинам: почему вы все еще извиняетесь? Почему вы постоянно извиняетесь за то, что существуете? Займите позицию. Давайте. Вы не устали от того, что не знаете, чего стоите? Вы не устали от того, что ваша ценность приравнивается к вашей трахабельности и внешности? Вы не устали соревноваться с другими женщинами? Вы не устали от общественных конструкций, приносящих пользу мужчинам, которые побуждают нас идти друг против друга? Почему бы не повернуться и не помочь женщине или девушке рядом с вами? Вместо того чтобы нанимать парня, наймите девушку. Сделайте это нарочно. И если это не сработает с первого раза, попробуйте снова. Давайте сделаем нашу собственную версию позитивной дискриминации. Это не сексизм, это правильно и справедливо. И уже давно-давно стоило так поступить. Не играйте по придуманным ими правилам. Остановитесь.

Причина, по которой я знаю свою ценность сейчас, в том, что я вижу все ценное в тебе. Я вижу, чего ты стоишь и насколько ты не видишь этого сама. Если я могу это сделать, то любой может.

Если тебя назовут мужененавистницей, озлобленной, уродливой, не привлекательной, так, как только они могут выдумать, ты не переживешь? Переживешь. Меня называли каждым ругательством из книги, и я выжила.

Меня называют озлобленной, когда я борюсь за равенство. Я не знаю, какое отношение равенство в глазах закона и равноправие имеют к злобе. Это просто еще один ярлык, призванный заткнуть меня и таких, как я. Но кого волнует, что слабоумные мужчины называют нас озлобленными? Они всегда будут навешивать на нас ярлыки, так почему бы не дать им повод.

Мужчины и женщины: вы все можете поддерживать феминизм. Это просто означает, что вы за равные права и равную оплату. Если вы считаете, что женщины должны иметь равные права и равную оплату труда, поздравляю, вы теперь поддерживаете феминизм. Довольно просто, на самом деле. Когда вы за равенство, вы возвращаете свою человечность. Когда вы возвращаете свою человечность, вы начинаете понимать, что на самом деле вы контролируете общественную риторику. Это дает силы. Феминизм годами превращался в ругательство, но это не так. Мужчины у власти и в СМИ сделали его грязным словом, преследуя свои цели, а не наши. Присмотритесь, кому выгодно, чтобы вы не признавали себя феминистка или феминистом, потому что это точно не вы. Признайте. Вход свободный, нужен только свободный ум и стремление к равенству. Вступайте.

Для тех, кто выжил: вы должны знать, что это ВЫ, кто ужасно силен. Посмотрите, что вы сделали и как далеко вы продвинулись. Давайте, блядь. Вы охрененны. Посмотрите, как вы продвинулись по жизни, несмотря на каждое проклятое сообщение, которое вы получаете каждый проклятый день, о том, что недостаточно хороши. Потому что знаете что? Вы есть. И я люблю вас и уважаю.

Когда я была в голливудской секте, я опускала руки и говорила, что у меня бесполезные таланты. Бесполезный талант номер 72, бесполезный талант 75, и так далее… Я была сильным писателем, но это не было моей официальной работой, так что, на мой взгляд, это был просто бесполезный талант. Я чертовски хороший фотограф, но никогда не занималась этим как дополнительной карьерой, потому что у меня уже была одна. Фотографией профессионально занимались другие, а не я; я уже была актрисой. Был еще бесполезный талант номер 47 – музыка. Я люблю петь, и я сильный автор текстов. Но никто не сказал мне, что я могу делать все, что захочу. Я так и не получила это сообщение от других, поэтому передала его сама себе, а теперь передаю его тебе. Будь собой. Не бойся и не стесняйся.

Делай все, что хочешь и столько, сколько можешь. Делай, что хочешь, потому что это твоя жизнь. Живи жизнью приключений, крошечных и больших. Делай странные вещи. Нет причин, по которым ты должна жить в ритме других. Если ты хочешь бодрствовать ночью и спать в течение дня, найди способ поддерживать такой стиль жизни и делай. Это твое время, это все, что у тебя есть, насколько мы можем знать, так зачем тратить его на то, чтобы другие были счастливы, если это не делает счастливой тебя?

Если бы ты была самой собой, кем бы ты была? Разве не было бы замечательно, если бы мы все были самой лучшей версией себя? Я думаю, что это благородная вещь, о которой нужно думать и в направлении которой стоит работать. Мы можем быть лучше, думая по-другому. Что бы тебя ни отличало, это делает тебя удивительной. Другие будут пытаться усреднить тебя ради собственного комфорта, потому что не дай бог дискомфорт. К черту это. Не сгибайся, чтобы другие чувствовали себя выше. Когда кто-то приходит и вешает на тебя ярлык, просто спроси их: «Почему? Почему ты так говоришь?» Заставь их думать.

Будь творческой в том, что делаешь и с тем, кто ты есть. Это требует смелости, но я верю в тебя; я знаю, что в тебе есть все, чтобы быть лучше. Я знаю, что в тебе есть сила быть смелой.

P. S.

Здесь я дам тебе эпилог к моей жизни, где я нахожусь сейчас. Я нахожусь в очень хорошем месте. Мне нравилось становиться все храбрее и храбрее. Чувствовать себя удобнее в собственной коже. Я с удовольствием использовала все свои художественные таланты, которые вдохновили других. Я снимаю рекламные кампании. Я снимаю фильмы. Я записываю свой альбом. Я вынашиваю невероятный плод любви – линию по уходу за кожей, которая бросает вызов тому, что по мнению индустрии красоты тебе нужно. Она называется The Only Skincare. Я работала над этой специальной формулой три-в-одном с моей тетей Рори последние восемь лет. Это изумительная линия, совершенно революционная в своей простоте и эффективности. Я так счастлива от того, что могу снова сделать что-то иначе, по-своему. Индустрия красоты также должна измениться, и, создав что-то настоящее, что действительно работает, я скоро встану на этот путь. Кроме того, как я уже упоминала ранее, мой альбом Planet 9 выйдет примерно в то же время, что и эта книга. Книга и альбом действительно идут в паре – оба о свободе мысли.

Все думают, что, если не видят тебя на экране, ты, должно быть, просто перестала существовать.

Что ж, я здесь, чтобы сказать, что это неправда. Я живу удивительной, действительно разнообразной жизнью, наполненной путешествиями, работой и радостью.

Я провела бо́льшую часть своей жизни, бо́льшую часть своей взрослой жизни, молча работая на благо других. Я больше этим не занимаюсь. Я не могу. Я должна использовать свое положение для благих целей. Работа сейчас – это работа, которую я люблю, которую я хочу делать и в которой, честно говоря, я преуспеваю. Мне потребовались годы, чтобы научиться этому, но я смогла. Я хочу воодушевить общество и таким образом привести к изменениям.

Долгое время я думала, что сила досталась мне от отца, но я ошибалась. Она досталась мне от каждой женщины в моей семье. Она досталась мне от моей блестящей, суперполитической мамы. От моей тети Рори, моей тети Келли, моей тети Дебби, моей бабушки Норы. От моей прабабушки Руби, которая была одной из первых женщин, поступивших в университет Нью-Мексико. Каждый день по дороге в школу мужчины кидали в нее всем подряд, но она была непреклонна. Женщины в моей семье, они просто уживаются с этим, как и многие из нас. Пожелаем всем нам жизни в новом мире, в другом мире, в мире, где мы не должны ни с чем уживаться, но в мире, где мы свободны. За всех нас, кто требует большего.

Быть храбрым не значит, что тебе не страшно, это значит, что ты делаешь то, что страшно несмотря ни на что. Так что следи за информацией, которую потребляешь, и выбирай с умом. Пиши на почту, в «Твиттер», проси пояснений от тех, кто продвигает разрушительную риторику. А если они не меняются, не покупай то, что продают. Сопротивляйся системе, в которой видишь несправедливость. Как никогда важно, чтобы мы выросли и выросли быстро. На кону наши жизни, на кону наши умы. Посмотри, как обращаются с женщинами, и вступись за нас. Не присоединяйся к деградации, слишком часто навязываемой нам, и останови тех, кто это делает. Не играй в их системы. Будь лучше. Думай иначе. Я знаю, ты можешь. Я знаю, что ты можешь изменить мир, начиная со своего пути, просто будучи храброй.

Благодарность

Спасибо всем тем, кто был ко мне добр и внимателен. Вы знаете, о ком я.

Примечания

1

Ты впустила Господа в свое сердце?

2

Газла́йтинг (от английского названия пьесы «Газовый свет») – форма психологического насилия, главная задача которого – заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности.

3

Miracle Mile – «Миля чудес» часть Лос-Анджелесского бульвара Уилшир в самом центре города между авеню Файрфакс и авеню Хайленд.

4

Горка в американском Диснейленде.

5

Gatorage – марка спортивного напитка.

6

Телевизионная синдикация – продажа права показа одних и тех же телепередач сразу нескольким вещателям.

7

Алая буква – роман американского писателя Натаниэля Готорна, поднимающий вопросы греха, нетерпимости, раскаяния и благодати. Его главная героиня была вынуждена носить алую букву А за возможную супружескую измену – «адюльтер».

8

Легкая форма маниакально-депрессивного психоза. – Прим. пер.

9

Судя по всему, речь идет об эфире от 15 ноября 2001 года. Стерн спросил Роуз о ее недавней фотосессии с Алисой Милано, во время которой обе актрисы были обнажены. В присущей ему провокационной манере он спросил Роуз, было ли ей любопытно увидеть Алису голой; не подумала ли Роуз, что ее тело лучше; а потом задал самый бестактный вопрос: «У кого из двух вагина красивее?» (Who has the better labia?). – Прим. пер.

10

Жаргонное название изнасилования одним или несколькими пальцами, от англ. digit – палец на руке или ноге. – Прим. пер.

Content

Роуз Макгоуэн
Смелая

От автора

Предисловие

Часть первая

Дитя Бога

Американская девочка

Беглый мыслитель

Жестокость

Плен

Началось

Смерть «я»

Цирковая жизнь

Телевизионная жизнь

Разрушение

Часть вторая

Прах к праху

Словно феникс

Культ мысли

Мы смелые

P. S.

Благодарность

Примечания