Э. Хармон

Бесконечность + 1

Amy Harmon

Infinity + One

Infinity + One © 2014, by Amy Harmon.

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Пролог

Истоки

ТЕЛЕВИЗОР НАДРЫВАЛСЯ. Какой-то информационно-развлекательный канал. Ведущая сидела возле монитора, будто это делало ее умнее, а передачу – достовернее. Но искусственный загар и накладные ресницы выдавали девицу с головой, и ни монитор, ни серьезное выражение лица ситуацию не спасали. Он потянулся за пультом, но внезапно увидел на экране собственное лицо, и его рука вяло опустилась. На фотографии он улыбался, глядя сверху вниз на девушку и обнимая ее за талию. Девушка тоже смотрела на него с улыбкой, положив руку ему на грудь. И тут сквозь фотографию проступила другая, черно-белая. Точно завороженный, он уставился на экран, а ведущая тем временем начала свой рассказ:

«Бонни Паркер познакомилась с Клайдом Бэрроу в Техасе в январе тысяча девятьсот тридцатого года, в самый разгар Великой депрессии. Лишенные надежды люди жили в бедности и отчаянии. Паркер и Бэрроу не были исключением. Клайду исполнилось двадцать лет, Бонни – девятнадцать. Казалось бы, они ничего не могли предложить друг другу: Бонни уже была замужем, хоть и успела разойтись с супругом, Клайд нажил лишь список судимостей да умение выживать. Однако они стали неразлучны. В последующие четыре года между тюремными сроками и бесконечными побегами они огненным вихрем прошлись по пыльному Югу, грабя банки, магазины, бензозаправки, убивая полицейских, а иногда и местных жителей и нигде не задерживаясь надолго. Рулон фотопленки и сборник стихов авторства Бонни, обнаруженные во временном убежище пары в Джоплине, штат Миссури, пролили свет на жизнь юных преступников и позволили им прочно войти в американскую историю, будоража воображение людей по всему миру. Молодые, дерзкие и влюбленные, Бонни и Клайд ни о чем не задумывались, заботясь лишь друг о друге. Они скрывались от закона, понимая, что смерть неизбежна, и в мае тысяча девятьсот тридцать четвертого года рок наконец настиг их. Преступники попали в засаду на пустынной дороге в Луизиане. В их машину выстрелили около ста тридцати раз. Бонни и Клайд встретили смерть вместе, прошитые множеством пуль. Их жизнь, наполненная разбойным весельем, оборвалась. Они ушли, но не забыты.

Выходит, история повторяется? Неужели у нас появилась своя, современная версия Бонни и Клайда – любовников-беглецов, оставляющих после себя хаос? Сходство между двумя историями не полное, однако его сложно не заметить. И мы невольно задаемся вопросом: не виноваты ли в этом слишком ранняя слава и успех? В противоположность бедности, на фоне которой развернулась драма тридцатых годов, здесь имела место другая крайность. Но в обоих случаях речь идет о молодых людях, которые слишком рано повзрослели, столкнулись с жестокой реальностью и в конце концов восстали против системы.

Как часто мы видели подобное: многообещающая карьера, невероятный талант… Теперь остается лишь гадать, что же случилось с Бонни Рэй Шелби».

1

Угол падения

Одиннадцать дней назад

– ГОВОРЯТ, ВСЕ КРИЧАТ, когда падают. Даже если прыгнули сами.

Голос раздался из ниоткуда, и я вздрогнула. В животе все перевернулось, словно я уже разжала руки и лечу вниз сквозь белесую дымку. Никого не было видно. Стоял густой туман. Отличная возможность ускользнуть, нырнуть в бархатную белизну так, что никто не заметит. Дымка была обманчиво плотной. Она обволакивала и внушала ложное чувство безопасности. Будто сумеет подхватить меня в любой момент. Будто в ней можно ненадолго спрятаться. Я почти слышала влажный шепот, убеждавший меня, что разжать руки будет легко, что это не больно. Я не упаду, просто провалюсь в пушистое облако. Но, с другой стороны, мне хотелось упасть. Ведь за этим я сюда и пришла. В голове звучали строчки песни:

Теперь на небесах малышка Минни Мэй

И ждет, когда я к ней отправлюсь в рай.

Немного погоди, свобода впереди.

Прощай, Кентукки милый мой, прощай.

– А ну-ка слезай оттуда, – снова раздался бестелесный голос.

Я не могла понять, с какой стороны он доносится. Низкий, с хрипотцой. Мужской голос. Судя по тембру, он принадлежал человеку в годах. Может, ровеснику моего отца. Мой папа как раз был из тех, кто стал бы уговаривать незнакомцев не прыгать с моста. Он бы, наверное, даже спел. Мои губы тронула слабая улыбка. Вокруг папиного голоса строились все мои самые ранние воспоминания. Глубокое, слегка народное звучание, гортанное, с нотками йодля – все то, что впоследствии определило мой собственный узнаваемый стиль. В детстве я всегда брала на себя главную мелодию, папа подпевал партию тенора, а бабушка добавляла верхние ноты. Мы могли петь часами. Это было наше любимое занятие. То, что мы умели делать лучше всего. Наша жизнь. Но теперь я устала от этой жизни.

– Ладно, не хочешь слезать – я сам поднимусь.

Я снова вздрогнула, потому что успела о нем забыть. Как же быстро я успела о нем забыть! Будто окружавшая меня дымка проникала в мозг с каждым вдохом, затуманивая сознание. Незнакомец проглатывал окончания, и гласные у него звучали как-то странно. Я никак не могла сообразить, что это за акцент. В голове замелькали спутанные мысли. Бостон. Точно. Я же в Бостоне. А вчера вечером была в Нью-Йорке. А за два дня до этого – в Филадельфии. В понедельник, кажется, был Детройт? Я попыталась вспомнить все места, где останавливалась, но размытые впечатления сливались в одно. Мне почти никогда не удавалось посмотреть города, в которые я приезжала. Они слишком быстро сменяли друг друга.

Обладатель голоса внезапно оказался рядом. Он балансировал на нижней перекладине, упершись руками в верхнюю, так что его поза повторяла мою. Незнакомец был высоким. Я заметила это, искоса бросив на него взгляд из-под руки, которой держалась за балку над головой. Сердце ухнуло куда-то вниз и снова отскочило наверх, оставив тошнотворное ощущение. В желудке у меня было пусто, но к такому мне не привыкать. А вдруг этот человек – насильник или серийный убийца? При этой мысли я лишь устало пожала плечами. Если мне так уж важно избежать убийства или изнасилования, можно просто разжать руки. И все, больше никаких проблем.

– Родители-то в курсе, где ты?

Вот, опять. Опять эти проглоченные окончания. Нет, на папин голос совсем не похоже. Папа родился и вырос в холмистом Теннесси. Мы в Теннесси окончания не глотаем. Выговариваем слова отчетливо, облизывая каждое, как лимонный леденец.

– Может, позвонить кому-нибудь? – снова заговорил незнакомец, не получив ответа на предыдущий вопрос.

Я покачала головой, не глядя на него, уставившись вперед, в туман. Мне нравилась эта белая пустота. Она успокаивала. Хотелось подобраться к ней поближе. Поэтому я и решила забраться сюда.

– Эй, малыш, не могу ж я тебя тут оставить.

Меня завораживало это странное произношение, но я все равно предпочла бы, чтобы от меня отстали.

– Никакой я не малыш. Так что вполне можете меня оставить, – наконец отозвалась я, невольно отметив, что, выговаривая окончания слов, я тем самым словно подчеркиваю свой упрямый отказ.

Ощутив на себе чужой взгляд, я повернулась, чтобы наконец рассмотреть незнакомца. На голове у него, как и у меня, вязаная шапочка, натянутая почти до бровей и прикрывающая уши. На улице было холодно. Я стащила шапку у своего охранника, а заодно прихватила и огромную толстовку с капюшоном, которую кто-то забыл в гримерке. Незнакомцу шапочка шла – он-то наверняка ее не украл. Из-под вязаного края торчали лохматые светлые волосы, но брови были густые и почти такие же темные, как шапка, два черных штриха над глазами неясного цвета – в туманном сумраке все казалось сероватым. Взгляд незнакомца был спокойным, но губы слегка дрогнули, словно он удивился. Похоже, мы оба ошиблись. Он подумал, что я мальчишка, а я – что он ровесник моего папы. Оказалось, он лишь немногим старше меня.

– Да уж, похоже на то, – отозвался незнакомец, с удивлением покосившись на мою грудь, словно желая удостовериться, что я действительно девушка.

Я приподняла бровь и вздернула подбородок, вынуждая собеседника перевести взгляд повыше, что тот и сделал почти сразу. Затем он мягко и осторожно продолжил:

– Если упадешь, тебе, скорее всего, конец. Падать будет, может, и приятно. Но когда долетишь, мало не покажется. Дерьмовые ощущения. Если все же выживешь, пожалеешь, что не умерла. И что вообще прыгнула. И на помощь станешь звать, только будет поздно, потому что я за тобой нырять не собираюсь, техаска.

– А я и не прошу, бостонец, – устало отмахнулась я, решив не уточнять свое происхождение. Вероятно, он полагал, что все, кто растягивает слова, непременно родом из Техаса.

Парень скользнул взглядом по моим сапогам и снова посмотрел мне в глаза, прикидывая что-то в уме.

– Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь. Заканчивай представление, слезай, и я тебя доставлю куда захочешь.

Зря он это сказал. Ярость затопила меня изнутри, обожгла горло, вырываясь наружу, точно огонь из шахты лифта. По щекам покатились слезы – естественная защитная реакция организма на пламя, ревущее в груди. Я чувствовала себя измученной. Опустошенной. Выгоревшей эмоционально и физически. Я устала от людей, которые вечно говорят мне, что делать, когда, как и с кем. Устала от невозможности решать за себя. Поэтому я ухватилась за шанс хоть раз принять важное решение. Слова незнакомца лишь придали мне твердости. Я увидела, что он понял это. Парень беззвучно выругался, его глаза широко раскрылись.

Я разжала руки и упала в туман.

∞

Когда умерла моя сестра-близнец, смерть вдруг перестала казаться чем-то нереальным. Я думала о ней постоянно. И поскольку Минни теперь была там, куда уходят после смерти, а я любила ее больше всего на свете, в глубине души мне тоже хотелось оказаться там. Поэтому я начала задумываться о собственной смерти, подолгу размышляла о ней, гадала, каково это. Нельзя сказать, что я внезапно захотела умереть. Такие вещи не случаются вдруг. Все начинается с одной мысли, которая мелькает где-то на задворках сознания, напоминая пламя свечи на торте, которое вот-вот задуют. Но мысль о смерти – это очень хитрая свеча. Ты ее тушишь, а она зажигается снова.

И снова. И каждый раз, когда эта свеча вспыхивает, ей удается продержаться чуть дольше, разгореться ярче. Ее свет кажется теплым. Даже ласковым. Тебе и в голову не придет, что такой огонь может обжечь.

В конце концов мелькающая мысль превращается в вариант развития событий, который со временем обрастает деталями и становится более точным. Возникают план А, план Б. Иногда даже В и Г. А там сам не заметишь, как начнешь прощаться с жизнью. «Может, я сейчас в последний раз пью кофе. В последний раз завязываю шнурки. В последний раз глажу кота. В последний раз пою эту песню». И каждый раз это слово – «последний» – приносит облегчение. Как будто вычеркиваешь пункт за пунктом из длинного списка скучных дел. А потом вместо маленькой свечки в голове начинают гореть мосты. Те, кто хочет умереть, жгут мосты не задумываясь. Сначала жгут, а потом прыгают с них.

В тот вечер я выставила всех из моей личной гримерки. Убедила их уйти. Я улыбалась и говорила спокойно. Не кричала, не плакала, не корчила из себя диву. Я никогда этого не делала. С этим отлично справлялась моя бабуля. А я просто попросила, чтобы меня оставили ненадолго. Мы провели последний концерт тура, всем хотелось отпраздновать. Прошлым вечером я спела в «Мэдисон-сквер-гарден», и ба была вне себя от восторга. Сегодня еще одна арена, «ТД-гарден» – так ее называют. Я понимала, что должна прыгать от счастья. Но не могла. Я казалась себе большим пустым арбузом. Помню, папа любил срезать верхушку и есть арбуз ложкой, как мороженое. Он съедал всю мякоть, и оставалась только пустая кожура. Потом папа водружал на место срезанную крышечку, и арбуз выглядел как новенький. Когда мама обнаруживала, что вся мякоть вычищена, она страшно ругалась.

Все ушли: мой стилист Джерри, визажист Шантел и другие – жены и подружки техников, пришедшие на последний концерт тура. Шоу закончилось. Ну, почти закончилось. Я сбежала со сцены, не спев последнюю песню. Ребятам с разогрева и моей группе пришлось играть традиционное финальное попурри без меня.

Я сказала, что плохо себя чувствую. Но, прежде чем уйти со сцены, выложилась на всю катушку, как меня учили. Спела песни из последнего альбома и хиты из предыдущих трех. Имея за плечами четыре полноценные пластинки, не считая релиза всех песен, исполненных на конкурсе «Нэшвилл навсегда», в срочном порядке выпущенного через месяц после моей победы, я завоевала свое место в шоу-бизнесе. Я была хедлайнером и лауреатом премии «Грэмми», а мой последний альбом «На осколки» стал платиновым.

Я выполнила все свои обязательства. Никто бы не посмел сказать, что я схалтурила. Я вложила душу в каждую песню, выводя каждую ноту.

Добросовестно скакала по сцене в тщательно продуманном одеянии – художественно изорванном тряпье в облипку, синих джинсах, черной шелковой блузке и красных ковбойских сапогах на высоком каблуке. Все это помогало мне балансировать на грани между поп-принцессой и независимой кантри-певицей, увеличивая охват аудитории.

Софиты на сцене обдавали меня жаром, но макияж не потек. Накладные ресницы, профессионально нанесенные тени и подводка придавали моим темно-карим глазам мечтательный, томный вид. Большие щенячьи глаза в обрамлении мягких золотистых локонов. Девочки по всей стране, подражая мне, мечтали иметь длинные светлые кудри «в стиле Бонни Рэй Шелби». Я бы им рассказала, что это очень легко. Свои я купила в обычном магазине. Любая девочка могла позволить себе такие. Конечно, сейчас мои локоны стали дороже, но так было не всегда.

Когда после химиотерапии у Минни начали выпадать волосы, мы решили обе побриться наголо. Пышные горы светло-каштановых волос усыпали пол. Ведь мы были близнецами. Похожими друг на друга как две капли воды. Зеркальными отражениями. Если Минни будет лысой, то и я должна. Но бабуля сказала, что бритоголовой меня на сцену не пустит, поэтому в день прослушивания на «Нэшвилл навсегда» она взяла деньги, отложенные на дорогу и еду, и купила мне парик с длинными пепельными кудрями.

– Долли Партон всегда выступает в парике, Бонни, – оптимистично заявила ба, нацепив на меня искусственные волосы. – Погляди-ка! Тебе идет быть блондинкой, Бонни Рэй. Так ты похожа на ангелочка. Это хорошо. Это нам и нужно. Ангельские волосы в сочетании с ангельским голосом.

С тех пор я не расставалась с ангельскими волосами. Потом, конечно, парики а-ля Долли я уже не носила. Мне наращивали пряди, личный парикмахер, который повсюду следовал за мной, делал мне профессиональное окрашивание. Парикмахер, визажист, стилист и охрана. Еще у меня были личный пресс-секретарь, агент и юрист, которым можно было позвонить в любую минуту. И бабушка. Она в какой-то мере выполняла все эти функции. Но главным образом ба была моим менеджером.

Она не хотела отпускать меня одну в гримерку. Бабушка отлично соображала, отличалась суровостью, иногда бывала грубоватой и даже внушала страх. И она сразу почуяла неладное. Почуяла запах горящего моста, вот только дыма не видела.

– Дай мне минутку, ба. Мне уже двадцать один. Меня можно оставить одну на полчаса – мир, представь себе, не рухнет. – Мой тон оставался беззаботным, но в глубине души мне было противно. Лгунья. Ведь ее мир сегодня и впрямь рухнет. Какая ирония!

Бабушка кивнула, повернулась и ушла заниматься делами. И вот я осталась одна. Я посмотрела на свое отражение в большом зеркале – здесь повсюду стояли зеркала. Я провела рукой по локонам и несколько раз моргнула. А потом достала ножницы, которые стащила у Джерри из сумки с инструментами, и стала стричься. Чик-чик-чик. Ангельские волосы посыпались на пол, как шесть лет назад. Несколько прядей упало мне на плечи и колени, одна попала в вырез блузки, и я расхохоталась. Волосы торчали из декольте, и я подумала, что похожа на грудастого мужика. Смеясь, я с остервенением продолжала стричься. Наконец волос осталось совсем немного. Они торчали во все стороны неровными хохолками, выбиваясь из-за ушей. Получилось даже короче, чем у Деймона. Деймон был барабанщиком, отыграл с нами весь тур, посвященный альбому «На осколки». Мне он нравился, но ба его ко мне не подпускала – якобы у него герпес. А я думаю, дело в том, что у него есть член. Бабушка вообще не подпускала ко мне парней.

Мой смех уже больше напоминал рыдания. Я смотрела на остриженные волосы и понимала, что назад дороги нет и что рядом нет Минни, которая постриглась бы со мной за компанию. Но я не позволила себе поддаться отчаянию и содрала с век накладные ресницы, которые, точно паучьи лапки, цеплялись за кожу и не желали отклеиваться. Затем я стерла макияж влажными салфетками и спрятала то, что осталось от ангельских кудрей, под вязаной шапочкой. От нее пахло Медведем – это у него я стащила шапку, – и я снова почувствовала укол боли, справиться с которой оказалось уже сложнее. Я буду скучать по Медведю. И он по мне.

Красные сапоги и джинсы пришлось оставить: мне не во что было переодеться, да и времени было в обрез. Сверху я натянула огромную промо-толстовку, на которой был напечатан длинный столбик дат – все концерты за две тысячи тринадцатый – четырнадцатый годы. От одного их вида накатило чувство усталости. Я натянула поверх шапочки капюшон, пряча лицо в тени, как недоделанный гангстер. Надо было спешить. Состриженные волосы я убирать не стала. Разбросанные пряди так и остались на полу и туалетном столике. Не знаю, почему мне хотелось, чтобы бабушка увидела их. Просто хотелось.

Я кинулась к двери и тут же резко затормозила. Как я поймаю такси или хотя бы сяду в автобус? У меня ведь нет денег. Ни кошелька, ни кредитки. Я никогда ничего такого с собой не брала. Не было необходимости. Если мне что-то требовалось, ба или кто-нибудь из моей команды решали этот вопрос. На целых несколько секунд я поддалась панике, но потом мой взгляд упал на бабушкину сумочку, лежавшую на столе. Я глазам своим не поверила.

Ба прожила в бедности намного дольше, чем в богатстве, а мы, бедняки, не любим выпускать деньги из рук. Мы прячем их под матрасы и в бюстгальтеры, расковыриваем стены, чтобы затолкать туда свое сокровище. У бабушки сохранился менталитет бедняка, который исправит только могила, так что она всегда таскала с собой кучу наличных. Я догадывалась, что там намного больше, чем нужно на такси, но, будучи уже порядком взвинченной, в полной уверенности, что время на исходе, схватила сумочку, не заглянув внутрь.

Насколько я знала бабулю, штук сто, не меньше, должны были лежать в сейфе, который стоит в моем автобусе. Пусть пользуется, мне не жалко. Я закинула дизайнерскую сумочку на плечо и, опустив голову пониже, распахнула дверь гримерки. И ушла. Никто меня не караулил. В коридорах на меня, по-моему, никто даже не взглянул. Я специально игла как можно спокойнее.

Когда желание сбежать замелькало у меня в голове несколько недель назад, я начала присматриваться к расположению выходов в местах моих выступлений. Я обходила здания, их бетонные коридоры, изучала внутренности и лабиринты стадионов и арен. Медведь повсюду следовал за мной, но я врала, что хочу размять ноги и разогреться. Я придумала для себя игру под названием «А что, если?…». Где бы я ни оказалась, везде я замышляла отчаянный побег. Мечтала. Воображала. И вот я уже наяву шагаю прочь от арены, символа моего абсолютного успеха. Я ни разу не оглянулась.

∞

Едва отпустив балку, я тут же об этом пожалела. Неужели в конце всегда так? Никакой жизни, пролетающей перед глазами в одно мгновение. Никаких кадров прошлого, как в немом кино. Только короткое, отчетливое осознание, что все кончено. Линия финиша пройдена. Словно в замедленной съемке, я начала падать вперед ласточкой. Мои ноги еще не оторвались от нижней перекладины. Я почувствовала, что незнакомец кинулся ко мне, вцепился в толстовку на спине и дернул, меняя траекторию моего падения. Ноги лишились опоры, и, вместо того чтобы полететь вперед, я упала, стукнувшись левым боком о металлическую балку, на которой стояла. Незнакомец, вероятно, тоже не удержал равновесие: я почувствовала, как его падающее тело задело мое плечо. Я упала, больно ударившись, и распласталась наполовину на своем спасителе, наполовину на мокром бетоне возле ограждения. Я тут же попыталась вскочить, вырываясь из рук незнакомца, воинственная, разъяренная тем, что у меня снова отняли право выбора.

– Прекрати! – прошипел он, резко втянув воздух, когда я ткнула локтем ему в ребра и оперлась на него, пытаясь подняться. – Чокнутая, что ли?

– Не чокнутая! – закричала я. – Ты вообще кто такой? Отвали! Я тебя просила меня спасать?

В какой-то момент потасовки с меня свалилась шапочка. Я пошарила руками по бетону, но ничего не нашла. Потеря шапки, принадлежавшей Медведю, отчего-то потрясла меня больше, чем чудесное спасение от гибели. Я обхватила голову руками, прислонилась спиной к ограждению и поджала колени к груди, тяжело дыша и смаргивая слезы. Может, я плакала не о шапке. Может, это были слезы облегчения. Или страха. Или растерянности, потому что я не представляла, что будет дальше. На мосту мои планы заканчивались. Но я знала, что больше не смогу взобраться на ограждение. Не смогу упасть в туман. Манящий огонек смерти потерял свою власть надо мной. По крайней мере на время.

– Я б, наверное, тоже заплакал – с такими-то волосами, – мягко произнес незнакомец и опустился на корточки возле меня. А потом протянул мне шапку.

Я выхватила ее и решительно натянула на голову поверх огрызков волос.

– Я Клайд, – представился он, не убирая руку, словно ждал, что я пожму ее.

Я в оцепенении уставилась на него. Ладони у Клайда были большие, и сам он был большой. Но не такой, как Медведь. Медведь был мощный, ходячая гора мускулов, способная заслонить меня от всего на свете. Чем он, собственно, и занимался. Клайд был жилистым, высоким и широкоплечим, а его руки казались сильными и умелыми – не знаю, почему я об этом подумала.

– Клайд, – тупо повторила я.

Это был не вопрос. Я просто примерила к нему имя. Оно не подходило. Клайды выглядят по-другому. Так звали чувака, который работал на крохотной заправке в Грассли, штат Теннесси. Она стояла прямо у холма, на котором я прожила шестнадцать лет, пока бабуля не убедила родителей, что все мы разбогатеем, если ей разрешат свозить меня в Нэшвилл. Клайд из Грассли, штат Теннесси, являлся гордым обладателем целых двух зубов и любил побренчать на банджо, у которого было всего две струны. Два зуба, две струны. Раньше я как-то не замечала этой параллели. Может, старина Клайд просто очень любил число два.

– Ну и как тебя зовут, чокнутая? – спросил другой, новый Клайд, так и не убрав руку, дожидаясь, пока я пожму ее в честь знакомства.

– Бонни, – ответила я наконец. А потом рассмеялась, как самая настоящая чокнутая. Меня зовут Бонни, а его – Клайд. Шикарно, а? Я наконец пожала протянутую руку, которая была намного больше моей. В это мгновение я почувствовала себя дерзкой и свободной. Готовой еще пожить.

– Ну да. Ясно. Не хочешь – не говори. Я понимаю. – Клайд пожал плечами. – Буду звать тебя Бонни, если тебе так нравится. – Он явно решил, что я прикалываюсь, но был не против подыграть.

Его голос по-прежнему звучал мягко. Низкий, похожий на глухой рокот, он создавал образ человека, которого непросто вывести из себя. Интересно, умеет ли Клайд петь? Ему бы досталась партия баса, который выводит все самые низкие ноты, давая опору аккордам.

– Ты что же, в бегах, Бонни?

– Можно и так сказать, – ответила я. – Точнее, просто хочу оставить кое-что в прошлом.

Он внимательно посмотрел мне в лицо, и я тут же опустила голову. Кто знает, что за музыку слушает Клайд. Вряд ли такую, какую пою я. Но мое лицо где только не засветилось за последние шесть лет, так что меня вполне могли узнать и те, кто совсем не интересовался исполнителями кантри-попа.

– Тебе есть кому позвонить?

– Да не хочу я никому звонить! Я никого не желаю видеть. И грабить с тобой банки я тоже не буду, Клайд. Давай ты просто уйдешь, ладно?

Это прозвучало грубо, но мне было плевать. Нужно было отделаться от него. Когда станет известно об «исчезновении» Бонни Рэй Шелби, Клайд сразу поймет, кто я такая. Нужно убраться как можно дальше, и тогда будет уже все равно, что он меня видел.

Клайд вздохнул, тихо выругался, а потом встал и зашагал прочь. Мимо просвистело несколько машин. Они возникали внезапно, из ниоткуда, и я вдруг задумалась, как сюда попал Клайд. Пришел пешком? Может, потому и заметил меня. Иначе он вряд ли смог бы что-то увидеть.

Я огляделась, будто надеясь найти в тумане ответ на свой вопрос. Но вместо этого почувствовала головокружение и растерянность. Я даже не знала, где нахожусь.

Я встала и поспешила вслед за Клайдом. Его силуэт скрылся в дымке, поэтому я перешла на легкий бег, спрятав руки в карманах мешковатой толстовки-балахона, прислушиваясь к звуку шагов, надеясь, что Клайд не успел свернуть. Впрочем, нет. Куда ему сворачивать? По мосту он мог идти либо от меня, либо мне навстречу. Я сама не знала, зачем гонюсь за ним, хотя только что сама его прогнала. Но что еще мне оставалось делать?

Мои шаги зазвучали немного по-другому, и я поняла, что дошла до места, где мост расширяется. Сигнальные конусы отделяли основные полосы от съезда. На обочине в ремонтной зоне был припаркован белый грузовик с надписью «Коммунальные службы Бостона», а прямо за ним, мигая аварийной сигнализацией, стоял облупленный оранжевый «Шевроле-Блейзер» старой модели. Клайд сидел на массивном бампере, широко расставив ноги, опустив сжатые руки между коленями, как будто специально дожидался меня.

– Это твой? – спросила я, указав на «Блейзер».

– Ага.

– Почему здесь припарковался?

– Ну не мог же я остановиться прямо там, в тумане. В меня бы сразу въехали.

– А зачем ты вообще остановился?

– Увидел, что какой-то подросток залез на ограждение и готовится спрыгнуть в Мистик.

– Как? – Мой голос выдавал недоверие и подозрительность.

Клайд уставился на меня, не понимая вопроса.

– Как ты меня разглядел в тумане?

Он пожал плечами:

– Наверное, просто удачно повернул голову. А там ты.

Я удивленно отшатнулась, озадаченная его ответом.

– И что, ты встал здесь на обочине и вернулся пешком? Из-за меня? – Недоверие в моем голосе сменилось абсолютным непониманием. – Зачем?

Клайд встал и подошел к водительской двери, проигнорировав мой вопрос.

– Ну что, Бонни, хватит с тебя мостов на сегодня?

– А если скажу, что нет? – с вызовом бросила я, скрестив руки на груди.

Он остановился и медленно обернулся ко мне.

– Слушай, тебя подбросить куда-нибудь? До автобусной остановки? Домой? В больницу? Что хочешь, назови, я тебя отвезу. Договорились?

Я не знала, что делать. Куда идти. Я повертелась на месте, растирая руки, перебирая в голове варианты, пытаясь составить план. Ничего не получалось. И я так устала, ужасно устала. Может, попробовать доехать с Клайдом до ближайшего отеля? Там он меня высадит, и я смогу проспать пару дней – или даже пару лет, – пока все не встанет на свои места. Пока ко мне не вернется смелость или ощущение ясности. Сейчас у меня не было ни того, ни другого.

Мимо одна за другой пронеслись две полицейские машины. Их мигалки ярко сверкали в туманной темноте, напоминая психоделические дискотечные шары в прокуренном ночном клубе. Мы с Клайдом оба вздрогнули, услышав сирены. Он встретился со мной взглядом.

– Ну что, поедешь?

Я кивнула и поспешила занять пассажирское сиденье. Пришлось посильнее дернуть ручку двери, но со второго раза она поддалась. Я устроилась на потертом кресле, захлопнула за собой дверцу и прижалась к ней, а Клайд тем временем вывернул с обочины на проезжую часть, сливаясь с потоком машин, спускающихся с моста. В «Блейзере» было тепло, из радио доносилась классическая музыка. Я ее не очень-то любила. И ни за что не подумала бы, что Клайду она нравится. Такие, как он, обычно слушают «Перл Джем» или «Нирвану». В вязаной шапочке, с недельной щетиной, он немного смахивал на Курта Кобейна.

Клайд смотрел только на дорогу – скорее всего, заметил, что я разглядываю его и салон машины. Он явно направлялся куда-то далеко. На заднем сиденье громоздились коробки, пара армейских сумок, стопка одеял с подушкой и хилый цветок в горшке. За спинками задних кресел виднелась гитара в чехле. Я тут же испытала острое желание вытащить инструмент из багажника и обнять его, словно с гитарой в руках мне будет проще найти верную дорогу. Будто она сумеет утешить меня, как бывало не раз.

– Куда-то едешь? – спросила я.

– На запад.

– На запад? Ты что, пересмотрел вестернов с Джоном Уэйном? К западу от Бостона много чего есть. Куда именно на запад?

– В Вегас, – ответил Клайд, приглушив радио.

– О. – Вегас. Дорога неблизкая. Интересно, как долго ехать? Я понятия не имела. Это же через всю страну. Ничего себе поездка.

– Мне тоже надо в ту сторону, – с воодушевлением соврала я.

Клайд повернулся ко мне, так высоко вздернув брови, что они скрылись под краем шапки.

– Тебе нужно в Вегас?

– Ну, наверное, так далеко не нужно, просто… на запад, – ушла я от ответа. Не хотела, чтобы он подумал, что я потащусь с ним до самого Вегаса, хотя эта мысль внезапно показалась мне заманчивой. – Подбросишь меня немного?

– Слушай, малыш…

– Клайд, – перебила я его, – я никакой не малыш. Мне двадцать один. Я не малолетка, не сбежала из тюрьмы или психушки. В ку-клукс-клане состою, Библиями не торгую, хоть и верю в Иисуса, чего ни капельки не стыжусь. Но тебе я свою любовь к Господу навязывать не стану, если что. Я готова скинуться на бензин, еду и другие расходы. Мне просто нужно уехать отсюда… на запад. – Хорошо, что он первый сказал «на запад». Теперь я, не имея четкого направления, могла выжимать из этих слов все что угодно.

Клайд улыбнулся. Его губы едва заметно изогнулись, но это уже что-то. Он явно был не из тех, кто часто улыбается.

– У тебя нет ничего, кроме одежды и маленькой сумочки, и ты представилась ненастоящим именем, так что ты явно от кого-то скрываешься, значит, проблем с тобой не оберешься, – возразил он. – А я охренеть как не хочу проблем.

– У меня есть деньги. Все, что мне нужно, куплю по дороге. Путешествую налегке. – Я пожала плечами. – Просто решила, что в раю мне чемодан не пригодится.

Клайд закашлялся и пораженно уставился на меня. Что ж, его можно было понять. Я, конечно, пошутила, но со стороны эта шутка звучала довольно дико. Мне уже самой казалось, что с головой у меня не все в порядке. Я продолжила:

– И, кстати, меня действительно зовут Бонни. А вот ты на Клайда не похож.

– Это моя фамилия, – как будто с неохотой признался он. – Ко мне долгое время обращались только так, вот и сказал по привычке.

– То есть друзья зовут тебя Клайдом?

– Гм. Друзья, ага. – Его голос прозвучал странно, и я подумала, что это, наверное, больная тема.

– Ну, а меня друзья и родные называют Бонни. Вот и ты называй. Звучит как прикол – ну и пусть.

– Бонни и Клайд, – пробормотал он.

– Ага. Будем надеяться, что наше приключение закончится получше.

Клайд не ответил. Я так и не поняла, разрешит ли он мне остаться, но пока мне не отказали напрямую. Голос в голове, подозрительно похожий на бабулин, твердил, что я окончательно съехала с катушек. Видимо, там, на мосту, Клайд спас только мое тело, а вот мозгам не повезло. Они свалились в реку, и я теперь безмозглый зомби. Сделав такой вывод, я прислонилась головой к окну, закрыла глаза и уснула как убитая.

2

Конвергенция

ФИНН КЛАЙД не был дураком. На самом деле он был гением. В детстве его завораживали природные закономерности. Почему у большинства цветов пять лепестков? Почему пчелиные соты имеют форму шестигранников? Почему каждому числу соответствует цвет? Только в восемь лет он узнал, что эти цвета видят не все.

Еще у чисел был вес. При умножении они кружились у Финна в голове, как снежинки в игрушечном стеклянном шаре, а потом мягко опадали, складываясь в ответы, будто решение задачи возникало под действием гравитации. С годами восхищение природными явлениями переросло в интерес к вероятностям и математическим формулам, способным предсказать исход событий. Финн научился давать пугающе точные прогнозы, благодаря чему легко побеждал всех в шахматах, покере и даже играх, в которых, казалось бы, все зависит от случая. Для Финна случайностей просто не существовало. Любую из них можно было подвергнуть анализу, разобрать на части и уловить закономерность – нужно только немного напрячь мозги.

Но даже Финн Клайд не мог предвидеть, что его брат Фиш свернет на плохую дорожку, попытается ограбить магазин при помощи украденной пушки и втянет в это Финна. Финн был, конечно, гением, но совсем юным. И преданным. Поэтому он не нажал на газ и не смылся, когда Фиш потребовал у хозяина-вьетнамца бабки из кассы и в ответ получил пулю в живот. Финн бросился на выручку. Фишер Клайд умер на переднем сиденье маминой машины на руках у брата. Так удача отвернулась от Финна, когда ему только-только исполнилось восемнадцать. С тех пор дела у него шли не очень, и теперь, в двадцать четыре, через шесть с половиной лет после той роковой ночи, Финн Клайд все еще оставался гением, но далеко не таким юным и преданным, и кидаться в авантюры, грозившие неприятностями, не спешил. А от Бонни за версту несло неприятностями.

Она спала, прислонившись головой к окну, обхватив себя руками, будто боялась, что вот-вот рассыплется. Худенькая, почти тощая. Сказала, что ей двадцать один, но на вид можно дать и меньше. Там, на мосту, когда Финн почти чудом увидел ее через просвет в тумане, эта фигурка, вцепившаяся в балку, показалась ему совсем детской. Он подумал, что это пацан лет четырнадцати-пятнадцати. И проехал мимо. На мосту Тобин не останавливаются. По нему и на велосипедах не ездят, и тем более не ходят пешком. Хрен знает, как он туда забрался. То есть забралась.

Финн тогда направлялся на север, в Челси. Последняя остановка, чтобы попрощаться, а потом – все. В «Блейзере» лежали все вещи, что у него были, и он уезжал из Бостона, оставляя прошлое позади. Новая жизнь, новые люди, новая работа. С чистого листа. Но эта фигурка на мосту, готовая прыгнуть, словно позвала прежнего Финна, того, который, ничего не понимая, бежал навстречу неприятностям. Он и сам не заметил, как припарковался в ремонтной зоне и побежал в обратную сторону.

Когда она заговорила, Финн понял, что ошибся. Это был не пацан, а взрослая девушка. Ее красивый тягучий голос настолько не сочетался с мешковатым балахоном и заплаканным лицом, что Финн чуть не свалился с моста от неожиданности. Потом она взглянула ему в глаза, и он увидел в них выражение, которое тысячу раз встречал за последние шесть с половиной лет. Загнанное, безнадежное, опустошенное, бессмысленное. Такие же глаза долгое время смотрели на него из зеркала. Это был взгляд сдавшегося человека.

Финн не умел красиво говорить. Он не знал, как убедить эту девчонку спуститься. Был соблазн закидать ее статистикой – он, собственно, даже попытался это сделать, начал молоть что-то про вероятные исходы. Но потом заметил ее красные сапоги на высоком каблуке. Сбежавшие из дома подростки и проститутки без гроша в кармане такие не носят. Слишком дорого они выглядели. Людям на юге Бостона, где жил Финн, наверное, и за неделю столько не заработать, сколько стоят такие сапоги. Его охватило отвращение. Он даже стал ее подначивать, думая, что девчонке просто захотелось внимания и острых ощущений и что через пару минут ее гарвардский бойфренд подкатит на крутой бэхе и уговорит подружку слезть с моста.

Не успел он договорить, как во взгляде девушки что-то изменилось, и Финн понял, что вновь ошибся с прогнозом. Она разжала руки, и он бросился к ней, словно вернувшись в то мгновение, когда у него на руках, захлебнувшись собственной кровью, перестал дышать брат. Фиш умер, но эта девушка должна выжить.

Упав, она тут же принялась вырываться и заплакала только потом, когда он протянул ей шапку. Ее волосы выглядели так, будто на нее напал маньяк с секатором. Даже если забыть о попытке самоубийства, эта прическа ясно говорила о том, что у девушки проблемы. Поэтому Финн был рад, когда она его прогнала. Но, вернувшись к «Блейзеру», он уселся на ржавый бампер, не в силах сделать выбор между собственным спасением и помощью девушке, которую оставил плачущей на мосту. Когда она внезапно возникла из тумана, Финн испытал невероятное облегчение, которое, впрочем, быстро сменилось страхом.

Девушка явно уже справилась с собой. Она больше не плакала, разговаривала спокойно, лишь на минуту поддалась сомнениям, но потом как будто набралась решимости. Села с ним в машину. С ним, абсолютно чужим человеком. Финн едва не поморщился. И вот, пожалуйста.

Всего два часа назад он направлялся через мост в Челси, чтобы перед отъездом попрощаться с матерью. Один. Теперь же его путь лежал в Вегас, а рядом сидел непрошеный пассажир. Девушка прислонилась к дверце машины и отключилась, будто ее подстрелили из ружья-транквилизатора. Надо бы остановиться, разбудить ее, потребовать объяснений, а потом высадить где-нибудь, где ей будет удобно. Но Финн продолжал ехать, словно в трансе, с каждой милей удаляясь от Бостона и приближаясь к неприятностям, которые – он не сомневался – уже ждут впереди. А она просто спала рядом.

∞

Я проснулась за секунду до падения в воду и проглотила крик, не пуская его из сна в реальность. Было холодно, у меня затекло все тело, и я понятия не имела, где нахожусь. Я резко выпрямилась в кресле и почувствовала, как с плеч сползло тонкое шерстяное одеяло. Затем окинула взглядом пыльную приборную панель, широкое лобовое стекло, сквозь которое виднелась стоянка: усталые бродяги, скамейки и придорожные кафе, слабо освещенные в предрассветной темноте. Только потом я увидела его – Клайда, не похожего на Клайда, – и все вспомнила.

Он спал на водительском сиденье, скрестив руки на груди, вытянув ноги в нишу под приборной панелью рядом с моими. В машине было холодно, как в морозилке, и Клайд уснул, не сняв шапки. Я нащупала свою, убедившись, что она на месте. В этих одинаковых облегающих шапочках мы с ним выглядели как близнецы, как парочка воров-домушников, следящих за объектом из засады. Однако на этом сходство заканчивалось. Его шапка была слегка сдвинута набок, и из-под нее торчали светлые волосы. У Клайда был волевой квадратный подбородок, заросший бородкой, которую он, судя по всему, не столько отращивал, сколько просто ленился сбривать. Почти прямой нос портила – а может, украшала – лишь небольшая горбинка. Губы, не слишком толстые и не слишком тонкие, слегка приоткрылись во сне. Я с удивлением отметила, что все эти черты складываются в приятное лицо. Клайд был симпатичным.

Бабуля была бы недовольна. Она всегда с подозрением относилась к «красавчикам». Сама ба забеременела в пятнадцать и родила моего папу. Полагаю, деда она за это так и не простила, хотя и прожила с ним тридцать лет, пока он не погиб из-за аварии в шахте, когда нам с Минни было по девять лет. Ба вернулась в Грассли в наш и без того переполненный домишко, а я начала подрабатывать пением. Уже тогда бабуля строила большие планы.

В груди снова начала закипать ярость, моя новая лучшая подружка, которая тут же принялась мстительно перечислять бабулины грехи. Понимая, что непременно увязну в длинном списке ее недостатков, я постаралась поскорее прогнать эти мысли и снова взглянула на Клайда. Следовало позвонить бабушке и сказать, что со мной все в порядке. Но я уже знала, что не сделаю этого. Пускай беспокоится, мне плевать. Пускай расстраивается. Ее желания меня больше не интересуют. До недавних пор она получала все, что хотела. Переживет.

Наверное, я должна была испугаться, проснувшись в темной машине рядом с незнакомцем по имени Клайд. Никто не знал, где я, – черт возьми, да я и сама не знала. По правде сказать, я даже не понимала толком, кто я такая, и впервые за много лет мне было все равно. Что-то внутри меня перевернулось и снова улеглось. Мой план сорвался, но, может, так даже лучше. Я отпустила прошлое и словно попала в другое измерение, где осталась только я, как есть, в мешковатой толстовке, с бабулиной сумочкой, набитой деньгами. Это был новый мир, который дарил новые возможности и надежду обрести покой. Я словно избавилась от тяжкого груза. Освободилась.

К тому же Клайд укрыл меня одеялом. Не попытался облапать меня, не убил во сне. Два очка в пользу Клайда. Три, если считать то, что случилось на мосту. Я почувствовала, как на моем лице расползается глупая улыбка, а поселившаяся в сердце злость уходит вместе с голосом совести, этим надоедливым сверчком, повторяющим, что пора позвонить бабуле и сдаться.

– Ты меня пугаешь, – вдруг произнес Клайд хриплым спросонья голосом.

Я подскочила на месте и вцепилась в приборную панель, словно внезапно оказалась на американских горках в вагонетке, несущейся вниз.

– Похоже, я тебя тоже напугал, – пробормотал Клайд, убирая ноги из ниши и натягивая шапочку на лоб.

– А чем я тебя пугаю? – спросила я, и мой голос дрогнул.

– Ты смотришь в пустоту и улыбаешься без причины. Как-то стремно.

– Не без причины. Есть причина. – Я пожала плечами. – Сколько я проспала?

– Долго. Я едва успел въехать в Челси, развернуться и переехать мост обратно в Бостон, как ты уже отключилась. Из города пришлось выбираться почти час – по-моему, в «ТД-гарден» закончился какой-то большой концерт. Жуткие пробки. Потом я еще несколько часов ехал по шоссе и остановился здесь примерно час назад, чтобы вздремнуть.

Я постаралась не слишком ерзать на сиденье. Пробка вокруг «ТД-гарден» образовалась по моей вине.

– А «здесь» – это где? – поинтересовалась я.

– Только проехали тоннель «Масс Пайк», скоро будем в Нью-Йорке.

– То есть мы еще в Массачусетсе?

– Ага, но уже на границе. – Он замолчал, уставившись вперед. И я почему-то точно знала, что он подумал: пока мы в Массачусетсе, еще не поздно вернуться. – Я никогда не выезжал за пределы штата, – неожиданно сказал он. – Это будет в первый раз. – Клайд медленно повернулся ко мне. – А ты? – Он посмотрел мне в глаза, дожидаясь ответа.

– Для меня это тоже впервые. В смысле, я впервые в Массачусетсе.

– И долго ты тут пробыла?

– А который час?

Клайд взглянул на часы, подставив циферблат под бледный свет уличного фонаря на стоянке. Вообще-то никто уже давно не носит наручные часы. Но Клайд, похоже, об этом не знал.

– Четыре утра.

– Что ж, значит, я провела в Массачусетсе около суток.

Наш кортеж въехал в Бостон вчера рано утром: в одном автобусе я, бабуля и все, кто делал из Бонни Рэй Шелби красотку, в другом – моя группа и техники по звуку, в третьем – бэк-вокалисты и подтанцовка. Плюс еще два фургона с оборудованием и декорациями. В организацию тура «На осколки» вложили очень много труда. А я умудрилась рассыпаться на осколки в обычной толстовке, джинсах и сапогах. И еще шапочке Медведя. О ней тоже не следует забывать. Надо было сразу сказать, что незачем тратиться на всю остальную чепуху.

Клайд тихо и длинно выругался, растягивая один слог на несколько.

– И что же за хрень с тобой приключилась в эти двадцать четыре часа, что ты решила сброситься в Мистик?

– Может, я бы и не прыгнула в конце концов, – помолчав, сказала я, потому что не знала, как ответить на этот вопрос, не выложив всю историю своей жизни.

– Ты прыгнула. Но я не об этом спрашивал, Бонни, – мягко возразил Клайд.

– Другого ответа у меня нет, Клайд.

– Тогда нам с тобой придется расстаться.

– Ну-ка повтори.

– Нам с тобой придется расстаться, – твердо произнес Клайд, и его глаза холодно сверкнули в полумраке.

– Мне нравится твой акцент. Ты глотаешь окончания. Скажи еще раз.

– Какого хрена, а? – выдохнул Клайд, возмущенно вскинув руки.

– Нет, это не прикольно. Эту фразу ты говоришь так же, как я. Ка-ко-го хре-на! – прокричала я. – Видишь? Абсолютно так же.

– Я на это не подписывался, – тихо пробормотал Клайд и провел ладонью по лицу.

На меня он не смотрел, и я поняла, что перегнула палку. Неужели так трудно вовремя заткнуться? Я всегда пыталась свести все к шутке или сменить тему, когда мне было неприятно. Так я справлялась с нервами. Когда Минни заболела, я целыми днями старалась ее рассмешить. Ее – и всех остальных. А когда у меня перестало получаться, я поддалась на уговоры бабули «выручить семью» другим способом – зарабатывая деньги. Да, кстати, о деньгах. Я приподняла бабулину сумочку.

– У меня есть деньги. Я готова заплатить за дорогу до Вегаса. – Я вытащила из кошелька пачку купюр и помахала ими у Клайда перед носом.

Глаза у него округлились.

– Тебе не двадцать один, ты гонишь. – Он отпихнул мою руку. – Двенадцать, не больше.

– Я родилась первого марта тысяча девятьсот девяносто второго года, – возразила я, повысив голос вслед за Клайдом. – Вот тебе ответ. Еще вопросы?

– Взрослая девушка не станет размахивать купюрами перед незнакомым человеком. Ты же понимаешь, что беззащитна? Я могу отнять деньги, выкинуть тебя из машины и уехать. И хорошо еще, если так! Ты сейчас очень глупо поступила, девочка. Очень глупо! – Его лицо выражало шок и ярость.

Я знала, что он прав. Умом я никогда не отличалась. Ба вечно мне об этом твердила. Потому-то я и стала певицей. Для того чтобы петь, много ума не нужно.

– Ты прав. Я глупая. Как пробка. И мне нужно в Вегас. – Мой голос жалобно задрожал, и это, похоже, подействовало намного лучше, чем попытки рассмешить Клайда или сменить тему.

Он издал стон и снова потер лицо руками.

– У тебя есть деньги, причем, похоже, много. Почему бы не арендовать машину?

– У меня с собой ни прав, ни кредитки.

– Поезжай на автобусе!

– Меня могут узнать, – ляпнула я, не подумав, и тут же об этом пожалела.

– О, ну теперь-то я спокоен! – рявкнул он. – Слушай, малыш, тебе придется все выложить. Я не про деньги, – добавил он, когда я протянула ему купюры. – Мне нужна информация! Я никуда тебя не повезу, если ты не убедишь меня, что это не опасно.

– Я бы предпочла, чтобы ты не знал, кто я.

– Да, я так и понял, когда ты представилась как Бонни.

– Меня правда так зовут.

– А фамилия?

– А ты мне скажешь свое имя?

– Мы в моей машине, так что вопросы задаю я.

Я закусила губу и отвернулась. Видимо, выбора у меня не осталось.

– Шелби, – тихо произнесла я. – Моя фамилия Шелби.

– Бонни Шелби, – повторил Клайд. – И сколько тебе лет, Бонни Шелби?

– Двадцать один! – процедила я сквозь зубы. Может, не так уж мне и нужно в этот Вегас?

– К сожалению, Бонни Шелби, ты не можешь представить мне никаких доказательств.

– Заводи машину.

– Мы никуда не поедем, малыш.

– Просто заведи. Я тебе докажу. Только обещай, что не будешь потом странно на меня смотреть.

– Странно? Это я-то? Я, в отличие от тебя, с мостов не прыгал, не улыбался как чокнутый и не пытался уехать в Вегас с незнакомым человеком, – ответил Клайд, поворачивая ключ зажигания.

Старенький «шевроле» с ревом ожил, я врубила радио и покрутила переключатель, пока не нашла радиостанцию с кантри-музыкой.

– Ты вообще слушаешь кантри? – спросила я, очень надеясь на обратное.

– Нет.

– Я так и думала.

Хантер Хейз пел о том, как помочь девушке почувствовать себя желанной. Я дослушала песню до конца. Мы с Хантером познакомились в прошлом году на церемонии вручения наград Ассоциации кантри-музыки. Он оказался очень милым и добрым, и я даже подумала, что было бы здорово пригласить его спеть на разогреве во время тура «На осколки». Но ба решила иначе, так что моя идея ни во что не вылилась.

Вслед за Хантером зазвучала Кэрри Андервуд, и я вздохнула. Глупо было надеяться, что мои песни окажутся в эфире как раз в нужный момент. Я снова прошлась по каналам, а потом выключила радио.

– Не получится. Мне нужна твоя гитара. Я надеюсь, все струны на месте?

Клайд озадаченно уставился на меня:

– Ага. Но на ней лет десять никто не играл. Да и то, что было раньше, игрой не назовешь. Она совсем расстроена.

Я перебралась на заднее сиденье, достала гитару и вернулась вперед. Проще было, конечно, выйти из машины и дойти до багажника, но я боялась, что, стоит мне высунуться из салона, как Клайд тут же уедет. Он смотрел на меня с растущим недоверием.

Я расстегнула молнию, вытащила гитару из чехла и, оставив его на заднем сиденье, перетащила инструмент вперед. Пришлось потратить минуту-другую, по очереди дергая струны и подкручивая колки. Гитара была настолько расстроена, что каждая извлеченная из нее нота походила на стон.

– Ты умеешь настраивать без тюнера?

– Я, может, и глупая, зато Господь наградил меня абсолютным слухом, – будничным тоном сообщила я.

Клайд в ответ лишь приподнял брови – то ли сомневался в моем абсолютном слухе, то ли не верил, что это дар Господа.

– Ну вот, моя милая, – проворковала я, взяв на пробу несколько аккордов, – совсем неплохо для девочки, которая отвыкла от чужих рук.

Клайд едва слышно выругался. Я сделала вид, что ничего не заметила, и начала играть вступление к одному из моих недавних хитов. Даже если Клайд ничего не понимал в кантри, он вполне мог слышать эту песню. Она вошла в саундтрек популярного летнего блокбастера и пока оставалась моим самым большим успехом на стыке жанров. Мы так часто играли эту вещь, что меня от нее уже тошнило.

Песня, как и сам блокбастер, называлась «Машина». По сюжету фильма Землю захватили пришельцы, полумашины-полулюди с другой планеты. Один из них влюбляется в земную девушку и вынужден выбирать, кем быть, человеком или машиной. Моя песня, наполненная горько-сладкой печалью, служила противовесом для динамичной экшен-сцены, подводившей сюжет к кульминации: пришелец жертвует собой ради девушки, которая не верит, что тот способен на чувства. Она слишком поздно осознает, что он вовсе не бездушная машина. Америка с удовольствием проглотила эту историю. Я надеялась, что Клайд ее тоже оценит.

– Я всего лишь машина, – пела я, – Железный скелет, Ни биения сердца, ни жалости нет. Я не знал никогда, что такое любовь. Ты не мыслишь, как я, ты глядишь сквозь меня, И в твоей доброте слишком мало огня. Почему же я здесь и у ног твоих вновь?

Клайд смотрел на меня, не двигаясь, положив руки на руль. Я не могла угадать его мысли, поэтому продолжала петь, переходя к бриджу[1], после которого следовал припев.

– Я прикрою тебя. Если хочешь – умру, А в ответ ты меня позабудешь к утру. Я растаю в ночи с отголосками сна – Просто шрам от осколка, зазор на судьбе. Если я бесполезен, зачем я тебе? Для чего тебе эта машина нужна?

– Я слышал эту песню. – Судя по тону, я не произвела на него большого впечатления.

– Знаешь, кто ее поет?

Клайд покачал головой.

– Бонни Рэй Шелби, – сказала я.

– Хочешь сказать, это ты и есть? – Он явно мне не верил.

– Да, это я, хотя дома меня зовут просто Бонни.

– Так что же Бонни Рэй Шелби делала на мосту Тобин вчера вечером?

– Вчера вечером я выступила в «ТД-гарден». Это был последний концерт. Все закончилось. – Я говорила быстро, понимая, что Клайду мои слова все равно покажутся бессмыслицей. – Я села в такси. Велела водителю ехать. Мне просто нужно было немного свободы, понимаешь?

– И что, таксист просто взял и высадил тебя на мосту?

– Я не оставила ему выбора. Открыла дверь на ходу и потребовала остановиться. Он живо нажал на тормоза. Наверное, был даже рад от меня избавиться.

Мы помолчали. Клайд, похоже, обдумывал услышанное. Я же тем временем беззвучно скользила по ладам пальцами левой руки, перебирая струны и пробуя взять аккорды. Но играть я не стала. Решила не мешать Клайду. Наконец он вздохнул и откинулся на спинку сиденья.

– Это все равно не доказательство. Я ничего не знаю про Бонни Рэй Шелби. Может, тебе еще восемнадцати нет.

Я вздохнула.

– Телефон-то у тебя есть? Загугли меня.

Вообще-то я бы предпочла обойтись без этого. Хотелось просто ехать дальше. Все дальше и дальше, не оборачиваясь. Но, скорее всего, как только Клайд поймет, что перед ним действительно Бонни Рэй Шелби, вместо меня он увидит гору денег. Этим всегда все заканчивалось.

Клайд сунул руку в карман и вытащил телефон. Это была древняя раскладушка.

– Ты мне вот этим предлагаешь загуглить?

– М-м. Нет. Откуда у тебя такой? Из музея?

– Мама очень не хотела, чтобы я ехал без телефона. Вот и всучила мне его.

– Она тебя ненавидит, что ли?

Клайд затолкал телефон в карман и встретился со мной взглядом. Мне тут же стало стыдно. Пошутила, называется. Я готова была отрезать свой длинный язык. Выражение лица Клайда заставило меня задуматься. Странно было видеть такие грустные, усталые глаза на лице совсем молодого парня. Может, у меня самой тоже такой взгляд?

– Сколько тебе лет?

– Двадцать четыре, – ответил он.

Я кивнула, как будто соглашаясь с его словами. Глупо, конечно. Скажи он «двадцать три» или «двадцать пять», я бы все равно кивнула.

– Ты не причинишь мне зла, Клайд?

Он отшатнулся, высоко подняв брови, словно не ожидал вопроса.

– Не разрежешь на маленькие кусочки? Не будешь принуждать к каким-нибудь мерзостям?

Его глаза широко раскрылись, а потом Клайд издал короткий смешок и провел рукой по лицу. Видимо, он всегда так делал, когда не знал, что сказать.

– Нет? – упрямо уточнила я.

– Ты очень странная девушка, Бонни, – пробормотал он. – Конечно же, нет. Я не собираюсь резать тебя на кусочки и вообще причинять тебе какой-либо вред.

– Я так и подумала. Человек, способный на такое, не станет изображать из себя спасителя и уговаривать незнакомку спуститься с моста. Хотя ты меня не особенно-то и уговаривал. Просто спихнул. Кстати, спасибо. – Горло у меня сжалось, и я с трудом сдержала внезапно нахлынувшие чувства. – Я тоже не причиню тебе вреда, Клайд. Мне просто нужно уехать. За дорогу заплачу, со мной не скучно, могу иногда подменять тебя за рулем, чтобы ты отдохнул.

Внезапно я сообразила, что в сумочке мог остаться бабулин телефон. Я открыла ее, отодвинула в сторону пачку купюр и залезла в большой карман на молнии, где ба обычно держала «Тик-так» и помаду. На дне действительно обнаружился телефон. На нем был выставлен режим вибрации. Экран показывал тридцать пропущенных звонков и вдвое больше сообщений. Бабуля явно догадалась, что ее сумка у меня. Просматривать вызовы и сообщения я не стала. Вместо этого зашла в поисковик и набрала свое имя. Открыв несколько четких фотографий, я протянула телефон Клайду.

– Видишь?

Он взял телефон и посмотрел на снимки. Потом включил верхний свет, чтобы получите разглядеть мое лицо. Несколько секунд он переводил взгляд с меня на экран и обратно, потом протянул руку и стянул с меня шапочку.

– Что ты сделала с волосами?

– Не нравится?

По его губам скользнула едва уловимая улыбка.

– Нет.

Я выхватила у него телефон, перешла еще по нескольким ссылкам и нашла биографию Бонни

Рэй Шелби. В самом верху была указана дата моего рождения: первое марта тысяча девятьсот девяносто второго года.

– Тут все, что тебе нужно знать обо мне, в том числе возраст. Абсолютно достоверная информация из интернета. Может, там есть даже то, чего я сама о себе не знала.

Клайд снова взял телефон и начал читать открытую мною страницу. Читал он долго. Очень долго. Мне стало неловко, я отвернулась и принялась перебирать струны гитары, надеясь, что в этой так называемой биографии не написали ничего фантастического – например, о моих несуществующих романах или дебошах, которые я, увы, не имела никакой возможности устраивать.

– Клайд?

Он поднял голову, оторвавшись от чтения.

– Все сплетни изучил? А то я проголодалась. И хочу в душ. И знаешь, мне, пожалуй, тоже не нравится эта стрижка.

3

Тождество

ДУШ ОНИ НЕ НАШЛИ, зато по пути обнаружилась забегаловка с блинчиками. Бонни набросилась на свою порцию, как голодный зверь, но не съела и половины – похоже, ей и этого было предостаточно. Она с сожалением посмотрела на остатки огромной золотистой стопки на тарелке. Клайд, не сводя взгляда со своей спутницы, проглотил все блинчики до последнего и запил тремя стаканами молока. Бонни очень настойчиво предлагала заплатить за них обоих, и он решил уступить. Если она действительно Бонни Рэй Шелби, денег у нее должно быть предостаточно. Но есть за ее счет Клайду было неприятно. Он тут же почувствовал себя маленьким и слабым – совершенно невероятное ощущение при росте под метр девяносто. Оно напомнило Клайду о временах, когда при виде несправедливости он предпочитал отвернуться и промолчать, чтобы самому лишний раз не попасть под удар. Это ощущение ему не нравилось, поэтому он мысленно пообещал себе, что больше никогда не позволит Бонни платить за еду.

После завтрака они нашли «Волмарт». Бонни металась между полками, хватая все подряд, пока Клайд не сказал ей, что багажник не резиновый. Тогда она посмотрела на содержимое корзины с таким же сожалением, с каким смотрела на недоеденные блинчики, и выложила часть. Впрочем, Бонни все равно вышла из магазина с кучей пакетов: в них были джинсы, футболки, еще одна шапочка и пуховик, белье, на которое Клайд старался не обращать внимания, и еще множество женских штучек, при виде которых он порадовался, что родился мужчиной. Еще она взяла пару спортивных сумок, в которые затолкала покупки, прежде чем забросить их на заднее сиденье. Для девушки, которая меньше двенадцати часов назад пыталась покончить с собой, Бонни вела себя слишком уж весело и беззаботно. Это беспокоило Клайда даже больше, чем то, что за ним, судя по всему, увязалась беглая поп-звезда, которая по необъяснимым причинам полностью ему доверяет.

– Остался последний пункт, – сказала она, глядя на Клайда так, будто не сомневалась, что он ей непременно откажет. Тот в ответ только вздохнул. – Вон там есть салон. – Она показала на торговые ряды напротив «Волмарта», где виднелась вывеска парикмахерской «Быстрые ножницы». – Мне нужно привести в порядок волосы. Не могу же я все время ходить в шапке.

Было уже девять утра. На завтрак и покупки ушло три часа, а до этого они еще два часа ехали.

К тому же Клайд провел за рулем всю ночь. Он уже начинал злиться и думал лишь о том, как бы доехать до ближайшего дешевого отеля и завалиться спать на целых восемь часов. Но, если сейчас немного вздремнуть, станет полегче.

– Ладно. Иди стричься, а я пока часок посплю.

Клайд остановил машину возле салона и заглушил двигатель. На парковке было пусто. Хорошо. Значит, Бонни управится быстро.

– Ты же не уедешь, пока я там? – спросила она, едва коснувшись ручки дверцы.

– Не уеду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Бонни закусила губу, вглядываясь в глаза Клайда, словно пытаясь понять, можно ли ему верить.

– Отдашь мне ключи? – Ее слова прозвучали так тихо, что он сначала даже не поверил, что правильно их расслышал.

А потом едва не рассмеялся. Девчонка-то, оказывается, с характером. Клайд достал ключи из замка зажигания и вложил ей в руку.

– Держи. Иди уже. Я тебя дождусь. Ты купила бензин – считай, заплатила за проезд. Без тебя не уеду.

Бонни благодарно улыбнулась, бросила ключи в сумочку и молча вышла из «Блейзера». Клайд опустил спинку кресла, скрестил руки на груди и почти мгновенно заснул.

Примерно через час его разбудили взволнованные голоса. На тротуаре возле «Быстрых ножниц» собралась группка женщин.

– Бриттани говорит, что она там!

– По-твоему, такая, как она, пришла бы сюда стричься?

– Не знаю, но Бриттани уверена, что не ошиблась!

Подружки прильнули к окнам, пытаясь рассмотреть внутри что-то, чего не было видно через большие стеклянные двери заведения. Спустя секунду на парковке рядом с «Блейзером» остановился белый фургон с логотипом четвертого канала на боку и спутниковой тарелкой на крыше.

– Твою ж мать, – выдохнул Клайд, наконец сообразив, что происходит: это из-за нее, Бонни Рэй, вокруг собралась толпа зевак. В десять утра, всего час пробыв в салоне, она умудрилась собрать вокруг себя толпу. Все, побег накрылся.

Клайд открыл дверь, наклонился, засунул руку под «Блейзер» и пошарил в поисках коробочки с ключами, которую закрепил там на всякий случай. Она нашлась почти сразу. Он завел машину и незаметно отогнал ее от дешевой парикмахерской. Никто из зевак не обратил на него внимания. На секунду Клайд задумался, не лучите ли уехать. Ему не хотелось ввязываться во все это. Но Бонни оставила сумки на заднем сиденье и заплатила за бензин. И потом, он обещал ей, что не уедет.

Клайд стукнул кулаком по рулю, злясь на собственную совесть. Ну и что? Захочет – купит себе еще две сумки тряпок. И он ей на самом деле не нужен. И вообще, она втянет его в неприятности. А Финн Клайд по горло сыт неприятностями, которые свалились на него за последние семь лет. Но ведь он обещал, что не уедет!

Клайд снова выругался, но все же объехал торговые ряды и остановился у въезда в переулок позади павильонов. Здесь еще не было ни зевак, ни телекамер, но он знал, что это ненадолго. Не один Клайд такой умный. Если припарковаться в переулке, его очень быстро запрут фургоны телевизионщиков. К тому же, пока «Блейзер» стоит здесь, он перегораживает поворот. Клайд выскочил из «шевроле» и побежал вдоль рядов, отсчитывая двери, на ходу вычисляя, какая из них ведет в салон. Дверь оказалась закрыта, и он заколотил по ней, выкрикивая:

– Бонни!

Ему открыли почти сразу, как будто кто-то с той стороны ждал стука. Девушка плотного телосложения с волосами, похожими на мех скунса, прижимая к уху телефон, окинула Клайда настороженным взглядом, а потом высунула голову наружу, осматривая улицу за его спиной.

– Вы с Пятого канала? – спросила она, недоверчиво приподняв нарисованные брови. – А где камера? У меня обещали взять интервью для новостей.

Клайд оттолкнул ее и ворвался в салон. Пнув ведро со шваброй, стоявшее на пути, он распахнул еще одну дверь и оказался в большом помещении. Вдоль одной стены стояли раковины и табуретки, вдоль другой – столики с зеркалами и креслами. Бонни сидела лицом к своему отражению. Судя по всему, она была единственной посетительницей. Ее голову теперь украшала шапочка темных, коротко остриженных волос. Увидев в зеркале Клайда, Бонни широко раскрыла глаза в изумлении. Девушка, сушившая ей волосы, беззаботно болтала, перекрикивая гул фена. Не исключено, что обе ничего не знали о толпе, собравшейся на улице. С места, где сидела Бонни, не было видно, что творится за окном.

– Клайд? – едва слышно произнесла она.

Тот в несколько шагов пересек помещение, сорвал с Бонни черный фартук и выдернул ее из кресла.

– Кажется, кто-то обзвонил подружек и рассказал им, что некая известная певица решила постричься, – коротко объяснил Клайд.

Бонни молча схватила сумочку, вытащила несколько купюр и бросила их испуганной, заикающейся парикмахерше, которая все еще сжимала в руке ревущий фен.

– Это не я, – пискнула девушка, пытаясь собрать падающие купюры, но вместо этого раздувая их в разные стороны.

– Выйдем через черный ход. – Клайд схватил Бонни за руку, и они кинулись в подсобку.

Девица-скунс широко раскинула руки, пытаясь преградить им путь.

– Сюда нельзя! Это незаконно! – отчаянно заверещала она, вцепившись в руку Клайда, когда тот уже вырвался на улицу.

Он толкнул Бонни вперед и стряхнул с себя цепкие пальцы, но девица снова попыталась схватить его. Клайд увернулся, резко взмахнув рукой, и услышал звук удара. Поняв, что случайно задел работницу салона, он в ужасе оглянулся. Девица, покачиваясь, отшатнулась, прижимая ладонь к щеке.

– Ты меня ударил! – закричала она.

– Клайд! Бежим! – Бонни потянула его за собой. – Клайд!

Работница парикмахерской наклонилась, чтобы подобрать упавший телефон. Похоже, она не настолько пострадала, чтобы упустить шанс сделать пару снимков или позвонить кому-нибудь еще. Клайд повернулся и побежал вслед за Бонни к началу переулка, где стоял «Блейзер». Как раз в тот момент, когда они запрыгнули на переднее сиденье, из-за угла появился фургон Пятого канала, который так ждала работница салона. Бонни захлопнула дверь и уткнулась лицом в колени, а Клайд надавил на газ, резко свернул направо и полетел по улице.

– Что это за хрень? – прошипел он, не в силах поверить, что существуют новостные каналы, готовые выслеживать кантри-певицу в салонах красоты. Неужели так бывает всегда, стоит Бонни показаться на людях?

– Просто гони не глядя, Клайд! – глухо произнесла она, не поднимая головы от коленей.

Он подчинился, сворачивая на углах так резко, что скрипели тормоза, и выбирая улицы поуже, пока не почувствовал, что его немного укачало. К тому же Клайд понятия не имел, где они сейчас находятся. Бонни уже не прятала лицо, но в ее широко раскрытых глазах застыл испуг. Дрожащими руками она пригладила недавно уложенные волосы. Похоже, Бонни и сама не понимала, что происходит. Клайд был бы рад пообещать, что не даст ее в обиду. Но вместо этого он молча продолжил кружить по лабиринту улиц, пока не выехал обратно на шоссе.

– Прости меня, Клайд. Я должна была это предвидеть, – внезапно сказала Бонни. – Я-то думала, что все хитро провернула. На всякий случай заперла дверь салона, когда вошла. Там замок просто поворачивался. Никто не видел, как я его защелкнула. Подумала, оставлю большие чаевые за то, что лишила их других клиентов. Но я никак не ожидала, что меня узнают. Поверить не могу! Наверное, из-за толстовки. Надо было переодеться.

– Если бы ты не заперла дверь, вся толпа успела бы вломиться в салон. Повезло, что вторая парикмахерша ждала журналистов у задней двери. Ей пообещали интервью. А что, с тобой всегда так, стоит выйти на улицу?

Бонни помотала головой.

– Нет. Не всегда. Не понимаю, с чего все это. Когда меня где-то ждут, конечно, собирается толпа. Или если место совсем уж людное. Но обычно это поклонники, а не телевизионщики. Репортеры за мной бегают только на важных мероприятиях и больших тусовках.

Бонни выпрямилась, опустила солнцезащитный козырек и посмотрела на свое отражение в зеркале, однако почти сразу отвела взгляд и откинула козырек назад. Ее волосы теперь были острижены под мальчика и имели шоколадный оттенок. Короткие неровные пряди в стиле «пикси» обрамляли большие темные глаза. В Бонни уже трудно было узнать девушку, которую Клайд видел в ролике на «Ютубе»: там она скакала по сцене с копной светлых локонов на голове, размахивая одной рукой и сжимая микрофон в другой.

– Кажется, репортеры не успели ничего сфотографировать. Думаю, мы вовремя смылись. Они, может, и не поняли, что это я в «Блейзере», – с надеждой в голосе произнесла Бонни. Она наконец посмотрела на Клайда – впервые с тех пор, как они оторвались от преследователей.

Он встретился с ней взглядом и увидел, как надежда вновь сменилась страхом. Вдруг Бонни услышала вопрос:

– Так что случилось вчера вечером?

∞

– Ты не хочешь меня где-нибудь высадить, Клайд? Я пойму, – произнесла я, внезапно смирившись с дикостью всей этой ситуации. Я нащупала в бабулиной сумке телефон и увидела, что количество пропущенных звонков и сообщений выросло до пугающих масштабов. – Я позвоню Медведю и скажу, где меня искать. Он меня заберет, а ты сможешь спокойно ехать дальше.

– Кто такой Медведь?

– Официально? Мой телохранитель. Неофициально – мой друг.

– Тогда почему ты вчера не уехала с Медведем?

– Он бы меня не пустил. Ты же помнишь, вчера я поддалась унынию и усталости и хотела умереть. А сегодня… сегодня я чувствую, что меня все достало, я очень зла и хочу убить кого-нибудь другого. – Эта фаза мне нравилась намного больше. – Медведь приедет за мной, стоит только позвонить. Но он не поможет мне сбежать. Станет меня отговаривать, постарается подбодрить, как всегда, скажет, что мне просто нужно время…

– Время? Для чего? – снова встрял Клайд, а я опять попыталась ускользнуть от ответа.

– Время лечит любые раны, верно? Так ведь говорят? У нас в Грассли жила старуха, ее называли Энни с Аппалачей. Она всегда повторяла: «Раны-то оно лечит, но пластической операции от него не жди».

– Какие раны, Бонни?

– Ты что, хочешь послушать нытье несчастной поп-звезды?

– Ага. Хочу.

– Хорошо, Клайд, покажу тебе свои раны, но только если ты покажешь свои. Начнем с твоего имени. Честно говоря, я уже привыкла к Клайду, но хотелось бы знать имя, чтобы я потом могла прислать тебе цветы и открытку со словами благодарности. Все же ты меня не бросил в этом проклятом салоне с женщиной-скунсом, хотя у тебя, как я поняла, были вторые ключи и ты мог в любой момент уехать.

Я вытащила ключи, что он дал, из бабулиной сумочки и кинула их Клайду. Он поймал их на лету, почти не глядя, и бросил в пепельницу, которая служила универсальным хранилищем фантиков, монеток и даже крышечек от бутылок.

– Финн. Меня зовут Финн.

– Типа Гек Финн?

– Инфинити. Типа «бесконечность».

– Инфинити?! Родная мама назвала тебя Бесконечность Клайд? – Я была в шоке. Ну точно, мать его ненавидит. Это чуть ли не хуже моего собственного имени.

– Нет. Это отец придумал. Мама выбрала имя для брата, ну а папе пришлось искать для меня, и в кои-то веки мать не стала спорить. Но оба все равно звали меня Финном.

– Так почему Инфинити?

– Я родился восьмого августа. Две восьмерки. Мой отец математик. Решил, что восьмерки – это знак. А цифра восемь похожа на знак бесконечности, так что…

– Bay! А я-то думала, это у нас в семье имена дурацкие! Моего старшего брата зовут Кэш в честь Джонни Кэша, среднего – Хэнк в честь Хэнка Уильямса, а сестру звали Минни в честь единственной и неповторимой Минни Перл.

– А Бонни Рэй откуда?

– Меня назвали в честь обеих бабушек. – В моем голосе невольно зазвенела обида, и я помотала головой, словно могла стряхнуть это чувство. – Бонита и Рэйна. В свидетельстве о рождении и в правах у меня написано «Бонита Рэй Шелби». К счастью, Бонитой меня никто никогда не называл.

– Ну ладно, я рассказал про Финна. Теперь твоя очередь, – потребовал он.

– Как скажешь, Гекльберри, – ответила я с нахальной улыбкой, радуясь, что с таким именем его будет легко дразнить. Может, потому он и представлялся Клайдом. – По знаку зодиака я Рыбы, люблю долгие прогулки на пляже, закаты и романтические ужины.

Клайд вздохнул и покачал головой. Моя ирония его не впечатлила.

– Ты сказала, что твою сестру звали Минни. А теперь ее так не зовут?

Улыбка сползла с моего лица. Слишком трудно было бы ее удержать.

– Она была и всегда будет Минни, но в октябре прошлого года она умерла. – Я пожала плечами, как будто время уже исцелило эту рану и не оставило уродливого шрама, вопреки заверениям старой Энни.

– Понятно. – Клайд не стал говорить слова соболезнования. Он просто уставился на дорогу, и только тогда я заметила, что мы уже вернулись на шоссе. По обе стороны стеной проносились деревья, так что в поле зрения оставались лишь мы сами, дорога за спиной и бегущая вперед бесконечная черная лента шоссе.

– Ты что, по-прежнему готов взять меня с собой? – изумилась я.

– А ты этого хочешь?

Я снова посмотрела на него, пытаясь понять, нет ли в его словах двойного смысла, какого-то подвоха, который я не заметила, сигнала тревоги, призывающего меня свернуть с пути, пока не поздно.

– Финн! – Мне понравилось его имя. Оно казалось одновременно странным и очень подходящим. Это было причудливое имя, которому самое место в сказке про Питера Пэна. Сам же Финн Клайд, широкоплечий, заросший щетиной, немного пугающий, совсем не казался причудливым. И все же его имя удивительным образом сочеталось со всем этим.

– Да? – отозвался он.

– На самом деле я не хочу умирать.

Клайд перевел взгляд с дороги на меня, внимательно всмотрелся в мое лицо, а потом опять уставился вперед.

– Я просто потеряла желание жить, – объяснила я. – Но мне, возможно, удастся его вернуть. Просто нужно сменить обстановку, понять, кто я такая и чего хочу. Поэтому – да, я хочу поехать с тобой.

Финн коротко кивнул, и на несколько минут повисло молчание.

– Твоя сестра… она была старше или младше тебя? – спросил он.

– Младше. На один час.

Финн резко повернулся ко мне. Его лицо выражало шок.

– Что? Мы близняшки, – объяснила я, озадаченная его реакцией.

– Идентичные? – Голос Клайда звучал как-то странно.

– Да. Зеркальные. Слышал про такое?

Финн кивнул, но выражение его лица стало совершенно непроницаемым, и я подумала, что стоит, наверное, объяснить.

– Если мы вставали друг напротив друга, то как будто смотрелись в зеркало. У нас все было в точности противоположно. Видишь родинку у меня на правой щеке? – Я коснулась ее пальцем, и Финн невольно уставился на мое лицо. – У Минни была точь-в-точь такая же, в том же месте, только на левой. Я пишу правой рукой, Минни писала левой. У нас даже пробор на голове был зеркальный. Мы об этом особенно не задумывались, пока в старшей школе не началась биология. В учебнике была целая глава про близнецов. Мы очень удивились, когда узнали, что для нас есть специальное название.

– Зеркальные близнецы, – тихо произнес Финн.

– Ага, – кивнула я. – У всех идентичных близнецов яйцеклетка делится пополам, у зеркальных тоже, но позже, чем обычно. Намного позже. Из правой половинки получается один близнец, из левой – второй. – Я прекрасно помнила, что было написано в учебнике. Я была половинкой. Мы с Минни составляли единое целое. Разве такое забудешь?

– Как она умерла?

Я отвернулась к окну и решила выложить все как есть.

– Минни умерла от лейкемии. Болезнь обнаружили, когда нам было пятнадцать. В какой-то момент она даже поправилась. Наступила ремиссия. А два года назад ей опять стало хуже, вот только вся семья делала вид, что ничего страшного не происходит, чтобы я продолжала петь, ездить на гастроли и зарабатывать деньги. Это была моя обязанность – зарабатывать.

– Тебя не было рядом, когда ее не стало? – Финн говорил тихо, почти трепетно.

– Не было, – ответила я без всякого выражения, глядя в окно и надеясь, что проносящиеся мимо деревья сметут бурю чувств, закипавшую под жесткой коркой слов. – Мне сказали только после похорон. Неделя прошла. Я, видишь ли, была на гастролях. Бабушка не хотела, чтобы я отменила концерты. Речь игла о больших деньгах. Билеты были раскуплены, инвесторы уже вложились. Ясно же, что это намного важнее, чем похороны Минни и мои чувства.

Ярость внезапно вернулась, и я резко втянула воздух ртом, чтобы погасить гнев в груди. Но всем известно: чтобы потушить огонь, нужно лишить его кислорода. Воздух, наполнивший мои легкие, только раздул пламя. Захлебываясь злобой, боясь повернуться, я запоздало зажала рот рукой. Может, у меня из ушей уже повалил дым. Ярость обжигала, и я принялась остервенело крутить ручку на двери «Блейзера», чтобы опустить стекло. Ледяной воздух ворвался в салон, покусывая меня за щеки. Клайд ничего не сказал, не попытался перекричать шум, жалуясь на холод. Я закрыла глаза, представляя, как ветер уносит меня прочь. Но стоило мне высунуть голову в окно, и с меня тут же сорвало шапочку Медведя. Она полетела по шоссе, и я поняла, что потеряла ее окончательно – точно так же, как Минни.

Мне вдруг захотелось выбросить из окна остальные вещи. Похватать все, что попадется под руку, и вышвырнуть из машины. Словно это помогло бы мне освободиться. Примерно так же я себя чувствовала, когда уродовала собственные волосы в гримерке. Но я знала, что этого делать нельзя. Я не могу просто так выкинуть только что купленную одежду. И вещи Финна тем более. Нужно взять себя в руки. Я вцепилась в ручку и начала крутить ее в обратную сторону, следя за сужающимся просветом, вслушиваясь в затихающий рев ветра. Наконец окно закрылось, и шум исчез. Я покосилась на Финна. Тот смотрел прямо вперед и ждал. Я пожала плечами.

– Ба заявила, что скрыла от меня это, потому что Минни в любом случае не вернуть. Так какой смысл мне плакать на похоронах? – Я и сейчас не плакала. – Сказала: мол, мы все понимали, что это произойдет, и успели сто раз попрощаться. Но я-то не попрощалась. Не успела. – Я с гордостью отметила, как спокоен мой голос.

Клайд вел машину, никак не реагируя на мой рассказ, но я чувствовала, что он внимательно слушает, и это заставило меня продолжить.

– Когда мне сказали, я закатила истерику, достойную самой капризной поп-принцессы. Ломала все вокруг, кричала, рыдала, повторяла бабуле, что ненавижу ее и никогда не прощу. И я действительно не простила. Потом я собрала чемодан и поехала домой в Грассли. Бабуля меня не остановила. Она специально дождалась каникул в честь Дня благодарения, когда у меня был перерыв в концертах. Я восемь месяцев не была дома, а когда приехала, не нашла там никого, кроме мамы. Папа ушел от нее, Кэш сидел в тюрьме, Хэнка только что в очередной раз выпустили из наркоизолятора, и он поселился в доме бабули в Нэшвилле. А Минни была в могиле.

Я провела с мамой неделю. Держалась она очень неплохо. Сказала, что папа нашел квартиру в Нэшвилле недалеко от бабулиного дома и наконец исполняет свои мечты. Здорово, а? Полагаю, все это тоже за мой счет. Я с десяти лет обеспечивала семью, но теперь вижу, что я им всем чужая. С братьями я никогда особенно не ладила. Кэш еще ничего, но Хэнк меня всегда пугал. Особенно когда был под наркотой. Его вообще только бабуля терпит. Это потому, что они оба ужасные люди. Я жила ради Минни, ну и родителей, пожалуй.

Я пожала плечами, словно говорила о какой-то не имеющей значения чепухе.

– К концу каникул я снова превратилась в послушную девочку Бонни Рэй и вернулась к гастролям. На Рождество, вместо того чтобы съездить домой, я продолжила работать. И вот вчера вечером тур наконец закончился.

– Значит, твои родители разошлись?

– Ага. – Я прислонилась головой к окну. – Несколько дней назад я узнала, что мама завела бойфренда и тот переехал жить к ней. Полагаю, всем нам пора идти дальше своей дорогой. Вот только… Получается, все, ради чего я трудилась, оказалось фальшивкой. Понимаешь? С деньгами все проще, они могут изменить твою жизнь. Вот только людей не переделаешь. И Минни я спасти не смогла, и семью не сохранила.

– Поэтому ты решила прыгнуть с моста?

– Возможно. Не знаю. Вчера я просто сорвалась. Бабуля устроила мне сюрприз во время одной из песен. Думаю, это и стало последней каплей.

– Что за сюрприз?

– Ба заказала слайд-шоу. Фотографии Минни, наши общие снимки, кадры ее последних дней. И все это показали на экране во время исполнения песни «Ничего не осталось».

Клайд пробормотал ругательство, совсем тихо, но это выражение сочувствия растрогало меня.

– Я не смогла петь.

Да уж, не смогла. Я просто застыла, уставившись на огромный экран. В этот момент у меня не осталось ничего своего. Бабуля все у меня отняла. До последней крохи. Прямо как в песне. А я ей это позволила.

– И что ты сделала? – спросил Клайд.

– Ушла со сцены. За кулисами, как обычно, ждали Медведь с бабулей. Я объяснила, что мне плохо и я больше не могу петь. Все равно концерт почти закончился. Ба решила, что мой поступок придал моменту особую значимость. Сказала, зрители поймут.

Внутри снова стало горячо, и я тяжело задышала. Пришлось замолчать и откинуться на спинку сиденья, чтобы взять себя в руки. Я несколько раз пригладила волосы. Короткие пряди, словно улики, напоминали о том, что осталось рассказать. Немного успокоившись, я продолжила:

– Медведь отвел меня в гримерку, а потом угнел, чтобы решить какие-то вопросы, связанные с безопасностью. Ба, наверное, вышла на сцену, чтобы извиниться за меня. Не знаю, если честно. Я тем временем остригла волосы, натянула толстовку, схватила бабулину сумочку и ушла. И вот я здесь.

– Ты забрала бабулину сумку?

Я рассмеялась. Этот смех, как иголка, проткнул разросшийся вокруг меня пузырь гнева. Мистер Финн Клайд выслушал мою историю, и все, что его волнует, – это украденная сумочка?

– Угу. Пришлось. Моя-то осталась в нашем автобусе. – Я подняла с пола сумочку и начала вытаскивать из нее все. Бабулин телефон, чеки, кошелек, набитый сверкающими кредитками. – Я попала в шоу-бизнес несовершеннолетней, мои деньги всегда находились под контролем бабули. Все мои счета открыты совместно с ней, я так и не забрала у нее доступ.

Я не сомневалась, что она пополняет все эти кредитки с моих счетов. Поэтому я без зазрения совести расплатилась одной из них в «Волмарте» и на заправке.

– Наверное, будет лучше вернуть ей сумку. Что скажешь? – Я снова опустила стекло и вышвырнула этот дорогой дизайнерский аксессуар на дорогу.

Кошелек и наличные, разумеется, остались у меня. И «Тик-так» – оранжевый, самый вкусный.

– Наверное, надо сообщить ей, что со мной все в порядке. Но как же я ей позвоню, если ее телефон у меня? – Я рассмеялась, как будто это был безумно смешной прикол. Бабулин смартфон завибрировал прямо у меня в руках, словно смеясь вместе со мной, и я чуть не уронила его. Что ж, похоже, пора разобраться и с этим.

– Алло-о? – нараспев произнесла я в трубку.

– Бонни Рэй?

– Ба звонит! – сообщила я Клайду, как будто была рада ее слышать.

– Бонни Рэй? С кем ты? Где ты?

– Ой, бабуль, я с Клайдом! Ты же слышала про Бонни и Клайда?

– Бонни Рэй, немедленно ответь, где ты!

– Послушай, бабуль, тур закончился. Я взрослый человек, и у меня сейчас творческий отпуск. Тебе придется отстать от меня на какое-то время. И знаешь что, ба? Ты уволена! – С этими словами я «вернула» ей телефон тем же способом, что и сумку.

4

Косвенное доказательство

«ПОСТУПАЮТ НЕПРОВЕРЕННЫЕ СООБЩЕНИЯ о местах, где сегодня была замечена Бонни Рэй Шелби. Нам известно, что кантри-певица ушла со сцены „ТД-гарден“ в Бостоне, штат Массачусетс, не закончив концерт, после чего загадочно исчезла. Несколько часов спустя, не сумев отыскать ее с помощью личной охраны, менеджер звезды позвонила в полицию. Сегодня рано утром было сделано официальное заявление. Полиция сообщает, что из гримерки певицы пропали некоторые вещи. Это обстоятельство требует расследования, однако пока еще рано объявлять двадцатиоднолетнюю звезду в розыск».

∞

Около пяти часов вечера Финн решил, что на сегодня хватит. Он и так уже засыпал за рулем. Лучше завтра встать пораньше. Мы остановились у простого придорожного мотеля то ли с шестеркой, то с восьмеркой на вывеске…[2] Я не очень внимательно смотрела. В этот момент меня волновало другое: я боялась, что Клайд поспит пару часов и уедет без меня. Мне и самой хотелось сходить в душ и поспать на свежем белье, но я не готова была остаться в полном одиночестве в глуши между Бостоном и Кливлендом. Я призналась в этом Клайду, и тот вздохнул, словно уже устал от моего недоверия.

– Возьмем смежные комнаты, ладно? Если захочешь, оставим дверь между ними открытой, – предложил он.

– Договорились.

Я тут же выскочила из машины, схватила свои сумки и отправилась в мотель. Девушка за стойкой, похоже, хотела спать еще больше, чем мы с Клайдом. Под глазами у нее красовались темные мешки. Она даже не посмотрела на меня, когда я попросила два смежных номера и расплатилась бабулиной карточкой. Наличные я решила пока не тратить: с ними мне было не так тревожно. Наверное, бедняцкие корни давали о себе знать, заставляя меня беречь деньги, или, может, осязаемость купюр придавала мне уверенности. Так или иначе, расставаться с ними я не спешила.

Я оставила на чеке размашистую подпись в бабулином стиле – в конце концов, имена у нас были почти одинаковые – и получила ключи от двух номеров как раз в тот момент, когда Клайд вошел в мотель. Он, похоже, хотел возмутиться, увидев, что я заплатила за обе комнаты, но в конце концов просто вздохнул и забрал у меня свой ключ. Потом бросил настороженный взгляд на девушку за стойкой, но тут же расслабился, увидев, что она не обращает на нас никакого внимания, уставившись в экран телевизора в холле. Показывали парное фигурное катание, и я сообразила, что идет зимняя Олимпиада. Я и забыла, что она уже началась. Мы пошли к своим номерам, оставив девушку за стойкой болеть за звездно-полосатый флаг.

Верный своему слову, Клайд открыл дверь между нашими комнатами, и комок страха у меня в животе сразу уменьшился.

Я не стала включать телевизор, чтобы лучите слышать шаги моего спутника в соседней комнате. Эти звуки меня успокаивали. Наверное, дело было еще и в том, что я не привыкла быть одна. С тех пор как я стала любимицей американской публики и начала гастролировать, меня почти всегда кто-то сопровождал. А до этого, когда мы вшестером жили в одном длинном трейлере, об одиночестве не могло быть и речи. Возможно, к этому просто нужно привыкнуть? Пожалуй, со временем я смогла бы полюбить уединение. Мне хотелось попробовать. Просто не сейчас.

∞

Финн заказал пиццу – ведь он пообещал себе, что не позволит Бонни и дальше его кормить. Впрочем, номер в мотеле стоил намного дороже, и за него она все равно заплатила. В ее комнате зашумел душ, и Клайд немного расслабился от мысли, что хотя бы на несколько минут остался один. В ближайшее время полное уединение ему не светило.

Он еще никогда не встречал таких необычных девушек. То печальная, то дерзкая, то импульсивная, то задумчивая, то остроумная… И все эти качества сменяли друг друга почти мгновенно. Ей было тяжело, это Клайд понял сразу. Но его она, как ни странно, совсем не боялась. Он пока не решил, что с этим делать, и чувствовал себя виноватым, понимая, что Бонни наверняка испугалась бы, узнай она о нем столько же, сколько он знал о ней, – а он теперь знал немало. Почти весь день ее слушал. После рассказа о смерти Минни у нее, похоже, не осталось сил. Тогда Финн попросил Бонни спеть, думая, что она откажется, сославшись на «творческий отпуск». Но она с радостью согласилась, без уговоров и капризов. Клайд не ожидал этого от звезды такой величины. Бонни закинула одну ногу на приборную панель и стала петь совершенно нелепые песни одну за другой.

Она спела «Коричневый кувшинчик» – судя по всему, это была песня про самогон – и «Земляной горох», где речь шла, представьте себе, о земляном горохе, хотя Клайд понятия не имел, что это такое. Еще была неплохая песенка «Черноглазая Дейзи». Бонни сказала, что отец вместо Дейзи вставлял ее имя, потому что у нее темные глаза. Вроде бы у ее матери среди предков затесались чероки, и им с Минни досталась капелька индейской крови. Потом она запела «Нелли Грей», но эта песня почему-то ее расстроила, и Бонни замолкла посреди куплета, в котором возлюбленную героя увозят в цепях. Клайду было жаль, что она не допела. Ему понравилась эта история.

Бонни сказала, что выросла на этих мелодиях. Отец научил ее петь народные песни Аппалачей, передававшиеся из поколения в поколение. Еще она, как выяснилось, умела играть на нескольких инструментах. О некоторых из них Финн в жизни не слышал – например, о странной штуке под названием беримбау. Если он правильно понял, это палка, согнутая наподобие лука, с гитарной струной вместо тетивы. Бонни объяснила, что раньше использовали другие струны, из овечьих потрохов.

– Потрохов? Из кишок, что ли?

– Ага.

Клайд был уверен, что она врет. Или почти уверен. Хотя спорить не стал бы.

– Значит, тебе не нравятся все эти старинные песенки, а, Клайд? – спросила Бонни.

Странно… Он ведь уже сказал, как его зовут, но она продолжала называть его Клайдом.

– Ты же не их поешь на концертах? Сейчас ведь такое не слушают, верно? – изумился Финн.

– Почему, слушают. Но нет, я пою современное кантри. На стыке жанров. Некоторые песни больше похожи на поп-музыку. На самом деле иногда разница почти незаметна, если не считать электрогитары и скрипки. Ну, и меня самой. У меня есть эти носовые и гортанные нотки, которые придают песням народное звучание. – Она подмигнула, и Клайд почувствовал, что улыбается, как какой-нибудь одуревший от счастья поклонник. – Но иногда я скучаю по традиционным мелодиям.

Финну не слишком понравились эти древние песни, и он заметил, что Бонни это позабавило: она определенно любила подтрунивать над ближними. Но Клайду понравилось ее пение. Петь она умела, вне всякого сомнения. Ее голос звучал свободно и был очень приятным – как холодная вода в жаркий день. И еще Бонни сама получала удовольствие от пения. Она умела подать себя, рассказать историю, приковать к себе внимание – даже сейчас, сидя на переднем сиденье старенького «Блейзера». Неудивительно, что ей удалось завоевать популярность. И что вся Америка в нее влюбилась.

Теперь Клайд вспомнил ее. Много лет назад он видел Бонни Рэй Шелби по телевизору. Шоу «Нэшвилл навсегда» входило в короткий список программ, которые заключенным разрешалось смотреть в свободное время. Все, разумеется, ворчали: среди обитателей тюрьмы было не много поклонников кантри-музыки.

Бонни пришла на шоу совсем юной. Тонкая фигурка, огромные глаза и копна волос. С тех пор она подросла. Тогда, впервые услышав ее, Финн удивлялся, как ей, такой маленькой, не страшно. Когда Бонни с улыбкой смотрела в зал, вместе с ней улыбались все. Даже те, кто критиковал ее репертуар, в итоге все равно начали болеть за нее. Сам Клайд видел передачу всего пару раз, но запомнил Бонни. Он и не знал, что она победила. А победив, еще и стала суперзвездой. Суперзвездой, которая решила покончить с собой.

Финн быстро принял душ и как раз натягивал чистую футболку и джинсы, когда привезли пиццу. Он приоткрыл дверь между комнатами, чтобы позвать Бонни поужинать, но в ее номере все еще шумел душ. Ему показалось, что она поет в ванной. Финн замер, прислушиваясь, и понял, что это не пение. Бонни плакала. Он почему-то попятился, будто случайно увидел ее без одежды. Впрочем, нагота его так не смутила бы. Это еще можно было бы пережить. Ему бы, пожалуй, даже понравилось. Еще как! Но слезы? Нет уж, увольте.

Она не показывалась из комнаты около часа. Финн слышал, как стих шум воды, как Бонни прошла по номеру, покопалась в сумках, полистала каналы, но в конце концов выключила телевизор.

Наконец, она заглянула к Финну и спросила, можно ли ей «стащить кусочек».

Клайд, склонив голову набок, всмотрелся в ее лицо, пытаясь разглядеть следы недавних слез, но ничего не увидел. Тогда он с облегчением улыбнулся, и Бонни ответила ему тем же. На щеках у нее появились ямочки, белые зубы блеснули в обрамлении розовых губ, и сердце Финна оборвалось. Улыбка тут же сползла с его лица. Бонни была слишком хорошенькой. Особенно теперь, когда ее волосы уже не выглядели так, будто их рвали зубами. Она была слишком хорошенькой, а Финн, как назло, был одинок. Опасное сочетание. Ему стало страшно – и за нее, и за себя.

– Значит, конец девственным джунглям? – произнесла Бонни, присев на краешек его кровати с куском пиццы в руках.

Клайд отвел взгляд от ее милого лица и сделал вид, что с интересом наблюдает за игрой в керлинг на экране.

– Джунглям? – переспросил он. Господи, она же не про?…

– Ну, ты бороду сбрил. – Бонни протянула левую руку и провела костяшками пальцев по его щеке. Сосредоточиться на Олимпийских играх он теперь не смог бы при всем желании. – Так ты выглядишь моложе. И вообще, я завидую. У тебя волосы длиннее, чем у меня.

Финн заметил, как ее нижняя губа задрожала. Бонни откусила побольше пиццы, чтобы скрыть это.

Клайд провел рукой по влажным волосам и пожал плечами.

– Подстригусь, когда приеду в Вегас. Просто хотелось отрастить их в кои-то веки. – Это была опасная территория, и он тут же умолк.

– Раньше ты длинные не носил?

– Не-а. Всю жизнь проходил с короткими, только в последние пару лет отпустил. – Финн покрутил пульт в руках, резко заинтересовавшись рекламой страховой компании на экране. Нужно было срочно сменить тему.

– Я теперь похожа на парня, да? – вдруг выпалила Бонни.

Ее губы задрожали еще сильнее. Она отложила пиццу, схватила салфетку и принялась яростно вытирать руки и лицо.

– Что? – ошарашенно спросил Финн.

– Я зашла в душ… краем глаза увидела свое отражение и вскрикнула! Потому что я стала похожа на моего брата Хэнка! На Хэнка, которого всегда считала самым некрасивым в семье.

– Что за… Ты поэтому плакала? Потому что похожа на Хэнка? – Финн очень старался не рассмеяться. Честное слово, изо всех сил старался. Но не вышло.

– Не смешно, Клайд! Я не хотела больше ходить с ангельскими кудряшками, но не подумала, как будут выглядеть короткие темные волосы в сочетании с квадратным лицом типичной Шелби. Теперь-то я вижу.

Бонни опустила голову и начала всхлипывать. Ее плечи задрожали. Похоже, слезы напугали ее не меньше, чем Финна, потому что она вскочила с кровати и молча убежала в свою комнату.

Клайд не пошел за ней. Ведь он ей не мать, не сестра и не парень. Просто… Клайд. Все равно он не знал, как ее утешить. Конечно, можно было сказать, что она не похожа на мальчика. Потому что так и есть. Ни капли не похожа. В ней не было ничего мальчишеского, кроме коротких волос. Но вряд ли Финн смог бы ее убедить, не перечислив, что в ней есть женственного, а этого делать точно не стоило. Поэтому он остался размышлять в своем номере. Клайд понятия не имел, как вести себя с женщинами, и тем более с малознакомой девушкой, которая свалилась на него как снег на голову. И теперь, как бы странно и нелепо это ни звучало, он чувствовал, что должен ее защитить.

Финн потер непривычно гладкий подбородок, уже скучая по щетине. Волоски, царапавшие ладонь, обычно помогали отогнать мысли, которые скреблись в голове. Вот и зачем было бриться? О чем он вообще думал? Хотя нет, тут как раз все ясно. Он просто захотел показать Бонни побольше Финна и поменьше Клайда. Надеялся, что сбросит старую шкуру и сразу станет чуть более подходящим спутником для такой девушки.

Он, как и обещал, не стал закрывать дверь между номерами, но она так и не вернулась. В конце концов Финн выключил телевизор, упал на кровать и, как в детстве, уставился в потолок, белеющий в темноте. Захотелось взять в руки цветной мел и исписать всю эту нетронутую поверхность. Финн сжал и снова выпрямил пальцы, представляя, как напишет уравнение во весь потолок, а потом будет смотреть на него и размышлять, пока числа не расплывутся перед глазами. И тогда он поднимется на крыльях сна и улетит далеко-далеко, сольется с просторами Вселенной, где числам нет конца и весь небесный свод покрыт письменами формул.

Но только сейчас Финн лежал в номере мотеля, где запрещено портить стены и потолки. В детстве у них с братом была одна комната на двоих. Фиш завесил две свои стены постерами и фотографиями, ну а Финну родители разрешили (отец даже приветствовал это желание) исписать стены числами. Когда места не оставалось, он закрашивал одну из стен и начинал заново. В будущем Финн мечтал переехать в квартиру, где вместо стен будут меловые доски.

Ну а пока числам пришлось остаться у него в голове. Они толпились там, раздраженные, изнывающие от тесноты… Или, может, дело было в нем самом. Финн сел на кровати и скинул с себя одеяло. Он выключил обогреватель вместе с телевизором, но радиатор в номере Бонни продолжал работать на полную мощность, и жар волнами вырывался из приоткрытой двери. Финн стянул с себя футболку, скомкал ее и швырнул в сторону сумки. Но не прошло и пяти секунд, как он встал с кровати и принялся искать ее, уже понимая, что разделся зря.

– Финн?

Он так резко подскочил, что не успел выпрямиться и ударился головой о стену. На пол упала широкая полоска света из комнаты Бонни. Этот свет пригвоздил Клайда к стене, будто заключенного, пойманного при попытке побега. В дверном проеме возник четко очерченный силуэт Бонни. Финн мгновенно отвернулся.

– Финн!

– Да? – Стоя вот так, с голой спиной, уставившись в стену, он чувствовал себя полным идиотом.

– Прости, что я заплакала… Из-за какой-то ерунды. Мне стыдно.

– Да ничего. Похоже, Хэнк тот еще страшила. Я бы тоже заплакал. – Скорей бы она ушла.

Бонни захихикала. В этот момент она показалась Финну совсем маленькой и несчастной. Он поморщился, злясь на всю эту дурацкую ситуацию, но не пошевелился. Заметив это, Бонни перестала смеяться.

– Финн… Все в порядке?

– Да. В порядке. Просто… М-м. Да.

– А… Ну ладно. Спокойной ночи. – Несколько секунд, и полоска света исчезла.

Финн услышал, как скрипнула кровать в комнате Бонни и что-то легонько стукнулось об изголовье. Не двигаясь с места, он прижал руку к груди, к выбитому на коже черному кресту с загнутыми концами. Может, не видела? Но татуировку на спине она не могла не заметить. Тут и думать нечего.

Тогда ему было всего восемнадцать. Он был в ужасе. Страх заставляет людей идти на то, чего они никогда бы не сделали в других обстоятельствах. Финн провел рукой по уродливой татуировке, прикрывая ее. Потом вернулся в постель и заставил себя заснуть, все еще прижимая руку к груди.

Он помнил, как игла терзала кожу, как противно пахло от Трейсона, который придавил его голову и плечи своим весом, усевшись сверху. Финн задыхался. Его руки были вытянуты в стороны, на каждой ноге сидело еще по заключенному, а Морис устроился на пояснице. Клайд в итоге перестал сопротивляться, позволив унизить себя, пометить против воли, заклеймить, потому что унижение было все же лучше боли от ударов и рвущей кожу иглы. Когда все закончилось, кровь еще некоторое время сочилась из кривого контура трех игральных карт, выбитых у него на спине. Одна – бубновая, означавшая, что Финн жульничает, вторая – пиковая, знак вора. Он с ужасом осознал, что эти отметины теперь сможет увидеть любой. Но именно третья карта, червовая, заставила кровь застыть у него в жилах. Черви давали заключенным знак, что он не против вступить в сексуальную связь. Этого он пережить не смог бы. Что угодно, только не это.

Все началось с карточной игры. Финн понадеялся, что, оказав услугу Каваро, сможет рассчитывать на его защиту, и решил рискнуть. «Не советую идти ва-банк», – сказал он. Игра остановилась. Все злобно уставились на Финна. «Что ты сказал?» – переспросил Каваро, и в его словах слышались одновременно ярость и любопытство. «У него наверняка крестовый туз. Проиграешь».

Начался хаос, Финна повалили на пол, заточка царапнула кожу под правым глазом, оставив кровавый след. Но тут раздался приказ отпустить его. Заточка исчезла, кто-то схватил Финна за волосы и воротник и поднял на ноги. Когда он встал в полный рост, чужая рука отпустила волосы: было слишком высоко, чтобы ухватиться как следует. «Покажи карты», – велел Каваро своему единственному противнику, сидевшему напротив.

Тот без малейших возражений выложил карты на стол. «Откуда ты знал, что у него туз? – спросил Каваро, не глядя на Клайда. – Ты к его картам и близко не подходил». – «Я помню все карты, что были в игре. Три туза вышли, твои карты я вижу. Раз туз не у тебя, значит, у него». – «Ты помнишь все карты», – повторил Каваро, но не удивленно, а насмешливо. «Да. И порядок, в котором их разыграли». Все, кто сидел за столом и стоял у стен, наблюдая за игрой, рассмеялись. «Докажи». Каваро взглядом указал одному из своих парней на карты, и тот сел за стол, сгребая разыгранную колоду. «Отвернись, малыш».

Клайд встал спиной к столу. Он слышал, как шуршат карты, и понимал, что они непременно перепутаются. Но, может, порядок сохранится хотя бы частично.

В любом случае, ему ничего не оставалось, кроме как перечислить те карты, которые он помнил. Ему либо поверят, либо нет. Финн начал называть карты и игроков, у которых они были, говоря четко и монотонно, прерываясь, когда кто-нибудь возражал, доказывая свою правоту и тут же продолжая перечислять, пока не дошел до карт, оставшихся на руках у противника Каваро.

Повисла тишина, острая и опасная, царапающая кожу, как бритва. Финну хотелось сорваться с места, сбежать от устремленных на него пронзительных, подозрительных взглядов. Но он сдержался, не побежал. Остался на месте, не шевелясь, чувствуя, как потеют ладони. «Как ты это сделал?» – спросил Каваро. Он уже не смеялся. «Я хорошо считаю».

∞

На груди у Клайда была большая черная свастика. Я лежала на жесткой двуспальной кровати, зажав в руках край одеяла, сон не шел, в голове лихорадочно крутились мысли. Дверь между номерами была открыта, как врата в ад, и мне хотелось подбежать, захлопнуть ее и запереть. Но я боялась. Было ясно, что я застала Клайда врасплох. Он не успел вовремя отвернуться, я все видела. Что же это за человек, если набил на груди свастику?

Плохой человек. Мне определенно не стоило ехать с ним через всю страну, к тому же без конкретного направления и безо всякой цели.

Я вцепилась в Финна Клайда, как в спасательный круг, но в лодке, куда я забралась, была течь. Так мне и надо. Он ведь меня с собой не звал и насильно не тащил. Я сама за ним увязалась.

Так странно. Он мне сразу понравился. Показался надежным. Оказавшись в шоу-бизнесе, я привыкла всех опасаться. Но Клайд не знал, кто я такая. И он спас меня, просто потому что… потому что увидел, что какой-то подросток собрался прыгнуть с моста. И вообще в нем было что-то внушающее доверие. Какое-то ощущение опоры и безопасности. Ба всегда говорила, что я бестолковая. Она явно была права.

Я долго лежала в темноте, не двигаясь, напрягая слух, пока не почувствовала, что вот-вот лишусь рассудка… Или того, что от него осталось. Финн был без рубашки, и я невольно скользнула взглядом по его торсу, ожидая увидеть четко очерченные мышцы рук и груди, выпуклый пресс и широкие плечи, но вместо этого увидела татуировку. Он тут же отвернулся, и это позволило мне скрыть испуг, сделать вид, что все в порядке, притвориться, что я ничего не видела. На спине у Финна тоже было несколько уродливых татуировок. Прежде чем отвести взгляд и отвернуться, я заметила игральные карты и цифры.

Наконец я решила, что прошло достаточно времени и Клайд успел заснуть. Я тихо, медленно выбралась из кровати и подкралась к двери между нашими номерами. А что, если она скрипнет и выдаст меня? Я задержала дыхание и осторожно прикрыла дверь. Петли повернулись бесшумно, и я едва сдержала благодарный всхлип. Потом повернула замок. Задвижка громко щелкнула. Этот звук громом отозвался у меня внутри. Если Финн еще не спал, он наверняка услышал. И, разумеется, все прекрасно понял. Все было ясно, как божий день, особенно учитывая, что до этого я сама попросила оставить дверь открытой.

Утром я встану пораньше, сдам ключ и попрошу другую комнату, подальше от опасного незнакомца. А потом позвоню Медведю, и он приедет за мной. Приключение окончено.

5

Диаметральные противоположности

«ПОДТВЕРДИЛИСЬ СООБЩЕНИЯ О ТОМ, что Бонни Рэй Шелби видели в парикмахерской „Быстрые ножницы“. Бритни Ганнерсон, сотрудница заведения, сказала, что звезда сделала стрижку и покрасила волосы, после чего поспешно покинула салон через заднюю дверь в сопровождении белого мужчины высокого роста, примерно метр восемьдесят пять – метр девяносто, на вид около двадцати пяти лет. Он был одет в потертую джинсовую куртку, на голове – черная вязаная шапочка. По словам сотрудницы, мисс Шелби называла своего спутника Клайдом, однако установить его личность пока не представляется возможным. Ганнерсон планирует подать в суд на незнакомца, утверждая, что тот толкнул ее и ударил по лицу, когда она попросила его и певицу покинуть салон через главный вход. Бонни и Клайд? Да уж, такое нарочно не придумаешь!»

∞

Она исчезла. Ну и ладно. Прошлой ночью, когда Финн услышал, как повернулся замок, он сразу понял, что напугал ее. Вот и прекрасно. Так будет лучше. Утром он постучался к ней на всякий случай, позвал и даже подождал, пока горничная зашла в номер, чтобы убраться. Все-таки нужно было убедиться, что Бонни ушла, а не спит в комнате, а то и что похуже. Финн не знал, чего от нее можно ждать. Вчера она не выглядела так, будто хочет покончить с собой. Но еще и двух суток не прошло с тех пор, как Бонни попыталась спрыгнуть с моста. Однако горничная спокойно зашла в номер и принялась за работу, явно не обнаружив в номере ни спящих гостей, ни трупы.

Потратив больше часа впустую, но убедившись, что Бонни действительно ушла, Финн сгреб свои сумки, злясь на себя и на нее, и направился к выходу. Он не стал вызывать лифт и спустился по лестнице. Ночью выпал снег, и по пути к парковке Финну пришлось преодолеть слякотное месиво. Он закинул сумки на плечо и бросил взгляд на свинцово-серое небо, пытаясь понять, что ждет его в дороге. Путешествовать в зимнюю погоду – удовольствие небольшое, но для февраля вся эта слякоть все равно что лучшая подружка. Никуда от этой девчонки не денешься, значит, придется потерпеть. Хорошей погоды раньше апреля не жди, а в Вегас ему нужно прямо сейчас.

Финн опустил голову и отыскал взглядом свой потрепанный «Блейзер». Что он там думал про девчонку, от которой никуда не денешься? Пока Финн сидел в номере, машины успели разъехаться. В «Мотеле № 6» останавливались в основном путешественники, которые надолго не задерживались. На всей парковке осталось только две машины, и возле его «шевроле», расстелив на бордюре пакет, чтобы не намочить пятую точку, ждала она. Его личная заноза в заднице. Бонни сидела в объемном розовом пуховике и шапочке из «Волмарта», грея руки между коленями и втянув голову в капюшон. Ее нос покраснел, цветом гармонируя с сапогами. В общем, печальное зрелище. Бонни заметила Финна раньше, чем он ее, и теперь смотрела прямо на него. Она не улыбнулась, не поздоровалась и не попыталась объясниться. Просто следила за его приближением.

Финн с трудом сдержал поток ругательств и подошел к машине со стороны водителя. Открыл ее, забросил внутрь сумки, уселся на сиденье и захлопнул дверь. Потом повернул ключ зажигания и начал решительно выворачивать с парковочного места, стараясь не обращать внимания на девушку, которая встала, придерживая сумки. Капюшон соскользнул с ее головы. Бонни не попыталась подойти поближе, не стала звать его. Просто стояла и смотрела, как Финн уезжает. Он нажал на газ и проехал метров тридцать, прежде чем бросил взгляд на ее фигурку в зеркале заднего вида.

– Невероятно, – сквозь зубы проговорил Финн и хлопнул ладонью по рулю. – Невероятно!

Ругая себя, он нажал на тормоз, распахнул дверь и выскочил из машины, не заглушив двигатель. Бонни все так же стояла с сумками в руках, но теперь она приоткрыла рот, явно пораженная тем, что Финн остановился.

Что ж, не одна она удивилась. Сам он чувствовал себя так, будто раскололся на две части. Рациональная половина мозга, та, что отвечала за здравый смысл и самосохранение, была в шоке от происходящего и требовала, чтобы Финн немедленно ехал дальше, в то время как вторая половина, связанная с сердцем и тем, что пониже, испытала облегчение, радуясь, что Бонни никуда не делась.

Она не сдвинулась с места, словно была уверена, что стоит ей пошевелиться, как Финн тут же передумает, сядет в «Блейзер» и уедет. Поэтому ему пришлось пройти эти тридцать метров, сражаясь с собой за каждый шаг. Он остановился прямо перед ней, почти вплотную. Бонни смотрела на него снизу вверх широко раскрытыми темными глазами. Финн сунул руки в карманы, сдерживая желание придушить ее, но тут же почувствовал себя так, будто на него надели наручники. Он высвободил руки, вцепился в розовый пуховик Бонни, заставив ее подняться на носочки, и потянул на себя, оказавшись с ней нос к носу. Его чувства превратились в огромный спутанный ком из желания, злости и обиды, приправленных яростью, и Финн уже не мог отделить все эти эмоции друг от друга. Поэтому он сделал единственное, на что был способен в это мгновение. Он поцеловал ее.

В этом поцелуе не было ничего мягкого и нежного. «Ты напугала меня и расстроила, я чертовски зол и в то же время рад, но как же ты меня бесишь!» – говорил этот поцелуй. Зубы задевали губы, сминали их и покусывали, а Финн все не мог остановиться, даже когда Бонни впилась в его нижнюю губу, а ее пальцы запутались у него в волосах. После этого остановиться стало еще труднее. А когда она обвила его шею руками и прижалась к нему всем телом, встав на носки его ботинок, Финн решил, что месть и вправду бывает сладкой, и позволил себе просто получать удовольствие. Влажные горячие губы Бонни заставили его забыть о том, что он стоит на парковке «Мотеля № 6», в тридцати метрах рычит двигатель «Блейзера», а водительская дверь так и осталась распахнутой. Рациональная половина мозга наконец-то умолкла… на целых десять секунд.

– Я сам не знаю, что творю, Бонни Рэй, – произнес Финн, резко отстранившись.

Он вдохнул, выдохнул и мягко оттолкнул ее, высвободив носки ботинок из-под сапожек Бонни и разжав руки, державшие ее за пуховик. Тонкий нейлон у нее на груди остался мятым в тех местах, где пальцы Финна скомкали ткань. Он поспешно отвел взгляд, чтобы они оба могли прийти в себя. Клайд все еще злился, но сумел взять себя в руки.

Когда он снова заговорил, его голос прозвучал спокойно и твердо.

– Я не знаю, что творю, и что ты творишь, я тоже не понимаю. Но, если планируешь и дальше играть в игры, больше ко мне в машину не садись. Не надо. В прятки играть весело только в десять лет и при условии, что всем известны правила. Так что лучше позвони своей свите и сдайся, а меня оставь в покое.

Бонни кивнула. Ее глаза были широко раскрыты, губы припухли.

– Я просто испугалась, вдруг ты плохой человек.

– Ну, так давно пора, черт, – буркнул он.

– Что ты хочешь этим сказать, Клайд? – спросила она.

– Опять пытаешься играть в игры, Бонни?

– Нет. – Она помотала головой.

– Тогда говори все как есть.

– Зачем ты набил свастику?

Внутри у Финна что-то оборвалось. Он ожидал это услышать, но все равно в глубине души надеялся, что Бонни скажет что-то другое. Финн не был готов к этому разговору, к тому же пошел снег, слякоть просочилась в ботинки и холодила пальцы.

– Это длинная история. Я расскажу, но не сейчас. Клянусь тебе, что я не нацист. И никогда им не был. Ты можешь мне поверить? Я был пацаном и очень боялся. Вот и все. Тогда казалось, что другого выбора нет.

Бонни выдохнула и медленно кивнула, словно приняла это объяснение, а потом подняла сумки.

– Ладно, с этим можно жить. А вот с чем нельзя, так это с мокрой одеждой. А сумки у меня промокли, они стояли на снегу. И я тоже промокла, потому что сидела на нем! – бросила она через плечо, зашагав к «Блейзеру». – Поехали, Гекльберри.

Финн последовал за ней, закатив глаза, однако не смог сдержать улыбку. И в то же мгновение у него перед глазами встал Фишер – светловолосый, ухмыляющийся, хитрый, но умело скрывающий это. Брат тоже иногда называл его Гекльберри. Финна это ужасно бесило.

∞

– Подкатишь к ней, Гекльберри? – Фиш внезапно возник рядом. Он явно заметил, как Финн и красотка Дженнифер обмениваются взглядами.

Девчонка была ничего. И постоянно на него пялилась. Финн тоже на нее посматривал, размышляя, не разонравится ли она ему, едва они закончат обжиматься. Обычно так и происходило, поэтому он не спешил к ней подходить.

– Не, – вздохнул Финн.

– Это почему? – удивился Фиш, озадаченный ответом.

– Да она мне через пять минут надоест. И вообще, она скорее в твоем вкусе.

– Правда? – Фиш слегка насупился, делая вид, что всерьез задумался, но потом помотал головой, будто отклоняя предложение. – А кто в твоем вкусе, Финн? По-моему, у тебя он пока не сформировался.

– Не знаю. Ну, у меня есть свои требования. Высокий рост, стройная фигура, интеллект. Спокойный характер. Чтобы разбиралась в математике. – Финн пожал плечами.

– Ты описываешь линейку, а не девушку.

– Нет, я описываю себя, – признался Финн, усмехнувшись.

– О, ну это, конечно, очень весело. Встречаться с самим собой. А чем тебе Либби не угодила? Очень сексуальная была, и ты ей нравился, да и целуется классно.

О да. Сексуальная, не поспоришь. И целовалась отлично. Даже научила Финна кое-чему. Он бы с радостью попробовал все это еще раз… с другой девушкой. К тому же ему не очень нравилось встречаться с теми, с кем уже переспал Фиш. В голову невольно лезли мысли о передаче права пользования, и это было мерзко. Но Либби действительно обладала впечатляющими талантами, тут Финн был согласен с братом.

– Целоваться с ней мне нравилось. Но больше ничего. Хватит изображать из себя сводника. Девушку я как-нибудь сам выберу. – Он бросил на Фиша предостерегающий взгляд.

Тот, разумеется, его проигнорировал.

– Это плохая идея, бро. Мы сами никогда не понимаем, что нам нужно. Конечно, мы воображаем, будто знаем, кого искать, но это неправда. Вот поэтому я стараюсь перепробовать как можно больше девушек. Пытаюсь выяснить, что именно мне нужно. Потому что не знаю. И ты не знаешь. Ты только думаешь, что знаешь, ты ж у нас гений.

– Если я гений, то почему главный всезнайка в семье ты?

– Думаешь, ты один что-то исследуешь? У меня своя наука. Только я изучаю девушек. Музыку. Жизнь.

Врат сделал глоток какого-то пойла, которое держал в руке. Наверное, это было пиво, но, похоже, только первый стакан, максимум второй: Фиш все еще выглядел отменно, улыбался и махал всем вокруг, пробираясь сквозь толпу и параллельно одаряя брата непрошеными советами.

– Я создал собственную теорию. Может, я и не такой умник, как вы с папой, но отвечаю, чувак, тут все четко. Если ты думаешь, что девушка тебе идеально подходит, значит, она точно тебе не подходит. А потом однажды появится такая, какую ты совсем не ждешь. И она перевернет твой мир. – Фиш произнес это с абсолютной уверенностью.

– Да неужели?

Финну хотелось поскорее уйти. Но он понимал, что не сделает этого. Будет таскаться за Фишем, пока тот не соберется домой. И кто знает, когда это произойдет.

– Ага! И точно тебе говорю, она будет не такой, как ты себе представляешь. Ты будешь сидеть, выстраивать логику и составлять списки. Но твое уравнение не сойдется.

– Это не твоя теория, Фиш. Это химия. «Противоположности притягиваются».

– Ну да. Но все не так просто. Некоторые противоположности не притянутся. Нужна подходящая противоположность. И ты даже не поймешь, как тебе повезло…

– Пока не потеряю ее? – закончил Финн избитую фразу, не слишком внимательно слушая. Он нашел взглядом Дженнифер, размышляя, не изменить ли свое решение.

– Да, малыш, пока не потеряешь. И тогда ты очнешься и станешь спрашивать себя, что это за хрень была, а я буду над тобой ржать и говорить: «Ну и кто из нас гений?»

∞

– Бабуля закрыла свою кредитку. Точнее сказать, мою. Я попыталась снять другую комнату в мотеле, но администратор сказала, что платеж не проходит. Я испугалась, ведь ба в курсе, что кредитка у меня. – Я пожала плечами. – Видимо, так она пытается показать мне, что по-прежнему мною командует.

– Ты же понимаешь, что по кредитке тебя можно отследить? Если хочешь исчезнуть, пользоваться бабулиной карточкой – не лучшая идея.

– Да не хочу я исчезать. Просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Хоть ненадолго.

– Ты пыталась с ней поговорить?

– После смерти Минни – нет. Я была слишком зла… И очень устала. Мне было грустно. Я бы не нашла в себе сил заставить ее меня услышать.

Это в принципе почти невозможно. Ба слышит только то, что хочет слышать.

– Значит, ты планировала перебраться в другой номер и там дожидаться свою свиту? И нафиг этого Клайда?

– Ага. Нафиг этого белого расиста с жуткой татухой на груди.

Клайд рассмеялся:

– Да, теперь точно никаких игр. Отлично. Говори все как есть.

Я тоже засмеялась, не подавая виду, что внутри у меня все перевернулось, прямо как вчера, когда он улыбнулся мне в мотеле, еще до того, как я увидела татуировку и сбежала.

– У тебя есть девушка, Клайд? – Слова вырвались у меня раньше, чем я успела их осознать, но я не пожалела, что спросила.

– Нет.

– А что так?

– Я переезжаю в Вегас.

– То есть девушка была, но ты расстался с ней, потому что уехал?

– Нет.

– «Нет, не было» или «нет, не потому, что уехал»?

Клайд нахмурился и недовольно покосился на меня. Я лишь пожала плечами.

– Пожалуй, ты правильно сделал, что порвал с ней. Отношения на расстоянии все равно невозможны. Когда я еще жила в Грассли, у меня был один мальчик. Но потом я выиграла «Нэшвилл навсегда» и в школу больше не вернулась. Я и домой-то приехала только через год. Связь я поддерживала только с Минни – с ней мы почти каждый вечер разговаривали. А когда вернулась в Грассли, этот мальчик, Мэтт, уже встречался с другой. Я его, конечно, не виню. Когда ты подросток, год – это много, целая жизнь.

Клайд хмыкнул, явно не желая участвовать в этом разговоре. Самое время для небольшой встряски.

– В девятнадцать лет я попросила своего охранника, Медведя, заняться со мной сексом.

Финн выругался и перевел ошарашенный взгляд с дороги на меня.

– Ты вообще, что ли, не фильтруешь? Просто говоришь все, что в голову взбредет?

– Ты же сказал, никаких игр. Говори все как есть. Я и говорю.

– Одно дело – говорить прямо, другое – выкладывать все без разбору!

– Наверное, ты прав. Мне всегда… не хватало деликатности, но после того, как я разжала руки на мосту, со мной что-то случилось, – тихо объяснила я. – Во мне сломалась какая-то штука, которая сдерживала пофигизм. Теперь мне все равно. Совсем. Я ничего не боюсь. Мне не хочется умереть, мне просто на все плевать. Ты понимаешь, о чем я?

Финн кивнул:

– Да. Понимаю. У меня тоже такое было. Но, к сожалению, я как раз недавно вправил себе эту штуку. Так что прояви немного уважения и сдерживайся по возможности, хорошо?

– Ладно, – вздохнула я. – Говори все как есть, но в допустимых для Клайда дозах. Поняла.

– Спасибо, – саркастично отозвался он.

Я решила больше ничего не говорить – отомстить ему молчанием и уставилась в окно. Чтобы не свихнуться от скуки, я принялась сочинять текст для песни.

Наконец Финн вздохнул.

– Почему ты зовешь его Медведем? – спросил он, признаваясь таким образом, что последние двадцать минут провел, думая о моих словах.

– По его словам, это прозвище ему дали за то, что он большой, черный и злющий. Его даже мама звала Медведем. Сейчас ему сорок пять, он в разводе, и у него двое детей. Даже внук уже есть. Но я очень люблю его. Тогда я подумала, что если в первый раз займусь сексом с тем, кого люблю и кому доверяю, то так будет проще.

– Надеюсь, он тебе отказал.

– Да. Сказал, что ничего более мерзкого в жизни не слышал. Пообещал вымыть мне рот с мылом, чтоб не говорила больше гадостей, и сдать бабуле, которая мне, конечно, устроит взбучку. В этом можно было не сомневаться. Медведь признался, что я ему как дочь, к тому же белая и тощая. Прямо так и сказал. И попросил не расстраиваться из-за того, что я его не привлекаю. Ни капли.

– Как мило. – На лице Финна появилась улыбка.

– Ага. Поднял мне самооценку, ничего не скажешь. В общем, я, обиженная и растерянная, в итоге замутила с удачно подвернувшимся восходящим светилом поп-музыки. Он выпустил один неплохой хит и хотел почаще светиться в новостях за счет кого-нибудь более знаменитого. Внимание! На сцену выходит Бонни Рэй Отчаянная. В итоге все было ужасно. Унизительно. Тогда я кое-что поняла. Меня обманули. Я пела, мечтала и сочиняла песни о большой бессовестной лжи. Это было слишком, и я убедила себя, что со временем станет лучше, иначе почему все этим занимаются? Так что я потерпела еще пару раз. Но лучите не стало.

Финн снова напрягся. Наверное, не понимал, к чему вся эта исповедь. Когда я замолчала, он покрутил радио, но в конце концов выключил. Я выжидала. После его лекции о том, что можно говорить, а что нельзя, я предпочитала дождаться, пока Финн сам спросит.

– И с какой целью ты рассказала мне эту глубоко личную историю? – произнес он наконец.

– Когда ты поцеловал меня, Клайд… Один этот агрессивный поцелуй заставил меня почувствовать больше, чем все те три-четыре попытки заняться сексом, вместе взятые. И я поняла, что меня все-таки не обманывали. Это был лучший поцелуй в моей жизни. Все остальные даже сравнить нельзя. Так что просто скажи, что мне сделать, чтобы заслужить еще один. Как это ни позорно, именно я всегда прошу чужого внимания. И даже теперь, когда мой пофигизм ничто не сдерживает, я не знаю, как долго еще смогу унижаться.

– Этот поцелуй ни хрена не значит, Бонни Рэй. Я поцеловал тебя, потому что иначе придушил бы. Вот и все. Больше не жди. В следующий раз, когда мне захочется придушить тебя, я просто уеду один.

В другой раз меня бы ранил этот отказ, но Финн Клайд покраснел как помидор и от этого стал нравиться мне еще больше. Он был слишком зажатым для высоченного «плохого парня» с длинными волосами и татуировками. Я закинула ноги на приборную панель и засмеялась. Мне нравилось это новое ощущение. Когда тебе на все наплевать, жить становится веселее и намного проще. Финн снова врубил радио, и я начала громко подпевать, чувствуя давно забытую легкость.

6

Горизонтальное отражение

СНЕГ, КОТОРЫЙ НАЧАЛСЯ УТРОМ, все шел, то слабея, то усиливаясь, а мы тем временем въехали в Огайо. Потрепанные плохой погодой окрестности постепенно сменились относительно нетронутыми видами. Неизвестность впереди казалась частью приключения, к тому же мир по ту сторону салона машины мало волновал нас в этот момент. Снег за окном еще нельзя было назвать метелью, и старенький «Блейзер» упрямо двигался вперед, обмахиваясь дворниками. Но с приближением вечера ветер начал поднимать снег с земли. В этом белом головокружительном вихре было уже не разобрать, сверху идет снег или снизу и где что находится.

– Давай свернем с шоссе на ближайшем повороте. Думаю, пора сделать остановку на ночь. Погода совсем испортилась, – сказал Финн.

Я попыталась разглядеть, что написано на большом зеленом указателе, но его уже покрыл слой снега, к тому же боковое пассажирское окно тоже было наполовину залеплено белыми хлопьями.

– Где мы вообще? – спросила я.

– Где-то между Кливлендом и Колумбусом. Точнее не скажу. – Клайд сбросил скорость, боясь пропустить поворот. Так мы проползли несколько миль и уже было решили, что проскочили съезд с шоссе, когда я вдруг увидела нужный знак.

– Вот он!

Даже на такой скорости пухлые черные шины «Блейзера» не помогли вовремя затормозить на нечищеной дороге, покрытой подмерзающей коркой и снегом. Машина пошла юзом и покатилась вниз по подъездной дороге. Я зажмурилась и скрестила пальцы, как привыкла делать еще с детства в ситуациях, требовавших везения или божественного вмешательства.

– Ты бы еще каблучками стукнула на удачу, – усмехнулся Финн. Сам он, однако же, не сводил глаз с едва различимой дороги, вцепившись обеими руками в руль. Наконец шины поймали сцепление, и «Блейзер» перестал катиться вниз.

Наверное, в эти несколько напряженных мгновений мы отвлеклись на снег и лед и проскочили какой-то знак или ориентир, а может, после съезда надо было повернуть налево, а не направо. Так или иначе, двигаясь все дальше по дороге в отчаянной надежде, мы упустили какую-то крайне важную информацию, которая могла бы спасти нас от того, что случилось дальше.

В этой ослепляющей белизне видимость была почти нулевая. С таким же успехом мы могли бы искать признаки цивилизации где-нибудь в сибирской тайге. Других машин за нами не было, и навстречу тоже никто не ехал.

– Поворачиваем. Тут ничего нет. – Финн развернул «шевроле», и мы поехали обратно по собственному следу. – Вернемся на шоссе и доедем до ближайшего города. Колумбус, наверное, уже где-то рядом.

Но когда мы добрались до места, где был въезд на магистраль, видимость настолько ухудшилась, что мы попросту его проехали. Осознав это, Клайд снова развернулся, чтобы попытаться еще раз. Я даже опустила стекло, высунула голову наружу, не обращая внимания на колючие ледяные снежинки, и попыталась что-нибудь разглядеть.

– Может, здесь?

Я с сомнением всмотрелась в темные очертания тоннеля, и Финн тут же попытался свернуть направо, но слишком поздно среагировал. «Блейзер» закрутился и полетел в сторону, а нас внутри салона бросило в противоположную. В открытое окно сыпал снег. Мы не успели заметить, как слетели с дороги. Задние колеса застряли в сугробе, передние беспомощно буксовали на льду, покрытом свежим слоем белой крупы. Клайд вылез из машины и попытался вытолкнуть «Блейзер», пока я давила на газ. Но нет, мы безнадежно застряли.

Задние колеса до самого бампера утонули в снегу, которого на обочине было по колено, если не больше. Чтобы выбраться на дорогу, не хватало сцепления. Клайд в промокших ботинках и штанах вернулся в «Блейзер», растирая покрасневшие от холода руки, и я пересела на пассажирское сиденье. Он вытащил свой старый мобильник и замерзшими пальцами набрал номер страховой компании, чтобы вызвать помощь. Автоответчик сообщил Клайду, что «линия занята, пожалуйста, подождите». Финн прождал пятнадцать минут, пока телефон не издал жалобный писк, выключившись от нехватки заряда. Тогда я принялась извиняться за то, что повела себя как капризный ребенок и выкинула телефон бабули, который теперь мог бы нам пригодиться.

– У меня есть зарядка. Просто посидим, я согреюсь и попробую еще раз.

Однако, когда Клайд наконец дозвонился до оператора, он не смог объяснить, где мы находимся. Он сообщил всю информацию, какую только мог, назвав последний указатель, который мы видели на Семьдесят первой магистрали, но я понимала, что это вряд ли поможет, особенно при такой видимости. Оператор сказал, что вышлет в нашем направлении эвакуатор, пообещав, что нас найдут, – утешительная, но все-таки ложь.

Мы два часа просидели, греясь в застрявшем «Блейзере», пока мне не пришлось, мучаясь от неловкости, выбраться наружу, чтобы сходить в туалет за бампером. В итоге я окунула пятую точку в сугроб и нечаянно облила мочой сапоги. После этого я старательно прикопала желтый снег, с ужасом думая о том, что Финн увидит, как я пометила территорию. Потом Клайд тоже сходил по нужде, и вскоре мы оба снова сидели в машине. Заняться было нечем, идти некуда, надежды на скорое спасение не оставалось: едва ли нас найдут раньше, чем закончится метель, а понять, где мы находимся, удастся в лучшем случае утром, когда можно будет пройтись подальше и найти какой-нибудь указатель.

Клайд беспокоился, что нам не хватит бензина, если придется сидеть здесь до утра.

– Сейчас полночь. Солнце встает, наверное, часов в шесть-семь, так? Греть «Блейзер» всю ночь никак не получится. – Он умолк, словно не знал, что еще сказать, и провел рукой по лицу.

От этой абсолютной беспомощности мне вдруг захотелось смеяться. Я прикусила губу, сдерживая хихиканье, которое рвалось из горла. Совсем чокнулась.

– У меня есть спальный мешок и две подушки, плюс еще три старых одеяла. Когда я заглушу мотор, станет холодно. – Финн снова неловко замолчал, и у меня, несмотря на сжатые губы, все же вырвался смешок. – Ты что, смеешься?

– Нет.

– Смеешься. А я чувствую себя старым извращенцем, потому что собираюсь предложить тебе спать в обнимку, чтобы не замерзнуть.

– Ты предлагаешь спать… в обнимку? – Я была настолько шокирована, что неуместный смех как рукой сняло.

Финн изо всех сил потер лицо обеими руками, словно пытаясь стереть сказанное.

– Ну хорошо, – тихо произнесла я. Он поднял на меня взгляд, полный удивления, и я не смогла сдержать улыбку. Широкую, восторженную улыбку.

– Ты же понимаешь, что у нас проблемы, да? – Финн покачал головой, будто сомневался в моей сознательности, но уголки его губ приподнялись. – Это не пижамная вечеринка у подружки с ночными налетами на холодильник!

– Эй, Клайд!

– Что, Бонни?

– Завтра ты сможешь похвастаться, что спал с Бонни Рэй Шелби. Автограф у меня не попросишь? Распишусь маркером у тебя на заднице. Сделаешь фотку и продашь потом в «Ю-Эс уикли».

– Звездная болезнь просыпается?

Смеясь, я перелезла на заднее сиденье.

– Чур мне подушку с наволочкой!

Нам потребовалось десять минут, чтобы переместить вещи вперед и разложить заднее сиденье, превратив его в подобие двуспальной кровати. Мне очень понравилась эта удобная фишка «Шевроле Блейзера» тысяча девятьсот семьдесят второго года, но, когда я сказала об этом Клайду, тот объяснил, что никакая это не фишка, а просто сломанное сиденье. Впрочем, я все равно была в восторге.

На сиденье мы положили спальный мешок, сверху бросили две подушки, потом скинули промокшую обувь, натянули по две пары носок и надели куртки с шапками, после чего Финн заглушил мотор. Открывать дверь он не хотел, чтобы не запустить холод, поэтому ему тоже пришлось перелезть через сиденья. Когда ты ростом под два метра, это не так-то легко, но Финн справился и улегся рядом со мной, накрыв нас тремя слоями одеял.

Пришлось немного поерзать, но в конце концов мы нашли подходящее положение – не идеально, но жить можно. Точнее, спать можно, а именно: я прижалась спиной к груди Финна, обнимая подушку и положив голову на его руку. Мы лежали молча, пытаясь свыкнуться с неловкой ситуацией. У меня в голове метались лихорадочные мысли, но Финн, похоже, предпочитал молчать. Макушкой я чувствовала его медленное, ровное дыхание. Было приятно ощущать его тяжесть за спиной, но уснуть в таком состоянии было слишком трудно. Поэтому на передний план в моих мыслях вышел момент, который уже целый день ждал тщательного обдумывания.

Клайд поцеловал меня. Когда я уже думала, что все кончено, он вернулся. Я ждала, что Финн станет орать, тыча пальцем мне в лицо. А он взял и поцеловал. Я почувствовала злость в этом поцелуе. Но не только. Его губы были горячее моих, и это был приятный жар. Поцелуй с привкусом тоста с маслом и зубной пасты – странное сочетание, но почему-то и оно мне понравилось. Как будто он позавтракал, почистил зубы, а потом мимоходом вскружил мне голову, и все это за какие-то десять минут. Я не соврала, сказав, что это был лучший поцелуй в моей жизни.

Это был жесткий, агрессивный поцелуй, пожалуй, даже грубый. Безыскусный, непосредственный. Горячие губы, острые зубы… и обида. Его, не моя. Меня охватил стыд за свой поступок и удивление: я не думала, что способна его ранить. Финн сказал, что поцеловал меня, потому что иначе придушил бы. Может, он и не врал, но мне показалось, что это не так.

Когда платеж по бабулиной карте не прошел, девушка за стойкой в мотеле несколько раз извинилась, а потом, сделав вид, что ей очень жаль, сообщила, что не сможет сдать мне другой номер без карты в качестве гарантии. Я попросила разрешения воспользоваться телефоном, но заметила, что она стоит неподалеку и собирается подслушивать. И тогда я поняла, что, даже если мне удастся расплатиться наличными, надолго я в мотеле не задержусь.

Поэтому я уселась рядом с оранжевым «Блейзером» дожидаться Финна, зная, что мне придется довериться ему и объяснить свое поведение. Однако, когда он наконец появился, я ничего этого не сделала. Голос, который всегда меня слушался, на этот раз подвел. Я стояла на парковке с пакетами в руках и даже не пыталась остановить Финна. Я все еще не готова была принять решение. Мне оставалось лишь беспомощно смотреть, как он уезжает.

А потом он остановился. Вышел из машины. Подошел ко мне… И поцеловал. Если бы он накричал на меня или начал уговаривать, попытался объяснить что-то или принялся шантажировать, я бы ни за что больше не села с ним в машину.

Но он меня поцеловал. И я проснулась. Та Бонни, которая дерзила, показывала характер и не позволяла собой распоряжаться, та Бонни, которая смеялась в голос и никогда не сдавалась, та Бонни, которая влюбила в себя публику, несмотря ни на что, та самая Бонни, настоящая я, пробудилась.

Некоторые, наверное, посмеются надо мной и скажут, что все это избитые клише. Но я действительно испытала это чувство – как горячий ужин для голодного, как глоток воды в жаркий день, как мгновение, когда ты после долгих странствий видишь за поворотом родной дом. Или впервые чувствуешь вкус того, что никогда не хватало смелости попробовать, и понимаешь, что ничего вкуснее в жизни не ел. Вот что я ощутила, когда Финн поцеловал меня. И в этот момент я поняла, как долго мучилась от жажды. Как мне не хватало поддержки, нежности, близости.

И, что самое странное, я осознала, что мне не хватало именно Финна Клайда.

Может, дело было в том, что я выросла в Аппалачах, где вся жизнь состояла из бедности и веры, но я верила в судьбу и предопределение. Я верила в ангелов и в то, что Господь прокладывает нам путь, направляет нас и незримо влияет на нашу жизнь. Я верила в чудеса. И внезапно Финн Клайд показался мне чудом, ангелом, которого послала мне с небес Минни.

– Во что ты веришь, Финн? – прошептала я, озвучивая свои мысли.

В темноте и тишине хотелось говорить о чем-то важном. Сначала я думала, что он не ответит, потому что уже заснул, и моя проснувшаяся жажда так и останется неутоленной. Но потом я услышала сонный голос и повернула голову, чтобы получите впитать его тягучее звучание.

– Я верю в числа. Видимые и невидимые. Действительные и мнимые, рациональные и иррациональные. В каждую точку на каждой бесконечной оси координат. Числа никогда меня не подводили. Они не увиливают. Не лгут. Не притворяются тем, чем не являются. Они существуют вне времени.

– Похоже, ты очень умный… Да, Финн? – Мой голос прозвучал почти благоговейно. Я отнюдь не блистала в школе и всегда восхищалась умными людьми. – Я так и подумала. А у меня было плохо с математикой. Для меня это заросший тиной пруд, в котором я, деревенский бедняк, пытаюсь поймать рыбу, наугад тыкая палкой в воду.

– Ну что за глупости, Бонни, – тихо рассмеялся Финн.

– О чем и речь, Клайд.

– Ты тоже умная, просто по-своему.

Мне очень нравилось, как он говорит «умная». Я тихо повторила это слово, передразнивая Финна. В ответ он ущипнул меня за бок и продолжил:

– Мне вот музыка непонятна. Я не смогу просто так взять и спеть любую ноту, сколько ни учись, сколько теорем ни доказывай. У кого-то от природы абсолютный слух. А у меня калькулятор в голове.

– То есть для тебя это настолько просто? Так же, как для меня музыка? – Меня изумила эта мысль. – Мне никогда особенно не приходилось работать над собой… Или, может, я просто не считала музыку трудом. Она всегда была со мной, я слышала ее и легко воспроизводила. И не могла представить, чтобы кто-то так же воспринимал математику.

– В детстве отец часто просил нас с братом рассказать ему про числа. Говорил: «Расскажите мне про число один». Фишеру это было неинтересно, а вот мне нравилось. Я выкладывал отцу все, что знал, так, как видел это со своей детской, ограниченной точки зрения. Я показывал на себя и говорил: «Один». Потом на Фиша: «Один». Отец возражал: «Но, Финн, вместе-то вас двое, правда?»

А я мотал головой: «Нет. Один Финн. Один Фиш». Как будто мы – одно и то же, две части единого целого. С возрастом папа стал требовать от меня большего. И я пересказывал все, чему он меня научил. «Расскажи про число четыре, Финн», – просил отец. А я отвечал что-нибудь вроде: «Первое составное число, второе квадратное – квадрат первого простого числа». Ничего особенно сложного, но все же не так примитивно, как в три года, когда я говорил: «Один Финн, один Фиш».

– По-твоему, в этом нет ничего сложного? – произнесла я и увидела, как мое дыхание превратилось в облачко пара: температура в «Блейзере» продолжала падать.

– Да. Годам к четырнадцати я уже включал в ответы последнюю теорему Ферма, формулу Эйлера и проблему Гольдбаха.

– Охренеть! Ты не расстроишься, если я не стану тебя просить объяснить мне все это?

– Нет. – Финн засмеялся, и мою голову на мгновение окутало облако пара. – Математика – это одиночество. Она отгораживает тебя от других. Мои родители из-за этого разошлись. Мама постоянно чувствовала себя чужой. Отец, по ее словам, все время ускользал от нее в свой мирок. А потом он начал уводить туда и меня, и это стало последней каплей. Папе предложили должность в университете в другом штате, а мать сказала, что не поедет. Нам с братом предложили самим решить, с кем остаться. Но мне было почти семнадцать, и я всю жизнь провел в Бостоне. У меня были друзья, я играл в бейсбол, к тому же в глубине души мне не хотелось оставлять Фишера и маму, хоть я и винил ее в том, что отец от нас уходит. Жаль, что я не поехал с ним. Теперь-то я знаю: надо было ехать. Ведь в итоге мне все равно пришлось оставить маму. – Финн резко замолчал, а потом сменил тему: – Ты спросила, во что я верю. А во что веришь ты?

Я почувствовала, что ему неприятно говорить о семье, и решила перехватить эстафету.

– Я верю в музыку. Пожалуй, музыка для меня то же, что для тебя числа. В ней я нахожу силы. Исцеление. И Бог в ней тоже есть, если ты его впустишь. Я выросла в Грассли, где все были так бедны, что ничего, кроме Господа, у нас не оставалось… Поэтому в него я тоже верю. Если Бог и музыка с тобой, по-настоящему с тобой, то никто их у тебя не отнимет.

– Насчет Бога я для себя еще не решил.

– А что там решать? Бог – это все хорошее. Бог равно любовь.

– Хм. Ты только что составила уравнение.

– Ого, правда! – Я почувствовала прилив гордости, как будто мне только что удалось блеснуть умом, и улыбнулась в темноту.

– А почему в Грассли все такие бедные? – спросил Финн.

– Много причин. Наверное, это своего рода традиция. Традиция безнадежности. В Аппалачах почти все пьют и употребляют наркотики, потому что люди уже ни на что не надеются и пытаются как-нибудь отвлечься… Все равно как. Наркотики для этого отлично подходят. И родители перестают заботиться о детях, потому что сели на таблетки. Политики продают им колеса за голоса, и ничего не меняется. Правительство нас кормит, но, если начнешь работать, материальная помощь прекращается. В результате все боятся работы, не потому что ленивые, а потому, что на подачки от государства выжить легче, чем на зарплату, пусть даже из-за них ты чувствуешь себя попрошайкой и навсегда остаешься бедным. Но это проще всего – оставаться бедным… И в то же время тяжелее всего, потому что по-другому жить никто не умеет.

– Ты сумела.

– Ага. Посмотри-ка! Всего добилась, а? – с иронией произнесла я, усмехнувшись. – Бедность мне больше не грозит, а вот от безнадежности избавиться пока не получается. – Я снова попыталась засмеяться, но правда была слишком горькой, и мой смех прозвучал неестественно. Пора сменить тему. – А как тебе такое уравнение: Бонни плюс Клайд равно одна большая сосулька, – произнесла я, вздрагивая для пущей убедительности.

– Ага, холод жуткий.

Финн приподнялся на локте, выдернув руку у меня из-под головы. Одеяла скатились с моего плеча, и я взвизгнула, поглубже зарываясь в свой кокон. Клайд посмотрел в окно и сообщил:

– Метель закончилась. Рано или поздно кто-нибудь приедет. А если нет, утром найдем ориентир и позвоним еще раз.

– А ну-ка вернись сюда, грелка, – потребовала я. – Я закрою глаза, а ты будешь рассказывать мне о математике, пока я не засну. Какие-нибудь теоремы. Так это называется? Расскажи, как Эйнштейн узнал, что «е» равно эм-цэ в квадрате. И обязательно начни с «Жили-были».

– Я смотрю, ты любишь покомандовать.

– Ага. По-другому никак. Приходится как-то выживать, раз уж родилась без калькулятора в голове. Давай, делись мудростью, мистер Бесконечность.

– Жили-были…

Я хихикнула, и Финн шикнул на меня, продолжая свою сказку. Я закрыла глаза, чувствуя, как впервые за много месяцев безнадежность уходит и душу наполняет тепло.

– Жил-был однажды человек по имени Галилео Галилей.

– Галилео Фигаро! – пропела я, перебив его. – Из какой это песни?

– «Куин», «Богемная рапсодия», – ответил Финн, издав притворный страдальческий вздох.

– Отлично. Просто нужно было убедиться, что мы с тобой сможем стать друзьями. Продолжай. – Я зарылась в одеяла и приготовилась заснуть от скуки.

– Галилея мало кто называет великим математиком. Он занимался физикой, естествознанием, но именно такие люди, как Галилей, помогли мне увидеть волшебство математики.

Голос Финна раздавался над ухом низким урчанием, его дыхание щекотало мне лоб, и я закрыла глаза, слушая, как он объясняет парадокс Галилея: что-то про то, что натуральных чисел столько же, сколько их квадратов, хотя не все натуральные числа – квадраты, что, по словам Финна, противоречит обычной логике, но имеет смысл с точки зрения бесконечных множеств. У меня тут же потяжелели веки. Я слишком устала, чтобы долго следить за нитью его рассуждений. Кто бы мог подумать? Высокий, светловолосый, красивый, да еще и с мозгами.

7

Числа-близнецы

«ИСЧЕЗНОВЕНИЕ КАНТРИ-ЗВЕЗДЫ Бонни Рэй Шелби продолжает обрастать слухами. После того как певицу несколько раз видели с неизвестным мужчиной, к делу подключилась полиция. Впервые двое были замечены в салоне красоты, где спутник Шелби напал на сотрудницу. Во втором случае администратор „Мотеля № 6“ к востоку от Буффало, штат Нью-Йорк, стала свидетельницей ссоры. Певица попыталась воспользоваться кредитной картой, заблокированной по причине кражи, а затем они все с тем же неизвестным о чем-то спорили на парковке. Сотрудница мотеля, наблюдавшая эту сцену, была встревожена тем, что мужчина грубо схватил мисс Шелби, и позвонила в полицию. Администратор сообщила стражам порядка, что еще до ссоры звезда казалась напуганной. Когда платеж по карте не прошел, певица попросила разрешения воспользоваться телефоном, но так и не смогла дозвониться тому, с кем пыталась связаться. Семья мисс Шелби выступила с заявлением, сообщив, что родные очень беспокоятся за Бонни Рэй и будут сотрудничать с полицией, делая все возможное, чтобы звезда благополучно вернулась домой».

∞

Его разбудил свет. Не первые лучи солнца, что-то намного ярче. «Блейзер» окружала такая ослепительная белизна, что Финн не удивился бы, увидев за окном толпу ангелов, указывающих путь к жемчужным вратам. Но в раю вряд ли стоит такой холод. И девушка в объятиях Финна не была ангелом, несмотря на все свое очарование: короткие каштановые волосы стояли торчком, губы, изогнутые в форме лука, слегка приоткрылись. За ночь шапочка сползла с ее головы, и Бонни уткнулась лицом Финну под мышку.

Он смотрел на нее и ждал, когда вернутся страх и недоверие, которые то и дело накатывали на него с тех пор, как судьба подбросила ему Бонни Рэй Шелби. Но вместо того, чтобы испугаться, Финн вспомнил, как она выглядела после поцелуя, как порозовели и припухли ее губы. Вспомнил, как резво она перепрыгнула на заднее сиденье, чтобы завладеть подушкой с наволочкой, как «вернула» бабуле телефон, вышвырнув его в окно, как спела строчку из «Богемной рапсодии» и легко заснула под математическую чепуху, забыв обо всех своих бедах. Финн невольно задумался, какой была бы сейчас Бонни, если бы ее не надломило горе, если бы весь ее мир не рухнул у нее на глазах, а сама она не спала бы в машине, застрявшей в метель на обочине, с человеком, с которым была знакома всего три дня – два с половиной, если точнее.

Он улыбнулся и опустил голову на подушку.

– Ты меня пугаешь. Смотришь в пустоту и улыбаешься без причины, – сонно пробормотала Бонни.

– Не без причины. Есть причина.

– Ха-ха. Ну что, нам суждено умереть в этом несчастном «Блейзере»?

– Нет, но я не чувствую руку, и еще ты напустила слюней мне на грудь, и у меня замерз сосок.

Бонни расхохоталась и откатилась в сторону. Потом села и раскидала одеяла, шаря по сиденью в поисках шапки. Наконец она нашла ее и натянула на взъерошенные волосы, влезла в сапоги и снова перемахнула на переднее сиденье, будто всю жизнь этим занималась.

– Сначала дамы! Уже светло, так что в окно не смотреть. Я проверю! Спрошу, какого цвета у меня трусы. Если ты откуда-то узнаешь, что они красные с черными черепами, пеняй на себя! – Она открыла пассажирскую дверь – снег, скопившийся на крыше, тут же посыпался на сиденье – и выбралась наружу.

Перед мысленным взором Финна тут же возникла картина: Бонни в красных трусиках, украшенных черными черепушками. Он издал полусмех-полустон.

– Черепа – это не сексуально, – сказал Клайд вслух. – Черепа – это не сексуально. – Он натянул ботинки и тщательно их зашнуровал, уставившись на собственные руки, чтобы случайно не посмотреть в окно. – Твою мать! Очень даже сексуально, а обувь у меня так и не высохла.

Финн собрал волосы и стянул их резинкой, которая нашлась в кармане. Потом сложил одеяла и спальник, вернул заднее сиденье в нормальное положение и свалил на него вещи. Надел шапку и вылез из «Блейзера» вслед за Бонни.

Через час, проведя разведку, Финн уже намного лучше представлял, где находится, а также нашел номер съезда с шоссе, на который они вчера свернули. Но вызывать помощь повторно не пришлось: когда он возвращался к Бонни и «Блейзеру», отморозив ноги в мокрых ботинках, его догнал небольшой пикап. Пожилой мужчина в шапке с мохнатым отворотом и надписью «Кливленд Браунс» высунулся в окно.

– Это твоя машина там застряла?

– Да, сэр.

– У меня с собой цепи, вытащу вас. Залезай.

До «Блейзера» оставалось метров сто, но Финн не стал спорить. Когда они подъехали, Бонни вылезла из машины с радостной улыбкой. Мужчина в смешной шапке хорошо знал свое дело, и через несколько минут при помощи Клайда, который толкал сзади, и Бонни, которая рулила, пикап освободил «Блейзер» из снежного плена. Они оставили машину греться и пошли поблагодарить водителя грузовичка.

– Вам, ребята, очень повезло, – сказал тот, сгружая цепи в багажник пикапа. – Вы посреди национального парка Кайахога. Обычно я этой дорогой не пользуюсь, но у моей сестры и ее мужа к западу отсюда ферма. Под Ричфилдом. Ее муж в прошлом году заболел и умер – внезапно, ни с того ни с сего. Вот и езжу время от времени ее проведать.

– Я думал, мы вчера ехали по Семьдесят первой магистрали, но, похоже, оказались на Восьмидесятой, – признался Клайд.

– Тогда неудивительно, что вас никто не нашел! Восьмидесятая и Семьдесят первая пересекаются очень далеко отсюда. Вы, наверное, свернули не туда из-за метели и даже не заметили.

– Да, буря была будь здоров. – Финн пожал мужчине руку и поблагодарил его.

Бонни тоже протянула ему руку, но тот, разговорившись, продолжал болтать через открытое окно, даже усевшись в пикап.

– Просто кошмар! Очень много водителей застряло. Снегоуборочные машины и дорожный патруль работали всю ночь. У меня радио ловит полицейские частоты, так там то и дело поступали сообщения о тех, кому нужна помощь. Даже слышал, ищут какого-то бывшего уголовника, который, возможно, сбежал с той известной певицей и как будто находится где-то здесь. Не в курсе? Вы бы знали, как радио надрывалось, когда сообщение передали дорожному патрулю!

Финн почувствовал, как Бонни, стоявшая рядом, напряглась, а у него самого внутри все перевернулась. «Сбежал»? Что происходит? Его просьбу о помощи, конечно, должны были передать дорожному патрулю. Это он мог понять. Но все остальное звучало как полная бессмыслица.

– Такая милая девочка. Певица эта. Светловолосая, совсем ребенок. Мне нравятся некоторые песни. Ее фамилия Шелби. У нас тут, в Огайо, есть городок Шелби, представляете? У меня там родственник живет. – Мужчина начал напевать что-то о большой голубой луне, высоких зеленых горах и разбитом сердце. Вероятно, это была одна из его любимых песен Бонни.

– Ладно, у меня ноги замерзли, руки тоже. Спасибо вам еще раз за помощь! – Ничем не выдав своего замешательства, как и положено прирожденной артистке, Бонни просунула руку в окно и ласково похлопала старика по плечу.

Финн просто стоял рядом. Сам он и думать забыл о замерзших ногах.

– Просто возвращайтесь на Восьмидесятую, а дальше на восток. Почти сразу будет поворот на Двести семьдесят первую. По ней поедете на юг до Семьдесят первой. За два часа доберетесь до Колумбуса. – С этими словами, махнув рукой, их спаситель закрыл окно и покатил дальше по дороге, не подозревая, с кем только что разговаривал.

Клайд и Бонни долго смотрели ему вслед, спрятав руки в карманы и не сводя глаз с надписи «Додж 4x4», намалеванной по трафарету на багажнике пикапа. Наконец грузовичок скрылся из виду. Бонни повернулась к Финну.

– Это правда, что ты бывший уголовник? – спросила она безо всякого выражения.

– Да. Правда, – ответил он, резко повернувшись и скрестив руки на груди, чтобы согреться. – И, как выясняется, я «сбежал» с милой, юной, беззащитной кантри-певицей, и меня теперь разыскивают! – Финн пнул шину «Блейзера» мокрым ботинком и поморщился, когда замерзшие пальцы заныли от удара. – Твою мать, а! – Он забрался в машину и захлопнул дверь, гневно глядя на Бонни сквозь лобовое стекло, словно бросая ей вызов. Но он знал, что не бросит ее здесь, и знал, что она это знает.

Бонни медленно подошла к пассажирской двери и забралась в «Блейзер». Машина успела прогреться, внутри было душно, хотелось поскорее ехать дальше. Но они сидели, не двигаясь. Бонни, что неудивительно, заговорила первой.

– Ты обещал рассказать про татуировку. Про свастику. Но не рассказал. Тебе не хотелось говорить, потому что тогда пришлось бы признаться, что ты сидел в тюрьме.

Это был не вопрос. Бонни довольно быстро сложила два плюс два. А говорила, что не сильна в математике. Когда Финн ничего не ответил, она попробовала зайти с другой стороны.

– Этот старик сказал, что ищут бывшего уголовника. Не сбежавшего. Значит, ты свой срок отсидел. Выехав из штата, ты не нарушил подписку о невыезде?

– Нет. Ничего я не нарушил. И я не обязан тебе ничего объяснять, Бонни.

Да, не обязан. Он вообще ничего ей не должен. Это она ему задолжала, причем крупно.

– За что ты сидел? – упрямо продолжила спрашивать она.

– Я убил известную кантри-певицу.

Бонни не засмеялась. Финн мог ее понять.

Шутка вышла несмешной.

– Сколько времени ты там провел? В смысле, в тюрьме.

Клайд вцепился в руль, пытаясь справиться с беспомощным отчаянием, от которого заныла грудь и вспотели ладони. Он не хотел говорить об этом.

Но Бонни хотела.

– Ну же, Клайд. Расскажи. Мою печальную историю ты слышал. Теперь я послушаю твою.

– Пять лет. Вышел полтора года назад, – сдался он. Ответ был коротким и отрывистым, как удар кнута.

Бонни на мгновение умолкла в замешательстве. Но молчание продлилось всего несколько секунд.

– И сейчас тебе двадцать четыре?

– Исполнилось в августе. Две восьмерки, помнишь? Хайль Гитлер.

– Это еще что такое? – оскорбленно прошипела Бонни.

Финн на это и рассчитывал. Он злился. Пусть и она тоже злится.

– Не заметила? У меня свастика слева на груди, а справа – две восьмерки. Н – восьмая буква латинского алфавита. Heil Hitler, HH, восемь-восемь. Арийское братство любит такие символы. И с моим днем рождения так удачно совпало. Круто, да? И удобно.

– За что ты сел? – вернулась к прежнему вопросу Бонни. Кажется, с Гитлером он перегнул палку.

– Мой брат ограбил продуктовый магазин. До сих пор не знаю, о чем он тогда думал. Я был в машине. Я не знал, что у него пушка, не знал, что он шел на ограбление. К несчастью для Фишера, у владельца тоже было оружие. И он умел им пользоваться. Фишера подстрелили. Он выбежал из магазина, успев, правда, нажать на курок. Не знаю, как ему удалось унести ноги, потому что у него была огромная дыра в животе. Я услышал выстрелы, увидел, как он упал. Дотащил его до машины и повез в больницу. Но он умер по дороге. А я сел в тюрьму. – Финн говорил отрывисто, без выражения, как будто все это ерунда, дело прошлое.

– Твой брат? – Голос Бонни звучал так же, как когда она рассказывала о своей сестре.

– Мой брат-близнец, – ответил Финн, не глядя на нее.

Но после нескольких секунд молчания ему все же пришлось повернуться. Бонни смотрела прямо перед собой, по ее лицу катились слезы, и она зажала рот рукой, словно пыталась удержать что-то внутри. Финн выключил зажигание, вылез из «Блейзера» и захлопнул за собой дверь. Он не мог иначе. Ему нужно было остаться одному. Хотя бы на минуту. Финн понимал, что должен был рассказать про Фиша сразу после того, как Бонни рассказала про Минни. Но он был слишком шокирован. Сходство между ними казалось странным, неправильным, даже фальшивым. Тогда Финн побоялся, что его рассказ будет выглядеть так, будто он пытается переплюнуть историю Бонни.

Фиш постоянно так делал. С тех пор как они научились говорить, Финн знал, что стоит ему чего-то достичь, как брат тут же попытается его превзойти. Если Финн доедал ужин, Фиш просил добавки, даже если уже был сыт. Если в бейсболе Финн разыгрывал двойной аут, Фишер из кожи вон лез, чтобы выбить хоум-ран. Брат следил за всеми его успехами, оценками, подружками. Когда Финн что-нибудь рассказывал, Фишер тут же отвечал: «Правда? А вот я…» Финна это бесило. Его раздражало все это соперничество. Фиш всегда был слишком энергичный и наглый. Никогда не отставал, пока не добьется своего. А Финн всегда ему уступал. Это было ужасно. Но ужаснее всего было то, что Финн очень любил брата и сильно по нему скучал.

За спиной раздались шаги Бонни. Снег скрипел под ее сапогами, она тяжело дышала. Финн вдруг заметил собственное прерывистое дыхание.

– Почему ты мне сразу не сказал?

– Я говорил, что у меня был брат по имени Фишер.

– Да, но о том, что он близнец… Финн, я… – Бонни не договорила. Похоже, ей было так же трудно подобрать слова, как Финну после ее собственного рассказа. Но она положила руки ему на талию и прижалась лицом к его спине.

Эта девушка умела удивить. Финн думал, что теперь, когда Бонни все знает, она станет обращаться с ним холодно. Сочтет предательством его нежелание поделиться своим собственным горем. Но вместо этого Бонни его обняла. Они долго стояли так на дороге в окружении бесконечной белизны.

– Он умер? – ошеломленно произнесла Бонни, не столько спрашивая, сколько утверждая, однако в ее голосе было столько неверия, что слова прозвучали как вопрос.

– Да. Умер. – Финн уже очень давно не оплакивал брата, но теперь его губы задрожали. Фиш умер, и это было намного хуже всего, что случилось потом.

– За что же тебя посадили? – глухо спросила Бонни, уткнувшись в его куртку, но Финн все равно услышал.

– За вооруженное ограбление. Для тех, кто впервые совершает преступление, максимальный срок семь лет.

– Но ведь ты ни в кого не стрелял и ничего не брал. У тебя даже пистолета не было.

– Я взял пушку из рук Фиша и бросил ее на пол в машине. Остались мои отпечатки. Я был на месте преступления и помог брату скрыться, – мрачно сказал Финн. Да, он помог Фишеру убежать. И тот убежал далеко, туда, откуда не возвращаются. – Логично было предположить, что я его подельник. Мы оба были накурены. И Фиш подстрелил владельца магазина. Чувак чуть не умер.

Финн почти физически ощущал смятение Бонни, ее изумление. Она вслушивалась в его слова, словно желая убедиться в его раскаянии, в том, что он не лжет, но ничего не говорила.

– Следствие предложило мне сделку. Все это случилось через три дня после того, как мне исполнилось восемнадцать, и у меня не было судимостей. Я признаю себя виновным в хранении оружия и вооруженном ограблении, мне дают пять лет и снимают обвинение в покушении на убийство. Я бы, может, и раньше вышел, если бы быстрее адаптировался к жизни в тюрьме.

– А свастика, получается… – Бонни убрала руки и обошла его, встав прямо перед ним. Она покусывала губу, словно выпытывая у нее ответ на свой вопрос. – Я пока не понимаю. Фишер был как-то связан с нацистами?

– Нет! – Финн яростно замотал головой, не желая, чтобы на его брата повесили еще и это. – Свастику я набил через месяц после того, как попал в Норфолк. Мне пришла в голову идея впечатлить других заключенных, показав, как хорошо я соображаю в математике и картах. Но все пошло не так. Меня избили и поставили метку на спине, и я был уверен, что очень скоро отправлюсь вслед за братом, если не присоединюсь к какой-нибудь группировке. Поэтому я вступил в единственную банду, которая согласилась меня принять.

Бонни смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно пытаясь осмыслить сказанное.

– Забавно, – добавил Финн, хотя ничего забавного в этом не было. – То, что кажется необходимым в яме, на поверхности делает тебя изгоем.

– В яме? – переспросила Бонни.

– Заключенные называют тюрьму ямой.

– А поверхность – значит…

– Жизнь. Свобода. Все, что за бетонным забором. Я думал, что эта татуировка мне необходима. Что без нее не выжить. А в итоге она ничем мне не помогла. Меня спасли числа. Да, меня избили, но я успел показать, на что способен. После этого ко мне стали приходить за помощью местные авторитеты, и татуировка не понадобилась.

Они помолчали. Бонни, словно онемев, смотрела на него, а Финн – на нее, гадая, поймет ли она. Он коснулся рукой своей груди, и взгляд Бонни скользнул следом.

– Эта татуировка будет напоминать мне о том, что выбор, сделанный в отчаянии, почти всегда оказывается ошибкой. – Финн замолчал на секунду, надеясь, что Бонни вспомнит о своем решении прыгнуть с моста. Она тоже была в отчаянии и тоже сделала неверный выбор. – Я не снимаю майку ни на пляже, ни в качалке, ни когда иду на пробежку или играю с друзьями в бейсбол. И тебе я бы никогда не показал татуировку. Эта свастика набита у меня на груди, над сердцем. Из-за нее я кажусь тем, кем не являюсь. Это трудно принять, я понимаю. Но свастика у меня над сердцем, не в сердце. Надеюсь, это хоть немного меняет дело.

Бонни кивнула, накрыла его правую руку своей левой, отцепила ее от груди и сжала пальцы Финна. Он так удивился, что позволил ей это сделать. Она обхватила его руку своими маленькими ладошками.

– Мне жаль Фишера, – искренне сказала Бонни.

Финн недоверчиво фыркнул и высвободился, но она снова поймала его руку и притянула к себе, вцепившись в его предплечье, так что оно уперлось в ложбинку у нее на груди.

– Мне жаль, что это случилось с тобой, Финн. – Бонни произнесла эти слова с такой горячностью, что он не выдержал и сорвался.

– Не надо, Бонни! Не превращайся в типичную девчонку-спасительницу. Ты не можешь меня спасти. И я тебя не могу. И Фишера я не спас, как и ты не смогла спасти Минни. Ведь не смогла же?

Бонни нахмурилась, готовая возразить.

– Или, скажешь, смогла? – Он вел себя как последняя скотина. Но такова была горькая правда, с которой Бонни, похоже, еще не примирилась.

– Нет. – Ее губы задрожали, и она покачала головой. – Нет, не смогла. Не спасла.

Финн выругался, словно стремясь одним уродливым словом выразить все уродливые чувства, скопившиеся у него в груди, и еще раз попытался высвободиться, но вместо этого лишь притянул Бонни ближе к себе. Рука его оказалась зажата между ними.

– Но меня ты все-таки спас. – Бонни посмотрела на него снизу вверх.

– Неправда. Я только помешал тебе. Если человек хочет умереть, он умрет. Мы оба это знаем. Я просто надеюсь, что ты сама передумаешь. Ты заслуживаешь большего. Фиша и Минни больше нет. Может, мы их подвели. Или нет, хрен знает. Но мы точно не поможем им, прыгая с мостов.

– Правда? – спросила Бонни, все еще не выпуская его руку.

– Что?

– Что я заслуживаю большего?

– Да! – воскликнул он. – Конечно, заслуживаешь!

Тогда она улыбнулась. Уголки губ приподнялись, взгляд смягчился. Но в ее голосе прозвучала ирония, когда Бонни сказала:

– Тебе пора бы определиться, Клайд, ненавидишь ты меня или нет.

– Я тебя не ненавижу, Бонни. – Как можно ненавидеть, когда ее губы так близко, а шоколадно-карие глаза смотрят с сочувствием? – Я просто не понимаю, что мне, черт возьми, с тобой делать. А теперь меня к тому же ищут полицейские, уверенные, что я тебя похитил.

– Ты меня не ненавидишь, но я тебе не слишком нравлюсь. – Бонни проигнорировала слова, касавшиеся полицейских.

Она все еще не выпускала его. Финн злился и чувствовал себя полным идиотом, а то, что Бонни прижимала его руку к своей груди, еще и не на шутку его возбуждало. Он снова попробовал вырваться, но ничего не вышло.

– Ты мне нравишься, Бонни. – Да пошло оно все. Ведь это правда. – Но тебе все равно придется позвонить бабушке, своему другу Медведю и всем остальным. Сообщить им, куда ты пропала, прояснить ситуацию. Понимаешь? Помнишь, что я говорил про игры? Так вот, это не игра. Это моя жизнь и моя свобода. Обратно в тюрьму я не хочу.

Бонни вздохнула, но промолчала. Через некоторое время она все же выпустила руку Финна. Они вместе вернулись к «Блейзеру», забрались внутрь и без лишних слов тронулись с места.

Финн чувствовал усталость, после ночи в машине ему хотелось помыться, переодеться и почистить зубы щеткой, а не снегом и средним пальцем, как он сделал сегодня, словно показывая природе-матушке, куда ей пойти. Ничего, скоро они найдут отель и приведут себя в порядок. А Бонни позвонит всем, кому нужно, даже если для этого ему придется связать ее по рукам и ногам и набрать за нее номер.

8

Непрерывное начисление процентов

«МУЖЧИНУ, КОТОРОГО ВИДЕЛИ с певицей Бонни Рэй Шелби, наконец удалось идентифицировать. Это Инфинити Джеймс Клайд, двадцатичетырехлетний житель Бостона, отсидевший пять лет в тюрьме за вооруженное ограбление. В две тысячи двенадцатом году он был освобожден из исправительного учреждения в Норфолке, штат Массачусетс. Клайду принадлежит оранжевый „Шевроле Блейзер“ тысяча девятьсот семьдесят второго года выпуска. Замеченная очевидцами, именно эта машина помогла установить личность молодого человека. Родные Бонни Рэй Шелби убеждены, что она ранее не встречалась с Инфинити Джеймсом Клайдом и никак не была с ним связана. На основании этого полиция предполагает, что мисс Шелби либо познакомилась с Клайдом, либо была похищена им в Бостоне, где ее в последний раз видели родные и друзья. Инфинити Джеймс Клайд проживал в южном Бостоне и покинул город в тот самый вечер, когда певица выступала в „ТД-гарден“.

Инфинити Джеймс Клайд – белый мужчина, рост – примерно метр девяносто, вес – около девяноста пяти килограммов, возраст – двадцать четыре года. У него светло-русые волосы и голубые глаза. Разыскивается полицией для допроса. Если вы можете что-нибудь сообщить, позвоните по номеру, который видите внизу экрана».

∞

Уже через несколько минут они выбрались на Двести семьдесят первую автомагистраль, которая, как и обещал хозяин пикапа, в итоге привела их обратно на Семьдесят первую. До Колумбуса оставалось совсем немного, но почти весь бензин ушел на обогрев предыдущей ночью, поэтому очень скоро Финн вынужден был свернуть в городок под названием Эшленд, чтобы заправиться. Бонни всю дорогу просидела молча. Удивительно, как она умудрялась сочетать в себе такие противоречивые качества. Обычно ее было не заткнуть, но в редкие моменты, вот как сейчас, Бонни будто отключалась и уходила в себя. Так они и просидели в молчании, не глядя друг на друга. Она смотрела в пустоту перед собой, а он уставился на дорогу. Внутри у Финна бурлила тревога, мысли в голове метались, а от утреннего умиротворения не осталось и следа.

Он въехал на заправку, чувствуя себя так, будто у него на груди нарисована мишень и в любую секунду кто угодно может указать на него пальцем и позвать полицию, которая мгновенно его арестует. Но нет, все было как обычно, никто не обращал на него внимания. Автомобили и грузовики, покрытые грязной ледяной коркой и снегом, въезжали на заправку и спокойно выезжали. Их водители не смотрели ни на оранжевый «Блейзер», ни на людей внутри. Тревога немного отпустила Финна.

Бонни надела солнечные очки и вышла из машины. Не глядя по сторонам, она зашагала прямо к магазину. Клайд смыл с окон соль и грязь и лишь после этого заметил, что Бонни заплатила за бензин семьдесят долларов. Вероятно, этим она хотела показать, что планирует путешествовать с Финном еще какое-то время. Он покачал головой и вставил шланг в люк бензобака.

Обычно он хорошо соображал, распутывал сложные уравнения и умудрялся найти решение задачи, за которую многие побоялись бы даже взяться. Но сейчас он столкнулся с проблемой, которая ускользала от его понимания, и математика ничем не могла ему помочь. Бонни была девушкой, и объяснить ее поведение функциями и формулами не представлялось возможным. Ей бы бежать от него – как можно дальше и как можно скорее. Он не мог ее понять, как ни старался.

Заправив бак, Финн тоже направился к магазину, чтобы воспользоваться туалетом и прихватить кофе в дорогу. Бонни кивнула ему, увидев, как он вошел в дверь, и гордо приподняла два пластиковых стакана, показывая, что уже опередила его. Что ж, по крайней мере, ее мучает совесть. Финн кивнул в ответ и пошел к туалетам, однако успел заметить, как внимательно Бонни смотрит на девочку, сидящую за столиком в углу с нетронутым сэндвичем на тарелке. Судя по полному отсутствию волос, малышка проходила курс химиотерапии. Шапочка с обезьянкой прикрывала ее голову, но выпавшие ресницы и брови скрыть было невозможно. Рядом с ней женщина пыталась укачать на коленях младенца, одновременно разговаривая по телефону. Она была явно взволнована, а младенец никак не унимался.

Когда Финн вышел из туалета, Бонни уже сидела за столиком рядом с девочкой, которая застенчиво улыбалась ей. Едва не выругавшись, Клайд в изумлении покачал головой. Она что, не понимает, что сейчас лучите не привлекать к себе внимания?

Он подошел к столику, и Бонни, улыбнувшись ему, похлопала ладонью по соседнему стулу.

– Финн, это Шайна и ее дочки, Райли и Кейти.

Последнее имя она назвала, глядя на девочку за столом, поэтому он сделал вывод, что Райли – это слюнявый младенец, который теперь весело грыз картонный стаканчик. Финн не хотел садиться, но, пока он стоял, женщины были вынуждены смотреть на него, задрав головы, поэтому он сдался.

– У Шайны сломалась машина, Финн.

– С пятницы мы были в Кливленде, в детской больнице, и теперь едем домой, – поспешила объяснить женщина. – Коробка передач давно барахлила, но раньше я кое-как с ней справлялась. А тут остановилась, чтобы заправиться, – и все, она больше ни на что не реагирует. Моя машина теперь мешает подъехать к заправке, и хозяин явно не в восторге. Но мне никак не сдвинуть ее с места. Она в парковочном режиме, колеса заблокированы.

– Финн очень умный. Он точно вам поможет, – пообещала Бонни, кивнув в его сторону и улыбнувшись.

Клайд едва не зарычал от негодования, но Шайна посмотрела на него с таким облегчением, что он поднялся, отставив кофе в сторону.

– Я посмотрю, что можно сделать. Покажите машину.

– Я побуду с Райли и Кейти. – Бонни вытянула руки, готовая взять младенца.

Старшая девочка была в восторге от этой идеи. Она не сводила с Бонни глаз, словно не могла поверить в происходящее. Финн очень надеялся, что Кейти не окажется поклонницей Бонни Рэй Шелби, но, учитывая, как ему везло в последнее время, скорее всего, надеялся зря.

– Вы уверены? – Шайна перевела полный сомнения взгляд с Бонни на Финна, не уверенная, можно ли им доверять, но в то же время понимая, что выбора у нее нет.

– Мы встанем вон там у окошка, чтобы вы видели девочек, а они вас, хорошо? – великодушно предложила Бонни, и вся процессия двинулась следом за Финном, который первым зашагал к выходу.

Из окон магазина открывался вид на бензоколонки, и Бонни, помахав Шайне и Финну, вместе с девочками свернула к автоматам с наклейками, на ходу вытаскивая из кошелька мелочь.

Шайна привела Финна к зеленому потрепанному «Форду Фиеста» и остановилась, постоянно переводя взгляд с машины на детей в магазине и обратно. Она казалась ужасно усталой, и Клайду стало стыдно за свое нежелание ей помочь. Он забрался в машину и включил зажигание, надеясь, что Шайна ошиблась. Коробка передач не поддавалась. Тогда Финн повернул ключ вправо, включив только радио и внутреннее освещение, но не заводя двигатель. Потом несколько раз нажал педаль газа и покрутил руль. Снова попробовал включить зажигание. Бесполезно.

Финн вспомнил, что когда-то читал о похожей проблеме. В голове просто всплыл отрывок статьи из журнала по популярной механике. Забавно, он даже помнил номер страницы. Так уж была устроена его память: Финн всегда ассоциировал информацию с каким-нибудь номером. Он подозвал Шайну и велел ей работать педалью, одновременно поворачивая ключ зажигания. Финн тем временем вышел из машины и принялся раскачивать ее, надавливая на багажник.

– Попробуйте переключить в нейтральное положение! – крикнул он и сам почувствовал, как машина вышла из режима парковки.

– Получилось! – взвизгнула Шайна.

– Теперь рулите, а я буду толкать. Откатим машину туда, где она не будет мешать.

Бонни и дети вышли из магазина и направились следом за «фордом» в дальний угол парковки, уверенные, что проблема решена. Но, несмотря на успешное начало, им так и не удалось завести машину, а снова переключать ее в режим стоянки Клайд не рискнул. Он перепробовал все что мог и наконец взглянул на молодую мать, признавая поражение. Несчастная женщина заморгала, сжав зубы, и Финн понял, что она готова заплакать.

– Далеко вам до дома? – спросил он.

– Мы живем в Портсмуте.

– А где это?

– Отсюда прямо на юг, ехать часа три. Родители мужа живут в Северной Каролине, так что ничем не помогут. Я могу позвонить своим, но они оба работают до шести вечера.

Был полдень.

– А муж?

– Муж в Афганистане.

Вот черт.

– Финн. – Бонни произнесла только его имя, но он сразу все понял. Она выжидающе смотрела ему в глаза.

– Мы подбросим вас домой, – сказал Клайд, не дав себе времени как следует подумать. – Не такой уж большой крюк. – Всего-то три часа.

– Я не могу бросить машину. Мне нужно будет как-то доставить ее в Портсмут, на эвакуатор мне просто не хватит денег! – Шайна пыталась держать себя в руках, но мысль о том, что придется оставить «форд», похоже, стала последней каплей.

– Финн!

Клайд не знал, почему одно это слово из уст Бонни так на него действовало, но то, что произошло дальше, заставило его всерьез заподозрить, что она способна контролировать чужой разум с помощью голоса. В конце концов, суперзвездами просто так не становятся.

– Прицепим машину к «Блейзеру», – предложил Финн, ужасаясь собственным словам. – У меня есть крюк, цепь где-нибудь достану. Придется ехать медленно, но рано или поздно доберемся.

Бонни просияла. Ну точно, контроль разума.

Финн отправился за цепями, а Бонни переложила коробки и сумки так, чтобы освободить место на заднем сиденье. Шайна забрала все необходимое из своей машины, после чего женщины вернулись в здание заправки, чтобы заскочить в туалет перед дорогой.

Через полчаса зеленый «Форд Фиеста» уже катился за стареньким «Блейзером» на захватывающей дух скорости – целых семьдесят километров в час. Впереди была мучительно долгая дорога. Теперь Финн почти надеялся, что копы его остановят.

∞

Примерно через полчаса я вытащила из чехла гитару Финна, которую сразу переложила вперед, освобождая место для пассажиров, и спела несколько песен, чтобы развлечь их. Я была почти уверена, что Кейти меня узнала. Финн тоже это заметил и теперь то и дело бросал на меня встревоженные взгляды, а я только улыбалась в ответ. Ему просто нужно расслабиться. Он не сделал ничего плохого, и никто не отправит его в тюрьму. Просто Финн не привык, что о нем говорят и пишут в новостях. Не знал, каково это, когда каждый встречный считает себя вправе совать нос в твои дела только потому, что ты записываешь и продаешь песни. Насчет полиции я не беспокоилась и уж тем более не боялась, что Кейти Харрис, ее мама и крошка Райли начнут звонить в таблоиды, едва добравшись до Портсмута.

– Тебя зовут Бонни, и ты поешь точь-в-точь как Бонни Рэй Шелби, – полушепотом произнесла Кейти, глядя на меня широко открытыми глазами. – И ты очень на нее похожа, только волосы другие.

– Это потому, что я и есть Бонни Рэй Шелби, – ответила я.

Финн закатил глаза, а я показала ему язык, и Кейти засмеялась.

– А почему ты постриглась? – Девочка, очевидно, мгновенно поверила моим словам.

– Нужно было сменить имидж, – соврала я. Не рассказывать же Кейти, как я разрыдалась, решив, что похожа на Хэнка. – Смотри-ка, твои волосы скоро тоже отрастут до такой длины, и тогда все будут говорить, что ты похожа на Бонни Рэй Шелби.

– Точно! Только у меня волосы светлые… Ну, когда они есть.

– Ну что ж, тогда я, пожалуй, перекрашусь обратно в блондинку, и мы с тобой будем как близняшки. Пришлешь мне фотку, чтобы я не ошиблась с оттенком?

Мама Кейти посмотрела на меня с широко открытым ртом. Потом, поморгав, закрыла рот, так ничего и не сказав.

– Споешь еще что-нибудь? – попросила Кейти.

– Конечно. У тебя есть любимая песня?

– Я их все люблю. Выбери ты.

– Хм, вот Финн обожает песню «Земляной горох». Думаю, крошка Райли ее тоже оценит.

Клайд покачал головой, и я с трудом сдержала смех. Какой же он зануда. Я запела, вкладывая в песню всю энергию. Малышка действительно пришла в восторг от «Земляного гороха», стуча пухлыми ножками по креслу. Финн только скривился.

– Есть одна песня, которую часто пел мой папа, под названием «В голубой долине». Она немного грустная, но Райли, похоже, хочет спать. Вдруг мне удастся ее убаюкать? Что скажете?

Шайна тоже едва не засыпала от усталости. Если младенец уснет, она, пожалуй, и сама сможет наконец вздремнуть.

– Давай, – кивнула Кейти с улыбкой.

– В голубой долине воздух – чистый мед.

Там гуляет ветер и трава поет.

Там гуляет ветер, там гуляет ветер,

Там гуляет ветер и трава поет.

Розы любят солнце, а фиалки тень.

Ангелы на небе скажут в Судный день:

Он любил ее лишь, он любил ее лишь,

Он любил ее лишь всякий божий день.

Я резко замолчала, вдруг осознав смысл слов песни. Кейти стащила с себя шапочку и положила голову маме на колени. Ее шея казалась совсем тоненькой – как только голову держит. Шайна гладила лысую макушку дочери. Когда-то и Минни выглядела точно так же, и я с трудом справилась с собой.

Финн бросил на меня проницательный взгляд. Он, конечно же, все понял. Я молча сыграла несколько тактов, пытаясь обуздать нахлынувшие чувства, которые застали меня врасплох. Наверное, это из-за строчки про ангелов на небесах. Я подмигнула Финну, притворяясь, что все в порядке, и спела другой куплет, который не напомнил бы мне о Минни.

– Напиши письмо мне и пошли в тюрьму.

Грустно в Бирмингеме парню одному.

Грустно в Бирмингеме, грустно в Бирмингеме,

Грустно в Бирмингеме парню одному.

– Как мило, Бонни Рэй, – процедил он сквозь зубы.

Я снова подмигнула и послала ему воздушный поцелуй, показывая, что просто дразню его. Я бы даже вставила в текст исправительное учреждение в Норфолке, но тогда получилось бы слишком много слогов.

– Он в тюрьме? – спросила Кейти.

Я удивленно замолчала.

– Кто?

– Парень из песни, – ответила Кейти. – Он в тюрьме, а она – ангел на небесах?

– Нет. В смысле, да, он в тюрьме, но она не ангел… Просто девушка, которую он любит, мечтая, что она ответит ему взаимностью, – объяснила я.

– И будет писать ему письма?

– Ага. И слать их ему в колонию, – радостно добавила я.

Финн вздохнул, как человек, чье терпение на исходе. Я с трудом сдержала смех.

– Есть еще один куплет, Кейти. Тебе понравится. В нем про замок.

Выстройте мне башню с гору вышиной.

Ежели проедет душка под стеной,

Я ее увижу, я ее увижу,

Я ее увижу за своей стеной.

– Как Рапунцель! – прошептала Кейти и подняла голову с коленей матери.

Веки Шайны уже потяжелели. Девочка выскользнула из-под ее руки и протиснулась вперед между сиденьями, внимательно слушая песню, которая напомнила ей о любимом сказочном персонаже. Вообще-то в замке сидел парень, а девушка проезжала мимо, но я не стала поправлять Кейти.

– Значит, это про тебя, Бонни. Ты тоже отрезала волосы. Как Рапунцель.

– Точно, Кейти. Злая старая ведьма заперла меня в башне Звукозаписи, и я сидела там, пока мой парень не спас меня из заточения!

– Что за х… фигню ты несешь?! – возмутился Финн, успев в последнее мгновение заменить ругательство, потому что вспомнил о Кейти, которая не пропускала ни единого слова.

Я невольно фыркнула, увидев шокированное выражение его лица, а Кейти захихикала.

– Бонни Рэй, – выдавил Финн сквозь смех, – можно, пожалуйста, сменить тему?

– Ладно. Я умею только петь. Может, теперь ты немножко развлечешь публику, Клайд?

– А что ты умеешь? – спросила Кейти.

– Финн хорошо считает, – ответила я, когда он промолчал.

– Правда? И сколько будет двадцать умножить на двадцать? – бросила вызов девочка.

– Четыреста, – тут же отозвался Финн. – Но это слишком просто. Ты и сама, наверное, знала.

– Спроси у него что-нибудь, чего не знаешь. Что-нибудь сложное, – предложила я.

– Сколько будет… шестьсот девяносто… пять, – Кейти наморщилась, пытаясь придумать число подлиннее, – умножить на четыреста… пятьдесят два?

Финн недолго думая ответил:

– Триста четырнадцать тысяч сто сорок.

Мы обе изумленно уставились на него. Мне кажется, я выглядела примерно как Шайна совсем недавно. Впрочем, чему я удивляюсь.

Кейти тут же залезла в мамину сумочку, покопалась среди чеков и резинок для волос и вытащила маленький красный калькулятор, похожий на игрушку из «Хэппи-мил». Девочка задала Финну еще несколько примеров, проверяя ответы на крошечном устройстве. Всего один раз ей удалось с ликованием воскликнуть: «Неправильно!» Впрочем, тут же выяснилось, что она сама ошиблась при вводе цифр.

Все это продолжалось не меньше получаса, и Финн каждый раз отвечал быстро и верно. Кейти была потрясена, как и я сама. Она продолжала допрашивать его, пока Финн не повернулся ко мне, одними губами прошептав: «На помощь!»

– Сколько будет бесконечность плюс один? – перебила я Кейти.

– Все равно бесконечность, – вздохнул Финн.

– Нет. Правильный ответ – два.

– Да неужели? И как ты это посчитала?

Я показала на Финна и сказала:

– Бесконечность. – Потом показала на себя. – Плюс один. Нас двое, умник.

– Я уже жалею, что сказал тебе свое имя.

– Ха! Попался. Ты говоришь, что шаришь в математике, но я тебя сделала.

Кейти захлопала в ладоши, а я продолжала ее отвлекать:

– Вот что, Кейти. Я умею кое-что покруче. Я знаю, как написать на калькуляторе «ололо»! Вот это реально здорово. – Я взяла у нее приборчик и принялась обучать ее тупому юмору, который обязан знать каждый школьник.

Финн выхватил у меня калькулятор, вбил несколько цифр и снова отдал его мне. Перевернув устройство, я увидела, что символы на экранчике складываются в слово hlLLBILLI[3]. О да, это точно про меня.

9

Счетное бесконечное множество

ДОРОГА, КОТОРАЯ ДОЛЖНА была занять три с половиной часа, в итоге растянулась почти на шесть. Мы въехали в Портсмут уже после заката. Шайна жила на западе города, за рекой Сайото, и утверждала, что там до сих пор можно увидеть остатки старого канала Огайо-Эри. Впрочем, он совсем зарос, да и в темноте мы бы все равно ничего не разглядели. И потом, я слишком устала, чтобы глазеть на достопримечательности. Малышка Райли проспала почти всю дорогу. Похоже, ее маму теперь ждала бессонная ночь, зато в пути было не так тяжело. Кейти и Шайна тоже в какой-то момент задремали, я же спать не стала, бодрствуя за компанию с Финном, и всю дорогу разглядывала пейзажи за окном, размышляя о причудливых поворотах судьбы, о славе и о том, как странно все складывается в жизни.

Один раз мы остановились, чтобы зайти в туалет и купить поесть. За еду заплатила я, и Шайна не стала возражать. Я видела, что она очень хочет мне что-то сказать, но сдерживается. Наконец, преодолев под ее руководством последние несколько километров, мы чуть позже шести вечера оказались возле жилища семьи Харрис. Я помогла перенести детей и сумки в аккуратный одноэтажный домик, пока Финн отцеплял «Фиесту» от «Блейзера». «Вечеринка на заднем дворе», – пошутила я, имея в виду «форд». Поняли? Фиеста! Ну что ж, остальные тоже не оценили юмор.

Кейти к этому времени уже уснула, поэтому я, несмотря на ее возраст и то, что ложиться спать было еще рано, отнесла девочку в постель на руках. Я понимала, что испытываю к ней такую нежность во многом из-за ее болезни. Болезни Минни. Один раз я даже оговорилась и назвала Кейти именем сестры. Девочка уставилась на меня непонимающим взглядом, и я, запнувшись, тут же поправилась. Но Финн пристально посмотрел в мою сторону. Он вообще мало что упускал из виду, а в этот раз его внимательность была особенно некстати.

Шайна показала мне, где комната Кейти, и я, толкнув дверь плечом, зашла внутрь. Сложив девочку на кровать, я сняла с нее кроссовки и прикрыла худенькие плечи одеялом. И только потом, выпрямившись и отступив на пару шагов, заметила, что стены комнаты увешаны постерами и на большинстве из них я. Так странно. Но, пожалуй, даже круто. На комоде, где были разбросаны карандаши, краски и рисунки, стоял стакан с цветными фломастерами. Я взяла черный маркер и обошла комнату, оставив автографы на всех постерах.

– Бонни Рэй?

Я повернулась и увидела, что Кейти сонно смотрит на меня из-под полуприкрытых век.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала. – То же самое сказала Минни в последний вечер перед моей первой поездкой в Нэшвилл.

Я крепко обняла ее, и она в ответ стиснула мои плечи.

– Тогда я не поеду, – тут же ответила я. – Останусь с тобой. Можно попробовать и на следующий год.

Она вздохнула и выпустила меня, отстраняясь. Мы лежали на нашей двуспальной кровати.

– Нет. Просто мне стало немного грустно. Ты должна ехать, Бонни. Ты победишь, я чувствую. Заработаешь миллион долларов, и мы сможем объехать весь свет.

Мне тоже было грустно. И страшно. Я никогда не расставалась с Минни дольше чем на сутки. За все наши пятнадцать лет.

– Почему ты не можешь поехать со мной? – спросила я, хотя знала ответ, мы уже сто раз это обсудили.

Ты же знаешь, денег хватит только на вас с бабушкой.

К тому же Минни была так тяжело больна, что не выдержала бы дорогу. Так тяжело, что я не имела права оставлять ее одну.

– Ты не можешь остаться?

Это был голос Кейти. Не Минни. Она попыталась приподняться. Я присела на корточки возле постели.

– А где я буду спать? – Я улыбнулась через силу. – В твою кровать я не помещусь. Да и как быть с Финном? Вряд ли Райли захочет уступить ему свою колыбельку.

Кейти захихикала, представив Клайда в детской кроватке.

– Вы с Финном, наверное, устали не меньше нас, – заметила Шайна, появившись в дверях.

Мы с Кейти повернулись к ней.

– Смотри, мамочка, Бонни Рэй подписала мне постеры! – воскликнула девочка, показывая на стены.

– О! Действительно… – Шайна снова посмотрела на меня с таким же изумлением, как и в машине, когда я сказала Кейти, кто я такая. – Что… в смысле… как… Я понимаю, это не мое дело, но… что дальше?

– Я подумала, что вам пригодится. Ну, вдруг вы захотите их продать. – Я почувствовала себя немного глупо. Вдруг мой поступок выглядел так, будто я хвастаюсь своим звездным статусом? Но Кейти, кажется, была довольна.

– Нет, я не про постеры. Я про вас с Финном. Какие у вас планы? Может, останетесь? Диван в гостиной раскладывается.

– Да! Точно! Мы все ляжем спать в гостиной, это будет как вечеринка с ночевкой! – Глаза Кейти широко раскрылись, сон как рукой сняло. Она тут же вскочила с кровати.

– Тише, Кейти! У тебя голова закружится, ты же знаешь, – предостерегла ее Шайна.

Мне показалось, что я услышала, как в дом вошел Финн. Может, сейчас он стоит в прихожей, мучаясь от неловкости и не решаясь пройти дальше.

– И вообще, ты не поместишься на диване с Бонни и Финном. Многовато будет народу, верно, малыш? – Шайна попыталась отговорить дочь от ночной вечеринки, но Кейти уже загорелась идеей.

– Мне надо в туалет! Бонни, не уходи, ладно?

Я встала и направилась к прихожей, чтобы поговорить с Клайдом и убедиться, что он не уедет без меня.

– Я видела сюжет про вас с Финном по телевизору в больнице, – выпалила Шайна, когда я проходила мимо нее. – Просто переключала каналы и вдруг услышала про вас. Подумала, что Кейти захочет посмотреть, но она как раз уснула. В новостях сказали, будто вас похитили или что-то в этом роде. Все делают вид, что обеспокоены, а сами рады скандалу. Мне стало грустно.

Хорошо, что Кейти не слышала, – она бы расстроилась, узнав, что вы пропали.

– Вечно эти телевизионщики все перевирают. – Я выдавила смешок. – Ну, вы же видите, что Финн меня не похитил, я жива-здорова, а он хороший парень.

– Значит… все в порядке?

– Послушайте, Шайна, разве похоже, что у меня проблемы? Да и Финн – разве он похож на парня, который берет в заложники поп-звезд и требует за них выкуп?

– Нет, – усмехнулась она. – Если честно, я бы скорее сказала, что это вы держите его в заложниках.

– Вы умная женщина, Шайна, – усмехнулась я, похлопав ее по плечу.

Она рассмеялась.

– Но почему вы нам помогли? – неожиданно спросила Шайна. Улыбка исчезла с ее лица, а глаза вдруг заблестели от подступивших слез.

– Вам нужна была помощь. – Я пожала плечами. – И у моей сестры тоже была лейкемия. – Твою мать. Я почувствовала, что и сама готова заплакать.

– Финн! – Кейти выскочила из туалета и побежала в прихожую искать моего спутника.

Я последовала за ней, чтобы прекратить этот тяжелый разговор с ее матерью.

– Финн! – снова закричала Кейти, подбегая к входной двери.

Клайд сидел на крыльце. Я ошиблась. Он даже не зашел в прихожую, хотя Шайна оставила дверь широко раскрытой, тем самым показывая, что приглашает его в дом.

– Финн! Мы с Бонни будем спать на диване в гостиной. У нас вечеринка с ночевкой! А тебе я уступлю свою кровать.

Вот и все. Нам не оставили выбора. Такому ребенку, как Кейти, отказать был невозможно. Финн на секунду прикрыл глаза, избегая моего взгляда, но, похоже, смирился с этим неизбежным абсурдом. Когда Шайна принялась рассыпаться в благодарностях и вручила ему пару почти новых армейских ботинок, уверяя, что мужу они все равно велики, Финн принял их молча и с достоинством. Я и сама заметила, что его обувь совсем износилась и постоянно промокала, и собиралась при случае купить ему новую. Но так, наверное, лучше. По-моему, ему не нравилось, когда я за него платила.

Шайна отправилась готовить спагетти на ужин, а Финн пошел на улицу, заявив, что ему нужно проветриться. Я не стала напрашиваться, хоть мне и хотелось размяться вместе с ним. Мы оба прекрасно знали, какой навязчивой я могу быть, но мне не хотелось демонстрировать это Клайду. К тому же я боялась, что он взорвется, если я пристану к нему с очередной просьбой. Финн переоделся в спортивные шорты, футболку и поношенные кроссовки, откинул волосы со лба и с каменным лицом вышел за дверь.

Его не было целый час, зато когда он вернулся, весь мокрый от пота, то уже не казался таким взрывоопасным, как раньше. Впрочем, даже потный и злой, Финн все равно выглядел впечатляюще. Шайна, которая проводила его к ванной и показала, где взять чистое полотенце, старалась не слишком откровенно на него пялиться. В ее доме явно давно не было мужчины. Она бросила на меня извиняющийся взгляд, словно устыдившись собственных неприличных мыслей, а потом прикусила губу и отвернулась. Мне снова стало ее жаль. На Шайну Харрис свалилась куча всего.

После ужина я с разрешения Финна взяла его гитару, потерла корпус наждачной бумагой, и мы с Кейти разрисовали его цветами и вьющимися зелеными стебельками. Цветы мы раскрасили в разные оттенки розового – на комоде у Кейти нашлись краски для росписи по дереву. Когда все было готово, мы обе оставили сзади свои автографы и отдали гитару Шайне, которая покрыла ее прозрачным лаком, чтобы наши труды не пропали зря. Я сразу поняла, что мама Кейти из тех находчивых женщин, которые даже из жестяной банки с сорной травой могут соорудить икебану.

Финн разрешил Кейти оставить гитару себе и пообещал, что когда-нибудь об этом инструменте будут мечтать все коллекционеры. Сомневаюсь, что Кейти поняла смысл его слов, но по крайней мере Шайна должна была сообразить, о чем речь. Я сказала ей, чтобы она не боялась продать гитару, если понадобятся деньги. Если что, мне не трудно будет прислать новую. Еще я положила три тысячи долларов в копилку Кейти. Меня мучила досада, ведь я могла бы оставить ей намного больше. Просто сейчас у меня не было доступа к моим сбережениям, а нам с Финном еще предстояло добраться до Вегаса.

Я и сама не знала, зачем мне так нужно в Вегас. Меня там никто не ждал. Но я сосредоточилась на этой цели, как бегун, который видит лишь ленточку в конце финишной прямой. Будто надеялась, что само это путешествие поможет мне найти ответы на все вопросы. И если только мне дадут время – всего несколько дней, чтобы добраться до Вегаса, – я успею понять, как жить дальше.

∞

Неужели можно влюбиться в голос? Прикрыв глаза, Финн прислушался к звукам, доносившимся из гостиной. Он лежал в кроватке Кейти, укрывшись маленьким розовым одеяльцем, окруженный изображениями Бонни Рэй Шелби в натуральную величину. В откровенных нарядах, с копной длинных светлых кудрей, с микрофоном в руке. А в соседней комнате живая Бонни Рэй Шелби в пижаме устроила для милой десятилетней девочки домашний концерт по заявкам, исполняя все песни, какие только просила Кейти. Прямо как в передаче «Загадай желание».

Наверное, любой невольно начал бы рассматривать фотографии, слушая этот голос. Но Финн не стал. Зачем? Ведь настоящая Бонни совсем рядом. Поэтому он просто выключил свет и закрыл глаза, прислушиваясь.

Послышалось хихиканье – детское и взрослое. Финн удивился тому, как у Бонни хватает энергии веселиться в десять вечера. Сам он ужасно устал, а ведь она в последние двадцать четыре часа тоже почти не отдыхала. Даже в душ не сходила и ни на минуту не оставалась одна. Может, ей пойдет на пользу время, проведенное с Кейти? Финн, собственно, только поэтому и не стал отговаривать ее от того, чтобы остаться. Если бы не это, он предпочел бы ехать дальше. Хотелось нажать на газ и оставить Портсмут позади, продолжая путь.

Во что превратилась его поездка? Финн так хотел уехать, что не дождался даже утра, как планировал вначале. В последний вечер в Бостоне он просто не мог уснуть – в тот самый вечер, когда встретил Бонни на мосту. Тогда Финн пролежал в постели час, а потом подумал: «Зачем ждать?» Скрутил матрас – единственное, что осталось в его комнатке в подвале, – быстро оделся и вышел. Мать работала в больнице в вечернюю смену и должна была вернуться домой около полуночи. Финн решил, что успеет заехать к ней до того, как она ляжет спать, попрощается и отправится в путь. Таков был его план в ту субботу. И этот план, как и все последующие, сорвался.

Сейчас был вторник. Прошло всего трое суток, и вот Финн лежит в детской кроватке в чужом доме на юге Огайо. Он с трудом сдержал смех. Все это было так поразительно и невероятно – только и оставалось, что рассмеяться. Финн потер лицо. Ему хотелось взвыть, но не было сил, поэтому он просто вздохнул, устало отметив, что Бонни за стенкой закончила концерт, пожелала Кейти спокойной ночи, пообещав, что вернется, когда примет душ, и велела девочке попытаться заснуть.

Тогда, в машине, Финн услышал, как Бонни Рэй назвала Кейти именем сестры. Она тут же поправилась, погладила Кейти по щеке, и больше это не повторилось, но он запомнил выражение ее лица. Точно так же она смотрела на семейство Харрис на заправке еще до того, как познакомилась с ними.

Ванная находилась рядом со спальней Кейти. Когда Бонни открыла дверь, в коридор хлынул свет, но потом яркая полоска стремительно сузилась, и теперь он едва просачивался под дверь. Затем включился душ. Шум воды всегда успокаивал. В тюрьме кто-то сказал Финну, что голос Бога похож на шум воды. Именно поэтому дети успокаиваются, если сказать им «тсс». Именно поэтому шум воды так легко убаюкивает любого. Финн не понимал, откуда простые смертные могут знать, как звучит голос Бога. И тем более человек, который сидит за убийство.

Финн почти уснул, когда вдруг услышал, что Бонни плачет. Он был уверен, что на этот раз дело не в коротких волосах и сходстве с некрасивым братцем Хэнком. Она плакала так, будто целый день сдерживалась. Может, так и было. Наверное, общение с Кейти повлияло на нее не лучшим образом. Финн тут же сел на кровати, размышляя, не пора ли ехать, не лучше ли будет поскорее увезти Бонни отсюда.

И тут же выругался, грязно и громко, запустив пальцы в волосы. Он не обязан играть в спасителя! Да и не под силу ему это! Разве не сам он сегодня сказал ей, чтобы не пыталась его спасти? Все это полная хрень. И вообще, это Бонни виновата, что они здесь оказались! Финн накрыл голову подушкой, заглушая звуки из ванной. Отлично. Так гораздо лучше. На самом деле голос Бога – это не шум воды. Это тишина.

Финн постарался заснуть, прижав подушку к лицу, но вскоре под края наволочки проник яркий луч: это Бонни вышла из ванной, наполнив коридор светом. Потом она нажала на выключатель, и стало темно. Финн сунул подушку под голову, убеждая себя, что не слушает. Так и было. Что можно слушать в полной тишине? Он просто напряженно ждал хоть какого-то звука.

– Финн, ты не синить? – В темноте послышался шорох: Бонни на ощупь пробиралась по комнате к кровати. Нащупав ее, осторожно присела на краешек.

– Не сплю, – тихо признался он.

Бонни помолчала минуту-другую, а Финн не стал спрашивать, зачем она пришла.

– Ты до сих пор скучаешь по Фишеру? – раздался наконец ее шепот.

Нужно было ответить «нет». Может, услышав, что боль со временем проходит, она бы утешилась.

– Да, – сказал Финн. Утешил, называется. – Иногда я с ним разговариваю. Мы тоже были идентичными близнецами. Порой смотрю в зеркало и представляю, что там он. И разговариваю с отражением. Глупо. Но – да.

– Я из-за этого терпеть не могу смотреться в зеркало. Все время вижу ее.

– А зря. Лучите смотри, Бонни. Можешь представить, что это она, если так легче.

Бонни всхлипнула в темноте.

– Это же лучше, чем видеть Хэнка, правда? – Он попытался ее развеселить, но не знал, получилось ли. Было слишком темно, а она сидела неподвижно.

– А с тобой так не бывает? Кажется, будто забыл что-то, а потом понимаешь, что это не что-то… это Фишер. У меня так постоянно. Как будто я упустила нечто важное. Я начинаю проверять, все ли на месте: телефон, ключи, сумочка… И вдруг вспоминаю: Минни. Со мной нет Минни.

– Мама говорила, что мы с братом две стороны одной монеты. Фиш всегда заявлял, что он орел, а я жопка. Не решка, а жопка. Но если так и есть, то, пожалуй, нельзя сказать, что я его потерял. Пока я жив, он тоже существует. Ведь невозможно потерять вторую сторону монеты, верно?

– Вы были похожи?

– Только внешне. Фиш писал правой рукой, я пинту левой. Ему всегда нравилось действовать наугад, а мне – последовательно. Он громко говорил и смеялся, а я был тихим и стеснительным.

– Похоже на нас с Минни, – произнесла Бонни. – Только я скорее Фишер, а Минни была как ты.

Финн усмехнулся. Да, он и сам это понял.

– Финн, мы с тобой близнецы, потерявшие своих близнецов. Получается, мы оба половинки?

Он помолчал, не зная, что ответить. Бонни вздохнула. Глаза Финна уже привыкли к темноте и теперь различали ее смутный силуэт у изножья кровати. Потом она вдруг свернулась в клубок, как котенок, положив голову ему на ноги, не собираясь никуда уходить.

– Когда Фиш был жив, я пытался держать цифры в голове, не давая им касаться наших совместных занятий. Он иногда завидовал. Мы с отцом любили математику, а Фиш ничего в ней не понимал и обижался, чувствуя себя лишним. Ему всегда хотелось быть лучшим. А мне – нет. – Финн пожал плечами, словно желая стряхнуть тяжесть воспоминаний. – Я просто хотел, чтобы он был счастлив. Чтобы вся семья была вместе. Поэтому с самого детства было два Финна. Один любил числа и с удовольствием читал про Эвклида, Кантора и Канта. А второй, которого все звали Клайдом, играл в бейсбол, тусил с Фишем и другими пацанами с района. Они хулиганили, курили травку и напивались, ухлестывали за девчонками, которые мне не особенно нравились. Но я тоже делал все это – ради Фиша. И так все время. Я ни в чем ему не отказывал. Поэтому всегда чувствовал себя расколотым на две части.

– У меня такого не было. Минни никогда не говорила, что завидует моей популярности. По крайней мере, мне так казалось. Правда, она могла и скрывать свое недовольство. Ведь кое-что ей удалось скрыть. – В голосе Бонни послышались одновременно печаль и гнев.

Финн подумал, что, наверное, где-то в глубине души она злится на Минни, так же как он долгое время злился на Фиша. Может, это было ненормально, неправильно, но сердце не подчиняется доводам разума. Так было и будет всегда. И прямо сейчас у него в ногах свернулось доказательство этой простой истины.

– Она не говорила мне, как тяжело больна, насколько все плохо, – продолжала Бонни. – Каждый раз, когда мы разговаривали, Минни уверяла, что ей лучите. Она не предупредила меня. Знала ведь, что стоит сказать слово, и я приеду. Я тоже никогда не отказывала Минни. Ради нее я была готова на все.

– Может, поэтому она и не позвонила.

Он почувствовал, как Бонни замотала головой.

– Но, Финн, она со мной даже не попрощалась!

– Фиш тоже ни слова не сказал мне на прощание. Вот он смотрит, как я пытаюсь остановить кровь, а в следующую секунду – все, его нет. Ушел без единого слова.

– А какое бы это было слово, Финн? – спросила Бонни, и он понял, что она с трудом сдерживает слезы. – Если бы осталось только одно слово, что бы ты хотел услышать?

На этот раз сам Финн покачал головой.

– Не знаю, Бонни. Сколько бы слов ни осталось, какое-то всегда будет последним, и его всегда будет недостаточно.

– Я бы сказала, что люблю ее, – прошептала Бонни. – И попросила бы ее занять для меня соседнюю обитель.

– Обитель? – переспросил Финн.

– В церкви мы всегда пели этот псалом, «В доме Отца Моего обителей много». Не слышал такой?

– Нет.

– «В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам», – тихо пропела она.

– Может, Бог живет в «Гранд-отеле», – пробормотал Финн. Ему хотелось вскочить и умолять ее спеть дальше. Но вместо этого он подложил руки под голову, сделав вид, что этот голос не вызывает у него никаких неудобных чувств и мыслей.

– Что за «Гранд-отель»? – спросила она.

– Так называется один парадокс о бесконечных множествах – парадокс Гильберта.

– А что такое парадокс?

– То, что противоречит нашей интуиции или здравому смыслу. Утверждение, которое, как нам кажется, противоречит логике. Мой отец обожал их. Большинство из них математические.

– Расскажи мне про «Гранд-отель». Что это за парадокс? – В голосе Бонни уже не звенели слезы, и Финн с радостью продолжил, чтобы сильнее отвлечь ее.

– Представь себе отель, в котором счетное бесконечное множество номеров.

– Счетное бесконечное множество?

– Да. Это значит, что номера можно посчитать один за другим, даже если счет никогда не закончится.

– Ла-адно, – протянула она, будто сомневаясь, что правильно поняла, но все равно хотела послушать дальше.

– И во всех этих комнатах есть жильцы.

– То есть комнат бесконечно много и при этом все они заняты?

– Ага. Теперь представь, что в «Гранд-отель» приходит еще один человек, который тоже хочет там остановиться. Там бесконечное количество комнат, соответственно, это возможно, верно?

– Да, но ты сказал, что все комнаты заняты, – возразила Бонни, сбитая с толку.

– Так и есть. Но если переселить того, кто живет в первом номере, во второй, а того, кто во втором, в третий, а того, кто в третьем, в четвертый и так далее, тогда удастся освободить место. Первый номер остается свободным.

– Какая-то чушь.

– А вот и нет. Нельзя дойти до конца бесконечного множества. Конца нет. Поэтому нельзя добавить номер в конце бесконечности, но можно освободить место в начале.

– Но ты же говоришь, что все комнаты заняты.

– Да. Заняты и останутся таковыми, – ответил Финн, как будто это был совершенно логичный ответ.

– Тогда, если приедут сразу десять человек, которые захотят остановиться в Бесконечном отеле… – Она умолкла, ожидая, что он закончит предложение за нее.

– Тогда придется переселить постояльца из первого номера в одиннадцатый, из второго – в двенадцатый и так далее, и тогда освободятся десять комнат.

Бонни тихо засмеялась:

– Это полная бессмыслица. Однажды кому-то все равно не хватит номера.

– Но их бесконечное множество.

– Да-да, я помню, и людей тоже, – пробормотала она. Вероятно, все это немного взорвало ей мозг.

– Потому задачу про отель и называют парадоксом. В каком-то смысле бесконечность и есть бессмыслица. Наш мозг не способен охватить такое множество, – задумчиво отозвался Финн. – Но никто не спорит с бесконечностью. Мы просто приняли тот факт, что визуализировать ее невозможно.

– Ну, не знаю… Я вот частенько спорю с парнем по имени Бесконечность. – Бонни потерлась щекой о его ногу, словно показывая, что ей нравится лежать рядом.

– Ха-ха, – сухо произнес Финн, размышляя, не пора ли ему отодвинуться. Наверное, пора. Но он этого не сделал.

– А вдруг на небесах тоже есть бесконечное множество людей, живущих в бесконечном множестве комнат? – спросила она.

Может, Бонни представила, что Минни теперь живет в номере небесного отеля? Может, и Фишер там, по соседству с ней? Может, они тоже нашли друг друга, как Бонни и Финн? Подумав об этом, он едва не застонал от досады. Что за дурацкие романтические мысли? Финн окончательно погряз в самообмане, и виновата в этом Бонни.

– Я не знаю, Бонни Рэй, – ответил он.

– Жители Аппалачей поют этот псалом с незапамятных времен. Они мечтают о бесконечных комнатах. О прекрасных обителях на небесах.

– Это как-то грустно. – Живущему внутри него цинику не нравилось, что люди воспевают несуществующие обители. Очень похоже на покупку лотерейных билетов: пустая трата нервов и энергии.

– Да, пожалуй. Но эта песнь дает надежду. И порой только надежда стоит между жизнью и смертью.

Финн не нашелся что ответить.

– Ой! – Бонни резко повысила голос, вдохновленная внезапным открытием. – Я знаю, как освободить место в Бесконечном отеле, не заставляя всех переезжать! Официально заявляю: я решила парадокс! Назовите его парадоксом Бонни Рэй.

– Неужели?

– Ага. Все образуют пары и селятся по двое в номер! Все, задача решена. Хочешь образовать пару, Инфинити Клайд?

Финн не сомневался, что, не будь в комнате темно, он бы увидел, как Бонни поигрывает бровями. Она постоянно его поддразнивала, и у нее это отлично получалось. Да. Финн был совсем не против образовать пару. Но все же предпочел подколоть Бонни в ответ:

– Беда в том, что, когда люди образуют пары, они начинают размножаться.

Она хихикнула, и Финн невольно улыбнулся.

– И в итоге мы возвращаемся к изначальной проблеме, – прошептал он.

Бонни поплотнее прижалась к Финну, перекинув руку через его колени. Несколько минут она молчала, потом снова заговорила:

– Как вышло, что мы встретились? Тебе не кажется, что это… странно? – пробормотала Бонни, уткнувшись в одеяло. – То есть, ну… какова была вероятность?

Финн и сам постоянно задавался этим вопросом, но пока не был готов в этом сознаться, а потому обратился к старому доброму учебнику математики. Его слова прозвучали мягко, но безлично:

– С математической точки зрения вероятность крайне мала. Но не так мала, как может показаться.

Таким облегчением было погрузиться в рассуждения о процентах и шансах. Это намного проще, чем думать о судьбе и предопределении. Финн привел несколько примеров того, как случайности оказывались неслучайными, если внимательно изучить цифры. Все это была чистая правда. И в то же время такая чушь.

Он почувствовал, как голова Бонни тяжелеет у него на коленях. Она уже несколько минут никак не реагировала на его болтовню. Финн приподнялся и взглянул на нее. У него снова получилось. Вторую ночь подряд. Он заговорил о числах, и Бонни тут же уснула. Уснула в его тесной кроватке – в кроватке Кейти. Финн вздохнул, подхватил ее под мышки и подтянул повыше, укладывая рядом с собой. Кровать была узкой, но ничего, сойдет. Финн укрыл их обоих розовым одеяльцем и зажмурился, изо всех сил стараясь отвлечься от ее теплого тела. Он вернулся к числам в голове и вскоре тоже погрузился в сон.

10

Отрицательный вектор

ОНИ УЕХАЛИ ОКОЛО семи утра, не дожидаясь, пока проснутся Шайна и девочки. Бонни решила, что так будет проще, и разбудила Финна, положив ему руку на плечо. Он напугал ее, резко подскочив на кровати. У него в унтах еще отдавался грохот тюремных дверей, которые снились ему почти каждую ночь.

Если бы Финн действительно проснулся за решеткой, пожалуй, это было бы не многим хуже его нынешнего положения. Всю ночь он провел в обнимку с Бонни в кукольной кроватке, которая оказалась жесткой и тесной. Просто розовая пластиковая коробка для обуви. У Финна ныли бедра и спина, а голова болела так, что помог бы только черный кофе или секс. Поскольку секс ему в ближайшее время не светил, Финн быстро собрался и уже через несколько минут после пробуждения сидел в «Блейзере», надеясь на скорую встречу с кофе и, увы, все еще думая о сексе.

Бонни тоже села в машину, и они наконец отправились в путь. Впрочем, уехать далеко им не удалось. Финн едва успел заехать в «МакАвто» за кофе, пролить половину себе на штаны, выехать на Пятьдесят первую автомагистраль в направлении Цинциннати и разогнаться до максимальной скорости, как раздался хорошо знакомый стук. Машина в один миг стала почти неуправляемой.

Финн вцепился в руль, разлив на себя остатки кофе, и сумел кое-как свернуть на обочину. Час ушел на то, чтобы заменить колесо. Повезло еще, что с собой у него было запасное, пусть и простая докатка, которую нужно будет поменять, как только появится возможность. Из Портсмута до Цинциннати можно было добраться только по старому шоссе, которое петляло от города к городу, – быстро не поедешь, да и сервисные центры встречаются редко. На запасном колесе им удалось доползти до городка под названием Винчестер. Финн к тому моменту был бы рад другому винчестеру, такому, из которого можно пустить пулю себе в висок. Бонни все утро просидела тихо, и, как ни странно, ему было неприятно ее молчание.

Она не стала жаловаться, даже не застонала от досады, когда лопнула шина. Стояла рядом, пока Финн возился с запасным колесом, хотя он и рявкнул ей, чтобы полезала обратно в «Блейзер». Бонни не послушалась, села на корточки возле него, молча подавая инструменты и глядя на пролетающие мимо машины. Финну больше нравилось, когда она придумывала дурацкие шутки про его имя и дразнилась. Сейчас Бонни больше напоминала ту девушку, которую он увидел на мосту в тумане.

В Винчестере они пробыли два часа, дожидаясь своей очереди в автомастерской. Новое колесо стоило двести долларов. Финн с Бонни поругались из-за того, кому платить. В конце концов на них начали коситься. Лишнее внимание им определенно было ни к чему. Финн тут же вспомнил, что их ищет полиция. Точнее, не их, а Бонни. Потому что он якобы похитил ее. Хотя, возможно, окружающие так странно на него смотрели из-за кофейного пятна в районе паха и вымазанных в масле рук. Так или иначе, никто к ним не подошел. В итоге Финн позволил Бонни расплатиться наличными, чтобы ему не пришлось показывать документы и кредитку, на которой было выбито его слишком запоминающееся имя.

Когда они вернулись на шоссе, он напомнил Бонни, что из Цинциннати она должна позвонить бабушке. Чем больше все это затягивается, тем хуже для них обоих. Особенно для Финна. Бонни кивнула, но ничего не пообещала. Он едва не закричал от досады. Ее угрюмое молчание убивало его. И пугало. Финн протянул руку и включил радио, чтобы отвлечься, занять голову чем-то еще.

– У тебя татуировка на руке, – сказала вдруг Бонни, проследив за его движением. – Пять точек. Что это означает?

– Если соединить внешние четыре точки, получится квадрат. Видишь? – Он показал ей тыльную сторону кисти.

Бонни кивнула, уставившись на точки.

– Ага.

– Они символизируют клетку.

– А та, что внутри?

– Человек в клетке, – сухо ответил Финн. – У многих сидевших есть такая наколка. Но эту я сам захотел. – Он печально улыбнулся. К горлу подкатила тошнота, которая всегда сопровождала мысли об остальных татуировках.

– А почему? – Бонни коснулась точек, набитых между большим и указательным пальцами.

Финн хотел бы схватить ее за руку и не выпускать, но вместо этого снова вцепился в руль.

– Пять точек? Пять – это единственное известное нечетное неприкосновенное число… по крайней мере, пока, – ответил он, стараясь не обращать внимания на чувства, вызванные ее прикосновением.

– Нечетное неприкосновенное число? – озадаченно переспросила Бонни.

– Ну, про нечетность ты наверняка знаешь. При делении нечетного числа на два единица всегда остается лишней. Пять – нечетное число, и при этом неприкосновенное, то есть оно не может быть представлено суммой всех собственных делителей любого целого положительного числа.

Бонни уставилась на него без всякого выражения.

– Я бы спросила, что такое целое положительное число, но не уверена, что это мне поможет.

– Целые числа – это один, два, три и так далее, а также их отрицательные эквиваленты: минус один, минус два, минус три, минус четыре… Ноль тоже целое число. По сути, целые числа – это все, что пишется без дробей или знака квадратного корня, – тут же объяснил Финн.

Бонни кивнула, как будто поняла.

– Лишняя единица, значит? Неприкосновенное число? Так ты себя видишь, Финн? – Она явно пыталась его поддразнить, но ему было не до смеха.

– В тюрьме мне хотелось стать неприкосновенным. А лишним я себя чувствовал всегда. – Финн на мгновение встретился с ней взглядом и снова уставился на дорогу. – В общем, да. Я хотел отличаться от остальных заключенных, хотел быть один. Кстати, восемьдесят восемь тоже неприкосновенное число. – Он потер татуировку на груди сквозь одежду.

– Что ты почувствовал, когда вышел? – вдруг спросила Бонни.

– Из тюрьмы? – Финн обнаружил, что не против даже таких вопросов, лишь бы она не молчала.

– Ага, – кивнула Бонни. Она испытующе смотрела на него, уголки ее губ, которые он привык видеть приподнятыми, сейчас были печально опущены.

– Я был в ужасе.

– Почему?

– Выйти на свободу почти так же страшно, как попасть в тюрьму.

Бонни, шокированная таким ответом, ждала продолжения.

– Когда человека только посадили, он считает дни, ожидая освобождения… Если, конечно, оно ему вообще светит. Но, как ни странно, чем дольше сидишь, тем меньше хочется на свободу. Тюрьма уже кажется тебе самым безопасным местом. Единственным местом, где ты умеешь жить. Был среди нас один парень, на пять лет старше меня, сидел с семнадцати. Ему дали десять лет. Вышел ненамного раньше меня. – Финн повернулся к Бонни, чтобы убедиться, что она поймет его следующие слова. – Но, когда я досиживал последний месяц, он уже снова был в тюрьме. И радовался этому. Жить на свободе, в реальном мире? Жуть! Бедняга просто не представлял, как это. Он ничего не умел, мир забыл о нем, и ему оставалось лишь заползти обратно в знакомую нору. Избил кого-то, украл кошелек – и все, проблема решена. И знаешь что? Мне было жаль этого ублюдка. Я знаю, как он рассуждал. Я не согласен с ним, но прекрасно его понимаю.

– Пожалуй, в этом есть смысл, – закивала Бонни. – Жить на свободе, в реальном мире? Действительно жутко! Но в таком случае не знаю, почему я сбежала.

На этот раз уже Финн решил подождать продолжения. Он не видел большого сходства между тюрьмой и жизнью поп-звезды. Определенно нет. Но Бонни в точности повторила его слова.

– А потом я представляю, что должна вернуться. И мне становится так мерзко, что хочется… хочется…

– Залезть на мост? – договорил он.

– Да, – прошептала она, и у Финна внутри шевельнулась тревога.

Он заставил себя прогнать это чувство и продолжил рассказ:

– Так вот, я пообещал себе, что ни за что не поступлю, как он. Не вернусь. Было непросто, врать не стану. Прошло почти два года, а у меня до сих пор нет постоянной работы. В общем-то, я могу понять работодателей. Я отсидел пять лет. Проще нанять кого-нибудь другого, без тюремных наколок и судимости. Я поселился в подвале дома, где вырос, потому что верхнюю часть мама сдала жильцам. Пока я сидел в Норфолке, она во второй раз вышла замуж и переехала с новым супругом в симпатичный дом в Челси. Звала меня жить к ним, но я понимал, что ее муж вряд ли будет рад мне, и не хотел рушить ее семью. К тому же я стремился к независимости, а жизнь с мамой этому не способствует. Так что я поселился в подвальной комнате с электроплиткой, маленьким холодильником и матрасом в углу, радуясь, что у меня есть отдельная ванная и не нужно платить за аренду.

– Звучит не так уж плохо.

Голос Бонни прозвучал с какой-то меланхоличной мечтательностью, и этот тон разозлил Финна. Она понятия не имела, о чем рассуждает.

– Ты говоришь так, потому что у тебя денег куры не клюют и куча народу мечтает жить как ты. А я хватался за любую работу. Иногда мама что-нибудь подкидывала. Кому стены покрасить, кому починить что-то. Чиню я неплохо. Исправить неполадку гораздо проще, чем исправить себя. Но нормальной жизнью это не назовешь, Бонни. Поэтому, когда Каваро, мой знакомый из тюрьмы, позвонил мне и пообещал работу в Вегасе, я решил, что так будет лучите. Его брат владеет сетью казино. Не знаю, связан ли он с криминалом. Мне сказали, работа простая: следить за столами и за крупье, запоминать цифры. Ничего нелегального или подозрительного. – Финн замолчал и помотал головой. Если честно, он не был уверен, что ничего подозрительного в его новой работе не будет.

– Значит, числа снова тебя выручают? – тихо спросила Бонни, и Финн вспомнил, о чем рассказал ей вчера.

– Ага. Иногда мне кажется, что ничего, кроме чисел, у меня и нет… Но зато числа бесконечны, так что могло быть и хуже.

– Значит, они стремятся к Бесконечности? – хитро переспросила Бонни, поигрывая бровями.

– Ага. Мои фанаты.

На этом разговор закончился. Бонни снова уперлась ногами в приборную панель, прижав колени к груди, и задумалась о чем-то своем. Поэтому Финн вздрогнул от неожиданности, когда на въезде в город она вдруг заговорила:

– Я помню Цинциннати. Я была здесь примерно месяц назад. Видишь? Вон, наверху! Пора поменять рекламу, ребята! – нараспев сказала Бонни.

И действительно, справа от дороги висел огромный билборд с ее изображением. Развевающиеся светлые локоны, приоткрытые алые губы, зовущий взгляд. Она смотрела с рекламного щита на машины, въезжающие в Цинциннати, штат Огайо, запоздало напоминая им о том, что они пропустили: двадцать пятого января она выступала здесь на площадке «Ю-Эс Бэнк Арена».

Финн на секунду перестал дышать, и если бы Бонни вовремя не окликнула его, то врезался бы в машину, ехавшую впереди.

– Прикольный зал, – сказала Бонни и снова замолчала.

Финн выругался и переключил внимание на дорогу.

∞

Нам не обязательно было останавливаться в Цинциннати – ничто не мешало ехать дальше. Когда мы заселились в мотель, был всего час дня. Но на штанах у Финна остались кофейные пятна, к тому же он весь перепачкался, пока менял колесо. За последние сутки так много всего произошло, что нам действительно пора было сделать перерыв, поэтому я не стала спорить. И еще Финн настаивал, чтобы я позвонила бабуле.

У меня не было кредитки, если не считать бабулиных карточек, от которых уже не было толку, а Финн боялся пользоваться своей, учитывая, что его вроде как разыскивают. Он сказал, что ни в одном приличном отеле нам не дадут номер без карты, а если мы будем настаивать на оплате наличными, то только привлечем лишнее внимание.

Поэтому пришлось выбрать не слишком приличный отель. Один номер, две кровати, одна ночь. Сто долларов за все плюс пятьдесят – залог, если мы что-нибудь сломаем. Поскольку вся мебель была приколочена к полу или к стене, нанести ущерб мы могли разве что зеркалу или друг другу. Последнее, пожалуй, вполне могло случиться. Я была почти уверена, что Финн уже не раз подумывал о том, чтобы врезать мне, с тех пор как он связался со мной… Точнее, с тех пор, как я напросилась ехать с ним. По крайней мере, мы сняли один номер на двоих. Если уж мне суждено спать в самом обшарпанном и дешевом мотеле Огайо, я бы не хотела делать это в одиночестве.

Мы вошли в комнату, побросали сумки, и Финн тут же протянул мне телефон. Я посмотрела на мобильник – черный и такой маленький по сравнению с державшей его ладонью, – но не притронулась к нему.

– Я не стану звонить бабуле, – тихо сказала я, опускаясь на кровать.

– Бонни! – Финн повысил голос.

– Я позвоню Медведю! – предложила я. Этот компромисс я обдумывала все утро. – Скажу ему, где я и что делаю, и попрошу усмирить бабулю. Готова поспорить, что весь этот переполох подняла она. Золотой гусь улетел на юг… Точнее, на запад. Куда мы сейчас направляемся? Какой крупный город следующий?

– Индианаполис. Но до него меньше трехсот километров. Туда мы доедем часа за три максимум. Я даже не планировал там останавливаться. Собирался проехать через него и направиться в Сент-Луис. Это еще часа четыре или около того. Долго, но вполне реально, если с погодой повезет.

– А зачем тебе в Сент-Луис? – спросила я, чтобы отвлечь его и оттянуть неизбежное.

– У меня там отец.

Его ответ удивил меня. Финн собирался заехать к отцу. Все, что я слышала о его отце, было связано с математикой. Я знала, что он учил Финна в детстве и разошелся с женой, когда сыновьям было семнадцать.

– Он возглавляет кафедру математики в университете Вашингтона.

– Понятно. Что ж, я бы тоже не против съездить в Сент-Луис. – Мне пришла в голову внезапная мысль, и я поспешила ею поделиться. – Я могу позвонить Медведю. Он быстро перешлет мои вещи – водительские права и кредитки – на адрес твоего отца. И тогда я… смогу обойтись… без тебя. Ты поедешь своей дорогой, а я своей. А что, это идея! – Мне показалось, что это довольно логичный план.

Финн вздохнул и присел на столик, стоявший возле большого окна с видом на парковку и два больших мусорных бака. Он покачал головой и слегка подался вперед, глядя мне в глаза.

– Ты должна позвонить ей, Бонни. Если откажешься, тогда я вызываю полицию, и ты при мне расскажешь им обо всем, что произошло. Выбор за тобой.

– Хреновый какой-то выбор, Клайд.

Я хотела сказать это насмешливо, но горло у меня свело. Я откинулась на кровать и уставилась в потолок, белый в крапинку, выглядевший так, будто перед покраской его измазали овсянкой. Мне захотелось подпрыгнуть на кровати, дотянуться до этой кашеобразной субстанции, схватить в горсть и разбросать по комнате. Интересно, покроют ли наши пятьдесят долларов затраты на ремонт?

– Я не могу с ней разговаривать, Финн, – прошептала я. – Пока нет.

Клайд вздохнул и выругался, но я даже не посмотрела на него. Я не сводила глаз с шершавого потолка, мысленно умоляя оставить меня в покое еще ненадолго.

– Вот что я сейчас сделаю, Бонни Рэй. Я пойду в душ. Когда я выйду, я позвоню в полицию. Клянусь, я это сделаю. Но пока у тебя есть время решить, чего хочешь ты.

Он оттолкнулся от стола, схватил сумку, зашел в крохотную ванную и захлопнул за собой дверь. Через пару минут зашумел душ.

Забавно. Клайд велел мне решить, чего я хочу. Я решила. Но хотела я совсем не этого.

Я вскочила с кровати и сгребла ключи от «Блейзера». Клайд бросил их на тумбочку рядом с телевизором, как делают все, когда заходят в номер мотеля. Там же лежали его кошелек и телефон. Он сразу выложил все из карманов.

Мобильник я тоже забрала. Потом отсчитала две тысячи долларов и положила рядом с кошельком, чтобы Финн наверняка их заметил. Это была половина оставшихся у меня денег. В номере лежали три фирменных бланка и ручка на цепочке, как будто кто-то все еще писал родным и близким длинные письма от руки. Но я была рада этому. Мне как раз нужно было написать письмо, и очень быстро.

«Встретимся в Сент-Луисе, Луис. Встретимся на ярмарке», – всплыли в голове слова старой песни. У нас в школе ставили этот мюзикл, «Встретимся в Сент-Луисе». Это было осенью в десятом классе. Я пробовалась на роль, которую в фильме играет Джуди Гарленд, и через неделю после прослушивания уже знала все песни наизусть. Роль я получила, но так и не сыграла. Мое место заняла Джеки Джейкобсон, потому что дата премьеры совпала с отборочным этапом «Нэшвилла» и мне пришлось отказаться от участия в мюзикле. Положив ручку на стол, я вышла из номера, тихо прикрыв за собой дверь.

Через десять минут телефон зазвонил. Я уже ехала по федеральной магистрали, вглядываясь в дорожные знаки, слушая Блейка Шелтона по радио и надеясь, что найти Индианаполис будет проще простого. Я приглушила музыку и взяла трубку.

– Твою мать, Бонни Рэй, поворачивай назад и верни мне «Блейзер».

– Я еду в Сент-Луис, Финн. Я оставила тебе деньги. Возьми машину в прокат, встретимся на месте. Ну… или позвони копам, но, полагаю, тебе будет непросто объяснить мое отсутствие. Полиция, чего доброго, решит, что ты связал меня и прячешь в каком-нибудь подвале.

Его гнев ощущался даже через телефонную трубку. Я поморщилась и поспешила продолжить, поскольку Финн ничего не ответил:

– Я позвоню Медведю. Скажу, чтобы решил проблему с полицией. Ладно? Я попрошу его прислать все, что мне нужно, как и говорила. Но для этого нужен адрес, Клайд. Скажешь, где живет твой отец? Встретимся там, я отдам тебе «Блейзер», заберу свои вещи и оставлю тебя в покое. Договорились? – Под конец мой голос сорвался на высокие ноты, помешав мне произвести суровое впечатление.

Финн бросил трубку.

Я продолжила путь, вцепившись обеими руками в руль, как будто «Блейзер» был моим единственным на свете другом. Другом, которого я увела. Было всего-то около двух часов дня, но я чувствовала себя так, словно не спала уже много суток. Я попала на излом времени: последние тридцать шесть часов казались растянутыми и нереалистичными, будто я прожила их уже несколько раз и обречена снова и снова возвращаться в начало, пока не сделаю все правильно. Даже если не знаю, как именно будет правильно. Впрочем, я уже поняла, что «правильно» – понятие относительное. Все мои поступки после ухода со сцены в Бостоне казались мне единственным возможным вариантом. Финн Клайд наверняка уже пожалел, что помешал мне сброситься в Мистик. А вот я просто не видела никакого другого пути.

Я не погибла на мосту. Финн Клайд спас меня, а потом поцеловал. И теперь мне нельзя было останавливаться, чтобы не потерять импульс, данный мне этим поцелуем. Как только я перестану двигаться вперед, вспыхнувшее во мне желание жить снова погаснет. Финн просто не понимал, что, стоит мне сдаться и вернуться под власть бабули, можно сразу искать новый мост.

Телефон, лежавший у меня на коленях, снова завибрировал. Я судорожно схватила его, открыла и выдохнула:

– Алло?

– Записывай адрес, – отрывисто произнес Финн, даже не поздоровавшись.

– А прислать сообщение ты не можешь?

– Я звоню с телефона в мотеле, Бонни! – рявкнул он.

– О! Ладно. Окей. – Я потянулась за сумочкой, купленной в «Волмарте», но там была только красная бабулина помада. Ни ручки, ни листка бумаги.

– Бонни?

– Так, ладно. Говори!

Финн продиктовал адрес, а я записала его помадой на стекле. Сойдет. Вполне читаемо, и так я точно его не потеряю.

– Звони Медведю. – Гудки. Финн явно был не в духе.

Я позвонила Медведю и даже умудрилась добраться до Индианаполиса. Финн не ошибся, дорога заняла примерно три часа. Под конец я настолько устала, что, доехав до города, нашла ближайший «Вендис», сходила там в туалет, купила салат и пару бутылок воды. Поела я в машине, опасаясь, что меня кто-нибудь узнает, несмотря на розовый пуховик и шапочку. Я уже убедилась, что это вполне возможно. Покончив с ужином, я заперла двери, перебралась на заднее сиденье и заснула в «Блейзере», припаркованном в дальнем углу ресторанной парковки.

Когда я проснулась, было холодно. Темноту разбавлял лишь свет фонарей и звуки ночной жизни города. Одеяла, которыми я укрылась, пахли Финном, и я начала думать о том, где он сейчас и что скажет мне, когда мы снова увидимся. Я вспомнила его поцелуй, и от мысли, что он больше не повторится, меня охватила тоска. Теперь все это невозможно. Никаких поцелуев. Никаких улыбок. Никакого Финна.

Я вернулась на переднее сиденье, завела «Блейзер», чтобы включить обогрев, и выпила вторую бутылку воды. Когда телефон Финна завибрировал, я даже не сразу сообразила, но потом очнулась и радостно схватила раскладушку. Темнота усиливала чувство одиночества.

– Финн?

– Я тебе три часа пытаюсь дозвониться. Ты где? – Финн все еще злился.

– В Индианаполисе. На минутку прикрыла глаза, чтобы отдохнуть. А получилось на несколько часов. – Мой голос по-прежнему выдавал усталость. Я с трудом подавила зевок. – Ты все еще в том клоповнике?

– Нет, я еду. Наконец-то. Взял машину напрокат и купил телефон с предоплаченной симкой в «Волмарте». Мне, наверное, мать звонит. Не бери трубку. Я оставлю ей голосовое сообщение на домашнем телефоне, объясню, что со мной все хорошо и я никого не похищал, – зло бросил Финн.

– Я позвонила Медведю. Он тоже почему-то на меня злится. Похоже, это эпидемия. Я сказала ему, что ты меня просто подвез, я в полном порядке и лишь хочу от всего отдохнуть. Он обещал выслать мне все необходимое и поговорить с ба.

– И с полицией?

– И с полицией.

Молчание.

– Встретимся в Сент-Луисе, Бонни. – Он снова бросил трубку.

Телефон почти сразу же начал звонить снова, но номер был уже другой. Я не стала отвечать, понимая, что звонят Финну, а не мне, и не имея возможности объяснить его отсутствие. Это, наверное, звонила его мама, как он и предупреждал. И что-то мне подсказывало, что в данный момент она тоже не испытывает ко мне теплых чувств.

Я долго держала телефон в руках: вдруг Финн перезвонит или, может, я наберусь смелости и сама ему позвоню. Станет ли он слушать, если я попытаюсь объяснить, почему я такая чокнутая и как мне жилось последние шесть лет? Ведь между нами не было особой разницы. Клетки бывают разные. Одни золотые, другие с железными засовами. Но наручники останутся наручниками – не важно, из какого они металла.

Я внимательно изучила карты, ожидая звонка, но Финн не позвонил. Тогда я, заехав на заправку, отправилась в Сент-Луис. Дорога была простая: прямо по Семидесятой магистрали из пункта А в пункт Б. Даже не нужно сверяться с картой. Поэтому я нажала на газ, и машина понеслась вперед.

11

Гармоническая прогрессия

Я СОМНЕВАЛАСЬ, ЧТО СМОГУ найти нужный адрес в темноте, но инструкции, данные мне Финном, оказались предельно четкими и подробными, пусть даже они были записаны красной помадой на стекле. В лунном свете Сент-Луис выглядел мирно и живописно. Снег лишь слегка припорошил землю и поблескивал в темноте. Вдоль улиц росли деревья. Я сообразила, что подъезжаю к университету, и невольно задумалась о Клайде-старшем – Финн сказал, что его зовут Джейсон. Знает ли он, что к нему вот-вот заявится сбежавшая знаменитость? Была полночь, до утра еще далеко. Я почувствовала, как на меня накатывает страх, и решила еще немного покружить по улицам. Лучите припарковаться где-нибудь, где не заметят копы или любопытные прохожие, и поспать в машине до утра.

Наиболее логичным вариантом был симпатичный парк недалеко от кампуса. Я остановилась у обочины, выключила зажигание и тут же испытала внезапное облегчение. Мне захотелось немного подышать воздухом. Я схватила ключи, натянула пуховик и быстро выскочила из «Блейзера», разминая затекшие ноги.

Парк на вид был очень старый – наверное, его разбили еще в те времена, когда по аллеям под руку с кавалерами прогуливались дамы в нарядных платьях. Повсюду виднелись плавно изогнутые скамейки с коваными подлокотниками и величественные фонтаны, между которыми вились мощеные дорожки. Я пошла по одной из них и вскоре оказалась у невысокой ограды, украшенной коваными лилиями. За железной калиткой ждали высокие качели, детская доска-качалка и металлическая горка – судя по ее состоянию, ровесница парка. Я рассмеялась, вспомнив Минни. В детстве она обожала качели, а я обычно стояла рядом, раскачивая ее. Несмотря на всю мою показную храбрость, качелей я побаивалась. Высота меня не пугала, но от маятникообразного движения внутри все переворачивалось.

Детская площадка манила к себе. Мне чудились отголоски смеха и призрачные силуэты двух близняшек, играющих в догонялки. Меня охватила тоска по прошлому, по тем неразлучным маленьким девочкам, которыми мы когда-то были. Теперь от них ничего не осталось. При мысли об этом у меня перехватило дыхание, и я вцепилась в кованую ограду, дожидаясь, пока схлынет тоска, накрывшая меня с головой. Наконец я почувствовала, что снова могу дышать, и шагнула к калитке, надеясь, что она не заперта, потому что иначе мне пришлось бы лезть через забор, рискуя напороться на острые пики. Крючок легко поднялся. Я улыбнулась и толкнула дверцу, чувствуя себя девочкой из сказки про трех медведей.

∞

До дома отца оставалось совсем недалеко, когда Финн вдруг увидел на обочине знакомый оранжевый «Блейзер». Других машин рядом не было. Он резко нажал на тормоз и припарковался перед своим стареньким «шевроле». При мысли, что Бонни все-таки добралась до Сент-Луиса, Финн вздохнул с облегчением, хоть и не мог понять, почему ночью в незнакомом городе она решила остановиться возле парка, да к тому же все еще злился на нее за то, что она отмочила в Цинциннати.

Он подошел к «Блейзеру», но Бонни внутри не было. Финн присмотрелся получите, чтобы убедиться, что она не спит на заднем сиденье, но там были только коробки, пара сумок и скомканное одеяло. Он было отвернулся, но в последний момент заметил какие-то темные разводы на окне со стороны водителя. В тусклом свете фонарей они были похожи на кровь. Финн дернул ручку двери, внезапно испугавшись, что на переднем сиденье его ждет страшная находка. Дверь была заперта.

У него в животе словно образовалась ледяная глыба, а руки затряслись. Он поднес к стеклу ладонь, чтобы получите рассмотреть салон, и ничего там не увидел, но тени рисовали на сиденьях странные узоры и скрывали то, что было ниже.

– Бонни! – позвал Финн, осматривая «Блейзер» со всех сторон.

Снаружи никаких кровавых следов не было. Если бы он только мог открыть эту гребаную дверь! Финн снова посмотрел в салон, на этот раз под другим углом, через пассажирское окно, и с облегчением убедился, что Бонни не лежит без сознания на переднем сиденье.

– Бонни?

Он быстро зашагал через парк, на ходу осматривая скамейки и укромные уголки. Примерно через пять минут тропинка свернула к детской площадке, которая виднелась сквозь деревья. Финн кинулся туда, полагаясь на интуицию. Такая девушка, как Бонни, не прошла бы мимо. И действительно, очень скоро он обнаружил, что на вершине высокой металлической горки, широко расставив ноги, спрятав руки в карманы и запрокинув голову, стоит Бонни Рэй Шелби. Неужели все повторяется? Финн словно вернулся в то мгновение, когда увидел ее впервые. Не успел он испытать облегчение, как оно сменилось страхом, таким же, какой охватил его при виде кровавых пятен на стекле.

Она оставила калитку распахнутой, и Финн скользнул внутрь, радуясь, что скрип не выдаст его. Он хотел окликнуть ее, попросить спуститься или хотя бы сесть, но побоялся, что Бонни испугается и упадет от неожиданности. Поэтому он замер, шепотом произнося ее имя и чувствуя, как сердце уходит в пятки.

Было непохоже, что она расстроена или плачет. Финн сделал еще несколько шагов, но Бонни смотрела в другую сторону. Оттуда, где он стоял, Финн видел только изгиб ее скулы. На розовом пуховике не было никаких кровавых пятен. Она, похоже, просто любовалась видом, открывающимся с вершины горки, ничуть не боясь высоты.

Я просто скиталец по смертной юдоли,

Несущий с собою котомку-беду.

Но нет ни печали, ни страха, ни боли

В тех радостных землях, куда я иду.

Ее голос колокольчиком зазвенел над парком, и Финн ошеломленно отступил на шаг назад.

Там ждет меня милый отец у порога

Н люди, кого я любимыми звал.

Я просто скиталец в призоре у Бога,

Н близится мой грозовой перевал.

Он никогда не слышал эту песню. В церковь Финн не ходил, а его мать никогда не пела, если не считать мелодию из сериала «Веселая компания», да и то фальшиво. Пение Бонни звучало настолько по-другому, что не стоило и сравнивать. В этих словах, обращенных лишь к звездам и кронам деревьев, соединились тоска и благодарность, жалобный плач и хвала Господу. Песня эхом отозвалась у Финна в груди, и он невольно начал подпевать.

Сгущаются тучи, дорога все круче,

Но тихо сияет небесный приют,

Где царствует вечно один Искупитель

И ангелы песни другие поют.

Там нет ни печали, ни страха, ни боли,

Там встретит меня мой потерянный брат.

Я просто скиталец по смертной юдоли,

Не знающий больше дороги назад.

Последняя нота повисла в воздухе на целых пять секунд, и Финн вдруг понял, что задержал дыхание, и сказал себе, что именно из-за этого у него сдавило грудь, а на глазах выступили слезы. Ему хотелось, чтобы Бонни спела еще. Но, очевидно, на сегодня это был единственный номер. Она опустила голову, села на верхней площадке горки и вытянула ноги вперед, словно готовясь съехать вниз.

Теперь свалиться от неожиданности ей не грозило: она крепко сжимала металлические поручни по бокам и даже не обернулась, когда Финн подошел ближе. Похоже, она даже не подумала, что ее маленький концерт в парке мог кто-то услышать. Финн обошел горку, остановился внизу и поднял взгляд на Бонни.

Она ахнула и удивленно заморгала, на мгновение решив, что он ей почудился. А потом улыбнулась, словно рада была его видеть. Точно такая же улыбка расцвела на ее лице, когда Финн пообещал, что дождется ее из парикмахерской. И когда он сообщил ей, что придется ночевать в «Блейзере», пережидая метель. И когда сказал Шайне и ее девочкам, что подвезет их домой. И вот теперь Бонни точно так же улыбалась ему, сидя на вершине горки, как будто в этом не было ничего странного, как будто она не угоняла у Финна машину и не заставляла его гнаться за ней через два штата. Бонни улыбалась. Эта улыбка осветила ее лицо, и он тут же простил ее. Мгновенно. Финн больше не злился, не боялся и не мечтал придушить ее, связать и сдать полиции. Все эти помыслы исчезли, растаяли, как снежинки на губах.

В час ночи, в последний четверг февраля, Финн, стоя посреди холодного пустого парка в Сент-Луисе, понял: он ни на что не променял бы это мгновение.

– Привет, – сказала Бонни.

– Привет. – Черт, он и сам не смог сдержать улыбку. Финн покачал головой, признавая поражение. – И что мне, черт возьми, с тобой делать?

– Для начала можешь отойти в сторону, чтобы я скатилась с горки. – Она подмигнула.

Он не пошевелился, поэтому Бонни отпустила поручни. Финн ожидал этого. Она с восторженным возгласом полетела ему навстречу. В последнюю секунду он все же сделал шаг в сторону, чтобы не получить каблуками по ногам, но Бонни все равно влетела в него на всей скорости, и Финн, успев подхватить ее, повалился навзничь. Падать на детской площадке было почти не больно. Он распластался на резиновом покрытии, а Бонни рухнула на него.

– Говорила же, отойди. – Она засмеялась, глядя на него сверху вниз.

Шапочка и так уже почти сползла с ее головы, поэтому Финн протянул руку и стащил ее совсем. Бонни тут же принялась приглаживать волосы, явно обеспокоенная, что наэлектризованные пряди встали торчком. Финн принялся ей помогать – не потому что с волосами было что-то не так, а потому что ему очень хотелось к ней прикоснуться.

∞

Он не обнял меня, не прижал к себе. Его губы были так близко, но я не смела пошевелиться. Не потому что не хотела, а потому что боялась, что Финн вдруг очнется, стряхнет с себя пелену неведомых чар, оттолкнет меня и бросит здесь.

Я бы его поняла. Он имел полное право меня ненавидеть. Однако сейчас Финн смотрел на меня так, будто знал, все будет хорошо. Будто хотел снова поцеловать меня. И я тоже этого хотела – больше всего на свете. Его дыхание касалось моих губ, и я едва не облизала их, чтобы почувствовать его вкус.

А потом его губы стали еще ближе – нет, даже не ближе. Они соединились с моими. Казалось, что они везде. Мои веки задрожали, внутри все оборвалось, тело потяжелело, заставляя меня погрузиться в поцелуй, как якорь погружается в песок, зарываясь все глубже, но при этом даря странную невесомость. А потом руки Финна запутались в моих волосах, не давая мне ускользнуть. Он продолжил пробовать мои губы на вкус, словно умоляя впустить его. А я и рада была открыться ему. Мой вздох растворился в ночи, улетел вдаль, как песня. Это был новый куплет, спетый дуэтом двумя парами губ. Он весь состоял из головокружительных крещендо и звона цимбал, не похожий ни на один из моих хитов. И даже когда Финн отстранился, его поцелуй продолжил эхом отзываться у меня внутри, требуя повторения.

Клайд обхватил мое лицо ладонями. Пока мы целовались, он успел приподняться, и я теперь сидела верхом на его коленях. Я бы предпочла там и оставаться, прижимаясь к нему всем телом, но Финн легонько оттолкнул меня и встал, отряхивая штаны. Мне хотелось притянуть его к себе, заставить снова опуститься вниз, но он взял меня за руку и помог подняться.

Клайд на несколько долгих секунд встретился со мной взглядом, будто готовясь снова пустить в ход язык, но на этот раз для того, чтобы отчитать меня. Но в итоге лишь вздохнул, повернулся и потянул меня за собой.

– Все завтра, – сказал Финн.

Держась за руки, мы вышли из калитки и зашагали по извилистой дорожке к воротам парка. Она была такая узкая, что мне пришлось идти чуть позади Финна, поэтому, когда он вдруг замер на месте, я врезалась в него, а потом выглянула из-за его спины, пытаясь понять, почему он остановился.

– «Блейзер» исчез.

– Что?! – Я вылезла вперед и посмотрела туда, где оставила машину меньше часа назад. Финн был прав. «Блейзера» не было. На обочине стояла только одна машина, маленькая, неясного темного цвета.

Клайд побежал туда, где раньше стоял «Блейзер», и я кинулась следом. Стук моих каблуков по тротуару напоминал аплодисменты.

– Здесь запрещена стоянка! – прокричал Финн, указывая на знак эвакуатора метрах в тридцати от того места, где я припарковала «Блейзер».

– Но… почему тогда вон ту машину не эвакуировали? – возмутилась я, не в силах поверить, что снова накосячила.

– Если постоим тут еще немного, то и ее эвакуируют!

– Это твоя? – спросила я.

– Да, арендованная. Как бы я, по-твоему, тут оказался?

Боже. Я покрутилась на месте, будто надеясь, что «Блейзер» сам куда-то переместился или же мы просто вышли из парка не с той стороны. Но нет. Машина Финна была здесь, и он наверняка поставил ее рядом с «Блейзером». Я остановилась там, где останавливаться нельзя, и «шевроле» увезли. Я села на бордюр и уткнулась головой в колени. В «Блейзере» остались мои деньги и вещи. Но это я могла пережить. А вот недовольство Финна не могла. Не теперь, когда он только-только меня простил.

Прошло несколько минут, Финн уселся справа от меня, вытянув ноги. Я задержала дыхание, ожидая, что сейчас-то меня точно пошлют куда подальше. И тут он рассмеялся. Сначала это был просто тихий смешок, услышав который я удивленно подняла голову. А потом Финн прямо-таки затрясся от смеха, повалившись на траву на обочине. Я в шоке уставилась на него, пока не готовая присоединиться к его веселью.

– Финн?

– Невероятно, – выдавил он, закрывая лицо руками, будто желая спрятаться от реальности. – Поверить не могу.

∞

Нам повезло, что у Финна был этот копеечный мобильник из «Волмарта». Мы набрали напечатанный на дорожном знаке номер компании, занимающейся эвакуацией. Кстати, знак был такой маленький и висел так далеко, что я мгновенно воспылала праведным гневом. «Блейзер» действительно оказался на штрафной стоянке, и нам предстояло отдать двести пятьдесят долларов, чтобы получить его обратно. Ко всему прочему, прямо сейчас это сделать было невозможно, поскольку в ночное время работал только один дежурный эвакуатор и водителя уже вызвали на аварию, так что он понятия не имел, когда вернется. Нам предложили приехать утром, в рабочие часы. К тому времени, разумеется, набежит еще сто долларов за стоянку. Финн сказал, что университетские эвакуаторы славятся своей оперативностью, особенно в ночные часы, когда велика вероятность обнаружить машины без водителей. По его словам, нам еще повезло, что не успели увезти обе машины. Мне не хватило духа признаться, как сильно нам на самом деле не повезло, ведь мой, в смысле бабушкин, кошелек остался в «Блейзере», а с ним деньги и телефон Финна.

В полвторого ночи нам ничего не оставалось, кроме как поехать к отцу Финна. Самого Клайда-старшего дома не было, он должен был вернуться только к середине следующего дня. Я уже жалела, что не приехала сюда сразу, как велел мне Финн. Если бы я это сделала, сейчас «Блейзер» не стоял бы на штрафной стоянке. С другой стороны, тогда не было бы поцелуя в парке. Я в очередной раз поняла, что не могу по-настоящему жалеть о принятых решениях. Все, что происходило с нами в этом путешествии, казалось предопределенным и неизбежным, словно какая-то непреодолимая сила влекла нас к запланированному финалу.

Отец Финна жил в узком двухэтажном домике, стоявшем в тупике густонаселенной улочки. По обе стороны тянулись такие же узкие дома, рядом с которыми были припаркованы машины. Финн объяснил, что здесь живут в основном студенты, так что в большинстве домов комнаты сдаются. Дом его отца был типичным холостяцким жилищем с двумя спальнями. На первом этаже располагалась кухня, гостиная и маленький туалет с раковиной, а на втором – большая хозяйская спальня и еще одна, поменьше. В этой гостевой комнатке стояли письменный стол, клетчатый диванчик, слишком маленький, чтобы на нем спать, и несколько коробок. Вероятно, у отца Финна не поднималась рука их выкинуть, хоть они и были совершенно ненужными: за семь лет он так и не нашел времени их распаковать. Все остальные помещения были обставлены так же скудно. Было очевидно, что хозяин дома слишком много работает и слишком мало интересуется остальной жизнью.

Финн указал мне на хозяйскую спальню, и я поспешила занять соединенную с комнатой крохотную ванную, которая приятно удивила меня чистотой. Я разделась и залезла под душ, подставив голову под теплые струи. Вода стекала по лицу, а вслед за ней полились слезы. Я плакала от усталости и благодарности. Потом я намылилась оказавшимся под рукой куском «Айриш спринг» и помыла голову шампунем от перхоти, также позаимствованным у мистера Клайда. Пришлось воспользоваться лежавшей здесь же бритвой. Я пообещала себе, что утром куплю новую. Когда в шкафчике обнаружилась запакованная зубная щетка, я добавила еще один пункт в список того, за что должна поблагодарить хозяина дома.

Закончив с водными процедурами, я надела футболку, которую мне одолжил Финн, и неохотно натянула свои красные трусики с черепами. Похоже, я вернулась на старт: у меня снова не было ничего, кроме одежды, которая кучей лежала на полу ванной. Хотя нет, на этот раз дела обстояли даже хуже. Теперь я осталась и без гроша в кармане. Как ни странно, эта мысль ни капли меня не пугала. Главное, что Финн со мной. По-хорошему, сейчас мне нужен был только он.

Я вернулась в комнату и забралась в двуспальную кровать. Финн уже лежал там. Он управился быстрее меня, воспользовавшись ванной на первом этаже. Когда я легла рядом, он молча обнял меня и прижал к себе. Если бы Финн захотел заняться чем-нибудь еще, меня не пришлось бы долго уговаривать. Но нет, мы просто уснули в комнате его отца, отложив все разговоры на потом, столкнув слова, которые нужно было сказать, на пол, как лишние подушки. Утром мы их подберем.

12

Постороннее решение

«СИТУАЦИЯ С ПРЕДПОЛАГАЕМЫМ ПОХИЩЕНИЕМ кантри-певицы Бонни Рэй Шелби продолжает развиваться. Источники, приближенные к семье звезды, сообщают, что похититель потребовал выкуп. В ФБР не подтвердили ни конкретную сумму, ни сам факт того, что такое требование поступило. Тем не менее источники настаивают на том, что это произошло».

∞

Они уснули как убитые. Когда Финн наконец открыл глаза и уставился на часы возле кровати, было десять тридцать утра. Так долго и так крепко он не спал с тех пор, когда был подростком. Может, все дело в том, что в его объятиях лежала девушка. Финн чувствовал нежный аромат ее кожи. Короткие чистые волосы щекотали ему нос. Он поглубже зарылся в пахнущие шампунем пряди и попытался снова заснуть, не желая окончательно пробуждаться. Потому что пробуждение заставит его полностью осознать окружающую действительность. Финн и так уже заметил тонкую ногу, закинутую ему на бедро, и то, как девичьи руки обвили его за талию. Во сне Бонни все время пыталась уткнуться в него головой, и теперь ее дыхание согревало ему грудь. Он лег спать без футболки, потому что единственную чистую отдал Бонни. Татуировки она и так уже видела. Финн решил, что скрывать ему больше нечего.

Вначале он думал, что, когда Бонни получит документы и кредитки, можно будет наконец разойтись. Но теперь было поздно. Слишком много всего случилось, и даже если бы Финн захотел опустить ее, – а он не хотел, – жизнь уже неразрывно связала их. Финн беспокоился за Бонни не меньше, чем за самого себя. Сама она ничего не боялась, поэтому ему приходилось бояться за двоих. Общество этой девушки сулило ему беды, но ведь и сама она была в беде, и Финн понимал, что не может ее бросить. Казалось, Бонни просто притягивает проблемы. Наверное, она потратила весь свой запас удачи на то, чтобы стать суперзвездой, и теперь превратилась в ходячую катастрофу. Куда бы она ни свернула, к чему бы ни прикоснулась, все тут же шло наперекосяк. И все-таки Финн не бросал ее, отчаянно пытаясь придумать, что делать, чем ей помочь и как при этом не лишиться жизни… Или свободы, что еще хуже.

Уснуть ему так и не удалось. Пробудившийся мозг уже принялся обдумывать вчерашнее фиаско, говоря, что их ждут проблемы посерьезнее эвакуированной машины и штрафов. Если полиция действительно разыскивает его, тогда вернуть «Блейзер» не удастся. Финн точно знал, что все службы эвакуации пробивают номер и вин-код увезенной на стоянку машины. Вполне возможно, что его «шевроле» прямо сейчас обыскивают копы. Внутри они найдут вещи Бонни. Петля на шее Финна затягивалась все туже. Полицейские довольно быстро выяснят, что его отец живет поблизости. И тогда они придут сюда.

Эта мысль заставила его высвободиться из объятий Бонни и вылезти из кровати. Он натянул джинсы и спустился вниз, чтобы выпить кофе и убедиться, что под окнами дома еще не выстроилась группа захвата. Финн распахнул дверь… и оказался лицом к лицу с великаном, который стоял на пороге с поднятым кулаком. Похоже, незнакомец как раз собирался постучать. Ну или готовился заехать Финну в челюсть.

Это был огромный мужчина – не то чтобы толстый, скорее широкий. Кожа у него была совсем черная и блестящая, на лице выделялись только белки глаз. Их Финн увидел после того, как незнакомец приподнял темные очки «Рэй-Бэн» и уставился на него с холодной, неприкрытой злобой. Клайд тут же изменил мнение о районе, в котором обосновался его отец. Этот мужик явно пришел не пылесосы продавать, и копом он тоже не был. Финн понятия не имел, кто это, но уже его боялся. Огромный, шикарно одетый чернокожий мужик, слишком взрослый для студента и слишком ухоженный для гангстера, хотя бриллиантовые серьги в унтах определенно наталкивали на мысли о наркодилере.

– Ты Финн Клайд? – Голос незнакомца оказался выше, чем можно было ожидать, учитывая, что он принадлежал этакому медведю. Как только сравнение пришло Финну в голову, он понял, кто перед ним.

– А вы Медведь?

– Верно. И если ты, кусок расистского дерьма, сейчас же не приведешь ко мне Бонни, то узнаешь, почему родная мама дала мне такое прозвище. Не потому, что я плюшевый.

Финн решил проигнорировать оскорбление. Что еще можно подумать о длинноволосом блондине с голым торсом, украшенным свастикой? Он не стал возражать и отошел в сторону.

– Проходите.

Медведь шагнул в гостиную, заполнив маленькое пространство почти осязаемой яростью и мгновенно оценив обстановку.

– Бонни наверху. Когда я в последний раз ее видел, она спала. Если позволите, я оденусь и сообщу ей, что вы пришли.

Глаза Медведя широко раскрылись, словно его возмутило, что Финн в курсе таких интимных деталей, как график сна Бонни, однако он ничего не сказал, только скрестил руки на груди и пошире расставил ноги, всем своим видом показывая, что его терпение на исходе.

Финн полез в отцовский шкаф за футболкой. Отец был высоким и худым и носил преимущественно рубашки, свитера или – изредка – поло, так что отыскать в его доме что-то попроще было весьма проблематично. В итоге Финн откопал бледно-голубую футболку с дурацким принтом, которую мог купить только профессор математики. Спереди была изображена кружка пива и определение предела производной, а на спине написан слоган «Знай свой предел». Футболка неплохо тянулась, в отличие от рубашек и поло, поэтому Финн смог в нее влезть, хоть и чувствовал себя так, будто позаимствовал одежду у младшего брата-ботаника. Он пригладил волосы расческой и завязал их в хвост в надежде превратиться из уголовника в подобие Стивена Сигала. Не хотелось выглядеть совсем уж жалко перед гризли, который ждал внизу. С другой стороны, Стивен Сигал вряд ли побеждал в школьных олимпиадах по математике, так что завязанный хвостик не очень-то сочетался с идиотской футболкой.

Бонни уже не спала, но еще не до конца проснулась и посмотрела на него из-под полуприкрытых век. Поскольку она легла спать с мокрой головой, ее шевелюра теперь выглядела так, будто они всю ночь занимались тем, о чем мечтал Финн.

– Бонни Рэй, к тебе посетитель, ждет внизу. Если не спустишься к нему, он меня убьет. Медленно и мучительно. Задерет насмерть. Понимаешь?

– А?

– Медведь приехал, готов рвать и метать.

– Медведь?! – Она мгновенно вскочила, окончательно проснувшись, и кинулась к двери, шлепая босыми ногами по полу, как была, в сползающей с плеч футболке.

– Бонни!

Она остановилась и обернулась с непонимающим видом.

– Если не желаешь моей смерти, надень штаны и сделай что-нибудь с волосами, будь добра.

Уголки ее губ приподнялись в смущенной улыбке, и она побежала в ванную, где до сих пор лежали ее сваленные в кучу вещи. Через пару минут она вышла, успев почистить зубы и уложить волосы в прическу а-ля Хэнк Шелби. Растянутая футболка по-прежнему была на ней, но Бонни для приличия натянула джинсы. Финн спустился по лестнице вслед за ней и остановился на нижней ступеньке как раз в тот момент, когда Бонни кинулась Медведю на шею.

Телохранитель, надо отдать ему должное, не выскочил из дома в то же мгновение, закинув свою подопечную на плечо. Он только крепко обнял Бонни, прижав ее к себе и приподняв над полом, так что ее ноги повисли в воздухе. Медведь снова был в очках, его нижняя губа подозрительно задрожала.

– Крошка Рэй! Какого хрена ты творишь, детка?

Крошка Рэй. Финн с трудом сдержал улыбку. Значит, у нее тоже есть смешное прозвище. Он повернулся, чтобы оставить их наедине, но Бонни позвала его.

– Клайд, постой! Не уходи. Ты должен познакомиться с Медведем.

– Уже знакомы, – недовольно произнес телохранитель.

Бонни тут же набросилась на него:

– Медведь, не говори о Финне в таком тоне! Он ничего плохого не сделал, только помогал мне. И поверь, это было непросто.

Медведь опустил «Крошку Рэй» на пол и внимательно посмотрел ей глаза. Она уставилась на него в ответ, вздернув подбородок, с каменным выражением лица.

– Пойду сварю кофе, – буркнул Финн. Быть поводом для ссоры ему совершенно не хотелось.

– Ни с места! – рявкнул Медведь, и Финн замер, снова повернувшись к ним.

– Бонни вас любит, – как можно мягче сказал он. – А вы явно любите ее. Все остальное для меня не имеет значения. Но если вы думаете, что это дает вам право вламываться сюда и распоряжаться мной, я вам просто врежу. Я пять лет отсидел, и приемы у меня грязные. – Финн отвернулся и пошел на кухню. Тишина за спиной ясно дала понять, что его маленькая речь впечатлила аудиторию. Впрочем, ненадолго.

Медведь пошел следом, а за ним и Бонни.

– Да кто ты, мать твою, такой? – прорычал телохранитель, практически дыша Финну в затылок.

– Никто, – ответил тот и принялся шарить по шкафам, пока не нашел банку с кофе. Все той же марки, что и раньше.

– Вот тут ты прав, чувак. И с чего ты взял, что я позволю Бонни Рэй находиться в твоем обществе, засранец?

– Медведь! – Бонни кинулась между ними, видя, что оба готовы взорваться.

Но Финн сдержался. Он не винил Медведя. Просто не мог. Потому что представлял, как все это выглядит со стороны, и понимал его. Лицо Бонни выдавало ее чувства. Финн ей нравился. Необъяснимо, но факт. И если уж Финн это видел, то Медведь и подавно.

– Это бывший уголовник со свастикой на груди и тюремными наколками на спине, Рэй! Ты головой-то думаешь?

– Да, и сейчас я думаю, что тебе лучше присесть. Отойди и успокойся. Живо. – Бонни указала ему на один из кухонных стульев, и Медведь неохотно подчинился. Гризли оказался дрессированным. Бонни осталась рядом с Финном, и ее близость придала ему уверенности. Тем самым она словно говорила, что не считает его ничтожеством.

– Ты влипла, Бонни. Твоя бабуля с ума сходит. И теперь, полюбовавшись на этого чувака, я готов ее поддержать! – снова начал Медведь.

– Ты же с ней поговорил, да? И с полицией? Сказал им, что со мной все в порядке. И ей тоже. Да? – спросила Бонни.

– Полиции я ничего не говорил. Сначала мне нужно было убедиться, что с тобой все хорошо. Твоей бабуле я все передал, но она не поверила. Черт подери, Рэй, да я и сам не верю! Она выступает с заявлениями на ТВ, дает интервью таблоидам, достает копов.

– Она беспокоится обо мне или ее больше волнует моя репутация?

– И то и другое!

– Почему? Ну почему нельзя хоть ненадолго от меня отстать?

– Она боится, что все ее труды…

– Ах, ну конечно. Ведь это бабуля всего добилась, – перебила Бонни.

Финн коснулся ее руки в знак поддержки, после чего вернулся к приготовлению кофе.

– Она боится, что ты совсем отбилась от рук, Рэй, – сказал Медведь, немного смягчив тон.

– А сам ты что думаешь?

Телохранитель посмотрел на Бонни, задержав взгляд на ее коротко остриженных волосах, этой очевидной улике, и явно обратив внимание на то, что она ни на шаг не отходит от Клайда.

– Я думаю, что ты уже давно стоишь на краю, Крошка Рэй. В последнее время ты была сама не своя. Другие это тоже замечали. Среди твоих ассистентов ходят слухи, что ты села на наркотики, но никто не видел, как ты принимаешь таблетки или колешься. Все знают, какие проблемы у твоего братца Хэнка, и думают, что, может, это у вас семейное. Ты уже многие месяцы сама на себя не похожа.

– Наркотики тут ни при чем, Медведь. Причина в другом, и ты это прекрасно знаешь.

– Знаю, Крошка Рэй. – Он тяжело вздохнул. – Тебя надломило горе. Только я боюсь, что ты нашла плохой способ справиться с этим. – Его темные глаза снова уставились на Финна.

– Мне просто нужно личное пространство… И немного времени, Медведь, – умоляюще прошептала Бонни Рэй.

– Времени мало, Рэй. Пока тебя нет, скандал разрастается с каждой минутой. Я даже удивлен, что за мной никто не проследил и у вас под окном еще не разбили лагерь репортеры. Если твоя бабуля решит обставить все так, будто ты просто невинная овечка, попавшая в лапы головореза, она это сделает. Это кантри, детка. На кону большие деньги. Тебе нельзя портить имидж.

– А как же Финн? – возмутилась Бонни.

Медведь посмотрел на Финна, который стоял, прислонившись к раковине. Взгляд телохранителя посуровел.

– Мистер Клайд сам о себе позаботится, Крошка Рэй.

– Но это я во всем виновата. Я не позволю бабуле так поступить!

Медведь, не сводя глаз с Финна, произнес:

– Мне жаль, парень, но тебе конец. Ее бабуля никого не пощадит.

Бонни ахнула, и телохранитель повернулся к ней:

– А ты, Рэй, поедешь со мной в Нэшвилл.

– Ты ошибаешься, Медведь. Я никуда с тобой не поеду. Я поеду с Финном, мы заберем его «Блейзер», и я все исправлю. Скажи бабуле, что если она хочет когда-нибудь меня увидеть, то пусть не создает Финну проблем. Пусть сменит пластинку, этой я подпевать не стану. Слышишь, Медведь? Не стану. Я люблю тебя, но я не позволю и дальше мной помыкать. Я ни черта не должна ни тебе, ни бабуле – никому!

– Бонни. – Финн, до этого молчавший, наконец подал голос, и Бонни повернулась к нему с извиняющимся видом, готовая расплакаться. – Забрать «Блейзер» не получится. Когда его увезли, номера наверняка пробили. Может, полиция еще и не добралась до него, но машину в любом случае пометили как подозрительную. Если меня действительно ищут копы, стоит нам сунуться на парковку, и меня сразу арестуют. И даже если нет, «Блейзер» нам не отдадут, пока я в розыске.

– Но… но… – Бонни тяжело опустилась на стул, а Финн с Медведем уставились друг на друга.

Через несколько долгих минут телохранитель повернулся к своей подопечной, указывая на нее пальцем.

– В воскресенье тебе нужно быть в зале «Кодака», чтобы получить награду, если победишь. – Он объяснил Финну: – Ее песню «Машина» номинировали на «Оскар». – Медведь снова перевел взгляд на Бонни, качая головой, будто не мог поверить, что она забыла об этом. – Ты же помнишь, Бонни Рэй? Ты написала песню, у которой есть все шансы взять «Оскар». Это не ерунда какая-нибудь.

– Я помню, Медведь. – Бонни пожала плечами, смущенно покосившись на Финна.

Тот, услышав, что кофеварка затихла, разлил кофе в кружки, достал кувшинчик со сливками и поставил все это перед Бонни и Медведем, взяв одну чашку себе. Бонни обхватила руками горячую кружку, но не стала добавлять ни сахар, ни молоко.

Медведь продолжил:

– Ты появишься там, на красной дорожке, улыбаясь камерам, как будто ничего не случилось, держась с Клайдом за руки. Покажи всем, что он твой парень, а не похитивший тебя уголовник. Это сразу поставит под сомнение все, что твоя бабуля рассказывает СМИ, и тогда тебе не придется ничего объяснять ни полиции, ни кому-то еще. Если победишь, то выйдешь на сцену и очаровательно поблагодаришь всех, от родной мамы до собаки… Точнее, Медведя. Сделай все это, и, возможно, ситуация решится сама собой.

– Финн, – спросила Бонни, – ты когда-нибудь бывал на церемонии вручения «Оскара»?

Она прекрасно знала, что нет, и спрашивала совсем о другом, Финн это сразу понял. Бонни хотела, чтобы он пошел с ней. И, несмотря на все случившееся, ему тоже этого хотелось. Он не сможет ее бросить, он понял это еще вчера, когда услышал, как она поет, стоя на горке, рассказывая небу о своем одиночестве.

– Я доставлю Бонни в Калифорнию к воскресенью, – пообещал он Медведю, и Бонни улыбнулась той знакомой улыбкой, которая всегда обезоруживала Финна и на которую он не мог насмотреться. – Сейчас четверг. Мы сходим на церемонию, пресечем все слухи, а потом Бонни сама решит, что будет дальше. Никто из нас больше не станет на нее давить.

Медведь взглянул на Бонни, которая, просияв, смотрела на Финна поверх кружки с кофе. Телохранитель покачал головой, будто не верил своим глазам.

– На чем поедете? – вдруг спросил Медведь.

– У меня здесь припаркована машина, взятая напрокат, – неуверенно произнес Финн, – но сегодня ее нужно вернуть. Если я в розыске, мне лучше не светить документы и кредитку, арендуя новую. А то мы далеко не уедем.

– Да уж, так не пойдет. Я приехал прямиком из Нэшвилла. Тут всего четыре часа. Возьмите мою машину, а я отгоню вашу к себе. Позвони в прокат, скажи им, что сдашь ее в Нэшвилле. Когда возвращаешь машину, документы не спрашивают, главное – заплатить. Я и заплачу.

– Они сдерут втридорога за смену пункта сдачи.

– Ничего, вернете мне, когда все закончится. Я рассчитываю на прибавку к зарплате, Крошка Рэй. – Он секунду смотрел на Бонни, а потом снова грозно уставился на Финна. – Свою машину я заберу, когда приеду в Лос-Анджелес на церемонию награждения. – Медведь бросил взгляд на свою подопечную. – Бонни за руль не пускай.

– Медведь! – обиженно воскликнула та.

Учитывая, как легко Бонни притягивала неприятности, Финн не удивился бы, узнав, что она кошмарно водит, так что отнесся к предупреждению со всей серьезностью.

– Забирай свое добро, Рэй. – Медведь указал на кожаную сумочку цвета сливочного масла, которую положил на стол, когда зашел в кухню. – Я купил тебе новый телефон. Твой старый забрала бабуля, поскольку ты стащила ее мобильник. Как я добыл сумочку, даже не спрашивай. Симка в телефоне на мое имя, мне так будет спокойнее.

Бонни встала и чмокнула его в блестящую лысую макушку.

– Спасибо, Медведь. Насчет прибавки не беспокойся, считай, она у тебя в кармане.

Она быстро улыбнулась Финну и побежала наверх собирать вещи. Это хорошо. Надо поскорее уехать, пока еще есть возможность.

– Я двадцать пять лет работаю телохранителем, из них пять – начальником охраны Бонни, защищая ее и решая ее проблемы, – серьезно произнес Медведь, и Финн, который до этого прислушивался к шагам в спальне наверху, переключил внимание на своего сердитого чернокожего собеседника. – За свою жизнь я перенянчил кучу звезд. Некоторые из них были хорошими людьми, некоторые нет. Но почти со всеми что-нибудь не так. Издержки профессии. Просто у них слишком много всего. Любому понятно, что будет плохо, если, допустим, переесть. Живот заболит. Перепьешь – заболит голова. А у них вот душа болит. Вроде все у них есть, но они не могут насытиться. Казалось бы, вот оно, счастье, а они почему-то несчастны. Вот и творят всякую хрень, чтобы заполнить пустоту. Но Бонни Рэй не такая. В чем-то благодаря ее строгой бабуле. Бонни, может, этого не признает, но бабуля ее любит. Она уберегла ее от звездной болезни, но Бонни пала жертвой своего горя. Крошка Рэй всегда была очень уравновешенной и выносливой. Милая, полная жизни, никогда не зазнавалась. Но потом умерла ее сестра, и огонь погас. У нее опустились руки. Когда она сорвалась и уехала домой, я уже решил, что это конец. Бонни отменит концерты, уйдет в творческий отпуск. Но она этого не сделала. А надо было. Я, как ее друг, должен был на этом настоять. Но я промолчал. Поэтому теперь я здесь, поэтому решил вмешаться. Я не понимаю, что между вами происходит. Бонни говорит, ты увидел ее на мосту в Бостоне и, если бы не ты, ее бы сейчас здесь не было. Так что пока я доверю ее тебе и уеду. Но если ты ее обидишь, я тебя убью. – Черные, как ночь, зрачки Медведя неподвижно смотрели на Финна. Он явно не шутил.

– Я готова! – В кухне появилась Бонни, прыгая на одной ноге и натягивая сапог на другую. Сумки Финна висели у нее на плече, розовый пуховик болтался на одном рукаве.

– Ключи, – потребовал Медведь, вставая из-за стола и оставив недопитым слишком разбавленный молоком кофе.

Финн вытащил ключи из кармана – он спрятал их вчера на случай, если Бонни опять решит сбежать, но снова переложил в карман, когда одевался утром. Медведь бросил ему свои, и Финн поймал их на лету.

– Мой черный «Чарджер» припаркован в конце улицы, а ваша, я так понимаю, вон та консервная банка под окном. Вот повезло мне. Советую вам поскорее уносить ноги. Не останавливайтесь нигде, и все будет в порядке. Доберетесь до Лос-Анджелеса и заляжете на дно в «Бордо», им звездные скандалы не в новинку, они умеют хранить секреты. Ты, Бонни, там уже бывала, так что разберешься. Никто не пронюхает, что ты там. Я все устрою. Увидимся в Лос-Анджелесе. Не забывай звонить мне, Крошка Рэй.

13

Сдвиг фаз

МЫ С КЛАЙДОМ ПОСЛУШАЛИСЬ Медведя и уехали вскоре после него, заперев за собой дверь. «Чарджер» стоял почти в квартале от нас, возле приземистого домика, рядом с которым на обочине были припаркованы еще несколько машин. Наверное, принадлежавших студентам. Мне все время казалось, что из-за угла вот-вот выскочит коп или репортер, но на улице было очень мало прохожих, и на нас никто не обращал внимания.

Финну так и не удалось увидеться с отцом. Я чувствовала себя виноватой, в чем и призналась ему, когда мы уселись в «Чарджер». Роскошная машина Медведя казалась почти экзотикой после нескольких дней, проведенных в салоне старого ворчливого «Блейзера».

– Я попрошу отца забрать мою машину, когда мы со всем разберемся. Может, ему удастся приехать ко мне в Вегас на несколько дней. Мне кажется, он будет рад. С тех пор как меня выпустили, папа все время зовет меня в Сент-Луис, надеясь, что я поступлю в университет. – Финн пожал плечами, позволив последней фразе повиснуть в воздухе.

– А почему нет? В смысле, почему бы тебе не поступить в университет? Ты же умный. И там можно целыми днями заниматься математикой, правильно?

– Никто не будет целыми днями решать задачи, Бонни. Все не так просто. Я люблю числа и закономерности, вижу их повсюду, но для этого мне не обязательно учиться на математическом факультете. К тому же я не хочу, чтобы отцу пришлось оправдываться за меня перед коллегами. У людей его круга дети сидели за партами, пока я мотал срок.

– Допустим, но могут ли эти дети умножать шестизначные числа в уме и запоминать порядок всех карт, разыгранных в партии в покер?

Финн, судя по всему, не придумал, что ответить, поэтому просто хмыкнул и завел машину. Я протянула руку и повернула ключ обратно. Клайд удивленно посмотрел на меня, и я глубоко вдохнула.

– Сделаем так, как хочешь ты.

Он приподнял брови, ожидая разъяснений.

– Я вела себя эгоистично. Я могу очень быстро все исправить. Просто сходим в полицию. Я сделаю официальное заявление. Потом заберем «Блейзер», и все, дело сделано.

– Я только что пообещал Медведю, что отвезу тебя в Лос-Анджелес, – озадаченно возразил Финн.

– Я и сама могу туда добраться.

– Каким образом? У тебя даже денег нет.

– Есть кредитки.

– И все наверняка заблокированы. Насколько я понимаю, твоя бабуля ничего не упускает из виду.

– Значит, заедем в банк. У меня есть документы и номера счетов. Я сниму нужную сумму.

– Хорошо, так и сделаем.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

– Ладно.

– Но потом будем действовать по плану. Все в наших руках. Доберемся до Лос-Анджелеса, ты покажешь всем, что Бонни Рэй Шелби жива и здорова, а что будет дальше, решать тебе. Не твоей бабуле, не мне. Только тебе.

Я снова кивнула, чувствуя, как на глазах выступают слезы. Пришлось сморгнуть и вытащить из сумочки солнечные очки.

– Почему? – прошептала я, нацепив их на нос. – Почему ты столько всего для меня делаешь?

– Я не знаю, – ответил Финн; по искреннему выражению его лица я поняла, что он говорит правду. – Не знаю. Я не хочу лезть в этот цирк, жить под прицелом камер, быть тем, кого обсуждают и печатают на обложках журналов. Мне все это не нужно.

– Тогда… почему? – Слезы потекли у меня по щекам, скрытые темными стеклами.

– Все это мне не нужно… Но ты – нужна.

Когда мужчина говорит такие слова женщине, предполагается, что вслед за этим он наклонится и поцелует ее. А потом займется с ней сексом, от которого у них снесет крышу. Но Финн ничего такого не сделал. Разумеется. Казалось, едва эти слова сорвались с его губ, как ему уже захотелось взять их обратно. Он по привычке потер лицо руками, выдавая неловкость и волнение. А потом снял с моего носа очки. Наверное, хотел понять, о чем я думаю. Увидев мои слезы, Финн тяжело сглотнул и отвел взгляд, швырнув очки на приборную панель и одновременно с ними отбрасывая благоразумие.

– Ты сводишь меня с ума! Ты просто охренеть как меня бесишь. Иногда я просто за голову хватаюсь от того, как ты каждый раз умудряешься срывать все мои планы!

Я кивнула, потому что возразить было нечего, и принялась искать что-нибудь, чем вытереть раскисший нос. В бардачке у Медведя нашлась салфетка, и я промокнула ей влагу. Я уже думала, что Финн договорил, но он вдруг продолжил:

– Но ты все равно мне нужна. – Его голос прозвучал ошеломленно. Он сделал ударение на слове «нужна», словно сам не мог в это поверить.

– Ты хочешь заняться со мной сексом? – пискнула я. Самой мне определенно хотелось этого, но не только.

– Да! – Отчего-то Финн был недоволен этим фактом. – Хочу! Но если бы дело было только в этом, я бы так не мучился и не возился с тобой. Мне нужна ты. – На этот раз он выделил слово «ты», и я немного расслабилась, улыбнувшись сквозь слезы, которые продолжали литься, пока Финн говорил.

– Это хорошо, – рассмеялась я. – Ты мне тоже нужен. Так что мы квиты. Бесконечность плюс один все-таки равно двум. Нас ведь двое, ты и я.

Финн обхватил меня за шею, притянул к себе и прижался к моим губам – нетерпеливо и в то же время неуверенно, будто больше не мог сдерживаться, но все еще пытался отговорить себя от этого. А потом я вцепилась в его футболку, его язык скользнул мне в рот… Мы целовались, не обращая внимания на мир за тонированными окнами тюнингованного «Чарджера», не зная, что как раз в этот момент к дому Джейсона Клайда в тупике подъехали два фургона с телевизионщиками.

∞

Как только мы снова отправились в путь, я написала об этом Медведю и тут же получила от него сообщение: «Я забронировал тебе номер в отеле „Бордо“ на имя моей мамы, как обычно. Позвони им, когда будете подъезжать, и тебя проведут через задний ход без регистрации на стойке, ну, ты в курсе. Счет оплатил. Мистер Клайд пусть играет роль твоего телохранителя до воскресенья, пока меня нет. Билеты на церемонию возьмешь у консьержа. Отель предоставит лимузин. С одеждой разберешься? Ассистентов у тебя не будет, из твоей команды – только я. Вот что бывает, когда сбегаешь в самоволку».

Я написала: «Волос у меня особенно не осталось, с макияжем, пожалуй, справлюсь, а платье куплю в Вегасе. Подумаешь – Оскар. Фигня :Р Люблю тебя, Медведь».

В ответ мне пришло: «И я тебя, Крошка Рэй. Будь осторожна. Увидимся в воскресенье».

∞

Банк оказался маленьким, но все-таки это был банк. В другое время это меня не смутило бы. В Грассли банк представлял собой кирпичное, пропахшее плесенью здание, на чердаке которого жили летучие мыши. По-моему, это отлично отражало финансовое положение жителей города. По правде сказать, я в принципе редко бывала в банках. Когда мы с Минни в четырнадцать лет впервые устроились на работу, нам открыли счета и выдали банковские карточки. Работали мы в забегаловке «Грассли-гриль». Когда работы на двоих не хватало, мы выходили по очереди. Начали простыми уборщицами и вскарабкались по карьерной лестнице до должности кассира, которому платили шесть долларов семьдесят пять центов в час. Наверное, сейчас там платят побольше. Половина каждой зарплаты отправлялась на мой сберегательный счет. Я зорко следила за своими деньгами. Мы с бабулей сняли все с моей карты и с карты Минни, когда поехали в Нэшвилл. На поездку ушли все наши и бабулины сбережения, которых оказалось не так уж и много. Если бы я не победила, нам бы не на что было вернуться домой, потому что ба потратила остаток денег на этот дурацкий парик.

Я уже много лет не занималась собственными финансами, но в целом представляла, как это работает. Если у меня есть удостоверение личности и номер счета, я могу снять деньги в любом американском отделении своего банка. И тем не менее я нервничала. Мне придется войти в банк, заявить, что я Бонни Рэй Шелби, показать документы с фотографией, мало напоминающей нынешнюю меня, и потребовать десять тысяч. Я бы сняла и больше, но мне нужны были наличные, и я опасалась, что за один раз мне так много не выдадут.

На десять тысяч мы спокойно доберемся до Лос-Анджелеса, и еще куча останется. Нужно будет купить платье, в котором не стыдно появиться на церемонии, а Финну потребуется смокинг. Еще я планировала выслать денег Клайду-старшему, чтобы он смог вызволить «Блейзер» со штрафной стоянки. Штраф будет расти с каждым днем. Десять тысяч не должны были вызвать вопросов. На этом счете лежало раз в пятьдесят больше. Это был мой счет для снятия наличных – точнее, наш с бабулей, поскольку она тоже имела к нему доступ. Кроме того, мои деньги были вложены в различные компании, фонды, акции, движимое и недвижимое имущество; как и бабуля, я хранила пачку наличных дома, в ящике с носками. Но последние пять лет я к деньгам почти не прикасалась. Этим занимались мои помощники. Теперь я уже жалела, что не потрудилась как следует во всем разобраться.

В банке стоял запах новых ковров и кожи с легкой ноткой средства для мытья стекол, призванный убедить посетителей в том, что заведение отличается безупречной чистотой и, следовательно, надежностью. Девушка за мраморной стойкой улыбнулась мне сквозь прозрачную перегородку и спросила, чем может помочь. Чистенькая и аккуратная, она сияла не хуже начищенных полов. На золотистой табличке я увидела имя «Кэсси». Мне стало немного неловко за то, что я одета в мешковатую футболку с чужого плеча и давно не стиранные джинсы, но я врубила свою звездную улыбку на полную мощность и достала водительское удостоверение.

– Мне нужно снять сумму со счета.

– Конечно. Вам нужен расходный ордер?

– Нет, спасибо.

Я протянула ей заполненный бланк и права. Глаза девушки широко раскрылись. Она украдкой покосилась на меня и тут же отвела взгляд. На ее щеках вспыхнули пятнышки румянца. Либо она узнала меня, либо у меня проблемы, либо и то и другое.

Кэсси защелкала мышкой и застучала пальцами по клавиатуре. Потом открыла кассу и выложила на стойку пять пачек. Каждая была перетянута бумажной лентой с надписью «две тысячи». Девушка сложила их в конверт и нажала кнопку на странной машинке, которая начала печатать чек. Спасибо, Кэсси! Спасибо, Господи!

– Кэсси?

Другая женщина, сидевшая в окошке, которое выходило на улицу, подошла к своей молодой коллеге и указала на что-то на экране компьютера. Потом обе они посмотрели на меня. Старшая сотрудница отвела Кэсси чуть в сторону от перегородки и начала объяснять ей что-то ласковым голосом. Потом девушка вернулась на место и попыталась улыбнуться. Ее щеки окончательно сравнялись цветом с помидорами. Она выглядела так, будто сгорала от стыда.

– Э-э… прошу прощения, мисс… э-э… Шелби. Я недавно работаю… И еще с таким не сталкивалась. В связи с этим счетом поступило предупреждение: есть подозрение, что им пытались воспользоваться мошенники. Поэтому снять деньги можно только в присутствии обеих сторон, имеющих доступ к счету. – Она произнесла все это так, будто слово в слово повторила сказанное начальницей.

– Но это же мой счет. – Я постучала пальцем по водительскому удостоверению. – Я лично присутствую здесь… И я не мошенница. Документы подтверждают мою личность. И это мои деньги.

Я старалась говорить спокойно, продолжая улыбаться, но сердце заколотилось у меня в горле, а шея начала краснеть от стыда. Я часто чувствовала себя подобным образом в детстве, когда мы приходили в магазин за едой по талонам или когда платеж по маминой карте не проходил на заправке. Чувство стыда напоминало навязчивого и неприятного родственника, который повсюду таскается за тобой и рассказывает окружающим, какова из себя его родня. Но в Грассли так было со всеми, там не я одна мучилась от стыда.

Теперь же я была одна. Я стояла и смотрела в глаза смущенной сотрудницы, которая прекрасно знала, кто такая Бонни Рэй Шелби. То есть я. За спиной у Кэсси маячила ее начальница, готовая помочь в случае необходимости.

– Вы хотите сказать, что я не могу снять деньги со счета, хотя там полмиллиона долларов?

– Мэм, на самом деле, – встряла старшая сотрудница, – на вашем счете всего около десяти тысяч. Два дня назад была снята большая сумма.

Я едва не задохнулась, будто получила удар под дых. Только бабуля могла заявиться в банк и снять пятьсот тысяч с моего счета.

– Но вы же говорите, что нельзя получить деньги в отсутствие второй стороны, – выдохнула я.

– Вероятно, сумма была снята до того, как поступило заявление, – спокойно объяснила начальница. Судя по выражению ее лица, она была уверена, что угроза мошенничества связана со мной. Думаю, она угадала. Но ведь это были мои деньги!

Я глубоко вдохнула и выдохнула, уставившись на сотрудниц банка. Потом еще раз. Они смотрели на меня. Я не задумалась о последствиях того, что сделала в следующую секунду. Я слишком разозлилась, поэтому просто протянула руку и схватила аккуратную стопку купюр, лежавшую перед молодой кассиршей. Прости, Кэсси. Нечего было зевать. Чек тоже лежал в конверте.

– Что ж, дамы, в таком случае я закрываю счет, – бросила я через плечо, шагая к двери.

– Мэм! Вы не можете забрать деньги…

– Уже забрала. И у меня есть чек.

– Мы позвоним в полицию!

– Обязательно. Передавайте привет.

Я толкнула дверь и вышла из банка, зажав деньги в руке. Охрана не кинулась мне наперерез, даже сигнализация не завизжала. Я спокойно дошла до черного «Чарджера».

– Поехали, – сказала я, садясь в машину.

14

Нечетное число

НЕ УСПЕЛ СЕНТ-ЛУИС растаять позади, как им уже пришлось свернуть в городок под названием Пасифик, чтобы заправиться. Финн нервничал, Бонни, судя по всему, тоже была на взводе. Отводя взгляд от зеркала заднего вида, он видел, что она постоянно оглядывается, словно проверяя дорогу за спиной. Бонни старалась делать это незаметно, но у нее никогда особенно не получалось скрывать свои чувства. Она вернулась из банка расстроенной, хоть ничего и не сказала. Только пробормотала что-то вроде «пора платить по счетам», но, когда Финн переспросил, лишь помотала головой.

– Я просто охренеть как устала от своей жизни. И от людей, не считая присутствующих, разумеется. Я очень многим принесла большие деньги. Теперь пусть платят по счетам.

Это прозвучало даже мило. «Платят по счетам». Бонни произнесла эти слова очень забавно, как в вестерне с Клинтом Иствудом. Но Финн не засмеялся. На пути к славе Бонни Рэй стала жертвой людей, которые безжалостно ее эксплуатировали. Теперь он поможет ей заставить этих людей «платить по счетам», даже если ему придется рискнуть собственной шкурой. Даже если придется пойти на церемонию вручения «Оскара», строя из себя плохого парня, чтобы Бонни смогла позлить бабулю.

Пока он заправлял машину и ходил за сэндвичами, Бонни побежала в магазин через дорогу за одеждой. Финн уже приготовился ждать вечность, но она вернулась как раз к тому моменту, когда он разобрался со своими заботами. Бонни купила им обоим чистые футболки, белье и носки и сообщила, что сама уже переоделась во все новое. V-образный вырез гнел ей гораздо больше, чем растянутый ворот одолженной у него футболки, хоть Финну и было приятна мысль, что Бонни ходит в его одежде.

Интересно, а куда она дела трусики с черепами? Но спрашивать он не стал. Однако как же легко поднять ей настроение! Стило Бонни надеть чистое белье и футболку, как она уже улыбалась. Финну снова вспомнились ее мечты о расплате. Он все еще размышлял о справедливости, когда они остановились на светофоре перед выездом на магистраль.

На разделительной полосе, выпрашивая мелочь у водителей, стоял нищий. Бонни принялась рассматривать его, пока Финн ждал зеленого сигнала, чтобы повернуть. Ему всегда было неловко отводить глаза от нуждающихся, но зрительный контакт означал, что ты готов опустить стекло и расстаться с некоторой суммой. И действительно, Бонни потянулась за кошельком. Финн бросил на нее предостерегающий взгляд, и она печально откинулась на спинку сиденья. Молодец, учится.

Волосы попрошайки торчали во все стороны. Такой шевелюры Финн не видел даже в Норфолке, где многие отращивали неопрятные космы в знак протеста. К волосам прилагались столь же лохматая седеющая борода и выпученные безумные глаза. Финну он напомнил Сэмюэла Джексона в «Криминальном чтиве». Ботинок на нем не было, только носки и мешковатый армейский плащ цвета зеленого горошка, под которым, похоже, в несколько слоев были надеты все его вещи. Из-за этого нищий выглядел огромным и наверняка жутко вспотел, несмотря на холодную погоду. В ту секунду, когда загорелся зеленый, попрошайка повернул к ним картонную табличку, но Клайд перевел взгляд на соседние машины, пришедшие в движение.

– Стой! Финн, остановись! Остановись! – закричала Бонни, вцепившись в ручку дверцы и уставившись на что-то оставшееся позади. – Стой! – повторила она.

Финн, вместо того чтобы со всем потоком въехать на автомагистраль, продолжил двигаться прямо, включив аварийку, а потом съехал на обочину. Послушался он, конечно, не просто так, а потому что Бонни колотила его по руке, продолжая кричать.

Она выскочила из «Чарджера» еще до того, как машина окончательно остановилась, и теперь уже сам Финн вскрикнул, пытаясь задержать ее. Бонни не обратила на него внимания, пробежала по обочине и оказалась через дорогу от попрошайки, который все так же стоял на разделительной полосе, глядя на пролетающие мимо машины. Бонни не могла перейти через проезжую часть, поэтому начала махать руками, чтобы привлечь его внимание. Не желая остаться без двери, Финн дождался перерыва в потоке машин. К счастью, город был не очень большой, а движение – не самое оживленное, так что это произошло довольно скоро. Но Бонни тем временем успела перейти дорогу и уже разговаривала с нищим. Похоже, болтать с седыми попрошайками ей было так же просто, как скакать по сцене с микрофоном в руках. На глазах у шокированного Финна она взяла нищего под руку, перешла с ним дорогу и подвела к машине Медведя.

– Финн! Уильяму надо в ту же сторону, что и нам. Я подумала, что мы могли бы его подбросить!

Твою. Мать. Бонни Рэй Шелби – чокнутая. Он влюбился в чокнутую! Финн замер, поймав себя на этой мысли. «Влюбился»? Он ее не любит, просто… Она ему нужна. Он же признался сегодня утром, что хочет секса. Да, именно так. Финн хочет чокнутую.

– Меня ждут в Джоплине. – Нищий произнес это мощным, пронзительным голосом и улыбнулся Финну, демонстрируя полное отсутствие зубов. Его борода при этом разошлась, как воды Красного моря. – Друзья зовут меня Бенджамин Оррин Голдинг Третий, но, как я уже сообщил этой милой леди, вы можете называть меня Уильям. – Он растягивал каждый слог, будто читал проповедь.

Почему друзья зовут попрошайку полным именем? И почему тот предложил им с Бонни называть его абсолютно другим именем? Все это звучало как полная чушь, но Финн лишь оторопело кивнул в ответ. Бонни открыла багажник и побросала туда их с Клайдом немногочисленные вещи, освобождая место для Уильяма, известного также как Бенджамин Оррин Голдинг Третий. Дорога до Джоплина, где Финн планировал сделать следующую остановку, занимала три часа, и все это время им предстояло провести в обществе сумасшедшего, который устроился у них на заднем сиденье.

Уильям сел в машину, и, прежде чем он успел захлопнуть дверцу, Бонни попросила у него табличку – всего на секундочку. Тот, конечно, согласился. Она схватила кусок картона и подняла его над машиной, показывая Финну, который все еще стоял у водительской двери. Бонни смотрела на него почти такими же широко раскрытыми безумными глазами, как ее друг Бенджамин Оррин Голдинг Третий, и молча указывала на слова, написанные на картонке.

«Я верю в Бонни и Клайда». Финн перечитал эту строчку несколько раз, не понимая, что должен в ней увидеть, а потом перевел взгляд на Бонни, пожимая плечами.

– И что?

– «И что»?! – прошипела она. – Это знак!

– Ну да. Картонная табличка.

– Финн! Здесь наши имена!

– Имена, принадлежащие одной очень известной паре. С тем же успехом он мог написать «Сонни и Шер»[4], «Бивис и Баттхед» или «арахисовое масло и джем».

Бонни слегка приуныла. Финн умел развеять все волшебство момента.

– И теперь у нас на заднем сиденье расположился вонючий мужик по имени Уильям с инициалами Б. О. Г. Меня это совсем не радует, Бонни Рэй.

– С инициалами Б. О. Г.! – повторила Бонни, выпучив глаза. Волшебство вернулось.

Финн издал стон, а потом рассмеялся, в который раз усомнившись в реальности происходящего. Он даже ущипнул себя, чтобы убедиться, что действительно проснулся этим утром в объятиях поп-звезды, встретил на пороге дома Медведя, а теперь усадил Бога на заднее сиденье своей машины.

Покачав головой, Финн поспешил забраться в «Чарджер», пока проезжавшие мимо грузовики не ободрали ему зад. Бонни нырнула на свое сиденье, прижимая к груди картонную табличку.

В салоне уже воняло. Бонни вежливо защебетала о том, какая славная нынче погода, и немного опустила стекло. Финн мигом потерял аппетит.

– Хотите есть, Уильям? – спросил он.

– Так точно, сэр. – Нищий кивнул. Его зычный голос звучал несколько неуместно в салоне машины.

– Держите! – Бонни протянула Уильяму свой сэндвич; «Чарджер» устремился на юго-запад в направлении Джоплина. – А что значит эта табличка, Уильям?

Бонни положила несчастный кусок картона на заднее сиденье рядом с попрошайкой, но тот словно ничего не заметил. Уильям был занят сэндвичем, поглощая его с такой жадностью, как будто не ел неделю. Финн тоже отдал ему свой, а следом протянул бутылку воды. Нищий решил ответить на вопрос Бонни, не прерывая трапезы. Кусочки помидоров, салат и лук посыпались на его бороду, застревая в ней, но Уильям на такие мелочи не отвлекался.

– Мне было видение, – заявил он тоном, достойным речи Мартина Лютера Кинга. – Видение о Бонни и Клайде. Когда я сплю… мне всегда приходят видения, – сообщил Уильям, разжевывая сэндвич.

Его слова звучали слишком театрально, чтобы принимать их всерьез, но Бонни бросила на Финна торжествующий взгляд.

– Ну, вот меня действительно зовут Бонни, – гордо сказала она.

– А как его имя? – Уильям как будто совсем не удивился такому заявлению.

– Я Финн. – А фамилию называть не обязательно. Хрен ему.

– А, Инфинити. Мистер Бесконечность! – оживился Уильям.

– Мистер Бесконечность! – расхохоталась Бонни. – С таким псевдонимом тебе остается только намазаться маслом, надеть плавки и идти на сцену щеголять мускулами!

– Мечтай, – усмехнулся Финн.

– А я и мечтаю. – Бонни резко перешла на серьезный тон.

Она, конечно, дурачилась, но в этом было что-то сексуальное, и, если бы у них за спиной не сидел этот вонючий пассажир, Финн непременно поцеловал бы ее.

– Мистер Бесконечность, Всемогущий, Царь Царей, Господин всех Господ, присносущий Отец, Князь Мира и Покоя. Сам мистер Икс. Неизвестная величина! – Уильям разделался с первым сэндвичем и теперь перечислял титулы так, будто объявлял участников боксерского матча.

– Вы готовы к бою? – пробормотал Финн вполголоса.

Бонни хихикнула.

– Я еще никогда не слышала, чтобы Бога называли мистером Бесконечность, мистером Икс или неизвестной величиной, – призналась она, когда Уильям взялся за второй сэндвич.

– Икс и неизвестная – это математические термины, – сказал Финн, как ни странно, получая удовольствие от этого разговора. В ближайшее три часа соскучиться им не грозило.

В бороде Уильяма собралось столько овощей, что он мог бы сделать себе салат, если только не вытрясет их все силой своего звучного голоса.

– Любите математику, мистер Бесконечность? – спросил Уильям.

Финн встретился с ним взглядом в зеркале заднего вида, но ничего не ответил. Он вдруг сообразил, что не называл нищему своего полного имени.

– Тогда скажите мне вот что. Математика существует, чтобы отражать реальный мир, или же сам реальный мир является отражением математики?

Услышав такой вопрос, Бонни изумленно подняла брови. Финн на секунду замер. Уильям явно и не ждал ответа – он просто доел сэндвич, рыгнул и откинулся на спинку сиденья.

– Я был голоден, и вы накормили меня; я хотел пить, и вы напоили меня. Теперь прилягу отдохнуть, – заявил Уильям более будничным тоном и через несколько секунд уже храпел на заднем сиденье, просунув ногу в грязном чулке между передних кресел.

– Разве не здорово, что я предложила его подвезти? – сказала Бонни, с трудом сдерживая смех. Она ткнула Финна в бок, но тот не обратил на это внимания.

– Этот вопрос – про то, отражает ли математика реальность или реальность математику… Ты слышала? – рассеянно спросил он.

– Конечно, слышала, – хихикнула Бонни. – Попробуй не услышь! Этой мощной звуковой волной у меня, по-моему, сдуло все омертвевшие клетки кожи, даже к косметологу идти не придется.

– Отец постоянно задавал его нам. – Все произошедшее выбило Финна из колеи. – Наверное, он не единственный об этом задумывался. Но как странно, что Уильям ни с того ни с сего спросил такое.

– Но ведь его зовут Б. О. Г., – произнесла Бонни, мягко улыбнувшись.

Финн понял, что она пытается разрядить напряжение. А потом у него в голове всплыло воспоминание. Отец в очередной раз пристал к ним с парадоксами, и Фиш переделал вопрос, подставив их имена: «Финн существует, потому что является отражением меня, или же я сам являюсь его отражением?»

Отец посмотрел на Фиша так, будто не понял ни слова, и брат рассмеялся, радуясь, что в кои-то веки сумел его озадачить. Вечером они с братом напились, и вопрос всплыл снова, только уже в другом парадоксе.

– Фишер! Стой! Упадешь ведь.

У Финна в голове стоял туман, язык и губы не слушались. Он был пьян. Как же он ненавидел это ощущение! Врат тоже напился. Именно поэтому прогуляться вдоль края крыши было не лучшей идеей. Но Финн, как всегда, полез следом по шаткой лесенке, с трудом нащупывая ступеньки. Фиш только рассмеялся в ответ.

– Не упаду. Что там отец говорил про летящую стрелу! Этот его пара… докс! Почему, кстати, не пара еще чего-нибудь! Пара хренов, например! Так вот, стрела на самом деле не летит, помнишь! Она неподвижна. А мы, если сорвемся, на самом деле не упадем! – Фиш громко расхохотался над своей шуткой, и Финн тоже засмеялся.

Пара хренов. Это точно про них. Лицо общее, комната и друзья – тоже. Хоть хрену каждого свой. Это хорошо, а то Фиш своим уж очень необдуманно распоряжался. И девушек выбирал крайне неудачно.

Парадокс, который упомянул Фиш, был сформулирован греческим философом Зеноном. Отец его обожал. По словам Зенона, чтобы объект двигался, он должен менять положение. Но если взять любое мгновение движения, окажется, что стрела не двигается. Она уже находится в одной точке и еще не успела переместиться в другую. Таким образом, если время состоит из мгновений и в каждое отдельное мгновение стрела не двигается, движение в целом невозможно.

Финн задумался об этом, мысли в голове у него начали путаться, а вслед за ними заплелись и ноги, и где-то на полпути он сорвался с лестницы и рухнул навзничь, доказав тем самым, что движение – явление возможное и к тому же чрезвычайно болезненное.

Падение выбило воздух из легких. Финн лежал на земле, ошеломленно уставившись в небо. Оно было мутным, а когда он попытался вдохнуть, воздух показался ему плотным и влажным. На юге Бостона невозможно было разглядеть звезды. Интересно, видно ли их в Сент-Луисе, куда собрался переезжать отец? Эта мысль разозлила его, а злость отрезвляла лучше, чем падение.

– С каких это пор ты слушаешь, что говорит отец, Фиш? Ты упадешь, отвечаю, – крикнул Финн и снова полез по лестнице, боясь, что опоздал. Но нет, он ничего не услышал.

Фиш сидел верхом на одном из двух коньков над окнами, выходившими во двор. Финн осторожно устроился на втором. Ему казалось, что он оседлал механического быка в баре «О'Шонесси». Крыша плыла и покачивалась перед глазами, так что сравнение было вполне оправданным. Выпитый алкоголь начал подниматься обратно к горлу, и Финн понял, что «бык» вот-вот сбросит его со спины. Он прижался к черепице и вцепился в край слухового окна. В итоге Финн удержался на коньке, но вот алкоголь внутри удержать не сумел. Содержимое его желудка потекло по скату крыши на дорожку перед домом. Да уж, в родео заезд бы ему не засчитали.

– Что, уже назад пошло, Инфинити? – рассмеялся Фиш. – Странно, от кучи формул тебя не тошнит, а от пары стаканов – с легкостью.

– Ага, очень смешно, – пробормотал Финн. Ему хотелось как-то подколоть брата в ответ, но сейчас лучше было лежать и не двигаться. – И чего мы сюда залезли, Фиш? Тебе охота помереть?

– Не-а. Я хочу жить. Я хочу жить! – закричал Фиш в туман, вскинув руки и запрокинув голову, словно выпитый алкоголь совсем не мешал ему держать равновесие.

Финн прикрыл глаза и задумался над тем, как им теперь слезать отсюда.

– Значит, ты пытаешься убить меня, – застонал он протяжно.

– Ну, мелкий, я же не заставлял тебя лезть за мной. – Финн родился на два часа позже, и это давало Фишу право называть Финна «мелким».

– А что мне оставалось делать? Мы же пара, ты забыл? – вздохнул Финн, дожидаясь, пока мир вокруг перестанет кружиться и можно будет наконец спуститься.

– Уверен? Позволь, мой юный друг, я расскажу тебе парахреновый парадокс. Если один хрен может действовать независимо от второго хрена, какой смысл в том, что они составляют пару?

Фиш так уморительно изобразил отца, в точности передав его задумчивый серьезный тон, что Финн невольно рассмеялся и решил подыграть.

– Смысл в том, что всегда есть запасной, на случай если один потеряется, – предложил он свое решение.

– Да, но видишь ли, в чем парадокс… – Фиш потер подбородок, как часто делал отец, будто почесывая несуществующую бородку. – Пара-то мы пара, но сходство между нами небольшое. Так можно ли назвать нас парой? И, если я потеряюсь, ты уверен, что сможешь меня заменить? – Фиш покачал головой сумным видом и цокнул языком, словно разочарованный тем, что Финн не очень-то старается. Это тоже была одна из отцовских привычек.

Затем брат, уже выйдя из образа, ответил на собственный вопрос:

– Ты Инфинити, бесконечность, ну а я – противоположность бесконечности.

– То есть ты стремишься к нулю, – сказал Финн. – Бесконечно большая и бесконечно малая величина – это своего рода близнецы.

– Я в курсе, – отмахнулся Фиш. – Если число стремится к бесконечности, оно неизмеримо велико, а если к нулю – мало. Не настолько я неуч в математике.

– Именно. – Финн улыбнулся, готовясь нанести решающий удар. – Мы же сейчас про то, какой у кого хрен?

Воспоминание вызвало у него улыбку. Напряжение, возникшее из-за странного вопроса Уильяма, испарилось. Финн вспомнил, как Фиш едва не свалился с крыши, заржав над его шуткой. В итоги они, поддерживая друг друга, благополучно спустились по лестнице. А ведь могли бы и упасть, и этот вечер, вместо того чтобы остаться теплым воспоминанием, закончился бы несчастным случаем. Таких тревожных звоночков было еще много, и в конечном итоге через шесть месяцев все зашло слишком далеко.

Финн посмотрел на Бонни, размышляя над вопросом брата. Может, он и впрямь существовал, потому что являлся отражением Фиша? Или это Фиш был его отражением? Наверное, ни то ни другое. Или и то и другое сразу. Одна яйцеклетка, два человека. Может, изначально они и были едины, но с тех пор много воды утекло. Финн не решился задать такой же вопрос Бонни. Кто знает, вдруг она до сих пор считает себя лишь отражением сестры?

Уильям фыркнул во сне и пропихнул вторую вонючую ногу между сидений.

– Он немного чокнутый, тебе не кажется? – произнес Финн, переключая внимание на более насущную проблему.

Бонни пожала плечами:

– Не знаю. А что он такого сказал, чтобы называть его чокнутым? Мы легко навешиваем ярлыки типа «чокнутый» и «неадекватный» на каждого, кто просто… другой. На самом деле таким образом мы пытаемся их заткнуть, посадить на цепь. Это же так страшно – чокнутый! Все будут бояться человека, если назвать его «психически нездоровым». – Бонни подняла руки, изобразив пальцами кавычки. – Достаточно прилепить ярлык, и все, никто не станет разбираться, правда это или нет. Одно неосторожно брошенное слово, и человек лишается половины прав и свобод: его повсюду сопровождают пометки на водительском удостоверении, вкладыши в личное дело, закрытые двери, подозрительные взгляды и заготовленные лекарства. А по-моему, Уильям имеет полное право проповедовать. Он никому не делает зла.

Похоже, слова Финна задели ее за живое. Возражения Бонни прозвучали слишком яростно и уж очень напоминали заранее заготовленную речь, словно она уже много раз прокручивала этот спор в голове. Это невольно наталкивало на мысли о ее отношениях с бабулей и длинном пути к славе, который меньше недели назад привел ее на мост. Бонни не страдала психическими заболеваниями. Медведь был прав: горе надломило ее дух. Не сломило полностью, нет, – в одном ее мизинце было больше жизненной силы, чем у Финна во всем его немаленьком теле. Но ущерб оказался серьезным.

И похоже, теперь кое-кому придется платить по счетам.

∞

Уильям расстался с нами в Джоплине, напоследок дав пылкое напутствие заботиться друг о друге и всюду искать посланников Господа.

– «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне», – вдохновенно процитировал он, поблагодарив нас за то, что мы «накормили и одели» его… Ну, или, по крайней мере, обули. Финн отдал ему свои старые ботинки. Повезло, что он забрал обувь из «Блейзера», перед тем как я сбежала от него в Сент-Луис и в итоге лишилась машины вместе со всем, что в ней было.

Перед тем как уйти, Уильям вручил мне табличку, благодаря которой я обратила на него внимание и предложила подвезти до Джоплина.

– Держите, мисс Бонни. Оставьте себе.

«Я верю в Бонни и Клайда».

На обратной стороне он написал новую строчку: «Я верю, что Бонни стремится к Бесконечности».

– А Бесконечность к Бонни? – рассмеялась я.

– Да, и это тоже. – Он улыбнулся, помахал нам и ушел, закинув рюкзак на плечи, поглядывая на свои новые старые ботинки, как ребенок, который никак не может наглядеться на купленные ему модные кроссовки. А мне вдруг показалось, что я упустила что-то важное.

15

Общий знаменатель

«НА НАШУ ГОРЯЧУЮ ЛИНИЮ поступают все новые звонки. Бонни Рэй Шелби и бывший заключенный Инфинити Джеймс Клайд были замечены в самых разных местах – от Буффало на севере до Луизианы на юге. Есть даже сообщение о вооруженном ограблении магазина спиртных напитков в пригороде Чикаго. Если верить очевидцам, преступление совершил не кто иной, как Инфинити Клайд, разыскиваемый преступник, а Бонни Рэй Шелби дожидалась его за рулем черного „Вронко“, припаркованного на обочине. Другие свидетели происшествия утверждают, что за рулем никого не было, а вот на заднем сиденье машины находилась связанная женщина, которая якобы звала прохожих на помощь. Пока все эти слухи остаются неподтвержденными, полиция не дает комментариев. Рэйна Шелби, бабушка и бессменный менеджер певицы, вчера вечером выступила на „Базз ТВ“. Она утверждает, что ее внучку похитили. В конце интервью она обратилась к мистеру Клайду с требованием отпустить девушку».

∞

Высадив Уильяма в Джоплине, штат Миссури, мы остановились на заправке, и я зашла в магазинчик, безвкусно оформленный, но по-своему забавный. Там продавалось все подряд, и я задержалась у стеллажа с книгами, задумавшись о том, что читает Финн, когда его голова не забита цифрами. Я сама никогда особенно не любила читать. Для меня слова всегда сопровождались мелодией. Может, я бы больше интересовалась книгами, если бы их писали стихами. Тогда я могла бы их спеть.

Я провела пальцем по названиям на корешках. Здесь были кулинарные книги с «рецептами Миссури», дамские романы от «местных авторов», даже «Гекльберри Финн» – на обложке были изображены мальчик и чернокожий мужчина, похожий на Уильяма, если его побрить, плывущие в лодке по Миссисипи. Я решила, что непременно должна купить ее, и едва сдержала смех при мысли о том, какое лицо будет у Финна, когда я попрошу его подписать мне книжку. Предвкушая его реакцию, я уже было отвернулась от стеллажа, как вдруг кое-что заметила.

На верхней полке, приткнутая так, чтобы было видно обложку, торчала тоненькая, покрытая пылью книжечка, которую, судя по всему, напечатали дома на принтере. Меня привлекло название, и я сняла ее с полки, чтобы рассмотреть изображение на обложке. Это была фотография пары в одежде тридцатых годов. Парень, подняв девушку, держал ее на одной левой руке, легко, как ребенка, а она нежно его обнимала.

В правой руке у парня была белая шляпа, частично закрывавшая номера машины у них за спиной. Над фотографией располагались слова «Бонни и Клайд», внизу подзаголовок: «Их история». Просто и незамысловато. Книжечка была совсем тонкая, за час я бы успела два раза прочитать ее от корки до корки. Но меня очаровала обложка с нашими тезками. Я сняла с полки все оставшиеся копии брошюры. Мне казалось, что в этой небольшой стопке бумаги раскрыта наша собственная история, наши с Финном тайны.

Кассирша явно удивилась, увидев, что мне зачем-то понадобились целых шесть копий истории знаменитой парочки, но была рада наконец-то от них избавиться, ведь они пролежали в магазине столько же, сколько она в нем проработала, то есть почти десять лет.

– Здесь вроде все верно написано. Автор – дальняя родственница Клайда Бэрроу. Она очень активно защищала их память и была прямо-таки очарована их историей. Утверждала, что это в первую очередь история любви, а все слишком много внимания уделяют криминальной составляющей. Она уже умерла, а мне духу не хватило выбросить эти брошюры.

Доброжелательная продавщица уложила в пакет все мои покупки, среди которых были кое-какие продукты взамен съеденных Уильямом сэндвичей, леденцы на палочке и коробка пралине, потому что я любила сладкое и решила, что не буду больше ни в чем себе отказывать. Бабуля постоянно заставляла меня комплексовать, повторяя, что «артистка обязана быть стройной».

– Я бы посоветовала вам проехать мимо дома, где находилось тайное убежище Бонни и Клайда, раз уж вы даже книжку купили. Это как раз на выезде из города, недалеко от Сорок четвертой магистрали. – Кассирша указала на улицу, где мы находились. – Едете на юг, потом нужно повернуть направо на Тридцать четвертую улицу. На углу увидите большой магазин спиртного, так что не проедете. Дом будет между Джоплин-авеню и Оукридж-драйв справа от вас. – Она достала одну из купленных мною книг, полистала ее и, отыскав нужное фото, показала его мне. – Вот он. С тех пор ни капли не изменился. Написано, что они жили здесь в тридцать третьем году. Внутрь теперь не пускают, но снаружи посмотреть можно.

Я еще раз поблагодарила ее, вышла на улицу с покупками и села в «Чарджер», где меня дожидался Финн. Нахмурившись, он внимательно следил за полицейской машиной, которая стояла возле другой бензоколонки.

– Финн? – позвала я, встревоженная выражением его лица.

– Этот коп не выходит из машины с тех пор, как остановился здесь. Ничего необычного, в общем-то, но он то и дело поглядывает на меня, а сейчас взял рацию и что-то говорит. И глаз с меня не сводит.

Я пожала плечами. Финн нервничал при виде полиции, и его можно было понять. Но мы ничего плохого не сделали, а мне так хотелось посмотреть на убежище Бонни и Клайда.

– Поехали. Может, он просто на тебя запал.

– Скорее он запал на нашу машину. В смысле решил, что она ворованная.

– Но это не так, поэтому волноваться нам не о чем. – Однако я вспомнила инцидент в банке и спорить не стала.

Финн выехал с заправки на перекресток, направляясь на юг по центральной улице и уставившись в зеркало заднего вида, будто ожидал, что полицейская машина пустится в погоню. Я же следила за поворотами, чтобы не пропустить Тридцать четвертую улицу. В две тысячи одиннадцатом я с другими кантри-исполнителями собирала деньги на восстановление Джоплина после торнадо. Некоторые кварталы смерч буквально сровнял с землей – он прошелся как раз по Тридцать второй улице, – однако сейчас город вновь процветал, разрастаясь во всех направлениях. А вот заправка, где мы останавливались, была старая. Буря выбирала жертв случайным образом, безо всякой логики: чей-то бизнес разрушила, а чей-то не тронула, кого-то лишила жизни, а кого-то пощадила. Но, пожалуй, в этом была какая-то справедливость.

– Направо! – воскликнула я, уже понимая, что нужно было предупредить Финна пораньше.

Он повернул резко, не раздумывая. Задние колеса завизжали. Машина, ехавшая за нами, засигналила, но я рассмеялась, а Финн наконец расслабился.

– И куда мы едем? – спросил он.

– Смотреть достопримечательности. – Я с сомнением вгляделась в дома вдоль улицы. Казалось, в Джоплине уже наступила весна.

Поздняя зима в южных штатах иногда производила такое впечатление. Солнце сияло, почки на деревьях готовы были вот-вот распуститься, Тридцать четвертая улица казалась сонной и спокойной. Даже не верилось, что восемьдесят лет назад здесь произошла перестрелка между полицейскими и грабителями, стоившая жизни двум копам.

– Между Джоплин-авеню и Оукридж-драйв справа, – повторила я указания, данные мне продавщицей на заправке. – Вот он!

Я показала на приземистое здание, покрашенное светлой краской. Прямо как на фотографии, на улицу выходили две гаражные двери и два больших окна над ними. Дом с боковым двориком выглядел аккуратным и ухоженным, даже симпатичным. Ничто не указывало на то, что это исторический памятник. Двор был окружен забором из сетки-рабицы, а окружающие его здания выглядели вполне обитаемыми. У соседей во дворе стоял шест для тетербола с привязанным к нему выцветшим мячом. Убежище преступников оказалось обычным домиком на старой улице в тихом районе. Я заглянула в книгу, чтобы убедиться, что ничего не перепутала.

– И что это такое? – спросил Клайд, припарковавшись напротив дверей. Его взгляд был устремлен на огромные окна.

– «Известные грабители банков прожили в этом доме с гаражом почти две недели вплоть до тринадцатого апреля тысяча девятьсот тридцать третьего года, когда произошло их столкновение с полицейскими, которым дали наводку на тайное убежище преступников. Два полицейских погибли, а Бонни и Клайду удалось скрыться», – зачитала я из брошюры.

– Вот этот дом? Тут они прятались? – удивился Финн, окидывая взглядом окружающие дома.

Мимо проехал мальчик девяти-десяти лет на велосипеде. Он с любопытством покосился на нас. Я подняла книжечку, показывая Финну обложку:

– Купила на заправке. Продавщица посоветовала мне посмотреть на гнездышко этих голубков.

Клайд забрал у меня книжку и открыл первую страницу.

– «Если вам надоел старина Джесси Джеймс[5]

И его грабежи и погони,

Но случилась опять

Вам нужда почитать —

Вот история Клайда и Бонни»,

– прочитал он.

Как оказалось, Бонни была поэтессой. Она написала два стихотворения, больше похожих на рассказы, и я сразу представила, что их можно было бы исполнить в стиле блюграсс, с проигрышами на губной гармонике. В куплетах, где речь идет о побеге, я бы добавила быструю скрипичную партию. Одна поэма называлась «Пропащая Сэл» и рассказывала о девушке, которая полюбила мужчину и из-за его предательства попала в тюрьму, а вторая – «История Бонни и Клайда». Я начала читать, а Финн завел машину и выехал на Сорок четвертую магистраль. Дом с дурной славой, а вскоре и весь Джоплин остался позади.

Я читала почти час. Рассказ о преступниках оказался весьма подробным. Книгу явно написал человек, которому была небезразлична судьба Бонни и Клайда. Мне показалось забавным, что Клайд носил среднее имя Честнат, а вовсе не Чемпион, как утверждают некоторые. Я решила, что пора пополнить список прозвищ для Финна. Тот, кстати, все время молчал и среагировал только тогда, когда я прочитала отрывок про тюремную жизнь Клайда.

– Его отправили в тюрьму-ферму Истхем в апреле тысяча девятьсот тридцатого года. Там Бэрроу до смерти избил заключенного, который неоднократно пытался принудить его к сексуальному контакту. Это было первое убийство Клайда Бэрроу. Другой заключенный, отбывавший наказание одновременно с ним, рассказывал, что на его глазах Клайд превратился из школьника в гремучую змею.

Условно освобожденный в феврале тысяча девятьсот тридцать второго, Бэрроу вышел из Истхема закоренелым и жестоким преступником. Его сестра Мэри говорила: «В тюрьме с ним явно произошло что-то ужасное, потому что вернулся он совершенно другим человеком».

Финн протянул руку, схватил книжку и вышвырнул ее в окно. Я проследила за тем, как она полетела по дороге, а потом изумленно повернулась к Финну.

– Я хотела узнать, что было дальше! – крикнула я.

– Нам незачем это читать, правда, Бонни?

– Но… – начала возражать я. Вообще-то, у меня было еще несколько таких же книжек. Я могла спокойно достать другую. – Это так увлекательно!

– А я ничего увлекательного не вижу, – отрезал Финн, глядя прямо перед собой.

К горлу у меня подкатила тошнота. Мы помолчали, поскольку я не знала, что сказать. Наконец он посмотрел на меня. Видимо, я сидела слишком уж тихо.

– Судя по лицу, ты вот-вот расплачешься, Бонни Рэй.

– С тобой тоже такое случилось, да, Финн? – спросила я. Впервые в жизни я испытала столь сильное чувство вины.

Он выругался и покачал головой, словно не мог поверить, что я вот так взяла и спросила его в лоб. А я просто не понимала, что еще можно сделать. Он был дорог мне, поэтому я должна была знать.

– Нет. Со мной нет. Но такое случается. Сплошь и рядом. В тюрьме я боялся этого больше всего и изо всех сил старался избежать. Поэтому сочувствую ему, хотя и не одобряю.

– Кому, Клайду?

– Да, Клайду. Теперь я понимаю, почему после этого он выбрал такую жизнь.

Я вытащила из пакета еще одну книжку. Финн только покачал головой, но ничего не сказал.

– Клайд попросил одного из сокамерников отрубить ему два пальца на ноге, чтобы уклониться от тяжелой работы. В результате получилось так, что его освободили условно.

– Охренеть.

– Он совсем отчаялся. – Я не могла даже представить себе такую степень отчаяния. Или могла? Но одно дело – отрезать волосы. Пальцы на ногах – совсем другое.

– А что я тебе говорил про решения, принятые от отчаяния? Отчаяние заставляет делать неверный выбор.

Мне нечего было ответить, и я продолжила читать. Финн больше не перебивал, хотя слушал внимательно, положив руки на руль, глядя на дорогу и лишь изредка переводя взгляд на меня. Так я дочитала до последней страницы.

– Мать Бонни не разрешила похоронить дочь рядом с человеком, втянувшим ее в преступную жизнь. Поэтому, хотя они умерли вместе и сама Бонни предсказывала, что их похоронят рядом, в итоге их могилы оказались на разных кладбищах на западе Далласа.

История завершалась последней строфой из стихотворения Бонни:

Кто от горя всплакнет,

Кто от счастья вздохнет —

Смерть пришла и за Клайдом, и Бонни.

– Они грабили банки и убили девять полицейских, – сказала я, глядя в окно, за которым раскинулись залитые солнцем просторы. Когда мы начинали это путешествие, по краям дороги всегда тянулись деревья.

– Ага, – отозвался Финн.

– Они уж точно не были хорошими людьми, – добавила я, но мой голос прозвучал неуверенно.

– Не были.

– Так почему же их образ так всех привлекает? Про них снимают кино. По всей стране столько музеев. И почему эта старушка, – я прочитала имя автора, указанное на буклете внизу, – почему она их так любила?

Финн смотрел на меня серьезно и внимательно, будто ждал, пока я сама дойду до какого-то важного вывода. Его глаза были яркого небесно-голубого цвета – полная противоположность моим. Один взгляд – и все мои мысли, спотыкаясь, разбежались в разные стороны. На минуту я забыла собственный вопрос. Но потом Финн отвернулся к окну, сжав зубы.

– Вот ты мне и скажи. Почему их образ привлекает?

Я всмотрелась в его профиль – в линию подбородка, четко очерченные губы. Несколько прядок выбились из хвоста и упали на худые щеки. Мне захотелось заправить их обратно – просто как предлог для прикосновения. Так странно! Меня все время тянуло к нему прикоснуться. А ведь он рассказывал, что мечтал о неприкосновенности.

– Потому что они любили друг друга.

Этот ответ возник из ниоткуда. Может, его подсказала интуиция или он прятался в том уголке сердца, где хранится истина, до которой мы еще не дошли умом. Так или иначе, я почувствовала, что угадала, едва успев произнести эти слова.

– Они любили друг друга. И любовь… любовь достойна восхищения, – сказала я полушепотом. Слишком личным казалось мне это откровение. Прикрываясь обсуждением двух влюбленных и давно мертвых бандитов, я признавалась в собственных чувствах. И была почти уверена, что Финн все понимает.

– Вот ты говоришь, восхищение. Их образ привлекает тебя. А ведь они были преступниками. – Ярко-голубые глаза снова смотрели на меня испытующе, словно что-то искали.

– Но не только. – Я снова почувствовала, как истинность сказанных слов звоном отзывается в моем сердце. – Люди – разносторонние существа. Да, они были преступниками, но не только, – повторила я.

– Я бывший уголовник.

– Но не только.

– Правда? – спросил Финн. Его взгляд был тяжелым и тревожным. – Но долго ли я буду казаться тебе привлекательным?

Мне захотелось засмеяться. А потом я разозлилась. Он что, серьезно?

– Люди, которые совсем меня не знают, утверждают, что любят меня, а те, которые должны бы любить, больше думают о том, как заявить на меня права. Может, это мне надо задать тебе такой вопрос? – спросила я.

– Я уголовник. Ты суперзвезда. О чем тут еще говорить?

– Но я не только суперзвезда! – Я в гневе отпрянула от него.

– Тогда кто мы? Ты и я – что еще можно о нас сказать? – Финн схватил меня за подбородок свободной рукой, заставляя повернуться к нему. Сам он то и дело переводил взгляд между мной и пустой дорогой, дожидаясь ответа.

Я ахнула от неожиданности, удивленная его резкостью, и попыталась проглотить вертевшиеся на языке слова. Но они все равно вырвались наружу.

– Мы Бонни и Клайд, объявленные в розыск, но никому не нужные. Запертые в клетке, загнанные в угол. Потерянные и одинокие. Мы ходячая катастрофа. Выстрел в темноте. Два человека, которым некуда больше идти, у которых не осталось никого, кроме друг друга. И знаешь, сейчас я почувствовала, что мне этого достаточно! Просто, если тебе этого мало…

Я выплюнула эти слова, пылая гневом, и сама удивилась, когда на глаза вдруг выступили слезы. Я высвободилась из хватки Финна, оттолкнув его руку, и спрятала лицо в коленях, не желая, чтобы он видел мои опухшие глаза и покрасневший нос. Так я наверняка еще больше походила на Хэнка.

Финн молчал. Но прошла минута, и я почувствовала, как он принялся гладить меня по волосам. Сначала робко, потом смелее. Прикосновение его большой руки, нежной и тяжелой, заставило меня разрыдаться, но от этого стало легче.

– Мне этого более чем достаточно, Бонни Рэй, – сказал он, и я вдруг вспомнила, как звучал его голос, когда я услышала его впервые, стоя на мосту и готовясь покончить с собой.

– Расскажи мне о числах, Клайд, – прошептала я. Слезы продолжали катиться по щекам, оставляли мокрые следы на джинсах. Мне хотелось услышать его голос. Хотелось, чтобы он раскрыл мне какую-нибудь тайну. – Хочу послушать про числа.

– О каком числе тебе рассказать?

– Один, – тут же ответила я. Целая единица. Ведь это благодаря Финну я наконец-то перестала чувствовать себя половинкой.

– Число один – символ единства. Древние греки приравнивали Бога к единице. Это число порождает все остальные… Пожалуй, в этом есть какой-то смысл. – Финн продолжил свой рассказ, ускользнув в туманные дали, где я уже ничего не понимала, но его пальцы все так же перебирали мои волосы, и мне этого было достаточно. Он все гладил меня, утешая, а у меня в унтах нарастал неясный беззвучный рев. Я не понимала, как Финн его не слышит. Может, это была наша мелодия. Песня, которую мы написали вместе. Баллада о Бонни и Клайде. Строчки из стихотворения Бонни эхом пробились сквозь рев.

В темноте им дорога была не видна,

Повороты мелькали, как черти.

Что ж, решили они,

Пусть погаснут огни,

Но они не сдадутся до смерти.

В это мгновение я с пугающей ясностью поняла, о чем писала Бонни Паркер – преступница, влюбленная и преследуемая законом. Порой в жизни наступает такое мгновение, когда ты не видишь перед собой никакого пути, кроме одного, и можешь идти только в одном-единственном направлении. Для меня, Бонни Рэй Шелби, Финн Клайд был воплощением этого пути. Я ни за что не смогла бы свернуть с этой дороги. До самой смерти.

16

Формула Герона

«НАШИ ИСТОЧНИКИ СООБЩАЮТ, что сегодня утром в Сент-Луисе полиция обнаружила оранжевый „Блейзер“ тысяча девятьсот семьдесят второго года, принадлежащий Инфинити Джеймсу Клайду, а также вещи, о краже которых было подано заявление: большая сумма наличных, несколько кредитных карт и документы менеджера певицы Бонни Рэй Шелби. Все это подкрепляет версию о похищении звезды.

Надпись, обнаруженная на окне машины, содержала адрес и привела полицию к дому недалеко от университета Вашингтона, однако там никого не обнаружилось. Судя по всему, дом принадлежит Джейсону Клайду, отцу Инфинити Клайда. Полиция подтвердила, что он находится в отъезде и не представляет интереса для следствия.

Буквально через несколько часов поступили сообщения о том, что сама Бонни Рэй Шелби попыталась снять крупную сумму в одном из банков Сент-Луиса. Сотрудники банка утверждают, что мисс Шелби выглядела расстроенной и напуганной и поспешила покинуть здание, когда ей отказали в доступе к счету. Высказываются предположения о том, что звезду отправил в банк ее похититель, требуя, чтобы она заплатила за себя выкуп. Полиция пока не дала комментариев, нам неизвестны подробности, и подтвердить эти сообщения пока не удалось, но некоторые источники сообщают, что сама мисс Шелби, возможно, теперь тоже находится под подозрением, поскольку некоторые ее действия вызвали сомнение у служителей закона.

Эта история обрастает все новыми странностями…»

∞

Мне начало казаться, что можно проехать через всю Америку и ничего особенного не увидеть. Мимо мчались одинаковые машины, дороги ничем не отличались друг от друга, и вдоль большинства из них были высажены деревья, так что полюбоваться видами тоже не получалось. По мере нашего продвижения на запад деревьев становилось меньше, ландшафт стал более открытым и пологим. Но большинство шоссе проходили в стороне от городов, лишая путешественников возможности посмотреть на людей, проникнуться местной атмосферой. Поэтому дорогу разнообразил лишь Финн. Он придумал для себя игру под названием «Простые числа». Я, разумеется, не могла в ней поучаствовать. Он заменял буквы в номерах проезжающих машин на числа, соответствующие их месту в алфавите. Например, 1 вместо А, 26 вместо Z и так далее. Номер KUY 456 превращался в 112125456, после чего Финн рассказывал мне, какие у этого числа есть делители. Чтобы победить в игре, нужно было найти простое число, то есть такое, которое делится только на единицу и само на себя. Пока Финну не везло.

Не имея возможности участвовать в игре, я решила сочинять короткие песенки про штаты, в которых были зарегистрированы номера. Так мы и развлекались: Финн перечислял делители, а я пела про Техас, Вермонт и Северную Дакоту, отстукивая ритм на приборной панели, жалея, что у нас больше нет гитары, и сочиняя куплет за куплетом, которые время от времени все же отвлекали Финна от бесконечного потока чисел у него в голове.

Я знала отличную песню про Западную Виргинию и весь день высматривала подходящий номер в потоке машин, как вдруг увидела темно-бордовый фургон на обочине. Водителю явно пришлось сделать аварийную остановку. Седой мужчина копался под капотом, а рядом с ним стоял мальчик и смотрел на проезжающие мимо машины.

– Бонни, нет. – Финн покачал головой. Я не успела ничего сказать, но он тоже заметил их и опередил меня. – Мы не станем останавливаться. Не в этот раз.

– Но, Клайд… Им нужна помощь. И они далеко от дома. Номера из Западной Виргинии!

Финн проехал мимо фургона на обочине, и мне стало нехорошо. Мы просто проскочили мимо. Как сотни других машин.

– Пожалуйста, Финн! Давай хотя бы остановимся и убедимся, что они вызвали кого-нибудь на подмогу!

Финн помотал головой и вздохнул, но включил поворотник и сбросил скорость, сворачивая на обочину. Затем он вернулся метров на пятьдесят назад, остановившись поближе к старенькому бордовому фургону. Седой мужчина вынырнул из-под капота и повернулся к нам. Он оказался довольно пожилым – наверное, приходился мальчику дедом – и явно был рад, что хоть кто-то захотел ему помочь. Когда Финн вылез из машины, мужчина взял ребенка за руку. Клайд велел мне оставаться на месте, пообещав вернуться через минуту. Но, думаю, он понимал, что лишь напрасно сотрясает воздух.

Вокруг фургона стоял запах горелой резины, и, выбравшись из «Чарджера», я тут же зажала нос.

– Здорово! Телефон одолжить не нужно? – Финн не предложил подвезти незнакомцев. Я заметила это, но промолчала. После всего, что я натворила, мне оставалось только держать язык за зубами.

– Нет, у меня есть. Просто почувствовал запах жженой резины, хотя индикатор двигателя не горит. И так уже час. Мне и ехать-то осталось не больше часа, но запах меня беспокоит.

– Не замечали пятен масла в месте, где паркуете машину?

– Да это не моя, дочери. Они с мужем разводятся, она переезжает к нам. Длинная история, в общем. – Он махнул рукой, явно не желая вдаваться в подробности.

– А едет машина нормально?

– Да, и перегрева вроде бы нет.

– Наверное, у вас немного подтекает масло. Капает из мотора, горит, отсюда и запах. Такое еще бывает, если катализатор перегреется, но тогда бы горел сигнал «Проверьте двигатель». Масло проверяли?

Пожилой водитель кивнул:

– С него и начал. Пожалуй, его маловато, но в пределах нормы. До дома доедем, а там попрошу знакомого механика посмотреть все как следует.

– Мы поедем за вами до поворота, на случай если возникнут еще проблемы, – предложил Финн. Он стал доброжелательнее, когда понял, что не придется брать пассажиров или цеплять фургон к «Чарджеру».

Я представила себе эту картину и невольно хихикнула, когда Финн с незнакомцем подошли к машине, чтобы напоследок осмотреть двигатель. Мальчик, стоявший рядом, с недоумением посмотрел на меня. Он, похоже, не видел ничего забавного в происходящем, и мой смех его озадачил. На вид я бы дала ему лет восемь-девять.

У него были пухлые щечки и рыжие волосы. Я наклонилась и представилась, протягивая ему руку:

– Привет! Меня зовут Бонни.

Он неловко сунул ручонку в мою ладонь.

– А я Бен.

– Привет, Бен. Классное имя!

Я пошарила в кармане и вытащила немного денег. Большая часть лежала в моей сумке, но я уже усвоила урок и больше не оставляла все в одном месте. Несколько купюр лежали в чашечках моего бюстгальтера, еще часть я затолкала в сапоги и карманы. Как говорится, можно вывезти девушку из Грассли…

Я отсчитала пять стодолларовых купюр, свернула их и вручила Бену.

– Отдашь дедушке, когда доедете до дома, хорошо? Только не раньше, а то он попытается их вернуть. Лучше пусть потратит их, чтобы помочь вам с мамой.

Мальчик смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Круглые щечки делали его похожим на белочку, оцепеневшую от света фар.

– Ладно, – пискнул он, спрятав деньги в передний карман джинсов.

Я прижала палец к губам и выпрямилась. Дедушка позвал Бена, опуская капот, поблагодарил нас и махнул рукой на прощание. Через несколько минут мы снова отправились в путь вслед за бордовым фургоном.

– Ненавижу этот запах. – Наша одежда уже успела провонять.

– Жженой резины? – Финн тоже это почувствовал.

– Ага. Сразу вспоминаю горелые шины. В Грассли многие жгли их, чтобы отделить резину от металлических частей, которые потом сдавали в металлолом. Однажды, когда нам с Минни было лет четырнадцать, мы оттащили одного мужика от костра. Он жег шины и пил, а это всегда плохое сочетание. В итоге вырубился прямо возле горящей кучи. А мы проходили мимо, и Минни решила, что это испытание, посланное нам Господом.

– А вдруг это Иисус? – спросила Минни.

– Вот этот чувак? – Я с трудом могла себе это представить.

– Ну, не сам Иисус, а тот, кого он послал нам. Может, это его ангел.

– Что-то не похож он на ангела, – с сомнением возразила я.

– Если бы он был похож, разве это было бы испытанием? Помнишь, что сказал отец Джозеф? Про мужа и жену, которые ждали особого гостя, а тот все не шел, а вместо него приходили другие люди и просили о помощи?

– А потом супруги спросили, почему же гость так и не явился, а Бог сказал, что он приходил к ним в облике нищего, старушки и голодного ребенка… Ты про эту притчу? – Я снова посмотрела на пьяницу, который лежал возле костра, будто вышел пожарить барбекю, а не плавить вонючую бурлящую резину.

– Ага. Может, это ангел в человеческом обличье и Господь таким образом хочет нас испытать! – настаивала Минни.

– И что нам делать? – Вонь от шин стояла такая, что я едва не задыхалась.

– Он отключился, Бонни. Нужно оттащить его от огня.

Мы взялись за ворот его куртки, но в итоге только стянули ее с мужика. Рубашки на нем не было.

– Фу! – сказала я, стараясь не смотреть на голый белый живот, трясущийся, как студень. Отвести взгляд не получалось. – Никакой это не Иисус, Минни. И не ангел. Отвечаю.

– Ну же, Бонни. Хватай его за другую руку.

Я послушалась, и вместе мы поволокли его поближе к дому с покосившимся крыльцом и окнами, заклеенными полиэтиленом. Двор был усыпан жестяными банками и бутылками, и я забеспокоилась, что мы только навредим пьянице, если продолжим его тащить.

К сожалению, на мужике не было ни ремня, ни подтяжек, так что, когда мы доволокли его до крыльца, задыхаясь, обливаясь потом и изо всех сил напрягая мышцы, штаны пьяницы сползли до колен вместе с нижним бельем. Увидев это, я выпустила его руку и показала пальцем на результат наших праведных трудов.

– Смотри, Минни! – рассмеялась я. – Мы оставили его без штанов!

Сестра перевела взгляд на мужчину, вскрикнула, выронила руку, за которую тянула несчастного, и попятилась, будто увидела змею. Ну, в каком-то смысле так и было. Я всегда была более любопытной, чем Минни, поэтому отскочила не так далеко. Да и змей я никогда не боялась.

Но эта «змея» была по-настоящему пугающей. Мы выросли с двумя братьями, так что прекрасно знали, как выглядят мальчики без штанов. Но это был взрослый мужчина, не родственник, к тому же совершенно не привлекательный.

– Мне кажется, Иисус не одобрит наше рвение, Минни, – произнесла я с притворной серьезностью. – Думаю, он против того, чтобы девочки смотрели на голых мужчин.

– Прикрой его, – зашипела сестра.

Я послушалась и бросила куртку, которую все еще держала в руках, на спящего голого незнакомца. Бросок вышел неудачный. Куртка упала ему на лицо. Его хозяйство ниже пояса по-прежнему оставалось неприкрытым.

– Если его вырвет, он задохнется, лежа на спине с курткой на голове, Бонни!

Мы не раз видели, как Хэнк и Кэш блевали после пьянки. Папу однажды рвало во сне, и если бы мамы не оказалось рядом, он бы захлебнулся. Сама мама никогда не пила больше банки пива в день и говорила, что это для здоровья, чтобы «промыть почки».

– Ну тогда сама ее двигай, Минни. – Я показала на куртку, прикрывшую лицо пьяницы. Почему я одна должна все делать?

Минни испуганно замотала головой.

– Ладно, – вздохнула я.

Присев на корточки, я подкралась к нему, выставив вперед ногу и наклонившись набок. Потом я протянула руку, сдернула куртку с лица мужика и перебросила ее пониже. На меня смотрели широко раскрытые глаза. Он уставился на меня, не мигая, а я вскрикнула и упала на пятую точку.

– Какого хрена? – невнятно произнес пьяница и схватил меня за лодыжку.

Я дернула ногой и высвободилась из его хватки, а Минни помогла мне подняться. Мы обе споткнулись, упали, снова вскочили и побежали прочь.

– Эй! Вернитесь! Чего убегаете? – закричал пьяница нам вслед. – Я все веселье пропустил, что ли? Ни черта не помню!

– Точно не Иисус, – фыркнула я, и мы, хихикая, поспешили домой.

– Мы все насквозь пропахли горелыми шинами, и, стоило мне закрыть глаза, я тут же представляла себе обвисшее достоинство этого мужика, – сказала я Финну, смеясь. – Но на следующий день Минни продолжила заниматься «благотворительностью». Для нее каждый нуждающийся был возможностью сделать мир лучше. Она будто знала, как мало времени ей отмерено, и старалась таким образом оставить свой след в жизни. Пожалуй, Минни выбрала не худший способ. Но я до сих пор ненавижу запах жженой резины.

– Разве можно заработать, сжигая шины? – В голосе Финна слышалось недоверие.

– Много – нет, но хоть что-то. Мы сами никогда не жгли, но многие этим промышляли. Наш папа, чтобы заработать, путешествовал по соседним городкам с выступлениями, и ба вместе с ним. Когда мы с Минни подросли, стали брать и нас. Мы объездили все Аппалачи, пели на ярмарках, в церквях и на семейных праздниках. Плату папа брал наличными или продуктами и никогда не декларировал доходы, чтобы не отняли пособие. Этот черный заработок вместе с государственными деньгами позволял нам жить лучите многих семей в Грассли и уж точно лучше всех в изложине.

– В «изложине»?

– Ну, это долина. Район, где живут хиллбилли. Лощина. – Я постаралась заменить слово на более распространенное.

– Когда ты говоришь «изложина», мне кажется, будто я попал в начало тридцатых годов и мы рассуждаем о Великой депрессии, – пробормотал Финн.

– То есть я разговариваю, как Бонни Паркер? Выходит, у нас с ней все же есть что-то общее. – Много общего на самом деле. – В Аппалачах с тех пор, по-моему, мало что изменилось. Во всех штатах региона – в Айове, Кентукки, Теннесси, Западной Виргинии, Северной Каролине – найдутся сотни таких городков, как Грассли. При этом в Америке мало кто вообще знает о нашем существовании. Над нами летают самолеты, но с такой высоты все выглядит красиво.

Финн положил ладонь мне на колено, словно желая утешить. Я уставилась на эту большую, крепкую руку, и на мгновение мне захотелось стать маленькой-маленькой, чтобы можно было целиком спрятаться под его ладонью и забыть о существовании Грассли и других похожих городков. Но они существовали и будут существовать, сколько ни прячься.

– Врач Минни говорила, что такую бедность, как у нас в горах, она видела, пожалуй, только в Индии, куда ездила с гуманитарными миссиями. Но про Аппалачи особенно не говорят… Вот никто и не знает. Своим родителям я построила хороший дом на четыре спальни, у них теперь все есть, но мне до сих пор иногда снится Грассли, и, когда просыпаюсь, я еще долго ощущаю запах горелой резины. Для меня отчаяние пахнет именно так. Жжеными шинами.

– Из-за этого ты так стараешься помочь каждому встречному? Матерям с детьми, бездомным проповедникам, людям на обочине?

Я пожала плечами:

– Так поступала Минни. Когда Уильям говорил о посланниках Господа и о том, чтобы одеть нагих и накормить голодных, я вспомнила о ней. Помнишь, я рассказывала тебе про псалом, который мы пели? Про обители? Я верю в небесную обитель, но было бы здорово, если бы люди перестали праздно мечтать и начали делать.

– Начали делать что? – спросил Финн.

– Что-нибудь. Просто перестали прожигать время впустую, надеясь, что их ждет обитель на небесах. Мы с Минни организовали фонд под названием «Обители». Я давала деньги, а сестра всем руководила. Мы хотели помочь детям составить конкретный план исполнения мечты, а потом воплотить его. Чтобы множество обителей ждало не только на небе.

От мысли о фонде на меня сразу накатила усталость. Это было детище моей сестры. Может, стоит переименовать его в «Обитель Минни»? Эта идея немного подняла мне настроение.

– Ты сказала, что Минни пыталась сделать мир лучите, будто чувствовала, что скоро его покинет. И что, теперь ты пытаешься сделать то же самое? Сделать мир лучите, прежде чем покинешь его? – Голос Финна звучал невыразительно, но глаза внимательно изучали мое лицо.

Пожалуй, я заслужила подобные вопросы, учитывая, при каких обстоятельствах мы познакомились. Я сама не знала, почему поступала так или иначе. Просто появлялось желание что-то сделать, и я ему не сопротивлялась. Обычно, следуя интуиции, я оказывалась права. Хоть и не всегда.

– Мне кажется, я просто пытаюсь найти что-то настоящее. Нет ничего плохого в мечтах о небесных обителях. Но жизнь не должна сводиться к терпению и надежде на лучшее. А порой кажется, что у людей ничего, кроме надежды, и нет. Богатые, бедные, больные, здоровые – все мы тонем в собственных мечтах, надеясь, что придет кто-то могущественный и все мечты сбудутся.

17

Мгновенная скорость

«„ЭНТЕРТЕЙНМЕНТ БАЗЗ“ СЛЕДИТ за развитием событий, связанных с исчезновением Бонни Рэй Шелби. Все началось в минувшую субботу, когда певица внезапно ушла со сцены „ТД-гарден“. Напомним, что люди из ближайшего окружения Бонни Рэй, не сумев найти звезду, обратились в полицию рано утром в воскресенье двадцать третьего февраля. Вместе с певицей пропали деньги, кредитные карты и некоторые личные вещи. Это дало основания полагать, что в исчезновении мисс Шелби замешаны третьи лица, которые заставили ее покинуть место концерта.

В дальнейшем мисс Шелби была несколько раз замечена в сопровождении этого мужчины, бывшего уголовника Инфинити Джеймса Клайда. Шесть лет назад он попал в тюрьму за вооруженное ограбление, а после освобождения проживал в Бостоне. В последний раз его видели как раз в ту ночь, когда Бонни Рэй Шелби исчезла с арены „ТД-гарден“. Полиция связалась с его матерью, Гретой Клири, которая также живет в Бостоне. По данным наших источников, женщина сообщила полиции, что ее сыну предложили работу в Лас-Вегасе. Однако близкие друзья матери Клайда утверждают, что сын не зашел к ней попрощаться, а его внезапный отъезд удивил и расстроил ее.

Рэйна Шелби, менеджер звезды, утверждает, что ее внучка ранее не встречалась с Инфинити Джеймсом Клайдом. Поэтому тот факт, что их видели вместе, особенно настораживает.

За прошедшее время мы получили новости о нападении, краже, эвакуации принадлежащей Клайду машины, в которой находилась одежда мисс Шелби и вещи, украденные из ее гримерки в „ТД-гарден“ ночью двадцать второго февраля. Также поступило сообщение о странном происшествии в банке в пригороде Сент-Лу…»

Я выключила телевизор, не желая слушать дальше. Мы остановились в крохотном городке в Оклахоме в придорожном мотеле, который представлял собой несколько маленьких красных домиков, выстроившихся вдоль шоссе, и совершили ошибку, включив телевизор, как только заселились в номер. Нажав на кнопку, я оборвала ведущую на полуслове, и комнату тут же заполнило наше изумленное молчание. Однако сказанные слова уже повисли в воздухе. Казалось, ведущая новостей стоит между нами и ждет, что мы начнем оправдываться. И если бы дело было только в словах!

В программе показали видео со мной: стандартные кадры выступлений, автограф-сессий и встреч с фанатами. И еще фото Финна. Стандартный полицейский снимок в профиль и анфас, сделанный после ареста. На фотографии он был одет в оранжевый комбинезон, а внизу были напечатаны какие-то цифры. Все это создавало ощущение опасности, будто Финн был беглым преступником. На снимках у него были короткие волосы и он выглядел моложе, но вполне узнаваемо.

– Это все сплетни. Просто сплетни, Финн, – прошептала я. – Безосновательные слухи. Такие программы всегда собирают обрывки недостоверных сведений, а потом склеивают их в подобие истории.

Финн кивнул, но его лицо казалось деревянным, а губы были плотно сжаты.

– Знаешь, как часто я видела такие новости? Не только о себе, но и о друзьях, знакомых из мира шоу-бизнеса. Порой в этих историях нет ни капли правды. В итоге все просто сходит на нет. Ни извинений, ни опровержений. Они просто переключаются на кого-то другого.

Но Финн не отвечал. Меня вдруг охватила злость, такая сильная и пугающая, что я ахнула от неожиданности. Мне пришлось опереться о стену.

– Ты не сделал ничего плохого, Финн! – Я сказала это шепотом, боясь, что начну кричать. – И я ничего плохого не сделала! Я просто хотела, чтобы меня ненадолго оставили в покое. А ты помог мне. Мы никому не причинили вреда. Мы ничего не сделали!

Финн посмотрел на меня с таким обескураженным видом, что мне захотелось дать ему пощечину. Хлестать по щекам, пока не выбью из него эту печаль и горечь. Пусть лучше злится, как я. Гнев намного лучше горя. Я запустила пальцы в волосы и сжала их в кулаки, повторяя теперь намного громче:

– Мы ничего не сделали!

Меня охватило желание выбежать из комнаты и прокричать это всем, кто был готов слушать. Но злость уже ушла так же внезапно, как пришла, сменившись страхом. Мне очень понравилось жить с ощущением пофигизма, но, судя по всему, короткая передышка подошла к концу. Так страшно, как сейчас, мне еще никогда не было. Даже когда я впервые оказалась на сцене перед многотысячной аудиторией, даже когда Минни заболела, даже когда рак вернулся. Даже когда я упала в туман с моста в Бостоне. Никогда.

Я поняла, что мы не переживем случившегося. И речь не о смерти, не о тюрьме. Полиция меня не пугала. Мы ведь действительно ничего не сделали. Но мы этого не переживем. Мы. Финн и я. Бонни и Клайд. Мы – вдвоем. Я не смогу его удержать. Он не захочет остаться.

Я кинулась в ванную, захлопнула дверь и начала срывать с себя одежду, будто вместе с ней можно было скинуть и охватившую меня панику. В груди все сжималось, так сильно, что трудно было дышать. Может, у меня сердечный приступ?

Я включила душ и встала под него, даже не попробовав воду. Меня окатило ледяным холодом, и на секунду я отвлеклась от стиснувшего сердце ужаса. Но постепенно вода нагрелась, и страх вернулся. От боли, которую он принес, я невольно застонала.

Потом мне показалось, что я услышала, как открылась и закрылась дверь. Не та, что ведет в ванную. Я была бы рада Финну даже сейчас, даже в таком состоянии. Но нет, это была входная дверь. Он ушел.

∞

Первые пятнадцать минут он бежал изо всех сил, кружа по улицам городка, этой маленькой точки на карте, чье название Финн успел забыть. Он знал только, что сейчас они находятся недалеко от северной границы Оклахомы на расстоянии более восьмисот километров от Сент-Луиса, где начался этот день. Бонни осталась в мотеле. Убежала плакать в ванную, думая, что там ее никто не слышит. Финну больше всего на свете хотелось послать все и всех к чертям, встать вместе с ней под душ, просто быть рядом. Но вместо этого он натянул шорты и кроссовки и выскочил на улицу. Нырнул в холод и тишину, пытаясь прогнать страх, вступивший в борьбу с желаниями, которые вызывала у него эта девушка. Она плакала из-за него, регулярно сбивала его с толку и вечно все усложняла. Финн понимал, что это не ее вина, но легче не становилось.

Он пробежал мимо здания, похожего на школу, освещенного мягким сиянием фонарей. Покружив немного, Финн обнаружил детскую площадку, нашел там турник и начал подтягиваться. Наконец его руки заныли так же сильно, как ноги. Заметив высокую горку, он невольно улыбнулся. Жаль, что Бонни не с ним. Она бы забралась наверх и спела что-нибудь, прогоняя все заботы и страхи, как прошлой ночью. Неужели прошли всего сутки? От этой мысли у Финна закружилась голова. Последние несколько дней невероятным образом вместили множество событий, которые разрушили все планы и кардинальным образом изменили его жизнь. Уму непостижимо.

Он побежал обратно к мотелю. Ноги устали, в голове крутились тяжелые мысли, и Финн заметил полицейскую машину слишком поздно, когда она уже догнала его. Твою мать!

– Не поздновато для пробежки?

– Кому как, – вежливо отозвался Финн, продолжая бежать в том же темпе, стараясь говорить спокойно и безмятежно. – Я люблю бегать в тишине, чтобы сбросить напряжение перед сном.

– М-м, – протянул коп, не соглашаясь и не возражая. – Вы местный?

– Нет, сэр. Остановился вон там в мотеле недалеко от шоссе. – Финн махнул рукой в направлении домиков, которые косили под альтернативный отель, но больше напоминали рыбацкие хижины.

– Как вас зовут?

И какого хрена ему понадобилось узнавать его имя? Финн бежал себе, никого не трогал. А теперь ему очень хотелось кому-нибудь врезать. Но врать смысла не было. Человек, пойманный на лжи, сразу выглядит виноватым. Что ж, если это конец, то так тому и быть. Пожалуй, Финн будет даже рад. В унтах зазвенели слова Бонни: «Мы ничего не сделали!»

– Финн. Финн Клайд.

Он трусцой подбежал к опущенному окну машины и протянул руку полицейскому. Этакий доброжелательный уголовник. Коп, видимо, оценил этот искренний ответ и коротко пожал протянутую ладонь. Непохоже было, что он узнал имя.

– Ладно, Финн. На улице холодно, а вы совсем легко одеты. И улицы у нас больше похожи на проселочные дороги. Темные и с колдобинами.

– Мне тепло. И бежать осталось совсем немного. – Финн постарался ничем не выдать своего облегчения.

Похоже, полицейский не собирался вбивать его имя в компьютер или передавать по рации. Потом копу поступил сигнал, и Финн, махнув ему рукой, отошел от машины. Полицейский назвал оператору номер своего значка, а потом попрощался с Финном, прежде чем переключиться на другие дела:

– Ладно, добро пожаловать в Свободу. Доброй ночи. – Машина поползла дальше по дороге.

Финн едва не замер от изумления. А потом все понял и рассмеялся. Городок назывался Свобода.

∞

Когда он шагнул в номер, там было темно. Дверь закрылась за Финном, и он повернул ключ в замке. Шторы не были задернуты, и он легко добрался до своей сумки благодаря свету, проникавшему через окно. Только толку-то? Единственная чистая футболка, та, которую купила ему Бонни, лежала в «Чарджере». Финн набрал с собой кучу чистой одежды в дорогу, но вся она осталась в «Блейзере». Пришлось пойти в ванную и стянуть мокрую от пота майку. По крайней мере, можно помыться.

Финн вышел из душа через пятнадцать минут и увидел, что Бонни сидит в темноте на краешке кровати в одном коротком светлом топе, кроме которого, судя по белевшим в темноте длинным голым ногам, на ней ничего не было. Он надеялся, что она уже спит. Финн остановился в двух шагах от нее, немного обсушил волосы полотенцем и бросил его на спинку стула. На нем были только шорты: снова натягивать грязную майку после душа не хотелось. Теперь, увидев Бонни, Финн пожалел об этом. Перед ней он всегда чувствовал себя беззащитным, обнаженным, выставленным напоказ, и отсутствие одежды лишь усиливало это ощущение.

– Я думала, ты уехал, – едва слышно сказала она.

– И бросил тебя здесь?

– Я ведь тебя бросила.

– Оставив мне записку и две тысячи долларов. Я был в ярости, но брошенным себя не чувствовал. Я знал, почему ты сбежала. Злился, но прекрасно все понимал. – Оба они говорили полушепотом, Финн сам не знал почему.

Бонни кивнула и медленно поднялась с кровати, глядя в пол. Финн смотрел на ее опущенную голову, боясь перевести взгляд ниже и убедиться, что кроме топа на ней действительно ничего нет.

– Обними меня, Финн, – попросила Бонни так тихо, что он засомневался, верно ли расслышал.

Сомнение заставило выбрать осторожный, полувопросительный ответ:

– На этом все не закончится, Бонни…

– Нет, не закончится. Начнется. Я этого и хочу, – перебила она.

Ее искренность порадовала Финна, хоть он и знал, что придется ей отказать.

– Я тоже хочу. Но я этого не сделаю.

– Почему? – прошептала она с грустным вздохом, заставляя Финна ответить еще мягче:

– Потому что, стоит мне тебя обнять, и я захочу большего. И возьму. Я не смогу остановиться.

И тогда все закончится. Мы перешагнем черту, из-за которой невозможно вернуться.

– Я готова ее перешагнуть.

– Уверена? По-моему, ты просто не понимаешь, что это значит. Если мы выберем этот путь, для меня обратной дороги не будет. И то, что обо мне рассказывают… Что я неудачник, преступник, мерзавец, который воспользовался тобой, потому что ты звезда, а я ничего из себя не представляю… Все это станет правдой.

– Нет, не станет! И какая разница, что скажут люди?

– Большая! Потому что они будут правы! Как ты не понимаешь! Сейчас… сейчас я для тебя просто… друг.

Она изумленно подняла на него глаза, и Финн едва не покраснел, подумав о своих желаниях, о том, как поцеловал ее. Причем не один раз. Друзья так не целуются. Усилием воли он отогнал сомнения. Все это было до того, как он увидел этот злосчастный выпуск новостей. Все изменилось, и нужно, чтобы Бонни поняла это.

– Я ничем тебя не обидел, Бонни. Заботился о тебе, помогал. Этим я могу гордиться. Я ни разу не взял у тебя того, чего не заслужил. Все было честно. Но вот этого я не заслужил. Тебя – не заслужил. И если я возьму тебя, то все обвинения в мой адрес будут оправданны.

Бонни шагнула к нему, привстала на носочки и прижалась к его губам своими, обрывая поток слов. Финну и так нелегко было держать себя в руках, а она ему совсем не помогала. Впрочем, она ведь никогда не делала того, о чем он ее просил. Поцелуй был сладким и искренним, как сама Бонни Рэй. А потом она выдохнула, словно наконец оказалась там, где хотела быть, вопреки всем его словам.

И Финн не смог сдержаться. Его уверенность треснула, как хрупкая яичная скорлупка. Кто-то скажет, что он проявил слабость. Недостаток твердости. А кто-то – что виновата любовь. Так или иначе, Финн не сдержался. Положил руки ей на бедра, провел по волосам, обвил за талию, снова вернулся к ее лицу, обхватив его ладонями. Ему хотелось всего и сразу, и он не знал, с чего начать. Тяжело и прерывисто дыша, они упали на кровать. Бонни потянула Финна на себя, но он заставил себя притормозить.

– Я не понимаю, что между нами происходит, – сказал он полушепотом, почти касаясь ее губ и щекоча их звуком своего голоса. – Мне кажется, будто я падаю и каждая секунда может стать последней. Все закончится или даже хуже – окажется сном. – Его голос звучал так тихо, что Финн сам не знал, к кому обращается – к Бонни или к себе. Но ему необходимо было, чтобы она его услышала.

Он снова коснулся ее губ, охваченный волнением, а потом прижался лбом ко лбу Бонни, с трудом разрывая поцелуй, чувствуя, что еще многое нужно сказать. Их тянуло друг к другу словно магнитом, и Финн не мог от нее оторваться.

– У меня нехорошее предчувствие, Бонни. И дело не в нас с тобой. Меня тревожит вся эта ситуация, скандал в СМИ, то, что всем теперь известно мое имя. Это добром не кончится. Я чувствую. То же самое я чувствовал в ночь, когда Фиш решился на ограбление. Это стоило ему жизни, да и мне тоже, просто в другом смысле. Я не хочу, чтобы ты лишилась жизни из-за меня, Бонни. Моя жизнь недорого стоит, а больше у меня ничего нет, но ты… Ты еще можешь столько всего сделать, увидеть, пережить. А это добром не кончится.

Она упрямо помотала головой и закрыла глаза, прикусив губу.

– Пожалуйста, прошу тебя, не говори так. Я верю в Бонни и Клайда! Я хочу, чтобы все это никогда не заканчивалось!

В ее голосе звенели слезы, но она сдержала их, обхватила его лицо ладонями и слегка оттолкнула, чтобы посмотреть ему в глаза. Она не отводила взгляд, пока не убедилась, что он закончил свои мрачные предсказания. Тогда она снова коротко поцеловала его, а ее руки скользнули ниже и легли поверх его бешено бьющегося сердца. А потом Бонни приподнялась и прижалась губами к его груди. Нежно, мягко, в безмолвной мольбе.

Финн навис над ней, опираясь на локти, завороженно следуя взглядом за ее руками и губами, которые гладили его и ласкали, осыпая его плечи и шею невесомыми прикосновениями и бархатными поцелуями, проводя по чернильным отметинам, которых он так стыдился. Благоговение, с которым она касалась его кожи, заставило стыд съежиться, как бумагу над огнем, и он рассыпался в пепел, а ее дыхание, точно ветер, унесло его прочь. «Я верю в Бонни и Клайда».

У Финна защипало глаза, а горло сжалось, когда она обняла его, заставляя уткнуться лицом в изгиб своей шеи. Как будто почувствовала, что он наконец освободился от страха. Все слова, которые Финн произнес с такой горячностью несколько минут назад, были забыты. Его пальцы легли на талию Бонни, а потом легко скользнули выше, под шелковый топ, и обхватили ее грудь. Финн поднял руку и стянул с плеча Бонни тоненькую бретельку, чтобы ничто не мешало ему покрыть ее кожу поцелуями. А потом он сжал ее лицо в ладонях и снова притянул его к себе, но на этот раз попытался передать все свое волнение и трепет не словами, а поцелуем.

Сквозь окно комнату осветили сине-красные мигающие огни. Блики понеслись по стенам, два цвета сменяли друг друга, словно играя в догонялки. Двое на кровати замерли, задержав дыхание и прервав поцелуй, хотя тела их требовали продолжения. Финн вскочил с постели, Бонни последовала за ним, молча натягивая джинсы и сапоги и не тратя времени на носки. Клайд встал сбоку от окна и увидел, что полицейская машина медленно ползет вдоль домиков мотеля. Не сводя глаз с улицы, он стянул шорты и стал надевать джинсы. Бонни замерла, уставившись на его длинные обнаженные ноги, и ему пришлось повысить голос:

– Бонни, надо уходить! Никто не знает, какая у нас машина, но они явно что-то ищут. На пробежке я столкнулся с копом. Похоже, это он и есть.

Патрульная машина остановилась возле домика, где находилась стойка регистрации. И действительно, тот самый полицейский, который разговаривал с Финном на пробежке, вышел из машины, оглядываясь по сторонам, будто действительно что-то искал. Или кого-то.

Бонни не стала тратить время на то, чтобы надеть футболку. Она просто натянула розовый пуховик прямо поверх шелкового топа, а обе их футболки бросила в сумку Финна. Потом схватила свою, побросала туда зубные щетки и выскочила из комнаты вслед за Клайдом. И минуты не прошло с того момента, как их грубо прервали, помешав им заняться тем, чего они хотели больше всего на свете.

Машина Медведя стояла прямо у двери, но ресепшен находился совсем рядом, метрах в тридцати, а из всех домиков мотеля заселены, похоже, были только четыре – вероятно, вечер четверга был не самым популярным временем у туристов.

Финн разблокировал двери и поморщился, когда «Чарджер» пискнул и мигнул фарами, приветствуя пассажиров. Не тратя времени даром, Бонни и Финн сели в машину и, уставившись в зеркало заднего вида, поспешили проститься с городком под названием Свобода.

– Под каким именем ты зарегистрировался, когда брал номер? – спросила Бонни. Она повернулась на сиденье, чтобы убедиться, что за ними нет погони. Пока все было в порядке.

– Паркер Бэрроу.

Бонни издала полусмех-полустон.

– И с чего ты взял, что это хорошая идея?

– Потому что это смешно. Порой нам только и остается, что смеяться, – произнес Финн с печальной улыбкой.

– Но мы ведь совсем не похожи на Бонни Паркер и Клайда Бэрроу.

– Знаешь, что я понял, Бонни Рэй? Что телевизионщикам все равно. Если они хотят видеть нас такими… мы не сможем им помешать.

18

Параллельные прямые

ПРИМЕРНО ЧАС мы ехали в темноте, подгоняемые страхом, смешанным с эйфорией. Мы сами толком не знали, куда направляемся, нам просто нужно было ехать дальше, потому что другого выхода не осталось. Каждая секунда казалась важной. Я не желала пропустить ни единого мгновения. Меня наполняли любовь и желание, страх и отчаянная смелость – бессмысленные и в то же время значимые противоречия. Может, свою роль сыграл выброс адреналина, вызванный побегом от неумолимых обстоятельств, настигавших нас повсюду… Но нет, скорее дело было в том, что нам так и не удалось заняться любовью. Мне хотелось попросить Клайда остановиться где-нибудь на обочине, перебраться со мной на заднее сиденье и продолжить то, что мы начали в мотеле. Но я сдерживалась.

Воздух между нами дрожал и гудел от напряжения, словно его сотрясали пульсирующие басы и мощный ритм, и у меня в голове начала складываться песня. Слов пока не было, просто неясное ощущение, но, когда я начала мурлыкать мелодию себе под нос, Финн посмотрел на меня с улыбкой, приподняв брови, и я с трудом сдержала стон. Пришлось прикрыть глаза и напомнить себе, что нужно подождать еще немного. Я чувствовала себя невесомой и вечной, будто мы парили в воздухе, соединенные невидимой нитью.

«Невесомость и вечность. Какая беспечность. Ты – моя бесконечность». Слова возникли у меня в голове сами собой. Желание и неудовлетворенность сочиняли песню за меня, без каких-либо сознательных усилий с моей стороны. Я уже знала, какие там будут аккорды, представляла структуру – сколько будет куплетов, где добавится бридж. Вновь я пожалела, что гитара Финна не с нами. Сочиняя текст, я продолжала напевать мелодию вполголоса.

– Что ты мурлычешь? Пой, – попросил Финн.

Мне не хотелось выдавать текст. Я боялась спугнуть Финна. Он еще не так далеко зашел. Сама-то я давно по уши провалилась в чувства. Влюбилась. А он – пока нет. Пожалуй, если я сейчас начну петь о том, как мне нужен парень по имени Бесконечность, Финн этого не оценит.

– У тебя есть любимая песня? – спросила я. – Если я ее знаю, то спою.

– А что за песню ты пела тогда на детской площадке?

– «Скиталец»? – удивилась я.

– Да. Это моя любимая, – решительно кивнул Финн.

– Ты ее знаешь?

– Нет. Никогда раньше не слышал, – честно признался он и бросил на меня быстрый взгляд, после чего снова переключил внимание на дорогу.

– И она сразу стала твоей любимой песней?

– Да, сразу.

Это признание тронуло меня, снова разжигая огонь желания, и я задрожала, не находя в себе смелости попросить о том, чего хотела.

– Спой ее. Пожалуйста, – попросил Финн.

И я спела. Мой голос звенел, заполняя салон машины, а я чувствовала, как сердце рвется на части от терзающих его чувств.

∞

Мы оба слишком устали, чтобы долго ехать, даже несмотря на то, что я отгоняла сон своим пением. Финн велел мне поспать, но я не соглашалась, зная, что он сам тоже с трудом держит глаза открытыми. Мы решили, что остановимся в ближайшем городке. Им оказался Гаймон. Название было написано жирными черными буквами на большой белой водонапорной башне, которая мерцала в темноте. Благодаря этому заблудившиеся путешественники вроде нас с Финном сразу могли узнать, где находятся.

В городе был «Волмарт». Судя по яркому освещению, супермаркет работал круглосуточно. Нам обоим необходима была одежда и еда, но сейчас гораздо важнее было поспать. Мы подумали, что переночевать на полупустой парковке будет безопаснее, чем пытаться найти другой мотель посреди ночи. А утром можно сходить в магазин.

Мы припарковались в углу, рядом с одним из выездов с парковки, на достаточном расстоянии от других машин, чтобы не чувствовать себя на виду, но при этом и быть не слишком далеко. Мы вполне могли сойти за обычных покупателей, опасающихся, что их машину могут поцарапать тележкой с продуктами. Окна «Чарджера» были затонированы, поэтому мы просто откинули спинки сидений до упора и попытались хоть немного вздремнуть. В таком положении я не могла обнять Финна, пришлось довольствоваться возможностью взять его за руку. Я с грустью подумала о «Блейзере», который остался на штрафной стоянке Сент-Луиса, и в который раз изумилась, что после всего случившегося Финн не перестал со мной разговаривать. А сейчас, лежа рядом со мной в темноте, он еще и держал меня за руку, нежно поглаживая кожу на запястье.

Я прислушалась к дыханию Финна. Его прикосновения и сам факт его присутствия успокаивали меня. В последнюю секунду перед тем, как провалиться в сон, я все же прошептала слова, которые мне так хотелось произнести:

– Я люблю тебя, Финн.

Может, усталость сыграла со мной злую шутку. Может, сердце обмануло меня, выдавая желаемое за действительное. Может, мне это приснилось. Так или иначе, мне показалось, что я услышала ответ:

– И я тебя, Бонни.

∞

Метели нас больше не тревожили, но за окном все еще стоял февраль, а штат Оклахома теплым климатом не отличается. Повезло, что у нас были куртки, а температура этой ночью опустилась не слишком сильно, но мы все равно то и дело просыпались, дрожа от озноба. Каждый раз Финн заводил и прогревал машину, а потом выключал зажигание, после чего мы могли поспать часок, прежде чем холод снова нас разбудит. В общем, отдохнуть как следует нам не удалось, и, когда солнце наконец взошло, согревая салон лучами, мы были очень этому рады и наконец уснули надолго. Уже ближе к полудню мы отправились в «Волмарт» и нашли туалет. Каждый выбрал дверь с соответствующим значком и скрылся за ней, чтобы привести себя в порядок. У Финна остались кое-какие вещи, а у меня теперь была сумочка с необходимыми принадлежностями. Я пустила их в ход после того, как вымыла руки и лицо дешевым мылом, тщательно почистила зубы и сунула голову под кран, чтобы пригладить образовавшееся на ней воронье гнездо. Покончив с этим, я нанесла увлажняющий крем, тушь и блеск для губ, которые лежали в моей сумочке.

Утром в пятницу в «Волмарте» можно было изредка встретить разве что мамочек с очень маленькими детьми или пожилых людей, так что я не привлекла лишнего внимания, прихорашиваясь у зеркала. Пока я занималась макияжем, в туалет зашла всего одна женщина, которая сразу поспешила к кабинкам. Когда она вышла, я специально отошла к сушилке для рук и отвернулась, чтобы незнакомка не могла разглядеть мое лицо. Никто не ожидает встретить поп-звезду в туалете «Волмарта». Обычно люди вообще не слишком внимательно смотрят на окружающих. Как правило, мы лишь скользим по ним взглядом, не сосредотачиваясь на увиденном. Такова человеческая природа. Таковы правила вежливого поведения. Игнорируй других людей, за исключением случаев, когда кто-нибудь из них ужасно толстый, неприлично одет или имеет какое-то уродство. В таких случаях мы делаем вид, что ничего не заметили, хотя прекрасно все видим. Но я не попадала ни в одну из этих категорий, поэтому мне все это было только на руку.

Финн ждал меня на скамейке возле туалета. Он уже собрал волосы в привычный хвостик, его тщательно умытое лицо едва не блестело, а щетина исчезла.

– Ты и побриться сумел?

– Там никого не было, но на всякий случай я намылил лицо, ушел в кабинку и побрился на ощупь. Немного забрызгал футболку пеной, зато чувствую себя гораздо лучше.

Он выглядел отлично, о чем я, улыбаясь, и поспешила ему сообщить. Мы спрятали зубную щетку Финна и набор для бритья в мою сумку, чтобы не привлекать внимания, и прошлись по супермаркету, наполняя тележку всем необходимым. Финн прихватил диск «На осколки» вместе с четырьмя другими моими альбомами, сказав, что так мне не придется петь ему всю дорогу до Лос-Анджелеса. Я сняла ценник с очков без диоптрий и нацепила их на нос, чтобы еще сильнее изменить свою внешность, а в тележку положила вторые такие же, чтобы заплатить, не снимая первые.

Наверное, еще ни одна девушка не являлась на церемонию вручения «Оскара», накрашенная косметикой из «Волмарта». Я решила, что буду первой, и отправилась в отдел макияжа, где выбрала самые дорогие тени и помады разных оттенков, а также все, что нужно, чтобы их нанести. Следом в тележку отправилась пенка для укладки волос. Вряд ли она исправит мою мальчишескую стрижку, но так мне, по крайней мере, не придется совать голову под кран.

Я заметила, как Финн покосился на стойку с журналами возле кассы. На многих из них было мое лицо, сопровождавшееся кричащими заголовками и тюремными фотографиями Клайда. Он тут же отвел взгляд, и я взяла его за руку, чувствуя, как накатывает тошнотворный страх. Финн в ответ сжал мою ладонь, и я едва не разрыдалась от облегчения, но потом все же выпустила его и отправила вперед, чтобы на кассе нас не увидели вместе – рядом со всеми этими таблоидами.

Оставив в супермаркете несколько сотен долларов, я уже направлялась к выходу, когда по громкой связи раздался женский голос, словно принадлежавший Рибе Макинтайр[6]. Голос сообщил, что владельца черного автомобиля «Додж-Чарджер» с номером BEARTRP, зарегистрированным в Теннесси, просят подойти к своей машине.

Сердце у меня тут же ушло в пятки. Это был номер машины Медведя. Финн уже вышел из супермаркета. Неужели на парковке нас ждет полиция? И если да, то почему они вызывают нас по громкой связи? Разве не проще дождаться, пока мы сами выйдем? Все эти вопросы пронеслись у меня в голове за одну секунду, и я решила, что мне ничего не остается, кроме как выйти из магазина, надеясь, что Финн еще не сидит в полицейской машине, закованный в наручники.

Как оказалось, Финн ждал меня у входа в «Волмарт», вглядываясь в дальний угол парковки, где мы оставили «Чарджер». Полицейских видно не было, но рядом стоял «Шевроле Сабербан» старой модели, и какой-то мужчина осматривал машину Медведя, приложив телефон к уху.

– Что происходит? – спросила я.

– Похоже, этот мужик поцарапал машину Медведя, – ответил Финн.

– И вместо того, чтобы быстренько смыться, он решил добросовестно дождаться нас и обсудить компенсацию, – закончила я.

– Ага, – мрачно согласился Финн. – Пойдем, пока еще не поздно.

Когда мы приблизились, мужчина, разговаривавший по телефону, повернулся к нам. Его лицо выражало смесь облегчения и раскаяния. Это был человек среднего возраста и крепкого телосложения. На шее у него болтался галстук, а брюки были немного коротковаты, из-за чего мужчина выглядел довольно жалко и неряшливо. Судя по наклейке на заднем стекле «Сабербана», изображавшей семейство бумажных кукол, это был отец семейства с кучей детей и несколькими домашними животными, поэтому логично предположить, что об одежде он задумывался в последнюю очередь. На его собственной машине осталось всего несколько царапин, которые, впрочем, могли появиться там гораздо раньше, но мужчину это явно не утешало.

– О, здравствуйте! Вы владельцы, да? Господи, я ужасно извиняюсь. У моей старушки высокая посадка, и я не заметил вашу машину в зеркало заднего вида. Поспешил, слишком резко вывернул и стукнул вас сзади.

Медведь нас прибьет. Над задним бампером виднелась большая вмятина, одна из фар разбилась, а крышка багажника приоткрылась от удара.

– Я уже позвонил в полицию. Не знал, в магазине вы или припарковались надолго и нескоро вернетесь. У нас в Гаймоне многие тут ставят машины, например, когда берут попутчиков. А, но вы же из Теннесси. Я об этом совсем не подумал. Боже, я ужасно извиняюсь!

Финн распахнул помятый багажник и положил в него покупки, опасливо поглядывая на проходящую рядом дорогу и въезды на парковку. Он ничего не ответил честному бедняге, который, ломая руки, топтался рядом и продолжал извиняться. Потом несколько раз хлопнул крышкой багажника, пытаясь закрыть ее, но она была настолько помята, что замок никак не удавалось защелкнуть. Взволнованный водитель «Сабербана» замолчал на полуслове, озадаченно нахмурившись. Я сунула стодолларовую купюру в нагрудный карман мужчины, похлопала его по плечу и села в машину. Финн изо всех сил захлопнул багажник, и, к счастью, на этот раз замок сработал. Через секунду он уже сидел за рулем.

– Эй! Э-эй! Вам разве не нужны контакты моей страховой компании? Вы же не можете так просто уехать! Я испортил вам машину!

Мы вырулили с места и проехали мимо шокированного мужчины, который вытащил из кармашка купюру и уставился на нее, расправив в руках. На улице, ведущей к парковке «Волмарта», появилась полицейская машина. Она проскользнула мимо, а потом для нас загорелся зеленый свет, и «Чарджер» смешался с потоком других машин, направляясь к ближайшему шоссе.

– Едет вроде нормально, – оптимистично произнесла я.

– Медведю сама расскажешь, – отозвался Финн.

∞

– Я никак не могу с ним связаться. Написала сообщение, оставила голосовую почту. Наверное, придется купить ему новую машину, когда все закончится. Как думаешь, нам не пора сменить транспорт? – Я прикусила губу, но Финн протянул руку и кончиком среднего пальца коснулся ее, заставляя меня разжать зубы и на мгновение забыть о том, что мы едем с помятым бампером и чертовски заметными номерами.

– На что? Этот чувак на «Сабербане», конечно, назвал полиции наш номер. Но он виновник столкновения и, судя по тому, что мы видели, возьмет вину на себя. Полиция проверит номера и выйдет на Медведя. Именно поэтому нам нужно его предупредить. А он разберется. – Теперь Финн взял на себя роль оптимиста.

Я вздохнула с облегчением.

– И что дальше?

– Вегас.

– Далеко еще?

– Точно не знаю. Думаю, сегодня проедем по северной границе Техаса и доберемся до Нью-Мексико, только сперва нужно заправиться. Потом достанем все необходимое из багажника, спланируем дорогу и поймем, сколько еще ехать.

С помощью карты на моем новом телефоне Финн выяснил, что до Лас-Вегаса мы доберемся за четырнадцать часов, а оттуда останется еще четыре до Лос-Анджелеса. Мы заправились на стоянке грузовых автомобилей и зашли в туалет, чтобы переодеться в чистые вещи. Обедать в придорожном кафе мы не рискнули, да и вообще решили выходить из машины по очереди: вдвоем нас было бы проще узнать. Мы оба нервничали и торопились убраться подальше от людных мест – теперь, когда наша история привлекла внимание всей страны. Я привыкла к тому, что мое лицо мелькает на обложках, но для Финна это было впервые, и я не хотела, чтобы он видел их на каждом углу. Даже я, прекрасно зная, на что способны очумевшие репортеры, не могла понять, что происходит. Почему всех так интересует моя жизнь? И что заставило таблоиды писать обо мне и Клайде? От этих мыслей страх вернулся. Почему я так боялась потерять того, с кем познакомилась совсем недавно? Не прошло и недели, а для меня ничто, кроме него, уже не имело значения.

Мы провели в дороге следующие четыре часа. День был солнечный, воздух прогрелся, напоминая о том, что февраль на исходе, а мы добрались до пустыни. Финн прослушал все мои альбомы, время от времени высказывая комментарии и внимательно, жадно вслушиваясь в слова. Песни со сложными мелодиями и затейливой инструментальной обработкой он пропускал. Его больше привлекали баллады, чистый вокал без сопровождения и песни с сюжетом. Мне было немного странно слушать саму себя на протяжении нескольких часов. Но Финн так сосредоточенно внимал моему голосу, что это было почти сексуально. Я откинулась на спинку сиденья, глядя на него и думая о своем.

В прошлом году я провела конец февраля с сестрой, приехала домой, чтобы вместе с ней отметить наш день рождения. Минни опять проходила химиотерапию и снова лишилась волос. Теперь я уже не могла побрить голову с ней за компанию и чувствовала себя виноватой, но Минни сказала, что все это глупости.

– Ты не обязана во всем походить на меня, Бонни. Слишком много заморочек, задолбаешься. И потом, ты сейчас выглядишь намного лучше меня. Если ты побреешься, сходство только подчеркнет разницу, и мне будет неприятно.

– Неприятно? – Я не знала, почему меня это расстроило, но ничего не могла с собой поделать.

Заметив мою обиду, Минни взяла меня за руку и улыбнулась.

– Мне всегда нравилось, что мы похожи. Это было здорово. И потом, ты такая красивая. Это утешительная мысль. Ведь если ты красивая, значит, и я тоже, – попыталась успокоить меня сестра.

– Я бы тебе сказала, что ты действительно очень красивая, но боюсь показаться самовлюбленной. – Я легла на кровать рядом с ней, все еще держа ее руку. Мы помолчали минуту-другую.

– Почему мы отмечаем день рождения в Грассли? – вдруг пожаловалась я. – У меня куча денег, нам двадцать один год. Могли бы поехать хоть в Атлантик-Сити!

– Нет, лучше в Вегас. Я всегда хотела побывать в Вегасе.

– Правда? – Я тут же начала строить планы, как бы нам поскорее туда съездить.

– Ага, – задумчиво кивнула Минни. – Мечтаю станцевать в одном из этих шоу, где у девушек перья на голове…

– И голая грудь? – перебила я, приподнявшись, чтобы сестра увидела мою ухмылку.

– Это отличный способ расслабиться! – возразила Минни. – Просто танцуешь, машешь ногами…

– И трясешь буферами, – снова встряла я, подпрыгивая и раскачиваясь на кровати.

– Да там у всех столько побрякушек и макияжа, что меня было бы не узнать! Никто бы не понял, какие из сисек мои! – хихикнула она, с трудом удерживаясь на кровати, которая покачивалась от моих прыжков.

– Я бы поняла! У тебя сиськи точь-в-точь как мои! – закричала я, смеясь.

– Ха! Теперь нет.

Минни задрала футболку и посмотрела на свою съежившуюся грудь. Мне сразу расхотелось прыгать и смеяться. Я упала рядом с ней на кровать, не в силах справиться с ужасом и горем и скрыть свои чувства. Я окинула сестру взглядом – всю целиком – и увидела то, что так долго отказывалась видеть. Она была права. Ее грудь стала совсем непохожей на мою. Все ее тело изменилось. Даже лицо, угловатое из-за потери веса, сильно отличалось от моего. И мне захотелось закрыть глаза, разбить все зеркала, чтобы сохранить в памяти привычный образ нас обеих. Я почувствовала, что Минни понемногу ускользает от меня.

– Минни. О, Минни Мэй. – Я обняла ее, не сдерживая слез. – Я отвезу тебя в Вегас, милая. Вот только грудь отрастет, и тогда мы поедем туда вместе и будем танцевать без одежды, на каблуках и с перьями на голове, и ба просто охренеет.

Минни не заплакала вместе со мной. Просто позволила себя обнять и положила голову мне на плечо, а я гладила ее по спине.

– Да, охренеет. Но, если мы будем круто танцевать, она же первая позвонит репортерам. Анонимно, разумеется, – прошептала сестра, и я засмеялась сквозь слезы.

Это была чистая правда, одновременно смешная и очень грустная. Минни еще немного полежала в моих объятиях, потом отстранилась, серьезно и с надеждой глядя мне в глаза.

– Все не так плохо, как кажется, Бонни Рэй. Я чувствую себя довольно хорошо. Вот увидишь, я поправлюсь. В следующий раз, когда ты вернешься в Грассли, я отращу огромные сиськи, такие, каких ты никогда не видела. У тебя волосы как у Долли Партон, а у меня будут сиськи, как у нее. И не вздумай раздобыть себе такие же! Никаких «ну мы же близняшки»! Когда мы поедем в Вегас, я хочу, чтобы все смотрели только на меня.

Я окажусь в Вегасе уже завтра. И Минни со мной не будет. Я так и не пронесусь в танце по ярко освещенной сцене вместе с сестрой, без одежды и с перьями на голове. Мне придется танцевать без нее, я сама стану одиноким перышком на ветру, и мир, разноцветный и пустой, пронесется мимо меня. У меня закружилась голова, и я прикрыла глаза. Финн протянул руку и коснулся моей щеки.

– Где ты была, Бонни Рэй? – ласково спросил он.

– О чем ты? – Мне нравились его прикосновения. Я прижалась щекой к ладони Финна, и головокружение прошло.

– Иногда ты со мной, на поверхности, полная жизни, безумная и такая красивая, что больно смотреть. – Его глубокий голос звучал печально, и я понимала, что это моя вина. – Но порой, вот как сегодня, – тихо продолжил он, – уходишь глубоко в себя, и твое лицо напоминает притихший дом. Свет не горит, окна и двери закрыты. Я знаю, что ты там, но тебя нет со мной. Может, в такие минуты с тобой Минни. Но нет, мне кажется, ты там одна. И я мечтаю, чтобы ты меня впустила.

Преодолев расстояние между сиденьями, я скользнула к нему на колени и положила голову ему на плечо, обвила его руками как можно крепче, вдохнула знакомый запах. Я открыла ставни дома, который Финн так точно описал, и позволила ему заглянуть внутрь. Он коснулся моего лба губами и продолжил вести машину, правой рукой держась за руль, а левой обнимая меня.

– Завтра наш день рождения, – произнесла я ему на ухо. Мне не хотелось говорить громко. – Иногда я так по ней скучаю, что мне ничего не остается, кроме как запереть двери и забиться в темный угол.

– Ох, Бонни. Мне так жаль, – прошептал Финн.

– Тебе тоже тяжело отмечать день рождения? – спросила я.

– Мы с Фишером родились с разницей в два часа. Он появился на свет первым, в одиннадцать вечера седьмого августа. А я – восьмого, чуть позже часа ночи. Так что у каждого был свой день рождения… Но да. Дни рождения – это тяжело. – Финн помолчал. – Значит, когда ты становишься такой тихой и печальной… это из-за Минни?

– Сейчас мне плохо, потому что я думаю о завтрашнем дне. О том, что я потеряла. Но и до смерти Минни у меня бывали такие моменты. Бывало, что я на целый день просто отключалась. Бабуля говорила, что это просто плохое настроение. У всех оно бывает. Может, она права. Но иногда мне кажется, что это скорее полное отсутствие настроения, а порой и вовсе похоже на самую черную депрессию. Особенно плохо бывает после того, как я выкладываюсь по полной, выступая каждый вечер, изливая душу со сцены. Я люблю все это – петь, выступать на концертах. Люблю людей и музыку. Но иногда я забываю оставить что-то для себя… И в итоге оказываюсь опустошенной. Свет гаснет, и не всегда бывает просто снова его зажечь.

– Понимаю.

Финн провел рукой по моей спине, пытаясь меня утешить. Потом его пальцы скользнули по моему подбородку, обвели изгиб ушной раковины, коснулись губ. В ответ я повернула голову и прижалась губами к его шее, и в груди будто развязался тугой узел, а вот внизу живота все сжалось.

– Но у тебя есть ключ, Финн. Я разрешаю тебе входить в мой дом. Даже если в окнах темно и ты не знаешь, что обнаружишь внутри. Все равно заходи, ладно? – К горлу подкатил ком, но я продолжила: – Я буду рада тебе, пусть даже в доме беспорядок и ты пришел без приглашения.

Финн потерся щекой о мою щеку и покрепче обнял меня, прижимая к себе так сильно, что стало трудно дышать, а я уткнулась в него и зажмурилась, мысленно умоляя последовать за мной в темноту за закрытыми веками. Через несколько минут он свернул с шоссе и остановился на давно закрытой заправке. Указатель, висевший на столбе, все еще врал, что здесь можно перекусить и выпить пива, а прохладный февральский ветер со скрипом раскачивал его взад-вперед. Слова, выцветшие на солнце, были едва различимы. Может, однажды я так же растаю под лучами софитов.

Жар наполнял нас и рвался наружу, а огоньки на приборной панели заменяли нам звезды. Финн обхватил меня обеими руками, вдыхая жизнь в мое тело, вливая новые краски. Его губы позвали меня, и я встретила его на пороге.

19

Кривые линии

«МАЛКОЛЬМ „МЕДВЕДЬ“ ДЖОНСОН, уже долгое время занимающий должность телохранителя певицы Бонни Рэй Шелби, стал жертвой угонщиков машины. Это произошло вчера на заправочной станции между Сент-Луисом, штат Миссури, и Нэшвиллом, штат Теннесси. Сообщается, что Джонсон был без сознания, когда бригада скорой помощи и полиция прибыли на место преступления. Бумажник и телефон потерпевшего были украдены вместе с его машиной, что затруднило процедуру установления личности, но полиция подтвердила, что это действительно Малкольм Джонсон. В него выстрелили с небольшого расстояния, и сейчас он находится в больнице в критическом состоянии. О свидетелях и уликах, которые могли бы помочь следователям выяснить, кто совершил это жестокое нападение, пока не сообщается. Полиция не дает больше никаких комментариев.

Есть основания полагать, что примерно в это же время Бонни Рэй Шелби в сопровождении бывшего заключенного Инфинити Джеймса Клайда также находилась в Сент-Луисе. Высказываются предположения, что там же могла состояться встреча звезды с ее телохранителем, закончившаяся ссорой. В данный момент полиция все еще не может однозначно утверждать, удерживают ли мисс Шелби против ее воли. Однако сложно не заметить сходство между нападением на мистера Джонсона и другим преступлением Инфинити Джеймса Клайда. Клайд совершил вооруженное ограбление магазина в Бостоне в две тысячи шестом году и провел пять лет в тюрьме. В результате нападения один человек погиб, еще один серьезно пострадал».

∞

Одеяло, на котором они лежали, на самом деле было расстегнутым спальником, который им удалось купить утром. Еще один такой же валялся неподалеку, все еще запакованный. Холодно не было, но солнце уже клонилось к горизонту, а после заката температура понизится. Финн подумывал о том, чтобы укрыть лежавшую рядом Бонни, которая, как всегда, уткнулась в него, будто прячась от чего-то. Но он не хотел, чтобы их приняли за бродяг, а потому решил подождать.

Они остановились километрах в ста от Альбукерке, Нью-Мексико, в маленьком городке, который гордо называл себя лучшим местом на Земле, что вовсе не делало чести планете.

Отыскав городской парк, они припарковали машину Медведя таким образом, чтобы не было видно номеров. Финн сомневался, что полиция станет гоняться за ними по всему юго-западу, но в то же время не удивился бы, если бы из-за угла вдруг выскочила бригада техасских рейнджеров. От этого путешествия можно было ожидать чего угодно. Они расстелили одеяло в дальнем уголке парка под низкорослыми соснами, подальше от детской площадки и пустого бейсбольного поля, и накинулись на еду, купленную в «Волмарте».

Перекусив, Бонни свернулась в клубок, сонная и довольная, а Финн принялся гладить ее по голове. Ему физически необходимо было к ней прикасаться, пусть даже так, перебирая пальцами ее волосы. Бонни дышала все ровнее, и в какой-то момент Финн понял, что она наконец поддалась усталости, которую он увидел в ее глазах еще тогда, стоя на балках огромного моста. Казалось, с тех пор прошло полжизни. Но нет. Всего неделя.

Примерно за полчаса до этого Финн заметил мужчину с двумя маленьким детьми, девочкой и мальчиком. Они прошли мимо, и теперь отец катал детей на качелях в противоположном уголке парка. Он наверняка заметил Финна и Бонни, но не смотрел на них. Все его внимание было приковано к детям.

Неподалеку два мальчика – братья, судя по тому, как они то и дело ссорились, – бросали друг другу бейсбольный мяч. Один из них, старший и более спортивный, сопровождал каждый пас комментариями и советами. Младший же постоянно отвлекался, будто вокруг были вещи поинтереснее.

– Лови, Финн! Ну же, чувак, повнимательнее, – зазвенел в голове у него голос Фиша, сливаясь с голосами мальчишек, спорящих неподалеку. – Поберегись! – крикнул он.

Финн, не шевелясь, тупо уставился на летящий в его сторону мяч. В последнюю секунду он все же поднял руку, и мяч стукнулся о рукавицу точно в районе ладони, словно до этого Финн просто дурачил брата.

– Ну и где ты был? – проворчал Фиш.

– Задумался о параболах, – ответил Финн, все еще размышляя о кривой, по которой прошел мяч, когда Фиш подбросил его высоко в воздух. Мяч медленно взлетел, а потом с нарастающей скоростью понесся обратно к земле.

– О-о, чувак. Ты прям как отец. Мало того что у него голова забита этой ерундой, так теперь и ты туда же?

– Ничего не могу с этим поделать, Фиш, – честно признался Финн. – Они повсюду. – Он бросил мяч как можно выше, и брат приготовился принять подачу, точно определив точку приземления.

Кривые линии. Они действительно были повсюду. Финн растянулся на спальном мешке, подперев голову рукой, то погружаясь в воспоминания о брате, то вновь возвращаясь в настоящее, к девушке, которая лежала рядом. Изгиб ее бедер – тоже кривая – привлек его внимание точно так же, как когда-то полет мяча, заставляя шестеренки в мозгу закрутиться и унося его в мир математических построений. Финн вспомнил, что недавно задал Бонни примерно тот же вопрос, с которым обратился к нему брат: «Где ты был?» Наверное, Фиш чувствовал что-то похожее, когда Финн уходил в глубь себя. «Где ты? Почему мне нельзя с тобой?»

Финн провел рукой по щеке Бонни. Это тоже кривая. Плавный изгиб, квадратное уравнение, которое так легко решить.

– Кривая – это лишь совокупность бесконечно малых прямых, – прошептал он, как будто что-то прекрасное, если дать ему математическое определение, тут же утратит свою непреодолимую привлекательность. Не утратило.

Бонни манила его к себе. Финну хотелось стянуть с нее одежду и ответить на ее зов, прижаться к ней всем телом, погрузиться в нее, поглотить ее, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пространства. Он никогда не испытывал такой отчаянной физической жажды, но секс сам по себе казался мелочью в сравнении с его бесконечной тягой к этой девушке. Финн не желал склеивать крошечные отрезки в кривую, по которой он просто скатится вниз. Ему было мало физического удовлетворения. Он хотел растянуть одно мгновение в длинную прямую, на которой будут лишь они, Бонни и Клайд, а судьба разожмет хватку и перестанет бросать их вверх и вниз, как на американских горках. Но именно это мгновение пока было недостижимым.

Финн казался себе Ахиллом, который гонится за ползущей черепахой. Стоит ему сократить расстояние, как добавляется новое. С каждым разом отрезки все меньше, но и время тает. Финн опасался, что оно закончится раньше, чем он успеет придумать решение.

Несмотря на все эти печальные раздумья, он улыбнулся при мысли об этом парадоксе и снова отыскал взглядом мальчишек, которые теперь носились по детской площадке. Старший везде был впереди.

Вместо сказок на ночь Джейсон Клайд рассказывал сыновьям о парадоксах. Греческий философ Зенон придумал кучу таких загадок, на первый взгляд простых, а на самом деле – противоречивых. Они напоминали сказки, но по сути ими не были. Фиш очень быстро их возненавидел и стал сочинять для них окончания. Философские рассуждения и математические головоломки раздражали мальчика, которому хотелось двигаться, действовать и решать все проблемы самым легким способом.

Фиш внимательно выслушал парадокс про Ахилла и черепаху, заявил, что это полная чушь, предложил Финну пробежать с ним наперегонки, дал ему фору, как Ахилл черепахе, и в итоге, как обычно, обогнал его. Фиш, как и Ахилл, бегал быстрее.

– Видите? – сказал он брату и отцу. – Полная чушь. Ахилл уделал бы эту тупую черепаху раньше, чем она успела бы переставить ногу.

– Речь не о скорости, Фиш, – возразил отец. – Парадокс бросает вызов нашим представлениям о мире, показывая, что они не совпадают с реальностью. Зенон утверждал, что изменение и движение не существуют.

Финн думал над парадоксом всю ночь и в итоге, опираясь на теорию схождения и расхождения форм, написал собственное решение, которое гордо вручил отцу на следующий день. Тот был ужасно горд, а Фиш недовольно вздохнул и снова предложил Финну пробежаться наперегонки. «Парадокс выявляет несоответствие между нашими представлениями о мире и реальностью», – сказал отец.

Финн давно не строил иллюзий насчет реального мира. Он слишком хорошо его узнал. Реальный мир никогда не будет на твоей стороне. Они бежали, расстояние сокращалось, но Финн боялся, что парадокс о Бонни и Клайде окажется неразрешимым.

∞

Я проснулась в темноте, чувствуя, что Финн лежит рядом, большой и теплый. Ночной воздух холодил мне щеки. Мы по-прежнему были в парке. Сквозь ветви сосен у нас над головой виднелись звезды – крохотные острые осколки стекла. Уставившись на них, я снова вспомнила песню «Нелли Грей». Там была строчка о том, как светят звезды и луна взбирается по склону горы. Мы с Минни пели ее друг другу, заменяя «Нелли Грей» на «Бонни Рэй» и «Минни Мэй» – в зависимости от того, кто исполнял песню.

Из дома увезли бедняжку Минни Мэй.

Она сказала мне: не забывай.

Сижу я у реки, где воды глубоки.

Прощай, Кентукки милый мой, прощай.

На банджо порвалась последняя струна,

И больше мне не люб родимый край.

Одна лишь Минни Мэй была мне всех нужней.

Прости, Кентукки, и навек прощай.

Сама я давно попрощалась с родимым краем. Теперь я находилась где-то посреди Нью-Мексико, не зная даже, который час. Меня долго мучила усталость, но сейчас я наконец проснулась бодрой, испытывая гораздо большее желание жить, чем несколько дней назад. Я осторожно выбралась из-под спального мешка, которым Финн укрыл нас, пока я спала. Ему нужно как следует выспаться, а вот мне пора сходить в дамскую комнату. Точнее, дамский бетонный домик, поскольку именно так выглядели туалеты в этом парке. Но, по крайней мере, там были раковины и унитазы. О большем я и не мечтала.

Подсвечивая себе телефоном, я сделала свои дела, вымыла руки и лицо и почистила зубы. Потом пригладила волосы пальцами, усмиряя хохолок, который возникал всякий раз, когда я ложилась спать. Телефон я положила на край раковины, и белый свет, направленный снизу вверх, делал мое лицо жутковатым.

Часы на дисплее показывали одиннадцать ночи. Я проспала не меньше шести часов. Это помогло мне подзарядиться энергией, и теперь я постаралась придать себе соответствующий вид. В сумочке у меня лежала новая косметика, и мне хотелось впечатлить Финна. Однако при таком свете я мало что могла сделать. Покончив с макияжем, я поднесла телефон к зеркалу и окинула свое лицо внимательным взглядом, надеясь, что не слишком накосячила. С другой стороны, если я нравлюсь Финну даже такой, значит, наши отношения чего-то стоят. Безо всяких ужинов при свечах, изысканных манер, выглаженных рубашек, походов в салон и парфюма. Сейчас были только мы. Настоящие, живые.

Я решила, что мне больше нравится быть настоящей. Я ведь говорила Финну, что пытаюсь обрести это ощущение. За последние семь лет в моей жизни было так мало чего-то естественного и основательного, что теперь я с радостью хваталась за все подряд, даже если реальность оказывалась неприглядной. Вот только оставалась одна проблема: в жизни непросто понять, что настоящее, а что нет. Наверное, поэтому некоторые люди весят триста килограммов. Потому что в то мгновение, когда еда оказывается перед тобой, когда ты подносишь ее к губам, жуешь и глотаешь, – в это мгновение жизнь прекрасна. И это удовольствие настоящее. Конечно, в какой-то момент ты начинаешь чувствовать, что переел. Но ведь и это ощущение настоящее.

Я отвернулась от зеркала, убрала все в сумочку и, выйдя из туалета, пробралась через заросший травой парк назад к Финну. Тот уже скручивал наши спальные мешки, сидя на корточках. Заметив меня, он замер и поднял на меня глаза.

– Я проснулся, а тебя нет. Подумал, что ты ушла с братьями, которые играли в мяч. Я заснул, слушая, как они ссорятся. Они напомнили мне нас с Фишем.

– Братья? В одиннадцать вечера?

– Нет, это было несколько часов назад. Готова продолжить путь? Нам нужно ехать дальше, если хотим завтра быть в Вегасе.

Я посмотрела на него сверху вниз и заправила ему за ухо выбившиеся пряди, пытаясь разглядеть в темноте выражение его лица. Он распустил волосы, и они рассыпались по его плечам. Пряди, которых я коснулась, были влажными, а от Финна пахло мылом и зубной пастой. Видимо, он проснулся вскоре после меня.

– Где мы? – Я спрашивала о расстоянии до Вегаса, но, пока произносила эти слова, подняла голову. Звезды сияли, ночь была такой тихой и прохладной, что каждая блестящая точка приковывала внимание. Мне хотелось перевернуть мир вверх ногами и упасть в небо, ловя звезды. Проклятая гравитация. Почему эта планета меня держит?

Песня, которую я сочиняла вчера, всплыла в памяти и пополнилась еще одной строчкой, которой мне как раз не хватало. «Я привязана к этой планете своей человечностью». Идеально. Я почти слышала мелодию, чувствовала, как мои пальцы перебирают струны, аккомпанируя словам.

– Мы в центре Вселенной. – Финн тоже встал и запрокинул голову к небу.

– Центр Вселенной находится в Нью-Мексико? – Пожалуй, этот слоган будет покруче, чем «Лучшее место на Земле». Ребятам пора сменить вывеску.

– Куда бы ты ни отправилась из этого места, пространство никогда не закончится. – Финн сказал это, не поворачиваясь ко мне, но я отвела взгляд от звезд, чтобы посмотреть на него. – В любой точке Земли ты все равно находишься в центре Вселенной, потому что нас окружает бесконечный космос.

– Глядя на все это пространство, мне хочется улететь и никогда не возвращаться. – Я не подумала о том, как прозвучат мои слова. На самом деле открывшееся нам зрелище умиротворяло, и мне нравилась мысль, что меня окружает бесконечность.

Я поспешила сказать об этом Финну, обнимая его, окружая кольцом своих рук. Но он явно продолжал думать о том, что я хочу улететь. Вечно я умудряюсь ляпнуть что-то не то. Всю дорогу до машины Финн молчал.

Мы летели сквозь темноту легко и свободно – дороги были пустыми в этот поздний час, а приближающаяся весна очистила небо от облаков. Мне казалось, что я действительно нахожусь в центре Вселенной, на оси вращения, как сказал Финн. Он включил музыку так громко, что динамик сотрясал приборную панель. Из колонок зазвучал мой голос, повествуя о том, как я «рассыпаюсь на осколки». Это был заглавный трек последнего альбома.

Потерялись туфли,

Пуговицы тоже.

Бродит стылый ветер

По открытой коже.

Платье развалилось,

И душа, и тело.

Но никто не смотрит,

Никому нет дела,

Что я рассыпаюсь.

Финн резко выключил музыку, словно вдруг решил, что терпеть не может эту песню. Потом посмотрел на меня. Слабый свет приборной панели делал его лицо угловатым.

– Ты сама это написала? – спросил он.

– Я все песни пииту сама. Правда, в первом полноценном альбоме, выпущенном после песен с «Нэшвилла», мне не доверили эту работу. Большинство треков выбрали продюсеры, а мне разрешили написать всего пару песен, но именно они завоевали наибольшую популярность и оказались успешнее остальных. В следующем альбоме треков моего авторства было уже больше. Потом все повторилось. Для четвертого и пятого альбомов я писала все песни сама или в соавторстве.

Финн кивнул, но я видела, что он думает вовсе не о моих хитах.

– Неужели никто не задумался о твоем состоянии… услышав такой текст? Медведь, бабуля, хоть кто-нибудь?

– Это грустная песня. Люди любят печальные истории. Все были в восторге. Многим легко ассоциировать себя с героиней, поющей о разбитом сердце. Как там писала Бонни Паркер? – Я легко запоминала стихотворный текст, поэтому строки поэмы мгновенно всплыли у меня в голове, и я процитировала их, не задумываясь:

Кто страдает от ран, кто без просыху пьян,

Кто свалился от пули в притоне.

Но условимся так:

Наши беды – пустяк

По сравнению с Клайдом и Бонни.

– «По сравнению с Клайдом и Бонни»? – переспросил Финн. Его голос звучал как-то странно, будто эта строчка встревожила его.

Я посмотрела на Финна, не понимая, на что он намекает, и ожидая разъяснений. Несколько минут он молчал, словно о чем-то задумавшись.

– Неужели и правда дошло до этого? Мы действительно превратились в подобие Бонни и Клайда? Отчаянные, убегающие от погони по темной дороге, которая лишь ведет к новым неприятностям?

– Очень на это надеюсь, – полушутливо ответила я.

Финн уставился на меня, качая головой.

– Надеешься? Это еще почему?

– Они были вместе. Вдвоем переносили все невзгоды. – Теперь я говорила серьезно.

Он тут же отвел глаза и уставился на дорогу. Вдали уже мерцали огни Альбукерке. Когда Финн снова посмотрел на меня, его глаза ярко сверкали – ярче, чем огни города, – приковывая мой взгляд. Я пожала плечами, не понимая, почему он так на меня смотрит.

– Они были обречены, их с самого начала ждала смерть, – категорично заявил Финн.

– Не смерть. Бессмертие, – возразила я, не задумываясь, и сама удивилась собственным словам.

– Такое бессмертие меня не интересует, Бонни Рэй. Я предпочел бы умереть в старости и забвении, чем погибнуть молодым вместе с тобой, вдохновляя людей на книги и фильмы о моей короткой и печальной жизни. Я не хочу, чтобы мы превращались в Бонни и Клайда!

Я ахнула при мысли, что он отверг меня – будто отвесил пощечину. Теперь уже я уставилась на дорогу, смаргивая слезы и стараясь взять себя в руки.

– Не беспокойся, мистер Бесконечность. Ты ведь говорил, что бесконечность плюс один – все равно бесконечность? А без меня ты так и так останешься собой, – ответила я наконец.

Финн выругался и стукнул кулаком по клаксону. Гневный сигнал автомобиля улетел в пустоту.

– Я не хочу без тебя, Бонни! Как ты не понимаешь? Я люблю тебя! Мы всего неделю знакомы, но я уже люблю тебя! Я с ума по тебе схожу. Если попросишь, хоть в колодец за тобой прыгну! Вот только я не хочу в колодец. Я хочу жить. Жить с тобой! А ты этого хочешь? Или ты мечтаешь о том, чтобы прыгнуть с моста или погибнуть под градом пуль?

Финн снова ударил по клаксону, потом еще и еще, ругаясь сквозь зубы. Я почувствовала, как по щекам катятся слезы. Лицо Финна отражало смесь противоречивых чувств, словно превратилось в поле битвы между яростью и отчаянием. Я была настолько поражена, что замерла на несколько минут, не в силах произнести ни слова.

– Финн! – прошептала я, наконец, протягивая к нему руку, но он оттолкнул меня, будто мои прикосновения были ему невыносимы.

Он опустил стекло, и в салон ворвался холодный воздух. Ветер ревел, заглушая все попытки начать разговор, но я все равно закричала. Закричала, что тоже люблю его, но ветер унес мои слова прочь. Я не сводила глаз с лица Финна, а он сжал зубы и продолжил вести машину, не глядя на меня, не позволяя к себе прикоснуться.

Я перестала кричать и молча откинулась на спинку сиденья, пытаясь понять, что случилось. Я знала, что произошло нечто важное. Очередной мост остался позади, вот только я не была уверена, что мы по-прежнему на одной стороне.

20

Критическая точка

ФИНН СВЕРНУЛ на ближайшем повороте, где стояли темные закрытые магазины. Зато заправка была ярко освещена. Она работала круглосуточно и была самой дешевой в городе. Бонни больше не пыталась прикоснуться к нему и сидела, отвернувшись к окну. Финн знал, что она плачет, и на всякий случай провел рукой по собственному лицу, чтобы убедиться, что оно не выдает его чувств. Это было бы унизительно.

Проклятая песня. Бонни пела о том, как рассыпается на осколки, и Финн почувствовал, что сейчас с ним происходит то же самое. Она так спокойно говорила о смерти, так решительно стремилась в небо, что он не сдержался. Финн сказал себе, что это просто проявление злости и досады. Единичный случай. Он никогда раньше не давал волю чувствам. Ни разу с тех пор, как погиб Фиш. Даже когда он попал в тюрьму. Даже когда сокамерники избили его и пометили наколками. Ни разу.

Вот Фиш был эмоциональным. Заводился с пол-оборота. А Финн нет. Он был полной противоположностью брата и часто играл роль противовеса. Финн напомнил себе, что Бонни тоже нужен противовес. Он должен был стать голосом разума, необходимым балластом. А вместо этого потерял контроль, поддался чувствам и страстям, минутному порыву.

Финн с силой распахнул дверь и вышел из машины, не зная, что хуже – идти внутрь, чтобы расплатиться наличными, рискуя быть узнанным, или заплатить картой и тем самым позволить полиции узнать о своем местонахождении, если их действительно ищут. Бонни, похоже, считала, что скандал раздут прессой и не имеет никаких реальных оснований, но они ведь на самом деле ничего толком не знали. С этой мыслью он потащился в здание заправки, где вручил кассирше пятидесятидолларовую купюру, как можно ниже опустив голову, и отвернулся, пробормотав номер колонки. Кассирша вежливо повторила информацию, и Финн вышел за дверь, злясь на то, что ему теперь приходится постоянно прятать лицо и оглядываться.

Возвращаться в машину не хотелось. Он давно проголодался и с трудом сдерживал тревогу, да и Бонни не мешало бы отвлечься. На улице было темно, но откуда-то доносился звук басов. Заправив бак, Финн попытался определить, откуда идет звук. С другой стороны от бензоколонки остановился черный «кадиллак». Финн осторожно покосился на людей в машине. Точно не копы. Скорее наоборот – те, кто предпочитает лишний раз с копами не встречаться.

– Здесь неподалеку есть какой-нибудь клуб? – спросил он, поймав взгляд водителя.

Тот удивленно приподнял брови и окинул Финна оценивающим взглядом, чтобы убедиться, что перед ним человек, которого действительно могут интересовать клубы. Судя по всему, Финн прошел проверку, потому что водитель ответил:

– Да, чувак. Ты же слышишь? – Он и сам замер, прислушиваясь.

Финн решил, что речь идет о пульсирующих басах, на которые он обратил внимание чуть раньше. Мужчина указал в направлении, откуда доносилась музыка.

– Это клуб «Верани». Открыт до трех ночи. Сверни налево вон у того дома, дальше прямо. Снаружи он совсем темный, горит только большая красная буква V. Парковка за клубом, потом нужно спуститься по лестнице в подвал. Платы за вход нет, кормят вкусно, можно и кое-что другое раздобыть. – Взгляд водителя при этих словам метнулся в сторону, и стало ясно, что он говорил не о пиве.

Финн кивнул и повесил пистолет на колонку. «Кое-что другое» его не интересовало. Но музыка, темнота и вкусная еда – это как раз то, что нужно. И теперь, когда ярость прошла, ему хотелось обнять Бонни. Он уже сказал, что любит ее.

Осталось показать. Может, удастся потанцевать где-нибудь в темном уголке, на пару часов притвориться, что они обычная пара, а не беглецы, преследуемые законом. Время еще было.

– Спасибо. – Финн кивнул водителю «кадиллака», а тот кивнул в ответ.

Бонни опустила козырек, на котором было закреплено зеркальце с удобной подсветкой. Когда Финн сел в «Чарджер», она пудрила лицо кисточкой для макияжа. Бонни ничего не сказала, увидев, что он снова выехал на дорогу, и начала наносить тени на веки вокруг своих темных глаз, сосредоточившись на своем отражении. И только когда Финн въехал на парковку за черным зданием без окон и алой буквой V на стене, Бонни повернулась к нему, удивленно приподняв брови.

– Я не хочу играть в Бонни и Клайда. Давай побудем просто Бонни и Финном? Хотя бы немного, ладно? – Других извинений пусть не ждет. Он все еще злился. И по-прежнему ужасно боялся. Боялся любить, боялся потерять ее, а заодно и себя – этого он боялся больше всего. Но все-таки любил, и это чувство перевешивало все остальные.

Бонни кивнула, глядя на него широко раскрытыми глазами.

– Это клуб?

– Да. Надеюсь, там темно, накурено и полно бандитов, которые не слушают кантри и не смотрят развлекательные каналы. В общем, людей, которые не станут, как порядочные граждане, звонить копам или телевизионщикам, даже если увидят за соседним столиком известную певицу. – Он замолчал, чувствуя себя идиотом. Впрочем, ему было уже все равно. – Полагаю, ты любишь танцевать. А я нет, но, возможно, мне захочется потанцевать с тобой.

Улыбка – широкая, сияющая, та, с которой все началось, – осветила лицо Бонни. Она отвернулась и еще пару раз провела кисточкой по векам, добиваясь наилучшего эффекта. Потом накрасила губы и провела руками по волосам. У нее нашлись даже сережки – они лежали в маленьком пакетике из «Волмарта» в кармане ее сумочки. Крупные кольца придали ей эффектный вид, и, когда она стянула свитер и заправила черный топик в джинсы, Финн выхватил у нее расческу и стал приглаживать волосы, решив, что ему тоже нужно привести себя в порядок. Он завязал хвост и расстегнул кожанку, чтобы чувствовать себя посвободнее, потом прихватил куртку Бонни с заднего сиденья. Тогда он еще не знал, как будет рад, что сделал это.

Они спустились по лестнице ко входу в «Верани». У дверей не было никого, кто мог бы поприветствовать или прогнать их, поэтому они сразу прошли дальше, в дымный полумрак, заполненный оглушающей музыкой. Финн обнял Бонни за талию, оглядываясь в поисках подходящего места. Слева тянулась длинная барная стойка, и они сели за нее, дожидаясь, пока бармен обратит на них внимание.

Это был парень с тоннелями в унтах, коротко остриженными висками и длинными волосами на макушке, уложенными в стиле Элвиса Пресли. Он ни секунды не стоял на месте, твердой рукой наполнял бокалы, смешивал коктейли, выжимал сок и протягивал заказы посетителям. Но, когда он посмотрел на Финна, тот заметил бегающий взгляд, будто бармен что-то принял и теперь не способен долго поддерживать зрительный контакт. Посетители называли его Джаггером. Когда Финн спросил, открыта ли кухня, Джаггер подозвал одну из одетых в черное официанток, которая пробралась к ним сквозь толпу.

Девушка отвела их в нишу, откуда почти не видно было сцену и танцпол. Видимо, именно поэтому в час ночи столик все еще оставался свободным. Официантка оставила им две тоненькие книжечки меню, пообещав скоро вернуться. Она не улыбалась и не болтала с посетителями, но Финна это полностью устраивало.

Выбор был небольшой, но они с Бонни питались без изысков почти все время пути. В последний раз поесть за столом им удалось в Огайо, когда Шайна накормила их спагетти в своей маленькой кухне.

Они довольно быстро определились с выбором, а официантка вскоре вернулась с двумя стаканами воды и приняла заказ. Финну до жути хотелось выпить пива, но для этого нужно было показать удостоверение личности, так что им пришлось отказаться от алкоголя. Пока они ели, Бонни все время посматривала на сцену и краешек танцпола, который ей был виден лучите, чем Финну, и растерянно морщила носик.

– Наверное, я деревенщина, но мне не нравится эта музыка. Она как лабиринт. Или беговое колесо для хомяка, которое всю крутится и крутится без конца, но никуда не ведет. – Ей пришлось прокричать это, чтобы Финн ее услышал, и в конце концов он сел рядом с ней, чтобы можно было говорить друг другу на ухо.

Финн вполне стерпел бы эту музыку, если бы не провел целую неделю, слушая пение Бонни. Ее песни уж точно не вызывали ассоциации с колесом для хомяка. Она рассказывала истории, раскрывала тайны и заставляла Финна поверить, что поет для него одного. Наверное, то же чувствовали и другие слушатели. Именно поэтому она была суперзвездой. Он сказал ей об этом, прижавшись губами к ее уху, и Бонни улыбнулась, а потом наклонилась к нему, чтобы ответить:

– Но, Финн, я ведь действительно пела для тебя. Просто тогда я тебя еще не нашла. Понимаешь? Теперь все мои песни будут посвящены тебе.

Это было очень мило, хоть и немного избито, но Бонни произнесла эти слова с такой уверенностью, положив ладонь ему на щеку, что Финна тронуло ее признание. Несмотря на все сомнения.

Он слышал, как она прокричала сквозь рев ветра, что тоже его любит. Но тогда Финн был слишком зол на нее, чтобы поверить ее словам, сказанным под влиянием момента. Он не знал, любит ли она его на самом деле. Да, он определенно нравился ей. Возможно, Бонни поддалась мимолетному чувству влюбленности. Сейчас она была одинокой и потерянной и поэтому нуждалась в нем. Пока.

Финн поцеловал ее в лоб и молча доел свой ужин, кожей ощущая взгляд Бонни и понимая, что своим поведением только сбивает ее с толку. Но он не знал, как объяснить ей свои чувства так, чтобы все не закончилось новыми признаниями в любви и преданности, которым Финн все равно не сможет поверить. Когда группа на сцене сделала перерыв, он встал из-за стола и отправился искать туалет, надеясь немного прийти в себя. Бонни сказала, что ей не нужно в дамскую комнату и она подождет его здесь.

Он должен был знать, что нельзя оставлять ее без присмотра. Даже на пять минут. Когда Финн вернулся к столику, Бонни там не оказалось. Он обернулся, осматривая полутемный зал, и, когда уже было решил, что она передумала насчет туалета, вдруг увидел ее.

Бонни была на сцене. Освещенная софитами, она стояла на маленькой платформе, которую всего несколько минут назад занимала скачущая троица с барабанщиком, чья музыка была полной противоположностью ее песням. Теперь все четверо сидели за столиком у сцены и явно не возражали против того, чтобы она развлекла аудиторию, пока они отдыхают. Один даже поднял бокал, будто говоря: «Давай, смелее!»

– Черт! Бонни Рэй! – прошипел Финн и начал пробираться к сцене, стараясь не привлекать слишком много внимания, охваченный тревогой и яростью, в шоке от ее выходки.

Бонни перекинула через плечо ремень гитары, принадлежавшей толстяку из группы, и теперь непринужденно перебирала струны, будто играть на сцене для нее было так же просто, как в салоне «Блейзера», закинув ноги на приборную панель и повернувшись к Финну. Она подключила инструмент к усилителю и потянулась к микрофону.

– Привет. – Ее губы едва не коснулись микрофона, когда она поздоровалась с залом. Слушатели притихли. Магия голоса. Финн уже сталкивался с этим явлением. – Ребят, вы же не будете против, если я кое-что спою?

Ее тонкие, упругие жилистые руки казались золотистыми. Короткие темные волосы блестели в пульсирующем свете софитов, который не давал как следует разглядеть ее лицо, погружая его в полутень. Никто, наверное, и не догадывался, что для них сейчас будет петь звезда мирового уровня. Никто не знал, что она проделала длинный путь и вовсе не планировала выступать сегодня, а просто поднялась на сцену ради удовольствия, которое доставляло ей пение. Облегающие джинсы, ковбойские сапоги и черный топик очень органично смотрелись на сцене, и Финн с трудом сдержал желание подхватить ее на руки и выбежать из клуба, защитить ее, спрятать и никуда больше не отпускать.

– В последнее время я постоянно думала об этом и вот, сочинила, – сообщила Бонни таким тоном, будто разговаривала с лучшим другом.

Электрогитара немного не вязалась с ее акустическим стилем, но она начала играть простую партию, без труда перебирая незнакомые струны, и Финн вдруг узнал мелодию. Это ее Бонни напевала вчера в машине. Он тогда попросил ее спеть. Похоже, она решила исполнить его просьбу. А потом их взгляды встретились.

Я не знаю ни скорости света,

Ни путей, по которым планета

Между звезд совершает свой ход.

Я не знаю размера вселенной

И зачем на земле этой бренной

Кто-то выживет, кто-то умрет.

Ее голос легко заполнил пространство, и Финн почувствовал укол страха, уверенный, что через несколько секунд фанаты, узнав неповторимый стиль Бонни, обступят ее бесконечной толпой и унесут со сцены. Но все просто слушали, несколько пар танцевали, а Бонни Рэй продолжала вслух размышлять о том, как многого не знает.

Но все графики и теоремы

Не дадут объясненья дилеммы —

Почему ты сегодня со мной.

Почему под Путем этим Млечным

Только числа одни бесконечны,

Перевернутый знак восьмерной.

Плюс один к бесконечности все же равно бесконечности.

Я привязана к этой планете своей человечностью.

Но до встречи с тобой

Я была не собой,

А теперь невесома без дома и тоже отмечена вечностью.

Сердце Финна сжалось, к горлу подступил ком, а Бонни запрокинула голову и продолжила петь песню, которая явно была обращена к нему. Зазвучал бридж, и толпа слушателей отозвалась восхищенным стоном.

Невесомость и вечность.

Какая беспечность.

Не бывает пути без потерь.

Невесомость и вечность.

Ты – моя бесконечность.

Все, что нужно, я знаю теперь.

Плюс один к бесконечности все же равно бесконечности.

Я привязана к этой планете своей человечностью.

Но до встречи с тобой

Я была не собой,

А теперь невесома без дома и тоже отмечена вечностью.

Бонни не бегала по сцене, извиваясь и покачивая бедрами, не соблазняла слушателей двусмысленными намеками в тексте. Она обнажила перед ними душу – и свою, и Финна, и ему показалось, что его раздели и выставили на всеобщее обозрение. Таким обнаженным, наверное, не чувствует себя даже стриптизер в шоу.

«Невесома и отмечена вечностью». Финн тоже это чувствовал. Он парил в невесомости. Не сводя с него глаз, Бонни отступила в глубь сцены и сняла с плеча ремень гитары. Музыканты за столиком замерли в изумлении, осознав, что аудитория напрочь забыла о них, послушав одну песню в исполнении худенькой, коротко стриженной девчонки, обутой в красные ковбойские сапоги. Бонни поставила гитару на пол, и толпа, выдохнув, закричала, громко аплодируя и топоча.

Пока Бонни пела, Финн успел подобраться поближе, обходя танцующих и выпивающих посетителей клуба. Он подошел к ней, потому что не мог иначе, и подхватил ее на руки как раз в тот момент, когда она шагнула вниз со сцены. Бонни ахнула, почувствовав, как ноги отрываются от пола, но потом губы Финна прижались к ее губам – горячо, жадно, со злостью, вызванной ее безрассудным поступком. Вот уже во второй раз он выражал свой гнев поцелуем. Но причина не имела значения. Через несколько секунд Бонни пришла в себя и ответила на поцелуй, не обращая внимания на людей, собравшихся возле сцены.

А потом Финн услышал, как по толпе пробежал шепот. Изумленное шипение – «Бонни Рэй Шелби?» – рикошетом прошлось по залу, словно люди обо всем догадались, но не смели в это поверить. Она выглядела совсем иначе, но голос был слишком узнаваемым, а любая маскировка перестает обманывать кого бы то ни было, стоит ему догадаться о ее наличии. Как только подозрение превратится в уверенность, начнется давка. Финн оторвался от губ Бонни и кинулся к запасному выходу, который заметил, как только вошел в клуб. Сумочку Бонни взяла с собой на сцену, перекинув через плечо, но их куртки остались у стола, и еще нужно было заплатить за еду. Черт! Финн поставил Бонни на пол и подтолкнул ее к выходу, который находился напротив барной стойки.

– Стой у выхода. Никуда не уходи одна, жди меня! Я заберу наши куртки и оставлю деньги на столе.

Он зашагал к нише, в которой они так удачно прятались, пока Бонни не поддалась притяжению сцены. Вытащив бумажник, Финн оставил несколько купюр среди неубранных тарелок и салфеток. Потом схватил куртки и направился к выходу, расталкивая людей, которые по-прежнему изумленно и нерешительно озирались. Группа снова вышла на сцену и теперь отчаянно пыталась вернуть внимание слушателей. Грохот барабанов неплохо отвлекал посетителей клуба, и Финн впервые в жизни порадовался отвратительно громкой музыке. Он не сводил глаз с Бонни. Ему оставалось десять шагов до нее и до выхода, когда свет вдруг замигал, а звуковая система отключилась, окончательно сорвав выступление группы.

Помещение заполнили копы – самая настоящая группа захвата, все в черном, в шлемах, со щитами и аббревиатурой Управления по борьбе с наркотиками на груди. Финн кинулся к Бонни и едва не столкнулся с полицейскими, которые кричали: «Все на пол!» Он тут же подчинился, дернув за собой Бонни, но, в отличие от других посетителей, не остался на месте. Финн подполз к барной стойке и очутился нос к носу с барменом, студентом по виду, который, судя по всему, сидел на кокаине и наверняка держал подпольную лавочку, чтобы заработать себе на дозу.

– Тут есть какой-нибудь выход, о котором никто не знает? Через окно, подвал или крышу – что угодно? – прокричал Финн бармену. В зале стоял жуткий шум, и по-другому тот просто не расслышал бы.

– Это наркоконтроль! Чувак, я в такой заднице! – забормотал Джаггер.

– Вот и давай выбираться отсюда! – принялся уговаривать его Финн, надеясь, что бармен действительно сумеет с ходу придумать план побега для них троих.

Джаггер кивнул, сглотнул и отполз за стойку, а Финн подтолкнул Бонни вперед, положив ладонь ей на ягодицы, и они оба последовали за барменом на четвереньках. Джаггер открыл встроенный в стену большой шкаф, примерно метр в высоту и полметра в ширину, и Финн на секунду испугался, что тощий бармен просто спрячется в нем, закроет дверцу и оставит их снаружи.

– Это мусоропровод для перерабатываемых отходов. По ту сторону стены – загрузочный отсек и мусорный бак, где лежат стеклянные бутылки, пока их не вывезут. Этот тоннель ведет как раз в мусорку, так что осторожно, там куча битого стекла.

Джаггер скользнул в отверстие ногами вперед и почти сразу исчез. Бонни уговаривать не пришлось, она нырнула следом за барменом. Мусоропровод был узковат для Финна, но он вжал плечи, протиснулся в тоннель и упал в бак, наполовину заполненный стеклянными бутылками, в основном целыми. Мусорка стояла под углом, упираясь в обе стены отсека. Выход был только один, и Джаггер уже побежал в направлении металлической двери.

Финн позвал его, предостерегая. Он знал, что ждет по ту сторону двери. Полицейские не дураки. Этот выход охраняется, и, стоит открыть дверь, как они ворвутся и сюда. Джаггер остановился на полпути и побежал обратно, а Финн тем временем выбрался из бака вслед за Бонни и огляделся в поисках другого выхода, который не был бы столь очевидным.

Внезапно в противоположной стене открылась дверь и на асфальтированный пол отсека шагнул старик в форме уборщика. Он вытащил сигарету из нагрудного кармана, на котором висел ламинированный бейджик с фотографией, индивидуальным номером и штрихкодом. Судя по всему, этим загрузочным отсеком пользовался не только клуб «Верани». Уборщик нащупал в кармане зажигалку, и Бонни бросилась к нему, роясь в сумке, а Финн и бармен последовали за ней.

Она вытащила из кошелька стодолларовую купюру и протянула ее старику.

– Нам очень нужно выбраться отсюда. Можете нас провести? – Она кивнула в сторону двери, из которой он только что вышел.

Уборщик посмотрел на нее так, будто Бонни обратилась к нему на иностранном языке, зажег сигарету и выдохнул дым, не обращая внимания на деньги. Вид у него был угрюмый. Бонни повернулась к Финну и беспомощно пожала плечами. Тот взял у нее купюру и поднес к лицу старика, который, похоже, не только не желал помогать им, но просто-напросто их не замечал. Это движение привлекло внимание уборщика, и он посмотрел на руку, которая держала купюру. Его взгляд остановился на пяти точках, набитых между большим и указательным пальцами Финна.

– Ты сидел? – пробормотал старик.

– Да, а вы? – ответил Финн, не моргнув глазом.

– Да, – крякнул уборщик. – Давно дело было.

– В «Верани» полно копов, – сказал Финн. – А мне второй раз сидеть не хочется.

Старик затушил сигарету о бетонную стену и кивнул.

– Вы двое убегаете, потому что виноваты в чем-то? – спросил он, глядя на Бонни и Финна.

– Нет, потому что не виноваты. То, что там происходит, нас не касается.

Уборщик еще раз кивнул, как будто все понял.

– Вас двоих я проведу. Его нет. – Он указал подбородком на дрожащего бармена.

– Ч-что? – Джаггер испуганно подскочил.

– Ты дилер. Я тебя видел. Ты торгуешь коксом, даже детям продаешь. Вот и иди через ту дверь. Рискни. – Уборщик кивнул в направлении входа в отсек. – Тебе я помогать не буду.

Бармен посмотрел на Финна, ища поддержки, но тот только покачал головой. Поняв, что его бросили, Джаггер начал осыпать всех отборными ругательствами.

– Я всем расскажу, что видел ее! Да, расскажу! Скажу, что Бонни Рэй Шелби приходила сюда за дозой! – крикнул он, показывая пальцем на Бонни и угрожая сдать ее, как девятилетний пацан, которого обидели на площадке.

Финн выругался сквозь зубы, повернулся и врезал ему по челюсти. Бармен повалился на пол, отключившись. Уже второй раз за пять минут Финна выручало его тюремное прошлое.

– Если начнет болтать, я вам обещаю, что тоже много чего расскажу, – заявил уборщик, проводя бейджиком по сканеру на двери. Замок открылся.

Старик пропустил Бонни и Финна вперед и с довольным видом бросил последний взгляд на дилера, валяющегося на полу без сознания.

– Карма та еще стерва, но сегодня я ее уважаю, – сказал уборщик и захлопнул за собой дверь.

Они оказались в офисе. Старик провел Бонни и Финна через зал с перегородками и телефонами на столах. Они вышли в холл, уборщик отключил сигнализацию, вытащил из нагрудного кармана купюру и протянул Бонни, сказав, что не любит взятки так же сильно, как дилеров. Но, когда она отыскала в сумке черный маркер и оставила автограф на купюре, старик с улыбкой принял подарок.

Бонни бросила маркер в сумочку и широко улыбнулась бывшему уголовнику, а тот в изумлении отступил на шаг и махнул рукой на прощание. Бонни открыла дверь и ускользнула в темноту. Финн, прекрасно понимая чувства старика, последовал за ней – за девушкой, которая не принесла ему ничего, кроме проблем, но в первую же секунду зажгла огонь в его сердце.

Они быстро, но осторожно подобрались к стоянке, стараясь держаться в тени и не зная, что обнаружат. На парковке царил хаос. Хаос сам по себе был бы неплох. Во время переполоха сбежать намного проще. Но полиция, похоже, никого не выпускала. Это была какая-то крупная операция, и вряд ли такой шум подняли из-за Джаггера. Тут явно были замешаны большие партии и крупные игроки. Судя по всему, «Верани» привлекал посетителей не только музыкой, поздним временем закрытия и вкусной едой, на что и намекал водитель «кадиллака». Теперь-то клуб откроется не скоро, ну а Бонни и Финну вряд ли удастся забрать машину Медведя в ближайшее время.

– Который час? – спросил Финн. Он не мог разглядеть циферблат часов в темноте, а телефон теперь был только у Бонни. Его дешевенькая трубка лежала в «Чарджере», а старый телефон остался в «Блейзере», который им точно так же пришлось бросить. Финн выругался.

– Три. Три часа ночи, – ответила Бонни. – Придется оставить машину, да? – Она весьма философски отнеслась к новой потере.

Финн посмотрел на нее.

– Помнишь заправку, на которую мы заезжали? – Бонни кивнула. – Там останавливаются автобусы «Грейхаунд». Я видел логотип на окне. Как тебе идея поехать на автобусе?

21

Мнимые числа

«ЕСТЬ ОСНОВАНИЯ ПОЛАГАТЬ, что Бонни Рэй Шелби и бывший заключенный Инфинити Джеймс Клайд передвигаются на черном „Додже-Чарджере“ две тысячи двенадцатого года, принадлежащем Малкольму „Медведю“ Джонсону, бессменному телохранителю мисс Шелби, который вчера стал жертвой нападения на заправке. На сегодняшний день врачи оценивают его состояние как серьезное, хотя, по сообщениям полиции, он все еще не может ответить на вопросы следователей.

По неподтвержденным данным, сегодня утром Шелби и Клайд сбежали с места аварии в городе Гаймон, штат Оклахома, но свидетель происшествия записал номер транспортного средства и позднее подтвердил, что в машине передвигались мужчина и женщина, по описанию похожие на певицу и ее спутника.

В довершение ко всему машина, взятая в прокат мистером Клайдом двадцать шестого февраля, не была возвращена в оговоренный срок, и компания, которой принадлежит автомобиль, заявила о его краже. Список обвинений, предъявляемых бывшему заключенному, а возможно, и Бонни Рэй Шелби, продолжает расти».

∞

В автобусе была занята в лучшем случае половина сидений, и мы выбрали себе места слева ближе к концу салона. Нам даже ждать не пришлось: автобус с рычанием подъехал к остановке через десять минут после того, как мы купили билеты у усталой кассирши, которая без проблем приняла оплату наличными и не стала спрашивать у нас документы, хотя сказала, что их нужно будет предъявить на входе в автобус вместе с билетами. Впервые в жизни я порадовалась, что меня зовут Бонита и что именно так я записана в водительском удостоверении. У Финна было довольно запоминающееся имя, но он купил билет, представившись Финном Клайдом, что сразу же сделало его неузнаваемым, поскольку в новостях его называли исключительно полным именем, как какого-нибудь Джона Уилкса Бута, Ли Харви Освальда или Джона Уэйна Гейси. Было четыре утра, усталый водитель взял у нас билеты и, не глядя на нас, молча оторвал контрольные купоны.

Я надела очки, купленные в «Волмарте», – они были одной из немногих вещей, оставшихся у меня после второго похода за покупками, если не считать косметики, – а Финн прихватил две бейсболки с логотипом компании, через офис которой мы выбрались при помощи неожиданно дружелюбного уборщика. Старик решил нам помочь, когда увидел маленькую татуировку на руке Финна. Финн объяснил мне, что это символ тюремного братства, еще одна наколка, которую сразу узнает любой бывший уголовник.

Возможно, уборщик не стал бы нам помогать, если бы увидел, как мой спутник стащил кепки с полки. Но Финн спрятал их под куртку и уже по пути к заправке заявил, что, если нас поймают в этих бейсболках, компания будет только рада бесплатной рекламе.

В очках и кепке я чувствовала себя в относительной безопасности, но, едва Финн опустился на сиденье рядом со мной, я сжала его руку в своей. Напускная храбрость улетучилась, как и адреналин, прилив которого я испытала на сцене. Взгляд Финна, его жадные поцелуи, наш побег от полиции – все это погрузило меня в состояние эйфории, но теперь она схлынула. Мы сидели молча, держась за руки, пока автобус не тронулся, выезжая на шоссе и оставляя позади заправку и наше недавнее фиаско.

Мне снова стало страшно. Хотелось спрятаться от реальности. Слишком часто с нами что-то происходило. Эта череда невероятных поворотов судьбы вызывала у меня смесь шока и восторга, и я давно не чувствовала себя настолько живой, но реальность казалась все безумнее.

У нас заканчивалось время. Нужно было успеть в Лос-Анджелес, чтобы одним своим появлением развеять все слухи. Тогда нас оставят в покое. Все это закончится. Но меня пугала не нехватка времени. Когда мы доберемся до Лос-Анджелеса и опровергнем выдумки обезумевших СМИ… Что, если наши отношения тоже закончатся? И сколько еще машин мы бросим по пути? Какого хрена мы вообще творим?

– Какого хрена мы творим, а? – вздохнул Финн, так точно озвучив мои мысли, что я вздрогнула и уставилась на него. А потом засмеялась.

Несколько человек обернулись в нашу сторону, и Финн, выругавшись, повалил меня к себе на колени. Я уткнулась лицом в его бедро и подождала, пока приступ почти истерического смеха пройдет.

Финн склонился надо мной и уперся лбом в спинку сиденья впереди, образовав что-то наподобие кокона, внутри которого мы могли поговорить, не боясь, что нас подслушают.

– Зачем ты это сделала, Бонни? Зачем вышла петь? Тебе так хотелось внимания, что ты не удержалась? – Он говорил мягко, но озадаченно, словно никак не мог меня понять.

Внутри меня тотчас забулькали пузырьки смеха, несмотря на пропасть непонимания, разделявшую нас. Я так хотела, чтобы Финн понял меня. Мне это было необходимо. Я потеряю его, если не смогу объяснить.

– Мне хотелось спеть для тебя, – сказала я. – Мне нужно было рассказать тебе о своих чувствах так, чтобы ты поверил. А когда я пою, ты слушаешь намного внимательнее.

– Но это было безрассудно. Ты же понимаешь.

От этого упрека у меня защипало глаза. Значит, он злился на меня все это время, но я не знала почему.

– Я думала, что тебе понравилось. Ты… ты поцеловал меня.

– Я поцеловал тебя, потому что это было прекрасно, и ты… – произнес он громким шепотом, – ты вызываешь у меня… какие-то сумасшедшие чувства. Отчаянные, невозможные. Ты заставляешь меня испытывать все эти чувства, и порой я не могу устоять перед ними. Не могу устоять перед тобой.

Я протянула руку к его лицу, выражение которого скрывала темнота. Мне хотелось прогнать его злость. Я провела кончиками пальцев по переносице Финна, разгладила морщинку между бровей, скользнула по подбородку.

– Для этого я и пою, Финн, – шепнула я в ответ. – Чтобы чувствовать. Музыка настоящая, живая. В моей жизни больше ничего настоящего и не осталось. Кроме тебя. Хотя порой мне кажется, что я тебя выдумала. – Я вернулась к мыслям, которые пришли мне в голову в парке, когда я отправилась в туалет прихорашиваться. Образ трехсоткилограммовой женщины стоял у меня перед глазами.

– Ты знаешь, что в математике действительное определяется как все, что не является мнимым? – Голос Финна превратился в мягкую вибрацию на кончиках моих пальцев, которые наконец нашли его губы.

– Что?

– Когда математики придумали мнимые числа, приняли этот термин и дали определение, им пришлось также найти название всему, что не мнимое. С тех пор все не мнимые числа стали называть действительными.

– А мнимое число – это какое?

– Квадратный корень из минус одного.

– И все?

– Любое число, которое получено путем извлечения корня из отрицательного числа, является мнимым. Квадратный корень из минус четырех – это два-и, из минус ста – десять-и.

– А бесконечность – это воображаемое число?

– Нет.

– Значит, действительное?

– Нет. Это вообще не число. Это понятие, которое передает идею беспредельности, недостижимости.

– Я так и знала! Вот видишь, ты просто продукт моего воображения.

Финн засмеялся – совсем тихо, так, что услышала только я.

– Действительное число – это значение на оси координат. Но оно не обязательно указывает на что-то существующее в действительности. Почти все известные числа являются действительными. Целые, рациональные, иррациональные.

– А бесконечность измерить нельзя. – Похоже, я начала понимать.

– Да. – Финн поймал мои пальцы, щекотавшие его губы. – Нет такой точки, которая означала бы бесконечность.

– Но все-таки бесконечность существует.

– Существует, но не в реальности. – Похоже, Финну нравилось играть словами.

– Ненавижу математику, – пробормотала я. Но улыбнулась, когда он наклонился ко мне и поцеловал в губы, показывая, что прощает меня. И я почувствовала, что очень-очень люблю математику.

– Математика прекрасна, – произнес Финн.

– И нереальна, – добавила я, просто чтобы продолжить спор.

– Она не всегда осязаема, как и многие другие замечательные явления. Например, любовь неосязаема. И терпение. И доброта, и прощение, и все остальные добродетели.

– Я несколько лет пыталась найти что-то настоящее, – призналась я, жалуясь, как ребенок. – Но реальность почти всегда уродлива. Красоту поймать сложнее. Вот, например, закат. Он красив и вызывает бурю эмоций. Настоящих эмоций. Но они исчезают, как только солнце сядет. И тебе уже кажется, что закат нереален. – Я вздохнула, не зная, удалось ли мне донести свою мысль. – То же самое с успехом и славой. Всю жизнь думаешь, что они нереальны. А потом вдруг оказывается, что реальны. Ты богат и знаменит. Но по ощущениям ничего не изменилось, поэтому тебе кажется, что все это ненастоящее. И ты продолжаешь искать. Но проходит немного времени… и ты начинаешь мириться с уродливым. Оно повсюду. И ты пытаешься получить хоть какое-то удовольствие. Уродливые вещи тоже могут доставлять удовольствие. По крайней мере, оно настоящее, – настойчиво продолжала я. – Но с каждым разом получить удовольствие все сложнее, и ты все глубже зарываешься в это дерьмо, с головы до ног обмазанный уродством. – В груди начала подниматься волна отчаяния, и Финн, похоже, тоже это почувствовал, потому что поцеловал меня в лоб, потом в веки и в губы, уговаривая сделать перерыв.

– Я понимаю, Бонни Рэй, – сказал Финн, глядя мне в глаза. – Думаешь, я этого не знал? В тюрьме полно уродливых вещей, они окружали меня целых пять лет. Порой мне кажется, что я никогда не сумею окончательно смыть с себя их вонь.

– То, что я чувствую к тебе, Финн… Я никогда раньше ничего подобного не испытывала. Это не просто настоящее, это лучше. Может, суть всей нашей жизни в том, чтобы не дать настоящему убедить нас в том, что ничего другого не существует.

Финн не ответил, и я не знала, сумела ли до него достучаться. Но мне нужно было, чтобы он поверил мне. В моем сердце бушевал шторм, и я посмотрела не него, умоляя услышать меня.

– Может, я больше не стану искать настоящее, – прошептала я.

Глаза Финна блестели в темноте, черты его лица мягко освещала луна, озарявшая мир за окном своим сиянием.

– Зачем мне настоящее, если я нашла Бесконечность?

∞

Через два часа автобус сделал остановку в городе Галлап, штат Нью-Мексико, но мы не стали выходить. Когда он снова тронулся, мы немного поспали. Учитывая, как редко нам удавалось отдыхать всю прошедшую неделю, мы легко отключились под убаюкивающее гудение двигателя. Натянув козырьки бейсболок на лицо, мы поменялись местами, чтобы Финн мог прислониться к окошку, а я – положить голову ему на плечо.

В следующий раз автобус остановился уже в Аризоне, в городе Флагстафф, примерно через три часа. Почти половина поездки была позади. Мы снова решили не выходить: чем меньше внимания мы привлекаем, тем лучше. Пока мы ждали отправления автобуса, я покопалась в сумочке и достала маркер, которым подписала купюру для уборщика.

– Какой нормальный человек вообще носит маркер в сумке? – покачал головой Финн.

– Это профессиональное, Клайд. Я из дома без маркера не выхожу.

– Ты хотя бы здесь автографы не раздавай, ладно? Нам еще несколько часов ехать, и уже стало светло. Так что никаких автограф-сессий и концертов для военнослужащих. – С нами в автобусе ехали несколько солдат, и я уже успела обратить на это внимание Финна, рассказав заодно о своем участии в благотворительном проекте в поддержку американских военнослужащих.

– Придержи коней, Инфинити, – усмехнулась я. – Дай-ка мне правую руку.

Финн послушался. Я сняла колпачок маркера зубами и осторожно добавила еще одну точку к его татуировке. «Клетка» по-прежнему состояла из четырех точек, но вместо одного человека внутри теперь было двое. В смысле – две точки. Финн посмотрел на мои художества и перевел взгляд на меня, вопросительно приподняв брови.

– Ты больше не один. И я тоже. Наверное, мы все еще в клетке… И это моя вина. Но, по крайней мере, мы вместе. – К горлу подкатил ком, и я отвернулась. Ох уж эта женская сентиментальность.

– А ты знала, что два – тоже неприкосновенное число? – спросил Финн через несколько долгих минут, глядя на свою руку.

– Правда?

Он медленно кивнул и провел пальцем по точкам, которых теперь было шесть.

– А шесть называют совершенным числом. Сумма всех его делителей – один, два и три – равна шести. Как и произведение.

– То есть ты хочешь сказать, что вместе мы совершенны и неприкосновенны?

Финн резко поднял глаза, и мне ужасно захотелось, чтобы мы оказались где-нибудь не здесь. Я потянулась к нему и поцеловала. Мне необходимо было прикоснуться к его губам хоть на мгновение. Но я сразу отстранилась, не желая привлекать внимание других пассажиров. Финн забрал у меня маркер, перевернул мою правую руку ладонью вверх и нарисовал на запястье знак бесконечности – плавную черную восьмерку длиной в три сантиметра.

– Я думаю, ты всегда была совершенной и неприкосновенной. Но теперь ты моя. И я тебя никому не отдам. – Его голос прозвучал тихо, но глаза свирепо сверкнули. Мне показалось, что, говоря это, он пытался убедить самого себя.

∞

Прошло почти одиннадцать часов после нашего побега из Альбукерке, когда автобус, вздрагивая, шипя и поскрипывая, остановился возле огромного казино на Фримонт-стрит в центре исторической части города к северу от Лас-Вегас-Стрип. Фримонт-стрит все еще выглядела гламурно и сияла неоновыми огнями, но, если приглядеться, можно было заметить, что чулки у этой красотки рваные, а пудра уже давно не скрывает возраст.

Автобус сделал еще две остановки, и Финн уговорил миниатюрную латиноамериканку, сидевшую перед нами, сходить за сэндвичами и водой для нас и для себя в обмен на внушительную сдачу. Сами мы ни разу не выходили из автобуса за всю поездку, пользуясь встроенным туалетом (фу!), и теперь, спускаясь по ступенькам, я почувствовала, как сильно затекли ноги. Я привыкла путешествовать на автобусе, но тот, на котором я ездила с гастролями, был намного комфортнее рейсового «Грейхаунда», пропахшего выхлопами, куревом и потом. А нам еще предстояло пересесть на автобус до Лос-Анджелеса. Я едва не застонала, вспомнив об этом, и с горечью подумала о миллионах долларов, которые заработала за последние несколько лет.

Билеты до Лос-Анджелеса мы купили сразу, ужасно боясь не успеть – именно теперь, когда мы были так близки к цели. Мы добрались до Вегаса, куда направлялись изначально. Еще совсем немного, и все это безумие должно закончиться.

Автобус, на котором мы приехали, далее менял курс, но был другой, который отправлялся в Лос-Анджелес в восемь вечера. Было три часа дня. И я должна была найти платье, достойное церемонии вручения «Оскара», и смокинг, достойный Инфинити Клайда. Непростая задача, учитывая, что я старалась не привлекать внимания, одетая в пыльные джинсы и бейсболку, с дурацкими очками на носу. Финн распустил волосы, разгладил их руками и снова собрал в хвост. Казалось, долгая дорога никак на нем не отразилась. Финн оставался Финном – высоким, светловолосым и красивым. Посмотрев на него, мне захотелось одновременно улыбаться и плакать.

Он заметил мой взгляд и поймал меня за подбородок.

– Ты что?

– Опять чувствую себя Хэнком Шелби. В смысле грубой и страшненькой. Мне нужно чудесное преображение, но, боюсь, на этот раз «Волмарт» меня не спасет.

– Самое трудное позади, Бонни Рэй. Это же Вегас, город тусовщиков. Мы бы нашли здесь платье даже с завязанными глазами. У нас пять часов, а до магазинов рукой подать. Не плачь, Хэнк, купим тебе красивое платье. – Он подмигнул мне, и я улыбнулась, хотя Финн понятия не имел, во что ввязывается. Я решила, что объяснять нет смысла.

Я еще никогда не была на церемонии вручения «Оскара», но в моей копилке имелись «Грэмми» и премия Ассоциации кантри-музыки. Я прекрасно помнила сверкающие вспышки фотокамер, лица, накрашенные в три слоя, сияющую кожу, ожерелья за миллионы долларов и дизайнерские платья. Я едва не поморщилась при мысли о том, что придется пойти на «Оскар» в расшитом блестками коктейльном платье, как на школьный бал. Я представляла, чего хочу, но не знала, сумею ли найти именно то, что нужно. И платье должно идеально сесть по фигуре. Как и костюм для Финна, что еще труднее. Он был крупнее большинства парней, и, хотя я была в восторге от его нестандартного телосложения, это здорово усложняло задачу.

Я не хотела бродить по улицам в поисках подходящих магазинов. Для этого я слишком устала. Поэтому мы с Финном зашли в один из отелей, уселись на стулья в фойе, и я начала гуглить магазины одежды как сумасшедшая. Все крупные заведения я отмела сразу, решив, что мне понадобится помощь профессионалов, на которую там рассчитывать не приходится. Отвергла я и бутики в отелях, потому что сейчас они были мне не по карману и к тому же славились домашней атмосферой. Я, в красных ковбойских сапогах и розовой куртке поверх черного топика, привлекла бы слишком много внимания.

Мне снова пришлось сдержать подступающие слезы. Я чувствовала себя уродиной, а «Гугл» ничем не мог помочь. Мне был нужен женский совет. У меня возникла куча вопросов. Но я была уверена, что женщины, стоявшие возле игровых автоматов у нас за спиной, ничем мне не помогут.

Я в отчаянии огляделась, и мой взгляд упал на стойку консьержа. За ней стоял стройный мужчина с блестящими, красиво уложенными волосами и щегольским галстуком-бабочкой, одетый в безупречный костюм. Консьерж деловито смахивал пылинки со стойки. Я велела Финну никуда не уходить и направилась к суетливому служащему отеля, надеясь, что он любит моду и не любит сплетни. Я сама чуть не рассмеялась при этой мысли. Таких людей не существует. Одно невозможно без другого. Мода и сплетни неразлучны, как Бонни и Клайд. Моя стилистка знала все обо всех и считала своим долгом рассказать мне. Я часто думала о том, что она рассказывает про меня.

Консьерж заметил меня. Его взгляд скользнул по моей дурацкой бейсболке, и я сняла ее, пытаясь немного распушить волосы, которые под кепкой просто прилипли к голове. Черт! Очки, впрочем, я снимать не стала. Не время для тщеславия. Я поставила сумочку на стойку, и глаза мужчины слегка расширились. Сливочно-желтая кожа выглядела дорого, и во взгляде консьержа мелькнуло одобрение. Если верить бейджику, его звали Пьер. Я не поверила. С другой стороны, всякое бывает. В конце концов, меня саму зовут Бонита.

– Мне нужно платье уровня «Оскара». Изящное, в пол, безо всякой мишуры, четвертого размера[7]. Сегодня. Прямо сейчас. Еще мне нужен костюм для моего спутника, который не придется перешивать, – добавила я, растягивая слова.

Когда я нервничала, мой акцент всегда становился заметнее, выдавая во мне уроженку Теннесси.

Глаза Пьера еще больше расширились, когда он бросил взгляд мне за плечо и увидел сидящего на стуле Финна.

– Вот для этого Тора? – ахнул он.

Я рассмеялась. Финн действительно напоминал Тора.

– Да, для Тора.

– Какой бюджет, милая? – заговорщическим тоном спросил консьерж. О да, этот человек наверняка сумеет мне помочь.

– Две тысячи на платье. Тысяча на костюм. Еще пятьсот на обувь, носки, белье и так далее. Пару сотен на украшения, разумеется, из фальшивых камней, но подделка должна быть убедительной. И чтобы все это осталось между нами.

Пьер сложил губы трубочкой и задумчиво постучал по ним пальцем с аккуратным маникюром. Потом взял телефон и набрал номер. Он повторил в трубку все мои требования, даже про «Тора», и спросил:

– Справишься? – Несколько секунд он слушал, а потом сказал: – Я пришлю их к тебе.

22

Взаимоисключающие понятия

«ЧЕРНЫЙ „ДОДЖ-ЧАРДЖЕР“ две тысячи двенадцатого года выпуска, принадлежащий Малкольму „Медведю“ Джонсону, был обнаружен в Альбукерке, штат Нью-Мексико, прошлой ночью во время антинаркотического рейда в ночном клубе „Верани“, пользующемся популярностью у местных жителей. Городская полиция и Управление по борьбе с наркотиками провели совместную операцию рано утром и задержали всех посетителей заведения. Люди, находившиеся в клубе, сообщают о том, что видели Бонни Рэй Шелби и неизвестного, по описанию похожего на бывшего заключенного Инфинити Джеймса Клайда. Ранее высказывались предположения о том, что он похитил певицу. Следует отметить, что сегодня кантри-звезде исполняется двадцать два года. Поклонники певицы обращаются к мисс Шелби в соцсетях с пожеланиями скорейшего возвращения и долгих лет жизни. Тем временем возникает все больше сомнений в том, что певица является невинной жертвой похищения. Посетители клуба утверждают, что Бонни Рэй Шелби даже исполнила песню как раз перед тем, как начался рейд. Бармен, работавший в клубе в ту ночь, утверждает, что певица явно пришла в заведение с целью приобрести наркотики, однако полиции не удалось задержать мисс Шелби и ее спутника. Полиция сообщает о нескольких машинах, угнанных в этом районе приблизительно в то время, когда проходил рейд. Возможно, эти двое украли еще одну машину в попытке избежать ареста.

Рэйна Шелби выступила с очередным заявлением о том, что ее внучку удерживают против воли. Она убеждена, что нападение на мистера Джонсона совершено похитителем – или похитителями – певицы после того, как потерпевший не сумел отдать им требуемую сумму, назначенную в качестве выкупа. Па вопросы о размере выкупа менеджер звезды не ответила, отказавшись от дальнейших комментариев».

∞

Пьер оказался настоящим подарком судьбы, хоть и обошелся мне в кругленькую сумму. Я протянула ему двести долларов, и он принял деньги, даже глазом не моргнув. Зато когда я сказала, что нам нужно привести себя в порядок, консьерж вручил нам магнитные пропуска в бассейн, где были душевые кабины и туалеты, и ничего с нас не взял. Я чуть не разрыдалась от благодарности. Ни одна девушка не отправится мерить платья с прилизанными волосами и вчерашним макияжем. Это все равно что бежать марафон в ковбойских сапогах: облажаешься, не успев выйти на старт. Финн нервничал и не хотел оставлять меня одну, даже чтобы сходить в душ, но, увидев, что бассейн почти пуст, все же уступил. Сорок пять минут спустя мы уже чувствовали себя намного лучше. На нас по-прежнему была старая одежда, но мы помылись и почистили зубы, а я обновила макияж.

Следуя указаниям, мы прошли несколько кварталов и оказались возле свадебной часовни с гигантскими витражными окнами и фреской, изображавшей Элвиса в виде ангела. Мужчина, одетый как Литл Ричард, играл на рояле. В часовне шла свадьба. Мы прошли мимо зала для церемоний и оказались в длинном коридоре. По словам Пьера, он заканчивался лестницей, которая приведет нас к величайшей тайне Вегаса – свадебному бутику, который настолько шикарен (его слова, не мои), что о нем знают только местные, и то не все, а лишь те, у кого хорошие связи.

Мы протопали по ступенькам до самого низа, где нас ждала неприметная дверь с золотой табличкой, гласившей: «У Моник». Звучало приятно. Конечно, не так приятно, как «Вера Вонг»… Но мы были в Вегасе. Здесь ценились деньги, а не принадлежность к элите, а я была потомственной хиллбилли. Уж мне-то точно не пристало воротить нос.

Мы вошли в дверь и оказались в окружении пастельных тонов. Освещение было мягким, пахло ванилью и натуральной кожей. Сразу было понятно, что здесь недешево, но душевно. Сама Моник оказалась миниатюрной женщиной с пышным пучком, позаимствованным из шестидесятых. Она была одета во все черное – облегающие черные брюки, приталенную черную блузку с таким же приталенным черным жилетом. На ногах у нее были классические мужские туфли, белые с черными носами и каблуками. Никаких аксессуаров, кроме очков в роговой оправе, сочетающихся с темно-красной помадой. Ее стиль выглядел как внебрачное дитя Эми Уайнхаус и Сэмми Дэвиса-младшего и производил потрясающее впечатление. Я была готова к некой пародии на французский акцент, но, когда Моник с улыбкой поприветствовала нас, я услышала носовой выговор аппалачей. Мне захотелось обнять ее и запеть что-нибудь из Лоретты Линн, но я сдержалась.

Она быстро взялась за дело, задав несколько вопросов и сдав Финна своему помощнику, который казался полной ее противоположностью – огромный и волосатый. Судя по всему, он пришел в неописуемый восторг от моего спутника. Мне оставалось лишь надеяться, что с Финном все будет в порядке. Он бросил на меня встревоженный взгляд и исчез за разукрашенной перегородкой. И тогда Моник принялась быстро и сосредоточенно доставать платья, напоминая белку, перебирающую орехи. Она бормотала себе под нос, поглядывая на меня прищуренными глазами, которые казались больше за огромными стеклами очков.

Первые наряды, которые я примерила, были красивые, но слишком пышные и сверкающие. Они не сочетались с моей мальчишеской стрижкой: я выглядела как младший братец Кена, который влез в платье Барби. Даже укладка, темные тени и глянцевые губы не спасали ситуацию, и я печально призналась в этом Моник, указывая на остатки волос. Она щелкнула языком и мгновенно отмела все мои страхи:

– Это стрижка в стиле «пикси». Очень сексуально. Никто ведь не считает, что фея Динь-Динь выглядит недостаточно женственно. Иначе почему все эти потерянные мальчишки не спешили найтись? Динь-Динь просто сочный лакомый кусочек, как и ты, солнышко. Нужно лишь найти правильное сочетание.

После этого Моник сменила тактику. Наконец, нарядив меня в облегающий кокон из белого атласа, она отступила на шаг с довольной усмешкой, окидывая меня взглядом с головы до ног.

– Ну что, скажешь, не нравится? – с торжеством в голосе произнесла Моник.

Она отошла в сторону, и в зеркале осталось лишь мое отражение. Я с восторгом уставилась на него. Платье с изящным вырезом держалось на тонких бретельках, плавно ниспадая на грудь и облегая все изгибы моего тела до самого низа, так что край подола касался пола. Оно немного напоминало дорогое французское белье. Какая-нибудь кинозвезда тридцатых годов могла бы надеть это платье для фотосессии, дополнив его домашними шлепанцами на каблуках и с пушком на носах. Я повернулась, любуясь драпировкой, которая спускалась ниже талии, полностью обнажая спину. В этом платье я выглядела одновременно провокационно и скромно, словно девственница в первую брачную ночь. Идеально.

Я снова встала лицом к зеркалу, стараясь не прикасаться к платью руками, боясь оставить зацепку или испачкать ткань. Я уже решила, что возьму его. Я хотела пойти на церемонию именно в этом платье. Я хотела, чтобы Финн увидел меня в нем. И мое желание чудесным образом исполнилось в ту же секунду. В зеркале я увидела Финна. Он стоял у меня за спиной, чуть поодаль, спрятав руки в карманы узких черных брюк, одетый в идеально посаженный по фигуре смокинг и белоснежную рубашку с черным галстуком-бабочкой. Его было трудно узнать. Только волосы по-прежнему были собраны в знакомый хвостик. Моник подошла к нему и принялась расправлять лацканы пиджака, но сам Финн не сводил с меня широко раскрытых глаз. Он не улыбнулся мне, не подмигнул. Просто смотрел.

Мне было жарко, но отчего-то я вздрогнула. Побледнела, потом вспыхнула. Не могла ни выдохнуть, ни вдохнуть. Я уставилась на Финна, который стоял неподвижно, глядя на меня. Моник что-то спросила у него, но он не услышал. Продолжая сыпать вопросами, она подняла глаза, но тут же замолчала на полуслове, переводя взгляд с меня на Финна. А потом начала обмахиваться рукой, будто ей тоже стало жарко.

– Господи, – выдохнула она. – Надеюсь, вы забронировали часовню.

Часовню?… Свадебную часовню… Похоже, мы с Финном одновременно поняли смысл ее слов, потому что его голубые глаза потемнели и он сглотнул, однако взгляд не отвел.

– Пойду принесу аксессуары… Туфли на каблуке, чтобы подол не волочился, может, сережки. Других украшений не нужно… Кроме кольца, разумеется, – с серьезным видом заявила Моник и упорхнула, как птичка, которая почему-то носит гнездо на голове.

Ни я, ни Финн не стали провожать ее взглядом. Мы были слишком заняты друг другом.

– Ты бы согласилась? – спросил он.

Я отвернулась от наших отражений и встала лицом к нему. Между нами было не больше пары метров, но Финн не сделал ни шагу мне навстречу. Я склонила голову набок, не смея поверить услышанному, и уставилась на его губы, которые произнесли:

– Если бы я попросил тебя… ты бы согласилась?

Выражение его лица выдавало волнение. Он достал руки из карманов – это была бы слишком непринужденная поза для такого напряженного момента – и сжал их в кулаки. Я уставилась на них и увидела татуировку, состоявшую теперь из шести точек. Шесть точек. Шесть дней. Прошло восемь дней с тех пор, как мы познакомились. Шесть – с тех пор, как я его полюбила. И теперь мне хотелось, чтобы впереди нас ждали еще миллионы дней, проведенных вместе. Я перевела взгляд на лицо Финна, которое выражало страх.

– Да, – сказала я, удивляясь тому, как тихо звучат наши голоса.

Такие важные слова нужно кричать на весь мир, чтобы они еще долго разносились эхом в самых далеких уголках планеты. Может, мы говорили едва слышно, потому что боялись спугнуть внезапный прилив смелости. А может, из благоговейного трепета перед обещанием, которое соединило нас, точно электрическая дуга, разряд, с треском и искрами пронзивший воздух, пахнувший ванилью.

– Да, – твердо повторила я. И улыбнулась. Улыбка была такая широкая, что едва не доходила до ушей, но я ничего не могла с собой поделать.

Страх, отражавшийся на лице Финна, постепенно растаял, а плотно сжатые губы расслабились и сложились в ответную улыбку. Он запрокинул голову и рассмеялся, восторженно, с облегчением, еще не до конца поверив в происходящее. Финн закинул руки за голову и покрутился на месте, как будто не знал, что делать дальше.

– Может, поцелуешь меня, Клайд? – мягко предложила я. – Мне кажется, это было бы уместно.

Мгновение – и я оказалась прижата спиной к зеркалу, а мои ноги оторвались от пола. Финн обхватил меня за талию и прижался к моим губам. Я вцепилась в его волосы, стягивая резинку, и улыбнулась, когда светлые пряди рассыпались вокруг наших лиц, образовав что-то вроде занавеса. Вот и славно. Финн, одетый в костюм за тысячу долларов, целовался не хуже актеров на сцене, но повторить на бис мы предпочли за занавесом.

∞

Все получилось удивительно легко. Невероятно. Без единого усилия. Салон Моник был не просто бутиком, а настоящим свадебным центром с полным спектром услуг: кольца, проведение церемоний, цветы, фотографии, и все это быстро, буквально за час. Моник сделала всего один звонок, и нас посадили в лимузин, отвезли в бюро регистрации браков. Мы вошли, показали документы, поставили подписи, заплатили шестьдесят долларов за разрешение на брак и вышли. Никаких анализов крови, как в некоторых других штатах, никакого ожидания. У меня даже автограф никто не попросил. Моник позаботилась и об этом. Она, судя по всему, прекрасно знала, кто я, и организовала все так, чтобы нас быстро провели через служебный вход и так же быстро вывели обратно. Служащий в бюро ни капли не удивился нашему появлению. Ему, похоже, не было никакого дела до того, что наши лица мелькают на обложках таблоидов. Это же Вегас, напомнила я себе. Моник и те, с кем она сотрудничала, наверняка сто раз сталкивались с подобными ситуациями. Лимузин доставил нас обратно к часовне, где мы втиснулись в пятнадцатиминутное окно между заранее забронированными церемониями.

Я не хотела, чтобы у меня на свадьбе был Элвис. Я любила его, но не настолько. Литл Ричард тоже был отвергнут. Никакой музыки, никаких искусственных цветов. Никаких торжественных проходов к алтарю под руку с давно почившей звездой рок-н-ролла. Вместо этого нас отвели в маленькую комнатку, где были зажжены маленькие свечи и ждал настоящий пастор. Встав рядом, мы без лишних вступлений произнесли клятву. «В богатстве и в бедности» – на этих словах Финн вздрогнул, словно ему не нравилось, что он относился ко второй категории. «В болезни и здравии» – тут поморщилась уже я, вспомнив, что Финн считал меня немного чокнутой. А бабуля и вовсе была уверена, что я клиническая сумасшедшая. Ну, или ей просто хотелось, чтобы я так думала. И наконец: «Пока смерть не разлучит нас». Мы посмотрели друг на друга, прекрасно зная, как легко смерть может разлучить тебя с теми, кого ты любишь.

– Согласна, – сказала я.

– Согласен, – произнес Финн.

И все. Свидетель поставил подпись, мы обменялись простыми кольцами – я бы не удивилась, если бы наши пальцы позеленели от прикосновения к дешевому сплаву. Но, поскольку Финн остался нормального цвета, качество колец меня мало волновало. Моник включила их в стоимость свадебного экспресс-пакета, который обошелся нам в пятьсот долларов. Три тысячи восемьсот я отдала за наши наряды, начиная от белья и заканчивая моими бриллиантовыми сережками и парой шелковых и кружевных аксессуаров – Моника была убеждена, что они мне пригодятся, и я с ней согласилась.

К этим суммам я добавила чаевые для нее и еще сто долларов для Пьера. Они оба просто спасли меня и превратили этот день в праздник. Я уже решила, что если благополучно разберусь со всем этим скандалом, то впредь регулярно буду обращаться к Моник за платьями. Я всегда платила добром тем, кто был добр ко мне, о чем и сказала своей спасительнице. И потом, мне давно пора самой выбирать людей в команду. Бабуля больше не будет решать за меня. Пора начать новую жизнь, прямо сегодня, прямо сейчас, и первым в этой новой жизни будет мужчина, которого я только что поклялась любить до конца своих дней.

Финн наблюдал за происходящим молча, с серьезным и задумчивым видом, будто перед ним было сложное уравнение, требующее решения, но, когда он сказал: «Согласен», я ему поверила. И когда я сама произнесла: «Согласна», это было от всего сердца, которое так расширилось от любви, что ему стало тесно в груди. Мне было легко, словно голова у меня наполнилась гелием, и я сжала руку Финна, опасаясь, что меня просто унесет ветром.

Мы попозировали для фотографий, но попросили сделать их на одноразовый фотоаппарат, который забрали с собой, не желая, чтобы кадры с нашей свадьбы попали на страницы таблоидов раньше, чем мы доберемся до Лос-Анджелеса. Это была наша тайна, момент, принадлежавший лишь нам, а всех остальных мы поставим в известность, когда – и если – захотим.

Мы вернулись в бутик, чтобы переодеться, хотя я оставила кружевные трусики и надела подходящий к ним бюстгальтер. Все остальное мы сдали Моник, которая осторожно упаковала вещи в чехлы, напоминающие палаты в психбольнице: у них были укрепленные стенки, обитые мягким материалом, и фиксаторы, удерживающие каждый предмет на своем месте. Через три часа после прибытия в Вегас мы вышли из бутика с кольцами на пальцах, закинув чехлы на плечи, предвкушая пятичасовую поездку на автобусе. Медовый месяц Бонни и Клайду не светил.

Мы зашли в гастроном. Финн купил для нас сэндвичи и кексы с глазурью и посыпкой, которые должны были сыграть роль свадебного торта. Когда Клайд вставил в предназначавшийся мне кекс свечку, я посмотрела на него с удивлением.

– Ты что, стащил ее с церемонии? – спросила я, едва не задыхаясь от смеха.

– Ага. Стащил. Схватил, затушил пальцами и сунул в карман. На день рождения обязательно должен быть торт со свечками, – заявил он, улыбаясь. – По-моему, я капнул воском на штаны. – Его улыбка медленно растаяла. Он наклонился и поцеловал меня. – С днем рождения, Бонни.

– Я и забыла, – изумленно призналась я.

Я действительно забыла про свой день рождения. В последний раз я вспоминала о нем перед тем, как Финн свернул с шоссе на заброшенную заправку в унылом городишке, которая явно видала лучшие дни, но точно никогда не видела таких жарких поцелуев.

– Больше никаких грустных дней рождения. Только счастливые. Договорились? – ласково спросил Финн.

Я сглотнула подступивший к горлу ком и лизнула глазурь на кексе. Это был лучший день рождения, да и просто лучший день в моей жизни, вне всякого сомнения. Я мысленно послала воздушный поцелуй на небо, надеясь, что Минни простит меня за эти новые прекрасные воспоминания, в которых нет ее.

– Договорились, – ответила я, глядя Финну в глаза.

– Пожмем руки в знак заключения сделки, миссис Бонни Рэй Клайд? – Он широко улыбнулся.

Я засмеялась и кивнула, протягивая руку, на которой было кольцо. Бабуля просто позеленеет от злости. От этой мысли я расхохоталась еще громче. Да, отличный вышел день рождения.

23

Ось отражения

ОНИ СЕЛИ В АВТОБУС без лишней суеты и сомнений. Финн заставил Бонни снова надеть бейсболку и очки. Красота приковывала взгляды, поэтому нужно было скрыть ее, иначе Бонни быстро узнают. Автобус отправился вовремя, и Финн вздохнул с облегчением при мысли, что даже с остановкой в пути они окажутся в Лос-Анджелесе приблизительно через пять часов.

С того момента, как они покинули Сент-Луис, Финн постоянно чувствовал тревогу, поначалу слабую, но нарастающую с каждым днем. Проблемы и опасности, подстерегавшие их на каждом углу, создавали ощущение неизбежно приближающейся катастрофы, и страх перед ней не могло полностью заглушить даже кольцо на пальце. Финн был счастлив, как никогда, но и напуган не меньше. Он был безумно влюблен, но с трудом узнавал себя. И, как бы то ни было, не стоило рассчитывать, что последний отрезок пути окажется проще, чем все остальное путешествие.

Через сорок пять минут после отправления из Вегаса автобус сломался. Он затрясся, двигатель начал кашлять. Водитель с трудом заставил автобус доползти до ближайшего съезда с шоссе. К счастью, они остановились не где-нибудь в безлюдной глуши, хотя городок под названием Примм показался Финну чрезвычайно странным. Это был маленький островок цивилизации посреди пустыни. В сравнении с ним Лас-Вегас можно было назвать континентом. Торговые ряды, построенные в стиле старых городов Дикого Запада, несколько отелей и американские горки, рельсы которых проходили сквозь искусственные скалы, – вот и все достопримечательности Примма. Уже стемнело, и Финну казалось, что он Пиноккио, который прибыл на остров, где мальчиков превращают в ослов. Как же он назывался? В детстве мама читала им с Фишем «Пиноккио», и эта история задела его за живое. Фиш был в восторге от описываемых в книге приключений и просил читать ее каждый вечер, а вот Финну она не очень нравилась. Он слишком хорошо понимал бедного сверчка Джимини, который пытался удержать Пиноккио от безрассудных поступков.

«Остров Удовольствий», – всплыло у него в голове. Точно. Так называлось место, где мальчики под действием чар превращались в ослов. Финн надеялся, что в Вегасе с ним не произошло то же самое. Водитель сперва попросил пассажиров оставаться на своих местах и не покидать автобус, но через полчаса, пообщавшись с операторами по телефону, объявил, что за ними вышлют новый автобус, на котором они продолжат путь в Лос-Анджелес. Водитель сообщил, что у пассажиров есть час свободного времени, и несколько раз убедительно попросил всех вернуться к десяти тридцати. Он коротко перечислил рестораны и достопримечательности Примма, включая бассейн в форме бизона в отеле «Буффало Билл» и американские горки, на которых Финну внезапно захотелось прокатиться. Но, когда водитель упомянул, что в отеле-казино «Виски-Питс» выставлена изрешеченная пулями машина известных преступников Бонни и Клайда, они с Бонни изумленно переглянулись.

Потом Финн рассмеялся, не в силах поверить в это совпадение.

– По-моему, это знак, Инфинити, – протянула Бонни и тут же нахмурилась. – Черт, табличка Уильяма осталась в машине Медведя. Обязательно нужно ее забрать. Если уж мне и нужен сувенир из этой поездки, то именно этот. Картонная табличка и огромный светловолосый муж. О большем и просить не стану.

Они дождались, пока остальные пассажиры освободят салон, и только тогда вышли сами. Бонни пошутила, что будет здорово рассказать таблоидам, как она провела медовый месяц в Примме, штат Невада, катаясь на аттракционах, но Финн был уверен, что ее мысли, как и его, сейчас занимает лишь пробитая пулями машина. Выйдя из автобуса, они без лишних слов направились в «Виски-Питс», где находилась так называемая «машина смерти».

Это был «Форд V8» бледного желтовато-серого цвета, который делал дыры от пуль еще заметнее. Машина выглядела так, будто ее только что пригнали со съемочной площадки фильма про гангстеров. Потрогать автомобиль и залезть внутрь было нельзя: он стоял на пушистом ковре возле забранной решеткой стойки кассира казино, со всех сторон окруженный стеклянными стенками. Рядом стоял указатель с нарисованными дырками от пуль и брызгами крови, гласивший: «Подлинная машина смерти Бонни и Клайда».

– Эти двое что-то не похожи на Бонни и Клайда. – Бонни взялась за руку Финна и кивком указала на манекены, напоминавшие типичных гангстеров, которые стояли за стеклом рядом с машиной.

Они действительно имели мало общего с влюбленной парой, запечатленной на фотографиях в книжке, которую купила Бонни. С автоматическими пистолетами в руках они более органично смотрелись бы в Чикаго периода бурных двадцатых, чем в пыльном котле Великой депрессии.

– «Двадцать третьего мая тысяча девятьсот тридцать четвертого года служители закона убили Бонни и Клайда, устроив засаду на дороге и выпустив по машине более сотни пуль», – прочитала Бонни на табличке перед витриной. Она и так знала об этом, да и Финн тоже, но эти слова все равно взволновали ее, особенно потому, что сейчас перед ними была та самая машина, в которой погибла знаменитая пара.

– Это было почти восемьдесят лет назад, – прошептала Бонни, глядя на водительскую дверь, где было особенно много пулевых отверстий.

В книге, которую они прочитали, говорилось, что в тело Бонни Паркер попало пятьдесят пуль, в том числе одна в лицо. Финну это не понравилось, как и упоминание о том, что зеваки собрались на месте кровавой расправы раньше, чем в воздухе растаял дым от выстрелов. Пока полиция не разогнала толпу, многие пытались раздобыть сувениры, отрезая кусочки ткани от одежды преступников, тела которых обмякли в креслах «форда», начиненные свинцом. Один человек даже попытался отрезать ухо Клайда, а другой – палец. Кому-то удалось унести локон волос Бонни и кусочек ее испачканного кровью платья.

Неужели нельзя было убить только Клайда? Никто так и не доказал, что Бонни хоть кому-то причинила вред. Она просто влюбилась в редкого ублюдка. В морге раздетую Бонни Паркер сфотографировали. Это тоже возмутило Финна. После смерти ее обнаженное тело увидел весь мир. На пышной девичьей груди не было следов от пуль, но снимки все равно сделали. Просто люди очень любят фотографии.

– Давай сфотографируемся, – предложила Бонни, подкрепляя эту теорию, и вытащила из сумочки одноразовую камеру со свадьбы.

– Бонни Рэй, – попытался остановить ее Финн, но она уже осматривалась в поисках кого-нибудь, кто бы мог их сфотографировать. Мимо проходила пара азиатской внешности, и Бонни помахала камерой перед лицом мужчины. Этот универсальный жест, надо думать, означал вопрос: «Не могли бы вы меня сфотографировать?» Мужчина тут же улыбнулся, закивал и взял фотоаппарат из рук Бонни, правильно истолковав ее просьбу, несмотря на то что, возможно, не понимал ни слова по-английски. Финн подумал, что это хорошо. Так безопаснее.

Он встал за плечом у Бонни, обняв ее и послушно позируя для фото. Она наверняка смотрела в объектив с сияющей улыбкой, но Финн не смог заставить себя сделать то же самое. Машина, стоявшая у него за спиной, пугала, к тому же он живо представлял себе, что будет, если эта фотография попадет в таблоиды. С нарастающей тревогой Финн устремился к выходу из казино, увлекая за собой Бонни и оставляя позади призрак другой пары, от которой давным-давно окончательно отвернулась удача.

Финну показалось символичным, что после всех диких виражей, посланных им судьбой в этом путешествии, у них наконец-то будет возможность прокатиться на американских горках с самыми настоящими виражами. Бонни стала упираться, говоря, что ее укачивает, но Финн пообещал, что будет отвлекать ее всю дорогу. Ему и самому хотелось отвлечься. Не от того, что произошло между ними, не от принесенной клятвы, а от страха перед будущим. Американские горки обещали ощущение полета, скорости и застывшего времени. Именно этого ему и хотелось. Ему предстояло выдержать дорогу до Лос-Анджелеса, сидя рядом с Бонни, кожей ощущая ее близость, видя кольцо на ее руке, с трудом сдерживая страсть, закипающую в крови, и злясь от невозможности что-то с этим поделать.

Поэтому они встали в очередь на аттракцион, пряча лица от окружающих и глядя только друг на друга. Им удалось сесть на места в самом хвосте (Финн точно рассчитал, в какой момент им нужно занять очередь, чтобы попасть в последнюю вагонетку), и, когда состав начал набирать скорость, он притянул Бонни к себе. Они целовались, летя по изгибам трассы, и не обращали внимания ни на виды вокруг, ни на свист ветра в ушах. Финн углублял поцелуй каждый раз, когда вагонетка срывалась вниз; грохот рельс отдавался бешеным стуком сердца в его груди, а визг тормозов напоминал о том, что это маленькое путешествие окончено, а впереди их уже ждет новая дорога.

∞

«Срочные новости! Мы получили подтверждение сообщений о том, что в субботу Бонни Рэй Шелби и Инфинити Джеймс Клайд были замечены в Лас-Вегасе и что в местном бюро регистрации браков было выдано разрешение на заключение брака на имя Бониты Рэй Шелби и Инфинити Джеймса Клайда. Это положит конец рассуждениям о том, что певица стала лишь невольной соучастницей в череде преступлений, прогремевших по всей стране. Неудивительно, что продажи последнего альбома Бонни Рэй Шелби достигли рекордных показателей по мере того, как все больше и больше людей проявляют интерес к этой истории. Сообщения о встречах с Инфинити Клайдом и Бонни Рэй Шелби теперь поступают буквально со всех уголков страны. Все с замиранием сердца следят за развитием событий, и никто не знает, чему верить. Что же это – история о похищении юной и прекрасной суперзвезды, которую удерживают против ее воли? Шли совсем другая история, в которой пленница влюбляется в своего тюремщика?»

∞

Бонни смотрела на него широко открытыми доверчивыми глазами, внимательно изучая его. При всей ее бойкости и дерзости она могла быть очень милой. Нежной. Серьезной. Бонни не шевелилась. Ее неподвижность почти пугала. На щеках расцвел румянец, которого раньше не было. Финн увидел, как бешено бьется ее пульс. Ей было страшно, и мысль об этом почему-то его успокоила. Ей нечего бояться. Финн позаботится о ней.

Он подошел к Бонни, но замер, не дойдя двух шагов, вдруг решив, что не хочет спешить.

Каким-то чудом новый автобус вовремя прибыл в Примм, и они сели в него без каких-либо проблем. Остаток пути прошел без происшествий, вопреки опасениям Финна, который боялся, что им не удастся добраться до Лос-Анджелеса. Но это были четыре самых долгих часа в его жизни. Их обоих всю дорогу трясло в унисон с дребезжанием автобуса. Адреналин, желание и предвкушение сделали этот последний отрезок пути почти невыносимым.

На конечной остановке их не встретила полиция. У дверей шикарного отеля не ждала засада. Бонни позвонила туда заранее и назвала консьержу имя, под которым зарегистрировал их Медведь. Такси доставило их к запасному входу, где уже ждал швейцар, чтобы проводить их к отдельному лифту на верхний этаж. Служащий отеля и глазом не моргнул. Даже не посмотрел на них лишний раз. Его лицо было бесстрастным, как у члена королевской стражи. Он осторожно принял у них чехлы с одеждой и даже поклонился, когда Бонни привычным жестом вручила ему чаевые, после чего оставил гостей в номере и вышел, беззвучно закрыв за собой дверь. Финн никогда в жизни не видел такой роскоши. Они отправились в раздельные ванные, тоже шикарные, – чтобы освежиться после долгого пути. Как ни странно, Бонни справилась с этой задачей быстрее и теперь стояла в центре комнаты, будто на сцене, дожидаясь, пока заиграет музыка.

Было три часа ночи. Они находились в номере знаменитого отеля. Сладко пахнущий воздух проникал в комнату через приоткрытые двери балкона и ласкал разгоряченную кожу. Бонни и Финн остались наедине. Наконец-то. В двух шагах друг от друга, в десяти – от огромной, красивой кровати. Финн взял Бонни за руку и коснулся кольца на ее пальце.

– О чем ты думаешь? – спросил он едва слышно.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Уголок ее губ слегка приподнялся. Потом Бонни шагнула вперед, встала на носочки, прижалась мягкой, гладкой щекой к его грубой коже и вздрогнула, когда Финн поцеловал ее в шею.

– О зеркалах, – прошептала она ему на ухо.

– О зеркалах? – переспросил он.

– Об отражениях, – сказала Бонни.

Финн запрокинул голову и посмотрел на потолок над возвышением, на котором стояла кровать. Он был покрыт зеркалами, в которых в перевернутом виде отражалась вся комната. Финн заметил их сразу, как только вошел в этот красиво обставленный номер. Медведь наверняка не знал об этой особенности комнаты, когда бронировал ее. Скорее всего, телохранитель Бонни выбрал этот номер, потому что в нем была отдельная гостиная с раскладывающимся диваном. Так или иначе, эти апартаменты были достойны рок-звезды или принцессы. Или девушки, в которой есть понемногу и того и другого.

– Помнишь, что я говорила про зеркала? Что иногда мне тяжело видеть собственное отражение? – спросила Бонни.

– Да. – Финн встретился взглядом со своим двойником в зеркале. Ощущение было такое, словно смотришь на себя с высоты.

Бонни тоже подняла глаза, и они уставились друг на друга, на свои запрокинутые лица, на переплетенные руки.

– Когда ты со мной, когда мы вместе стоим перед зеркалом, ничего подобного не происходит. Когда ты рядом, я точно знаю, кто я такая. Я не вижу Минни, не теряюсь в воспоминаниях о ней. Я просто вижу нас.

Бонни замолчала, будто не могла больше говорить, и Финн увидел, как приподнялась и опустилась ее грудь на вдохе и выдохе, прежде чем она нашла в себе силы продолжить.

– Там, в бутике, когда я увидела тебя в зеркале рядом со мной, я почувствовала себя целой. Не кусочком, не половинкой, не осколком. Целой. – Теперь уже Бонни дотронулась до кольца на пальце Финна. – И вот… теперь я думаю о зеркалах.

И о том, что смогу смотреть на наше отражение, когда мы займемся любовью.

Она перевела взгляд с отражения на настоящего Финна, и ему пришлось прикрыть глаза, чтобы взять себя в руки, иначе он бы не сдержался и тут же повалил ее на кровать, испортив их первую ночь. Должно быть, лицо Финна приняло уж очень сосредоточенное выражение, потому что Бонни провела кончиками пальцев по его лбу, разглаживая суровую складку между бровей.

– Ты же сейчас не о числах думаешь? – произнесла она и потянулась к нему, а он сократил оставшееся расстояние и почувствовал ее дразнящую улыбку в поцелуе. Финн не стал открывать глаза, наслаждаясь ее невесомым прикосновением.

– Я думаю о вычитании, – пробормотал он, слегка поворачивая голову из стороны в сторону, проводя губами по ее губам.

– Правда? – в голосе Бонни снова послышалась улыбка, и Финн куснул ее за губу.

– Ага. – Его пальцы скользнули ей под топик.

Теплая кожа под ладонями казалась шелковой. Бонни прерывисто вдохнула, и Финн замер и подождал, пока она выдохнет, щекоча его своим дыханием. Тогда он передвинул руки повыше и снял с нее топик. Все еще не открывая глаз, Финн снова поймал губы Бонни, гладя ее по спине и целуя ее приоткрытым ртом.

Потом он опустил руки ей на бедра, нащупал пуговицу на поясе джинсов, расстегнул ее, а потом и молнию, после чего стянул их пониже и почувствовал, как Бонни переступает с ноги на ногу, стряхивая джинсы на пол.

– Минус топик, минус джинсы. Вычитание, – прошептал Финн.

– Кажется, мне нравится математика, – выдохнула она и сделала шаг вперед, прижимаясь к нему, оставляя за спиной одежду и изысканные кружева, которые он нащупал и отбросил, потому что его больше интересовало то, что под ними.

– Она прекрасна, правда? – промурлыкал он себе под нос и медленно поднял веки, не в состоянии больше сопротивляться желанию. И тут же увидел темные глаза, приоткрытые губы, порозовевшую кожу и хрупкие плечи. Его взгляд зацепился за ямочку у основания шеи, потом скользнул по изгибам груди, талии, покатым бедрам. Финн опустился перед Бонни на колени и прижался губами к ее животу, обнимая дрожащие ноги.

Ее пальцы вцепились в его волосы, потом скользнули ниже, по спине, и потянули вверх футболку, заставляя его губы на секунду оторваться от ее кожи. Потом Бонни тоже опустилась на колени, словно ноги ее не держали. Тогда Финн поднялся, подхватил ее на руки и уложил на светлое одеяло, и она показалась ему падшим ангелом, который нежится в мягком облаке. Бонни раскрылась перед ним в безмолвной мольбе, и он повиновался ее зову.

Зеркала над головой стали немыми свидетелями того, как мужчина и женщина отдаются страсти, исполненные желания, и освобождаются от страха, забывают о вечности, помня лишь о настоящем, о единственном ослепительном мгновении, когда им хочется лишь одного – бесконечно сжимать друг друга в объятиях и не отпускать. В это мгновение не осталось ни прошлого, ни будущего, ни завтра, ни вчера.

Оно было совершенным и неприкосновенным.

∞

Несколько перышек выбилось из пододеяльника. Финн собрал их и осторожно воткнул мне в волосы.

– Теперь ты будешь как ангел, – сонно произнес он.

– Ангел, который успел покувыркаться на сеновале.

– На перине, – поправил Финн.

– Ладно, на перине, – поправилась я. – Ангел, который всю ночь катался по перине.

Это утверждение было не так уж далеко от истины. Поэтому сейчас я с трудом держала глаза открытыми.

– Когда я думаю об ангелах, то сразу вспоминаю про Минни. А теперь и про Фиша.

– Фиш не был ангелом.

– Но теперь он твой ангел. Ангел-хранитель, – прошептала я. – А Минни – мой. Они свели нас вместе, Финн. Я в этом уверена. Все это слишком невероятно и никак не могло произойти без божественного вмешательства.

Финн вздохнул, но этот вздох больше походил на смешок, чем на стон. Я сонно улыбнулась ему в ответ.

– Если бы я не так сильно устала, то сделала бы себе корону и костюм из этих перьев и станцевала для тебя. В Вегасе мне этого сделать не удалось. А я обещала Минни.

– Ты обещала Минни станцевать для меня?

– Ха, – сказала я и зевнула. – Я обещала Минни, что мы потанцуем в Вегасе полуголыми.

Финн выводил круги пальцами на моей спине, и мне еще сильнее захотелось спать. Сил сопротивляться усталости почти не осталось.

– Бонни Рэй?

– Мм?

– Ты не будешь танцевать в Вегасе полуголой, милая.

– Буду, Гекльберри, мой прекрасный муж. Но зритель, так уж и быть, будет только один. Ты. Договорились?

– Договорились, – пробормотал он.

Я уткнулась головой в его грудь и заснула, думая о том, как раньше засыпала без него. И мне приснились зеркала и ангелы.

∞

Карнавал приезжая каждый год. Он путешествовал по всем Аппалачам, останавливаясь в городках вроде Грассли, предлагая дешевые развлечения и сладкую вату, чтобы разбавить летнюю скуку. Мы ждали карнавала не меньше, чем Тождества. Смотрители аттракционов, так называемые карнавальщики, выглядели как обычные хиллбилли, беззубые и немытые, но нам было все равно. Главное, они привозили к нам карнавал. Меня вечно укачивало, но Минни любила карусели, и ради нее я терпела разнообразные вертушки и качели. Она же побаивалась зеркал, но не жаловалась, когда я тащила ее за собой в комнату смеха.

Меня зачаровывали все эти зеркала, менявшие мое отражение под каждым новым углом, превращавшие меня то в великана, то в карлика, то в тощую, то в толстую. Когда я долго рассматривала свое лицо и тело, искаженные тысячей способов, у меня начинала кружиться голова, но это было так смешно, что мы с сестрой едва не выли от смеха.

Когда у Минни выпали волосы, а я сбрила свои в знак поддержки, стоял август, нам было по пятнадцать лет, и как раз в это время карнавал приехал в город. Минни и без каруселей постоянно мучила тошнота, поэтому мы, к моему огромному облегчению, не пошли кататься, но ей захотелось сходить хотя бы в комнату смеха. Мы купили карамельное яблоко, мешок сладкой ваты, к которой даже не притронулись, и пару ярких бандан, которые повязали на свои лысые головы, «чтобы не испугать карнавальщиков», как мы говорили. Почему-то нам казалось, что это очень смешно. В таком виде ми отправились в ветхий домик с зеркалами. Половицы заскрипели у нас под ногами, и впервые в жизни мне стало не по себе от искаженных лиц, уставившихся на нас с Минни из зеркал. Казалось, нас окружают воплощения всего самого худшего, что есть в нас, – наши страхи, недостатки, уродства.

– Меня угнетает это место, – тихо сказала Минни.

– И меня, – согласилась я.

Потом я начала высмеивать собственные отражения, пытаясь прогнать мрачное настроение, но мои шутки теперь казались плоскими, и мы быстро пошли дальше. Ближе к выходу мы увидели экспонат, которого раньше не было. Или, может, раньше мы были невинными, невнимательными детьми, которые вечно спешили навстречу новым развлечениям. Так или иначе, ближе к концу аттракциона мы оказались между двух гигантских зеркал, стоявших напротив друг друга. Все, что находилось между ними, тут же становилось бесконечной цепочкой отражений, уходящей в глубь стекла.

Мы старались одеваться одинаково, когда получалось, – покупали все самое дешевое или носили то, что сдают в «Гудвилл» для малоимущих. В тот день мы пришли на карнавал в светлых шортах, простых розовых футболках и шлепанцах, а на головах у нас были купленные здесь же ядовито-зеленые банданы. Я была чуть более загорелой и упитанной, чем Минни, – после химии хуже ложился загар и пропадал аппетит, – но в остальном мы были одинаковыми.

Мы с Минни уставились на бесконечные пары близняшек – каждая следующая была уменьшенной копией предыдущей. Бонни и Минни навсегда… Отныне и вовеки. Я взяла сестру за руку, и близняшки в зеркале сделали то же самое. Волоски у меня на затылке встали дыбом. Может, меня должна была утешить мысль о том, что мы бесконечно будем вместе, но отчего-то это зрелище меня испугало.

– Бывают двойни, тройни, четверни, правильно? А как называется такое? – спросила Минни, завороженно глядя в зеркало.

– Это называется «охренеть, как стремно».

– Ага, вот именно. Действительно страшно. Пойдем отсюда. – Минни выпустила мою руку и шагнула в сторону от зеркал. Она стояла ближе к выходу, поэтому первой повернулась и выскочила на солнце через занавески, закрывавшие вход. И я осталась одна между двумя зеркалами. Бесконечно одинокая. Я покрутилась, пытаясь найти угол, под которым эффект исчезнет. Но вместо этого все мои бесконечные копии повернулись вместе со мной, словно ища выход.

И тогда огромные зеркала из стремных превратились в ужасающие.

24

Невероятное событие

«МЫ ВЕДЕМ ПРЯМОЙ РЕПОРТАЖ с красной дорожки церемонии вручения наград Американской киноакадемии, и мы уже увидели всех почетных гостей сегодняшнего шоу в театре „Кодак“. Платья были великолепны, звезды выглядели просто шикарно, но главной новостью вечера стало шокирующее появление кантри-звезды Бонни Рэй Шелби в сопровождении ее новоиспеченного мужа Инфинити Джеймса Клайда.

Около двадцати минут назад нам сообщили, что Бонни Рэй Шелби только что прибыла в театр. Возможно, некоторые наши зрители не в курсе, но певица была номинирована на „Оскар“ за лучшую песню к фильму с треком „Машина“ к вышедшему летом одноименному блокбастеру. О номинации было известно давно, но, принимая во внимание недавние события, никто не рассчитывал на появление Бонни Рэй.

Новость быстро распространилась среди прессы, все камеры были обращены на певицу, когда она появилась на красной дорожке перед зданием театра в сопровождении Инфинити Клайда, бывшего заключенного, по слухам, обвиняемого в похищении звезды.

Ранее вся страна с замиранием сердца следила за тем, как развивались события. Юная кантри-звезда ушла со сцены во время концерта примерно неделю назад, а окружение мисс Шелби начало распространять информацию о ее исчезновении. Менеджер певицы даже делала заявления о том, что поступило требование выкупа. Поэтому сегодня, увидев ее на красной дорожке, сияющую, как новобрачная, радикально изменившую имидж и стрижку, мы были, мягко говоря, поражены. Они с Клайдом выглядели потрясающе, и, взглянув на фотографии с красной дорожки сегодняшней церемонии, вы можете убедиться, что любимица Америки окончательно повзрослела.

Когда ей задали вопрос о том, где она была и знает ли, какое внимание привлекло ее исчезновение, Бонни Рэй лишь засмеялась и покачала головой, как будто все это глупости, после чего продолжала улыбаться и махать толпе, крепко держа мужа за руку. Что касается Инфинити Клайда, человека, которого вся страна готова была ненавидеть, он ни на шаг не отходил от супруги, положив руку ей на талию, и не отвечал ни на какие вопросы.

До внезапного появления Бонни Рэй Шелби гостям задавали одинаковые вопросы о дизайнерах их нарядов, чувствах по поводу номинации и волнении перед церемонией. Но когда Бонни и ее скандально известный Клайд ступили на красную дорожку, характер вопросов резко изменился. Даже корреспонденты модных журналов требовали комментариев о похищении и скоропалительной свадьбе.

Бонни проигнорировала все вопросы, кроме одного, касавшегося ее наряда, изящного платья-футляра, которое потрясающе сочеталось с цветом ее кожи и прекрасно на ней сидело. Певица сообщила журналистам, что это ее свадебное платье, после чего посыпались новые вопросы, и тогда Бонни представила Инфинити Клайда как своего мужа Финна.

Все присутствующие определенно стали свидетелями исторического события в сфере шоу-бизнеса. Молодожены не сводили друг с друга глаз, и, хотя обычно гости для некоторых фотографий позируют по отдельности, эти двое отказались делать такие снимки и продолжили вместе идти сквозь толпу. В результате на всех кадрах, которыми мы располагаем, они обнимаются или держатся за руки. Совершенно очевидно, что слухи о похищении оказались выдумкой. Когда новость о появлении разыскиваемой пары на церемонии вручения наград Киноакадемии начала распространяться, служители закона наверняка были обескуражены, как и ближайшее окружение Бонни Рэй Шелби, представители которого регулярно вбрасывали информацию о требованиях выкупа и пытались замять слухи о преступных действиях пары. Однако то, что мы увидели сегодня, развеяло многие сомнения.

В отличие от большинства звезд, пара появилась на церемонии без личного пресс-секретаря. Они вышли из лимузина так же, как другие гости, и, взявшись за руки, прошли через охрану на красную дорожку. Бонни Рэй Шелби и Инфинити Клайд прибыли в последний момент, когда у прессы уже не оставалось времени задавать вопросы, поскольку все торопились занять места в зале, двери должны были вот-вот закрыться, а зрителей, собравшихся возле красной дорожки, предупредили о том, что церемония скоро начнется. Многие звезды мировой величины предпочитают приезжать в самом конце, как сделала Бонни Рэй, чтобы не слишком долго ждать начала шоу. Но я гарантирую, что сегодня, несмотря на позднее прибытие, пресса уделит Бонни Рэй Шелби и Инфинити Клайду самое пристальное внимание».

∞

Я была уверена, что у нас все получилось. Мы вместе появились на церемонии вручения «Оскара», одетые в свадебные наряды, как назвал их Финн. Реакция была идеальной. Сверкали вспышки, все внимание было приковано к нам. Мне стало немного жаль тех, кто прибыл примерно в то же время, потому что их совсем не заметили. Выходит, все эти голливудские звезды зря выбирали наряды, несколько часов прихорашивались и несколько дней голодали, добиваясь максимальной стройности. В итоге все внимание перетянула на себя хиллбилли в сопровождении бывшего уголовника.

На самом деле я вовсе не планировала срывать их триумфальное появление. Мне просто хотелось, чтобы все увидели Финна и приняли его. Не Инфинити Джеймса Клайда, бывшего заключенного. Не того Инфинити Клайда, который якобы похитил любимицу всех американцев, а настоящего, красивого, умного, ни в чем не виновного Финна Клайда. Моего Финна. И я была почти уверена, что у меня все получилось. Женщины смотрели, разинув рты. Все мужчины померкли в сравнении с ним, и, поскольку он был со мной, я чувствовала себя самой красивой женщиной на свете.

От этой мысли мне хотелось захихикать. Мы не спали всю ночь, поэтому пришлось наверстывать днем, а потом собираться в спешке. На подготовку к церемонии вручения «Оскара» мне хватило часа. Я была уверена, что установила рекорд. Я помылась, побрилась, намазалась кремом, надушилась, накрасилась и нарядилась без лишней суеты. Но даже притом что мне пришлось обойтись без своей обычной команды, превращавшей меня в звезду, я чувствовала себя шикарно. И, поскольку мне казалось, что я прекрасна, окружающие тоже в это поверили. Финн тоже выглядел потрясающе. Он был такой красивый, что я не знала, как доеду до театра, не сорвав с себя по дороге платье.

Однако устоять перед искушением соблазнить собственного мужа в лимузине оказалось намного проще, чем я думала. Финн был напряжен и явно чувствовал себя не в своей тарелке, и чем ближе мы подъезжали к месту проведения церемонии, тем сильнее нервничали. У Финна дергалась коленка. Я заметила это, когда положила руку ему на бедро, и прошептала, что все будет хорошо. А он просто посмотрел на меня и сказал, что я прекрасно выгляжу, но ни капли не расслабился.

– Когда все это закончится, мы вернемся в «Бордо» и проведем там целую неделю. Может, даже две. Я уже забронировала для нас номер на неограниченный срок. Они знают, куда отправить счет. И тогда у нас будет настоящий медовый месяц. Будем строить планы, заниматься любовью и жарить бекон.

– Жарить бекон?

– Я проголодалась, – пожала я плечами. – Когда мы в последний раз ели?

– Вчера, в Лас-Вегасе.

– Ни фига себе! Я ужасная жена. Такой мужчина, как ты, без еды долго не проживет. Это я привыкла голодать. Бабуля следила за каждым куском, который я клала в рот.

– Ну ладно. Закажем яичницу с беконом и гору картошки. Наедимся как следует, когда все закончится. Устроим праздник. И обещаю, что ты будешь есть, сколько захочешь и когда захочешь, я и слова тебе не скажу.

Я рассмеялась, а Финн глубоко вдохнул, чтобы набраться смелости. А потом, мечтая о мясе и держась за руку своего мужчины, я вышла из лимузина и шагнула на красную дорожку.

«Оскар» мне не дали, к моему огромному облегчению. Когда зачитали мое имя в числе номинантов, объективы камер нацелились на меня, и я покрепче прижалась к Финну, широко улыбнулась всей Америке и подняла вверх большие пальцы. Но я была ужасно рада, когда награда досталась не мне. Наверное, я аплодировала победителю с нездоровым для проигравшего энтузиазмом, но, если бы мне пришлось выходить на сцену и говорить речь, я бы наверняка сказала что-нибудь, о чем потом пожалела бы. Что-нибудь некрасивое вроде: «Я люблю Господа и обожаю петь, так что благодарю Его за то, что наделил меня голосом, позволившим исполнить эту песню. А вас всех, притворщиков с силиконовыми сиськами и вывернутой наизнанку системой ценностей, я ненавижу. – А потом посмотрела бы в камеру и добавила: – Да-да, бабуля. Я к тебе обращаюсь».

Я сказала бы это со своим провинциальным акцентом, и все решили бы, что у меня нет ни грамма мозгов, и посмеялись бы надо мной, а Финн просто покачал бы головой и вздохнул: «Бонни Рэй…» – как всегда, когда не знал, чего хочет больше: рассмеяться, поцеловать меня или сбежать как можно дальше. В общем, хорошо, что я не победила.

Вскоре после объявления победителя мы с Финном тихонько ускользнули из зала и вызвали лимузин. Мы сделали все, что от нас зависело, и теперь пришло время возвращаться в «Бордо» и есть бекон.

∞

У нас за спиной засверкали вспышки. А потом и впереди, и сбоку. Не вспышки фотокамер, нет. Это пульсировали синие огни полицейских мигалок. Со всех сторон выли сирены.

Окошко, отделявшее пассажирский салон лимузина от передних сидений, опустилось, и перепуганный водитель коротко сообщил нам, что ему придется остановиться. Мы успели проехать всего два квартала. Очевидно, полиция дожидалась, пока мы выйдем из театра. Может, они подумали, что мы вооружены и очень опасны, и решили задержать нас вдали от толпы. Неужели все это подстроила бабуля? И что от нас нужно полиции? Мы действовали по плану и дали всем понять, что мы пара, а не похититель и жертва. Но служители закона, судя по всему, следили за экстренными выпусками новостей «Энтертейнмент Базз».

Финн посмотрел на меня так, будто с самого начала знал, что это произойдет. Он коротко и отчаянно поцеловал меня, когда лимузин затормозил на обочине дороги. Я с жаром ответила на поцелуй, вцепившись в Финна и лихорадочно пытаясь придумать какой-нибудь выход из ситуации, как будто можно было убежать от копов, которые уже успели нас окружить. Полицейские машины были повсюду.

– Оно того стоило, Бонни. Каждая секунда этого стоила. – Он говорил тихо, но его взгляд был мрачен. Я вздрогнула, когда раздался голос, усиленный громкоговорителем:

– Выходите из машины с поднятыми руками.

– Сейчас мы будем выполнять все их требования, Бонни Рэй. Разберемся с этим, и тогда все будет позади.

– Прости меня, Финн! Прости! Это я во всем виновата.

– Выходите из машины с поднятыми руками, – повторил непреклонный полицейский с громкоговорителем.

Финн открыл дверь, поднял руки и выбрался наружу. Я толком не разглядела, что произошло дальше, но через открытую дверь мне было видно, что машину оцепили полицейские с пистолетами. Мы словно и впрямь превратились в Бонни и Клайда, тоже угодив в засаду. Вспомнив изрешеченную пулями машину, я почувствовала, как сильно забилось сердце.

Я вылезла из лимузина следом, потому что до открытой двери мне было ближе, чем до противоположной. На моих глазах Финна толкнули на землю, и в следующую секунду то же произошло со мной. Я зацепилась каблуком за подол платья и почувствовала, как ткань растянулась и надорвалась, а моя нога выскользнула из туфли. Мгновение – и я уже лежала лицом в асфальт. Меня скрутили, вывернув руки за спину. Я приподняла голову, сплевывая набившийся в рот мелкий гравий. Платье было безнадежно испорчено – то самое платье, которое мне так хотелось сохранить, к которому я не смела прикоснуться, боясь испачкать. Странные вещи порой лезут в голову, когда на тебя надевают наручники.

На лице осталась болезненная ссадина, и я потрясла головой, чувствуя, что на кожу налипли грязь и мусор. Что-то липкое потекло со лба на левый висок, и я поняла, что у меня идет кровь. Ноги окруживших нас полицейских почти полностью закрывали обзор, и я с трудом разглядела Финна, который тоже приподнял голову, высматривая меня. Наши взгляды встретились, и я прочитала по его губам свое имя, но ничего не услышала, хотя между нами было не больше трех метров. Я до последнего смотрела ему в глаза, стараясь сохранить хотя бы зрительный контакт.

Чьи-то ладони прошлись вдоль моего тела и между ног, ощупали руки. Я вздрогнула и отвела взгляд. Эти прикосновения показались мне особенно унизительными: первая брачная ночь оставила на мне свой отпечаток, а теперь чужие руки надавливали на болезненно чувствительную кожу, словно в грубой пародии на ласку, которая доставляла мне такое удовольствие всего несколько часов назад. Я вздрогнула. Вечерняя сырость проникла под тонкую ткань платья, холодила мои голые руки, усиливая чувство незащищенности. Меня подняли на ноги и повели к одной из машин, а Финна потащили в другую сторону.

– Какого хрена происходит? Почему ее арестовали? – закричал он, разом растеряв все напускное смирение.

Его затолкали в отдельную машину и бесцеремонно захлопнули дверь, заглушившую возмущенные возгласы.

25

Замкнутый контур

«СРОЧНЫЕ НОВОСТИ! Инфинити Джеймс Клайд и Бонни Рэй Шелби, которые несколькими часами ранее появились на церемонии вручения наград Американской киноакадемии, шокировав всю страну и обратив на себя внимание полиции, были задержаны сразу после церемонии и поодиночке доставлены в тюрьму округа Лос-Анджелес. По словам очевидцев, молодожены находились в своем лимузине и не успели далеко отъехать от театра „Кодак“, когда полиция окружила машину и задержала пассажиров, надев на них наручники. Обвинения еще не предъявлены, но ордера на арест скоро будут выданы. Есть основания полагать, что Клайду все же будет предъявлено обвинение в похищении, хотя его трудно будет подкрепить фактами, учитывая сегодняшнее событие. Вероятно, в список обвинений войдут покушение на убийство и угон автомобиля, а также несколько сопутствующих преступлений. О том, будут ли предъявлены обвинения Бонни Рэй Шелби и если да, то какие, пока ничего не известно, но певицу также задержали, и сейчас она находится в тюрьме округа Лос-Анджелес».

∞

Он уже проходил через все это и знал, чего ожидать. Но полиция арестовала Бонни, и ее увезли куда-то в другое место. Финн помнил страх и унижение, которые испытал, впервые попав в тюрьму. Бонни придется пережить то же самое, а он ничем не сможет ей помочь. Финн видел, как по ее лицу текла кровь, видел, как ее бросили на землю в порванном платье. В его памяти отпечатались широко раскрытые глаза Бонни, пытавшиеся поймать его взгляд, когда ее грубо обыскивали. В тот момент ему хотелось выть от ярости.

Когда его впервые привезли в тюрьму, Финн был в ужасе, но шок от произошедшего притуплял чувство унижения. У него взяли отпечатки пальцев, сделали фото, раздели, обыскали и наконец оставили за решеткой, и он сумел все это выдержать. В восемнадцать лет он был, по сути, еще ребенком, и ему просто хотелось плакать.

Тогда его задержали прямо в больнице. Тело брата лежало рядом на каталке. Он просто не знал, куда еще обратиться, поэтому доехал до больницы, хотя Фиш, лежавший у него на коленях, уже не дышал. Его веки не двигались. Кровь была повсюду. Весь перепачканный, Финн ворвался в двери приемного отделения, умоляя о помощи. Фиша тут же отвезли в реанимацию, но он был уже мертв. Мертвому ничем не поможешь. Потом кто-то вызвал полицию и позвонил их матери.

Когда приехали копы, Финн тусклым, лишенным эмоций голосом рассказал им обо всем, что случилось. И его арестовали. Мама стояла возле трупа одного сына, беспомощно наблюдая, как уводят второго.

Он не винил ее за то, что она осталась с Фишем. Ей бы все равно не разрешили с ним поехать. За три дня до этого Финну исполнилось восемнадцать, и с ним обращались как со взрослым. Полиции не требовалось присутствие родителей, чтобы допросить его, и ему грозил полноценный срок. На этот раз Финна не стали оформлять сразу. Похоже, пока его просто задержали. Ордера на арест еще не доставили, объяснил полицейский, который принес ему стакан воды и желтый блокнот с ручкой, а также снял с него наручники и снова надел их таким образом, чтобы он мог писать.

– Вы имеете право хранить молчание и не отвечать на мои вопросы. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

Но Финн не хотел молчать. Он будет говорить без остановки, расскажет им все, что они хотят услышать, и даже то, чего не хотят. После прибытия в тюрьму его на час поместили во временный изолятор – якобы для того, чтобы он успокоился. Это была холодная комнатка размером с ванную. Финна оставили одного. Полное одиночество вызывало странное чувство. Он почти не расставался с Бонни с тех пор, как нашел ее на вершине горки посреди ночного парка, желая провести с ней каждую следующую секунду жизни.

– Вы имеете право обратиться к адвокату. Если вы не можете позволить себе оплату юридической помощи, вам назначат государственного защитника.

Разумеется, он не мог позволить себе нанять адвоката. Но Бонни сможет, и это главное. Финн надеялся, что она воспользовалась правом сделать звонок и Медведь с бабулей уже спешат к ней на помощь. Ему позвонить не разрешили. Этого права он лишился, поддавшись гневу, когда Бонни посадили в другую машину. Но это не имело значения. Ему все равно некому было звонить.

– Понимаете ли вы свои права, которые я вам зачитал?

Финн понимал. И сомневался, что это понимание его спасет. Еде-то между Массачусетсом и Лос-Анджелесом его мир перевернулся вверх ногами, мелочь посыпалась из карманов, мозги в черепной коробке перемешались, голова закружилась, и все это сбило его с толку и полностью дезориентировало.

– Имя?

– Инфинити Джеймс Клайд.

Полицейский и так это знал: перед ним лежали бумаги с полной информацией. Но он все равно задал вопрос, как будто не мог поверить своим глазам. Полицейский приподнял брови с легкой усмешкой, но Финн никак не отреагировал. Ну да, дурацкое имя, и что теперь? Детский сад какой-то. Впрочем, озвучивать эти мысли Финн не стал.

– Вы понимаете, почему оказались здесь, мистер Клайд?

Финн с каменным лицом уставился на полицейского, который представился детективом Келли.

– Честное слово, детектив, понятия не имею.

Снова ухмылка.

– Тут сказано, что вас подозревают в похищении, шантаже, нападении, краже, угоне и покушении на убийство. Ничего не припоминаете?

Финн пораженно уставился на полицейского, дожидаясь, когда тот скажет, что пошутил. Но этого не произошло.

– Как вы сказали? – хриплым шепотом спросил он.

– Похищение, шантаж, нападение, кража, угон и покушение на убийство, – снова зачитал коп.

Финн не понимал, что все это значит, кроме разве что похищения, – это было, по крайней мере, объяснимо. Он решил начать с самого страшного обвинения и очень старался не повышать голос, но кровь стучала у него в висках с того момента, как Бонни Рэй бесцеремонно уволокли прочь, и теперь его снова накрыла волна ярости. С каждым вопросом он говорил все громче:

– Кого я пытался убить? Какой такой угон? Кого я шантажировал и на кого напал? Просветите меня, уж будьте добры!

– Кончай валять дурака, парень. Угон машины, – устало вздохнул детектив.

Был час ночи, понедельник, и коп явно чертовски устал. Он просто делал свою работу, вот только по окончании смены он уйдет домой и ляжет спать, а Финн вернется в камеру. С трудом справившись с раздражением, полицейский попытался сосредоточиться.

– Так, ладно. По очереди. Чью машину я украл? – спросил Финн. – Как я могу защищаться, если не знаю, в чем именно меня обвиняют?

– Ты не вернул машину, взятую напрокат, но это мелочи. Мы ждем ордер на арест по подозрению в покушении на убийство Малкольма Джонсона и угон его машины.

– Да я вообще не знаю, кто это! Я понятия не имею, о чем вы! – Финн помотал головой, уставившись на полицейского, который, похоже, уже готов был в любую минуту закончить допрос.

– Не знаешь Малкольма Джонсона, которого родные и друзья зовут Медведь Джонсон? Телохранителя Бонни Рэй Шелби? И не на его ли машине вы проехали через несколько штатов, а потом бросили ее, испугавшись, что вас задержат?

– Медведь?! – Финну показалось, что земля уходит из-под ног. В глазах у него на мгновение потемнело, будто мозг решил отключиться, не справляясь со всем этим абсурдом.

– А, значит, вспомнил все-таки? – произнес детектив с притворным интересом.

– С ним все в порядке? – Так вот почему все их звонки и сообщения оставались без ответа. А они с Бонни были настолько поглощены друг другом, что даже не забеспокоились. В тот момент им важно было двигаться вперед и добраться до цели. – Вы сказали, покушение на убийство. Он ведь жив? – продолжил спрашивать Финн. Бонни узнает обо всем так же, как только что узнал он. Как она переживет эту новость?

– Он поправляется. Больше ничего сказать не могу.

– Что произошло?

– Видеозаписей с камер у нас нет, но мы и так неплохо представляем, как развивались события. Видишь ли, некий бывший уголовник договорился с мистером Джонсоном о встрече на заправке неподалеку от Сент-Луиса. Возможно, телохранитель полагал, что девушку отпустят с ним, или же условия были другие. Так или иначе, бывший уголовник выстрелил в мистера Джонсона, когда тот в наушниках стоял у бензоколонки, заправляя бак своего автомобиля, и не слышал, как к нему подошли сзади. Подозреваемый выстрелил ему в спину и бросил его умирать, а сам уехал на его машине. Но ты и так это знаешь.

Финн решительно помотал головой.

– Нет! Медведь был не на своей машине. Это была машина, которую я арендовал. Мы поменялись в Сент-Луисе, в доме моего отца. Он должен был сдать автомобиль в Нэшвилле. Я позвонил в прокат и сказал, чтобы ждали машину к четырем часам дня в четверг.

– Но они ее не получили, потому что ты забрал «Чарджер» мистера Джонсона и бросил автомобиль из проката на заправке.

– Говорю вам, Медведь ехал на арендованной машине, а мы с Бонни уже двигались в противоположном направлении. Медведь сам отдал нам «Чарджер». И насколько тупым надо быть, чтобы бросить арендованный автомобиль на месте преступления?

Детектив приподнял брови и посмотрел в свои бумаги.

– Давай-ка начнем с самого начала – с отъезда из Массачусетса. Хорошо? Ты распишешь мне, где и когда вы находились. Все до мельчайших подробностей. Когда закончишь, я изучу хронологию событий и проверю, можно ли подкрепить твой рассказ фактами, а дальше будет видно. – Он пододвинул к Финну блокнот с ручкой и встал. – Сейчас мы ждем ордера на арест. Тогда мы тебя оформим. Завтра или послезавтра ты встретишься с судьей на оглашении обвинения, а потом тебя отправят в Сент-Луис. Но я зайду еще раз, чтобы забрать все, что ты напишешь. – Полицейский повернулся к выходу.

– Когда я узнаю, что с моей женой?

Детектив Келли остановился и снова повернулся к Финну. Потом сунул руки в карманы и склонил голову набок.

– С женой. Да уж. Интересно, как долго протянет этот брак… Насколько я знаю, ее еще допрашивают. Вспыльчивая – жуть! И за словом в карман не лезет. Еще одна избалованная знаменитость… Каждый месяц таких оформляем. Но ее, похоже, освободят.

От облегчения у Финна закружилась голова, и он уткнулся лбом в блокнот на столе, вдыхая запах чистой бумаги и жалея, что не может исписать все эти страницы числами вместо слов – числами, которые будут расти и расширяться до бесконечности, пока не сломают стены тюрьмы, создавая вокруг него силовое поле. У него возникла идея. Финн поднял голову и посмотрел на чистую страницу, думая о числах, которые сопровождали его в пути, начиная с моста в Бостоне и заканчивая камерой в тюрьме Лос-Анджелеса.

– Уверен, она зайдет тебя навестить, как только сможет, – добавил детектив, отрывая Финна от размышлений, а потом рассмеялся. – Ну, или нет.

∞

Когда из прокуратуры штата Миссури, которая вела дело, пришел ордер на арест, Финна официально оформили в тюрьму округа Лос-Анджелес. Отпечатки пальцев, фотографии, медосмотр, обыск с полным раздеванием. Он не раз через это проходил. В тюрьме заключенных регулярно обыскивали. Но сейчас, когда у него забрали одежду, сложили ее в мешок и велели встать, вытянув руки и расставив ноги, привычность процедуры не сделала ее менее унизительной. Когда ему велели высунуть язык, отогнуть уши, запрокинуть голову, пошевелить пальцами на руках и ногах, поднять по очереди руки и ноги, Финн задавил поднимающееся в душе возмущение и подчинился. Он думал лишь о Бонни. При мысли о том, что ее подвергают такому же осмотру, его охватили гнев и отчаяние, и, когда ему велели нагнуться и раздвинуть ягодицы, Финн не смог заставить себя это сделать.

Он повел себя неправильно. Разозлился, начал упрямиться, оттолкнул полицейского, проводившего осмотр. В конце концов Финна повалили на пол и оставили без одежды на целый час, после чего снова провели осмотр, обращаясь с ним уже более грубо. На этот раз он все вытерпел, получил тюремный комбинезон и резиновую обувь и вернулся в камеру.

26

Значащие цифры

ОСТАТОК НОЧИ и весь следующий день Финна периодически выводили из камеры для различных процедур, необходимых для оформления в тюрьму. Вечер он провел, дожидаясь новой встречи с детективом, который велел ему записать показания. Предварительное слушание назначили на утро вторника. Ожидание затягивалось. Никаких новостей о Бонни Финн не получил. Если ее отпустили, он все равно не сможет увидеться с ней раньше, чем огласят обвинение, но, когда детектив Келли вошел в комнату для допросов с толстой папкой в руках и опустился на стул напротив Финна, первые слова копа его обрадовали:

– Твою жену отпустили. А вот сам ты еще на крючке. Как тебе такое, а?

Финн почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось, хоть и постарался ничем не выдать своего шока. Бонни освободили. Он будет думать об этом, обращать внимание на остальное не обязательно. Он посмотрел на свою руку, на пять точек, изображавших человека в клетке. Шестая, та, которую добавила Бонни, постепенно исчезала. Еще день-другой, и от нее ничего не останется.

– И вот еще что, мистер Клайд. Может, хватит строить из себя остряка?

Финн перевел взгляд на полицейского, который с раздражением смотрел на него. Не меняясь в лице, Финн подождал, пока детектив объяснит, что имел в виду, назвав его «остряком». Прошлой ночью он несколько часов просидел за столом, записывая подробный рассказ обо всем, что произошло с ними в пути, и подошел к этой задаче со всей серьезностью. В конце концов, от этого зависела его дальнейшая жизнь.

– Ты накатал двадцать страниц от руки, – сердито сказал детектив Келли.

– Вы же просили подробно, – ответил Финн, и его губы нервно дернулись.

– Ага, подробно, ничего не скажешь. Хорошо поразвлекся, придумывая номера машин и поворотов?

– А вы их проверили? – спросил Финн.

– Нет, с чего я буду этим заниматься?

– Потому что они подтверждают мои показания.

– Вот как? А ты что, отмечал каждую цифру по пути? – Лицо детектива выражало глубокое сомнение.

– Смотря что вы имеете в виду. Я ничего не записывал, если вы об этом. А если бы и записывал, с собой у меня ничего нет, правильно? Чувак, который пялился на мою задницу во время обыска, вам это подтвердит.

В глазах детектива мелькнул гнев. Финн вел себя слишком дерзко.

– Ты что, хочешь сказать, что запомнил все это?

– Я хорошо разбираюсь в математике.

Воспоминание о том, как он произнес эту фразу в тюрьме в прошлый раз, отозвалось в его памяти, словно эхо. Финн сказал Каваро те же самые слова, а потом его поймали, избили и пометили татуировкой на спине. Он очень надеялся, что на этот раз все закончится лучите. Полицейский полистал страницы.

– Ты пишешь, что вы остановились двадцать восьмого февраля, чтобы помочь водителю автомобиля с номером 5BI-676, зарегистрированным в Западной Виргинии. – Детектив Келли поднял взгляд, качая головой, будто сильно в этом сомневался.

– Верно.

– И как ты объяснишь то, что запомнил эту маленькую деталь?

– Я играл в игру, превращая буквы в числа, соответствующие их порядку в алфавите. Из 5BI получилось 529. Это квадрат целого числа, как и 676. Получается, его номер состоял из двух квадратов. – Финн пожал плечами. – Так и запомнил.

– Тогда почему ты помнишь 5BI-676, а не просто 529–676? Как ты запомнил, из каких букв получились цифры?

Неплохой вопрос. Финн мог бы ответить, что у него фотографическая память, – в том, что касалось чисел, так и было. Но вместо этого он указал на страницу блокнота.

– Водителя фургона звали Билл Исаксон, BI – его инициалы. А Бонни смотрела, где зарегистрированы номера проезжавших машин, и про каждый штат пела песню. В тот момент она как раз искала номер из Западной Виргинии.

– Ладно, как скажешь. Два квадрата и владелец машины по имени Билл Исаксон.

– Это была не его машина. Она принадлежала его дочери. Но найти его самого будет просто.

– И что, вы на каждом шагу помогали водителям, у которых сломались машины, и автостопщикам? Типа благотворительностью занимались?

– Я бы никому из них не помог. «Благотворительностью» занималась Бонни.

– А ты, стало быть, просто увязался следом, рассчитывая, что она тебе даст в рамках благотворительной акции?

Финн почувствовал, как гнев вспыхнул внутри и рикошетом заметался по черепной коробке, будто воздушный шарик, который выпустили, не завязав. Глубокий вдох – и ярость потихоньку начала отступать. Финн поднял взгляд на детектива, который смотрел на него с ухмылкой. На самом деле копы не такие уж сволочи. Просто этот нарочно его подначивает. Финн знал правила этой игры. Он промолчал, и полицейский перешел к следующему вопросу.

– Я, кстати, позвонил этой Шайне Харрис, на которую ты сослался. Она не взяла трубку. Тут написано, что она дала вам номер телефона на случай, если вам понадобится помощь. И ты его запомнил. Признаться, это меня настораживает, мистер Клайд. Или это опять какой-нибудь квадрат целого числа?

– Нет. Ее номер – простое число.

– Простое?

– Ну, такое, которое делится только на само себя и на единицу.

– И ее номер – такое число?

– Да. Три миллиона пятьсот сорок одна тысяча пятьсот сорок один.

Детектив посмотрел на номер в отчете Финна: 704-354-1541.

– А как ты запомнил код региона?

– В нем всего три цифры. Это не так уж сложно запомнить.

Часы на микроволновке Шайны показывали семь часов и четыре минуты, когда Финн зашел на кухню, чтобы забрать подаренные ему ботинки, и нашел в них записку с номером и благодарностью за помощь. И когда он выехал из Цинциннати в погоню за Бонни и своим оранжевым «Блейзером», часы в арендованной машине показывали четыре минуты восьмого.

Семьсот четыре стало для него числом дня. Финн почти всегда обнаруживал такое число, которое появлялось несколько раз за сутки, куда бы он ни посмотрел. На этот раз оно даже растянулось на несколько дней. Финн потратил семь долларов и четыре цента на бензин для машины Медведя, два сэндвича и воду в Пасифике. В отеле «Бордо» они остановились в номере семьсот четыре, и Финн решил, что это добрый знак.

– Я проверил. Семьсот четыре – код Северной Каролины, – сказал детектив с таким видом, будто это была важная информация.

– И что?

– Но ты пишешь, что Шайна Харрис живет в Портсмуте, штат Огайо.

– Так и есть. Почему у нее такой номер, вам придется спросить у самой Шайны, но в Северной Каролине живут родители ее мужа.

Полицейский хмыкнул и вернулся к началу.

– Старик, который вытащил вашу машину из заноса в Огайо…

– У него был номер CAD 159, – договорил Финн за детектива. – Если заменить буквы на цифры, получается 3,14159, первые шесть цифр числа «пи».

– А инспектор, который остановил тебя на пробежке в Свободе и спросил имя?

– У него на значке был номер 112, это три цифры из последовательности Фибоначчи. Часы у него на приборной панели показывали 11:23 – четыре цифры из той же последовательности.

Так они разобрали все числа, которые Финн указал в своем отчете: номера поворотов и столбов, машин и дорожных знаков. Числа, которые он не запоминал специально, но которые, возможно, снова его спасут. Скепсис детектива постепенно таял, а изумление нарастало, а потом он вдруг молча встал из-за стола и вышел из комнаты, забрав с собой все двадцать страниц показаний. Через несколько минут Финна увели обратно в камеру, где он снова стал ждать, стараясь не думать о том, как часто он вспоминает Бонни и как бесконечно по ней скучает.

∞

На оглашение приговора Бонни не пришла. Зато пришла ее бабуля. Такого же хрупкого телосложения, как внучка, с такими же высокими скулами и квадратным подбородком – семейная черта, из-за которой так горевала Бонни, расстроенная своим сходством с Хэнком.

Едва увидев Рэйну Шелби, Финн сразу понял, кто перед ним, несмотря на волосы, покрашенные дешевой краской в рыжий цвет, бледно-голубые глаза и кожу, которая была светлее, чем у внучки. У Бонни глаза были темные, а кожа золотистая, придававшая ей загорелый, солнечный вид. А вот в ее бабуле не было ничего солнечного. Суровая и неулыбчивая, она бросала на Финна брезгливые, презрительные взгляды, будто играла роль в сериале «Закон и порядок».

Рэйна Шелби сидела на заднем ряду с каким-то мужчиной, судя по всему – личным юристом, и перешептывалась с ним. Финн очень хотел, поймав ее взгляд, плюнуть на пол, показывая, что он о ней думает, но вместо этого лишь твердо посмотрел ей в глаза, проворачивая кольцо на пальце, и в итоге она первая отвела взгляд.

Эта маленькая победа была слабым утешением. Факт оставался фактом: Бонни не пришла. И не один Финн заметил это. Зал был забит репортерами, хотя фотографировать было запрещено. СМИ продолжали бесноваться и раздувать скандал.

Оглашение обвинения было короткой формальной процедурой. Финн дольше ждал своей очереди, чем стоял перед судьей. На этом заседании не предусматривалось выступление адвоката. Все высказались быстро и по делу. Зачитали обвинения, Финн отказался признавать вину, ему назначили защитника. С этого момента его больше не могла допрашивать полиция, а его новый – временный, до перевода в Сент-Луис, – адвокат пообещал встретиться с ним позже. В течение недели Финна планировали отправить в Миссури, если только он не откажется от экстрадиции. А он не откажется. Какой смысл?

∞

– К вам посетитель.

Финн не удивился. Он ждал адвоката. Однако вместо комнаты для допросов, где происходили встречи с юристами, его отвели к ряду окошек, возле которых сидели заключенные, разговаривая по телефону с посетителями, находившимися по ту сторону стекла. Сердце забилось у него в горле, и он с трудом сдержал желание перейти на бег, ожидая увидеть жену. Но вместо Бонни за стеклом сидела ее бабуля, обхватив телефонную трубку тонкими пальцами и поджав губы. Она подождала, пока он тоже возьмет трубку.

Вначале Финн хотел отказаться с ней разговаривать, но любопытство взяло верх. Он опустился на стул, поднял трубку, гремя наручниками на запястьях, и приложил ее к уху, дожидаясь, пока Рэйна Шелби заговорит. Не поинтересовался, зачем она пришла, не стал спрашивать про Бонни. Просто ждал. Рэйна окинула его взглядом, а затем произнесла:

– Тебе не кажется странным, что Бонни отпустили, а ты до сих пор под следствием?

Он не ответил.

– Ну, вы ведь были вместе… Разве не логично предположить, что она тоже виновна?

Финн пока не мог понять, в чем смысл этого визита, но Рэйна Шелби – бабуля – явно преследовала какую-то конкретную цель. Слово «бабуля» с ней совершенно не вязалось. Бабулями называют седовласых старушек с химической завивкой и в бифокальных очках.

– Полиция полагает, что ты заманил Медведя обещаниями отдать ему Бонни за выкуп. Может, ты так и планировал сделать, но Бонни тебя обставила, угнав «Блейзер». Поэтому тебе и пришлось взять машину в аренду, а потом, когда Медведь не привез деньги, ты его пристрелил.

– Какие деньги? – нарушил молчание Финн, не веря своим унтам.

– Полмиллиона долларов, которые ты потребовал.

Он уставился на нее, совершенно сбитый с толку.

– Я забрала деньги из банка за два дня до того, как ты напал на Медведя. – Рэйна Шелби внимательно следила за ним, словно проверяя, насколько эффективно действует ее изобличающий рассказ.

– Зачем вы пришли? – спросил Финн. У него кружилась голова, сердце колотилось где-то в горле. Он ни цента ни у кого не просил.

Рэйна Шелби проигнорировала вопрос, продолжая говорить, будто обвинитель во время перекрестного допроса.

– Я расскажу, почему с тебя не сняли обвинения, в то время как Бонни освободили. Полиция, видишь ли, вполне отчетливо представляет, что произошло. Тут все довольно просто. – Она сделала паузу, чтобы убедиться, что Финн ее внимательно слушает. Ее голубые глаза смотрели холодно, рука крепче сжала трубку. – Ты встретил Бонни, когда она бродила по Бостону, подавленная, готовая покончить с собой. И вместо того, чтобы доставить ее в больницу или позвонить в полицию, ты повез ее невесть куда через всю страну.

Впервые за долгое время Финн почувствовал укол совести.

– Ты узнал Бонни, почуял запах денег и увез ее. – Прищурившись, Рэйна Шелби посмотрела на него с презрительной ухмылкой. – Есть доказательства, что она пыталась от тебя сбежать. Она угнала твой «Блейзер», поэтому тебе и пришлось арендовать машину. И все это произошло незадолго до того, как Медведь получил пулю в спину.

Финн заставил себя промолчать. Только сжал зубы, зная, что лучше выждать, понимая, что ей плевать на его возражения. Она сочинила выгодную ей историю и теперь читала свой монолог, как профессиональная актриса.

– И еще есть доказательства, что Бонни Рэй психически нестабильна. У нее не все в порядке с головой. Ей поставили диагноз «биполярное расстройство». Она должна принимать лекарства. А ты знал об этом, Финн? – Бабуля задала этот вопрос, внезапно сменив тон и обращаясь к нему по имени, будто они вдруг стали друзьями.

Финн готов был положить трубку и подать сигнал охране, что встреча окончена. Или разбить стекло и придушить эту самодовольную особу, которая пришла сюда в надежде уничтожить все, что произошло с ним за прошедшую неделю. Лучшую неделю в его жизни.

– Я была уверена, что она мертва, когда увидела пряди волос, разбросанные по гримерке. У нее был нервный срыв. Длительный нервный срыв, растянувшийся на последние две недели. Она больна, Финн. Подумай, нужна ли тебе такая девушка. Я понимаю, тебя привлекла ее красота. И талант. И деньги, разумеется. Она богата. Такому, как ты, наверное, трудно устоять.

Трудно устоять. Тошнота подкатила к горлу. Он ведь действительно не мог устоять перед Бонни Рэй. Как он сказал ей? «Ты заставляешь меня испытывать все эти чувства, и порой я не могу устоять перед ними. Не могу устоять перед тобой». Рэйна Шелби бросила взгляд на кольцо у Финна на пальце и снова встретилась с ним взглядом.

– Она не желает тебя видеть. Теперь, когда ее освободили, Бонни успела как следует все обдумать и хочет оставить все это позади. Брак, разумеется, будет аннулирован. Мы уже этим занимаемся.

Она подождала ответа, но Финн молчал, и бабуля сжала губы от досады.

– Ты, наверное, полагал, что очень хитро все придумал? Что, заключив брак, будешь в безопасности?

Рэйна рассмеялась, и Финну показалось, что он увидел призрак широкой улыбки Бонни на лице ее бабули. Но нет, в этой улыбке не было ни радости, ни солнечного света. Поверхностное сходство лишь еще больше подчеркивало фальшь.

– Все это было ненастоящим, Финн. Ты женился на девушке, которая лишь хочет внимания, но совершенно не способна о себе позаботиться. Этот воображаемый роман в любом случае не продлился бы дольше недели. Все было не по-настоящему, – твердо повторила она. – Ты так и не получил выкуп, который требовал. Но мы отдадим его тебе. Целиком. Тебе понадобятся деньги на адвоката. И потом, кто знает? Мне сообщили, что Медведь пришел в сознание. Может, ты сумеешь выкрутиться. И даже останутся деньги, чтобы начать все сначала. Мы дадим тебе пятьсот тысяч, и взамен ты полностью оборвешь связь с Бонни. Не будешь давать интервью, писать мемуары и снимешь кольцо.

Финн резко положил трубку и встал со стула. Он подал знак охраннику, и тот повел его обратно в камеру. Финн ушел, не обернувшись.

27

Большая дуга

«ПОСТУПИЛА ШОКИРУЮЩАЯ НОВОСТЬ о том, что Хэнка Шелби, брата кантри-певицы Бонни Рэй Шелби, только что арестовали в Нэшвилле за покушение на убийство Малкольма „Медведя“ Джонсона. Хэнк Шелби несколько раз проходил лечение от наркозависимости и в последнее время проживал в доме своей бабушки в Нэшвилле.

Судя по всему, Шелби последовал за Джонсоном в Сент-Луис двадцать восьмого февраля и предпринял попытку застрелить его на автозаправке недалеко от города. Представители полиции выступили с заявлением, в котором сообщили, что именно Хэнк Шелби стоял за требованием выкупа в размере полумиллиона долларов, а также что с Инфинити Джеймса Клайда сняты все обвинения и он будет освобожден из тюрьмы округа Лос-Анджелес в течение часа.

Бонни Рэй Шелби, задержанная одновременно с мужем, Инфинити Клайдом, была освобождена вечером в понедельник. Ни она, ни ее юристы пока никак не прокомментировали ни ее арест, ни освобождение, ни участие в текущем расследовании, которое, повторюсь, теперь касается главным образом Хэнка Шелби, старшего брата певицы».

∞

Он был свободен. В среду в восемь утра его вызвали в комнату для допросов, и детектив Келли, не соизволив как следует извиниться, сказал ему, что дело против него рассыпалось. Прокуратура штата Миссури только что связалась с Лос-Анджелесом и сообщила, что с Клайда сняты все обвинения. По словам детектива, подробные показания Финна внесли свой вклад, к тому же у следователей и без того возникали сомнения в его виновности, но решающим фактором стало то, что полиция смогла поговорить с «Медведем» Джонсоном, который подтвердил рассказ Клайда.

Потребовалось несколько часов, чтобы разобраться с документами, после чего Финну вернули личные вещи – костюм, кошелек и сверкающие черные туфли – и заставили подписать кучу бумажек. К его огромному удивлению, в приемной его ждал отец. Похоже, он просидел там несколько часов. И оба они оказались не готовы к встрече с толпой, которая ждала их у входа.

– Мистер Клайд, вы уже говорили с женой?

– Где сейчас находится Бонни Рэй, Финн?

– Что вы чувствуете после снятия обвинений?

– Вы собираетесь подавать ответный иск?

– Как вы можете прокомментировать новость о том, что за покушением на убийство стоял брат Бонни Рэй?

– Ваша жена тоже употребляет наркотики?

– До нас дошли слухи о признании вашего брака недействительным – как вы это прокомментируете?

– Почему вас не встречает сама Бонни, мистер Клайд?

Вопросы сыпались отовсюду, в лицо Финну совали микрофоны. Камеры окружали его со всех сторон. Все это походило на какую-то безумную версию красной дорожки. Репортеры, толкаясь, окружали его все плотнее, вопросы становились более настойчивыми. Отец взял Финна под руку, и вместе они начали протискиваться к серому седану, стоявшему на парковке.

– Мне нечего сказать, – повторял Финн, качая головой и пробираясь сквозь плотные ряды журналистов и зевак. Он решительно двигался вперед, пока наконец не добрался до машины.

– Что будет дальше с Бонни и Клайдом? – закричал кто-то прямо ему в ухо.

Он замер. Вопрос продолжал эхом звенеть в голове, отражаясь от голых стен, словно Финн стоял в пустой комнате, а не среди толпы, устроившей ему импровизированную пресс-конференцию. Он запрокинул голову и посмотрел на полуденное солнце, слишком яркое для начала марта. Именно ради таких дней люди едут в Калифорнию. Невозможно было не простить ей дождь и туман, когда она вдруг представала во всем своем великолепии, согревая тебя теплыми лучами, заставляя забыть о самом существовании холода и одиночества. Прямо как Бонни. Бонни была такая же.

Финн глубоко вдохнул и закрыл лицо руками, не двигаясь с места, дожидаясь, пока схлынет волна горя.

– Мистер Клайд? С вами все в порядке? – спросил кто-то из толпы.

– Что будет дальше с Бонни и Клайдом? – повторил все тот же репортер, явно заметив реакцию на свой вопрос.

– Бонни и Клайд давным-давно умерли, – ответил Финн, открыл дверь арендованной машины и втиснулся на переднее сиденье.

Отец последовал за ним, повернул ключ зажигания, и они медленно выехали с парковки, наконец оставив весь этот цирк позади.

∞

– У тебя больше ничего нет? – спросил отец. Они уже какое-то время бесцельно двигались вперед без конкретного направления. Отец был убежден, что репортеры попытаются их догнать, поэтому ехал, не останавливаясь.

– Что?

– Я об одежде. На тебе смокинг. Больше у тебя ничего нет? – вновь спросил Джейсон Клайд, указывая на шикарный костюм сына.

Финн оттянул галстук-бабочку, который все еще висел у него на шее под воротником, но легко развязался, стоило к нему прикоснуться. Финн скомкал его и сунул в карман, где лежал кошелек. Что ж, хотя бы кошелек у него остался. Уже неплохо, пожалуй.

– Нет. Больше ничего. – Все остальное он растерял. Часть его пожитков до сих пор лежала в «Блейзере», остальные были разбросаны по разным штатам. Еще несколько вещей остались в семьсот четвертом номере отеля «Бордо»: кожаная куртка, джинсы, ботинки, подаренные Шайной, и футболка, которую Бонни купила для него в Оклахоме. Набор для бритья и щетка тоже были там. И вещи Бонни: красные сапоги и розовый пуховичок. Наверное, все это уже забрал персонал отеля. Может, какая-нибудь горничная оставила вещи себе. Или их прямо сейчас продавали на онлайн-аукционе.

– Значит, ты женился на этой девушке? – Отец все время поглядывал на кольцо у Финна на пальце.

Наверное, пора его снять. Все кончено. Это был воображаемый роман. Но Финну отчаянно не хотелось этого делать. Может, чуть позже.

– Да. Женился.

– И где она?

– Уехала, наверное. Не знаю, пап.

Отец посмотрел на него, наморщив лоб, одной рукой придерживая руль, а другой потирая подбородок, как будто пытался решить сложную задачу. Финн хорошо знал этот взгляд и понимал его значение, хотя уже много лет не виделся с отцом. Они несколько раз созванивались после выхода Финна из тюрьмы, но и только. Джейсон Клайд по-прежнему оставался худым и высоким и все так же сутулился, будто сгибаясь под тяжестью собственного ума. У него были яркие голубые глаза и редеющие каштановые волосы. Цвет глаз Финн – как и Фиш – унаследовал от него, а светлые волосы – от матери, имевшей скандинавские корни. Телосложение, вероятно, тоже досталось ему с генами матери, учитывая, что дед и дядя Финна с материнской стороны были похожи на настоящих викингов.

– Почему ты приехал, пап? – спросил он.

Отец отнял руку от подбородка и положил ее на руль.

– Мне позвонила Бонни. Сказала, что сейчас я тебе очень нужен. Да я и сам так считал.

Финн кивнул, стараясь не обращать внимания на то, как сердце замерло при звуке ее имени. Значит, ей не совсем на него плевать, раз она потрудилась позвонить его отцу.

– Ты и раньше был мне нужен.

– Да, знаю. Но тогда у меня не было ответов ни на один вопрос. А теперь… мне кажется, я их нашел.

– Неужели? – Финн издал смешок, больше похожий на всхлип, отвернулся и невидящим взглядом уставился в окно, за которым проносились пальмы, зеленые кусты и магазины.

– «Блейзер» стоит у меня в Сент-Луисе. Я думал приехать на нем сюда, чтобы сразу отдать машину тебе. Но дорога заняла бы слишком много времени, а я хотел забрать тебя из тюрьмы. Я прилетел утром и сразу направился сюда. Пришлось подождать, пока копы разберутся с документами.

– Значит, ты приехал, чтобы забрать меня в Сент-Луис? – Финн нащупал кнопку на дверце и опустил стекло. Ему было нечем дышать.

– Да, если ты захочешь.

Финн поднял брови.

– Если я захочу? – Он снова рассмеялся, и опять из горла вырвался странный, незнакомый всхлип. В груди заныло, и он положил руку на сердце, прогоняя боль. – Разве я когда-то получал то, чего хотел? Не припомню, чтобы хоть раз такое было.

Он хотел Бонни. Хотел ее больше всего на свете. И получил – всего на несколько бесценных дней. На одну потрясающую ночь. И все, теперь она ему не принадлежит. Да и не принадлежала никогда. Но он так хотел быть с ней. Ужасно хотел.

– Почему? – Отец снова перевел взгляд с дороги на Финна.

– Почему? Что «почему», пап? – Он вскинул руки, стукнул ладонями по приборной панели и выругался, когда кольцо блеснуло на солнце.

– Почему ты никогда не получаешь то, чего хочешь? – Джейсон Клайд озадаченно нахмурился, и Финн сразу вспомнил, как сильно иногда раздражал его отец этой смесью наивности и проницательности, сосредоточенности и рассеянности, ума и непроходимой глупости.

– Потому что я постоянно гонюсь за чем-то… за кем-то… Я все время делаю неправильный выбор, – неловко закончил Финн, взмахнув руками от досады.

– Значит, ты хочешь того, чего хотеть не следует?

– Это, блин, не парадокс какой-нибудь, пап! Не математика. Это моя жизнь. Я говорю о людях, которых люблю. Нет такой волшебной формулы или неизвестной, благодаря которой уравнение сойдется.

– Ты прав, Финн. Но для таких, как мы с тобой, все в жизни парадокс. Мы обречены по десять раз все обдумывать. Это мы умеем лучше всего. Вот только иногда ответ очень прост. И в математике, и в жизни.

– Да ладно? И какой же ответ, пап? Я люблю женщину, которую мне не вернуть, так же как не вернуть Фиша. По-моему, это ни хрена не просто.

– Уверен?

– Ее бабуля нанесла мне визит. И сообщила, что Бонни не желает меня видеть, что все это было ошибкой. Брак будет расторгнут. Просто временное помешательство. Она сказала, что Бонни психически больна. Что последние две недели были результатом нервного срыва. Даже денег мне предложила, чтобы я больше не лез к Бонни.

Джейсон Клайд еще сильнее нахмурился:

– Я разговаривал с Бонни. Ни за что не подумал бы, что она чокнутая.

– О, она чокнутая, поверь. – Финн попытался рассмеяться, но не смог. Было слишком больно. Поэтому он просто продолжил: – Бонни чокнутая, но в хорошем смысле. В самом лучшем. Она импульсивная и непредсказуемая. И такая грустная. – Он сцепил зубы. Ему вспомнилось, как Бонни стояла на мосту, заплаканная, с огрызками светлых волос на голове, и сердце у него сжалось от мучительной боли. Удивительно, как она сохранила хоть какие-то остатки рассудка, учитывая, в какой семье она выросла. – Но она все равно умеет смеяться, несмотря на все горести. Умеет любить. Она добрая и даже слишком щедрая. – Он беспомощно покачал головой. – И просто невыносимая порой. Мне частенько хочется свернуть ей шею.

– Это не биполярное расстройство. Просто она сложная женщина. Напоминает твою маму.

– Ага. – Финн выдавил улыбку. – И немного Фиша.

– И тебя это тревожит. Ты боишься, что с ней случится то же, что с твоим братом. Что ты снова потеряешь свою вторую половинку.

– Значит, суть в том, что я боюсь? Это и есть твой простой ответ? – раздраженно спросил Финн.

– Да, – кивнул отец. – Верно. Это и есть простой ответ.

Гнев взорвался в его душе, как бомба с таймером, начавшим обратный отсчет с момента, когда отец оставил семью и двух сыновей, которые так в нем нуждались.

– Мне нужно выйти.

– Финн…

– Я хочу выйти, пап! – закричал Финн, схватившись за ручку двери.

Джейсон Клайд свернул на парковку китайского ресторана и резко затормозил. Колеса взвизгнули. Финн выскочил из машины раньше, чем она успела окончательно остановиться.

Отец вышел следом, оставив двери арендованной машины открытыми. Автомобиль был припаркован кое-как, настойчивый писк приборной панели напоминал водителю, что ключ остался в замке зажигания. Финн вспомнил утро, когда он поцеловал Бонни на стоянке возле «Мотеля № 6», злой, расстроенный, сбитый с толку. Уже тогда он влюбился, но не мог найти этому рационального объяснения. От этого воспоминания ноги у него подкосились. Финн отошел к обочине и опустился на асфальт.

Отец сел рядом, на расстоянии пары шагов, но протянул руку и осторожно коснулся плеча сына.

– Финн. Ты напуган. Но это не обязательно проявление слабости. Не пойми меня неправильно. Ты не слабый. Ты один из самых сильных людей среди всех, кого я знаю. Верный, надежный. Я восхищаюсь тобой, сынок.

Финну хотелось оттолкнуть отца, но он взял себя в руки, ожидая продолжения.

– Я тобой восхищаюсь, – настойчиво повторил Джейсон Клайд, и Финну пришлось изо всех сил сдерживать новую волну злости, чувствуя, что выдержка уже пошла трещинами и вот-вот рассыплется на части.

– Но все-таки тебе страшно, Финн. И пока тебе страшно, ты ни за что не получишь то, чего хочешь. Это тебе говорит человек, который всю жизнь боялся. – Голос отца надломился. – Ты боишься, что станешь таким же, как я. Что потеряешь себя в числах, что в важную минуту не окажешься рядом с теми, кому ты нужен. Ты боишься быть собой… И боишься, что этого недостаточно.

Финн вздрогнул. Он задыхался от усилий, которые прилагал, чтобы не дать волю эмоциям. Ему хотелось спрятать лицо в ладонях, но отец продолжал крушить его скорлупу, хотя говорил при этом ласково, сочувственно и не убирал руку с плеча сына.

– Ты боишься, что слишком сильно любишь Бонни. Что однажды она порвет с тобой, как порвала со мной твоя мама. С тех пор как мы с ней поженились, я боялся ее потерять. И постоянно подкармливал этот страх с упорством, достойным истинного математика. Говорят, сознание властвует над материей. Поэтому, когда она сказала, что мы разводимся, я даже не удивился. Пожалуй, я даже испытал облегчение оттого, что мне не придется больше бояться. – Джейсон Клайд печально улыбнулся. – И, если я хоть сколько-нибудь тебя знаю, Инфинити, ты тоже с первого дня ждал подобного исхода. С самого начала думал о том, что все закончится.

На несколько долгих секунд воцарилось молчание, как будто отец не мог решить, стоит ли продолжать.

– И ты, наверное, боишься, что она, как Фишер, будет постоянно втягивать тебя в неприятности. Судя по тому, что я наблюдаю, этот страх имеет некоторые основания.

Отец не пытался пошутить, он был чрезвычайно серьезен. Именно поэтому последнее утверждение прозвучало ужасно комично, и Финн издал слабый смешок, чувствуя, как ярость отступает. Истина была оглушительной и опустошающей, но, мгновенно наводнив все его существо, она мгновенно принесла долгожданное облегчение.

– Если честно, это мне в ней и нравится, – признался Финн. – И Фиша я тоже любил именно за эту черту, хоть и делал вид, что она меня бесит. Ни с кем, кроме брата, я не чувствовал себя по-настоящему живым. Пока не встретил Бонни.

– Так чего же ты хочешь, Финн?

– Я хочу бежать, не оглядываясь. Спрятаться среди формул, уравнений, моделей и чисел, утонуть в них навсегда. Я не хочу видеть свое лицо на обложках журналов и по телевизору. И я охренеть как не хочу возвращаться в тюрьму.

Отец уставился на него, изумленно приоткрыв рот.

– Но еще сильнее я хочу быть с Бонни. Она нужна мне больше, чем все это, вместе взятое.

– И что ты будешь делать?

– Я буду надеяться, что она по-прежнему верит в Бонни и Клайда.

∞

С Финна сняли все обвинения. Я постоянно была на связи со своим юристом с того момента, как меня освободили, и уже вечером во вторник узнала, что Финна должны отпустить. Я позвонила его отцу, сказала, что он нужен сыну, и попросила его приехать в Лос-Анджелес. Оказалось, что Джейсон Клайд и без моего звонка собирался поехать к Финну.

Я могла бы прийти на оглашение обвинения и устроить сцену, на которую так надеялись репортеры. Я могла бы поехать в тюрьму и дождаться, пока его освободят, чтобы сделать совместное заявление перед камерами. Но я не поехала. Я понимала, что могут подумать некоторые. Понимала, что может подумать Финн. И это меня пугало.

Но бабуля была права в одном: я не хотела заставлять Финна жить моей жизнью, даже если я без него не могу. Я любила его и поэтому решила, что дам ему возможность уйти, если он захочет. Бабуля заявила, что он ко мне не вернется, что ему нужно только одно. Но перечислила почему-то три пункта: секс, деньги и внимание. Я ответила, что готова с радостью обеспечивать его всем этим так часто, как только он пожелает. До конца своих дней. А бабуля пусть привыкает, потому что мы уже поженились без всякого брачного договора и условий, так что теперь обижать Финна не стоит, иначе он разведется со мной и отсудит у меня все до последнего цента. И что тогда будет с бабулей?

Она возразила, что разговаривала с Клайдом и тот просто хочет, чтобы все закончилось. Хочет вернуться к нормальной жизни. По словам бабули, если я люблю его, то не пожелаю ему такой жизни, какой живу сама. Я рассмеялась, не желая задумываться над тем, что доля истины в ее словах есть, а потом нанесла ответный удар:

– Ты серьезно, ба? Интересно получается. Значит, если бы ты любила меня, ты тоже не пожелала бы мне такой жизни?

Бабуля уставилась на меня, а потом шумно выдохнула, будто хотела показать, что я невыносима и со мной невозможно разговаривать как с «разумным человеком». В этот момент я окончательно разозлилась. Я сказала бабуле, что люблю ее. Попросила прощения за то, что сбежала, ни о чем не предупредив. Сказала, что прощаю ее за все, что подтолкнуло меня к этому побегу. Пообещала, что она будет получать неплохой процент от моего годового дохода. Этакая комиссия для первооткрывателя моего таланта. Пусть оставит себе дом, машину, все деньги, которые рассовала по матрасам и ящикам с бельем. Там, наверное, немало. А потом я добавила, что ее сотрудничество со мной окончено. Что я не шутила, когда сказала об этом десять дней назад. Она уволена.

Потом я набрала номер своего юриста. Еще раз. Мы с ним уже успели несколько раз мило поболтать с того момента, как меня выпустили из тюрьмы вечером в понедельник. Я включила громкую связь и в присутствии бабули перечислила все, что она будет получать в качестве пенсионного пособия.

Я также отказалась от услуг фирмы, которая занималась моими финансами с того дня, как я выиграла «Нэшвилл навсегда» и в качестве приза получила контракт со звукозаписывающей студией на миллион долларов. Фирму наняла не я, а бабуля. Я пригрозила засудить их за то, что они сделали – лишили меня доступа к моим собственным счетам и поставили в тяжелое положение. Теперь я требовала, чтобы, когда я вернусь из Лос-Анджелеса, они встретились со мной и моим новым бухгалтером, которого порекомендовал идущий на поправку Медведь, и передали мне полный отчет о моих финансовых делах: куда вкладывали мои деньги, на каких условиях и на что тратили их последние шесть лет. Если они откажутся, я подаю в суд. Наверное, Финн бы мной гордился.

Мой юрист пообещал мне, что я выиграю дело. Если обнаружится мошенничество, растрата или халатность, бабуля может угодить в тюрьму. Та выслушала все это с каменным лицом. Я заверила ее, что в тюрьме не так уж и плохо. В конце концов, я уже побывала там из-за нее, верно? Она подняла бурю в СМИ, которая превратилась в охоту за головами. Для чего? Ради привлечения внимания? Повышения продаж? Чтобы вернуть контроль надо мной?

Не выключая громкую связь, чтобы юрист слышал наш разговор, я заявила бабуле, что она не получит ни цента из обещанного ей пенсионного пособия, пока не вернет мои полмиллиона долларов в банк, не перепишет все мои счета исключительно на мое имя с указанием Финна в роли бенефициара на случай, если со мной что-то случится. Тогда она рассмеялась и сбросила звонок на моем телефоне, чтобы мой юрист нас больше не слышал.

– Как ты думаешь, зачем я сняла полмиллиона со счета, Бонни Рэй? Это был выкуп! Финн Клайд связался со мной в прошлую среду и потребовал пятьсот тысяч долларов за твое освобождение.

Наверное, я вздрогнула, услышав это, потому что она сразу же перешла на сочувственный тон, будто хотела утешить пятилетнего ребенка.

Я уставилась на нее и попыталась напомнить себе, что передо мной не просто бессердечный манипулятор. Даже Бонни и Клайд были не только грабителями и убийцами. Так и в ней есть что-то еще… Но, как я ни старалась, сейчас я была не способна это увидеть. И я решила, что не покажу, как меня ранили ее слова. Она не должна узнать, что какая-то частичка меня поверила ей.

– Он так и не получил их. Но я сказала ему, что отдам деньги, если он просто оставит нас в покое. Ты мне еще спасибо скажешь, Бонни. Когда у тебя в голове прояснится, когда ты начнешь снова принимать лекарства, ты меня поблагодаришь. Этот мальчишка – дрянь.

– Ты не сможешь подкупить его. Если Финн захочет аннулировать брак, так тому и быть. Решение за ним. И я готова отдать ему деньги, он их заслужил. Но в любом случае это мои деньги, и ты не имеешь права ими распоряжаться. Думаю, мой юрист со мной согласится. Может, позвонить ему еще раз?

После этих слов бабуля взбесилась, и мне пришлось схватить с пола свой красный сапожок и замахнуться на нее с безумным видом, чтобы она сбавила обороты. Я потребовала у нее кошелек и забрала новую корпоративную карту, которой пользовались мои помощники. По ней Медведь забронировал мне отель, и только одну эту карту до сих пор не заблокировали. Потом я велела бабуле уходить. У нее был билет на самолет, паспорт и наличные, спрятанные в бюстгальтере. А в ее сумке лежали мои лекарства, те самые таблетки, в которых, по ее мнению, я так нуждалась. Если вдруг ей станет плохо, проглотит парочку. Я не слишком о ней беспокоилась.

Она ушла, а я стала ждать Финна.

28

Центр симметрии

ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ на церемонию вручения «Оскара» Финн положил ключ от номера в кошелек. Даже тогда, держа порозовевшую от поцелуев Бонни под руку, ощущая на губах ее вкус, он опасался, что не вернется. Отец был прав. Финн всегда ждал худшего и подсознательно к нему готовился.

В лимузине они говорили о том, как проведут две недели в «Бордо». Бонни обещала ему настоящий медовый месяц. Они будут строить планы и жарить бекон – так она сказала. И никуда не выходить, разве что в магазин. Только не в «Волмарт». Туда Бонни больше не хотелось. Финн сказал, что ему все равно, где она будет покупать одежду. Главное – пусть оставит красные сапоги и почаще их надевает. Можно без всего остального. А Бонни пообещала, что будет носить их каждый день до конца жизни, если ему так нравится.

Но в глубине души, где-то на уровне подсознания, Финн ей не поверил. Он знал, что все закончится.

Отец довез его до отеля и сказал, что будет на связи на всякий случай. Никто не остановил Финна, никто не стал задавать вопросы, когда он вошел в «Бордо» и направился к лифту. Ключ сработал, и лифт поднял его прямо к пентхаусу. Это обнадеживало.

Страх – давняя привычка, от которой нелегко избавиться, а надежда вызывала боль, но это была приятная боль, которая сулила счастливый конец. Поэтому Финн встал под дверью семьсот четвертого номера и подождал минут пять, наслаждаясь этой болезненной надеждой, не желая, чтобы она сразу сменилась отчаянием. Потом он глубоко вдохнул и вставил ключ в разъем. Замок с жужжанием открылся, сердце Финна замерло, он надавил на ручку и толкнул дверь.

Простыни и одеяла были свалены в кучу на полу, как будто здесь шла генеральная уборка. В номере надрывался телевизор. Финн прошелся по комнате, поднялся на возвышение, на котором стояла огромная кровать под зеркальным потолком. Он вспомнил, как любовался отражением Бонни, лаская ее. Даже когда она заснула с перьями в волосах, Финн продолжал жадно смотреть на ее лицо, на то, как она свернулась у него под боком. Так удивительно было видеть себя рядом с ней. Они вместе, совершенные и неприкосновенные.

Бонни нигде не было видно. Она не спросила, кто вошел, и сама не вышла проверить. Эйфория от того, что ключ сработал, тут же схлынула, сменившись тошнотворным чувством. Финну показалось, что его обожгло горячей смолой. Он подошел к телевизору, чтобы его выключить. Ему хотелось остаться в тишине, впитать воспоминания о часах, проведенных здесь. Но на экране Финн увидел себя – в том же смокинге, который был на нем сейчас. Он улыбался, глядя на Бонни, которая улыбалась ему в ответ, будто не замечая вспышек и шокированных лиц. Им определенно удалось донести до публики все, что они хотели сказать. Финн помнил, как натыкался на изумленные взгляды со всех сторон. Бонни, сияя, махала толпе, смеялась и посылала воздушные поцелуи поклонникам, которые собрались на импровизированных трибунах в зонах, отведенных для любителей подобных зрелищ.

Экран разделился на две части. С одной стороны показывали их с Бонни на красной дорожке, а с другой появилось изображение ведущей выпуска новостей в студии «Энтертейнмент Базз». Она была в топике без рукавов. Ее голые руки покрывал искусственный загар. Девушка смотрела в камеру и говорила серьезно, умело изображая профессионального журналиста. Тем временем изображение Финна и Бонни растаяло, и сквозь него проступил черно-белый снимок Бонни и Клайда, а ведущая начала рассказывать их историю, словно это были свежие новости, а не события восьмидесятипятилетней давности.

«Бонни Паркер познакомилась с Клайдом Бэрроу в Техасе в январе тысяча девятьсот тридцатого года, в самый разгар Великой депрессии. Лишенные надежды, люди жили в бедности и отчаянии. Паркер и Бэрроу не были исключением. Клайду исполнилось двадцать лет, Бонни – девятнадцать. Казалось бы, они ничего не могли предложить друг другу. Однако они стали неразлучны…»

Клайд слушал, не в силах отвести взгляд и выключить телевизор. Ведущая сравнивала их со знаменитыми преступниками, искажая факты до неузнаваемости. Он дослушал до момента, когда она произнесла, печально качая головой: «Теперь остается лишь гадать, что же случилось с Бонни Рэй Шелби».

Финн не мог больше терпеть. Ведь он и сам не знал, что с ней случилось, куда она делась и где ее искать. Как же теперь ее найти? Финн вырубил телевизор и повернулся к выходу. Он уже подходил к двери, когда ему вдруг почудился шум воды. Финн резко остановился, не зная, бояться ли ему, что его застанут там, где его быть не должно, или надеяться, что он наконец-то оказался в нужное время в нужном месте. Прислушавшись, он понял, что шумит душ. И в это мгновение Финн поверил в Бога. Глас Божий действительно был похож на шум воды.

Финн вошел в ванную, где располагалось встроенное в пол огромное джакузи в форме сердца и гигантская стеклянная душевая кабина. Подойдя к ее двери, он наконец услышал Бонни и улыбнулся, хотя от самого звука в груди у него все сжалось. Она плакала. Рыдала в душе. Опять. И Финн невольно засмеялся сквозь слезы, которые внезапно покатились по его лицу. Дверь была не заперта. Слава Богу. Ну или Фишу – его ангелу-хранителю. Это было бы вполне в его духе – открыть дверь душа для брата. Фиш обожал все, что связано с голыми девушками. Он повернул ручку и мысленно попросил брата остаться снаружи – на случай, если он все еще где-то поблизости. Обнимать жену Финн предпочитал без свидетелей.

Он скинул смокинг, бросил его на туалетный столик, а потом открыл дверь, шагнул под горячие струи прямо в одежде и обнял Бонни, которая еще не успела его заметить. Она дернулась и отстранилась, но тут же узнала его.

– Финн? О, Финн! – воскликнула Бонни и снова прижалась к нему, крепко обнимая его и изумленно глядя на него снизу вверх.

Он поправил короткие прядки, налипшие ей на лоб. С его собственных волос тоже капало.

– Бонни, милая, глупо плакать в дуйте и думать, что никто не заметит. Вода, конечно, скроет слезы, но звук твоих рыданий точно нет. А я хочу, чтобы ты больше никогда не плакала. – Он поцеловал ее, чувствуя, как липнет к коже промокшая рубашка, как вода постепенно пропитывает брюки и стекает в туфли, которые стоили намного больше, чем кольцо Бонни.

Оно все еще было у нее на руке, и Финн прижался губами к ее пальцам. А она зарыдала еще громче.

– Я думала, ты не придешь.

Всхлипывая, Бонни уткнулась в него, и Финн покрепче обнял ее, позволяя воде смыть эти горькие слова. Ведь он действительно готов был сбежать и не возвращаться. При этой мысли у него едва не подкосились ноги, а сердце вновь замерло. Он изо всех сил прижал Бонни к себе, пряча лицо в изгибе ее шеи, гладя ее обнаженное тело, словно желая убедиться, что она все еще принадлежит ему. А Бонни вдруг принялась лихорадочно расстегивать пуговицы у него на груди, стремясь скорее избавиться от мешающей ткани и прикоснуться к его коже. Рубашка упала на пол с тяжелым влажным звуком.

– Твоя бабуля сказала, что ты не желаешь меня видеть.

Бонни закрыла глаза, ее руки застыли, а лицо исказилось. Она отчаянно замотала головой.

– Нет. Это неправда. Никогда такого не было. Никогда, с той самой секунды, как мы встретились. Я знала, что делаю, когда выходила за тебя замуж. Я молилась и надеялась, что ты тоже знаешь.

Бонни потянулась к нему, обхватила его лицо ладонями, запрокинув голову, чтобы посмотреть ему в глаза, не обращая внимания на воду, которая стекала по ее щекам и волосам. Финн снова поцеловал ее, не в силах удержаться. Губы Бонни дрожали, влажные и горячие. К их вкусу примешивались соленые нотки – жар нежных слов, приправленный слезами.

– Она сказала, что все было не по-настоящему, – прошептал он.

– Но… ведь мы же решили, что нам больше не нужно искать настоящее, – ответила она, не отрываясь от его губ.

– Да, верно, – выдохнул Финн. – Но я не стану от него отказываться. Я согласен на все: мнимое, действительное – что угодно, Бонни, я все возьму. – И ему действительно хотелось взять все прямо сейчас, погрузиться в нее, ощущая бесконечные потоки теплой воды, стекающие по их телам. И на мгновение он забыл обо всем, кроме ее губ, ее кожи, ее груди, изгибов тела под его ладонями. Ему очень хотелось всего этого, но Бонни, хоть и целовала его с ответным жаром, плакать не перестала. Как будто все еще не верила, что Финн здесь, что он вернулся.

– Я хотела приехать за тобой, – призналась она, прижимаясь губами к его коже. Она говорила быстро, будто боялась не успеть. – Но я решила, что ты имеешь право сам сделать выбор. Вдруг ты решишь, что для тебя это слишком. Моя семья, мой братец-наркоман, моя жизнь. Я сделала тебе больно, Финн. Очень больно. Я так виновата перед тобой. Я во всем виновата. И в том, что Медведь пострадал, и в том, что ты попал в тюрьму по ложным обвинениям. Даже в том, что сделал Хэнк. И бабуля. Все это началось из-за меня.

– Тсс. Не надо, Бонни. Ты не можешь отвечать за их жадность. Все это началось из-за жадности. У тебя есть недостатки, но жадность в их число не входит, – принялся утешать ее Финн. – Никакие ужасы меня бы не отпугнули.

Он поймал ее руки, прижал их к стеклу, чтобы она не отвлекала его прикосновениями, и прислонился лбом к ее лбу, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить все, что ему нужно было сказать, а ей – услышать. Чтобы Бонни не ломала голову до конца своей жизни, не понимая, что он чувствовал и почему вернулся.

– Я люблю тебя, Бонни. Люблю до боли. Это мучительно и прекрасно, и мне хочется, чтобы это закончилось – и в то же время длилось вечно. Господи, я совсем не умею говорить! – Он рассмеялся от досады. – Мне так неловко, будто это я прошу Медведя заняться со мной сексом. Черт, ужасно было, наверное.

– О да, – выдавила она сквозь смех и слезы, и Финн, не удержавшись, поцеловал ее еще раз, однако не выпустил ее рук. Бонни всем телом потянулась к нему, очаровательно возмутившись, что ей мешают.

– То, что между нами… это очень больно, – продолжил он. – Но это сладкая боль, потому что я знаю, что у меня есть ты. Что у нас есть мы. И об этом я никогда не пожалею, даже если мне придется таскаться с тобой на приемы и делать вид, что я не злюсь, когда меня узнают на улицах и фотографируют, когда обсуждают мои выдающиеся успехи…

– Выдающиеся успехи?

– Ага, на криминальном поприще. У тебя список альбомов, а у меня – судимость. Я бывший уголовник, и вместо того, чтобы уехать туда, где я смогу все забыть и начать с чистого листа, я решил остаться и построить новую жизнь там, где мне не дадут оставить прошлое позади. Потому что ты этого стоишь. Простейшая арифметика.

– Ты готов на это ради меня?

– Нет. Ради себя, – признался он.

– Мне нравятся эгоисты, – сказала она, и ее губы сложились в улыбку, ту самую, которую Финн так любил.

Он почувствовал, как в груди у него понимается волна, и выпустил руки Бонни, чтобы сжать ее лицо в ладонях.

– Сколько будет бесконечность плюс один? – прошептала она и поцеловала его неулыбчивые губы.

На этот раз Финн ответил не умом, а сердцем:

– Не бесконечность. И даже не два. Бесконечность плюс один равняется единице, Бонни Рэй.

Помнишь, что ты говорила? Мы с тобой половинки одного целого. Вместе мы едины.

Он прижал ее к себе и обнял. Вокруг них поднимался пар от горячей воды, напоминая о ночи на мосту, когда Бонни встретила Клайда. И тогда Финн кое-что понял. В ту ночь они оба прыгнули. Оба разжали руки и что-то отпустили. В ту ночь они оба упали.

И это был самый большой на свете парадокс.

Эпилог

Дальнейшее направление

Я СТАЩИЛА ВСЕ С КРОВАТИ и сложила в кучу на полу, потому что не могла смотреть на зеркала. Дожидаясь возвращения Финна, я спала на этой куче, подальше от собственного одинокого отражения и от постели, на которой он совсем недавно обнимал меня, словно не собираясь никогда никуда отпускать.

Вернувшись, Финн отнес подушки и одеяла на место и аккуратно заправил простыни, рассмешив меня своим занудством. Я превращала комнату в хаос быстрее торнадо. Минни это всегда раздражало. Я решила, что постараюсь следить за собой, чтобы моему трудолюбивому мужу не пришлось терпеть еще и это. И вообще, мы наймем горничных. Целую толпу.

– Мы все равно их сомнем, – заметила я. – Ты прекрасный любовник, Клайд. В итоге все опять окажется на полу, как в прошлый раз.

Финн рассмеялся и покраснел. Именно этого я и добивалась и теперь повалила его на кровать, поверх мягких подушек и тщательно расправленного одеяла. А потом мы начали обсуждать, что будем делать дальше.

В Вегас уехать не выйдет. В Нэшвилл тоже. Моего брата будут судить в Сент-Луисе за покушение на убийство, и как бы мне ни хотелось убраться подальше от всех своих семейных проблем, нам с Финном не избежать участия в процессе. Хэнк совсем сорвался с цепи. Он сидел на наркотиках и задолжал деньги очень опасным людям. Когда я исчезла и пошли слухи о том, что меня похитил бывший уголовник, Хэнк решил, что воспользуется подвернувшейся возможностью. Это было довольно просто, ведь он жил с бабулей и узнавал обо всем, что происходит, одним из первых. Он отправил бабуле требование выкупа от имени Финна и назначил место и время – вечер четверга. Но потом я связалась с Медведем. Хэнк испугался, что меня вернут раньше, чем он получит деньги, поэтому он начал следить за домом моего телохранителя. Когда утром в четверг Медведь отправился в Сент-Луис, Хэнк поехал следом. Увидев, что Медведь покинул дом Джейсона Клайда на арендованной Финном машине и без меня, Хэнк последовал за ним до заправки и выстрелил ему в спину, чтобы он не смог помешать ему забрать выкуп и все бы решили, что убийство совершил Финн. Вот только моему братцу не хватило ума провернуть все чисто. Он не убедился в том, что телохранитель мертв, и перешагнул через него, чтобы заглянуть в машину. Медведь увидел его ботинки из змеиной кожи, мой подарок брату на позапрошлое Рождество, и понял, кто в него стрелял. Если бы я поехала в Нэшвилл с Медведем, Хэнк застрелил бы и меня. И, что самое печальное, я легко могла в это поверить. Поэтому, честно говоря, сильно о нем не горевала. Явно не так, как сестра должна горевать о брате. Нас с Хэнком связывала только фамилия, так был ли смысл притворяться?

Но в Сент-Луисе нас ждали и другие дела. Отец Финна уговаривал его пойти работать в исследовательскую группу, работавшую на базе математической кафедры университета Вашингтона. Если бы он согласился, у него появилась бы возможность больше времени проводить с отцом и найти применение своему таланту. Клайд принадлежал мне, но Бесконечность была слишком велика, так что я готова была поделиться. По словам Джейсона, математическое сообщество было узким кругом, в котором никого не волновали социально-экономический статус, национальность и даже криминальное прошлое. Если ты разбираешься в математике и любишь ее, тебе всегда будут рады.

Сент-Луис располагался всего в четырех часах пути от Нэшвилла, где находился офис моего лейбла и была сосредоточена вся моя карьера, которую, по словам Финна, мне давно было пора взять в свои руки. И вообще, он считал, что я слишком гениальна и слишком деятельна, так что мне опасно сидеть на месте. Мне нужно продолжать петь. В этом мое предназначение. Ну, и в том, чтобы любить Финна. Что ж, на этот раз я не стала спорить с Бесконечностью.

∞

Он спал, спокойный и расслабленный, подложив одну руку под голову, а вторую закинув на меня. Мы два дня не выходили из номера. Еду нам приносили, белье на кровати меняли. Мы по-настоящему залегли на дно. И не потому, что пришлось, а потому что мы так решили. И прямо сейчас мне не хотелось засыпать. Я была слишком счастлива. Мне хотелось прижаться к Финну, но я была не в состоянии долго лежать на одном месте и непременно разбудила бы его. Поэтому я выскользнула из-под его руки, на цыпочках вышла в гостиную и включила телевизор. Он отлично скрасил мне одиночество, пока я ждала Финна, но с тех пор я его больше не включала. Тогда мне нужно было заглушить разговор, который я без конца прокручивала в голове, отогнать страх, что Финн не вернется. Поэтому, включив телевизор, я обнаружила, что звук на нем выставлен на слишком большую громкость.

Я принялась судорожно нажимать на кнопку, чтобы сделать тише, но замерла, увидев на экране знакомое лицо – на этот раз не свое и, к счастью, даже не Финна. Это была Шайна. Кейти в очаровательной цветастой шапочке сидела рядом с ней, смущенно улыбаясь в камеру.

Кадр почти сразу сменился другим, и я поняла, что так и не узнаю, о чем говорила Шайна. Следующее интервью, судя по всему, записанное заранее, взяли у дедушки с внуком. Пожилой мужчина рассказал репортеру о том, как «Бонни и Клайд» единственные из всех остановились, чтобы помочь ему. Он добавил, что мы даже поехали за ним – убедиться, что они с внуком благополучно доберутся домой, и едва не прослезился, сообщив, что я втайне от него дала мальчику денег, чтобы помочь с ремонтом машины. Это были Бен и его дедушка!

Я широко раскрыла рот в изумлении, когда началось еще одно интервью, причем, похоже, в прямом эфире.

– Вы хотите сказать, что Бонни и Клайд подвезли вас, когда вы путешествовали автостопом? – спросила хорошенькая блондинка у старика с афрокосичками и наполовину седой бородой, одетого в армейский плащ.

– Да, мэм, так и было. И были ко мне очень добры, говорю вам. Мисс Бонни меня накормила, а мистер Инфинити отдал мне свою обувь. – Оператор крупным планом показал его ноги, и действительно, Уильям демонстрировал репортерам старые ботинки Финна с такой гордостью, будто в жизни не получал настолько дорогого подарка.

– Я был наг, и вы одели Меня; Я был болен, и вы ухаживали за Мной; Я был в темнице, и вы пришли навестить Меня. Тогда праведные скажут: «Господи, когда это мы видели Тебя голодным и накормили Тебя? Когда Ты хотел пить и мы дали Тебе напиться? Когда мы видели Тебя странником и приютили Тебя или видели нагим и одели?»

Я расхохоталась во весь голос, когда Уильям вырвал у журналистки микрофон и подбежал к камере, продолжая читать свою любимую проповедь, будто выступал перед полным залом. В конце цитаты из Священного Писания он ткнул грязным пальцем в объектив камеры.

– Царь им ответит: «Говорю вам истину: то, что вы сделали одному из наименьших Моих братьев, вы сделали Мне». – Уильям грозно посмотрел в камеру, а журналистке наконец-то удалось выхватить у него микрофон.

– Спасибо, Уильям. Ну что, друзья, вы сами все слышали. Мы получаем сообщения от самых разных людей, которые утверждают, что Бонни и Клайд во время своего путешествия через всю страну помогли им в беде или дали денег. Сообщения начали поступать после того, как с этих двоих сняли все обвинения и они были освобождены из тюрьмы округа Лос-Анджелес.

– Хвалите Господа за их освобождение! Бог хранит рабов своих, – закричал Уильям на заднем плане. Потом его лицо снова влезло в кадр, закрывая девушку-репортера, которая окончательно потеряла контроль над ситуацией. – Мисс Бонни? Если вы это смотрите, послушайте! Вчера во сне мне было видение! Девушка по имени Минни и парень по имени Фиш – с виду точь-в-точь как вы и мистер Инфинити – просили меня передать, что они заняли вам отличный номер в «Гранд-отеле», но вы не торопитесь. У вас есть Бесконечность, а вы есть друг у друга. А Фиш говорит: «Ну и кто из нас гений?»

Новости оборвались, и началась реклама нового сезона «Нэшвилл навсегда», но я была настолько поражена, что не могла пошевелиться.

– Бонни Рэй?

Финн стоял у меня за спиной. У него на лице остался отпечаток подушки. Он был совершенно обнажен и великолепен. Финн произнес мое имя, но его взгляд был прикован к экрану. Он явно не верил своим глазам. Я запрокинула голову и рассмеялась. Мне хотелось плясать и повторять «я же говорила», но я не стала. То, что сказал Уильям, было невероятно. Просто невозможно. С другой стороны, он уже давно донес до нас эту мысль с помощью простой картонной таблички.

«Я верю в Бонни и Клайда».

∞

Медведь поправился и в конце концов даже сумел забрать свою машину, хотя я уже купила ему новую. Как я и обещала, он получил прибавку к зарплате. Сам Медведь только посмеялся, но Финн сказал, что это справедливо, учитывая, как часто я влипаю в неприятности. Мы забрали свои вещи с заднего сиденья «Чарджера», в том числе картонную табличку, которую мне очень хотелось сохранить.

Я покрыла ее лаком и вставила в рамку, и теперь она висит в нашем доме в Сент-Луисе вместе с фотографиями с одноразового фотоаппарата, который мы взяли у Моник в день свадьбы: кадры с нашего бракосочетания в Вегасе и снимок, на котором мы стоим возле пробитой пулями «машины смерти» в Примме. Еще я вырезала из журналов фотографии с церемонии вручения «Оскара» и снимки, которые сделали в тюрьме после ареста. Финну это не понравилось, а мне показалось смешным. Ведь он сам сказал когда-то: «Порой нам только и остается, что смеяться».

Но у нас теперь оставалось еще много чего, и я надеялась, что всегда буду это ценить. Поэтому в центре я повесила вставленное в рамку большое черно-белое фото Бонни и Клайда, которые обнимают друг друга на фоне тех отчаянных времен. А в другую рамку поместила слова, написанные Бонни Паркер, чтобы никогда не забывать о нашем невероятном путешествии и о клятве, которую мы с Финном дали друг другу. В этих строках Бонни по своему выразила идею «пока смерть не разлучит нас».

В темноте им дорога была не видна,

Повороты мелькали, как черти.

Что ж, решили они,

Пусть погаснут огни,

Но они не сдадутся до смерти.

И я рассчитывала, что мы будем жить очень-очень долго.

Конец

От автора

По-моему, каждую следующую книгу написать всегда сложнее, чем предыдущую. И это приходится делать в одиночестве. С каждым успехом давление на писателя усиливается, ожидания растут, а я уже прекрасно знаю, как много работы впереди, и это само по себе пугает. Но я не представляю себя ни в какой иной профессии. Я очень люблю писать книги и радовать читателей. Я обожаю узнавать что-то новое, находить скрытые смыслы, влюбляться в новых персонажей. Но даже притом что писательство предполагает одиночество, одна бы я ни за что не справилась, поэтому пришло время поблагодарить всех, кто мне помогал.

Во-первых, я не математик. Мне пришлось изучить множество материалов, чтобы хоть приблизительно понять, как мыслит такой человек, как Финн. К счастью, моя мама как раз математик. Она прочитала «Бесконечность + один» раньше всех и помогла мне избавиться от математических неточностей. Я очень благодарна ей за советы и за то, какая она умная, и посвящаю эту книгу ей, потому что без нее ничего не вышло бы.

Еще хочу поблагодарить своего постоянного эксперта Эндрю Эспинозу, сержанта полиции в отставке, который терпеливо разъяснял мне все юридические тонкости и полицейские процедуры и в целом помогал мне разобраться в этой непростой теме. Кое-где я позволяла себе художественные вольности, так что все ошибки и домыслы на моей совести. Это уже третья книга, которую я пишу, обращаясь за помощью к Эндрю, и я очень благодарна ему за ценные замечания.

Особенно хочу отметить Тамару Деббо, чей вклад в качестве моего личного помощника оказался неоценимым. Также благодарю Вильму Гонзалес за ее потрясающие организаторские способности, за дружбу и профессионализм. Спасибо Кэри Уайт, потрясающей писательнице и редактору, которая довела «Бесконечность + один» до совершенства. Также я не представляю, что бы делала без Джули Титус из JT Formatting. Она моя правая рука в вопросах оформления книги и успела стать моим другом. Команда Dystel & Goderich, особенно Джейн и Лорен, спасибо вам за все. Благодарю Ребекку Берто и ее студию Berto designs за потрясающую обложку. Я в восторге от нее! И, наконец, спасибо Ламину Касими за работу с моим сайтом, это сделало мою жизнь проще.

Спасибо бета-ридерам книги: Элис Ландвер, Эмме Коркоран, Кристине Суарес-Муньос, Мишель Каннингем, Шэннон Макферсон и Вильме Гонзалес. Вычитка – дело непростое и часто неблагодарное, и нужна недюжинная смелость, чтобы сказать автору, где он накосячил;)

Благодарю всех своих читателей, блоггеров и коллег по цеху, которые так тепло принимают мои работы. Спасибо! Все это возможно только благодаря вам. Я могла бы перечислить множество имен, но боюсь, что кого-нибудь пропущу, а мне очень этого не хотелось бы. Примите мою искреннюю благодарность за вашу поддержку. У меня нет слов. Спасибо.

Тексты народных песен, использованные в этой книге, являются всеобщим достоянием, так же как стихотворения, написанные Бонни Паркер, – «Пропащая Сэл» и «История Бонни и Клайда», поэтому ничьи авторские права я не нарушаю. Песню «Бесконечность + один», которую Бонни поет в ночном клубе, я сочинила специально для этой книги. Текст песни «Машина» написал Пол Трэвис, который дал мне разрешение на использование его песни.

Благодарю своего мужа, Трэвиса Хармона, и детей – Пола, Ханну, Клэр и Сэма. Спасибо вам, мои милые, что терпите меня и готовы делить меня с моей работой.

Моим родителям, братьям и сестрам, родителям мужа и друзьям – спасибо за поддержку и энтузиазм.

И, как всегда, я благодарю Господа за то, что Он направляет меня.

Об авторе

Книги Эми Хармон входят в списки бестселлеров по версии USA Today и New York Times. Эми с детства знала, что хочет стать писателем, и сочиняла не только рассказы, но и песни. Она выросла среди пшеничных полей, без телевизора и привыкла проводить время за чтением книг или с братьями и сестрами. Это помогло ей развить вкус и научило основам увлекательного повествования. Сейчас ее книги публикуют во многих странах мира – о таком успехе простая провинциальная девочка из городка Леван, штат Юта, могла только мечтать. В числе романов, написанных Эми Хармон, бестселлер из списка USA Today «Меняя лица» и бестселлер по версии New York Times «Птица и меч». «Бесконечность + один» – ее шестой роман, опубликованный на английском языке в 2014 году.

Примечания

1

Бридж (англ. bridge – «мост») – связующее звено между припевом и куплетом (здесь и далее примечания редактора).

2

Самые распространенные в США сети мотелей – Super 8 и Motel 6.

3

Хиллбилли (Билли с холма) – распространенное в США пренебрежительное прозвище жителей Аппалачских гор, преимущественно потомков шотландских и ирландских эмигрантов. Именно в этой среде, по мнению многих исследователей, зародилась кантри-музыка.

4

Американский поп-рок-дуэт Сонни Боно и Шер.

5

Джесси Будсон Джеймс – известный американский преступник середины XIX века.

6

Американская кантри-певица, обладательница нескольких премий «Грэмми».

7

В переводе на российский размер – 42–44.

Content

Э. Хармон
Бесконечность + 1

Пролог Истоки

1 Угол падения

2 Конвергенция

3 Тождество

4 Косвенное доказательство

5 Диаметральные противоположности

6 Горизонтальное отражение

7 Числа-близнецы

8 Непрерывное начисление процентов

9 Счетное бесконечное множество

10 Отрицательный вектор

11 Гармоническая прогрессия

12 Постороннее решение

13 Сдвиг фаз

14 Нечетное число

15 Общий знаменатель

16 Формула Герона

17 Мгновенная скорость

18 Параллельные прямые

19 Кривые линии

20 Критическая точка

21 Мнимые числа

22 Взаимоисключающие понятия

23 Ось отражения

24 Невероятное событие

25 Замкнутый контур

26 Значащие цифры

27 Большая дуга

28 Центр симметрии

Эпилог Дальнейшее направление

От автора

Об авторе

Примечания