Валерий Владимирович Атамашкин

Я – Спартак. Битва за Рим

© Атамашкин В.В… 2018

© ООО «Яуза-Каталог», 2019

Пролог

Светало. Девять дней подряд я вставал до рассвета и спал всего по несколько часов за ночь. Мешки под глазами, осунувшееся лицо, новые морщины, мой внешний вид пугал гладиаторов, и я ловил на себе взволнованные взгляды своих бойцов. Думы не отпускали меня ни на миг, я сгорал изнутри в поисках правильного решения. Десять дней подряд я обещал себе сделать выбор, который расставит все по своим местам. Увы… Ничего не выходило. Дни сменялись днями, я бродил по лагерю, тщетно пытался совладать с вихрем собственных мыслей, но возвращался в палатку ни с чем. Обессиленный валился на шкуры, отказывался от ужина, в надеже, что сон вернет мой покой, но ночь мучился в кошмарах и полудреме. Решения не было. Почему? Потому что я хотел выиграть войну. Я не хотел больше выживать.

Я в очередной раз проснулся перед рассветом, чтобы выйти за лагерные стены. Дозорные, как всегда бдительные, внимательные, но уставшие к концу смены, приветственно вскинули руки, приоткрыли ворота. Я ответил коротким кивком, вышел из лагеря. Не спеша прошелся вдоль крепких стен, безразлично рассматривая башни, частокол, ров и вал. Повернул к берегу Ауфида, чтобы там с головой погрузиться в свои думы.

После разгрома легионов Красса мы взяли форсированный марш, прочь из Брундизия, к северо-западу. Через несколько лиг свернули с Аппиевой дороги, обогнули побережье Адриатического моря, остановились в устье Ауфида. Я искренне верил, что воспользуюсь неразберихой, оторвусь от Лукулла, не сумевшего высадиться в брундизийском порту. Переход облегчал приход весны. Таял последний снег, в прошлом остались морозные ночи, с моря дул теплый ветер. Предвестником настоящей весны стали первые побеги на деревьях, пусть ночами мы все еще кутались в плащи, а изо рта шел густой пар. Весна забирала свои права, жизнь повстанца стала гораздо легче. Я рассчитывал, что вместе с отступающими холодами на смену черной полосе неудач придет белая полоса везения и громких побед.

Мы передвигались стремительно, налегке и покрыли расстояние от ворот Брундизия до устья Ауфида за три полных дневных перехода. Здесь я оборвал наш марш-бросок. Убегать дальше не было никакого смысла. На берегу реки, не имея перед собой дальнейшей цели нашего марша, я принял волевое решение остановиться. Лагерь разбили на возвышенности, заняв стратегически выгодную позицию. Куда бы я ни шел, как далеко бы ни отвел войска, римлянин рано или поздно нагонит нас и навяжет бой. Факт, который необходимо было осознать и принять. Чем раньше я бы это сделал, тем больше времени у нас оставалось подготовиться к схватке.

Буквально из ничего на холме выросла крепость. Наш лагерь расположился всего в нескольких милях от небезызвестной римской колонии Канны, и появление под боком горожан повстанцев привело местных жителей в ужас. Люди помнили легенды о Ганнибале, некогда наголову разбившем армию римских консулов, и долгое время опасались покидать Канны, несмотря на мой строгий запрет гладиаторам трогать горожан.

С тех пор минуло двенадцать дней. В лагере вырос гарнизон с внушительным частоколом, глубоким двойным рвом и валом. Несколько сот палаток из крепких коровьих шкур спрятались за массивной стеной из бревен молодого дуба. Строили на римский манер, палатки делились на сектора, были выделены две центральные улицы и несколько переулков поменьше. На четвертый день гарнизонная стена замкнула лагерь кольцом, выросли дозорные башни, по типу тех, что я видел на линии Красса в Регии. Мы возвели неприступный лагерь, и очень скоро к нашим стенам начали стекаться италики, затаившие злость на римлян после гражданской войны. Местные в своей обиде готовы были помочь любому, кто выступит против существующего режима. Их нисколечко не смущала дурная слава восстания и грозный нрав гладиаторов. Первыми к стенам нашего лагеря явились менялы и шлюхи, коих я не раз замечал выходящими из палаток своих бойцов. Возможно, прав был Веспасиан, который, как бы это странно ни звучало, только через полтора века скажет, что деньги не пахнут. Местные охотно брали деньги из наших рук, заключали сделки, поэтому за две недели нашего пребывания в устье Ауфида повстанцы обустроились, закипел быт. Несмотря на мой отказ от идеи повстанческой казны как от лишнего груза во время длительных и утомительных переходов, карманы многих гладиаторов были забиты сестерциями под завязку.

Вечером пятого дня разведка сообщила, что Красс не менял маршрута и ведет свои войска в Рим. На следующий день стало известно, что мы оторвались от Лукулла, который вместе со своими легионами до сих пор не покидал Калабрию. Очень скоро вести об этом распространились по лагерю и окончательно умиротворили моих бойцов. Никто из них, включая Рута и Тирна, не разделял моих опасений, что умиротворенность эта обманчива. Для гладиаторов лагерь был единственным за последние несколько месяцев шансом перевести дух, на какое-то время забыться, отстраниться от реалий военного времени с помощью вина и женщин. Я же видел в лагере шанс переосмыслить произошедшее с тех пор, как я попал в мир, ставший для меня родным, настоящим и, как мне казалось теперь, таким понятным. Однако мысли, посетившие меня в первый же вечер, едва не свели с ума. С остатками своего войска я оказался зажат между губок одних больших невидимых тисков.

С одной стороны, над нами нависла угроза Лукулла. Варрон предпринял неудачную попытку захода в брундизийский порт, после чего высадился в порту одного из калабрийских городов, обогнув побережье. Там полководец приводил свои войска в полный боевой порядок, готовился к выступлению, сподручно собирал информацию о нашем местоположении и возможностях. С другой стороны, никуда не делся Красс. Марк Лициний подступил к Риму и вступил в жесткие переговоры с сенатом, лишившим богача полномочий в этой войне. Стоило Крассу выправить свое положение, вернуть себе прежние регалии, как он вновь с головой окунется в нашу незаконченную войну. Тщеславный, самонадеянный, Марк Лициний не даст Варрону Лукуллу шанса поставить точку в подавлении восстания. С проконсулом у нас остались личные несведенные счеты. Размышляя, я понимал, что скоро невидимые тиски сомкнуться. Ударит Лукулл, ударит Красс, и в восстании гладиаторов будет поставлена точка. Подход римлян отрежет нас от продовольственной подпитки италиков. Что останется тогда? Попытка обороняться за неприступными стенами, пока голод не вынудит нас открыть ворота и принять схватку в открытом бою? Я знал, что Красс не поведет свои легионы на пролом, не рискнет брать лагерь штурмом. Слишком свежи были раны Марка Лициния, он хорошо помнил горечь своих поражений. Назвать же дураком Лукулла не поворачивался язык. Римлянин выжидал, чтобы ударить наверняка, оттого осторожничал. Мне понадобился не один день, чтобы смириться с мыслью – наш лагерь, размером и размахом ничем не уступавший лучшим римским образцам, а то и превосходивший их, был огромным мыльным пузырем, полумерой. Он занял умы гладиаторов, заставил потратить силы на возведение высоких стен, но ничего не мог дать нам взамен. Остаться в лагере значило проиграть. У решения разделиться под Гераклием была обратная сторона. Несколько тысяч моих гладиаторов ничего не могли противопоставить десяткам тысяч римских легионеров. За разгром Скрофы под Брундизием и уклонение от схватки с Лукуллом мы заплатили слишком дорогую цену. Сейчас настал мой час расплачиваться по долгам. Я понимал, что нам придется покинуть лагерь, будь иначе, и холм у Канн станет огромной братской могилой восстания. Но передать пустой лагерь в руки римлян… Мысль заставляла расписаться в собственном бессилии. Не в моих привычках было опускать руки. Я искал выход из сложной ситуации, в которой мы оказались.

Мой взгляд устремился к просторам, раскинувшимся далеко за пределами римских земель. Там, куда пока только тянулась жадная рука Рима, с каждым годом отхватывающая все больший кусок. Мы все еще могли наступить на горло собственной гордости, плюнуть, отступить. Рвануть через Альпы, пока тиски Красса и Лукулла не сомкнулись, пока не пролилась кровь…

Я поймал себя на мысли, что какой-то месяц назад еще готов был бы увести с Апеннинского полуострова людей! До чудовищного прорыва с Регия, до жертвы Ганника у Гераклия и сражения у брундизийских стен. Тогда были живы тысячи тех, кого я теперь называл братьями и поклялся отомстить за их смерть! Каждый из нас поклялся, что восстание закончиться с последним оставшимся в живых рабом, сбросившим с себя оковы неволи! Теперь я понимал, что это не просто война рабов и господ, в центре которой я оказался благодаря случаю! Нет, война мёоезийца Спартака оказалась моей войной, войной Спартака Гладкова.

Глава 1

– С рассветом мы покинем лагерь…

Непродолжительная речь была эмоциональной.

Я чувствовал напряжение, ловил на себе недоуменные взгляды и хотел донести до полководцев, что мое решение окончательно, но запнулся. Мне не дали закончить. Как только я предложил собрать к рассвету десяток мобильных групп, которые покинут лагерь и разойдутся по Апулии, слова были восприняты в штыки. Меня перебил Рут. Гопломах буквально подпрыгнул на месте, словно ошпаренный, и засыпал меня вопросами.

– Мёоезиец, – Рут смотрел на меня внимательно, томным взглядом исподлобья. – Перенесем совет! Видят боги, ты не отдаешь отсчет своим словам! Зачем ты собрал нас ночью? Что-то случилось? Если нет, соберемся днем, а ты ляг да хорошенько отдохни? К чему такие поспешные решения? Ты рискуешь, если собираешься выводить из лагеря тысячу человек разом! Ты узнавал обстановку? Посылал в округу разведчиков?

– Нас не так много, – подхватил Тирн, молодой галл обеспокоился не меньше опытного гопломаха. – Может, стоит все взвесить? Кто останется в карауле?

Я с трудом сдержал бурлящий внутри меня гнев, глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Полководцев выдернули из-за стола, где они коротали время в компании других гладиаторов и каннских шлюх. Все до одного, военачальники были поддаты, а Рут вовсе с трудом держался на ногах и теперь позволял себе вольности. Донести до них информацию представлялось крайне затруднительным делом. Военачальники ничего не хотели слушать и воспринимали сказанное мной в штыки. Сказывалась навалившаяся на меня усталость. Глаза буквально слипались, да и говорил я с трудом.

– Нет, продолжим совет. Я отдаю отчет своим словам! Я сказал, что все произойдет на рассвете! Если не сделать этого, все пропало! Никаких промедлений! Как раз потому, что нас не так много, шансы в войне видятся мне совсем призрачными!

– Спартак, ты выглядишь отвратительно… – Тирн поймал на себе мой тяжелый взгляд, осекся, не стал развивать свою мысль. – Хорошо… Что значит на рассвете? Твои слова… – осторожно продолжил галл, но его перебил Рут, у которого после выпитого вина не в меру развязался язык.

– Бредятина, – раздраженно фыркнул гопломах. – Ты уж извини, мёоезиец, но это так! Такое скажешь, что хоть стой, хоть падай!

– Объяснись, – спокойно ответил я.

Рут уставился на меня осоловевшим взглядом.

– Мы не успеем подготовиться за одну ночь, – пояснил он и скрестил руки на груди. – У нас не хватит времени выступить из лагеря на рассвете! Да и не кажется ли тебе, что мы возвращаемся к прежним позициям?

Я смачно выругался. Рут понятия не имел, почему я предлагал выступить из лагеря на рассвете, но готов был биться головой о стену, чтобы доказать свою правоту. Черта, за которую мне так нравился гопломах, сейчас безумно раздражала.

– К Гераклию? Хочешь сказать, я возвращаюсь к Гераклию, Рут? – вспылил я.

– Твои слова! – безразлично кинул гопломах в ответ. – Я не видел смысла разделяться под Гераклием, не вижу необходимости сейчас. Ты убедил меня, что на войне нет места пахарю или кузнецу? Так почему теперь говоришь об обратном! Как это понимать? Ты же предлагаешь набрать в войско неумех!

– Выслушай до конца! – устало выдохнул я.

Со стороны мое предложение выглядело отвратительным. Собственные принципы загнали меня в тупик. Я осознавал это не хуже полководцев и смирился с тем, что совет постепенно превратился в базар. Главным сейчас было показать, что между разделением наших войск под Гераклием и моим новым стремлением расширить войско пришлыми рабами пролегает огромная пропасть. Чтобы показать разницу полководцам, следовало донести до них свою мысль, пока же военачальники не давали мне возможности высказаться и продолжали галдеж.

Рут отмахнулся, не став слушать. Его язык заплетался.

– Я знаю тебя лучше всех, Спартак, имею право называть тебя братом! – он покачал головой. – Уверен, с утра ты не повторишь в свои слова!

– Рут…

– Не надо, Спартак, выслушай меня. Оставлять лагерь пустым, уходить в поле с армией наших лучших рубак? Ты полагаешь, римлянин будет наблюдать за нами сквозь пальцы? Да ты подставляешь нас под удар! Ради чего? – гопломах завелся, лицо его покрылось красными пятнами. – Ты предлагаешь пополнить наши ряды пахарями и свинопасами? Лишняя обуза, лишние рты…

– Дослушай до конца и не задавай глупых вопросов! – взъярился я, перебивая Рута, готового говорить без умолку. – Прекрати трепаться, и мы начнем совет, как полагается?

Рут замолчал, виновато потупил взгляд, оперся на стол.

– Без обид, Спартак, каковы слова, такова реакция, – в разговор вступил Аниций.

Высокий галл имел рельефную мускулатуру, туловище от ключицы до бедра рассекал рваный шрам. Украшение, как заверял интересующихся сам Аниций, гордившийся своим шрамом и выставляющий его напоказ перед публикой. Так и сейчас, сагум на Аниции был накинут на голый торс, каждый желающий мог поглазеть на шрам своими глазами. По слухам, ходившим среди гладиаторов, за бой, в котором Аниций получил этот шрам, гладиатору преподнесли рудий.

Я буквально просверлил Аниция глазами, но не торопился с ответом. Помимо меня в просторной палатке собрались Тирн, Рут, Аниций и Лукор, мое ближайшее окружение. Последние двое появились в совете уже в лагере. Их же двоих я выдернул из-за игрального стола. Аниций и Лукор коротали время за игрой в кости и пили местное вино. У Аниция заплетался язык, он не далеко ушел от Рута по части выпитого. Неудивительно, кувшин на игральном столе оказался наполовину пуст, еще несколько пустых кувшинов стояли под столом. Впрочем, ни Аниций с Лукором, ни выпивший Рут, ни даже Тирн, выдернутый из палатки, где он проводил время с городской шлюхой, знать не знали, что сегодня ночью состоится совет. В час, когда я собрал своих полководцев, перевалило за полночь, давно закончился ужин, был дан отбой, а на стены выступил ночной караул. Обвинять кого-то из них в том, что он явился на чрезвычайный совет поддатым или в непотребном виде, было глупо. Возможно, в чем-то Рут был прав, когда предлагал перенести совет на завтра, эти четверо протрезвеют и проснутся на утро с холодной головой. Однако время, которого до недавнего момента у нас было хоть отбавляй, теперь поджимало. Откладывать разговор до утра я не мог, пусть после многих бессонных ночей, проведенных в думах, выглядел я действительно паршиво. Все, что я мог сделать сейчас, – дать военачальникам успокоиться, чтобы они выслушали мои слова и поняли, что я хочу сделать на самом деле.

Я сидел на бревне, медленно водил подушечками указательного и большого пальцев друг о друга, когда ко мне подошел Рут. Гопломах положил свою мозолистую ладонь на мое плечо.

– Ты сделал все, что мог, мы в полной безопасности за этими стенами! Красс в Риме, Лукулл на восточной границе Апулии! Я знаю, что все эти дни тебя тревожит наша судьба, но сейчас нам не о чем беспокоиться, брат! Совет подождет до завтра, а твой сон нет. Лагерь – надежное место, я не вижу причин его покидать.

– Как бы я хотел ошибаться, но это не так! Продолжим, – сухо ответил я.

Все четверо переглянулись. Наконец, видя, что я не намерен переносить совет, гладиаторы насторожились.

– Мы готовы слушать, даже если ты будешь говорить до самого утра! – пожал плечами Аниций, смирившийся, что ему не удастся доиграть брошенную игру и допить незаконченный кувшин с вином.

– Спартак, что-то произошло? – Рут, знавший меня лучше всех, нахмурился, забеспокоился.

Я выразительно посмотрел на гопломаха, тот коротко кивнул в ответ. Хорошее настроение, с которым Рут зашел в мою палатку, мигом улетучилось. Показалось, гопломах разом протрезвел. Наконец, гладиаторы справились с собственным любопытством. Они разместились на бревнах, все как один сложили руки на коленях, приготовились слушать. Надо сказать, дни, что мы стояли лагерем в устье Ауфида, пошли моим бойцам впрок. На высушенных жестокой холодной зимой лицах вновь появился здоровый блеск, затянулись раны на теле, отступили болячки. Возможность сообщения с италиками и римскими купцами из Канн обеспечила нас провиантом в достаточном количестве, чтобы быть сытыми и вернуть утраченные за зиму силы. Все это радовало и объясняло негативный настрой Рута, Тирна и остальных.

– Все очень просто, братья, – начал я. – Я просчитался, когда приказал разбивать на берегу реки лагерь! Лагеря не должно было быть! Все это время мы растрачивали силы впустую! Наш лагерь – недоразумение, – я развел руками.

Мои слова поставили гладиаторов в тупик. Рут принялся чесать макушку. Тирн положил руку на затылок. Аниций прочистил горло, а Лукор потупил взгляд. Первым сориентировался гопломах.

– Что произошло, Спартак? Почему ты так говоришь? – осторожно спросил он.

– Что изменилось? – удивился Тирн. – Мы что-то не знаем?

– Может я знаю меньше твоего, мёоезиец, но мне видится, что время в лагере пошло на пользу восстанию! И пойдет впредь! – сказал Лукор.

– Пойдет! Если в лагере не появится тысяча дармоедов, которые понятия не имеют о войне, а меч видели издалека! – презрительно фыркнул Аниций, полководец не собирался скрывать своего пренебрежения. – Считаешь, что мы не справимся сами?

Я уловил на лицах гладиаторов растерянность, смешанную с раздражением, даже злостью. Военачальники пытались уловить смысл сказанных мною слов, получалось едва ли.

– Сами? – я покачал головой. – За высокими стенами ваши мозги залило каннским вином, раз вы не желаете видеть дальше своего носа! Видели бы вы свои лица! Может быть, мне извиниться перед тобой Тирн? За то, что оторвал тебя от городской шлюхи? Или перед вами, Аниций, Лукор? Вам, наверное, хотелось закончить свою игру? Кстати, чей был ход? А?

– Спартак…

– Я знаю, как меня зовут, Рут, или ты хочешь попросить меня долить вина в свою чашу? – взорвался я.

– Не горячись, Спартак! Вернемся к обсуждению! – приподнял бровь на своем единственном целом глазе кельт Лукор.

Я отмахнулся, принялся мерить шагами палатку. Внутри меня все кипело. Захотелось съездить по физиономии кому-нибудь из гладиаторов, спустить пар, но я сдержался. Перекладывать вину с больной головы на здоровую было не в моих правилах. Ошибку допустил я, и груз ответственности следовало взвалить на свои плечи. Глупо винить кого-то в собственных промахах. Я несколько раз глубоко вздохнул, успокоился, наконец остановился.

– Мне не следовало говорить эти слова, – прошептал я.

Гладиаторы молчали.

– Останься все так, как есть, и у нас не будет ни единого шанса, в этом и заключается мой просчет… – выдохнул я.

– Мне казалось, что за крепкими стенами, за рвом и валом шансов в борьбе с римской тварью у нас больше, нежели на открытых равнинах и холмах? – озадаченно протянул Лукор. – Мы каждый день укрепляем лагерь, делаем все, чтобы сбить с римлян спесь, когда дело дойдет до сражения. Провались я на месте, если им придется по вкусу сражение у этих стен! Ты же предлагаешь покинуть лагерь и дать бой в лоб? Ха, я отдаю должное твоему гению, но римлян слишком много, чтобы принимать бой в поле, а стены лагеря уравняют наши шансы!

– Полагаешь, Лукулл сломя голову полезет на наши стены? – я насупился. – Не потому ли он тянет с маршем, что до мелочей просчитывает каждый последующий шаг?

– Много чести римлянину! Лукулл обделался, когда узнал, что Красс подошел к Риму со своими легионами. Теперь Лукулл ждет, кому достанется власть в Республике и как верный пес будет готов вылизать хозяину яйца, а сейчас стоит на задних лапках и машет хвостом! – отмахнулся Аниций.

– А ты не думал, что он ждет Красса? Чтобы ударить по нашему лагерю с двух сторон и просто перемолоть? – возразил я.

Аниций вздрогнул. Мысль не приходила в голову храброго воина и стала для него откровением.

– Красса? – прошептал он.

– Красса, – подтвердил я.

– Не думал, – честно ответил Аниций. Обдумывая мои слова, галл потупил взгляд.

В наш разговор вступил Рут.

– Предположения, Спартак! Объясни, чем нам помогут неумехи, самое время это сделать! – гопломах всплеснул руками. – Лучше, чем терять на них время, укрепим наш лагерь! Армия Лукулла в нескольких дневных переходах от нас, а Красс со своими легионами остановился у стен Рима!

Вновь поднялся галдеж. Гладиаторы перебивали друг друга, не давали высказаться.

– Рут! Тирн! Лукор! Аниций! – я врезал кулаком по столешнице, привлекая внимание военачальников.

– Что бы не надумал римлянин, пусть попробует взять наш лагерь, ничего не выйдет, – Аниций наморщил лоб, уставился на меня косыми от выпитого вина глазами. – Я со своими людьми костьми лягу, но захвачу не одного римлянина на тот свет, прежде чем паду сам, попомни мои слова, Спар…

Слова Аниция стали последней каплей. Короткий хук свалил Аниция на пол, я выхватил гладиус и приставил острое лезвие к шее гладиатора.

– Еще раз перебьешь меня, и я не посмотрю на твои былые заслуги, галл! – прошипел я, обводя взглядом присутствующих на совете. – Не потерплю самоуверенности, и если вы не вытащите ее из себя, за вас это сделаю я! Возражения? – я кивнул на выход. – Проваливайте, я никого не держу!

Разгром Скрофы под Брундизием и оставление флотилии Лукулла в дураках дали повод гладиаторам рассуждать о своем превосходстве над римлянами на всех фронтах. Самоуверенность играла с гладиаторами злую шутку. Они не боялись своего врага и утратили способность мыслить трезво. Это было той непростительной ошибкой, за которую мы все могли поплатиться очень дорогой ценой. С гладиаторов следовало сбить спесь, ведь римляне отнюдь не были мальчиками для битья. Уверенность ни в коем случае не должна была переходить в самоуверенность. Теми силами, что есть, мы не справимся с римлянами. Полководцам стоило принять этот факт и намотать себе на ус.

Никто не сдвинулся с места. Я нехотя убрал гладиус, помог ошарашенному Аницию подняться. Галла шатало после пропущенного удара, но алкоголь из его головы разом улетучился. Полководец был подавлен и испуган.

– Когда римляне подведут к лагерю войска, как ветром сдует италиков, исчезнут каннские торговцы! Это надо объяснять? Или догадаетесь сами? Кто тогда скажет, сколько времени мы проведем за стенами лагеря, не высовывая носа? – ударение пришлось на последнее слово. – Наших сил едва ли хватит для полноценной обороны лагеря! А маневр? Тактика? Кто прикроет нас, если понадобится совершить вылазку за стену, прорвать оцепление?

Ответов на мои вопросы не было ни у Аниция, ни у остальных. Споры закончились, военачальники слушали меня внимательно. Я продолжал. Слова приходилось подбирать, поэтому между предложениями я делал паузы.

– Римляне утонут в крови у стен нашего с вами лагеря! Сколько их умрет здесь? Десять тысяч, двадцать тысяч? – при озвученной мной цифре полководцы гордо задрали подбородки, но я поспешил остудить их пыл. – Что делать с остальными? Аниций? Тирн?

– Не знаю, Спартак, – ответил Аниций.

Тирн промолчал.

– Я тоже не знаю, – заверил я. – Не затем мы громили Красса и ускользнули из-под носа Лукулла, чтобы теперь бездарно проиграть свою войну в устье Ауфида? Я хочу выиграть в этой войне! И скажите мне, я похож на идиота? Рут?

Я уставился на гопломаха. Рут покачал головой.

– Едва ли, Спартак, на идиота ты не похож, – ответил он.

– Так не выставляйте меня идиотом, который не понимает, что происходит! – взревел я. – Я не хуже вашего понимаю, к чему приведет появление в лагере неумех! Но если вы наконец дадите мне высказаться, то поймете, почему я так уверен в своих словах! – слова, все это время сидевшие глубоко внутри меня, дались с трудом.

Первым пришел в себя Тирн.

– Ты прав, каннские шлюхи и вино вскружили нам голову! – прошептал он.

– Хорошо, что ты это понимаешь! – Я спрятал лицо в ладонях, сосредоточился. – Повторюсь, нас слишком мало, римлянам нечего противопоставить, вот то главное, что я хочу вам донести. Красса и Лукулла не остановят наши стены, а мы не сдержим их легионы, если будем сидеть сложа руки.

– Что исправит появление невольников с латифундий? – недоверчиво спросил Рут.

– Дай мне карту, – попросил я.

Гопломах развернул на столе карту полуострова, я подозвал гладиаторов. Широкие апулийские просторы с севера омывались водами Адриатического моря, на востоке граничили с Калабрией, на юге с Луканией, а на западе с Самнием, Кампанией и Умбрией. Регион славился громадного размера пастбищами для выпаса скота и землями, на которых выращивали лучший на Апеннинах хлеб. Апулию издревле населяли мессапы, педикулы и певцеты, народы, долгое время сопротивляющиеся романизации, помнящие римскую несправедливость. Именно эти италийские племена помогали нам противостоять Республике, на их землях возникли первые латифундии в Апулии. На карте, лежавшей на столе, латифундии были обведены линиями. Я провел несколько часов, чтобы рассчитать примерные расстояния, разделяющие наш лагерь и виллы латифундистов, но время не было потрачено попусту, это стоило того. Мой палец остановился на точке, неподалеку от Канн и устья реки, в том месте, где мы остановились лагерем.

– Наш лагерь, – кивнул Рут, озадаченно растирая испарину, выступившую на лбу.

– Все верно, – согласился я.

– Рядом с Тарентом и Каннами целая куча римских латифундий, на которых еще трудятся невольники, – заметил Лукор, с любопытством рассматривая карту своим единственным глазом.

– Тебе что-то известно о них?

– Не думаю, что мне известно больше твоего, Спартак, но скажу, что это типичные римские угодья, – Лукор начал загибать пальцы. – Вилла, поля, охрана, куча невольников.

– Бывал там? – поинтересовался я.

– Бывать не бывал, но слышать слышал, – заверил кельт и оскалился. – В одно из таких мест попал мой соплеменник, я оказался на арене цирка, а он попал в поля. Рабам там приходится не сладко, как-то так.

– Не сладко? – возмутился Аниций. – Хозяин ценит жизнь свиньи выше человеческой жизни! На полях умер мой брат… – гладиатор не договорил, запнулся.

– За что на поля угодил твой брат? – спросил Рут.

Аниций поежился, возможно, припоминая какие-то свои переживания, тут же отразившиеся на его лице. Он ответил гопломаху таким взглядом, что задавать вопросы перехотелось. Впрочем, я без того знал, что на латифундии попадали в основном те, кто совершил страшные преступления, включая убийство и изнасилование. Вряд ли брат Аниция был исключением из этого правила. Рут повернулся ко мне.

– Люди там быстро гибнут, а выжившие превращаются в дикарей, у которых остается мало чего человеческого. Но винить их за это ни я, ни ты не имеем никакого права. Лукор прав, для раба это самая незавидная участь, – пояснил он.

Мои обрывчатые знания о латифундиях целиком складывались из разговоров, которые мне доводилось слышать в лагере. Услышанного тогда и теперь хватило, чтобы понять – рабам на латифундиях приходилось не сладко. Доминусы относились к невольникам как к производственному инвентарю и обращались с ними как с вещью. У человека на латифундии не было личного времени. Если раб не спал, он работал, что было золотым правилом римского латифундиста, распоряжавшегося десятками, а то и сотнями рабов единовременно. Латифундисты боялись, что будь у раба свободное время, и в голову невольника обязательно придут дурные мысли, потому раба следовало чем-то занять. Подход римлян выжимал из людей, попавших к ним в рабство, все жизненные соки. Пахота в поле, подсобные работы, сбор урожая, все это за короткий срок превращало молодого, полного сил мужчину в дряхлого старика. Доля раба-латифундиста, если речь не шла о вилике-управленце, была самой страшной из всех. Даже гладиаторы, постоянно доказывающие свое право жить перед многотысячной возбужденной толпой, имели шанс выжить и обрести свободу, получив в бою рудий. Шанс раба с латифундии виделся в избавлении от мук посредством скорейшей смерти. Но и трудился в полях самый настоящий сброд. Как бы то ни было, в дальнейшем мне стоило узнать об этих местах подробнее. Мой палец заскользил по карте, к Гидрунтуму, городу-порту в самой восточной части Калабрии на побережье Адриатического моря.

– Что мы знаем сейчас? Здесь Лукулл высадился, форсировал переход к Аппиевой дороге, где встал лагерем неподалеку от Тарента. Известно, что он готовится к выступлению, которое может произойти в любой миг, – палец скользнул в другой конец карты. – Красс с легионами стоит у стен Рима и решает там свои одному ему известные задачи. Мы понятия не имеем, когда они захотят выступать, ошибочно было бы считать, что они не знают, как обстоят дела в нашем лагере!

– За это могу ручаться, мы ловили разведчиков, Спартак, – подтвердил гопломах. – Вот только всех не переловишь, увы!

Я одарил его улыбкой в ответ. Контрразведка работала без нареканий, мы не раз ловили римских разведчиков неподалеку от наших стен. Однако, Рут был прав, вести о нашем местоположении и план лагеря давно лежали на столе обоих римских полководцев. Лукулл и Красс лезли из кожи вон, дабы получить подобные сведения, и не жалели на это ни сил, ни денег, ни жизней своих людей.

– Важно другое, – продолжил я. – Мы понятия не имеем, что римляне предпримут дальше, тогда как наши действия для них кажутся очевидными!

– Подробнее, Спартак, – попросил Тирн.

– Вполне логично, что если мы выстроили лагерь с прочным гарнизоном, то именно отсюда захотим принять бой? – я приподнял бровь, ожидая реакции молодого галла.

Тирн охотно кивнул, соглашаясь с моими словами.

– Оба полагают, что мы готовимся к осаде, и даже вы на начало совета были уверены в этом на все сто! Ты, Рут, или ты, Тирн, не вы ли думали, что мы запремся в лагере и примем неравный бой? – я усмехнулся. – В их руках право ударить первыми, тогда как мы лишены всякого маневра! Тебя это устраивает, Аниций? А тебя, Лукор?

Гладиаторы промолчали, превратившись во внимание.

– Это никого не устраивает, – заверил Тирн. – Что ты предлагаешь?

– Ты невнимательно слушал, галл, Спартак сказал, что для победы мы приведем в лагерь невольников с латифундий! – заверил Рут, я уловил нотку раздражения в его словах. Похоже, гопломах все еще не верил, что с помощью латифундийских рабов мы сможем уравнять наши шансы в сражении с римлянами.

– Я слушал внимательно, – Тирн нахмурился, молодому галлу пришлось не по душе замечание гопломаха. – В отличие от тебя, Рут, я всегда слушаю внимательно!

– Не время для споров! – пресек я спор гладиаторов, готовый перерасти в конфликт. – Я действительно собираюсь привести в лагерь невольников, вот только нас с вами в лагере уже не будет!

– Как так? – Лукор от удивления подпрыгнул на месте.

– Что ты имеешь ввиду? – насторожился Рут, тут же позабыв об обидном выпаде молодого галла.

– Покинуть лагерь? – удивился Тирн.

– Кто останется в лагере? – спросил Аниций.

Я дождался, когда вопросы полководцев иссякнут, и продолжил.

– Своим бездействием римляне дают нам время, я не собираюсь тратить его впустую! Крассу и Лукуллу не обязательно знать, что наши планы изменились, правда? Я всего лишь предлагаю развязать нам руки, чтобы у восстания появилась возможность маневра!

Мои слова застали военачальников врасплох. Все четверо полководцев молчали, обдумывали сказанное. Я решил дать время гладиаторам опомниться, понимая, что, если продолжу говорить, меня не станут слушать. На лицах военачальников читалась целая гамма чувств, но ни у одного из них я не видел выражения недоверия. Наконец Рут внушительно прокашлялся.

– Как они ничего не будут знать, если мы покинем лагерь, Спартак? – озадаченно спросил он.

– Что бы сделал ты, Рут, если твой враг вдруг начал уходить из-под твоего носа? – ответил вопросом на вопрос я.

Рут растерянно пожал плечами.

– Как что? Наверное, попытался бы его догнать, – предположил он.

– Римляне поступят точно так же! Мы заставим их действовать неподготовленно, опрометчиво, тогда как сами будем готовы к осаде! – выпалил я.

– Но мы ведь покинем лагерь, – не унимался гопломах.

– Покинем, – согласился я. – Но это не значит, что лагерь будет пустовать…

– Постой, Спартак, ты хочешь отдать лагерь невольникам с латифундий? – глаза Тирна округлились.

– Наберись терпения, ты все узнаешь. Одно могу сказать точно, братья, если не сделать то, о чем я сейчас скажу, наши усилия пойдут прахом, а жертвы окажутся напрасными.

Мои военачальники переглянулись.

– Продолжай, мёоезиец! – выдавил Лукор.

Я хлопнул в ладоши, призывая военачальников вернуться к карте.

– К рассвету разбейте войско на отдельные вексилляции от тридцати до пятидесяти человек, назначьте командующих! Утром каждая из таких групп выдвинется в римские латифундии, которые я обозначу на карте…

Распоряжения были отданы. Совет, который с самого начала складывался непросто, закончился. Теперь моя безумная идея казалась все более реальной. Глаза моих военачальников загорелись озорным блеском. Пусть гладиаторы покидали мою палатку, толком не понимая конечной цели нашего плана и его сути, но они прониклись главной идеей моего послания. Уже завтра апулийские невольники должны быть освобождены из плена римских господ. Что же, осталось посмотреть, что из всего этого выйдет. Признаться, я сам не понимал свою задумку до конца. Порой самый крупный пожар мог начаться со случайной искры.

* * *

До рассвета оставалось несколько часов, а я не находил себе места и десятки раз прокручивал в голове свой план, выискивая в нем недочеты и несостыковки. В лагере кипели приготовления, полководцы собирали вексилляции, искали командиров. У меня не оставалось сомнений, что все будет сделано в срок и на рассвете мы покинем лагерь. Военачальники успешно справлялись без меня. Я же понимал, что извожу себя и трачу попросту силы, поэтому очень скоро решил прогуляться за стены лагеря, вызвавшись проверить наши охотничьи силки, которые гладиаторы ставили на зайцев, водившихся в этих краях. Стоило проветриться, освежить голову и снять с себя напряжение. Я не хотел чувствовать себя разбитым на момент выступления к латифундиям и планировал возглавить одну из вексилляций лично. За мной увязался Рут, он заверил, что разбирается в охоте и давно хотел сходить за силками, но не имел такой возможности прежде. Избавиться от навязчивого гопломаха не получилось, после долгих пререканий мы вышли из ворот лагеря вместе.

Очень скоро я не пожалел, что взял Рута с собой. Гопломах, в отличие от меня, оказался удачливым охотником и знал, с какой стороны зайти на зайца, чтобы не упустить. Искусству охоты гладиатор с удовольствием учил меня. Удалось отвлечься от разрывающих голову мыслей, я с интересом охотился, по наводке Рута искал расставленные гладиаторами силки. Время пролетело незаметно, за час мы нашли порядка пятнадцати ловушек, из которых достали с дюжину тушек зайцев, а еще одного подстрелили в миле от нашего лагеря. К моему стыду, единственный найденный мной силок оказался пуст. Ушастый каким-то чудом удрал.

Собрав тушки, Рут заявил, что сойдет с ума от голода и не дойдет обратно в лагерь. Мы натаскали дров, развели костер на лесной опушке, Рут вызвался подготовить зайца и принялся его свежевать. После заяц был насажен на клинок и вращался на импровизированном вертеле над углями. Гопломах то и дело поворачивал меч, опасаясь, что пламя подпалит мясо. Он косился на меня исподлобья, будто бы не решаясь завести разговор. Я знал, что слова Рута о желании перекусить прежде, чем мы вернемся в лагерь, были поводом завести разговор. Поводом к разговору было само желание гопломаха выйти со мной за пределы лагеря в эту ночь. Он искал моей компании, но почему-то не мог напрямую заявить о том, что у него есть ко мне разговор. Мои ноздри уже чувствовали приятный аромат тмина. Заурчало в животе, рот наполнился слюной. В последний раз мне удалось полноценно поесть в лагере, утром прошлого дня. Если трапеза была предлогом для нашего разговора, почему нет?

Костер разгорался. Язычки пламени лизали щепки, перекидывались на бревна, подымались все выше к спате, на лезвие которой была нанизана тушка крупного зайца, гопломах помешивал угли.

– Проголодался, Спартак? – Рут на мгновение отвел взгляд от костра и вновь покосился на меня. – Судя по тому, как ты смотришь на этого зайца, ты готов съесть его сырого? Слюнки-то текут?

Я устало улыбнулся.

– Будешь много говорить, съем вместо зайца тебя!

– Обожди, сейчас все будет готово, – заверил гопломах.

Я подтянул колени к груди, отчетливо улавливая запах жареного мяса. Заяц быстро покрылся румяной корочкой. Я представил, как приятно корочка захрустит на моих зубах, как сок потечет по губам, стекая к подбородку, а зубы коснутся нежного мяса… Рут, видя мое наваждение, довольно хмыкнул.

– Готово, мёоезиец! Кажись, зайчатина получилась что надо, а!

– Не жалко спату? – я уставился на покрытое копотью лезвие меча.

Рут отмахнулся, достал сику из-за пояса, ловким движением разрезал тушку пополам. Часть тушки, нанизанную на лезвие сики оставил себе, другую, оставшуюся на спате, протянул мне.

– Угощайся! Только не обожгись! Горячо!

Не дожидаясь, пока мясо остынет, я приступил к трапезе. Рут впопыхах недодержал зайца на огне, а оттого мясо слегка кровило, но вышло весьма вкусным. Тмин убирал специфический привкус. Обжигая губы, я проглотил первый кусок, даже не поморщившись. Рут, подкрепившийся ягодами во время похода за силками, ждал, пока остынет его кусок. Он долго смотрел на постепенно затухающий костер, потом посмотрел на меня.

– Как зайчатина? Или сам себя не похвалишь, так никто не похвалит? – обиженно пробурчал он.

– Всяко лучше, чем конина, Рут! – ухмыльнулся я.

Гладиатор хихикнул. Пламя костра ярко освещало его лицо, я видел, как сильно изменился гопломах за те месяцы, что мы были знакомы. На лице Рута появились новые морщины, кожа истончилась, выделились скулы. Рут похудел на несколько фунтов, его каменные мышцы превратились в жилы и напоминали канатные узлы. Война выжимала из нас все соки, но вопреки всему мы держались до конца, никто из нас не сдавался. Лагерь в устье Ауфида был сродни глотку свежего воздуха, без которого гладиаторы, несмотря на свое мужество и отвагу, могли зачахнуть.

Я поймал взгляд Рута, устремленный в небеса. Сверкали звезды, ярко светила луна, но я знал, до рассвета остается не так много времени. Нас ждали в лагере с первыми лучами солнца. Пора было возвращаться. Гопломах тяжело вздохнул, принялся забрасывать костер землей, после чего наконец приступил к своему куску зайца. Прошло около двух часов с тех пор, как мы вышли из лагеря, искали силки, разводили костер. Следовало поторопиться, чтобы успеть реализовать задуманное в намеченный срок. Откладывать дела в долгий ящик было не в моих интересах.

Я закончил трапезу, когда Рут обратился ко мне с вопросом, которого я ждал.

– Думаешь, получится, Спартак? – спросил гопломах прямо в лоб.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил я.

Рут хмыкнул, тщательно пережевывая мясо беззубым ртом.

– Не делай из меня дурака, лады? Я сразу понял, что ты затеял, эта карта Апулии на совете, латифундии! Ты ведь не просто так сказал дробить наше войско на вексилляции, правда, Спартак?

– И что я затеял, Рут? – с любопытством поинтересовался я, не до конца понимая, куда клонит гопломах, но решив ему подыграть.

Гопломах вытер ладонью свои выпачканные в жиру губы.

– Ты не сказал о своих истинных намерениях на совете, Спартак, – заявил он.

От вопроса гопломаха моя кожа покрылась мурашками. Вопрос был неожиданным. О каких истинных намерениях говорил Рут? На лице гопломаха застыла ничего не выражающая гримаса. Гладиатор внимательно, изучающе рассматривал меня своим тяжелым взглядом, пришлось приложить усилие, чтобы не отвести глаза.

– Тебе стоит пояснить свои слова, – только и нашелся я.

– Не хочешь говорить об этом, Спартак?

– О чем? – искренне удивился я. Рут с каждым своим вопросом удивлял все больше.

– Ты сказал, что жаждешь победы, но разбиваешь наши скудные силы на огрызки? – глаза гопломаха сузились. – Невольниками с латифундий невозможно управлять. Чтобы обучить их военному ремеслу, нужно время, но захотят ли они учиться? С чего ты это взял?

Я задумался, чувствуя неприятный привкус зайчатины во рту. Желания отвечать гопломаху не было, но оставить без внимания его вопросы я тоже не мог.

– У меня нет выбора, – холодно ответил я.

Выбора действительно не было. В деле, задуманном мною, существовали риски, складывающиеся при прочих равных в единое уравнение. На деле все могло оказаться далеко не так просто, как радужно выстраивалось в моей голове. Гопломах вгрызся в зайчатину, долго пытался откусить жилистый кусок, еще дольше пережевывал черствое мясо.

– Ты… – он осекся, задумался, а потом резко выпалил. – Ты безумец, Спартак! Хотя… сколько я тебя уже знаю? Пора бы это признать, брат!

Глаза выедал дым от тлеющих углей почти потухшего костра. Я прищурился, покосился на гопломаха, поймал себя на мысли, что в данный момент я и Рут разговариваем на разных языках. Либо что-то не договаривал гопломах, либо я не понимал сказанного. Отвечать на выпад Рута не хотелось. Гопломах поерзал на промерзшей земле и продолжил.

– Что-то в этом есть, мы развязали эту войну, нам ее и заканчивать! – прошептал он вполголоса, в его голосе чувствовалась боль. – Ты ведь не принуждаешь никого вступать в наши ряды, браться за оружие. Да и мы ничего не сможем противопоставить Риму, ты прав!

– Не принуждаю, – согласился я.

– А я не готов отступить, – горько улыбнулся Рут. – Прямо как и ты, Спартак! Мое сердце бьется чаще, стоит мне представить, что кровь десятков тысяч людей пролита понапрасну! Что будет, если Республика победит? Что станет с остальными рабами, я не говорю про нас, чья участь давно предрешена! Я не готов к этому, Спартак! – Рут замолчал. Обглодал кость, бросил ее в угли, вытер руки. – Я что думаю, если умрут десятки тысяч, но останется хотя бы сотня тех, кто заживет новой жизнью, тех, у кого в свободе родятся дети, мы сможем сказать, что победили в этой войне! Я прав, Спартак?

Глаза Рута наполнились слезами. Гопломах смотрел в небеса. Вот зачем он затеял наш разговор. Руту хотел высказаться, выплеснуть все накопившееся внутри. Он высоко задрал подбородок.

– Я буду сражаться до конца! – выпалил он. – Все верно, Спартак! Чтобы победить этих свиней, мы должны собраться воедино! Объединить тех, кто жаждет краха Республики! Только тогда у нас появится шанс победить, и я клянусь, что воспользуюсь им сполна… – Рут запнулся, тяжело задышал, наконец слезы покатились по его щекам, теряясь в густой бороде. – Без жертв не выигрывается ни одна война! Увы…

Он не договорил, уронил подбородок на грудь, схватился руками за голову. Сомнения, облаченные в слова храброго гопломаха, сидели глубоко внутри него. Рут, обычно скупой на эмоции, сегодня излил передо мной свою душу. Я мог только догадываться, насколько тяжело этому храброму человеку с большим сердцем дались эти слова. Гопломах всем своим нутром переживал за наше общее большое дело. Я подсел к Руту, положил руку на его плечо, крепко сжал.

– Прими эти мысли. В этой битве мы бьемся не за себя, – процедил я сквозь зубы.

– Те люди, которые падут под мечом римлянина…

– Ты сам сказал, что они провели бы всю свою жизнь в оковах, как инвентарь или скот! – я жестко перебил Рута, требовалось встряхнуть гопломаха, привести его в чувства. – Так почему не объединить силы противников Рима в один кулак?

– Что ты затеял, мёоезиец?

– Я хочу победить в этой войне! Ты веришь мне? – спросил я.

– Верю! Я верю тебе больше, чем себе! Не подумай, что я сомневаюсь, я только лишь хочу знать, что наше дело…

Гопломах вдруг осекся, замолчал, продолжил трапезу, переваривая мои слова. Он потупил взгляд, но я увидел, как румянцем залило его лицо. Возможно, Рут все понял. Меня не покидало странное чувство, что мы разговариваем с Рутом на разных языках и не понимаем друг друга. Мы помолчали. Я начал выковыривать из зубов куски застрявшего мяса. Рут счищал со спаты налипшую, а местами пригоревшую зайчатину.

– Спартак, ты правда веришь, что у нас может что-то получиться? – осторожно спросил он.

– Это наш шанс остановить Лукулла, Рут, только и всего, – заверил я.

– Лукулл, – презрительно фыркнул гопломах, бросая в костер налипшее мясо. – Он спит и видит, как поквитаться с нами за Брундизий! Сколько этот напыщенный римский евин потрепал себе нервов, прежде чем высадиться на сушу, после того как мы сожгли порт! Мы как заноза в его заднице! Хочется достать, да не можется!

– Пусть думает все, что пожелает, – отстранение ответил я. – Я все еще оставлю ему шанс…

– Оставь, Спартак, мне не нужны твои объяснения, без того тошно, – устало отмахнулся Рут. – Что бы ты ни надумал, это будет лучше для нас. Скажешь прямо сейчас выступить против Варрона Лукулла, никто не откажется, ты же знаешь! А за мои слова… еще раз извини, я не хотел, да и не имел права давать тебе повод усомниться в себе, я просто хотел убедиться или бы, наверное, сошел с ума.

Я промолчал, пристально рассматривая гопломаха, который закончил очищать меч, небрежно вытер лезвие спаты о край плаща и вернул клинок за пояс. Слова гопломаха приятно согрели душу. После разделения под Гераклием со мной остались лишь те, кто готов был идти до самого конца, невзирая на невзгоды, разочарования и тягости. Я знал, что могу положиться на этих людей в самую трудную минуту, а слова Рута лишь укрепляли мою веру. Реши я ударить по легионам Лукулла, и не было бы среди моих людей тех, кто откажется поднять свой меч. Но такого решения я не имел права принять. Даже в отсутствии легионов Красса, форсировавшего марш-бросок на сам Рим, Лукулл был слишком силен. Его легионы после длительной морской переправы были свежи и готовы к изнуряющим переходам. Прежде чем это произойдет, у нас оставалось совсем мало времени. Не сегодня, так завтра Лукулл перейдет в наступление, и тогда козырь македонского проконсула нам нечем будет крыть. Я делал ставку на сегодняшний день, который расставит все по своим местам.

– Возвращаемся? – я услышал вопрос гопломаха.

Рут протяжно отрыгнул, неспешно поднялся.

– В лагерь, – подтвердил я.

Я поймал себя на мысли, что заяц, приготовленный гладиатором, был отвратительным. После зайчатины хотелось сполоснуть горло водой. Увы, ни у меня, ни у гопломаха воды не было. В горле неприятно вязало, но приходилось терпеть.

* * *

Наш небольшой конный отряд замер на возвышенности, откуда как на ладони открывался вид на равнину, переливающуюся в последних ласкавших землю лучах солнца. В низине расположилось громоздкое, неуклюжее строение, казавшееся каким-то нелепым, несмотря на то, что на первый взгляд имело правильную прямоугольную форму. Загородная усадьба, или, как ее еще называли здесь, вилла, одного из знатных и богатых римских нобилей занимала внушительную площадь, сейчас постепенно растворяясь в темноте. Блеклый свет двух догорающих факелов, разбросанных по периметру виллы, освещал вход с угла, рядом расположилась комната управляющего хозяйством вилика. Чуть поодаль стойла. Остальные помещения скрылись за небольшим забором. На вилле не спешили зажигать свет, для себя я сделал вывод, что комната вооруженной охраны пустует до сих пор, а значит рабы все еще находятся в поле на изнурительных работах. Подтверждая мои слова, Рут первым увидел внушительную колонну невольников, которые, буквально валясь с ног от усталости, возвращались после тяжелой пахоты от рассвета до заката. Навскидку их было не меньше ста человек. Рабов сопровождали вооруженные охранники.

– Двенадцать, – пренебрежительно заявил один из моих бойцов.

Я коротко кивнул. Охранников было двенадцать. Дюжина седовласых солдат, которые чувствовали себя вполне вольготно и не обращали на рабов внимания. Каждый был облачен в лорику хамату, носил гладиус, вполне возможно, некогда служил в составе римского легиона. Сейчас охранники о чем-то непринужденно болтали, тогда как рабы шли молча, понурив голову. До чего же надо было довести несчастных людей, чтобы сто человек не предпринимали никаких попыток высвободиться, будучи охраняемыми всего двенадцатью римскими солдатами. Вспомнилось о том, что здесь приравнивали людей к хозяйственному инвентарю, а обращение с человеком было в крайней степени жестоким, губительным.

– Готовы? – спросил я.

– Ждем отмашки, – сообщил Рут.

– Побыстрее бы уже, Спартак, а то во рту маковой росинки не лежало! – ухмыльнулся один из моих бойцов.

– Полная боевая готовность! – отрезал я.

Бойцы выхватили мечи. Я осмотрел свой конный отряд из тридцати человек, в подавляющем своем большинстве кавалеристов Рута, и нетерпеливо уставился на небосвод. Все до одного мои бойцы сидели верхом на выхоленных жеребцах, ожидали приказ. С минуты на минуту солнце скроется за горизонтом, в этот момент я дам гладиаторам отмашку выступать. В нескольких десятках миль отсюда выступит Тирн, а вместе с нами еще несколько десятков отрядов гладиаторов, подобных моему, прежде разбитых на вексилляции у лагеря при Каннах. От предвкушения сводило мышцы, но меня не покидала уверенность, что у каждого из разбросанных по округе отрядов задуманное выйдет от и до.

– Все помнят, что требуется делать? – уточнил я.

Никто не ответил. План знали наизусть. Колонна двигалась медленно. Изнуренные пахотой рабы с трудом передвигали ногами. Многие из них спотыкались, получали нагоняй от охранников и едкие комментарии вилика. Маленького роста старикашка завидел приближение колонны, выскочил навстречу рабам и охранникам из виллы и с тех пор не затыкал рот. Фактически являясь таким же бесправным рабом, как остальные, вилик все же имел гораздо большие полномочия. Выглядело это отвратительно. Наверняка, единственное, о чем думали сейчас несчастные, – быстрее оказаться в своей комнатушке размером с мышиную конуру, съесть положенную порцию ячменя на ужин и забыться сном, дабы на следующий день, с новыми силами, вновь отправиться на пахоту в поле. Но прежде им следовало вытерпеть все те издевательства, которые позволял себе сделать один человек в сторону другого. На моих глазах вилик подбежал к колонне рабов, остановился рядом с упавшим на колени гладиатором, принялся кричать несчастному прямо в лицо:

– Вставай, паскудник этакий! Не хватало еще, чтобы из-за тебя пропал урожай! И вот на таких, как ты, хозяин переводит ячмень и воду! Где это видано! – заверещал он, а потом, обращаясь уже к старшему охраннику, добавил: – Этого завтра в кандалы, толку от него на пашне не будет!

Несчастный раб при этих словах попытался подняться на ноги, но, обессиленный, рухнул наземь. Товарищи, стоявшие рядом, безучастно наблюдали за происходящим. Охранникам даже не пришлось касаться рукоятей своих мечей.

– Ты прав, – старший охранник говорил с хрипотцой. – Выведи его из строя и помести в кандалы! Сегодняшнюю ночь проведет в подвале, без ужина.

Вилик довольно закивал, схватил исхудалого раба за предплечья, силясь поднять с колен, но быстро задохнулся в отдышке. Управляющий усадьбой, несмотря на положение невольника, имел солидный животик, второй подбородок и отнюдь не напоминал человека, страдающего от недоедания. Он с трудом поднял раба на ноги и тут же влепил ему оплеуху.

– Слышал, что тебе сказано? Сегодня без ячменя! – просипел вилик гордо.

Раб только что-то глухо простонал в ответ. Возможно, ему уже было все равно, никаких сил у человека, которому предстояло всю сегодняшнюю ночь и завтрашний день не просто провести в кандалах, но и работать в них, не было. Когда несчастный покинул строй, колонна с рабами двинулась дальше. Расстояние между нами сократилось. Солдаты из-за сумерек и собственной невнимательности не замечали укрывшийся на холме отряд. Вилик оторвался от основной колонны, волоча за собой раба. То и дело были слышны его возгласы, управленец угрожал изнеможенному невольнику скорой расправой. Охранники продолжили прерванный разговор, краем глаза поглядывая на рабов в колонне.

Я медленно вытащил гладиус из ножен. Меч приятно тяготил руку. Пора было покончить с беспределом, который происходит на этой земле.

– Начали! – прошипел я и первым отправил своего нумидийского скакуна в галоп.

Повторять дважды не пришлось. Двадцать девять бойцов моего отряда рванули с места в карьер. Жеребцы озорно заржали, прохладный весенний ветер развеял густые гривы, и отряд гладиаторов в сумерках спустился к подножью холма. Охрана не сразу поняла, что происходит. При виде приближающихся из темноты всадников с клинками наголо солдаты замерли, мигом замолкли, с секунду всматривались в наши силуэты, а затем по команде старшего обнажили свои мечи. Надо отдать должное этим головорезам, никто из них не растерялся и отнюдь не собирался отступать. Рабы при виде нашего конного отряда с любопытством наблюдали за происходящим, но остались стоять в стороне, не проронив ни единого слова, опасаясь получить нагоняй от надсмотрщиков. Я скакал первым, и когда расстояние между нами сократилось, старший среди охранников сделал уверенный шаг вперед. С гладиусом на перевес, охранник одарил меня взглядом исподлобья, но слова, которые хотел было сказать головорез, в буквальном смысле слова застряли поперек его горла. Я сделал выпад, удар совершенно чудовищной силы рассек старшему ключицу и угодил прямо в сердце старого солдата. Головорез вскрикнул, опустился наземь, выпустил свой гладиус из рук. Копыта моего нумидийского жеребца втоптали истекающее кровью тело в грязь. Все происходило стремительно! Гладиаторы с остервенением бросились на попытавшихся защищаться охранников возле колонны с рабами. Охрана взяла плотный строй, который быстро рассыпался, стоило всадникам ударить в первый ряд. Жеребцы, подгоняемые наездниками, прошивали насквозь неряшливые ряды незадачливой охраны. Головорезы падали под копыта жеребцов, не в силах устоять на ногах. Жизни обрывали смертельные удары спат и гладиусов. Кто оказался посмекалистей, пытался бежать, но бойцы из моей группы быстро догоняли беглецов. Я приказал убивать всех до последнего. Силы охранников таяли на глазах, когда из углового входа в виллу показались еще несколько десятков человек, услышавших звуки сражения и решивших выяснить, что происходит снаружи. С тех пор как восстание приобрело размах, многие крупные рабовладельцы для исключения провокаций шли на крайние меры и усиливали охрану в разы. Вилла, на которой остановился мой выбор, оказалась не исключением. Хозяин латифундии стянул на охрану своих владений без малого центурию отборных вояк. Большинство из них не были одеты в доспехи, но успели похватать гладиусы и сики. Среди них был тот самый вилик, который, завидев происходящее на улице неподалеку от стойла, вскрикнул и схватился за голову.

– Эй! Кто вы такие? Что вытворяете? Да вы понятия не имеете, чья эта вилла! Безумцы! – верещал он, отступая.

Яростные крики вилика, смешенные с угрозами, только раззадорили моих бойцов! Один из гладиаторов подскочил к колонне невольников, готовых провалиться сквозь землю посреди поля брани. Он остановил своего гнедого, всучил одному из невольников гладиус павшего охранника.

– Вооружайтесь и присоединяйтесь к восстанию Спартака! Теперь вы свободные люди! – прорычал гладиатор.

Раб недоверчиво посмотрел на меч, неуверенно взял гладиус из рук всадника, переложил клинок из одной руки в другую и вскинул гладиус над своей головой. По щекам несчастного потекли слезы, в глазах появился давно угасший блеск. С мечом наголо он бросился в самую гущу сражения, к воротам виллы, где численное большинство было за охранной. Примеру брата по несчастью последовали остальные невольники. Рабы в колонне хватали мечи павших охранников и с криками «Свобода» бросались в самую гущу сражения. Рабов было слишком много, мечей на всех не хватало, но отчаявшиеся люди хватали с земли палки и булыжники. На моем лице застыла улыбка. Невольники, которым сегодня выпал шанс сбросить с себя оковы господина, хотели воспользоваться им сполна. Первые камни полетели в сторону углового входа в виллу, сбивая с толку охранников, все еще размышлявших над тем, с какой стороны ударить по моей группе, добивавшей остатки головорезов из колонны. Несколько человек из охраны нырнули в проход вилы, вскоре оттуда появились щиты. Римляне наспех построились, отбили шквал обрушившихся на них булыжников и двинулись в лоб обезумевшим рабам, которые напрочь позабыли об изнурительном дне, проведенном на пашне, и единым нахрапом бросались на щиты римлян.

– Бейте! Бейте пакостников! – вилик, словно ужаленный, прятался за стеной щитов, всем своим видом показывая, что не имеет никакого отношения к происходящему, а одна только мысль о причастности к восстанию претит его нутру.

Рабы ударили, ничуть не смущаясь выставленной стены щитов. Атака невольников выглядела неумелой, неподготовленной, но отчаянной, поэтому охрана дрогнула. Римляне прижались к выходу из виллы, всеми силами сдерживая напор рабов. Успех невольников не удалось развить, римляне контратаковали, наземь упали первые рабы, сраженные выверенными ударами мечей охраны, из строя выпадали раненые. В неравной битве у невольников не было шанса победить! Я скомандовал гладиаторам поддержать захлебывающееся наступление рабов у входа в виллу. Бойцы из моего отряда устремились к стойлам. Маятник сражения раскачивался, никому не удавалось прочно захватить инициативу. При виде гладиаторов охранники укрылись в вилле. Входная дверь с грохотом захлопнулась, скрипнул засов. Несколько рабов, осмелевших, с мечами в руках попытались выломать дверь, но ничего не вышло.

– Выйдите и сражайтесь!

– Каково вам теперь, а?

Рабы тщетно лупили по двери, с противоположной стороны никто не отвечал. Охранники обдумывали ситуацию, в которой они оказались, и в эти минуты искали выход. Один из рабов попытался просунуть лезвие гладиуса в щель между дверью и стеной. Лезвие клинка зашло почти наполовину, и раб, найдя упор, приложил усилие. Сделал он это с такой силой, что клинок лопнул, а в руках невольника остался огрызок. У него, как и у каждого из невольников, получивших возможность расплатиться с римлянами по счетам, совершенно безумным светом горели глаза. Вряд ли кто-то из них до конца отдавал отчет своим действиям и понимал, что происходит. Двигало этими людьми только одно – неутолимая жажда мести.

– Что дальше, Спартак?

Рут с гладиаторами ожидали распоряжений. Гопломах кружил верхом на своем гнедом в нескольких десятках футов от заблокированного охранниками входа виллы, где толпились невольники.

– Не вмешивайтесь! – отрезал я. – Они имеют право отомстить!

Рабы у дверей затеяли стаскивать к запертой двери тела павших товарищей, блокируя проход. Несколько человек обогнули виллу, возможно, зная о наличии в здании дополнительных выходов. Еще с дюжину невольников скрылись в стойлах, ткогда как остальные вскарабкались на крышу постройки, к отверстию дымохода. Я не сразу понял, что затеяли рабы, но очень скоро увидел стоги сена в руках невольников, выбегавших из стойл. Сено тут же забрасывали поджидавшим их на крыше товарищам. Вернулись рабы, которые обогнули здание по периметру. Они держали в руках зажженные факелы. Два факела, висевшие у входа в виллу, уже держали невольники, забравшиеся на крышу.

– Они хотят выкурить этих свиней, – бросил Рут, безразлично наблюдавший за происходящим. – Может быть, поможем им?

Я задумался, но покачал головой. Нет, наша помощь им не требовалась. Рабы вполне могли справиться сами. Да и не выкуривать они собрались охрану, невольники решили удушить своих поработителей угарным газом, живьем. В помещении, в котором римляне искали себе спасение, был заблокирован единственный выход. Окон в вилле не было, а значит у охраны, забаррикадировавшейся внутри, не было никакой возможности спастись. Извергая ругательства, что-то крича на целой россыпи разных языков, рабы потрошили плотно набитые стога сена, поджигали их и пропихивали в отверстие дымохода. В небо устремились густые столпы дыма, сумерки озарили вспышки пламени. К сражающимся у виллы невольникам присоединялись все новые рабы, выбегавшие из других зданий. Многие из них были заключены в кандалы. Это были те люди, которые проводили большую часть своей жизни в грязных душных подвалах, ходили на виноградники и занимались всяческим ремеслом. Рабы, по разумению хозяев, самые опасные, неконтролируемые. Сейчас они скидывали с себя оковы невольников, присоединялись ко всеобщему, охватившему виллу безумию.

Из здания, в котором оказались заперты охранники, послышались первые крики, перемешанные с угрозами. В дверь застучали, затем на полотно обрушился первый удар. Показалось, под натиском римлян сдвинутся тела, дверь откроется, но невольники, оставшиеся внизу, навалились на тела всем своим весом. Дверь было не открыть. Ругательства и угрозы очень скоро сменились криками, мольбой о помощи, раскаянием и призывами открыть дверь. Тщетно! Ответом был громкий, дружный хохот рабов, подносивших сено к проему дымохода. Люди чувствовали вкус свободы, их было не остановить.

Глава 2

Марк Робертович Крассовский стоял на небольшом холме и с любопытством рассматривал стены гарнизона вечного города. Крепкие, высокие, наверняка сумевшие бы выдержать не одну осаду. Некоторое время назад консулы Спурий Сервилий Приск и Квинт Клелий Секул сделали выбор в пользу туфа, пористой горной породы желтоватого цвета. Из туфа вырезались массивные блоки, выкладывалась крепостная стена в поперечной конусообразной кладке снизу-вверх, что придавало конструкции прочность. Бросалось в глаза, что внешняя сторона блоков туфа тщательно стесана, а по заверениям Лонга, изнутри стены блоки спускались ступеньками, что облегчало оборону защитникам Рима. Выглядел римский гарнизон внушительно, но Крассовский прекрасно знал, что для организации обороны такого огромного крепостного пояса, растянутого не на одну милю в длину, требовался значительный людской запас, время и военный талант обороняющейся стороны. Ни того, ни другого, ни третьего у жителей Рима в запасе не было. Во многом потому, что сенат не ожидал подобной дерзости от претора Красса, которого намедни было решено отстранить ото всех занимаемых должностей. Да, в вечном городе его ждали только затем, чтобы провести суд, возможно, изгнать, лишить статуса, состояния. Никто из этих толстых, напыщенных курийских жирдяев не мог знать, как в итоге все обернется. Неудобно получилось, когда вместо покаяния и явки с повинной Марк Робертович подвел к стенам Рима свои легионы. Крайне неудобно, но до того Марк Робертович предупреждал сенат о поспешности их выводов в своем письме. Поэтому сейчас им придется пенять только лишь на себя. Он действовал исходя из тех условий, которые были ему надиктованы, не больше и не меньше.

Крассовский прислушался к совету своих военачальников и не стал заходить в сам город. Было решено перекрыть важные транспортные развязки Рима, блокировать его сообщение через такие крупнейшие пути, как Аппиевая и Лабиканская дороги. Для того войско было разделено, Марк Робертович лично возглавил один из легионов, остановился у Капенских ворот, с выходом на Целий, один из семи холмов вечного города. Остальные легионы блокировали Целимонтанские, Эсквилинские и прочие городские ворота. Рим оказался отрезан от внешнего мира. Мосты были сожжены не только для сената, но и для самого Марка Робертовича. Неожиданное появление Красса ставило сенат врасплох, олигарх ждал опрометчивости в действиях римских нобилей. Марк Робертович поставил сильных мира сего в неудобное положение, заставил их почувствовать свою слабость, а теперь давал время принять правильное решение. Второго шанса у сената уже может и не быть. Обратный отсчет пошел…

Республика в том виде, в котором он ее застал, когда только появился в этом мире, больше не могла существовать. Крассовский выдвинул ультиматум, но оставлял за сенатом право выбора. На Форуме, расположенном между Палатином, Капитолием и Эсквилином, понимали, что опущенные решетки на воротах городских стен были лишь миражом. Своими решениями толстосумы обрекли Марка Робертовича на диктаторскую власть.

Крассовский ухмыльнулся, посмотрел на свои руки, медленно сжал кисти в кулаки. В том, другом, мире, теперь таком призрачном и далеком, он был королем в городе на семи холмах. Здесь он станет императором. От мысли, что здесь и сейчас он творит судьбу вечного города, а заодно перекраивает историю целого мира, засосало под ложечкой. Пьянящая, возбуждающая мысль. Не этого ли он хотел всегда? Пощады не будет никому!

Погруженный в свои мысли, Марк Робертович не заметил, как медленно поползла вверх решетка Капенских ворот. В проеме ворот появилась группа людей, облаченных в тоги. Делегация поспешно двинулась к холму, на котором стоял олигарх в окружении своих ликторов. Члены делегации были безоружны, приветственно вскинули руки. Олигарх не отреагировал на приветствие и молча, с презрением смотрел на двух мужчин, возглавлявших делегацию. Римляне были облачены в тоги с пурпурными полосами и остановились у подножия холма.

– Привет победителю Спартака, претору Марку Лицинию Крассу от консула Публия Корнелия Лентула Суры! – сказал один из них.

Олигарх поежился от этих слов, почувствовав, как к горлу подкатил липкий ком.

– Марк Лициний, мое почтение, от консула Гнея Ауфидия Ореста, – поприветствовал Крассовского второй мужчина.

– Не стоит фамильярничать! – пролаял Марк Робертович, в горле запершило.

– Что ты, что ты! Имею честь приветствовать старого друга, только и всего, – усмехнулся тот, который назвался Публием Сурой. – Или, быть может, ты уже не узнаешь своих старых друзей, Марк Лициний? Я всегда рад видеть таких людей в здравии и благополучии… – он огляделся. – Не вижу своего любимого родственничка Публия Суллу? Где он?

Крассовский промолчал. Разумеется, этого человека он видел впервые и вряд ли знал, что Публий Корнелий Лентул Сура глубоко верил в идею своей исключительности, утверждая, что по Сивилинным книгам трем представителям рода Корнелиев уготована царская власть, которой уже удостоились Цинна и Сулла. Возможно, глубоко уверовав в пророчества и видя в подходе Крассовского под стены Рима свой шанс, Сура, не обращая внимание на презрительный взгляд Марка Робертовича, сделал шаг навстречу олигарху. Он широко расставил руки, попытался обнять Крассовского. Дорогу консулу перегородил Лиций Фрост.

– Займи место рядом с остальными, – скомандовал Фрост.

Сура в нерешительности остановился, взглянул на Крассовского через плечо, расплылся в своей обворожительной улыбке.

– Даже так, Марк… – пролепетал он. – Ты уверен, что поступаешь правильно? В этом мире не так много друзей, а тем более тех, на кого можно положиться в трудную минуту!

Его слова остались без ответа. Видя, что ладонь Фроста легла на рукоять гладиуса, он не решился спорить, вернулся к остальным, встал рядом с бледным и подавленным Гнеем Орестом. Наверняка Орест слышал слова Суры и видел реакцию Крассовского, которому, судя по тому, как изменилось его лицо, слова консула пришлись не по душе.

Над холмом повисло молчание. Консулы с прищуром рассматривали Крассовского, облаченного в пурпурный плащ. Олигарх отвечал им холодным взглядом. Еще бы, сенат тянул время, всячески откладывал решение, вот только это решение им в любом случае придется принять, хотели они этого или нет.

– Зачем ты пришел? – наконец выдавил Гней Орест.

Сура, заслышав эти слова, резко одернул Ореста, оглядел базирующийся за спиной ликторов Крассовского легион, приведенный в полную боевую готовность.

– Думается, происходящее есть одно большое недоразумение. Будет правильным, если нам удастся обстоятельно поговорить, уладить разногласия, которые возникли. Ты видишь, Марк, что я и Орест пришли к тебе без оружия и готовы на разговор, как к хорошему другу, с которым всегда можно было найти общий язык, – заверил он.

Марк Робертович оскалился, обнажив стройный ряд белоснежных зубов. Аккуратно расправил складки тоги, пожал плечами.

– Отчего-то мне казалось, что друзей с дороги встречают за столом? – он демонстративно обвел взглядом холм. – Вот только я не вижу здесь стола, не чувствую запах вина и жарящегося порося!

Слова Крассовского поставили Суру в тупик. Было видно, как консул вздрогнул.

– Расслабься, я все понимаю, не хотел ставить тебя в неудобное положение! – хмыкнул олигарх. – Вы, наверное, не успели подготовить стол для старого друга? Все впереди, я человек понимающий и не придирчивый к мелочам, уж тем более когда разговор идет о друзьях! Так сложилось, что я люблю провести время в хорошей компании!

– Рад слышать это от тебя! – вскрикнул Сура. – Может, действительно пройдем к столу? Велю рабам накрыть лучший стол, который ты только видел во всем Риме…

– Не стоит, – грубо перебил консула Крассовский. – Благодарен за твое предложение, но делать этого не стоит. – Марк Робертович повернулся ко второму консулу. – Ты хотел что-то знать, Орест? Не расслышал вопроса? – сухо спросил он.

Консул поспешно потупил взгляд, но его вопрос повторил Лидий Фрост, стоявший по левую руку от олигарха.

– Гней Ауфидий интересовался, что мы здесь делаем, Марк Лициний, – хмыкнул он насмешливо.

– Спасибо, что напомнил, – кивнул олигарх. – Покажи ему, что мы здесь делаем Фрост, не хочу больше слышать глупых вопросов.

Повторять не пришлось. Фрост выхватил свой гладиус и вместе с остальными ликторами бросился к подножию холма, где в растерянности замерли оба консула вместе со своей свитой. Все происходило стремительно. На глазах Ореста и Суры ликторы Крассовского словно свиньям перерезали глотки безоружным людям из окружения консулов, которые не сумели оказать ликторам никакого сопротивления. На все это потребовалось лишь мгновение. Крассовский довольно осмотрел тела, лежавшие у подножия холма. Консулы, запачканные в крови своих людей, так и остались стоять на месте, вряд ли до конца понимая, что произошло. Сура не пошевелился, бледный как поганка, он смотрел куда-то сквозь холм, тогда как Орест поднял вверх руки, его тога задралась, консул желал избежать страшной участи. Удовлетворенный зрелищем, развернувшимся перед его глазами, Марк Робертович продолжил.

– Я бы не пришел, если бы меня не позвали! Я законопослушный римлянин и явился по первому требованию сената! Вот он я, вот вы, высшие магистраты. Почему же вы теперь молчите и спрашиваете, зачем я явился в Рим?

Марк Робертович вдруг понял, что испытывает какое-то особое наслаждение, говоря эти слова. Консулы были готовы провалиться сквозь землю. Олигарх все так же обезоруживающе улыбался.

– Не сенат ли ультимативно приказал мне явиться в Рим и лишил меня чрезвычайного империя, проконсульских полномочий? Я лишился командования в войне против рабов! Да и слухами земля полниться. Слышал, что цензоры собираются лишить меня должности претора, исключить из сената, изгнать из Рима! Я пришел подчиниться воле судьбы! – все это Крассовский выпалил на одном дыхании.

Совершенно растерянные Сура и Орест переглянулись. Говорить начал Орест, первый пришедший в себя после тирады претора и устроенной Крассовским резни.

– Все не так, как ты думаешь, Марк… – выдавил он. – Да, в сенате есть недовольные, которые и вправду озвучивали самые что ни на есть бредовые идеи, что расходятся со здравым смыслом. Если ты пожелаешь, я могу назвать их имена, чтобы ты знал своего врага в лицо. Но ты, как человек практичный, разбирающийся в людях, неужели ты всерьез полагаешь, что сенат, действующий в интересах республики, может допустить такую оплошность, как отстранить от командования легионами лучшего полководца! Да плевать я хотел на сенат, ты думаешь, что я или Сура смеем вынашивать в голове мысли, порочащие твою честь и достоинство?

– Да и кому может прийти в голову такая глупость, если ты сам собрал свои легионы, сам выдвинул кандидатуру для подавления восстания и протянул Республике руку помощи в такие непростые времена! – подхватил Сура. – На кого еще может рассчитывать сенат в отсутствии Лукуллов, после смерти Магна?

– Ты говоришь лишить тебя командования! Так ты просто неправильно понял, речь шла о легионах Помпея, присоединившихся к тебе после смерти полководца. Но смею тебя заверить, уже сегодня сенат должен был проголосовать за то, чтобы ты возглавил эти легионы! А слухи о цензорах, а уж тем более об изгнании такого видного гражданина, как ты, из Республики, на то и слухи, чтобы занять умы плебса, – развел руками Орест.

– Наверняка ими же и распространяющиеся! – подчеркнул Сура, кровь на его лице начала запекаться. – Слухами земля полнится, как говорится…

– Тут я, конечно, могу поспорить, есть тут такие товарищи, которые спят и видят, как бы насолить тебе сверх меры, но мы об этом обязательно поговорим! Атак, – Орест подмигнул, – устроить гладиаторские бои, раздать хлеба… Ты же знаешь, как решается этот вопрос, Марк! Всех недоброжелателей как ветром сдует.

– Да и где сейчас Спартак? Нет Спартака, поэтому бояться нам больше нечего. Остались одни воспоминания, после того как ты устроил рабам хорошую взбучку… Ты ведь пришел отпраздновать свой триумф, верно, Марк?

Эти двое изворачивались как могли, пытаясь найти лазейки, через которые могли бы ускользнуть от ответственности. Выглядели они при этом жалко и смешно. Одна только мысль о том, что перед ним сейчас оправдываются два высших магистрата Республики, вызвала у Крассовского удовлетворение. Трепотня двух возбуждённых консулов забавляла, Марк Робертович был не прочь слушать их пресмыкательства дальше, но после упоминания Сурой Спартака Крассовский взбесился. Сам того не понимая, консул давил на больную мозоль олигарха. Мысли о том, что Марку Робертовичу пришлось перепоручить доведение своих личных счетов со Спартаком в руки Скрофы, выводила олигарха из себя, но еще больше Марк Робертович злился, когда понимал, что из-под Брундизия до сих пор нет никаких вестей, а главное, у него в руках не было головы раба!

– Заткнись! Заткнись, кому говорю, – заревел он.

Консулы замолчали и виновато смотрели на олигарха. Крассовский тяжело дышал, на его лбу выступила испарина, на щеках проявился румянец.

– Не хочу больше слушать всю эту чушь! – добавил он.

Лица Суры и Ореста осунулись. Орест было хотел что-то сказать, но видя на себе взгляд Фроста, памятуя о судьбе людей из собственной свиты, одумался, громко сглотнул слюну. Они выглядели жалко, будто двое мальчишек, пойманные за непристойным делом строгим отцом. Крассовский гордо выпрямился. Спектакль Суры и Ореста начал ему надоедать. Консулы не до конца понимали или делали вид, что не понимают происходящего у стен Рима. В таком случае следовало дать им понять, что Марк Робертович Крассовский явился сюда отнюдь не для того, чтобы вести пустые разговоры. Сенат прислал сюда Суру и Лентула в надежде, что им удастся договориться с Крассом. Это были авторитетные в Республике люди, не случайно занявшие высшие магистерские должности консулов в столь непростой для Рима период. Возможно, в голову одного из сенаторов пришла отчаянная мысль, что родственник легата Крассовского консул Сура сумеет договориться с олигархом с глазу на глаз. Консулы пришли без оружия, и Крассовский дал им шанс сказать свое слово. Они им воспользовались сполна, другое дело, что ни от Ореста, ни от Суры он не услышал ничего путного, предложений сказано не было, все это была пустая трепотня. Если сенат видел в прежнем Марке Крассе идиота, следовало показать им, что нынешний Марк Красс таковым отнюдь не является. Следующее слово в переговорах было за ним. Олигарх покосился на Лидия Фроста и коротко кивнул.

* * *

Марк Робертович не дождался приглашения сената и вошел в Рим сам. Никаких препятствий на пути олигарха больше не было. Капенские ворота были открыты, а стража, охраняющая арку, бежала еще тогда, когда ликторы Крассовского расправились с делегацией Суры и Ореста у подножия холма. Рим распахнул перед ним свои двери, приглашая войти. Глупо было бы не воспользоваться приглашением. Сенат проявил себя как паршивый переговорщик. Не имея за собой силы, курийские толстосумы были не в состоянии конструктивно решать проблемы и напрасно считали, что сегодня им удастся спрятаться за спинами друг у друга. В окружении ликторов и алы союзнической кавалерии во главе с префектом Крассовский скакал по улицам Рима к главной его площади, к Форуму, где вот уже много веков подряд решались человеческие судьбы и писалась история Рима.

Улицы древнего города, достаточно узкие для того, чтобы пропустить столь внушительный конный отряд, заставили кавалеристов сбавить темп. Под копыта лошадей норовили угодить случайные прохожие, которых ни капельки не смущал вид вооруженных до зубов кавалеристов. Казалось бы, слух о появлении преторских легионов у стен вечного города должен был испугать римлян, но ничего подобного не произошло. Напротив, когда крики кавалеристов, разгоняющих со своего пути зевак, разносились по улицам Целия, двери домов раскрывались настежь, народ валился на улицу, желая собственными глазами увидеть, что же происходит в городе. Никто не хотел довольствоваться рассказами очевидцев за ужином, каждый хотел увидеть происходящее собственными глазами. Поэтому среди зевак были как едва сводившие концы с концами представители плебса, исконно населяющие Целий, так и представители зажиточного сословия всадников, с каждым годом выкупавших себе все больше домов на холме. Крассовский ловил на себе любопытные взгляды горожан, пытался понять, как эти люди, большинство которых пострадало от бесчинств времен сулланских проскрипций, теперь бесстрашно выходили на улицу вместо того, чтобы запереть накрепко двери. Некоторые вовсе приветственно вскидывали руки, выкрикивали имя претора, желали выразить Крассовскому свое расположение. Прямо здесь и сейчас Марк Робертович не знал, что многие дома на целийском холме находились в личной собственности Красса а их жильцы всего лишь арендуют свои покои и выплачивают крупные суммы в сестерциях прежнему претору, скупавшему недвижимость в Риме небывалыми темпами. Неудивительно, что арендаторы жилья и многие должники Красса, хотели заполучить его расположение. Выглядело это наигранно, но все же тешило самолюбие Крассовского, падкого на подобные уловки и пока ничего не знающего о причинах народной любви.

Кавалерия вихрем обогнула Целий, оказалась на Велии у Палатина, на всем ходу устремилась к площади Форума и Капитолию, самому малому из семи холмов. Именно у подножия Капитолия в курии Корнелия происходили заседания римского сената. Крассовскому бросились в глаза роскошные здания Палантина, заселенные столичной аристократией и богачами. От предвкушения приятно урчало в животе. Впереди показался храм Ларов, рядом с ним очертания Священной дороги, соединяющей Палатинский холм с низиной, в которой расположилась восточная часть Форума. Шириной с десяток футов, дорога была выложена туфом, и с обеих сторон обочины улицы были заставлены торговыми палатками. Если в начале улицы Крассовский видел на прилавках красивые изделия из золота и драгоценных камней, то ближе к Форуму лавки ювелиров сменили прилавки с фруктами и цветами. Некоторые торговцы при виде кавалеристов принялись зазывать всадников купить товар. Кто-то, видимо, желая избежать ненужного внимания, а возможно, имея печальный опыт, потупив взгляд, начал расставлять свои товары по прилавку, чтобы хоть как-то унять волнение.

На дороге было многолюдно, поэтому Крассовский перевел своего жеребца на шаг и осматривался. В нескольких десятках футах от обочины дороги стояло здание Регия. Три огромные арки, в каждую из которых мог запросто заехать знаменитый слон с груженной колесницей, поражали воображение. В глаза бросалось другое. За резиденцией, будучи функционально соединенной с ней, расположилась еще более интересная постройка, принадлежащая храму вестало, – к Атриум Весты. Это было здание необычной конструкции, чем-то напомнившее Марку Робертовичу шахматную фигуру «туру». Этакая «тура» была окружена множеством колонн. С крыши здания валил дым, шла ритуальная служба. Неподалеку от храма расположилось здание дома весталок, окруженное двухэтажными портиками на колоннах со статуями жриц богини Весты. Здание из кирпича имело два этажа, к нему примыкал таблинум и комнаты жриц. В самом центре таблинума стояла статуя Нумы Помпилия из чистого мрамора. От храма к Палантину уводила лестница. Крассовский загляделся на комплекс и почувствовал, как его тело покрылось гусиной кожей. Во истину римляне умели создавать величественные постройки. Марк Робертович, до того не раз бывавший в Риме, сейчас с трудом справлялся с охватившим его восторгом. Много лет спустя ничего того, что он видел сейчас, не было и в помине!

Тем временем кавалеристы, оторвавшиеся от Крассовского, оказались на Форуме, где разгоняли толпу, выстраивались в ряды в пространстве между базиликами Эмилия и Семпрония. Подгоняемая криками кавалеристов толпа отступила к Этрусской улице, в район Велабра, кого-то согнали к Аргилету, в долину Субуру, прочь с площади Форума. Большие залы базилик опустели за несколько минут. Из-за столов по линии колоннады за происходящим у арки с тревогой наблюдали менялы. Опустели палатки в южной части базилик – торговцы, обеспокоенные криками с улицы, превратились в зевак. Судя по выражению их лиц, эти люди сами были готовы в любой момент броситься на утек, бросив товар.

– Думаю, у нас не займет много времени, чтобы остановиться и напоить коней, Марк Лициний?

Это были слова префекта, указавшего Крассовскому на массивный каменный алтарь, на котором были изображены две человеческие фигуры. Сразу за алтарем расположился каменный колодец, напротив него на платформе высотой в четыре человеческих роста, высилось красивое здание. Крассовский сумел прочитать название храма «храм Диоскуров». К пронаосу храма вела широкая лестница, заканчивающаяся возвышающейся платформой. Марк Робертович предположил, что видит одну из ростр, на которой выступали римские ораторы. Подий украшал ансамбль колонн высотой не меньше пятидесяти футов каждая. У храма не было не души, двери были плотно закрыты.

– Что это? – олигарх вопросительно покосился на префекта.

– Источник Ютурны, – ответил Фрост.

– Знаю… – буркнул олигарх, смущенный тем, что его застали врасплох. – Нет, пить будем после того, как закончим начатое! Разбавим этой водой наше вино!

Показалось, что префект после слов олигарха побледнел. Олигарх поймал на себе осуждающий взгляд Лиция Фроста. К своему стыду, Марк Робертович понятия не имел, кто такая или такой Ютурна и чем был знаменит этот источник, но терять время на испитие вод из его источника не было никакого смысла. Теперь, когда он стоял на Форуме, голову вскружила тысяча и одна мысль. Римский форум… Марк Робертович слышал, что некогда в низине холмов Палатин и Капитолий было болото, пронизанное множественными источниками, а первые римляне хоронили на месте будущего Форума своих предков. Звучало жутковато и тем более странно, что место это было выбрано для размещения здесь сначала рынка, а потом и комиций с куриями. Неправда ли символично, что на костях предков, в месте, где Тарквиний Древний проложил Большую Клоаку, решалась судьба Республики?

Марк Робертович улыбнулся, прищурился, обвел взглядом пустые ростры комиций, украшенные носами вражеских кораблей. Мудро, весьма мудро. На месте членов комиций Крассовский уж точно не появился бы на форуме. Да и вряд ли консулы успели созвать центуриатные комиции, теперь же делать это было поздно… Впрочем, кто их знает, может быть, Сура и Орест успели собрать комиции на Марсовом поле, чтобы обвинить Марка Красса в государственной измене! В таком случае куриатная комиция, вручившая прежнему Крассу чрезвычайный империй, имела бы все основания его забрать!

Через ростры комиций виднелось здание курии, носившее имя Счастливого диктатора Суллы. Курии имели два зала для проведения сенатских заседаний и рассмотрения судебных дел. К залу секретариата примыкало здание портика. Марк Робертович скользнул взглядом по изображению на стене курии со стороны зала суда. Надпись под картиной рассказывала о триумфе римского консула 263 г. до н. э. Марка Валерия Мессала над карфагенянами и королем Сирокуз Гиероном Вторым. Крассовский переглянулся с Фростом, спешился и, поправив меч, двинулся к куриям. Внутри его уже ждали.

* * *

– Красс!

– Что возомнил из себя этот богач?

– Безумец!

– Изменник!

Крики сотрясали своды курий и были слышны задолго до того, как Марк Робертович с ликторами вошли в большой зал сената. Возбужденные сенаторы не сразу завидели гостей. Они поочередно вскакивали со своих мест, перекрикивали друг друга, слышалась отборная брань, проклятия. Облаченные в белые тоги в большинстве своем седовласые толстосумы были перепуганы и совсем не знали, что им делать дальше. Они попали впросак еще тогда, когда молва донесла до здания курий вести об участи консулов Суры и Ореста, чьи трупы лежали у Капенских ворот. Крассовский остановился у входа в большой зал курий, скрестил руки на груди и наслаждался картиной беспомощности сената. Здесь было на что посмотреть!

Только когда испуганные сенаторы увидели незваных гостей, несколько сотен голосов замолкло разом, в большом зале курий Суллы повисла гробовая тишина. Сотни лучших мужей всего Рима, вершивших в Республике высшую государственную власть, с одной стороны и Марк Робертович Крассовский, шагнувший прямо в центр зала, с другой. Специально для этой встречи олигарх надел на себя начищенный до блеска мускульный доспех, новый пурпурный плащ, шлем с гребнем из конского волоса. Рука Крассовского лежала на рукояти гладиуса. Он медленно осмотрел большой зал, скользнул глазами по изумленным, вытянутым лицам сенаторов. С трибун на него смотрели напыщенные гордостью, но бледные физиономии римлян. Олигарх впервые видел их лица и понятия не имел, кто из сенаторов являлся первым среди равных, принцепсом, но хорошо знал его имя – Луций Валерий Флакк. Марк Робертович, все последние дни живущий моментом их встречи, прекрасно знал, что по запросу консулов принцепс первым выскажет свое мнение. Одна незадача, консулов в живых больше не было…

– Марк Лициний Красс прибыл в Рим, как вы этого и просили! – сказал олигарх.

Недолго думая, Крассовский выпотрошил к своим ногам мешок, который держал в руках. На пол упали отрезанные головы, которые принадлежали консулам Оресту и Суре. По рядам большого зала прокатилась волна возмущения. Олигарх услышал смешки ликторов из-за своей спины. Взгляды сенаторов устремились на совсем немощного старика, лысого, дряблого и исхудавшего.

– Луций Валерий Флакк!

– Слово принцепсу!

Послышались голоса сенаторов рангом ниже. Флакк медленно поднялся со своего места. Несмотря на внешнюю слабость, взгляд Луция Флакка все еще был полон жизни и сил. Прежде чем начать разговор, старик буквально испепелил олигарха взглядом, в котором легко читалась едва сдерживаемая ярость. Марк Робертович подумал, что будь этот Флакк немногим моложе своих лет, и он непременно бы спустился со своего места, чтобы вступить с олигархом в схватку.

– Что ты творишь? Я не узнаю тебя, Красс! – прошипел Флакк сквозь зубы, на удивление оставшиеся целыми. – Мне, потомку рода Валериев и одного из основателей Республики Публия Валерия Публиколы, стыдно наблюдать, как один из лучших государственных сынов рушит все республиканские устои нашего государства! Одумайся! Одумайся, Красс, пока еще не поздно что-либо изменить!

Под сводами большого зала курий Суллы разнесся одобрительный гул. Флакк величественно вскинул руку, призывая к молчанию, ожидая, что претор возьмет свое слово. Марк Робертович почувствовал на себе устремившиеся со всех сторон пытливые взгляды сенаторов разных рангов и возрастов. Он начал медленно прогуливаться по залу, подошел к голове Суры, встал на нее одной ногой, оперся локтями о колено. Флакк, как и большинство сенаторов в курии Суллы, при виде подобной дерзости чуть было не выскочили со своих мест. Напряглись ликторы, но ничего не произошло, сенаторы остались сидеть на своих местах.

– У меня к тебе встречный вопрос, Вислоухий Лидий, – олигарх смотрел себе под ноги, чувствуя, как закипает его кровь и приятно кружится голова.

– Слушаю, претор, чего ты хочешь? – осторожно спросил принцепс.

Крассовский пожал плечами, ответил не сразу, выдержал паузу. Он медленно поднял глаза и впился своим взглядом во Флакка.

– С твоим легендарным предком тебя объединяет только фамилия, старый ты дурак! Да и этой фамилии ты заслуживаешь едва ли! – проскрежетал он и, не давая принцепсу, который буквально захлебнулся от ярости, прийти в себя, продолжил. – Не ты ли в должности интеррекса наделил диктаторскими полномочиями Счастливого Суллу вместо того, чтобы избрать консулов? Не ты ли тогда глубоко наплевал на все республиканские устои, а, Флакк?

При этих словах по зданию курии разнесся возмущенный ропот.

– Что он такое говорит!

– Скажите, чтобы он молчал!

Крассовский не обратил внимание на гул и возмущение. Слова производили нужный эффект. Подведенные к краю сенаторы искали оправдания своим возможным проступкам, а слова олигарха о выборе Флакка в пользу диктатуры являлись неким спасательным кругом для них самих. Он показал этим людям прецедент, который имел место быть не так давно, автором которого был нынешний принцепс Луций Валерий Флакк. Так чего же стоило Вислоухому Публию вновь стать на протоптанную дорогу? Допустим, во благо республики?

– Что скажешь, Флакк? – насмешливо спросил Крассовский, видя замешательство принцепса, в которое привели его прозвучавшие слова. – Между прочим, я могу не посмотреть на твой почтенный возраст и седину на висках, – Крассовский жадно погладил рукоять гладиуса. – Поверь, любезный, мне ничего не стоит свернуть твою цыплячью шею!

– Ты… – Флакк так и не смог ничего сказать.

Старик вытащил платок, вытер лицо, покрывшееся испариной.

– Последнее дело запугивать сенат, Красс! Тебе это не к лицу! – со своего места поднялся один из сенаторов. Мужчина был широк в плечах, высок и походил скорее на самого настоящего гладиатора, нежели на государственного мужа.

– Чего ты хочешь? Зачем привел к Риму войска? – возмутился другой сенатор со спадающими на плечи седыми локонами волос.

– Ему не дает покоя судьба диктатора Суллы! – добавил третий, под левым глазом которого расплылось большое родимое пятно. – Вот только отчего ты не ввел в Рим свои легионы, Марк? Неужто боишься, что свои же не допустят беспредела?

– Хотите проверить? – улыбнулся олигарх. – Может быть, кто-то хочет повторить судьбу консулов, которые вышли за стены города?

Сенатор с родимым пятном под глазом промолчал.

– Замолчите! – взвизгнул принцепс, Флакк наконец пришел в себя. – Замолчите же вы! Пусть он выскажется.

Крассовский отвесил полупоклон старому сенатору.

– Несмотря на годы ты все еще не потерял хватку, Флакк! Рад, что мы поняли друг друга, – он аккуратно поправил гладиус на своем поясе. – Мудрое решение, потому что, если я не появлюсь перед своими легионами на закате, они имеют приказ войти в Рим. Боюсь даже представить, что станет тогда с площадью Форума и куриями Суллы в частности!

– Они не станут этого делать… – Луций Валерий растерянно замотал головой.

– Хочешь проверить, я повторю свой вопрос! – олигарх приподнял бровь. – Или, быть может, мы все-таки начнем разговор?

– Ты чудовище! – выдохнул принцепс.

Крассовский в ответ только лишь усмехнулся.

– Чего ты хо…

– Это не правильный вопрос! Правильно спрашивать, что требуется сделать! – отрезал олигарх. Вне себя от ярости, Марк Робертович выпрямился, наподдал голову Суры, которая покатилась по вымощенному туфом полу, ударилась о бортик трибуны, на котором восседал принцепс, замерла. Голову несчастного Ореста Крассовский схватил за волосы и закинул на трибуны сенаторов. Послышался глухой хлопок, с которым голова ударилась о ступени, раздались крики – голова закатилась в одну из лож, откуда тут же выбежал сенатор.

Флакк, взгляд которого стал теперь не таким уверенным, а помутнел, отвел глаза, не в силах более наблюдать за происходящим. Глаза на голове несчастного Суры были открыты. Принцепс тяжело, с гулким выдохом опустился на свое место, схватился руками за голову.

– Безумец… – теперь уже шепотом послышалось со всех сторон.

Принцепс не был похож сам на себя.

– Хватит, Красс! Я не хочу, чтобы в Риме пролилась кровь! Прошу, остановись, выслушай мое предложение!

– Слушаю!

– Извини, Марк, прояви уважение к старику и извини меня, я правда погорячился. Стал слишком старым и порой уже смотрю не дальше своего носа. Орест, Сура… – старик запинался, стараясь тщательно подбирать слова. – Республика лишилась консулов. Это тяжелая потеря для всех нас, но ты, Марк, показал, что эти люди недостойны занимать то место, на котором они находились, раз не сумели справиться со своими обязанностями.

Флакк взял паузу, ожидая реакции олигарха. Крассовский молчал, стоило выслушать речь принцепса до конца. Не вмешивались сенаторы. Несмотря на почтенный возраст, Луций Валерий славился ораторским искусством, и государственные мужи предпочли отойти на второй план. Зная опыт старика, искушенного политическими интригами, сенаторы решили, что говорить с выскочкой должен принцепс. Флакк продолжил говорить, уверенней прежнего, чувствуя, что выводит разговор в правильное русло. Но как бы не был хорош Флакк, Марк Робертович прекрасно понимал, что старик в конце концов предложит ему отвести от Рима легионы, чтобы нивелировать нависшую над сенатом угрозу расправы. Как бы то ни было, прежде чем перейти к действиям, следовало понять, что может предложить твой враг. Именно поэтому олигарх внимательно слушал распинающегося старика, который покраснел, весь взмок и прятал трясущиеся от волнения руки. Уж в чем, а в переговорах Крассовскому было чем крыть, не зря в России он заработал миллиардное состояние.

– В Республике наступили тяжелые времена, – продолжал Флакк. – У власти как никогда нужны сильные люди, сильные не только телом, но и духом! А где же сейчас брать таких людей, кто не преследует корыстных целей подняться по карьерной лестнице вверх? Что за молодежь пошла нынче? – Луций Валерий скорчил недовольную гримасу на лице, отмахнулся, показывая свое пренебрежение. – Некому нынче поднимать Рим с колен! Теперь-то понимаешь, почему сенат так встретил тебя, Марк Лициний, и не сразу разглядел, что за рукой, в которой ты держишь меч, протянута вторая рука, помощи!

Крассовский расплылся в улыбке. Хорошо выворачивал старик, гладко стелил. Марк Робертович поймал себя на мысли, что принцепсу хотелось верить в его тонкой игре. Видя, что олигарх внимательно слушает, Флакк продолжил.

– Чего уж теперь скрывать, теперь, когда с нами более нет Ореста и Суры, я полагаю, что могу говорить от лица всего сената, господа? – он оглядел римлян, собравшихся в большом зале, возражать никто не стал. – Ты, Красс, видишься мне лучшей кандидатурой на пост одного из консулов, и именно твою кандидатуру сенат будет предлагать центуриатным комициям! Я правильно говорю, господа? – сенаторы одобрительно загудели. – Мы вытянем жребий, узнаем имя интеррекса, который созовет комиции на Марсовом поле! Скоро иды, никто не будет оттягивать с решением! Не мне тебе рассказывать, Марк, что благодаря Счастливому Сулле на наше решение не сможет наложить вето ни один трибун, – Флакк прищурился, пожирая глазами олигарха. – Мы станем крепчайшим оплотом решений, которые вздумается тебе принять! Что скажешь, Марк? Слово за тобой!

Он закончил свою речь, облизал пересохшие губы. Принцепс волновался и несмотря ни на что не мог скрыть своего волнения. Крассовский в ответ приподнял бровь, скрещивая руки на груди. Флакк энергично почесал макушку.

– Зная всю преамбулу нашего с тобой договора, было бы разумным, если бы кандидатуру второго консула тоже назвал ты сам, как и имя начальника конницы… – нехотя выдавил он.

– Ты серьезно, Луций Валерий? – спросил олигарх.

– Да-да, вполне, – смутился принцепс. – Я знал твоего отца, Публия Лициния, отличный был человек, блестящий политик, военачальник! Консул, цензор, видный сенатор…

– Не стоит, – мягко перебил Флакка Крассовский, прикладывая указательный палец к губам. – Это все, что ты мне хочешь сказать?

– Нет конечно! – спохватился старик. Он поджал губы, которые тут же побелели от напряжения. Принцепс переглянулся сначала с одним сенатором, потом с другим, и Марк Робертович видел, как мужчины, на которых смотрел Флакк, ответили принцепсу кивками. Наконец, взгляд Луция Валерия вернулся на олигарха. – Ты хочешь стать диктатором, Красс? За этим ты явился сюда? Понимаю твои устремления, так же говорил Сулла, когда со своими войсками подошел к Риму! Сейчас об этом говоришь ты! Просто на секундочку подумай, чем закончилась сулланская диктатура и как кончил сам диктатор? Оно стоит того? – с заботой в голосе спросил он.

– Я хочу, чтобы комиции были собраны сегодня же, Флакк! – взревел Крассовский. – Сегодня я хочу иметь решение и вступить в должность диктатора, или у тебя есть какие-то возражения, принцепс? Какие-то возражения есть у кого-то из вас? – олигарх посмотрел на сенаторов, которые поспешно устремляли свои взгляды к полу.

Люди, собравшиеся в большом зале курии Суллы, мало чем походили на государственных мужей, решавших важные политические вопросы жизни страны. Эти бедолаги больше напоминали кучку напыщенных, до смерти напуганных идиотов, заботившихся о судьбе собственных шкур. Отнюдь не таким Марк Робертович представлял себе древнеримский сенат, при одном упоминании которого многие теряли дар речи. Никто из облаченных в тоги с пурпурными лентами людей даже не пытался что-либо возразить, что-то противопоставить Крассовскому. Смотрелось это низко и мелочно, недостойно не то чтобы политика, а даже римского гражданина.

Старый принцепс, доживающий свои последние дни, тяжело воспринимал происходящее, но все же держался. На щеках Флакка появился румянец, слова олигарха о необходимости собрать комиции, не дожидаясь ид, стали для принцепса сродни глотку свежего воздуха. Флакк с сенатором, тем самым, обладавшим внешностью богатыря, переглянулись, но Марк Робертович не придал этому никакого значения. Крассовскому на секунду показалось, что в глазах старика вновь зажегся прежний, было потухший огонек. Однако Флакк задумался, вдруг принялся качать головой, казалось, он был готов зарыдать, едва сдерживаясь.

– Куда катится мир, Марк! А я ведь помню тебя розовощеким мальчишкой! Не ты ли спрашивал мои советы, да и я, признаться, брал советы у твоего деда Марка Агеласта, когда только начинал свой путь… – начал причитать старик, но запнулся, закашлялся и вдруг начал задыхаться.

Тело старика свело судорогой, принцепс попытался подняться, даже сделал несколько шагов, но схватился за лестницу, не удержался на ногах. Он издал стон, рухнул обратно на свою скамью на глазах изумленной толпы. Несколько человек бросились к потерявшему сознание старику, чтобы привести несчастного в чувства. Сенаторы вскочили со своих мест. В большом зале курий Суллы началась суматоха, беготня. Крассовский только сейчас увидел, что многие из сенаторов были вооружены и принесли под своды большого зала кинжалы. Оставалось удивляться, почему ни один из них не сумел набраться мужества, чтобы вытащить из-за пояса свой кинжал? Нет, такое понятие, как честь, они спрятали слишком глубоко. Впрочем, Марку Робертовичу было плевать на судьбу каждого из этих людей. Целая куча народу столпилась вокруг принцепса, наконец пришедшего в себя. Олигарх не стал повторять свое требования собрать комиции уже сегодня, эти шакалы, так трясущиеся за собственные шкуры, все и так слышали. Он развернулся, резко двинулся к выходу, но прежде чем уйти, поймал на себе взгляд того самого сенатора богатырского телосложения, который смотрел на него внимательно, будто бы изучая.

* * *

Покинув сенат, Крассовский поселился в роскошном домусе на одной из загородных вилл знатного римлянина. Город покидали в спешке, на какие-то мгновения опережая волну возмущения, прокатившуюся по улицам Рима. Народ не понимал, что произошло. Встреча в сенате произвела фурор. Толпы граждан двинулись к площади Форума, ко входу в курии Суллы, где на древках копий, вколоченных в землю, были надеты отрубленные головы консулов, высших римских магистратов. Слух о варварской смерти Ореста и Суры быстро разлетелся по самым дальним закоулкам вечного города, всколыхнул лучшие умы горожан, искривил общественное сознание. Город будто бы поднялся на уши. Вот только Марку Робертовичу не было до этого ровным счетом никакого дела. Здесь и сейчас главной задачей олигарха было показать римлянам, что ничего уже не будет как прежде. Удалившись в загородную виллу, он давал римлянам время на то, чтобы все это воспринять. Такую цель он преследовал, когда разжигал из искры пламя, и задумка его неплохо сработала. Волна общественного возмущения должна была напрочь отбить у сенаторов желание врубить заднюю и пересмотреть достигнутые в куриях договоренности. Как бы парадоксально это не выглядело, но по разумению олигарха, только лишь выдвижение его в диктаторы могло стабилизировать обстановку внутри города, снять напряженность. Марк Робертович был тем человеком, у которого в руках сосредоточилась сила, и именно при помощи этой силы он мог осуществлять власть. Ничего этого, кроме призрачных регалий, более не оставалось у сената. Единственная зацепка, за которую еще могли зацепиться эти болваны, заключалась в том, чтобы официально утвердить Крассовского в должности, не нарушая государственных норм и не будоража общественное сознание, без того шаткое, готовое в любой момент проломиться под грузом возложенных на него функций. Либо сенаторы принимали правила созданной им игры, либо сама игра пожирала их, не пережевывая. Все, что от них требовалось прямо сейчас, – сделать власть Крассовской легитимной. Это был единственно правильный, разумный вектор политики, которую мог провести сенат, идущий по краю пропасти. Ни новые консулы, ни сенат более не были в состоянии справиться с угрозами и проблемами, которые предстояло решать Риму, а соответственно его гражданам. Парадокс заключался в том, что никто из граждан Рима эти самые проблемы не хотел решать вовсе. Сословия населяющие вечный город, хотели, чтобы проблемы решались чужими руками, а они, римляне, продолжали вести праздную, развратную жизнь. Олигарх вполне себе мог удовлетворить их пожелания. В его руках были деньги, сила и железная воля. Можно было по-разному относиться к людям, населяющим древний город, но с каждым из них следовало считаться, если Крассовский хотел победить в этой тонкой политической игре. Ломать сложившиеся устои значило окрасить свои руки по локти в крови, погрязнуть в никому не нужные гражданские войны. Те же братья Лукуллы, обладающие войском, ничуть не уступающим его армии, могли запросто оценить подобное развитие событий как узурпаторство и шанс вступить в борьбу за верховную власть. В обратном случае, если Марку Робертовичу удастся пройти по тонкой линии едва ощутимого баланса между прямым насилием, шантажом и демократией, узурпаторами станут сами Лукуллы, пожелающие обладать властью в Республике. Именно поэтому важным виделась сама необходимость сохранения сената, способного сделать приход к власти Крассовского легитимным. С поддержкой государственных мужей его кандидатура на роль диктатора будет казаться необходимостью, диктуемой интересами государства, а не собственным желанием.

Так, а не иначе виделся сложившийся в Риме расклад. Большинство этих напыщенных бывших магистратов пеклись о толщине своего кошелька… Крассовскому вдруг вспомнился сенатор богатырского телосложения, с которым переглядывался Валерий Флакк на трибунах курий. Почему промолчал он, судя по всему человек не из робкого десятка, сенатор наверняка знал, как отстаивать свои интересы и права. Так не было ли в этом подвоха? Учел ли Крассовский все существующие нюансы, риски? Не долбанет ли оттуда, откуда он и не ждет? Все-таки он здесь человек новый и не до конца понимает устои и обычаи древнеримского общества. Марк Робертович задумался. Не может быть так, что сенаторы, такие покладистые, как казалось олигарху, на самом деле затягивали его в свою игру, о существовании которой Крассовский не имел ни малейшего представления? Отвратительная мысль, поэтому олигарх постарался скорее от нее избавиться. Будь так, его условие провести комиции уже сегодня вряд ли бы вывели из себя Вислоухого Валерия, правда? Несчастный старикан потерял от страха сознание и оказался совершенно не готов к предложению олигарха, а взятые врасплох сенаторы тянули время, а оттого согласились собрать комиции к вечеру. Предложение олигарха попросту прижало римских государственных мужей к стене, выбило козыри из их рук. Очевидно, что наспех собранные комиции проголосуют за утверждение Крассовского – не зря Марк Робертович выставлял на всеобщее обозрение головы консулов, не зря подвел к стенам Рима войска. Выбор у комиций был не велик, пусть даже голосование на Марсовом поле будет проведено силой.

Марк Робертович взял со стола бокал лучшего фалернского, которое только удалось разыскать в погребах Рима. Но не успел олигарх пригубить вина, как сзади послышался чей-то вкрадчивый голос. Крассовскому показалось, что он уже где-то слышал голос этого человека, так бесцеремонно подкравшегося к нему сзади.

– Мое почтение, Марк Лициний!

Марк Робертович вздрогнул, медленно обернулся, от неожиданности попятился, упершись в стол пятой точкой. Перед ним стоял тот самый сенатор богатырского телосложения, накануне примелькавшийся олигарху в здании большого зала курий Суллы. Сенатор виновато расплылся в улыбке, поднял руку, приветствуя олигарха. Крассовский почувствовал, как глубоко внутри него что-то неприятно кольнуло. Интересно знать, как удалось пробраться этому человеку в обход его ликторов во главе с Фростом? Ведь сенатор мог запросто убить его. Он казался безоружным, но что стоило такому богатырю подкрасться к олигарху и убить вместо того, чтобы заводить разговор? Мысль встала липким комом поперек горла. Глядя на руки, переливающиеся мускулами, можно было предположить, что сенатор был горазд свернуть шею любому, одним движением, будто цыпленку. Марк Робертович успокоил себя, что пожелай сенатор убить его, олигарх был бы мертв. Крассовский покосился на дверь. Позвать Фроста? Видя растерянность Крассовского, сенатор продолжил.

– Не отниму много времени, обещаю. Я пришел без оружия, и все, что хочу, поговорить с тобой, – вкрадчиво заверил он.

– Как… как ты сюда попал? – только и нашелся Крассовский.

– Не думал, что старым друзьям нужно особое приглашение, ведь Луций Сергий Катилина все еще имеет честь быть твоим другом, правда, Марк? Или с тех пор, как ты выступил сегодня в сенате, что-то изменилось? – богатырь, назвавшийся Катилиной, приподнял бровь, показалось, что он оскорбился словами олигарха. Впрочем, выглядело это наигранно.

Марк Робертович, буквально впившийся пальцами в чашу с вином, про себя повторил имя сенатора. Луций Сергий Катилина… Он хорошо помнил это имя. Так звали участника одноименного политического заговора в шестидесятых годах. Если Крассовскому не изменяла память, римлянин слыл своенравным бунтарем, готовым ради распутной, роскошной жизни на многое, если не на все. Крассовский нерешительно кивнул. Друг, недруг, какая по сути разница. От него не убудет, если он назовет Катилину своим другом, тогда как слова снимут никому ненужное напряжение, прямо сейчас буквально электризующее воздух. А вот друг ли этот человек, явившийся в загородный дом к олигарху, Марку Робертовичу только предстояло выяснить. Впрочем, Фрост, в отличие от Крассовского, хорошо осведомленный об окружении и связях прежнего Красса, наверняка знал Катилину, раз пустил этого человека на виллу, в сад. Это могло значить только одно – прежний Красс действительно состоял с Луцием Сергием в отношениях, неважно дружеских или партнерских. Зная своего старшего ликтора, думать, что богатырь сумел пройти через охрану незамеченным, было глупо. Чтобы оказаться рядом с Марком Робертовичем в саду виллы, наглецу требовалось расправиться с ликторами олигарха, что Катилине вряд ли бы удалось сделать в одиночку, к тому же, не имея оружия при себе. Вот только Марк Робертович понятия не имел, какая у прежнего претора была связь с этим человеком. Стоило проявить осторожность.

Кивок олигарха вернул на лицо Катилины былую улыбку и беззаботность. На щеках его вспыхнул румянец, он подошел к Крассовскому, приобнял его в знак приветствия, взглянул на стол, где стоял кувшин с вином, и довольно потер ладонями.

– Как-то неудобно начался наш разговор, а я человек, который не любит всякого рода неловкости. Может, прикажешь принести вторую чашу, Марк? Выпьем?

Крассовский, не задумываясь, хлопнул в ладоши. У стола в самом центре сада вырос раб, замерший с невозмутимым лицом, словно каменный истукан. Марк Робертович имел в своей прошлой жизни прислугу в количестве не одного десятка человек, поэтому рабы в Риме не стали для олигарха диковинкой.

– Принеси моему другу чашу и долей в кувшин фалернского, – сухо распорядился олигарх, все еще косясь на Катилину, рассматривая его.

Раб также молча скрылся в дверях виллы. Марк Робертович проводил его взглядом, на самом деле лишь собираясь с мыслями, чтобы как-то начать разговор с неожиданно явившимся гостем. Интересно знать, что же хотел человек, назвавшийся Луцием Сергием Катилиной? Что заставило его прийти на виллу? Одно это уже настораживало. Узнать, где остановился олигарх, было не так просто, Марку Робертовичу казалось, что он сделал все, чтобы остаться инкогнито. Не хотелось думать, что о месторасположении Крассовского известно в Риме.

– Признаться честно, я тебя не ждал, Катилина…

– Отнюдь? – Луций Сергий вновь приподнял бровь.

– Скажу по-другому, не ожидал увидеть тебя сейчас, – поправился олигарх.

Марк Робертович пожал плечами, показывая, что его ничуть не беспокоит визит. Он даже заставил себя пригубить вина из чаши, которую все это время держал в руках. Вино встало поперек горла, и он буквально протолкнул его, когда услышал звонкий хохот Катилины. Могучие плечи Луция Сергия расправились, богатырская грудь начала ходить взад-вперед, выступили слезы, которые сенатор принялся вытирать краем тоги.

– Нуты даешь, Марк! – он хлопнул олигарха по плечу, так что чуть было не выбил из его рук чапгу с фалернским. – Такое скажешь! Не ожидал увидеть меня сейчас! Когда же, по-твоему, я должен был явиться? Когда как не сейчас?

Выражение лица Крассовского не изменилось. Марк Робертович рассматривал незваного гостя.

– Тебя прислал Флакк? – наконец спросил он.

Катилина внимательно выслушал, нахмурился, огляделся и посмотрел на Крассовского.

– Тебе сказать, что я делал в сенате, Красс? – теперь Катилина говорил серьезно, улыбка испарилась с его лица.

Марк Робертович коротко кивнул.

– Не ты ли поставил меня квестором, чтобы я смог наблюдать за Титом Веттием, который, по твоему разумению, совал нос не в свои дела?

– Дальше! – потребовал олигарх, насупив брови.

– Так вот, пришлось объясняться! Меня вызвали в сенат, как только узнали о том, что твои легионы идут к городским стенам. Признаюсь, дорого мне стоило, чтобы убедить Флакка, будто бы я не имею никакого отношения к тебе! Пришлось напомнить сенаторам, что я являюсь твоим должником и нахожусь в шаге от банкротства! Конечно же, человек, оказавшийся на грани нищеты, не пройдет имущественный ценз и никогда не сможет построить политическую карьеру! Наивные! – Катилина вдруг съездил кулаком по столу. – Считают меня посмешищем, который не сумел сохранить состояние, нажитое во время сулланских проскрипций! Интересно будет посмотреть на их лица, когда все изменится! Я верил в тебя, Красс, но признаться, не думал, что мысль, которую мы лелеяли и обсуждали вскользь, будучи пьяными от вина в лучших домусах Рима, обретет свои очертания так скоро!

Катилина продолжал что-то говорить. Речь его была настолько эмоциональной, что хотелось верить каждому сказанному слову. Луций Сергий буквально зажигал в окружающих внутреннюю искру. У самого Катилины искра раздулась в яркое пламя, и казалось, что, говоря каждое слово, этот человек проживает вместе с ним целую жизнь. Он был великолепный актер с впечатляющим даром ораторского искусства. Крассовский, видавший на своем веку множество людей подобного уклада, внимательно слушал его слова, но не позволял себе купится на чары Луция Сергия, коими квестор без сомнения, обладал. Олигарх переваривал поступившую от римлянина информацию. Выходит, Катилина не был сенатором, а по его заверениям представлял интересы Красса на заседании? Прежний Красс сделал Катилину квестором, желая, чтобы Луций Сергий в его отсутствие ведал в Риме финансовыми интересами богача, возможно, отстаивал интересы Марка Лициния в сенате. Логично, понимая, что за финансовой империей нужен уход и в отсутствие хозяина она затрещит по швам. Катилина упомянул о своей финансовой зависимости от прежнего Красса, вполне возможно, преданностью претору отрабатывал свои долги… Крассовский буквально споткнулся об эту мысль. Катилина отнюдь не был похож на человека, преследующего чужие цели. Если, конечно, чужие цели не пересекались с собственными интересами этого римлянина. Впрочем, об этих самых интересах Катилины только предстояло узнать.

– Что ты хочешь теперь? – перебил олигарх квестора, постепенно скатившегося в пространственные рассуждения и начавшего проклинать сенаторов во главе с Флакком.

– Неважно, что хочу я, гораздо важнее будет спросить, чего хочешь ты, претор? – глаза Катилины блеснули, и Марку Робертовичу вдруг показалось, что он видит во взгляде римлянина то самое всепожирающее пламя.

Крассовский молча сверлил Катилину взглядом, твердо решив, что Луций Сергий первым ответит на вопрос.

– Ты прекрасно знаешь, о чем говорю я, Красс! Я хочу восстановить справедливость! Немедленно!

– В чем же, по твоему разумению, заключается справедливость? – уточнил олигарх.

– В сенат должны входить лучшие мужи Рима, а не только те, кто по сути купил себе там место! Отсюда все беды, Марк! Не я один думаю так, попомни мои слова!

Катилина закончил и, тяжело дыша, отвел взгляд. По его лицу, покрывшемуся красными пятнами, было видно, как тяжело ему далась эта речь. Где-то потерялся раб, все еще несший вино и чашу для гостя, поэтому Катилина схватил чашу Крассовского, залпом осушил ее до дна, чтобы хоть как-то остудить свой пыл. Марк Робертович внимательно наблюдал за ним, улыбаясь кончиками губ. Вот, значит, откуда росли ноги недовольства Сергия. Неужели прежний Красс поддерживал начинания оппозиционеров? Возможно, финансировал таких людей, как Катилина? Или же Луций Сергий являлся любимчиком претора, а возможно, доселе не высказывал своих умозаключений? Впрочем, все это теперь было не столь важно. Как и всякий римлянин, представитель древней фамилии, члены которой в свое время занимали видные посты на политических ступенях римской магистратуры, Катилина хотел обрести власть, жаждал ее. Но нависшее над Луцием Сергием банкротство, неспособность рассчитаться со своими кредиторами ставили крест на устремлениях Катилины и делали невозможным вступление его в политическую борьбу. Марк Робертович уже не раз краем уха слышал, что ценз на вступление в сенат на тот момент был действительно неподъемной суммой даже для обеспеченного человека. Сенат был клубом миллионеров, что ставило крест на политических устремлениях очень и очень многих римлян, как и Катилина, не имевших при себе ничего, кроме фамилии, рвения и права занимать должности. Теперь же, будучи протеже такого человека, как Красс, Сергий увидел возможность возвращения себе и своей фамилии прежних традиций. Стремление римлянина выглядело похвальным. Вот только Крассовский ничем не мог в этом устремлении ему помочь. Потому что Катилина, будучи хоть трижды другом прежнему претору, без всякого сомнения, являлся полнейшим куском дерьма. Отвратительный человек, плохо скрывающий свои истинные эмоции, не до конца понимающий свои желания и даже намерения, что уже говорить о путях, которые бы привели его к вершине, коей, по разумению олигарха, Катилине виделось место в сенате. Таких людей стоило держать подальше от себя.

Марк Робертович медленно покачал головой, со вздохом поставил свою чашу на стол.

– Понятия не имею, зачем ты явился сюда, доблестный, не хочу…

– Ты прав, у нас мало времени, поэтому от пустой трепотни я сразу перейду к делу! – перебил Катилина, он насторожился и теперь осторожно подбирал слова.

Марк Робертович почувствовал, как вместе с этими словами римлянина во рту появился неприятный медный привкус. Он посмотрел на виллу. Стоило поставить в этом ненужном разговоре точку прямо сейчас, позвать ликторов и попросить Фроста выбросить отсюда наглеца. Крассовский уже был готов позвать Фроста, как из виллы наконец вышел раб, несущий на подносе новый кувшин с вином и чашу для Катилины.

– Эй, Агазон, вели Фросту…

– Агазон, почему ты так долго нес нам вино? – Катилина, не дожидаясь, пока раб подойдет к столу, выхватил у него с подноса кувшин и чашу. – Свободен, чего ты встал, если понадобится, Марк Лициний позовет тебя!

Крассовский недоуменно взглянул на Катилину, продолжившего трепаться.

– Выпьем? За твое сегодняшнее выступление в куриях Суллы? – вскричал римлянин.

Марк Робертович поколебался и все же взял чашу в руки. Стоило признать, что как бы ни противился олигарх, свою роль сыграла невидимая харизма интригана-оппозиционера. Любопытство взяло вверх. Чего такого хотел сказать ему Каталина? Какие слова еще не прозвучали? Крассовский кивнул Агазону.

– Можешь идти, – распорядился он.

Так уж и быть, Фроста он успеет позвать всегда. Сейчас же пусть Катилина выскажется. Луций Сергий явно пришел сюда не за тем, чтобы сотрясать своей болтовней воздух, он имел какое-то конкретное дело.

– Выпьем! – повторил Катилина.

– У тебя есть минута, после чего я позову охрану! – процедил Крассовский.

Катилина коротко кивнул и, не обращая внимания на то, что олигарх не хочет с ним чокаться, ударил своей чашей о чашу Крассовского и вновь одним глотком выпил вино. Марк Робертович только лишь смочил губы, поставил свою чашу обратно на стол.

– Знаешь, что, Марк, ты единственный из многих, кто не мешает фалернское в наши дни, за что тебе честь и хвала… – Катилина запнулся, с его лица в один миг исчезла улыбка. – Впрочем, речь сейчас не об этом. Наверное, ты уже понял, что я не просто так потратил столько усилий, чтобы найти тебя, Марк?

– Предположим, – коротко ответил Крассовский.

Катилина впился в Крассовского тяжелым взглядом.

– Если у меня есть минута, то все, что я тебе смогу сказать за это время, Марк, – вели собрать комиции завтра утром! Если ты еще не понял, что сенат водит тебя за нос, то я как человек, который все еще считает тебя твоим другом, наберусь наглости тебе на это указать, – отрезал он.

Марк Робертович вздрогнул. Слова Катилины прошибли его будто высоковольтный разряд.

– Что ты имеешь ввиду? – растерянно спросил он.

– Я имею ввиду, что ты опростоволосился, Марк. Думал, опытный волк, как Флакк, позволит тебе диктовать условия на чужой территории? Как бы не так? А как он упал в обморок! – Катилина ехидно оскалился. – Я бы не сумел так сыграть при всем желании.

– Объяснись! – Марк Робертович побагровел от гнева, завладевшего всем его нутром.

– Мое время истекло, не так ли, Красс?! – выдохнул Катилина.

– Неважно, останься и закончи свою мысль! Что ты имеешь в виду? – повторил олигарх. – Что значат твои слова?

Крассовский в этот миг готов был прикусить себе язык за сказанные слова, но не сумел сдержаться. Как же так, он вляпался в столь простецки, незамысловато подготовленный Катилиной капкан. Луций Сергий давил на самое больное. Римлянин каким-то образом почувствовал, сидевший глубоко внутри олигарха страх остаться в дураках и теперь продавливал болевую точку. Теперь уже Катилина смотрел на Крассовского с усмешкой.

– Готов продолжить разговор, Красс? – широко улыбнулся Катилина. – Прикажи накрыть нам стол. Побольше фалернского! И учти, что я до смерти голоден!

Марк Робертович молча хлопнул в ладоши, зовя Агазона. Разговор с Катилиной вдруг приобрел неожиданный поворот. Еще бы, вряд ли такой человек, как Луций Сергий, сумевший отыскать виллу, на которой остановился олигарх, пришел бы сюда только затем, чтобы выразить Марку Крассу свою признательность да как следует выплакаться. Нет, Катилина был гораздо опасней, чем могло показаться на первый взгляд. Теперь уже олигарх это понимал. Радовало, что пока Луций Сергий все еще называл Марка Робертовича своим другом и было не поздно отмотать пленку назад, чтобы начать в их взаимоотношениях все заново.

Глава 3

Сегодняшняя ночь поднимет с самого дна Рима всю ту гниль, что копилась здесь веками. Пожалуй, это единственное, что я мог утверждать и знал наверняка. Я ловил на себе взгляды разных людей с совершенно разными судьбами, в которых запечатлелась вся боль и разочарование, которое приносило с собой рабство. Без сомнения, это были сложные люди, у многих из которых вряд ли осталось что-то человеческое, но требовать или взывать их к гуманности после всего того, что невольникам пришлось пережить, было неправильно с моей стороны. Я знал, во что ввязываюсь и с какими людьми впредь мне предстоит иметь одно общее дело.

Люди, только что освободившиеся от рабских оков, смотрели на меня и моих бойцов с нескрываемым восхищением, видя в нас не просто своих спасителей, а скорее богов. Но что будет дальше, когда они, получив свободу, о которой грезили, сделают первые шаги в мире, который они откроют для себя заново. Все они слишком долго томились в оковах, именно в этом таилась главная загвоздка и разочарование. Не зря ведь говорят, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды, и к этим людям эта поговорка относилась лучше всего. Сродни каторжникам, у рабов латифундий, приравненных по своему статусу к скоту, априори менялось мировоззрение. Вопрос был в том, смогут ли они теперь понять свободу? Но поняв свободу, не менее важным было не ошибиться, чтобы не сожалеть о сделанном выборе потом. У кого из них хватит мужества сделать правильный выбор? Кто из них захочет бежать прочь из Италии, туда, где еще не распространилась вездесущая республиканская власть, чтобы спастись от издевок и невольничества и попытаться зажить новой жизнью? Были ли такие здесь?

Я с любопытством рассматривал замерших в нерешительности, столпившихся перед нами невольников. Или я совсем плохо разбирался в людях, или среди этих ожесточенных, закаленных оковами людей вовсе не было тех, кто был готов показать спину. Скорее они были готовы вновь оказаться в кандалах, но получить шанс отомстить поработителям, лишившим их жизни, забравшим из этой самой жизни все самое ценное. Обозленные, желающие утопить Рим в крови, эти люди будут нести с собой разрушение и смерть. Сейчас, стоя лицом к лицу с ними, я понимал, что моя задача – направить их, сделать так, чтобы одолеваемые яростью, почувствовавшие вкус свободы невольники не захлебнулись в своих чувствах, не остались грабить и убивать на апулийских просторах. Я не хотел верить, что кто-то из них за годы ожесточенной войны Спартака и Рима самовольно отказался присоединиться к восставшим. Возможно, проживая в невыносимых условиях, рабы на многих латифундиях даже не знали о восстании, охватившем Рим. Те же, кто слышал о нас краем уха, не имели времени и сил на то, чтобы предаться грезам.

Как бы то ни было, точно такие же мятежи прямо сейчас вспыхивали по Апулии. Мои диверсионные группы гладиаторов ставили римские земли с ног на голову, выбрасывали на обескровленные римские земли сотни и тысячи сорвиголов, неорганизованных, готовых убивать, крушить все вокруг. Таков был первый шаг, начало было положено.

– Спартак! – вскрикнул один из невольников, первым нарушив затянувшееся молчание.

Вперед выбежал исхудалый мужчина, на вид сорока лет. Возможно, возраста ему добавляло время, проведенное в тяжелейших условиях на полях, скудный рацион, затхлая вода. Он был с ног до головы перепачкан в саже, глаза его пылали озорным блеском, тело вытянулось в струнку. Я видел, что все тело его покрыто рубцами, оставленными хозяйской плетью. Он в первых рядах участвовал в погроме виллы своего доминуса и сейчас был среди тех, кто решился подойти к нашему конному отряду, наблюдавшему со стороны за жестокой расправой рабов над охраной виллы.

– Ты ли это? Боги услышали мои молитвы? Скажи, что это так! – голос невольника дрожал, он ударил себя кулаком по груди и стиснул зубы с такой силой, что я отчетливо услышал, как скрипнула эмаль.

Я спешился с коня, подошел к несчастному, на лице которого от переполняемых эмоций появились слезы. Показалось, невольник совершенно обезумел. Он бросился к моим ногам, обнял за лодыжку, поцеловал. Я одернулся, мужчина был не в себе и не понимал, что творит.

– Как тебя зовут? – жестко спросил я.

– Меня зовут Илай! – прошептал невольник, не оставляя попытки поцеловать мои ноги.

Я резким движением поднял Илая на ноги, но несчастный, будто бы разом обессилев, рухнул обратно.

– Отныне ты свободный человек, Илай! Ни перед кем и никогда ты больше не опустишься на колени! – я нашел его глаза своими глазами. – Если ты хочешь сказать спасибо мне и моим братьям, освободившим вас, то поднимись! Я хочу видеть равного, а не того, кого сломила судьба!

– Поднимись с колен, брат! – поддержал меня Рут.

Илай неуверенно поднялся. По его щекам бежали слезы, несчастный мужчина принялся вытирать их ладонями, размазывая сажу по лицу. Он смотрел на свои руки, похоже, не до конца понимая, что отныне на них больше не будет оков, что рядом нет доминуса, а теперь он, как и его братья, долгие годы проведшие на латифундии господина, свободные люди, вольные принимать решения независимо ни от чьей воли. Мне было больно смотреть на крепкого, но сломленного мужчину, переживающего самый настоящий срыв. Видя, что Илай не может справиться с нахлынувшими эмоциями, один из бывших рабов на латифундии увел несчастного и попытался успокоить.

Я обратил внимание, что несколько бывших рабов о чем-то переговариваются, с любопытством поглядывая на меня. Ко мне вышел один из этой компании, ему было поручено говорить от лица всех остальных. Надо отдать должное невольнику, несмотря на время, проведенное в скотских условиях латифундии, выглядел он отнюдь не сломленным. На латифундии, куда мне со своими бойцами довелось заглянуть сегодня, хозяева не следили за своим живым имуществом. Как и остальные, этот невольник имел запущенную бороду и усы, слипшиеся комьями. Волосы спадали по плечи, в прядях встречалась седина, густые брови выцвели. Кожу местами покрывала короста. Он буквально впился в меня взглядом.

– Это правда? – коротко спросил он.

– Ты не задал вопрос, – улыбнулся я.

– Тебя правда зовут Спартак? Илай не обознался? – пробурчал невольник.

– Его вправду зовут Спартак, а ты мог бы быть чуточку вежливее, бородатый, или останешься без усов! – Рут гоготнул.

Я одарил гопломаха осудительным взглядом, призывая гладиатора не вмешиваться. Не ушло от моего внимания и то, что бородатый, как назвал бывшего невольника с латифундии Рут, напрягся при словах гопломаха, его руки сжались в кулаки.

– Меня зовут Спартак, это правда, – заверил я.

Бородатый коротко кивнул, еще некоторое время пожирая глазами Рута.

– Чего хочешь? – вдруг спросил он.

Надо сказать, вопрос этого человека поставил меня в тупик.

– Я хочу дать тебе и твоим братьям то, чего ты заслуживаешь! Свободу!

– Хм, а тебя кто просил? – бородатый принялся чесать голову, которую наверняка последний раз мыл не один месяц назад, а затем переключился на коросту на щеке, застывшую жесткой желтоватой коркой.

Этот вопрос озадачил меня еще сильнее первого. Боковым зрением я видел, как напряглись мои бойцы, слушавшие этот разговор. На вопрос бородатого ответа у меня не было.

– Тебе не нужна свобода? – только и нашелся я.

Бородатый усмехнулся, мотнул своей гривой.

– Предпочитаю обладать тем, что мне по карману, а у нас, рабов, знаешь ли, карманов вовсе-то и нет, – он развел руками, посмотрел на то подобие одежды, что было надето на нем сейчас. Я увидел, как частички коросты с его щеки забились под его ногти. – А раз нет карманов, значит денег нет тоже! Смекаешь? Расплачиваться нам с тобой нечем! Поэтому зря ты все это затеял, ой как.

– Нам нечем отблагодарить вас! – послышалось из-за спины бородатого.

– Да вас никто и не просил! – подхватил другой невольник.

Я поймал себя на мысли, что прямо сейчас с удовольствием съездил бы по этой бородатой морде. Хотелось, чтобы он заткнулся и больше не нес весь этот никому не нужный бред. Как только невольникам с латифундии могли прийти в голову подобные мысли? Что за ерунду он говорил!

– Опомнись, – я схватил бородатого за руку, схватил сильно, так, чтобы вернуть его в чувства. Казалось, как и Илай, этот человек не в себе. Но если Илай переживал кризис в слезах, то бородатый начал хамить и грубить, не до конца отдавая происходящему отчет. – Ты больше не раб, я не собираюсь требовать никаких денег за твое освобождение!

Из-за спины бородатого опять послышались недовольные возгласы.

– А если бы были деньги, ты бы взял? – напирал бородатый, потянув свою руку и высвобождаясь. – Или не взял?

– К чему такие разговоры…

– Помолчи! – бородатый перебил одного из моих бойцов, попытавшегося влезть в наш разговор.

Как и Рута, я попросил гладиатора не вмешиваться, приложив указательный палец к губам.

– Я не взял бы ни одного асса, не говори ерунду! Твоя свобода не стоит никаких денег! – заверил я.

В голове не укладывалось, неужто эти люди всерьез не понимали, что произошло? Мы были не на рабском рынке, мне не было необходимости называть цену выкупа, я всего лишь возвращал людям то право, которое они имели и которого их не мог лишить никто. Впрочем, бородатый вновь по-своему истолковал мои слова. Вернее сказать, мой ответ пришелся ему не по вкусу. Он нахмурился. Его глаза, прячущиеся за нестриженой, неровно спадающей к переносице челкой впились в меня, вопрошая.

– Ты хочешь сказать, Спартак, что мы, рабы на латифундии, не стоим даже одного вонючего асса? – прорычал он, теряя самообладание. – Хочешь сказать, рабы латифундисты не ровня гладиаторам?

Он продолжал нести всю эту чушь про мнимое неравенство, про выкуп и прочую ерунду, тогда как сам развернулся вполоборота, будто бы обращаясь к толпе застывших поодаль невольников-латифундистов. Я увидел, как в руках спятившего бородача мелькнул осколок камня, зажатый между пальцами в кулак. Он приготовился нанести удар, но я ударил на опережение. Удар пришелся наотмашь тыльной стороной ладони по покрытому коростой лицу. Изнеможенный годами пахоты на латифундии, бывший невольник рухнул наземь, плюясь кровью и осыпая меня проклятиями. Осколок упал у его ног. Бывшие рабы с латифундии, которые все это время не отпускали из рук палки и камни, замерли от неожиданности. Мои бойцы обнажили свои клинки. Все пошло не так, как я того хотел и желал. Я понятия не имел, какая каша творилась в головах этих людей, которые только что не оставили камня на камне от виллы своего доминуса и жестоко расправились с охраной виллы. Теперь они были не прочь затеять расправу над своими освободителями. На лицах бывших невольников застыла ярость. В их глазах читалось животное, не контролируемое ничем желание убивать. Я полагал, что с невольниками придется нелегко, но, похоже, не до конца понимал, насколько непросто все сложится на самом деле.

Я стоял над поверженным бородачом, между обнажившими клинки гладиаторами и рабами с латифундии, готовыми броситься в бой. Запахло жареным. Ситуацию следовало срочно спасать.

* * *

В моих бойцов полетели первые камни. Бывшие невольники бросились в отчаянное наступление с палками и камнями против холодной смертельной стали. Я отбил несколько брошенных в меня камней, на ходу оседлал Фунтика и отступил к своему отряду. Ничего не стоило приказать Руту выпотрошить из этих неблагодарных людей кишки наружу. Взамен помощи рабы латифундии отвечали нам совершенно черной неблагодарностью, всерьез решив, что могут взять нас числом и повторить с нами то же, что только что удалось сделать с охраной виллы.

– Заберем у них лошадей!

– Доспехи!

– Оружие!

Разгоряченная толпа рабов, размахивая палками, наступала. Со всех сторон на меня смотрели совершенно безумные глаза. Я видел Илая, еще полчаса назад рыдавшего и целовавшего мне ноги стоя на коленях, теперь невольник наряду со всеми схватился за палку и камень, чтобы снести мне и моим людям головы, дабы забрать все, что было при нас. Разговаривать о чем-то с этими людьми было нельзя. Все до единого, они находились в состоянии аффекта, не ведали, что творили, но теперь это не меняло ничего и не играло совершенно никакой роли.

– Прикажи, и я выверну наизнанку каждого из них, Спартак, – взревел Рут, гопломах вытянулся в струнку, готовый броситься в самую гущу толпы.

Отдавать приказ не пришлось. Дюжина сорвиголов, из тех, кто был поотчаянней, первыми бросились на нас. Среди них был поднявшийся на ноги бородач с окровавленным лицом. Он схватил выпавший из рук осколок камня, тот самый, которым невольник рассчитывал расправиться со мной накануне. Рут и еще несколько моих гладиаторов не оставили бывшим рабам ни единого шанса. Невольники пали, сраженные точечными ударами, захлебываясь в собственной крови. Вид поверженных товарищей сбил наступательный порыв с остальных. Извергая ругательства, осыпая нас проклятиями, не опуская палки, они шли вперед, но теперь уже не решались бить первыми. Вряд ли кто-то из бывших невольников хотел умирать, не успев распробовать столь долгожданную свободу на вкус. Выпад гладиаторов вернул опьяненному разуму невольников было утраченное восприятие реальности происходящих событий. Однако рабы не собирались отступать. Я не знал, что могло остановить их и что спровоцировало вспышку ярости, но резня у пепелища виллы их доминуса не входила в мои планы. Вовсе не хотелось пачкать свои руки в крови рабов. Для Спартака, лидера восстания, такой ход был бы непозволительной роскошью.

– Уходим! – выкрикнул я.

Гладиаторы, на лицах которых застыла насмешка, перемешанная с разочарованием, не стали задавать никаких вопросов. Мы развернули своих коней и сразу перешли на галоп. Копыта жеребцов подняли с земли пыль, облако которой скрыло от наших взглядов обезумевшую, дикую толпу рабов, выкрикивавших нам вслед проклятия и угрозы. Очень скоро эти крики растворились в ночи. Время спустя мрак поглотил догорающую виллу. Остался неприятный осадок, чувство чего-то незаконченного, и когда через несколько миль я велел перейти на шаг своему конному отряду, на душе появилась тяжесть. Все вышло совсем не так, как я хотел… Вернее совсем не так! Все скатилось в тартарары! Мысли спотыкались одна о другую. Я слишком устал, и размышления стоило оставить на потом.

Среди гладиаторов шла оживленная дискуссия. Я скакал немного позади своей группы, поэтому слышал их громкие голоса, полные недовольства и раздражения.

– Как это понимать? – раздраженно спрашивал один из моих ветеранов Ногур, получивший ранение во время сражения при Брундизии, но быстро пришедший в себя в лагере у реки. – Может, кто объяснит, что произошло?

Он старательно пытался вернуть спату обратно в ножны, одновременно извергая ругательства.

– Да, почему мы отступили перед кучкой недотеп? – присоединился к вопросу Ногура другой мой ветеран Остар. – Последнее, что я сделаю в этой жизни, так это ослушаюсь приказ Спартака, но по мне так не поздно вернуться обратно и показать этим паршивцам, кто в доме хозяин!

Гладиаторы ответили громким улюлюканьем, поддержав Остара. Вопрос казался резонным. Я тяжело вздохнул, понимая, что сам не до конца знаю ответ. Чтобы получить ответ, требовалось время. Сейчас в голове стоял один только гул. Я должен был предложить освобожденным невольникам с виллы присоединиться к нам, но ничего не вышло. Мы никак не ответили на их дерзкий, своевольный выпад, хотя должны были действовать резко, жестко, правильно говорили мои ветераны. Получилось так, как получилось. Не хотелось искать оправдания. Не потому ли, что как раз оправданий у меня не было.

– Уверен, во всей Италии не нашелся бы ни один человек, которому вздумалось бы жалеть о их смерти! – заверил Остар.

– Уж я бы точно ни о чем не стал сожалеть! – расхохотался Ногур, которого мысль, что кучка необученных рабов – пахарей с латифундии, вооруженных палками и камнями, попыталась убить экипированных гладиаторов, приводила в восторг. Он наконец спрятал спату в ножны, но все еще держался за рукоять меча.

– Объясняю для непонятливых, – Рут, видя, что я чувствую себя не в своей тарелке, решил поддержать меня. – Кто захочет присоединиться к восстанию, где один раб бьет другого раба? Неправильно как-то получается! Еще вопросы?

– Вопрос в том, для чего мы вообще сунулись на эту латифундию? – пожал плечами Ногур, задетый тоном, в котором говорил с ним Рут. – Атак да, вопросов как-то больше нет. Не было бы этой виллы, не было бы, собственно, самих вопросов. Вот как-то так.

– Не прикидывайся дурачком, Ногур, – в разговор вмешался еще один мой боец, молодой, но опытный Парой, лицо которого оставалось невозмутимым. – Все ты прекрасно знаешь! Нам нужны люди! Лукулла не одолеть без пополнения наших рядов! Нас осталось слишком мало!

Ногур отмахнулся.

– Кто из нас дурачок, так это ты! Вы же знаете, что добрая часть здешних латифундий принадлежит не кому иному как Луцию Лукуллу и его отпрыскам! Рабов сюда он тащит прямиком из Азии, из числа военнопленных, из тех, что не удается продать на рынке, да заодно пачками скупает всякий сброд по дешевке, какой кроме него одного никому и не нужен! Одни насильники, убийцы да прочие! Думаешь, просто так у него здесь столько охраны? – фыркнул раздраженно гладиатор. – Если у тебя есть что сказать, то говори, если нет, то не сотрясай попросту воздух!

Парой промолчал, не считая нужным разжигать конфликт, но остался при своем мнении. Слова Ногура стали для меня новостью. Я понятия не имел, что большая часть латифундий в Апулии принадлежит Луцию Лукуллу.

– Мы здесь для того, чтобы объединить силы с этими паршивцами? – удивился Остар.

– А для чего мы покидали лагерь, делились на группы и разбрелись по Апуллии? – усмехнулся Ногур. – Чтобы дать свободу таким вот отребьям, как эти! Клянусь всеми богами, они ее не заслуживают! Я срать с ними не сяду на одном клочке земли, не то чтобы встану спина к спине с мечом в руках!

– Кто знал! – вскричал Остар.

– Лучше бы я остался в лагере, выпил вина, выдрал каннскую шлюшку да пропустил партию другую в кости, – охотно согласился кто-то из гладиаторов, до того не участвовавший в разговоре. Я не успел разглядеть лица говорившего.

– Кто-то из вас думал, что этих людей можно исправить? Как по мне, то нет! – заявил равнодушно Парой.

– Клянусь небесами, если подобное повторится, я лично перережу глотки нелюдям! – вспыхнул Ногур.

– У тебя еще будет такой шанс…

Желваки на моих скулах заходили. Стоило дальше попустить подобные разговоры в своем отряде, как дисциплина полетит ко всем чертям. Вольному воля, гладиаторы имели право высказаться, но свои колкие шуточки тот же Ногур вполне мог оставить при себе. Переводить дело в треп, сомневаться значило ставить под угрозу весь наш план. Этого я не мог допустить. Я приготовился проскакать вперед, чтобы вмешаться в разговор своих бойцов, постепенно скатывающийся в непредсказуемое русло, но Рут поймал меня взглядом и медленно покачал головой, прося не вмешиваться. Формально этот отряд подчинялся Руту, и гопломах заверял меня, что держит все под полным контролем.

– Ногур, Остар! Закройте свои поганые рты и скачите молча! – прошипел Рут.

– Тебе-то какая разница, о чем мы трепемся? – усмехнулся Ногур.

– Второй раз повторять не буду! – заверил гопломах.

Я тяжело выдохнул и с головой ушел в свои размышления, слыша лишь обрывки фраз продолжившегося разговора, но очень скоро разговор начал сходить на нет. Руту удалось вернуть дисциплину. Гладиаторы из моего отряда были сбиты с толку и возмущены не меньше, чем я. Стоило понадеяться, что Рут объяснил все доходчиво.

Настроение сделалось еще более паршивым, когда с неба сорвались первые крупные капли дождя, упавшие на гриву Фунтика. Конь заржал, предчувствуя приближение грозы. Вскоре начался самый настоящий ливень, разом заставивший моих бойцов заткнуть рты. Я приказал искать укрытие и делать привал. В такую погоду существовал риск подхватить пневмонию, тогда как для меня было немыслимой роскошью терять своих людей. Да и прежде чем вернуться в лагерь, мне следовало многое обдумать. Сейчас, когда все пошло наперекосяк с самого начала, я не до конца понимал, правильными ли будут мои дальнейшие шаги, которые были обдуманы заранее. Не повторится ли оплошность? Что делать дальше, когда первая вылазка на латифундию поставила под сомнение состоятельность всего плана.

Только увидев невольников своими глазами, убедившись, что эти люди способны на многое, я понял, к какой ячейки общества они принадлежат. Я бы соврал, скажи, что не знал, с кем мне предстоит иметь дело, но поступок бывших рабов выходил за грани моего понимания. Интересно, как справились остальные? Хотелось верить, что у них все вышло с точностью до наоборот, а освобожденные из рабских оков люди присоединились к своим спасителям. Мысль о том, что что-то может пойти не так, я гнал прочь. Но другая мысль застряла занозой в моем сознании. Как поведут себя начальники отрядов, если столкнутся с ситуацией, подобной этой? Вопрос настораживал, а ответ, который я мог на него дать, пугал. Что если сегодня ночью я выпустил гладиаторов за стены лагеря, чтобы утопить апулийские латифундии в крови не только доминусов, но и рабов. Где была та невидимая грань, которая отделяла одно от другого? Стало не по себе, и я закутался в свой плащ. Как же хотелось верить, что произошедшее на вилле было всего лишь недоразумением или случайностью.

Когда копыта лошадей начали плюхать в разбухшей от ливня земле, мы наконец нашли место, чтобы переждать ливень. Остановились под кроной огромного дуба, было решено развести небольшой костер, чтобы согреться и перекусить. В небесах гремел гром, сверкали молнии. Гладиаторы, ругаясь на чем стоит белый свет, выжимали свои промокшие до ниточки плащи, доставали тормозки с перекусом, в которых хранился жесткий черный хлеб да соленое мясо. Желания есть не было, я не тронул свой тормозок, только безучастно осмотрел промокший под дождем хлеб и мясо.

– Что дальше, Спартак? – рядом со мной на корточки опустился Рут, в отличие от меня решивший перекусить.

Я смотрел на язычки разгорающегося пламени.

– Хреновенько вышло, да, Рут? – усмехнулся я.

– Хреновенько, – Рут с трудом выговорил новое для себя слово. – Наши не довольны, что ты не позволил расправиться с этой падалью. Приказ есть приказ, но тебе стоит объясниться, а не отмалчиваться. Думаю, они заслужили быть в курсе происходящего, – Рут пожал плечами. – Разве нет?

Не соглашаться с гопломахом было бессмысленно. Стоило набраться сил и поговорить со своими бойцами.

– Ты же сам сказал, кто присоединится к восстанию, если раб будет убивать раба? Что непонятного? – раздраженно спросил я.

Гопломах задумался, порылся в своем тормозке, извлек оттуда последние крохи съестного.

– Наверное, я скажу по-другому, Спартак, человек не станет убивать человека, но они не люди, Спартак, они превратились в животных! Римляне сделали из них тех, кем они являются сейчас.

– Ты уверен, что это сделали римляне? – я приподнял бровь.

Гопломах задумался, а потом покачал головой.

– Возможно, не стоило оставлять их в живых… – протянул я.

– Стоило, пусть теперь Лукулл сам разгребает свое говно, брат мёоезиец, – Рут пристально посмотрел на меня и осторожно спросил. – Ты же этого хотел, Спартак? Для того мы здесь?

Рут поднялся на ноги и вытер руки прямо о плащ.

– Ладно, не буду наседать на тебя, пойду потороплю бойцов. До рассвета не так много времени, как кажется, – он запнулся, проводил взглядом мелькнувшую на небесах молнию. Раздался раскат грома, и гопломах поежился. – Не хотелось бы скакать по такому дождю, но будет неправильно, если мы не вернемся в лагерь до рассвета!

Я не ответил, только полез в свой тормозок за куском вяленого мяса и сухарем. В голове крутились слова Рута о Лукулле и судьбе освобожденных с виллы невольников.

* * *

Сегодняшний вечер предзнаменовался стать настоящим праздником для тех, кого в Риме называли плебсом. Луций Катилина обещал в кратчайшие сроки устроить все таким образом, чтобы самые бедные и обездоленные жители Рима запомнили пир Красса как самый щедрый за всю историю вечного города. Смеркалось. На Форуме было полно народу, и, как было принято говорить в таких случаях, на площади яблоку негде было упасть. Марк Робертович не жалел никаких средств и велел Катилине развернуться на широкую ногу. На площадь вынесли торговые лавки, которые буквально ломились от изобилия представленных на них яств. Рабы, приставленные к лавкам, раздавали горожанам свежеиспеченный хлеб, жареную свинину и разливали дармовое вино. Рядом ломились лавки, полные бесплатных фруктов, которые телегами свозились к площади с прилавков торговцев на близлежащих улицах. Крассовский своей невиданной доселе щедростью сметал подчистую запасы городских торговцев на недели вперед, туго набивая их карманы серебром.

На площадь были приглашены поэты, попросившие за свое выступление приличный гонорар. Крассовский, не торгуясь, выкупил всех до одного гладиаторов из столичных школ и устроил гладиаторские бои, туда ломанулась целая куча народа. Набралось двести пятьдесят пар, и Катилина тут же во всеуслышание заявил, что это те самые восставшие гладиаторы, которые посмели противиться величию Рима. Те, кому не досталось места на гладиаторских выступлениях, не без интереса наблюдали за игрой римских театральных актеров. Свои лучшие выступления показывали мастера мим, играли сатуры и ателланы. На главных помостах играли драматические представления. Простой люд с удовольствием смотрел комедию, у подмостков, где играли трагедию, было не так многолюдно. Те же, кто помладше, вовсе предпочитал театру музыку, отплясывая под ритмы рабских оркестров и задорно хлопая в ладоши.

Со всех углов и улочек города, глашатаи созывали люд на праздник «Великого Марка Красса». С каждой выпитой чашей вина, с каждым павшим в бою гладиатором горожане буквально сходили с ума и верещали от восторга. Вскоре послышались первые восторженные выкрики, восхваляющие имя претора. Видя охватившее людей безумие, Крассовский довольно потирал руками. Улыбался Катилина, собственно говоря, организатор и, если так можно сказать, виновник этого торжества. Изюминкой всей этой развернувшейся на площади вакханалии должно было стать выступление Крассовского перед народом, который, напоенный вином, накормленный дармовым хлебом и мясом, теперь готов был внимать каждому слову олигарха.

Праздник нового народного любимца Крассовского стал поперек горла сенаторам, которые к моменту начала гуляний уже были готовы созвать комиции. Марк Робертович прогуливался по площади Форума, когда увидел небольшую группу сенаторов во главе с Валерием Флакком, пробиравшихся сквозь плотную людскую толпу. Без сомнения, эти люди искали виновника торжества. Крассовский сделал вид, что не обращает внимания на Флакка и его спутников, остановился у здания Табулярия. Компанию Марку Робертовичу составили ликторы, Катилина и несколько десятков легионеров личной свиты. В проем одной из арок здания забрался молодой поэт.

– …И чем теснее кругом театрального зданья ограда,

Тем и цветистей на всем отражается отблеск прекрасный,

И улыбается все при умеренном солнечном свете.

Если ж окраска идет от поверхности тканей, то должны

Всякие вещи давать и подобия тонкие также…

Поэт читал стихи на память, покорно стоя по стойке смирно, будто бы оловянный солдатик, и загадочно устремив свой взгляд к небесам. Он не обращал никакого внимания на окруживших его слушателей, коих у здания государственного архива Рима собралось великое множество. Марк Робертович внимательно осмотрел толпу зевак, собравшихся вокруг поэта, едва заметно улыбнулся. Большинство этих тугодумов, делающих вид, что они понимают каждое сказанное поэтом слово, на самом деле ни черта не разбирались ни в поэзии, ни в понимании прекрасного. Что касается поэта, нельзя сказать, что слова, с которыми поэт произносил строки собственного сочинения, впечатляли каким-то особым порывом и вдохновением, что чтецы обычно вкладывали в каждый прочитанный слог, но все же поэт обращал на себя внимание, которого были воистину достойны его стихи. Что-то было притягательное в этих строках, магическое.

Рядом с Крассовским появился Катилина.

– Не ты ли помог Лукрецию Кару обосноваться в Риме, где он наконец начал работу над своей поэмой? – спросил он.

Марк Робертович в ответ только покосился на Катилину, а потом посмотрел на продолжавшего читать стихи поэта. Точно! Как это он не догадался сразу, что стоявший перед ним юный поэт никто иной, как Тит Лукреций Кар, поэму которого «О природе вещей» он прочитал еще пацаном в Москве. Помнится, тогда яркий сторонник атомистического материализма и последователь Эпикура произвел на него неизгладимое впечатление! Понятное дело, что никаких распоряжений по Кару Марк Робертович не давал, но вполне возможно, прежний Красс, как и сам олигарх в прошлой жизни, активно занимался меценатством и помог обосноваться в столице Титу Лукрецию, переехавшему сюда из провинции. Если это так, вложения претора оправдали себя. Кара было приятно слушать.

– Если угодно, на Форуме выступают юный Валерий Катулл, любимец публики, особенно женской ее половины, несравненный Фурий Бибакул, наш греческий гость Мелеагр Гадарский, немного позже к ним присоединятся Валерий Катон и Тигелий.

– Вряд ли ты знаешь, зачем я здесь, – Крассовский покачал головой и посмотрел через плечо, ища в толпе Флакка и сенаторов, но лишь скользнул глазами по лицам сотен незнакомцев. Принцепс растворился в толпе.

– Право, у нас полно времени, сегодня наш вечер, – улыбнулся Катилина.

– Тебе удалось сделать то, о чем я просил?

– Я сразу сказал, что ничего не выйдет, – Катилина пожал плечами. – Гортензий Гортал и Тулий Цицерон ответили отказом на наше предложение.

Крассовский смачно выругался. Ну не идиоты ли? Лучшие ораторы Рима этого времени напыщенно воротили носы, наверняка ссылаясь на одним им понятные принципы и предубеждения. Он предлагал им отличную возможность заработать, взамен прося лишь одно – если не выступить на форуме, то хотя бы написать речь, с которой он, Крассовский, мог бы сегодня выступить перед собравшейся толпой. Теперь, когда на глазах всей этой многоликой толпы менялась история древнего города, всем пора было усвоить одно простое правило – незаменимых людей нет. Не Марк Робертович нуждался в лучших ораторах эпохи Гортане и Цицероне, напротив, они нуждались в Крассовском, если, конечно, хотели сохранить свое положение в Риме после того, как сегодняшняя ночь расставит все точки. И если эти двое не понимали очевидности происходящих событий, то не настолько они были умны и хитры. Мысли о Гортане и Цицероне быстро отошли на второй план, когда взгляд Марка Робертовича наконец нашел в толпе знакомое лицо Валерия Флакка. Глаза старика запали, лицо побледнело, со щек исчез румянец. Выглядел он тревожным и озадаченным. На мгновение взгляды принцепса и олигарха пересеклись. Крассовский поспешил отвернуться, делая вид, что слушает Кара, пусть на самом деле олигарх только и ждал, когда Флакк подойдет к нему и заговорит. Ждать оставалось недолго.

– Я принцепс, поганец! – послышались полные возмущения слова Флакка. – Кто из вас старший? А ну как быстро назовитесь.

Олигарх обернулся и увидел, как легионеры из его свиты перекрыли проход сенаторам во главе с принцепсом Флакком. Стоило отдать должное, что несмотря на все заверения Флакка о своих верховных правах, солдаты не отступали, а когда принцепс попытался пройти через оцепление силой, схватились за рукояти гладиусов. Все правильно, солдат должен быть верен своему генералу, подумал Крассовский. Вокруг настали тяжелые времена, и преданность солдата своему полководцу стоило ценить и уважать. Поняв тщетность своих усилий, Флакк смачно выругался и попытался докричаться до Марка Робертовича, прося пропустить его.

– Вели своим псам пропустить сенаторов, Красс!

Олигарх коротко кивнул Фросту, а сам переключился на выступающего Кара, всем своим видом показывая, что ему нет дела до Флакка и остальных сенаторов. Ликтор отдал приказ солдатам, тут же разрешившим сенаторам подойти ближе к Табуларию. Боковым зрением Крассовский видел, как сенаторы во главе с Флакком брезгливо одергивают свои тоги, материи которых коснулись руки солдат. Заметил Марк Робертович и другую любопытную деталь. Тоги сенаторов слегка приподнялись, и под ними в свете укатывающегося за горизонт солнца мелькнули лорики и выпирающие рукояти кинжалов.

– Даже так, Сергий, – протянул Крассовский, не отводя взгляд от Кара. – Кажется, ты говорил, что ни один уважающий себя римлянин не пронесет оружие на Форум? Мне кажется или я вижу у Флакка с его прихвостнями кинжалы и кольчуги?

Катилина замялся, но все же нашел, что ответить.

– От таких людей можно ожидать чего угодно, Красс, поэтому я не стал бы удивляться на твоем месте!

– Ну-ну.

Именно Катилина заверял, что ни одному уважающему себя римлянину не придет в голову явиться на Форум с оружием в руках. Он же предлагал выйти к народу безо всякого оружия, на что Крассовский, разумеется, ответил отказом. Как было видно теперь, он не ошибся. Чтобы ни говорил Катилина теперь, квестор был слишком высокого мнения о нравственности сенаторов и в частности Флакка, который несмотря на свой почтенный возраст зачем-то приволок на площадь сику. Выглядело это смешно и нелепо, старикан едва дышал и напоминал скорее бледную поганку нежели принцепса сената. Флакк вырос перед Крассовским и буквально повис на его руке.

– Марк Лициний! Как хорошо, что я нашел тебя здесь! – затараторил он, брызжа слюной. – Веришь или нет, но мы обошли весь Рим вдоль и поперек! Ты умеешь делать сюрпризы!

Крассовский брезгливо одернул руку и несильно, но настойчиво оттолкнул старика, чем немало напугал остальных сенаторов, заставив их попятиться. Надо признаться, жест олигарха вызвал недоумение на лице Флакка, на секунду представшего перед Крассовским растерянным.

– Должно быть, у тебя есть веские основания на то, чтобы отвлекать меня от поэзии Лукреция? Если так, то я готов выслушать тебя! Может быть, тебе чем-то не угодил устроенный мною праздник? – Крассовский с упреком во взгляде посмотрел на Катилину. – Луций Сергий, разве господа патриции не знают, что в их честь я устроил множественные пиры в лучших домусах и загородных виллах, а здесь, на Форуме, празднует плебс? Или, быть может, Луций Лукулл закатывал более щедрые пиры? Если так, я готов учесть все ваши пожелания и все исправить. Отправляйтесь на пир, а я приму необходимые меры!

Флакк не дал Катилине ответить.

– Что ты, Марк, Лукулловы пиры в подметку не годятся твоим. Мне даже страшно представить, сколько серебра ты отдал, чтобы все это устроить! Когда я узнал, что празднества проходят за твой счет, то поначалу подумал, что ты выжил из ума! – усмехнулся принцепс, понимая, что разговор с претором не складывается.

– Ну, теперь ты убедился, что я в полном порядке? – Крассовский все так же не повел взглядом. – А раз так, то ступай на пир, я заплатил поэту сто сестерциев серебра и хотел бы послушать поэму, а не болтать в пустоту.

Заслышав эти слова, принцепс впал в ступор и побледнел пуще прежнего.

– Ступай… что значит ступай, Марк? Какой пир? Ты ничего не перепутал? – растерялся он.

Было не совсем комфортно стоять вполоборота к вооруженным сенаторам, но Крассовский прекрасно понимал, что если кто-то из них вознамерится воспользоваться своим оружием, то тут же лишится головы. Ликторы претора были начеку и следили за каждым движением принцепса и компании.

– А как же комиции? – задал вопрос один из сенаторов.

– Да, Красс, мы договаривались, что сегодня мы проведем комиции, на которых будет утверждена твоя диктатура! – добавил второй.

Флакк поднял руку, призывая своих спутников замолчать.

– Смею напомнить тебе то, о чем мы договаривались в большом зале курий Суллы, – отчеканил старикан на удивление холодным голосом, исчезла привычная робость. – И напоминаю тебе, что это была сугубо твоя идея, претор! Мы покорно согласились с твоим волеизъявлением, хотя замечу, что я, как выбранный сенатом интеррекс, имел перед собой разные варианты! Но ни я, ни ты не хотим, чтобы Республика утопла в крови? Так, Марк?

Старик гордо расправил плечи, показывая свою значимость. Крассовский, которого слова Флакка поставили в тупик, мельком взглянул на Катилину. Луций Сергий потупили взгляд, спохватившись, похлопал себя по складкам тоги, откуда через мгновения появился свиток. Квестор повертел свиток в руках, растерянно пожимая плечами.

– Моя вина! Я должен был донести до сенаторов, что Марком Крассом было принято решение отменить сегодняшние комиции. Мои извинения за причиненные неудобства, спешу исправиться. Вот вам письмо с уведомлением о переносе созыва комиций и, собственно, приглашение от Марка Лициния на пир в загородные виллы! – Катилина с усмешкой бросил свиток к ногам сенаторов и обратился теперь уже к Крассовскому. – Извиняюсь, Марк Лициний, готов нести наказание!

При виде свитка, который Катилина должен был передать лично Флакку в руки, глаза Крассовского поползли на лоб. Неужели Луций Сергий за праздничной суетой забыл передать сенату решение Марка Робертовича о переносе комиций с сегодняшнего вечера на другой день? В голове олигарха закружились самые неприятные мысли, от которых стало не по себе. Что если Катилина, которому доверился олигарх, не передал свиток с посланием Флакку сознательно? Как быть тогда? Вопрос застрял поперек горла, будто ком. Флакк вскользь взглянул на свиток, брошенный у его ног. На скулах принцепса заходили желваки. Кисти старика сжались в кулаки.

– Как это понимать, Красс? Ты отказываешься от наших прежних договоренностей? – прошипел он.

Марк Робертович с трудом удержался от того, чтобы не пожать плечами в ответ. Он поймал на себе озорной, полный задора взгляд Катилины, которому явно нравилось происходящее у здания государственного архива.

– Я бы на твоем месте все-таки не преминул нагнуться и взять этот свиток, – усмехнулся квестор. – Там указан адрес домуса, где вас в числе остальных сенаторов будут ждать на пир Марка Красса…

– Ах ты, – перебил Катилину Валерий Флакк. Сенатор буквально позеленел от злости и двинулся к скрестившему руки на груди Катилине. Показалось, что Флакк, которого годы сделали мелким, немощным старикашкой, всерьез вознамерился надрать Катилине зад. Он схватил квестора за тогу, потянул его на себя, буквально выплевывая ему в лицо оскорбления. – Щенок… Прихвос…

Луций Валерий споткнулся на полуслове, тяжелый, акцентированный удар Катилины прилетел принцепсу прямо под дых. Принцепс со стоном выдохнул остатки воздуха из груди. Старика отбросило на руки стоявшим за его спиной сенаторам, которые схватили несчастного прежде, чем он рухнул наземь, потеряв сознание. Толпа, слушавшая Лукреция, при виде драки бросилась в рассыпную. Поэт не сразу понял, что произошло, и еще некоторое время читал свою поэму, но, заслышав возгласы и брань, замолчал. С глуповатым видом Лукреций наблюдал за происходящим, возможно, черпая вдохновение для своих будущих произведений. Не каждый день на твоих глазах в Риме происходил государственный переворот, ох не каждый. Любители халявы, кто пришел на сегодняшний праздник, чтобы хорошо провести время, вдоволь испить вина и наесться до отвала, думали иначе, поэтому разбегались по сторонам. Желающих нарваться на публичную порку фасциями ликторов не оказалось. Поэтому хорошо поддатый от выпитого вина народ даже не оборачивался на упавшего в сумерках сенатора и грозный силуэт Катилины, нависший над ним. Как полагал Крассовский, горожане вряд ли узнавали в упавшем наземь старике принцепса сената, теперь уже интеррекса. Площадка у Табулярия быстро опустела, а те, кто еще миг назад слушал глубокие по своему содержанию стихи Лукреция, теперь искали себе новых развлечений, которых на Форуме сегодняшним вечером было хоть отбавляй.

Старики-сенаторы схватились за кинжалы, что не остановило Сергия Катилину. Он наотмашь съездил первому попавшемуся толстосуму по физиономии своим локтем. Кровь брызнула из сломанного в пюре носа. Сенатор, позабыв о желании хвататься за манящую рукоять сики, зажал нос, опустился на колени. Второго сенатора Катилина сразил хуком, без всякого замаха. В стороны полетели зубы бедолаги, которому не посчастливилось подставить свою челюсть под этот сокрушительной силы удар. Третьего Катилина ударил головой прежде, чем сенатор достал кинжал. Кровь залила белоснежную тогу, выкрасив ее в один цвет с лентой пурпурного цвета. В глазах Катилины появился яростный блеск. Казалось, квестор готов разорвать незадачливых сенаторов на куски. Он уже выхватил у одного из сенаторов сику, когда между ними вырос Крассовский. Бледный, перепуганный до смерти Марк Робертович схватил Катилину за руку. Крассовский не знал, куда мог завести квестора гнев, поэтому собрал в кулак все свое мужество, чтобы остановить рукоприкладство.

– Брось кинжал! Кому говорю, брось! – закричал он.

Ноздри Катилины раздувались при каждом вздохе, лицо исказила гримаса ярости, и Крассовскому на миг показалось, что квестор не услышит его, но, к удивлению, Катилина медленно опустил кинжал и отбросил его под ноги сенатору. Понимая, что даже вдесятером сенаторы ничего не сделают с Катилиной, способным одним своим ударом тяжеленого кулака провести трепанацию черепа каждому из них, они отступили. Толстосумы удерживали потерявшего сознание Флакка на руках. Катилина же распрямил свои богатырские плечи, упер окровавленные руки со сбитыми кулаками в боки и суровый, грозный, рассматривал о чем-то перешептывающихся сенаторов, которые понятия не имели, что делать дальше. Что делать, не знал и олигарх. Ситуация за считаные мгновения вышла из-под контроля Марка Робертовича. Если он хотел не ударить в грязь лицом, решения необходимо было принимать стремительно!

– Вот значит какой ты! Ничего, Луций Сергий, теперь ты показал не только нам, но и все римским гражданам свое истинное лицо… – выдавил из себя сенатор с переломанным носом, кривясь, с трудом справляясь с болью.

Крассовский невольно коснулся своего перебитого носа рукой. Вспомнилось, как один из военачальников Спартака превратил нос олигарха в труху подлым ударом головы.

– Падаль, – прошепелявил сенатор, которому Катилина съездил кулаком по лицу. Удар порвал сенатору щеку, он лишился передних зубов и после пропущенного удара пошатывался.

– Ничего, ничего, по тебе плачет Мамертинская тюрьма, когда в город вернется Луций Лукулл! – третий «обиженный» хотел добавить что-то еще, но замолчал, принялся сотрясать воздух указательным пальцем.

Можно было не договаривать. Марк Робертович знал, что имел в виду сенатор, упоминая Луция Лукулла. Сенат делал ставку на победоносного Лукулла, покорителя Азии, видевшегося им спасителем Республики от посягательств Красса!

Глаза Катилины говорили выразительнее любых слов. Квестор не мог скрыть, да и вряд ли собирался скрывать свое пренебрежение. Его лицо замерло в оскале, вытянулось.

– Скулите, шавки, скулите, а мой час еще придет! – фыркнул он.

Слова квестора больно задели сенаторское самолюбие. Не стоило забывать, что до того, как попасть в сенат, толстосумы занимали ответственные должности в магистратуре, имели в своем распоряжении кучу рабов, деньги, недвижимость. Ничего подобного нельзя было сказать о Луцие Сергии, имевшем за своей спиной лишь древнюю патрицианскую фамилию, кучу долгов да должность квестора, полученную всецело благодаря покровительству прежнего Красса. Зная бурный нрав Сергия и обжегшись на попытке вести с этим человеком диалог, взгляды сразу нескольких сенаторов устремились на Крассовского.

– Что ты творишь? – прошипел один из сенаторов, мужчина на вскидку шестидесяти лет. – Ты спелся с Катилиной, которого сам до того называл сулланским прихвостнем, но хорошим гончим псом! А теперь смотришь, как этот выродок избивает Валерия Флакка! Правильно рассуждал Флакк, яблоня от яблони недалеко падает, мерзавец!

Катилина за спиной Крассовского вздрогнул.

– Это правда, Красс? Правда, что ты так меня называл? – он сдвинул брови, хмурясь.

Марк Робертович пропустил его слова мимо ушей и раздраженно отмахнулся. Сейчас было далеко неважно, как называл этого бог весть что возомнившего из себя чудака прежний Красс. Если олигарх все еще хотел сделать свою власть легитимной, сенаторы не должны были уйти с площади. Стоило найти шанс наладить рухнувший диалог. Крассовский неуверенно переступил с ноги на ногу, прежде чем начать говорить, но вдруг Катилина схватил его за руку и потянул на себя.

– Скажи мне, это правда, что они говорят, Красс? Ты говорил эти слова? – прошипел он.

Крассовский одернул руку, но запястье Каталины сжалось вокруг его предплечья, будто тиски. Глаза квестора залились кровью. Схватились за мечи ликторы во главе с Фростом, готовые вмешаться в происходящее. Олигарху захотелось провалиться сквозь землю, но сенаторы своими словам вдруг разожгли пламя из брошенной ранее искры.

– Тебя не красит дружба с человеком, растратившим все свое состояние на выпивку и женщин! – вставил второй сенатор, поджарый, высушенный и совершенно седой.

– У нас были договоренности, что мы соберем комиции, сегодня же ты бы стал диктатором и получил бы в свои руки власть! – третий сенатор, толстяк, покрывшийся испариной, впился в Крассовского своими поросячьими глазками. – Вместо этого ты плевал на римские устои и связался с Каталиной!

Каталина ослабил свой железный хват, которым держал руку олигарха. Сенатор со сломанным носом презрительно плюнул себе под ноги.

– Неудивительно, что у Марка Сергия был когномен Сил, ведь этот выродок не имеет ничего общего со своим патрицием предком, а его когномен Каталина лучше всего показывает его нутро! Выкормыш, щенок! – взвизгнул он.

Слова сенатора стали последней каплей. Озверевший Катилина отпустил Марка Робертовича и бросился на оскорбившего его сенатора, готовый свернуть тому шею. Крассовский схватился за голову, с ужасом понимая, что сейчас произойдет.

– Фрост! Остановите этот бардак! – завопил олигарх.

Не успел Катилина сделать и двух шагов, как путь квестору перекрыли ликторы олигарха, наконец обнажившие свои мечи. Дело зашло слишком далеко, пора было ставить точку в этой затянувшейся истории, которой вообще не должно было быть.

– Прочь с дороги! – Катилина задыхался от ярости.

Фрост не сдвинулся с места. Ликтор не имел привычки заводить разговоры и поднял меч. Имея четкий приказ Крассовского, Фрост не собирался отступать.

– Назад, – рявкнул олигарх, все еще рассчитывая на благоразумие Сергия.

Но благоразумие покинуло квестора. Катилина двинулся на встречу ликторам с голыми руками. На глазах Марка Робертовича безумец схватился с одним из ликторов, задушил бедолагу, отшвырнул второго. Но как бы ни был грозен Луций Сергий, какой бы геркулесовской силой он ни обладал, абсолютно безоружный, он ничего не мог противопоставить прирожденному убийце Лицию Фросту. Именно Фрост прошел в ноги римлянину со спины и перевернул без малого двухсот фунтовое тело Каталины наземь. Квестор не понял, что произошло, попытался подняться, но Фрост умело закрутил его, обездвижил. Катилина покрылся алыми пятнами. Он сипло дышал и осыпал проклятиями ликторов.

Крассовский вдруг поймал себя на мысли, что чувствует облегчение. Он огляделся, ища глазами сенаторов, но пространство у здания государственного архива опустело. Сенаторы схватили под руки так и не пришедшего в себя Валерия Флакка и отступили прочь. Белые тоги с пурпурными лентами, теперь испачканные в крови, растворились в разношерстной толпе плебса. Все произошло настолько стремительно, что Марк Робертович даже не успел ничего понять. Возможно, стоило остановить сенаторов… Но, собственно, говоря для чего? Олигарх был ошарашен происходящим не меньше самих государственных мужей, воспринявших слова Катилины будто пощечину. Невероятных трудов Крассовскому стоило взять себя в руки. Теперь все это предстояло переварить, чтобы не сделать никому не нужных выводов.

Он почувствовал на себе тяжелый взгляд Луция Сергия Катилины, которого все еще удерживал Фрост.

– Не благодари меня, Красс! – усмехнулся он.

– Что это было? Почему ты не передал Флакку письмо? – процедил олигарх, с трудом справляясь с вновь нахлынувшими эмоциями.

Катилина как мог пожал плечами.

– Ты же хотел, чтобы эти звери показали свое истинное лицо, Марк? Ты знаешь, почему я так поступил, – его выразительные глаза хитро сузились.

– Поясни! – взъярился Крассовский. – Мы не договаривались, чтобы ты настроил против меня сенат! Мне нужна легитимная власть…

Крассовский запнулся. Ну не идиотом ли был этот человек? Все эти воистину огромные траты на городской праздник шли коту под хвост. Во всем этом терялся исконный смысл. Что он мог сказать в речи перед римлянами? Все его обещания, которые он мог дать, к которым вели сегодняшние празднества и которые объясняли необходимость его диктатуры римлянам разных сословий, теперь теряли смысл за ненадобностью. Сенат! Интеррекс Флакк теперь снимет его кандидатуру диктатора, а полномочия диктатора получит Луций Лукулл! Единственный доступный коридор, открывающий дорогу к власти, пролегал через узурпаторство. Однако захват власти, насилие и беззаконие имели оборотную сторону. Узурпаторство было прямым вызовом братьям Лукуллам. Захотелось взвыть.

Катилина покачал головой.

– Не забывай, кто ты, Марк. Ты всего лишь выскочка! Думаешь, если бы каждый имевший в своем распоряжении легионы полководец мог вот так просто захватить в Риме власть, то сама власть переходила бы из рук в руки, как эстафета? Как ты думаешь, почему подомный трюк не проделал Помпей или Лукулл? Не все так просто, или ты всерьез думаешь, что сотни прожженных опытом политических баталий мужей допустят, чтобы ими вертел один-единственный человек, пусть даже у этого человека есть в наличии легионы и миллионы сестерциев! Этот Флакк в свое время обвел вокруг пальца Суллу, оставив его в дураках. Может быть, тебе напомнить историю о том, как Флакк назначил Суллу диктатором?

Крассовский промолчал. Нет, эту историю Счастливого диктатора Марк Робертович прекрасно знал. Флакк действительно перевернул все с ног на голову, по всей видимости поставив в тупик самого Суллу, имевшего в наличии лучшие республиканские легионы, когда, будучи интеррексом, вместо выбора консулов напрямую назначил Суллу диктатором, а сам благополучно занял место начальника конницы. Тогда руками диктатора, на которого посыпались все шишки, сенат нашел отличный способ расправы со своими врагами и еще более отличный способ собственного обогащения. Суллу, а не сенат клеймили в истории как тирана и убийцу.

– Хочешь быть псом сената, Красс, ты можешь повторить этот путь, – холодно закончил Катилина.

Марк Робертович переварил эти слова, на осознание потребовалось время.

– Почему ты промолчал и не сказал о своих намерениях? – прошипел Крассовский, придя в себя. – Не забывайся, на кого ты работаешь, одно мое слово…

– Охотно верю, – перебил Катилина. – Но если ты позволишь мне ответить на твой вопрос, то мне кажется, что ты остановил бы меня. Только потому я промолчал. Я не хотел, чтобы ты, а вместе с тобой и я стали игрушками сената.

Крассовский смотрел в глаза этому наглому, своевольному квестору. Ответить было нечего. Катилина не отводил глаз. Жестом Крассовский приказал Фросту высвободить Катилину, и как только ликтор убрал колено, давящее на спину квестора, тот медленно поднялся, отряхнул тогу и вновь улыбнулся своей фирменной улыбкой. Крассовский мог прямо сейчас ненавидеть этого человека, но не признавать его правоту он не мог. Катилина во всем был прав. Сенаторы показали свое истинное лицо. Не было у этих толстосумов никаких устремлений назначить диктатором Марка Робертовича, а если и были, то лишь для того, чтобы руками олигарха проводить собственную политику в Риме. Получалось, что Катилина открыл олигарху глаза. Эта мысль не понравилась Крассовскому. Слишком много опасностей хранил внутри себя этот человек, свалившийся снежным комом на голову олигарха. Может быть, стоило одним кивком Фросту вывести квестора из игры? Квестор говорил такие вещи, о существовании которых Марк Робертович даже не подозревал. При всей своей бескомпромиссности, отчаянности, внутренней злости, Катилина мыслил трезво и накрепко был вплетен в политические интриги Рима. Крассовский же был на этом поприще новичком, действовал вслепую и он признал бы себя полным глупцом, откажись от такого человека, как Катилина, прямо сейчас.

Мысли позволили отвлечься. Стоило отпустить ситуацию. Чтобы вернуть контроль над ситуацией в свои руки, необходимо было хорошенько выдохнуть, прежде чем предпринять следующий шаг. Это касалось не только Марка Робертовича, но и сената. Олигарх понятия не имел, что предпримут старцы в белых тогах, но им также требовалось время. Старина Флакк должен был пошевелить извилинами, если, конечно, Сергий своим пушечным ударом не выбил из старикана все дерьмо. Что касалось Катилины… Патриций не ведал, что творит, но совершая глупые и безрассудные поступки, он вдруг стал центральной фигурой в разворачивающихся событиях.

Марк Робертович вздрогнул… Или же Катилина знал, что делает? От размышления Крассовского отвлекли слова Катилины.

– Марк, ты правда говорил обо мне эти слова? Ты считаешь, что великая фамилия Сергиев не достойна членства в сенате?

Олигарх задумался только на миг, покачал головой.

– Эти слова подлая ложь, я не говорил их, – поспешил заверить он, хотя на самом деле понятия не имел, что говорил о Катилине прежний Красс.

Катилина удовлетворился ответом, довольно хлопнул Марка Робертовича по плечу.

– Иже с ними, Марк, впереди нас ждут гораздо более важные дела! Думаю, народ готов выслушать будущего диктатора! – сказал он.

– Но сенат…Что это значит? Интеррекс выдвинет свою кандидатуру диктатора, назначит начальника конницы. Диктатором точно буду не я, а если я захвачу власть…

Катилина в ответ крепко сжал его плечо.

– Точно так же, как ты не можешь крутить несколькими сотнями сенаторов, эти стариканы не смогут крутить сотнями тысяч народных масс! Доверься мне, – спокойно, понизив голос, так, чтобы их никто больше не слышал, сказал Сергий Катилина.

Олигарх почувствовал, как по его телу пробежал холодок. Как он не догадался об этом раньше! Конечно же! Почему он так хотел сделать свой приход к власти легитимным… Потому, что одно дело назвать себя диктатором, а другое дело подчинить себе народ. Две разные вещи, и между ними была огромная пропасть. Ох уж Катилина, казалось, что этот человек знал ответы на любые вопросы.

* * *

Из толпы слышались крики.

– Слава Марку Лицинию Крассу!

– Пусть процветает дом Лициниев!

– Красса во власть!

– Триумф победителю Спартака!

Огромная многотысячная толпа, собравшаяся на Марсовом поле, расступилась, пропустила Марка Робертовича и его свиту. Алтарь бога Марса был выбран местом выступления, на подходе к нему было не протолкнуться. Горожане, вдоволь насладившиеся благами торжества, теперь хотели увидеть воочию виновника сего действа. Стоило Крассовскому и его свите проскользнуть к алтарю, как толпы горожан мигом замкнули вокруг статуи великого Марса плотное кольцо. Огромная многоликая толпа взрывалась овациями и пронзительным свистом. Интересно, но никто из них понятия не имел, по какому поводу олигарх устроил в городе самые масштабные за всю историю празднества. Однако наеденные от живота, хорошо выпившие представители плебса, в повседневной жизни едва сводившие концы с концами, теперь видели в Крассовском своего сегодняшнего кумира. Крассовский был первым, кто не жалел средств и угощал горожан наравне с нобилями, для которых устроили отдельные пиры в лучших римских домусах и загородных виллах. Между прочим, их неявка на Марсово поле, куда нобили получили приглашение прийти, стала для олигарха сюрпризом. Он почем зря высматривал в многоликой толпе плебса белоснежные тоги с пурпурными и красными полосами. Нет, среди явившихся были лишь жалкие горстки людей наподобие Катилины, знатных родом, но погрязших в долгах. Выяснять что-то сейчас, заново рассылать гонцов за нобилями казалось бессмысленной затеей – толпа ждала слова Марка Робертовича, но отчего-то олигарх был уверен, что и здесь не обошлось без содействия Катилины. Олигарх вскинул руку, призывая толпу замолкнуть. Люди повиновались, над Марсовым полем повисла тишина.

– Римляне! – поприветствовал он собравшихся. – Рад видеть всех вас на Марсовом поле!

По толпе прокатился довольный гул. Крассовский покосился на Катилину, который ответил внушительным кивком. Олигарх согласовывал свою речь с квестором накануне. Когда Сергий услышал речь, он улыбнулся шире обычного, заверил олигарха, что только что он услышал лучшую речь из тех, которые ему доводилось слышать.

– Понравился ли вам праздник, который в вашу честь устроил Марк Красс?

Снова оглушительный свист, громкие аплодисменты и улюлюканья. Крассовский раскланялся, дождался, когда над полем установится тишина.

– Отныне и каждый год этот праздник будет проходить в первый день Сатурна месяца Апреля! – громогласно заявил олигарх, чем вызвал у толпы еще больший экстаз. – Праздник этот я хочу с вашего позволения назвать праздником «Открытия»! Как в апреле всходят первые побеги растений, так и этот день станет новой главой в жизни нашего с вами Рима!

Люди, под градусом вина, продолжили хлопать и свистеть, одаривая Марка Робертовича овациями. Олигарх набрал полную грудную клетку воздуха и продолжил.

– Сегодня каждый из вас станет свидетелем, как наш с вами любимый Рим начнет подниматься с колен! Я считаю несправедливым существующие в Риме устои и хочу помочь каждому из вас занять достойное его место! А человек только тогда может чувствовать себя человеком, когда он понимает, что он – равный, когда он чувствует себя нужным общему делу! Общим же делом я вижу наш Рим, тогда как он задумывался Ромулом одной большой семьей, члены которой поддерживали друг друга при любых бедах и в любых начинаниях! Те же, кто против этих простых правил, я, Марк Красс, отныне называю врагами Республики! И такими врагами, моя братья, были консулы Орест и Сура, проводившие политику лжи и обмана!

Народ, собравшийся на Марсовом поле, в большей своей части наконец начал прислушиваться к его словам. К толпе приходило понимание – человек, стоявший перед ними, подвел к Риму легионы и собрал горожан на Марсовом поле не просто так. Кто-то из толпы внимательно слушал, кто-то озадачено чесал макушки, люди пытались понять, куда клонит богач, устроивший пиршество на Форуме, чего он хочет, произнося свои заумные речи.

– Что же происходит сейчас? Что вижу я собственными глазами? В Риме полно тех, кого закон называет римским гражданином, но кто не имеет за душой даже собственного жилья, прозябая в нищете и бесславии! Не меньше здесь лжецов, набивающих свои карманы за счет людей, погрязших в долгах! В этот день, сделавшийся праздничным, я хочу поклясться перед вами, что отныне моя задача найти людей, которые погружают вас все глубже в долговую яму, заставляя платить немыслимые цены за жилье, которое-то и принадлежит не им. Моя задача вернуть Рим к своим истокам равноправия…

Крассовский запнулся. Его слова растаяли в хохоте, который разнесся по толпе горожан. Послышались первые выкрики.

– Не про себя ли ты это говоришь?

– У самого-то небось рыльце в пушку, богач!

– С кем вы там не поделили шкуру?

– Говоришь Лукулл, а слышится Красс!

Олигарх почувствовал, как к его вискам прильнула кровь, он сумел взять себя в руки и продолжил, перекрикивая толпу, возвращая к себе внимание.

– Про себя! Никогда не поздно признать собственные ошибки…

– Хватит болтать!

– Докажи делом!

– Откуда тебе известно, что значит быть бедняком!

Толпа приблизилась к алтарю, узкое пространство, разделяющее первый ряд горожан и пьедестал статуи сделалось крошечным. Засосало под ложечкой. Крассовский переглянулся с Каталиной, который снова отрывисто кивнул.

– В знак признания моих ошибок хочу объявить, что всех вас ждет бесплатная раздача зерна по пять модиев на человека или же денежная сумма, равная его стоимости! Провести раздачу хлеба я поручаю народным трибунам, – Крассовский обвел взглядом толпу, ища глазами народных трибунов, стремясь заручиться их поддержкой. Лишенные всяческих полномочий Суллой, трибуны потеряли в Риме политический вес, но наверняка были не против его вернуть.

Слова олигарха сработали сравни эффекту разорвавшейся бомбы. Заслышав цифру причитающегося каждому хлебного пособия, народ на площади буквально сошел с ума. Невиданная по своей щедрости хлебная раздача не шла ни в какое сравнения с прежними подобными практиками. Обычные праздничные раздачи зерна, меркли перед щедростью олигарха. Каталина, посоветовавший Крассовскому проделать подобный трюк, с ехидной улыбкой наблюдал за происходящим.

– Слава Крассу! – вскрикнул Каталина.

– Слава! – подхватила толпа.

Подобная щедрость стоил олигарху круглой суммы серебром прежнего Марка Красса, но на карте стояла его политическая судьба, отступать было больше некуда. Только овладев умами народа, он мог получить шанс продавить сенат, заставить их пересмотреть решение о назначении диктатором Луция Лукулла и тем самым легитимно прийти к власти! Из толпы вновь послышались призывы дать олигарху власть.

Дождавшись, когда толпа стихнет, Крассовский продолжил.

– Чтобы последовательно прийти к целям, которые я перед собой ставлю, я выдвину свою кандидатуру на должность диктатора интеррексу Флакку!

Слова были встречены волнительным ропотом, с осторожностью. У многих все еще были свежи воспоминания о Сулле, мало кому хотелось повторять дни террора и грабежа. Крассовский делал все, чтобы вызвать доверие горожан, но к его словам и обещаниям люди относились с осторожностью, народ колебался. Видя сомнения толпы, Марк Робертович тут же попытался развеять их.

– Только обладая безграничной властью диктатора, не оборачиваясь, не страшась преследования сената, я смогу выполнить свой долг и поднять Рим с колен!

Он обвел внимавших каждому его слову горожан взглядом, встретился глазами с человеком высокого роста, крепким, с грубыми чертами лица. Мужчина буквально впился в Крассовского взглядом, пожирая, не отпуская глазами ни на миг. Это бы народный трибун Марк Лоллий Паликан, который все время выступления олигарха внимательно слушал речь, но наконец решился заговорить. Он говорил громко, так, чтобы его слышали люди вокруг, привлекая внимание разгоряченной толпы.

– Когда ты говоришь про долг, Красс, ты имеешь в виду обобрать народ до ниточки? Отдать нобилям последнее, что у нас есть? Опустошить римскую казну до дна? Не это ли есть твой последний долг? – жестко, с напором спросил он.

Люди из толпы ахнули, заслышав слова любимца народа Паликана, который имел право разговаривать от его лица. Высокий голос трибуна отдавал медью, звенел, и несмотря на возмущения людей, собравшихся вокруг алтаря, олигарх отчетливо слышал каждое слово Марка Лоллия, пропитанное гневом и раздражением.

– Какую цель ты преследуешь, выступая перед толпой нищих горожан? И что ты будешь говорить, когда наступит черед говорить в сенате, когда вопросы тебе зададут нобили? Сенаторам ты наверняка не расскажешь про одну большую семью, про Рим, который следует поднять с колен, про единые права! Ты не отделаешься бесплатной раздачей зерна и пиром на площади Форума! Или там ты будешь рассказывать про одну большую семью знати и олигархов, прибравших к своим руках все блага Рима?

Толпа загудела. В воздух полетели ругательства, послышались первые проклятия. К алтарю Марса упали мелкие предметы, кто-то кидал куски еды. У ног Марка Робертовича упали обглоданные кости. Кто-то кинул косточки фруктов и дольки винограда. Крассовский попятился, уперся в статую Марса лопатками.

– Ты, выходец из плебейского рода Лициниев, человек, сумевший сделать целое состояние, наверняка должен понимать, что это было бы невозможно, цари в нашем государстве равноправие и устои большой семьи! – продолжал трибун.

Было в этом человеке нечто властное. В столь непростые для республики времена должность народного трибуна мог занимать только воистину сильный и мужественный человек. Сулла, сведя на нет значимость института народных трибунов на политической арене Рима, к тому же лишил избранников народа целого ряда полномочий и многих прав. Самым обидным из ограничений был запрет бывшим трибунам претендовать на какие-либо магистерские должности. Человек, становившийся народным трибуном, по сути ставил крест на своей политической карьере раз и навсегда.

– Я собираюсь сломать существующие порядки! – вспыхнул Крассовский, лицо которого залила краска. – Именно потому, что я ни на секунду не забывал о своих корнях! Деньги всего лишь инструмент на пути к цели, и не имей я их, не было бы всего этого, я не сумел бы поставить ребром вопрос! Я плебей, и не смей говорить, что мне незнакома несправедливость! Мои деды сполна хлебнули ее, и мне есть за что бороться!

– Если это так, Красс, то отвратительная попытка, ты уже диктатор, и не надо скрывать свои намерения! Наберись мужества назвать вещи своими именами! – отрезал трибун. – Или ты всерьез считаешь, что для того, чтобы склонить на свою сторону народ, достаточно провести пир и бесплатную раздачу зерна? Плохого же ты мнения о сословии, откуда берет корни твоя собственная фамилия, богач!

Крассовский опешил от этих слов, замялся, пытаясь подобрать слова. Толпа начала освистывать олигарха. Свист был оглушительным, от него закладывало уши. Казалось, что еще немного, и толпа бросится к алтарю Марса, чтобы разорвать олигарха на куски. Однако люди сдерживались. Возможно потому, что за стенами Рима стояли легионы Крассовского, готовые войти в город и покарать обидчиков своего полководца, а может быть потому, что хотели услышать, что же все-таки ответит им олигарх, который по не понятной никому причине решил обратить свой взор на тех, чьи судьбы были безразличны сильным мира сего.

– Сила Рима в единстве его сословий. Рим одна большая семья…

– Никакой семьи нет, – перебил его Лоллий Паликан. – Есть два лагеря, нельзя примкнуть сразу к двум и нести знамя обоих. Есть угнетатели и угнетенные. В этой войне необходимо делать выбор. Ты все еще уверен, что мне необходимо организовать раздачу хлеба, Марк? Ты готов повторить перед горожанами эти слова? Не дари людям надежду, которой нет! Ты можешь стать консулом, можешь, имея войска под стенами нашего города, заставить сенат сделать тебя диктатором и получить безграничную власть, вот только для нас все равно ничего не изменится. Нам все равно, при ком нести то тяжкое бремя, в которое нас повергли наши угнетатели, такие люди, как ты, Марк!

Крассовский замолчал. Слова трибуна вскружили голову. А ведь этот Паликан вовсе ничего не выдумывал, он говорил все так, как есть. Устраивая пиршества, обещая вольноотпущенникам и плебсу бесплатную раздачу хлеба, Крассовский бесхитростно заигрывал с низшими слоями горожан, даря им надежду на лучшее, ища их поддержку. Не понапрасну ли олигарх обнадеживал собравшихся на Марсовом поле людей? Мысли закружились. Пришло осознание, что своим поведением Крассовский сам загонял себя в петлю. Раздавая обещания плебсу, он очернял себя в глазах нобилей, отдаляясь от правящей балом политической верхушки Рима. Этого ли хотел олигарх? И что мог сделать он, если из-под его ног будет выбита опора в лице политического оплота Республики, которой не понравятся заигрывания Марка Робертовича с толпой, не так давно сломленной, поставленной на колени. Проблема крылась в тянувшихся из веков глубинных противоречиях, слывших камнем преткновения между столичными сословиями. Сейчас же, пытаясь, сосредоточить в своих руках власть, Марк Робертович рисковал оказаться между молотом и наковальней, стоило ему дальше проявить неопределенность и все также метаться между двух лагерей. Казус заключался в том, что права и свободы одного сословия выходили боком другому. Ситуацию нельзя было исправить, а решений, удовлетворяющих обе стороны, не существовало. Мысль отрезвила олигарха. Своей речью он ворошился глубоко в сердцах плебса, искал искру, из которой могло вспыхнуть самое настоящее пламя. Сломленные, поставленные на колени нобилями, эти люди могли в одночасье уверовать в слова Крассовского. Страшно было подумать, что произойдет тогда! Возможно, именно сей факт заставил вмешаться в происходящее народного трибуна, который хотел остановить возможный бунт. Но куда смотрел всезнайка Катилина, когда олигарх делился с ним своей речью?

Не успел Марк Робертович вспомнить о квесторе, как Луций Сергий вмешался в их с трибуном разговор, как будто все это время только и ждал своего часа.

– Не спеши делать выводы, Лоллий Паликан, а сначала научись слушать! – взревел Катилина своим раскатистым басом. – Мы готовы ответить за каждое сказанное слово! Рим будет поднят с колен!

Катилина, не церемонясь, оттолкнул народного трибуна, шагнул вперед, к толпе. В квестора полетели предметы, кто-то из толпы не пожалел асе, но Катилина поймал монету прямо на лету и вызывающе оглядел толпу, ища в ней наглеца. Трюк богатырского вида патриция заставил людей потупить свои взгляды, замолкнуть, давая возможность Катилине высказаться.

– Горожане, братья, я, Луций Сергий Катилин, а устал терпеть желчь, обман и зло, которыми покрылось наше государство, словно сплошными язвами! Я готов к переменам! Вопрос, готовы ли к переменам вы? Устали ли вы так же, как и я, терпеть несправедливость? Устали ли вы наблюдать за тем, как все лучшее, что есть у вас, забирают богачи, сделавшие на ваших бедах состояния? Вы никогда не задавались вопросом, почему они живут в домусах и загородных виллах, имеют сотни рабов, тогда как вы ютитесь в крошечных комнатах инсул, зачастую отдавая за этот уголок то последнее, что есть у вас? Не они ли начали вводить имущественные цензы, не они ли лишили власти народных трибунов…

Крассовского повело, слова Катилины явились неожиданностью. Луций Сергий рубил с плеча. Каталина в открытую призывал плебс выступить против существующего в Республике строя, декларируя это как цели олигарха, которые Марк Робертович якобы преследовал, когда начал свое выступление перед собравшейся толпой.

– Так чем ваша доля отличается от доли чужеземца, раба? – Катилина разгорячился и сотрясал воздух кулаком, в котором был зажат пойманный на лету асе. – Нужен ли нам сенат, принимающий решения в угоду богачей? Нужно ли нам войско, где от воинской повинности откупаются серебром? Нужна ли нам Республика в таком виде, в котором она есть сейчас? – Луций Сергий бросил асе на землю и втоптал его в пыль. Его лицо, покрытое испариной, исказила гримаса ярости. – Мой ответ нет! Нам не нужен никто, чтобы поднять нашу с вами страну с колен! Мы и есть сила, способная это сделать! Мы – римляне! И как в древние времена, когда Ромул сумел создать из разношерстной массы людей одну большую семью, так и сейчас все мы должны объединиться вокруг нашего нового лидера Марка Лициния Красса!

Закончив свою пылкую речь, Катилина отошел за спину Крассовского, подтолкнул растерявшегося олигарха к толпе. То, что происходило в следующий миг, испугало Марка Робертовича не меньше, чем слова Луция Сергия. Люди, словно заведенные, начали скандировать его имя.

– Пусть скажет Красс!

– Хвала Лициниям!

– Здравствует Марк Лициний!

– Слово Крассу!

Катилина знал, куда надавить, чтобы овладеть сознанием людей. Но какую цель преследовал квестор? Своими действиями Луций Сергий превратил Крассовского в персону нон-грата на политической карте Рима. Марк Робертович попадал на верхушку таявшей ледяной глыбы. Его айсберг раскалывался на мелкие куски, таял, очень скоро верхушка такой глыбы станет льдинкой среди множества льдин. Став головой, он не сможет справиться с такой огромной машиной, как Республика, если голове не будут подчиняться остальные части тела – шея, руки, ноги, каждая из которых представляли сословия, которые отвернутся от олигарха после сегодняшнего выступления на Марсовом поле. Не менее остро стоял другой вопрос – сможет ли удержать Крассовский свою власть? Неужели Катилина не ведал, что творит? Судя по тому, как Луций Сергий отчаянно высказывался перед собравшейся толпой плебса, у квестора на сей счет было совершенно другое мнение. Благодаря действиям отчаянного Катилины олигарх теперь понятия не имел, что делать. Он застыл у алтаря Марса перед почувствовавшей надежду толпой.

– Ты сошел с ума! – прошипел Крассовский, схватившись за край тоги квестора. – Что ты себе позволяешь?

Катилина крайне резко одернул свою тогу из рук олигарха.

– Пора бы понять, что здесь происходит, Красс! – заявил он.

Его слова перебивались криками толпы, лютующей, ждавшей выступления претора.

– Что я по-твоему должен говорить всем этим людям теперь? Ты…

Олигарх отмахнулся. Крассовскому захотелось, чтобы кто-нибудь вставил Катилине в рот кляп, а собравшаяся на Марсовом поле толпа разбрелась, забыв весь этот разговор. Гнев внутри него пылал, он не находил слов, чтобы выразить свое возмущение. Затея с празднеством на Форуме, с речью по его окончанию, все это казалось теперь нелепым, невзвешенным решением. Из тех, смотря на которые через определенное время, ты начинал понимать, что этих решений вовсе не должно было быть. Видя, что олигарх не собирается ничего говорить, а толпа у алтаря Марса напирает, Катилина процедил.

– Ты хочешь удержать власть, Марк?

Крассовский выругался сквозь зубы.

– Просто ответь мне, хочешь ты удержать власть или нет? – напористо повторил Катилина, видя, что олигарх не в себе. – Ты хочешь быть марионеткой в руках сената и нобилей или ты хочешь быть настоящим диктатором? Ну же, ответь мне?

Марк Робертович нахмурился, всмотрелся в глаза Катилины. Ответ на вопрос квестора был очевиден, поэтому Луций Сергий продолжил.

– Не получится усидеть на двух стульях сразу! И поверь, выбор в пользу сословия, которое прямо сейчас определяет власть, не столь очевиден! Эти люди, вершиной которых является сенат, переедут тебя, раздавят, пережуют, выплюнут! Не они станут опорой для проводимой тобой политики, напротив, такой опорой станешь ты! Твоими руками они продолжат набивать свои карманы серебром, вести войны, а как только ты станешь не нужен им, они выкинут тебя на помойку истории, как это уже случалось не раз!

Крассовский ничего не ответил, но теперь уже олигарх внимательно слушал Катилину. На заднем фоне растворились крики толпы. Нет, прямо сейчас следовало понять, куда заводит мысль квестора. Катилина завидел, что олигарх превратился во внимание, и продолжил с еще большим напором.

– Если ты хочешь удержать власть, стать властью, тебе необходимо создать свою опору, которая поддержит тебя в любых начинаниях! Тебе нужно собственное сословие, Красс! Эти люди прямо сейчас перед тобой! Те, кому не нужны золотые горы, счастье которых соизмеримо сыто проведенному дню и вольным думам! Это твой шанс, не упусти его, претор! – отрезал Катилина.

Слова квестора вскружили голову. Катилина умел убеждать. Каким-то образом этот человек смотрел гораздо глубже, чем мог только представить Марк Робертович. Коренной римлянин, патриций, этот человек варился в гуще политических событий Республики не один год и знал все существующие подковерные игры. Крассовский чувствовал, как пульсирует в его висках.

– Что нужно говорить, Катилина? – выдавил он.

Луций Сергий ответил хищным оскалом, как будто наперед знал, каков будет вопрос олигарха.

– Скажи, что когда ты станешь диктатором, ты спишешь с них все долги! Скажи, что ты сделаешь вольноотпущенников гражданами Рима, наделишь их всеми правами…

Марк Робертович вздрогнул. То, что предлагал Катилина, по сути значило положить начало войны. Катилина сошел с ума.

Глава 4

Рут! Неужели тот самый ответ, который я так долго искал, на самом деле лежал на поверхности? Мысль об этом обволакивала, казалась такой заманчивой, притягивала. Гопломах столько времени пытался донести до меня то, чего я не желал видеть в упор. Рут увидел то, что мне не удавалось понять и разглядеть. Вокруг чего я ходил не один раз, но каждый раз со всей тщательностью обходил стороной, в упор не замечал. Между тем, решение, на которое указывал мне гопломах, казалось настолько очевидным, что пугало своей простотой и надежностью. Казалось, с каждым принятым мною шагом оно становилось все более зрелым. Гладиатор, всегда и во всем привыкший полагаться на меня, и подумать не мог, что я не увижу столь очевидного решения. Именно в этом крылось кажущееся непонимание, возникшее между нами. Потому мне казалось, что мы разговариваем с ним совершенно на разных языках. Пойми я это раньше, сколько времени было бы выиграно, сколько ненужных действий удалось бы избежать тогда. Но так ли все было просто? Да и было ли это действительно так? Ответы только предстояло узнать. Пока же я старательно гасил мысли, не позволяя им овладеть своим сознанием. Чтобы делать выводы, иметь понимание, как поступать дальше, я должен был дождаться, когда в лагерь вернутся конные отряды моих бойцов. Пока все сводилось к предположениям, поэтому я старательно пресекал размышления, сводившие меня с ума. Что если ничего не подтвердится? Что делать тогда? Да уж, в голове с тех пор, как у нас с Рутом состоялся последний разговор, заварилась каша.

Мы вернулись в лагерь на рассвете. Вернулись первыми, но ни с чем. Уставшие, разбитые, вымотанные и промерзшие до ниточки. Гладиаторы из нашего отряда разбрелись по палаткам и отключились без задних ног. Провести верхом целые сутки напролет стоило дорогого. Никто не притронулся к вину, не стал есть горячее. Мы с Рутом двинулись к воротам, дожидаясь, когда в лагерь прибудут отряды Тирна, Лукора, Аниция и остальных. Наконец удалось переодеться в сухую одежду, согреться у костра, испробовать похлебки да смочить горло мульсумом. Вино и бульон прибавили сил, словно рукой сняло усталость после бессонной ночи и тяжелого броска. Рут то и дело залипал у стены, засыпая стоя, облокотившись о бревна. Впрочем, долго ждать не пришлось, первым из пятнадцати посланных на апулийские латифундии отрядов вернулся отряд Тирна. Всадники молодого галла показались при первых лучах солнца. Скакали рысью, Тирн скакал в первых рядах. Я почувствовал, как отлегло с сердца. Значит, с молодым галлом было все в порядке и мои опасения оказались напрасными. С другой стороны, одного взгляда на отряд было достаточно, чтобы понять – мой план с освобождением невольников с апулийских латифундий с треском провалился. Отряд Тирна шел к лагерю без невольников, которых галл должен был привести в наш лагерь.

Завидев всадников, солдаты, несшие караул, открыли ворота, запустили отряд внутрь лагеря. Тирн первым проскакал через ворота, завидел меня, остановил своего коня и спешился.

– Спартак! – поприветствовал он меня.

– Тирн! – я поприветствовал молодого галла в ответ.

Несмотря на изматывающий переход, Тирн выглядел бодро, он подошел ко мне и крепко обнял. Следом он обнялся с Рутом, проснувшимся от скрипа открывающихся ворот. От моего взгляда не ушло, что руки галла перепачканы в засохшей крови. Кровь была не его. Тирн не был ранен.

– Какие новости? Что получилось сделать? – не удержался я.

Тирн принялся разминать ноги. После долгих часов, проведенных верхом на лошади, мышцы затекли.

– Я не оставил камня на камне от охраны виллы, освободил рабов, но… – Тирн виновато пожал плечами и замолчал.

– Что-то пошло не так? – осторожно спросил я.

– Да, Спартак. Ничего не вышло, извини, – сухо сказал он, в его голосе послышалась нотка разочарования. – Они отказались идти с нами.

– Отказались? – Рут переглянулся со мной.

– Сказали, что им не нужна это война! – глубоко вздохнул Тирн, понимая, что не оправдал возложенных на него надежд. – Я просил, приводил доводы, объяснял, но никто толком не слушал, увы. Как только охрана виллы была убита, а невольники поняли, что мы не представляем угрозы, они принялись грабить виллу, насиловать и убивать не только своих бывших господ, но и рабынь, детей…

Тирн замолчал. На его скулах заходили желваки. Воспоминания о том, что происходило на вилле, явно причиняли ему боль.

– Ты вмешался, Тирн? – спросил я.

– Я мог поступить иначе? – глаза галла вспыхнули. – Они, видя, что предстоит неравный бой, бежали!

– Где они сейчас? – поинтересовался Рут.

Галл только лишь покачал головой.

– Не знаю! Их было слишком много, чтобы мы могли прикончить всех, они разбежались, но клянусь, если бы я знал, где они, то нарушил бы твой приказ вернуться в лагерь на рассвете!

Я коротко кивнул и хлопнул молодого галла по плечу.

– Все в порядке, твой поступок достоин настоящего мужчины. Отведи коня в стойло, подкрепись, выпей вина и возвращайся скорее. Жду тебя здесь, нам многое стоит обсудить.

Тирн, не говоря ни слова, развернулся и зашагал прочь. Я посмотрел галлу вслед. Теперь для себя следовало понять, с какого раза случившееся на латифундиях стоило считать закономерностью. Стоило ли возводить все это в прецедент или дождаться остальных, не торопиться с выводами, которые могут оказаться поспешными. Я не успел развить свою мысль – скрипнули лагерные ворота, готовые открыться вновь. В лагерь возвращались новые конные отряды. Рут замахал рукой, подзывая меня.

– Эй, Спартак!

Я взобрался на стену, оттуда увидел приближающиеся к лагерю конные отряды Аниция и Лукора и сперва даже не поверил своим глазам. Оба мои военачальники вели небольшие группы невольников. Вернее сказать, невольники сидели за спинами гладиаторов на конях. Невольников было много, они с любопытством осматривали стены нашего лагеря, не было похоже, что кто-то вел их сюда силой. Да и вряд ли бы Аниций и Лукор позволили пленным вооружиться, на их поясах висели мечи. Я пересчитал этих людей, остановился на цифре в сорок один человек.

– Вот тебе и на! – пробурчал Рут себе под нос.

Мы спустились к воротам, дождались, пока Аниций и Лукор окажутся внутри лагеря. Всадники поприветствовали меня, но не задержались у ворот, как и гладиаторы из моей группы, сразу последовали в свои палатки. Невольники с латифундий с любопытством оглядывались. Я видел в их глазах неописуемый восторг. Аниций и Лукор поручили им отвести лошадей в стойла, а сами двинулись ко мне и Руту.

– Ты уже здесь, мёоезиец! – ухмыльнулся Аниций. – За тобой не угонишься.

– Ты проспорил мне кувшин вина! – подпихнул его Лукор.

Аниций развел руки.

– Спорил, отдам, – он посмотрел на меня, лицо его сделалось серьезным. – Кто еще вернулся?

– Тирн, – ответил за меня Рут.

– Рассказывайте! – получилось довольно грубо, но я с трудом сдерживался, хотелось узнать о том, как прошла вылазка. Остальное можно было оставить на потом.

Лукор пожал плечами.

– Как видишь, Спартак. Идти в лагерь согласились далеко не все, увы! Извини, что подвел тебя!

– Все в порядке, Лукор, расскажи, что произошло, – поспешил заверить я военачальника.

– Расскажи им, Аниций, не хочу даже вспоминать, – Лукор выдохнул и устало отмахнулся.

– Было бы что рассказывать, – пробурчал Аниций.

Аниций и Лукор в составе сдвоенного отряда из ста всадников были направлены на крупнейшую латифундию Апулии, расположившуюся в десятке лиг западнее нашего лагеря. Крупное земельное владение, к моему удивлению, принадлежало отнюдь не Лукуллу, владельцем ее был некий Валерий Флакк, по слухам влиятельный нобиль, чуть ли не принцепс римского сената. Из источников мне было известно, что на землях латифундии трудится несколько сотен рабов, имеется внушительная охрана. Я полагал, что именно оттуда в наш лагерь последует самый большой приток невольников.

Аниций смачно сплюнул наземь, прежде чем начать свой рассказ.

– Вилик заприметил нас на подходе к вилле, так меня дернуло начать разговор. Кто только потянул меня за язык! Он разузнал наши намерения, уговорил дождаться отбоя! Чего думаешь, мы поверили, дождались отбоя, когда вилик оставит двери виллы открытыми! – гладиатор прервался, виновато пожал плечами и продолжил. – Дверь в барак не заперли, мы ворвались в здание, чтобы перебить спящих охранников, но барак пустовал, а дверь за нашей спиной захлопнулась!

– Мы попали в ловушку, Спартак! – фыркнул Лукор.

– Свинья вилик обманул нас! Он поставил на уши охрану виллы, приставил к невольникам стражу, – согласился Аниций. – В схватке мы не досчитались десятерых…

Аниций замолчал, оглянулся, вновь скрипнули ворота за нашими спинами, в лагерь вернулся конный отряд Эмилия. Эмилий вернулся в лагерь ни с чем. Гладиатор выглядел раздраженным, сотрясал воздух ругательствами и всучил своего коня одному из постовых у ворот. Не успели ворота закрыться, как постовым пришлось открывать их вновь для бойцов Евтрапа.

– Разберись, Рут, – бросил я.

Гопломах, которому хотелось дослушать рассказ Аниция и Лукора, нехотя двинулся к вновь прибывшим, что-то бормоча себе под нос.

– Продолжим, – я вернулся к своим военачальникам, поймав их настороженные взгляды на отрядах Евтрапа и Эмилия.

Все еще косясь на ворота, Лукор продолжил.

– Что, думаешь, делали невольники, которых разбудили звуки сражения?

– Что же? – спросил я.

– Ха! Они голыми руками свернули шеи охранникам и свалили с виллы до того, как закончился бой! Наши крики о том, что мы люди Спартака и принесли с собой свободу, не остановили никого! – прошипел гладиатор.

– Кого вы привели с собой? – удивился я.

– Если бы не они, мы бы задохнулись в бараке охранников! Римляне решили избежать боя, а кидали через дымоход жженный навоз, перемешанный с сеном. От запаха до сих пор дурно, – пожаловался Аниций.

– Они открыли нам запасную дверь, – пояснил Лукор. – Они называют себя военнопленными.

– Как-то так, мёоезиец, ни убавить, ни прибавить, больше нам нечего тебе сказать! – наконец закончил свой рассказ Аниций и тяжело вздохнул.

– Спасибо, братья. Вы можете подкрепиться и выпить вина, если встретите Тирна, скажите, чтобы он никуда не торопился.

Аниций и Лукор удалились, тогда как ко мне не спешно возвращался Рут, у которого состоялся короткий разговор с Евтапром и Эмилием, спешно покинувшими место у ворот вместе со своими бойцами. Рут коротко пересказал свой разговор с начальниками вновь прибывших отрядов. Все повторялось. Своеволие освобожденных невольников, нежелание вступать в ряды сопротивления и так далее.

– Что скажешь, Спартак? – спросил Рут.

– Я скажу, что был бы не прочь подкрепиться и выпить хорошего вина, а там уже и поговорим. По мне, здесь нам больше нечего делать, все ясно.

– Другое дело, – улыбнулся гопломах.

Мы двинулись прочь от лагерных ворот, к палатке кухни. В лагерь вернулась почти половина из отправленных мной в латифундии групп. Случайность стала закономерностью. Прослойка невольников с латифундий не хотела идти на контакт, а та горстка военнопленных, что присоединилась к отряду Аниция и Лукора, была скорее исключением, которое подтверждало общее правило. Новые реалии корректировали дальнейшие действия. Впрочем, мне нужно было только подтверждение. Сейчас я его получил.

* * *

Полководцы, члены моего военного совета Тирн, Рут, Аниций и Лукор, а заодно с ними и я, уплетали за обе щеки вареные яйца, жареное мясо, хлеб и все прочее, чем радовали нас каннские торгаши-спекулянты за огромные деньги. Я решил не собирать очередной военный совет и встретился со своими военачальниками в неформальной обстановке, присоединившись с Рутом к их утренней трапезе. За столом шел непринужденный разговор. Мне было важно, чтобы военачальники чувствовали себя раскрепощенно, ощущали, что могут разговаривать со мною на равных. На столе стояло вино, которое я категорически запрещал. Аниций и Лукор в параллель трапезе играли в кости. В глазах полководцев мой последний ход виделся грубым просчетом, поэтому я хотел разбавить уютом казарменную обстановку, порвать разделяющую нас дистанцию и вернуть доверие к себе. Допустить, чтобы мое следующее решение было воспринято военачальниками в штыки, было бы провалом. Желая проникнуться настроением своих полководцев, я стелил издалека. Цедил вино, едва притрагивался к еде, некоторое время молча сидел за столом. Аниций и Лукор были заняты игрой в кости, Рут одну за другой пропускал чаши вина, Тирн вырезал кинжалом на столешнице рисунок, все они ожидали, когда я начну разговор.

– Подай-ка мне сырку, – Лукор проиграл в очередной раз, свернул игру и обратился к Тирну, рядом с которым лежала головка сыра. Галл отломил от головки ломоть.

– Угощайся.

– Благодарю, – наверняка Лукор хотел улыбнуться, но вместо улыбки на его лице застыл хищный оскал. С такой варварской ухмылкой он уставился на меня. – Не тяни, Спартак, я проиграл уже пятую партию, а все потому, что ты не ешь, молчишь, толком не пьешь вино и сверлишь меня взглядом.

– Начинай, я тоже жду, когда ты уже начнешь, – согласился Аниций, варвар выковыривал из зубов куски застрявшего мяса.

Я поставил на стол свою чашу с вином, и вправду оставшуюся практически полной.

– Хочу признаться, что мой план провалился, – выдохнул я.

Лукор откусил от своего ломтя сыра огромный кусок и принялся тщательно пережевывать его. Не договорив, варвар забурчал.

– Видать, хотел, чтобы в лагере собралась куча невольников из латифундий, Спартак? Вот только одни захотели надрать нам задницы, другим задницы надрали уже мы, третьи вовсе бежали… Уныло получается, не находишь?

– Смотри не подавись сыром, – раздраженно фыркнул гопломах, перебивая Лукора.

– Я что-то сказал не так? – Лукор хохотнул, но подавился сыром и закашлялся. Крошки повисли на его бороде и усах. Аниций постучал ему по спине. Лукор откашлялся и с непринужденным видом продолжил есть свой ломоть сыра, запивая его вином и зыркая на Рута.

– В следующий раз будешь думать, что говоришь, – гопломах презрительно усмехнулся.

– Он все правильно говорит, Рут, – я поспешил вмешаться в их спор, не желая, чтобы за столом возник конфликт. – Единственное, чего мне удалось добиться вылазкой, – это собрать в лагере сотню невольников, повторюсь, вчерашний план провалился.

Аниций, поняв, что Лукор больше не будет играть с ним в кости, убрал их и включился в наш разговор. Он сложил руки на стол, немного подался вперед.

– Начнем с того, что это наша общая вина, – сказал он.

– По мне, в результатах нет провала, – Тирн оторвался от своего рисунка. Я несколько раз пытался разглядеть, что выцарапывает молодой галл на столе, но так и не понял его замысла. Из-под лезвия кинжала вышел какой-то измалеванный кучей пересекающихся линий квадрат. Тирн поймал мой взгляд на своем рисунке и прикрыл его рукой. – Мы узнали, что происходит вокруг и на что мы можем рассчитывать, – заверил он.

– Ба! На что же? – Лукор неряшливо отбросил ломоть сыра на стол и, принявшись за сухарь, размочил кусок хлеба в вине, чтобы не сломать свой единственный передний зуб. Остальных зубов у гладиатора попросту не было.

– Сам подумай, – предложил Тирн. – Помощи искать больше негде, с Лукуллом и Крассом мы остались один на один.

– Дело говорит, – кивнул Аниций. – Вот тебе и ответ. Самое время сосредоточиться на обороне лагеря. Других вариантов нет.

– Может, не все так плохо? – Рут, хлеставший едва разбавленное вино, вновь наполнил опустевшую чашу. Стоило только догадываться, сколько нужно было выпить гопломаху, чтобы достичь кондиции. Сейчас Рут был трезв, что называется, ни в одном глазу.

Я устало вздохнул.

– Все же предлагаю понять, что произошло, почему все вышло именно так, – предложил я. – Никто не против?

– Валяй, – невозмутимо сказал Аниций, для которого вопрос казался решенным.

Я достал из-за пазухи карту Италии, сдвинул в сторону чаши с тарелками, расстелил ее по столу. На карте точками были обозначены с десяток латифундий, те самые, на которые мы совершили набеги минувшим вечером. Большая часть вилл на этих землях принадлежала Луцию Лукуллу, покорителю Азии.

– Посмотрите на карту, братья, – призвал я. Полководцы нехотя уставились на карту, я продолжил. – Подвожу итоги. Я сверил данные отрядов, сегодня мы высвободили из рабских оков более тысячи человек невольников.

– Ты отнял из этой тысячи те две латифундии, на которых побывали Покирий и Анур? – усмехнулся Рут.

– А что с Покирием и Ануром? – оживился Аниций, впервые слышавший о том, что произошло на виллах, куда были посланы отряды Покирия и Анура.

Сначала Лукор, а затем и Тирн с Рутом дружно расхохотались.

– Эти двое слишком близко приняли приказ Спартака и стерли с лица земли не только охрану, но и сами виллы, – смеясь, сквозь слезы сказал Лукор.

– Ладно виллы, они расправились с невольниками!

Аниций озадачено почесал макушку.

– Вот дела! – протянул он.

Это было чистой правдой. Покирий и Анур жестоко расправились с невольниками, как и в нашем с Рутом случае, оказавшими конным отрядам сопротивление. Более того, Покирий, обладавший взрывным нравом, притащил в лагерь головы рабов. Он обезглавил их, привязал головы к седлам коней, чем поднял в нашем лагере переполох. Тем удивительней, что об этом не слышал Аниций. Вести по лагерю разлетались со скоростью звука.

– А что, сумей я поймать предателей, которые бросили нас умирать в бараке охраны, то, клянусь богами, я сделал бы то же самое! – Аниций врезал кулаком по столу, за малым не перевернув чашки.

– Хорошо, что этого не произошло, – заверила.

– Почему же? – удивился Аниций.

– Взгляни еще раз на карту, – попросил я.

Я очертил границу латифундий, обозначенных на карте. Получался большой круг диаметром с десяток лиг, охватывающий в большей части земли восточной Апулии. Наш лагерь получался крайней западной точкой этой границы, тогда как на востоке граница немного не доставала до города-порта Бари на адриатическом побережье.

– В этих местах были проведены вылазки. Сто человек тут, сто там, всего тысяча сорвиголов в один миг обрели свободу, на которую не рассчитывали.

– И не заслуживали, говори, как есть, – вздохнул Рут.

– Ты прав. Эти люди не то, чтобы не заслужили свободу, они не заслужили самого права называться людьми, – охотно согласился я с гопломахом. – Но факт остается фактом, эти озлобленные рабы оказались на свободе. Здесь, здесь и здесь, – я указал на точки. – Как думаете, что произойдет дальше? У кого какие предположения?

Гладиаторы склонились над картой, тыкали пальцами в точки-латифундии, выдвигали предположения. Я терпеливо слушал, ожидал, когда из чьих-либо уст прозвучат слова более-менее похожие на правду. Аниций предположил, что рабы пожелают сохранить свободу как можно дольше, поэтому двинутся к Барию, откуда покинут Италию на кораблях. Предположение имело право на жизнь, открывался мореходный сезон, и невольники могли переплыть Адриатическое море, оказавшись на другом берегу, в Далмации или Македонии, откуда открывался путь во Фракию, Мезию, Дакию и множество других мест. Лукор предположил, что невольники двинутся на юг, к бескрайним просторам Луканин и Брутии. Он пояснил, что такой ход позволит рабам затеряться от римского взора и опять же сохранить долгожданную свободу. Тирн в своих размышлениях поддержал Лукора, но продвинулся еще дальше, считая, что невольники минуют Луканию и Брутию, а после переправятся на Сицилию или вступят в ряды киликийских пиратов.

Предложения имели право на жизнь, но ни одно из них не выдерживало критики просто потому, что мои полководцы размышляли с точки зрения обычных людей. Бывшие невольники латифундий таковыми отнюдь не являлись. Проблема лежала на поверхности – выброшенные в реальную, свободную жизнь, эти люди не были готовы к ней. Они действовали агрессивно, считая, что это единственно правильно. Убийцы, насильники, они помнили агрессивный и беспощадный мир до попадания в рабство, и мир этот стал еще более жесток, когда на их руках сомкнулись оковы неволи. Ожидать от таких людей логики было недальновидно и глупо. Озверевшие, безумные, многими из них двигала жажда мести, кого-то толкало вперед желание легкой наживы. Я помнил жестокость в глазах этих людей, когда они расправлялись с охранниками на вилле, и был уверен в своих выводах на все сто, а потому знал – невольники не постесняются своих намерений. Они начнут крушить, жечь, насиловать и убивать. Не имея никакой цели, не имея никакой логики.

– По мне все очевидно, Спартак, – говорил Рут, наконец решивший озвучить свое предположение на сей счет. – Рядом Аппиева дорога, весь этот сброд вывалит именно туда. Там жизнь, там крутятся деньги, гуляй не хочу. Представляю, сколько римлян поляжет от их рук!

– Увидите, они объединятся в кучу, – заверил Лукор. – Таких притягивает друг к другу.

– Тысяча человек – это сила, с которой местным придется считаться! – сказал Тирн.

– Надеюсь, у них хватит мозгов обойти стороной наш лагерь? – рассмеялся Аниций.

Рут только лишь пожал плечами.

– Не могу сказать.

– Лагерь обойдут стороной, если они совсем не выжили из ума, – наконец вмешался я, водя пальцем по карте, останавливаясь на галочках, обозначающих апулийские города. – А вот на месте жителей Канн или Венузии я бы всерьез обеспокоился за свою безопасность! В этих городах есть чем поживиться, но нет толкового гарнизона.

– Точно Канны! – хлопнул себя по лбу Лукор, уставившись на галочку, под которой была надпись на латыни.

– Бери больше, Спартак, где Канны с Венузией, там и Аускул с Арпами, – заметил Тирн.

– Луцерия? – предположил Аниций.

Полководцы показывали на россыпь апулийских городов, как нельзя кстати вписавшихся в черту, проведенную мной на карте. Все эти города находились на расстоянии нескольких лиг пути друг от друга, на одном небольшом пятачке. Резонно было предположить, что ярость рабов обрушится именно на тех, кого они считали своими врагами. Я не был уверен насчет Арпы, а тем более Луцерии, но Канны, Венузия и, наверное-таки, Аускул, расположившиеся вдоль берега Ауфида, могли стать жертвой варварской атаки в любой миг.

– Почему вы думаете, что они не пойдут к латифундиям, а ударят по городам? – вопрос озвучил Лукор.

Аниций постучал по голове своего бессменного напарника по игре в кости.

– Ты бы хоть думал, когда задаешь вопросы! Латифундии разбросаны на востоке Апулии, а под Тарентом лагерь Марка Лукулла! Хочешь заслать их прямиком в логово зверя?

К словам Аниция можно было добавить, что расстояние между латифундиями было слишком велико для пешей переправы, а на самих виллах огромному скоплению людей было нечем поживиться. По этим причинам бывшие латифундийские невольники ни за что не повернули бы на восток.

– Думаете, они пойдут на Гарган, в леса? В Сипонт? – спросил Тирн.

– Думаю, они не забудут о тылах, но надеюсь, что они не доберутся так далеко, а обломают зубы о щиты местных вояк где-нибудь в Каннах, – вздохнул Аниций.

Было понятно, о чем переживает гладиатор. Появление обезумевших рабов могло указать сенату на необходимость переброски в Апулию дополнительных войск, что усложнило бы нашу жизнь. Мне подобный ход виделся маловероятным. Мои мысли озвучил Тирн.

– Забавно, что Рим ничего не сможет поделать с невольниками! Им бы разобраться с Крассом! – сказал он.

– Даже если Апулия утонет в крови, Рим вряд ли обратит на это внимание, – согласился Аниций.

– Или заставит расхлебывать Лукулла, да, Спартак? – протянул Рут.

– Думаю, ему это придется не по душе, – Лукор поежился. – Не думаю, что Лукулл вмешается. С несколькими сотнями сорвиголов вполне справятся народное ополчение и городская стража.

Я усмехнулся, обвел на карте еще один круг гораздо шире предыдущего.

– Что бы делал Лукулл, выгляди черта так? – спросил я.

Черта охватывала добрую треть апулийского региона, доходила до Тарента, где лагерем остановился римский полководец. Полководцы задумались, рассматривая новую черту.

– Боюсь представить, что было бы, соверши мы еще одну вылазку вчерашней ночью, – озадаченно прошептал Аниций.

– Вся эта компашка мигом двинулась бы в Тарент…

Лукор осекся. В нашей палатке повисло молчание. Полководцы пересматривались друг с другом, осознавая только что прозвучавшие из уст Лукора слова. В спорах рождалась истина. Я едва сдерживал улыбку. За этим столом, немного поиграв в поддавки, схитрив, мне удалось открыть гладиаторам глаза.

Лукор схватил со стола чашу с недопитым вином, одним глотком осушил ее, с грохотом поставил обратно на стол.

– Не сочти меня идиотом, мёоезиец, предлагаю выдвигать к латифундиям новые конные группы!

Слова Лукора были встречены громкими возгласами военачальников, поднявших за столом одобрительный гул.

* * *

Слова, прозвучавшие над Марсовым полем, действительно взорвали сознание горожан и стали последней каплей, прежде чем затухающая искра в сердцах нищих и обездоленных вновь вспыхнула былым пламенем. Крассовский точь-в-точь изложил перед собравшимся людом сказанное Каталиной. Толпа пришла в экстаз, когда услышала обещания, что, будучи диктатором, Марк Робертович спишет все долги, наделит гражданскими правами вольноотпущенников и будет проводить ежемесячные бесплатные раздачи хлеба. Огромная, неуправляемая, движимая желанием перемен, толпа двинулась обратно к площади Форума, к куриям Суллы, чтобы выдвинуть сенату ультимативное требование назначить Марка Робертовича Крассовского диктатором. Вот где была зарыта собака! Крассовский вместе со свитой, ликторами и Каталиной был вынужден идти впереди толпы, накатывающей волной. Со всех сторон слышались выкрики, угрозы расправы над сенатом. В этом таился шанс олигарха. Хитрец Катилина повернул все так, что не он, олигарх, требовал у сената своей диктатуры, а народ желал видеть своего выдвиженца, выходца из плебейских кругов во главе Республики. Не это ли был тот самый легитимный приход к власти, которого он так жаждал? Плебс поднял голову, распрямил плечи, захотел перемен!

Что сенат? Толстосумы понятия не имели о происходящем на Марсовом поле. В эти минуты происходило экстренное заседание в куриях. Лучшие государственные мужи весь вечер, плавно перешедший в ночь, ломали себе головы, как поступить с проходимцем Крассом, бесцеремонно заявившимся в Рим, отказавшимся распустить войска. Возможно, после надругательства над принцепсом Флакком в большом зале писали письма братьям Лукуллам, вопрошая их в кратчайшие сроки вернуться в Рим. Но как бы не так! Марк Робертович надежно прикрыл тылы. Один Лукулл был заперт в Калабрии, где Скрофа блокировал отход из Брундизия Спартаку, а значит препятствовал высадке войск Лукулла в порту. Второй Лукулл находился за много лиг в Азии. При всем желании он не вернётся в Италию прежде, чем в противостоянии Крассовского и сената будут расставлены точки… Между тем, с каждой минутой близилась кульминация. Огромная людская масса раскололась. У безликой до того толпы появлялись лидеры-зазывалы, она разбивалась по кучкам, растекалась по улочкам Рима, за город, где пировали нобили. Люди жаждали справедливости и сегодня ночью они шли требовать ее силой. Слова о том, что уже ночью в крови, боли и слезах в Риме будет выковано новое сословие, опора диктатора и его власти, были не так далеки от правды, как представлялось еще вечером сегодняшнего дня.

Катилина! Вот кто набирал настоящий политический вес. Несмотря на кажущуюся опрятность, квестор играючи, за один вечер поставил существующие республиканские устои с ног на голову. Стоило признаться, Крассовскому вряд ли удалось бы это повторить. Каждое действие Катилины выглядело выверенным, он бил без промаха, знал, что делает, и пока что не ошибался. Крассовский не видел шероховатостей, на которые мог бы указать. Нет, Катилина был слишком хорош, хорош во всем и вопреки. Это пугало. Не Марк Робертович, а именно Катилина являлся лидером в их связке. Олигарх как человек неглупый с легкостью это признавал. Сюда же подходило недавнее суждение квестора о некой опоре. Как бы ни хотелось признавать, но Марк Робертович являлся опорой для Катилины. Квестор опирался на Крассовского с его легионами, проводя собственную политику, отнюдь не наоборот. Другое дело, что политика Катилины и Марка Робертовича совпадали. Но что если на прямой появится перекресток, предзнаменующий расхождение их интересов? Как быть тогда? Какова будет плата Катилине за оказанную помощь? Крассовский не знал. Ничего этого нельзя было выпускать из виду. Пусть Катилина думает, что держит все под полным контролем, тогда как Крассовский продолжит контролировать события со своей стороны. В конце концов, за стеной Рима стояли верные и преданные легионы, готовые по приказу легатов войти в город и отстоять интересы олигарха в развернувшейся внутриполитической борьбе. Успокаивало и то, что до тех пор, пока братья Лукуллы были отдалены от событий, происходящих в Риме, у олигарха был прочный запас времени. Время играло на Крассовского, поэтому обман Катилины приведет к жестокой расплате.

От размышлений Крассовского отвлек Фрост, выросший по левую руку олигарха.

– Уходим! – прошипел Фрост. – За мной, Марк!

Фрост схватил олигарха за руку и будто ребенка повел за собой. Не оглядываясь, пробиваясь сквозь плотную толпу плебса. Марк Робертович замешкался, оглянулся на Катилину, продолжавшего движение к центральной площади вечного города во главе толпы.

– Куда ты меня ведешь! – возмутился он.

Фрост не ответил, а только лишь одернул застывшего олигарха.

– Скорей! Да скорее же ты! Времени не так много, как хотелось бы!

Крассовский, которого ликтор чуть ли не волок за собой, не стал спорить. Такой человек как Фрост наверняка знал, что делает. Ликтор, на лице которого никогда нельзя было увидеть улыбки, выглядел озадаченным. Он распихивал народ, не обращал внимания на возмущения и проклятия тех, кому пришлось съездить по боку локтем. Марк Робертович шел следом, уворачиваясь, выгибаясь.

– Что происходит? – спросил олигарх.

– Потом, Марк! – отрезал Фрост.

Им понадобилось несколько минут, чтобы пробиться сквозь толпу, выбиться из потока и оказаться на обочине дороги. Они скользнули в проход между домами. Только тогда ликтор отпустил руку олигарха и, тяжело дыша, смахнул со лба испарину. Он был возбужден, руки тряслись, глаза бегали.

– Сумасшедший! – только и нашелся Марк Робертович, едва справляясь с отдышкой. – Что все это значит?

Фрост отмахнулся, удостоверился, что им на след никто не упал, и только затем вернулся к олигарху.

– Сумасшедший не я, Марк, сумасшедший твой Катилина! – выпалил он. – Тебе вправду невдомек, что происходит?

Фрост гулко выдохнул. Крассовский приподнял бровь, не совсем поняв, куда клонит его ликтор.

– Или ты считаешь меня круглым идиотом, – насупился Фрост. – Я понимаю, как все это должно смотреться со стороны! Если бы не Луций Сергий, прямо сейчас ты бы обговаривал с нобилями условия своей диктатуры! Сейчас же эти господа, в усмерть пьяные, гуляют на пирах, перешептываясь о том, какие блага им принесет идиот, занявший место единоличного правителя! А ты ведь сегодня станешь диктатором, наплевав на интересы политической элиты Рима! Но что будет дальше, Марк? Ты думал об этом?

Крассовский ответил, даже не поведя бровью, со всей невозмутимостью, которая только могла быть у этого человека.

– Завтра утром люди будут называть меня диктатором!

– Ты не диктатор, ты царь. Знаешь почему? – оживился ликтор. – Потому что сегодня в крови, боли и слезах будет выкована новая основа твоей политической опоры, новое сословие, Красс!

Крассовский пожал плечами. Ни одна революция не могла пройти бесследно для народа.

– Что с того, Фрост, ты говоришь очевидные вещи!

– Что с того? – ликтор всплеснул руками.

Стараясь совладать с нахлынувшими эмоциями, Фрост положил руки на плечи Крассовскому, посмотрел ему в глаза. Крассовский не отвел взгляд.

– Что с того? – спокойно переспросил олигарх и сухо добавил: – Не тяни кота за яйца.

Фрост выдержал паузу, совсем не понравившуюся олигарху.

– Да то, что еще немного, и мы вляпаемся в такое дерьмо, из которого потом нам не хватит сил выкарабкаться! – отрезал он. – Лучше для тебя, Марк, будет немедленно покинуть Рим! Пока не поздно, пока еще есть такая возможность!

Глаза Марка Робертовича округлились. От неожиданности ноги его подкосились, и если бы не Фрост, удерживающий его за плечи, Крассовский наверняка рухнул бы наземь в узком переулке между домов. Марк Робертович никак не ожидал услышать нечто подобное из уст своего лучшего ликтора.

– Чего ты сказал? – опешил он.

– Я сказал, что тебе следует покинуть Рим, Марк, я не шучу! Катилина предал тебя! – твердо повторил ликтор. – Ты должен отвести от римских стен свои войска немедленно!

По мере того, как Фрост говорил эти слова, лицо Марка Робертовича вытягивалось. Олигарх раздраженно сбросил со своих плеч руки Фроста, попытался оттолкнуть от себя ликтора, который, впрочем, так и остался стоять на ногах, будто влитой.

Что возомнил из себя Фрост, чтобы делать ему такие предложения? Кого он увидел в олигархе – пацана, у которого на губах все еще не обсохло молоко?! Рука Марка Робертовича схватилась за рукоять меча, но усилием воли он остановил себя. Безумной казалась сама только мысль тягаться в военном искусстве с ликтором, который был на голову выше Крассовского и гораздо шире в плечах. Олигарх усилием воли убрал руку с рукояти меча. Фрост призывал Крассовского отвести от Рима войско и покинуть город немедленно, называя Катилину предателем… Поток мыслей, вскруживших голову Крассовского, прервал Фрост. Ликтор отвесил олигарху хлесткую пощечину, чуть было не свалившую Крассовского с ног. Марка Робертовича откинуло на стену дома, кожу на лице обожгло, он схватился за щеку, на которой отпечаталась пятерня.

– Возьми себя в руки! Мы теряем время! – прокричал ликтор прямо ему в лицо.

Дерзость, которая бы при любых иных обстоятельствах не сошла с рук обидчику. Сейчас же Крассовский лишь смотрел на Фроста, потирая ушибленную щеку, тяжело дыша. Был не в себе и сам Фрост. Видя, что олигарх не верит его словам, ликтор не находил себе места. Впервые за время их знакомства показалось, что Лиций нервничает. Крассовский, напротив, попытался взять себя в руки. Удалось с трудом. Он сплюнул кровь из разбитой с внутренней стороны щеки.

– Не поленись объясниться, что значат твои слова! – процедил он. – С какого перепугу я должен отводить легионы? Почему ты называешь Каталину предателем?

Фрост от волнения начал ходить туда-сюда вдоль узкого переулка между домами, что-то бормоча себе под нос.

– Договаривай, или, клянусь, если ты не объяснишься, то через час будешь висеть у римских стен, на распятье, как жалкий раб! – проскрежетал Крассовский. – Или ты возомнил…

Крассовский не договорил. Пальцы Фроста сжали его горло, перекрывая кислород. Лицо ликтора побагровело, ноздри расширились, на лбу выступила вена. Свободная рука Фроста сжалась в кулак, готовая размозжить череп олигарха. Он глубоко вздохнул, гулко, со свистом выдохнул воздух, грудь выгнулась колесом. Было видно, как тяжело ликтору сдерживаться, чтобы не разорвать Марка Робертовича на куски. Фрост сдержался. Хват его пальцев ослаб, но он не отпустил Крассовского. Заговорил медленно, тщательно подбирая слова.

– Возьми себя в руки, Марк, и раскрой наконец глаза! Не я твой враг! – просипел он.

Фрост наконец отпустил перепуганного насмерть олигарха, отошел, разминая затекшую шею.

– Если бы ты послушал меня, а не спорил, то понял бы, что еще немного, и о своих легионах ты забудешь раз и навсегда! Можешь сказать спасибо Катилине!

Олигарх с трудом держался на ногах, подавляя в себе желание сползти наземь, растирал шею. Кожа в том месте, где его схватил Фрост, болела, наверняка останутся синяки. Но прием ликтора напрочь отбил у олигарха желание спорить. Разгоряченный Фрост продолжил.

– Если в легионах узнают о межсословной войне – пиши пропало! – Фрост трижды ударил себя ладонью по лбу.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Крассовский.

– Ты не понимаешь, что твоя многотысячная армия и есть Рим, только миниатюрный, образцовый? Твоя армия поделена на сословия, Марк! Как ты думаешь, патриции и всадники будут равнодушно наблюдать за тем, как сегодня ночью у их сословий, а значит у них, заберут все права?

– Ты путаешь армию с бродячим цирком!

Фрост рассмеялся в лицо олигарху.

– Нет, Марк, я ничего не путаю. Революцию поддержат солдафоны, не спорю! Те люди, которые служат не одну компанию и проводят в марше не один год, прежде чем получают жалкий клочок земли в провинции, чтобы никогда больше не увидеть Рим! Но что скажут сытые ветераны, взращённые на закоренелых устоях Республики? Что скажут легаты, офицеры разных чинов! Кто все эти люди в подавляющем своем большинстве? Всадники? Зажравшиеся плебеи? Чью сторону они займут в развернувшейся войне? В лучшем случае солдаты откажутся подчиняться своим офицерам, Марк, вот что произойдет!

– Если кто-то ослушается, я проведу децимации, если взбунтуются офицеры, я велю казнить каждого… – взорвался Крассовский, но его пыл так же быстро остудил Фрост.

– Ты знаешь, что ничего не выйдет! Легион, лишенный офицерского звена, это толпа! Отдались со своими легионами от городских стен, не допусти их распада!

Крассовский ничего не ответил. С утверждением ликтора было глупо спорить. Как бы ни хотел Марк Робертович признавать слова Фроста, но эти слова были прописной истиной. Олигарх схватился за голову. С потерей офицерского звена, утратой легатов, военных трибунов, в конце концов центурионов его войско ждал крах. Оно разом превратилось бы в толпу неумех, ничего не сумевших бы противопоставить врагу в бою. Лукуллы с легкостью разобьют его легионы, выставят на посмешище и поставят крест в неначавшейся войне. От этих мыслей Марку Робертовичу стало не по себе. Фрост сумел сделать то, что не получалось у самого олигарха. Ликтор открыл Крассовскому глаза. Теперь олигарх видел в лице Каталины предателя. Выходит, Марк Робертович пригрел змею… Или показался перекресток, на котором путям олигарха и квестора было суждено разойтись, а это была плата? С какой бы стороны ни заходил Марк Робертович, крыть ему было нечем. Катилина умело доставал из рукава все новые козыри.

– Марк!

Крассовский с головой погрузился в свои думы и не сразу услышал Фроста, которому несколько раз пришлось повторить имя олигарха, прежде чем Марк Робертович обратил на ликтора свое внимание.

– Дело дрянь, – буркнул олигарх.

Фрост поспешно кивнул, его рука нырнула в складки тоги.

– Вот только это не все…

Находясь в отвратительном расположении духа, Марк Робертович не заметил, что Фрост протягивает ему свиток.

– Дурные новости, Марк. Тебе стоит это прочитать!

Крассовский выхватил из рук ликтора свиток, поспешно развернул и пробежался по строкам. Его лицо сделалось еще более бледным, руки предательски затряслись. Он дочитал свиток, уставился на небольшую трещину на стене дома напротив.

– Это правда? – процедил он сквозь плотно сжатые зубы.

Так паршиво, как сейчас, олигарх еще не выглядел никогда. Стараясь не поддаваться панике, чтобы не наломать еще больших дров, он посмотрел на Фроста.

– Что тебе известно, помимо того, что сказано в свитке?

– Я знаю ровно столько, сколько теперь и ты!

– Почему ты молчал! – взъярился Крассовский.

– Свиток выпал у Валерия Флакка на Форуме, а мне так и не удалось остаться с тобой наедине.

У Флакка, значит… Варрон Лукулл запрашивал у сената дальнейших распоряжений. Коротко и ясно. Больше в свитке не было сказано ничего. Ни о том, удалось ли Лукуллу разгромить Спартака у Брундизия, ни о судьбе легионов Крассовского. Нет, просто сухой, фактический вопрос. Вот только от вопроса этого олигарху стало не по себе. Что бы это могло значить? Лукулл и Скрофа расправились со Спартаком… Если так, почему от Скрофы до сих пор не было никаких вестей? Может быть, потому, что Лукулл высадился в другом порту и не решился вмешаться в борьбу у Брундизия без разрешения сената? Вопросы! Марк Робертович не имел на них ответов. Ошибиться же он вовсе не мог. Случись так, что Лукулл двинется к стенам Рима, обойдя Брундизий, не дожидаясь брата, как только узнает о постигшей Рим беде, пиши пропало. Самое паршивое, что подобного варианта нельзя было исключать! Знал ли об этом Сергий Катилина? Что если нет? Как правильно заметил Фрост, квестор все это время находился рука об руку с олигархом. Все окончательно перепуталось. Достоверно известно было одно – Лукуллу удалось установить с сенатом связь.

– Вели Квинкцию отвести от стен войска! Немедленно! – скомандовал олигарх.

Фрост бросился исполнять поручение. Действительно, ликтор показал свиток в самое подходящее время. Марк Робертович взглянул на него, бережно спрятал за пазуху. Вести были по-настоящему паршивы. С другой стороны, появлялась возможность проверить Катилину на вшивость. Сергий должен был предупредить об угрозе Марка Лукулла олигарха, но Катилина ничего не сделал и не спешил отводить от стен Рима войска… Не потому ли, что хотел защитить себя от угрозы Лукулла? Мысль о том, что Варрон посчитал невозможным вмешиваться в противостояние Скрофы и Спартака, высадив войска в другом месте и теперь ожидая распоряжений сената, казалась все более очевидной. Сделать из предположений факты мог только один человек – Луций Сергий Катилина. Марк Робертович сжал кулаки. Пора было прихлопнуть предателя, забрать инициативу во внутриполитической борьбе в свои руки.

С этими мыслями он поплелся вдоль переулка, к дороге, ведущей на площадь Форума, куда стекалась толпа, но вдруг замер как вкопанный. В переулке между домами вырос Сергий Катилина. Взмыленный и покрытый копотью. Казалось, его глаза вот-вот выкатятся из орбит. Он остановился, уперся ладонями в колени и начал говорить.

* * *

– Повтори, что ты сказал? – невидящими глазами олигарх бросился к Катилине, схватил квестора за руку, начал трясти его.

Слова Катилины о том, что толпа горожан учинила беспорядки на площади римского Форума и подожгла здание курий Суллы, в которых в это время заседал сенат, Крассовский пропустил мимо ушей. Ему была неинтересна весть о погромах домусов и вилл, о гонениях нобилей, о пожарах и выкриках «Красс царь». Он не обратил внимания на слова о жестокой расправе над Валерием Флакком, отказавшимся признать власть нового правителя всего Рима Марка Красса. Несчастного, как и большую часть сенаторов, скинули со скалы прямо на Форуме, с той самой, откуда обычно сбрасывали преступников. Остальных поместили в тюрьму, где они теперь дожидались своего часа. Нет, сейчас олигарх жаждал услышать от квестора совсем другое. Слова, от которых сознание Марка Робертовича будто бы заволокло пеленой.

Катилина с трудом высвободился и слово в слово повторил сказанные ранее слова. Квестор, которому, как и Крассовскому, никак не получалось совладать с эмоциями и взять себя в руки, заметно нервничал. В отличие от Крассовского, Катилина был воодушевлен успехом плебейского восстания, рассчитывал на радость олигарха, но столкнулся с охватившей Марка Робертовича звериной яростью. Чего стоили желваки, ходившие взад-вперед на массивных скулах олигарха, и покрывшийся малиновыми пятнами лоб. Речь шла о письме Лукулла сенату, содержание которого оказалось известно Катилине.

– Вот так, Марк, – закончил Сергий свой небольшой рассказ и растерянно пожал плечами.

Крассовский готов был взвыть и, чтобы заглушить в себе этот порыв, впился зубами в губу, прокусив ее до крови. Значит, не послышалось! Не послышалось ведь! Только что Катилина дважды повторил одно и то же! Спартак бежал! Если верить словам Катилины, рабы прорвали оцепление Скрофы, наголову разгромили квестора и бежали. В который уже раз Спартак оставил в дураках олигарха, посчитавшего, что в Брундизии мёоезиец найдет свою могилу. Как бы не так! Проныра-раб ушел от угрозы вновь! Ай да мёоезиец! Крассовский сдержался, на этот раз чтобы не отвесить самому себе затрещину по лбу.

Но как же Лукулл? Где в это время был Марк Теренций со своими хваленными легионами? Если верить Луцию Сергию, рабы подожгли брундизийский порт, а римским легионам не удалось высадиться на сушу прямо в город. Лукулл был вынужден искать другой порт для высадки легионов. Из этого следовало, что сражения между ним и Спартаком не было, македонский проконсул остался не удел! Вот почему в письме сенату римский полководец не упоминал о Спартаке и Скрофе! Варрон Лукулл не имел прямого приказа от сената, поэтому прикрывал свой промах, замалчивал о своем косвенном участии в брундизийских событиях, делал вид, что его там не было вовсе. Теперь, высадившись на суше, укрепив свои позиции, полководец рапортовал сенату о своей готовности принять приказ. Хитер старый лис, ничего не скажешь. Но к черту Лукулла… При одном только упоминании имени Спартака у олигарха сводило скулы. Он едва сдерживал порыв бросить ко всем чертям растерявшегося Катилину, поднять легионы и двинуться в Кампанию, чтобы там настичь раба.

– Откуда ты это узнал, Сергий? – заверещал Крассовский. – Кто тебе все это сказал?

– Если ты думаешь, что у тебя одного в городе есть люди, ты ошибаешься! – Катилина гордо вскинул подбородок. – Сенат получил накануне два письма от Марка Лукулла, есть основания полагать, что письма пришли с задержкой!

Крассовский молча извлек из-за пазухи свиток, врученный ему Фростом, бросил Катилине. Квестор ловко поймал его, внимательно ознакомился с содержимым, покосился на олигарха.

– Первое письмо, Марк. Во втором говорится все то, что я тебе только что сказал! Откуда письмо? – он осторожно посмотрел на Марка Робертовича.

– Где Спартак? – прорычал олигарх, пропустив вопрос Катилины мимо ушей.

Катилина пожал плечами.

– Возможно, рабы распустили свои войска. Не могу знать наверняка, но в пользу этого говорят донесения Лукулла о беспорядках в Кампании и соседних регионах!

Марк Робертович выругался. О каких беспорядках говорил Катилина? Сколько информации буквально обрушилось на голову олигарха разом!

– Какие еще беспорядки? – оскалился Крассовский.

– Кампания охвачено мятежами! – заверил Сергий. – Лукулл пишет, что рабы жгут виллы на хозяйских латифундиях.

Олигарх хмыкнул. Вот, значит, чем занялся Спартак, пока он, олигарх, ослабил свою хватку. Стоило Марку Робертовичу попустить мёоезийца, как тот распространил заразу восстания на италийские земли. Впрочем, чего-то подобного стоило ожидать. Раб лишился львиной доли своего войска под Гераклием, и восстанию катастрофически не хватало новой крови. Спартак пополнял свои ряды. Благо вокруг была благодатная почва. Древний Рим погряз в рабовладельческом строе, стоило только расшевелить осиное гнездо.

– Что известно еще? – спросил Крассовский.

– Ничего, но если ты прямо сейчас выдвинешь свои войска к границам Кампании, у нас появится шанс! – затараторил Катилина.

Олигарх, в параллель Катилине извергавший ругательства и проклятия потоками, вдруг замолчал, настороженно взглянул на Сергия, куда более пристально, чем обычно.

– Повтори? – мягко попросил он.

Катилина вряд ли понял, чем вызвана перемена настроения олигарха, повторил свое предложение. По разумению квестора, Крассовскому следовало немедля бросать свои легионы в форсированный марш к Кампании. Сергий заверял, что в этом он видит единственный шанс задержать Лукулла, который в ближайшее время разузнает о событиях, развернувшихся в столице Республики, и сломя голову выдвинет к стенам Рима свои войска. В случае, если в Кампании появятся легионы олигарха, Лукулл будет вынужден ввязаться в схватку с восставшими и рассредоточит свои силы.

– Предлагаешь отвести войска, Сергий? – вкрадчиво переспросил Красс.

– В этом наш единственный шанс, Марк, – тут же согласился Катилина, он на секунду задумался и спохватился. – Ты диктатор, Марк, и не обязан возглавлять наступление! Если ты не доверяешь своим командирам, легионы Красса возглавлю я!

Крассовского будто ошпарило от этих слов. Они молча смотрели друг другу в глаза. Все мыслимые и немыслимые логические цепочки лопались. Предложение Катилины выходило за все возможные рамки. Марк Робертович вынужден был констатировать факт, что подозрения квестора в предательстве не выдерживали критики. Обвинения Фроста, в которое поверил сам олигарх, рушилось на глазах. Луций Сергий добровольно передавал инициативу в руки олигарха. Марк Робертович не знал, что это могло означать… Ошибался ли Фрост, и Катилина отнюдь не был предателем? Этот широкой души человек всего лишь допустил оплошность, не увидел опасности в возможном расколе легионов, стоящих у городских стен. Ничего нельзя было исключать.

Крассовский почувствовал, как с его души спал огромный камень недоверия к Катилине. Сергий мог сделать вид, что ничего не знает. Он понятия не имел о разговоре олигарха и ликтора, не знал об осведомленности Фроста по первому лукулловскому письму… В таком случае что стоило квестору пустить события на самотек, оставить все так, как есть? Такой ход, будь Катилина предателем, выглядел логичным, на первый взгляд непредсказуемым. Лукулл, подойдя к стенам Рима, мог разбить войско Крассовского, охваченное межсословными распрями, но потерять при этом лютую часть своих легионов. Сам Катилина занял бы место Марка Робертовича и силами народного ополчения расправился бы с остатками войска Марка Лукулла. Заманчиво, не правда ли? Также Катилина мог предложить Крассовскому лично возглавить наступление легионов в Кампанию, но он не сделал и этого. Нет, Катилина зашел с другой стороны. Квестор вызвался возглавить легионы, наверняка зная, что среди офицерья ему точно негде будет вздохнуть со своими революционными взглядами. Слишком мудрёно, запутанно для человека-предателя. Следующая мысль пришлась отвратительной на вкус. Что если Катилина, заварив кашу, теперь не знал, как подойти к котлу, чтобы попробовать ее на вкус? Похоже, квестор не знал, как поступить, и искал защиту под крылом Крассовского, как вариант, желал сбежать из Рима во главе легионов олигарха. Ну уж нет, повар главный на своей кухне. С него-то и будет спрос.

Словно подтверждая догадки Крассовского, Катилина первым потупил свой взгляд.

– Ты назвал меня диктатором? – улыбнулся олигарх.

– Так называет тебя народ, а значит и я! – согласился квестор.

Марк Робертович не скрывал удовлетворения. На его лице расплылась улыбка.

– Каковы будут распоряжения? – покорно спросил квестор.

– Ты останешься в Риме, чтобы довершить начатое, Луций Сергий! – распорядился олигарх.

Катилина кротко кивнул.

– Не могу не спросить, Марк, если я останусь в Риме, это станет моей головной болью, – вкрадчиво проговорил он. – Когда ты покинешь город, у Рима не останется защитников, некому будет защитить обескровленный город на случай посягательств на твою власть!

Марк Робертович задумался. Квестор говорил правильные вещи. Неизвестно, сколько времени он проведет за городской чертой, как распорядится судьба, капризная и непредсказуемая. В Риме действительно должны были остаться те, кто мог защитить его интересы, кристально девственную, только зародившуюся власть. Желающих прибрать власть к своим рукам наверняка найдется немало.

– Я подведу к стенам Рима свой легион, – наконец сказал Крассовский.

– Не думаю, что это хорошее решение. Отнюдь, – Катилина покачал головой.

– Ты прав… – задумчиво протянул олигарх, вспоминая недавний разговор с Фростом.

Муммий, Лонг, все до одного начальники его войска были нобилями, неизвестно, как они отреагируют на случившееся в Риме. Пока что никому из этих людей не стоило знать о произошедшем. Марк Робертович понимал, что играет с огнем, но другого выхода у олигарха не было. Выход предложил Катилина.

– Если позволишь, Марк, я начну вербовку новых легионов, – предложил он. – Новому Риму новые войска. Новые командиры из народа, новые задачи, цели и устремления!

Красс нахмурился, пытаясь переварить сказанное квестором. Звучало заманчиво. Катилина, видя сомнения на его лице, продолжил:

– Я соберу несколько легионов, которые станут твоим рычагом в диалоге с другими полководцами, из тех, кто по своей глупости откажется воспринимать новые реалии. Старые легионы в таком случае появится возможность распустить!

Катилина говорил интересные вещи. Крассовскому казалось, что этому человеку можно довериться. Не кривя душой, Марк Робертович признавал, что выбора у него нет. Либо он принимал предложенные квестором условия, либо продолжал сидеть на пороховой бочке, готовой взорваться в любой миг. Очень скоро его легионы могли узнать правду, тогда войско Крассовского ждал неминуемый раскол. Вариант Катилины позволял Крассовскому верить в лучшее. Появлялся шанс распустить легионы прежде, чем весть о перевороте достигнет умов его офицеров и солдат. В век, когда еще не было связи и интернета, это казалось реальным и вполне осуществимым. Оставалось надеяться, что именно так оно все и произойдет.

В голове крутилась еще одна не менее неприятная мысль. Уход из Рима создаст риск упустить из своих рук только что завоеванную власть. Вести о государственном перевороте в столице Республики разлетятся по всем уголкам Италии. Не ровен час, как о смене римской власти затрубят по всему миру. Наряду с полководцами, пожелающими восстановить справедливость, отомстить за сенат и притеснения нобилей, найдутся внешние враги, жаждущие перекроить границы Республики на свой лад. Внешних врагов у Рима было не мало. Правители государств начнут довольно потирать руки. Стоит только показать слабость, как стая голодных гиен бросится на раненого льва. Марк Робертович все это прекрасно понимал.

Он смотрел в глаза Луция Сергия, выражавшие смирение, готовность подчиняться. Но что было там, за этим взглядом, в голове квестора? Не была ли это новая игра патриция? Ответов не было. Сейчас все складывалось в пользу Катилины, говорило о том, что этому человеку стоило доверять. Марк Робертович вдруг понял, что, отводя свои войска в Кампанию, позволяя Катилине сформировать новые легионы «ополчения», он собственными руками затачивает острее нож в руках предателя, если таковым, конечно, является Сергий Каталина. В таком случае было страшно представить, что будет, лишись олигарх своих легионов и приобрети Каталина свои. Вот только ничего у квестора не получится. Крассовский незамедлительно выставит его предателем, взвалит на него все шишки за государственный переворот… Понимал ли это Катилина, думал ли об этом? Если думал и понимал, значит, Марк Робертович был не один, кто рисковал в большой игре. Если же нет – квестора ждало одно большое разочарование. Однако хотелось верить, что все это были домыслы и подстраховка для олигарха. Последняя мысль пришлась по душе. Он похлопал Катилину по плечу.

– Что нужно для этого? Списать с народа долги? Провести раздачу хлеба? – спросил Марк Робертович.

Для того, чтобы собрать легионы, Катилине требовалось простимулировать горожан. Крассовский это прекрасно понимал.

– Этого недостаточно! Нужны новые законы, Красс! – выпалил Катилина. – Кардинально отличающиеся от тех, что были до того!

– О чем ты?

Катилина понизил голос.

– Люди должны быть готовы умереть за тебя, а не за Рим, Марк, вот что я имею в виду! Начни с того, что каждый, кто захочет вступить в наши ряды получит римское гражданство! – выпалил Катилина.

– Каждый? – изумился Крассовский. – Что ты имеешь в виду? У плебеев оно и так есть, а вольноотпущенникам..

– Ты ничего не сказал про их семьи, ведь так?

Крассовский не сразу понял, о чем говорит Луций Сергий, но когда ему стал понятен смысл его слов, коротко кивнул.

– Продолжай.

– Надели правами римского гражданина семьи вольноотпущенников, рабов и их семьи, но только тех, кто вступит в наши ряды и пожелает защищать твои интересы с мечом и щитом в руках!

– Рабов? – олигарх запнулся.

Занимательно говорил Сергий Катилина! Квестор предлагал решать проблему от обратного. Звучало его предложение по крайней мере заманчиво. Наделить правами не то чтобы даже вольноотпущенников, а рабов! Тех, кто больше всего на свете ненавидел римлян. Спал и видел, как поставить с ног на голову существующий строй, чтобы раз и навсегда расправиться со своими обидчиками! Ведал ли Катилина, что творит? Своими поступками не разжигал ли он внутри Рима ячейку спартаковского восстания?! Марк Робертович поспешил поделиться своими опасениями с Катилиной.

– Я говорю о рабах, служивших нобилю, коих насчитывается не одна тысяча, – усмехнулся Катилина. – Они-то, Марк, наверняка не преминут воспользоваться шансом, дарованным им судьбой. Да и отчего-то никто из них не бежал к Спартаку, когда стало известно о начале восстания. Как думаешь, почему?

– Почему же? – олигарх нахмурил брови.

– Потому что у большинства из них есть дети и жены, им весьма неплохо жилось под хозяйским крылом, – поспешил объясниться Катилина.

Олигарх задумался. В чем-то квестор был прав. Эти самые рабы не присоединились к восстанию Спартака… Сейчас же они получали шанс превратиться в полноценных граждан. Эти рабы, в отличие от тех, с кем он воевал, были рабами «светскими», с ясным разумом. Вполне возможно, что стоило посмотреть на идею Катилины именно под таким углом. С другой стороны, зачем этим людям было менять привычный расклад в пользу туманных, возможно, удручающих перспектив?

Не менее остро стоял другой вопрос. Если прежние солдаты исправно получали жалование, а по истечении срока службы получали кусок земли где-нибудь в провинции, то что-то предложить людям, вступающим в его ряды прямо сейчас он вряд ли мог. Если запросы вольноотпущенников и рабов на первых порах удовлетворялись исключительно получением гражданских прав, то горожане резонно ожидали большего. Иначе никакого очевидного смысла вступать в ряды войск у них не было. А именно плебс, по разумению Марка Робертовича, должен был сформировать офицерский костяк будущих легионов «ополчения». Сейчас, когда не было больше прежней Республики, тех институтов управления огромной бюрократической машиной, у Крассовского исчезли прежние рычаги поощрения и материального воздействия легионеров. Он знал, что наладит все это в будущем, но не сейчас. Сомнения олигарха развеял Катилина.

– Прежде чем мне удастся разобраться с финансовыми потоками, жалованье новых легионов ляжет на твои плечи, Красс, это мера временная. Что касается земли, каждый легионер получит в пользование земли нобилей, – глаза Катилины блеснули.

– Что станет с самими нобилями? – уточнил олигарх, которому пришлась не по душе мысль, что легионы придется содержать из своего кармана. Расходы были слишком велики, а состояние Красса, казалось, таяло на глазах, прохудившись почти на пятую часть с тех пор, как началась вся эта заваруха.

– Мертвецам не нужна земля, мертвецам нужна могила! – отрезал квестор.

Крассовский задумался лишь на миг.

– Собирай легионы, я покидаю Рим и отправляюсь в Кампанию немедленно, – заверил олигарх.

Они обменялись рукопожатиями.

Глава 5

Ближе к полудню я получил первые данные от разведчиков. Мои опасения развеялись. Догадка о поведении латифундийских невольников, напротив, оказалась верна. Получившие свободу рабы за минувшую ночь начали объединяться в более крупные группы вместо того, чтобы уничтожить друг друга. Эти группы двинулись к Аппиевой дороге в поисках провианта и ночлега. Там они встретились, на рассвете случились первые стычки, не обошлось без жертв, но за всю ночь погибло лишь несколько десятков человек. Не так много, как я рассчитывал сперва. Крупные группы после подобных стычек пожирали малые, объединяясь. У каждой группы появлялся лидер. Лидеры быстро сменялись, и я даже не утруждался запоминать их, понимая, что в конечном итоге невольники собьются в одну большую группу, у нее останется один лидер или, возможно, нечто наподобие совета. Впрочем, в большинстве случаев стычки заканчивались вооруженным конфликтом, в котором каждый раз умирали люди. По итогу на следующий день из тысячи человек умерло порядка ста, все остальные объединились в большую толпу, движимую жаждой мести, разрушения и наживы. Голодные, не спавшие всю ночь, на одном только адреналине, невольники двинулись к ничего не подозревающим Каннам. По заверениям моих разведчиков, вооруженная чем попало толпа беглых рабов атаковала городские стены. К вечеру, терпя чудовищные потери, невольники прошли незначительный городской гарнизон. Всю ночь они грабили, убивали, насиловали и издевались над горожанами, немногим из которых удалось бежать из самого настоящего ада. Рабы опустошали склады, завладели арсеналом и остались в Каннах до рассвета. Подробности, которые доносила моя разведка, ставили дыбом волосы у прожженных ветеранов. Гладиаторы, даже будучи варварами, в самом страшном сне не могли себе позволить творить все то, что делали эти моральные уроды. У невольников с латифундий вряд ли осталось что-то человеческое. За один вечер процветающие Канны были превращены в затхлый городишко. Из города выпили все соки до последней капли. Я знал, когда в Каннах кончится вино, иссякнут запасы хлеба, а невольникам наскучат местные женщины, эти нелюди покинут город, чтобы заново испытать эмоции, теперь уже в другом месте. Они считали себя смертниками, брали от жизни все, что могли взять, и понимали, что смерть придет за ними в любой момент. Рим подготовит для них жестокую расправу, но за время, которое они проведут на свободе, они хотели встретить смерть с распростертыми объятиями, наслаждаясь женщинами и вином. Страх смерти остался далеко позади, вместе со сброшенными рабскими оковами.

Во всем этом был огромный минус – местные жители наверняка успели прознать, что именно мы освободили эту нелюдь и вина за происходящее целиком лежит на наших плечах. В происходящем в Апулии действительно была моя вина. Я подавлял внутреннее стремление подвести к Каннам свои отряды, дабы прекратить творившийся в городе беспредел. Закрадывались сомнения. Однако каждый раз я напоминал себе, что несу ответственность за тысячи людских жизней, вспоминал о цели восстания, ради которой уже погибли десятки тысяч храбрых и отважных воинов. Нет уж, законы войны еще никто не отменял. Вмешаться сейчас значило проиграть. Размышляя подобным образом, я находил в ситуации, сложившейся в Апулии, плюсы, мое убеждение в правильности и необходимости освобождения невольников с латифундий по другую сторону реки уже не вызывало никаких вопросов. Теперь неизвестные были названы, я мог озвучить задачу, которую преследовал. Юго-Восток Италии должен был погрязнуть в гражданской войне. Выпуская невольников, я понимал, что Рим отвлечен решением проблемы Красса и не сумеет адекватно отреагировать на происходящее в Апулии. Немудрено, олигарх перевернул все с ног на голову, когда подвел к городским стенам свои войска. Вернее всего, сенат пустит ситуацию в юго-восточном регионе на самотек.

Касаемо Марка Лициния, здесь все было более-менее ясно. Лишившись полномочий в этой войне, Красс захотел их себе вернуть. Поэтому он подвел к Риму свои легионы. Другой вопрос, как далеко могли завести переговоры стороны? Зная тщеславие Красса, он, чувствуя за собой силу, мог не ограничиться прежними регалиями, потребовать гораздо большего. Красс и сенат сейчас смотрелись как одно взаимосвязанное звено, их стоило рассматривать единым целым. Другое дело Лукулл. Нерешительность римского полководца делала еще более призрачными шансы италийских городов. Варрон все это время выжидал, и я мог только гадать, какие цели преследует македонский проконсул. Определенно, свою роль играла непонятная политическая обстановка, Лукулл ожидал ее разрешения, сообщался со своим братом Луцием. Я не исключал удара по нашему лагерю, как не исключал дальнейшего бездействия полководца. Вероятнее всего было то, что Варрон Лукулл мог стать скрытым козырем сената, который в Риме предъявят Крассу, если диалог сенаторов и претора зайдет в тупик… Возможно, этим было обусловлено бездействие Лукулла, который не мог себе позволить растрачивать силы на мелкие распри в юго-восточной Италии и ожидал начала большой игры.

Я должен был заставить Лукулла сорваться из лагеря, чтобы исключить мизерную, но все же возможность договора сената и Красса. В случае, если Красс и сенат договорятся, полководец направит в Апулию свои войска, мы окажемся зажаты между молотом Лукулла и наковальней Красса. Эту возможность следовало исключить. Неважно зачем, неинтересно для какой цели… Выдвижение Лукулла из лагеря при Таренте будет расценено Крассом как недоверие со стороны сената. Подобный расклад удержит его в Риме, чтобы прояснить ситуацию. Поэтому одной из целей посыла конных отрядов на латифундии в восточной Апулии была попытка расшевелить Лукулла, пустившего корни под Тарентом. Варрон будет вынужден вмешаться в происходящее, хочет он этого или нет. Я не знал, каковы запасы провианта в его войсках, но если беглецы с латифундий паразитируют регион и перекроют Аппиеву дорогу, положение войск Лукулла сделается катастрофическим.

Ситуация складывалась непросто. Стоило одному элементу мозаики не совпасть, и все рушилось, но я верил, что намеченные цели будут достигнуты. Тысячи выпущенных на волю невольников отрежут наш лагерь от опасности Лукулла. Что касается городов по ту сторону реки, то единственное, что могло спасти их от беды, было народное ополчение, способное в едином порыве выступить против беглых рабов. Италики, не так давно терпевшие чувствительные поражения от Рима в гражданской войне, наверняка разгромят невольников, но что будет потом? Не имея от Рима поддержки, вынужденные решать проблемы самостоятельно, италики обратят на столицу весь свой гнев. К чему приведет подобный расклад, я не знал. Моя же задача была проста – независимо от того, что произойдет у стен Рима между Крассом и сенатом, независимо от того, как поменяется политический расклад, я должен буду не допустить приход Красса в Апулию прежде, чем мои задумки обретут под собой почву. Удивительно получалось… Красс! Вновь этот человек становился камнем преткновения в моих планах. В очередной раз с ним сводила меня судьба. Именно он был той частью мозаики, которая могла выпасть в неподходящий момент и разрушить громоздкий план. Видят боги, у меня было что ему предложить.

Стояла глубокая ночь. При свете костров и факелов в нашем лагере кипели приготовления. Я размышлял, стоя у входа в палатку. Температура близилась к нулю, поэтому я кутался в плащ, изо рта шел пар. Никто не затягивал, было решено выдвигаться завтра утром. Готовили коней, собирали снаряжение, заправляли мечи. После недолгих прений, вспыхнувших между моими полководцами, было решено увеличить число конных отрядов втрое. Основной аргумент выдвинул Аниций, благоразумно посчитавший, что нам не следует размениваться, а стоит выдвинуть отряды сразу ко всем апулийским латифундиям разом. После недолгих споров решение было поддержано единогласно. Тридцать конных отрядов разной численности должны были вооружиться к утру. Идея спустить на Лукулла рабов с латифундий привела моих военачальников в восторг и еще более окрепла, когда к нам в лагерь пришли вести о бесчинствах невольников в Каннах. Эх, если бы полководцы знали, что последует за этим! Выпуская невольников на апулийские просторы, мы всего лишь запускали малую шестеренку, которая раскрутит огромный механизм. Я взваливал на свои плечи огромную ответственность, ставил на карту всю нашу судьбу. Рут, Тирн, Лукор и Аниций, никто из них не мог мне помочь в задуманном. Путь, по которому я пошел, был путь одиночки. Мои военачальники же должны были считать, что этот путь мы преодолеваем все вместе…

Я не сразу заметил Тирна, которого позвал к себе для разговора.

– Спартак? – окликнул меня молодой галл. – Ты звал меня?

– Нам нужно поговорить, – я вздрогнул от неожиданности.

– Конечно, Спартак! Я тебя слушаю! – он внимательно посмотрел на меня и добавил: – Ты в порядке? Выглядишь не ахти.

– Мне нужна твоя помощь, я могу на тебя рассчитывать? – спросил я, сразу переходя к делу.

– Слушаю!

– Ты возглавишь наступление на восток, – сообщил я.

– Почему, Спартак? – удивился молодой галл. – Ты останешься в лагере?

Я закутался в плащ, выпустил изо рта пар, наблюдая, как он растворяется в воздухе. Не хотелось юлить.

– Я могу говорить прямо? – спросил я.

– Конечно, – Тирн замялся, он все еще не отошел от моих слов.

– Ты возглавишь наступление, потому что мы с Рутом не будем принимать в нем участие. У тебя все получиться, я уверен.

Тирн насторожился. Он знал, что после утреннего выступления лагерь покинут порядка трех тысяч человек лучших вояк. Лагерь останется наполовину пуст, но на случай внезапной атаки, которую вовсе нельзя было исключать, в городе должен остаться полководец. За завтраком, когда мы сообща приняли решение выдвинуть новые конные отряды, я сообщил военачальникам, что в лагере останутся Лукор и Аниций. Я, Тирн и Рут были в числе тех, кто вел конные отряды на восток.

– Как это понимать? – озадаченно спросил молодой галл. – Что произошло?

– Тирн…

– Мне важно это знать, Спартак! – вскричал он. – Ведь сегодня утром, за завтраком, что-то произошло? Так?

– Все в порядке…

– Это не правда! – перебил меня галл. – Будь так, и ты просто отдал бы приказ выдвинуть новые конные отряды на восток, но ты этого не сделал! Почему, Спартак? Ты подвел нас к этому! – Тирн, стоявший по левое плечо от меня, скрестил руки на груди.

– Это было так заметно? – спросил я.

Галл пожал плечами.

– Почему ты просто не отдал приказ? – настойчиво повторил он.

– Я хотел зажечь искру в ваших сердцах. Меня учили, что для объединения людей им необходимо показать общую цель, – спокойно ответил я.

– Но ведь если бы ты отдал нам приказ, никто бы не ослушался!

– Не ослушался, – согласился я. – Только что с того? Что останется, когда рядом больше не будет лидера? Я не хочу, чтобы гладиаторы начали сомневаться. Они должны идти вперед, не оглядываясь, поэтому я и хотел, чтобы каждый сам для себя принял это решение. Сказать честно, Тирн? Я хотел убедиться, что мы все еще смотрим в одну сторону. Для меня это самое важное, что только может быть. Особенно сейчас.

Тирн задумался, пропуская через себя мои слова. Не знаю, понял ли молодой галл смысл сказанного, но он нахмурился.

– Почему, Спартак? Ты сомневаешься?

– Важно знать, за что ты воюешь и почему, иначе очень быстро растеряешь любую, даже самую крепкую, веру. Или, чего хуже, засомневаешься в том, что ты делаешь, – заверил я. – На самом деле нас и рабов с латифундий разделяет всего лишь один невидимый шаг, переступи его, и ты уже ничем не будешь отличаться от латифундийских невольников! Цель и вера делают из толпы единое целое. Понимаешь, о чем я, Тирн?

– Понимаю… – Тирн глубоко вздохнул. – Похоже, сейчас никто не сомневается.

– Может, мы объединены одной целью? А то, что движет гладиаторов вперед, много больше, чем простой приказ лидера? – я усмехнулся. – Если что-то случится со мной или с тобой, если на поле бое сгинут Лукор, Аниций или Рут, на наше место может встать каждый и ничего не измениться! Понимаешь, о чем я сейчас говорю?

Тирн охотно закивал. Мне показалось, что галл вряд ли понял мои слова. Я улыбнулся кончиками губ.

– Цель удерживает порядок. Это должно быть в голове, а не от боязни нарушить приказ! Легион выбросит полководца, который попытается отойти от идеалов нашего восстания, он не потерпит гнущегося слабака, позволяющего толпе принимать решения. Вспомни о невидимой линии между нами и невольниками, а ведь стоит тебе нарушить невидимый баланс, она лопнет…

– Ты не ответил на вопрос, мёоезиец! – пресек меня молодой галл. – Куда ты собираешься! Для чего ты мне все это говоришь? Есть у меня приказ или нет, я не оступлюсь от наших идеалов! Но какая разница?

– Тирн… – я произнес его имя как можно более ласково, положил свою ладонь на его плечо. – Может случиться так, что меня не станет, тогда тебе придется стать во главе восстания. Именно тебе придется разгребать за мной. Справишься?

Молодой галл, ошарашенный моим ответом, долгое время молча смотрел на меня.

– Куда ты собрался? – наконец выдавил он сквозь плотно сжатые зубы.

– Я не скажу тебе этого хотя бы потому, что знаю тебя достаточно хорошо, – мои пальцы впились в плечо Тирна. – Но клянусь, я не собираюсь умирать.

Словно в подтверждение сказанного, я полез за пазуху, достал смятый свиток, вручил его Тир ну в руки. Молодой галл уставился на него с недоумением, не понимая, что делать с ним.

– Умеешь читать? – спросил я.

– Прочту, Спартак, – Тирн раздраженно сбросил со своего плеча мою руку. – С каких пор мы начали общаться свитками?

– Поверь, так нужно! – отрезал я. – Ты откроешь свиток, когда выполнишь приказ до конца.

Тирн хотел что-то сказать, но осекся, глаза его сузились, он пристально смотрел на меня. Усмехнулся, покачал головой, уставился на свиток.

– К чему был весь этот разговор, Спартак? Красс? Ты собрался к стенам Рима? – нахмурился он. – Лукор и Аниций в курсе твоих намерений?

Я покачал головой. Отнекиваться и отрицать очевидное не было никакого смысла.

– Они считают, что я выдвигаюсь к латифундиям, пусть это останется так. Вспомни Регий, Тирн, вспомни, к каким последствиям привела моя вылазка в лагерь Красса, когда я не позаботился о тылах! Я не намерен повторять ошибки! Если ты прикроешь меня, нам удастся скрыть мое отсутствие.

– Так ты вправду собрался навестить Красса, – испуганно прошептал Тирн.

– Не смей даже об этом думать! Ты должен остаться здесь и взять на себя командование! Соври! Скажи, что мы пали у латифундии! Придумай что-нибудь! В лагере не должны знать ничего!

– Ты бросаешь нас? – усмехнулся галл. – А как же цель, Спартак? Как же победа…

Я не дал галлу договорить и влепил ему пощечину, которая заставил его замолчать, отрезвила.

– Не тебе учить меня побеждать! – процедил я.

Повисло молчание. Я с трудом справлялся с охватившей меня яростью. Тирн держался за пылавшую щеку. Пришлось приложить усилие, чтобы заставить себя говорить.

– Просто сделай то, о чем я тебя прошу, освободи невольников с латифундий, отрежь Лукулла, а потом открой этот свиток, – выдохнул я.

– А как же единая цель, Спартак?

– Если я не ошибся и цель действительно есть, то мы победим, – отрезал я. – Обещай сделать это, а я вернусь.

Молодой галл задумался, склонил голову, убрал свиток себе за пазуху.

– Обещаю, – кивнул Тирн. – Я сделаю то, о чем ты просишь.

Мы еще некоторое время молча стояли друг напротив друга. Наконец галл резко развернулся и зашагал прочь. Я чувствовал, как внутри Тирна бурлит кровь, а в сердце молодого галла поселилась обида. Он хотел быть рядом, хотел сражаться со мной спина к спине, считая, что там, где я, там решится судьба восстания. Я смотрел на него, пока гладиатор не скрылся в своей палатке. Он отойдет, стоило дать галлу время, возможно, ему требовалось переспать ночь с этими мыслями. Я же на рассвете выдвинусь с четверкой лучших убийц, которых только можно было сыскать по всей Италии. Тирн был прав – как только конные отряды покинут лагерь и направятся к латифундиям на востоке Апулии, мы с Рутом выдвинемся следом, вот только совершенно в другую сторону. Пора было напомнить о себе Марку Лицинию Крассу, чтобы раз и навсегда убрать камень преткновения, который так усердно каждый раз подкладывала на мой путь судьба.

* * *

Когда в нескольких милях от нас показались огни небольшого городка Апры, мы остановились на перевал. Я с Рутом сооружали костер, остальные трое бойцов занялись лошадьми и провиантом. Ликторов распирало от любопытства. Переход продлился более трех часов, все это время бойцы молчали, изредка косились на меня, но не задавали вопросов. Вопросы же было самое время задать. Вот почему. Покинув наш лагерь у берега реки Ауфид, мы проскакали несколько миль на восток, стремглав проскочили между Каннами и Венузией, прямехонько по Аппиевой дороге, подгоняя лошадей в галоп, чтобы не нарваться на латифундийских невольников, в любой момент готовых высунуть из Канн свой нос. После перевели лошадей на рысь, и я, ведущий за собой группу, начал медленно уходить на север, к Адриатическому морю, сворачивая с дороги гораздо раньше намеченного. Очень скоро я повернул западнее, по сути обогнул Канны, вернулся к Ауфиду. Рут молчал, но я видел, как его лицо сделалось мрачнее тучи. Остальные мои бойцы скакали позади нас, но до меня то и дело доносились обрывки брошенных ликторами фраз. Наверняка гладиаторы пытались понять, что происходит и куда я их веду. После переправы через реку неподалеку от морского побережья мы оказались у городка Арпы, где и было решено сделать привал. Я знал, что привал этот был совершенно необязателен, но настала пора удовлетворить любопытство своих ликторов. Молчание, царившее все время, пока мы с Рутом разжигали костер, а остальные трое ликторов возились с лошадьми, изматывало пуще всякого перехода. Наконец костер запылал. Нарок раздал тормозки с провиантом, мы расположились вокруг костра. Митрид грел руки, подставляя ладони к язычкам пламени. Нарок разворошил свой тормозок, Тукран устало зевал. Мы с Рутом молчали.

– Когда продолжим дорогу? – поинтересовался Тукран.

– Через час, – ответил я, рассчитывая, что за час наши животные отдохнут и наберутся сил.

– Честно говоря, ни я, ни моя скотина не успели устать, зачем нужен этот перевал, мёоезиец? Не думал, что латифундия так далеко! – Митрид одернул руки от костра, чуть было не обжегшись, принялся растирать ладони. – К чему спрашиваю, все ли в порядке?

– А где эта латифундия, мёоезиец? – ухмыльнулся Нарок. – Мне одному кажется, или мы наматываем круги вокруг лагеря?

Я открыл мешочек, брошенный мне ликторами, в котором лежал мой провиант и достал оттуда мясо.

– Никакой латифундии нет, – коротко ответил я.

Надо было видеть, как изменились в этот миг лица моих ликторов. Ждали они этих слов или нет, но мой ответ застал их врасплох. Я как ни в чем не бывало принялся за свой кусок мяса.

– Как? – растерянно спросил Нарок. – Ты серьезно?

– Много ли мы освободили бы рабов, пойди на латифундию впятером, Нарок? – ответил я вопросом на вопрос гладиатору.

Он нахмурился, силясь для себя ответить на мой вопрос. Но судя по тому, что промолчал, ничего из этого не вышло.

– Я понял это сразу, Спартак. Как давно ты принял такое решение? – в разговор вступил Рут.

– Я знал об этом на завтраке, – заверил я.

– Почему об этом ничего не знал я? – Рут не сумел скрыть своего удивления. – Почему утаил от меня? Я ведь завтракал за одним столом с тобой!

– Ты начал бы отговаривать меня, а так у тебя уже ничего не выйдет! – усмехнулся я в ответ. – Если тебя успокоит, тогда об этом не знал никто!

Рут нахмурился, не понимая, как реагировать на мои слова.

– И? Куда мы идем, Спартак? – спросил Митрид.

– Мы идем в Рим, – спокойно ответил я.

Ликтор вдруг одернул руки от костра и уставился на меня.

– Чего? – переспросил он.

– Ты услышал.

– В Рим? – протянул Митрид.

Я пожал плечами.

– Следующий привал сделаем у Беневента, там по Аппиевой дороге, через Кавдий, Капую…

– Я знаю, как добираться в Рим, Спартак, – перебил Митрид. – Объясни-ка лучше, что мы впятером забыли в Риме!

Митрид вдруг начал переламывать ветки для розжига, превращая их в труху, прежде чем кинуть в разгорающийся костер. Желваки на его скулах заходили, ноздри расширились, а губы вытянулись тонкой полосой. Ликтор был зол. Что сказать, вряд ли кому могло понравиться, когда тебя втягивают в какие-то дела без твоего на это ведома. Его возмущение вполне можно было понять. Обычно я делился с ближайшим окружением своими намерениями и ничего не утаивал.

– Я хочу проведать Красса, брат, только и всего, – сказал я.

– Красса, – глаза Рута, заслышавшего имя проконсула, округлились. – Мы впятером идем в Рим, чтобы проведать Красса? Ты хотя бы сам себя слышишь?

– Именно так, – как ни в чем ни бывало ответил я, все с тем же невозмутимым видом продолжая свою трапезу.

Рут нервно хихикнул.

– Тебя не смущает, что нас пятеро, а у Краса одних только ликторов в три раза больше? – он покрутил указательным пальцем у виска. – Ты, должно быть, шутишь, Спартак. Мы должны немедленно вернуться в лагерь. Я не позволю…

– Успокойся, Рут! – я схватил гопломаха за руку, пытаясь остудить его пыл. – Успокойся. Я знаю, что делаю.

Рут замолчал. Хмурый, он уставился на меня, все еще растерянный, обескураженный.

– Отпусти, нечего так сжимать, уже молчу, – фыркнул он.

Я разжал руку.

– Повторюсь, я знаю, что делаю, именно поэтому нас тут всего пять, а не пятьдесят.

Ликторы насторожились.

– Не поленись объясниться, потому что я все еще ничего не знаю, кроме твоей откровенно безумной затеи! – протянул Митрид.

Я загадочно улыбнулся, наконец доел свой кусок мяса, скрестил руки на груди.

– Я собираюсь убить Красса! Вы мне в этом поможете, – уверенно сказал я.

После моих слов над костром повисла тишина, если не считать глухой хлопок, с которым Нарок обронил кусок мяса из своих рук. Гладиатор был настолько обескуражен, что даже не стал его поднимать. Ликторов будто бы прошибло разрядом, а тела охватило оцепенение. Все до одного они буквально сверлили меня взглядом насквозь. Первым пришел в себя Рут. В его глазах появилось сомнение, он растер веки кулаками, будто бы не веря, что бодрствует. Когда могучий гопломах наконец понял, что все происходящее с ним реально, то сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Как убить? – растерянно спросил он.

Я поднял вверх сначала левую, а затем и правую руку.

– Вот этими руками.

Нарок рассмеялся, но смех этот был скорее истерический, на надрыв.

– Захотел на крест? За твою голову Красс выложит состояние, а ты предлагаешь вот так взять, войти в Рим и убить его? Даже если на какой-то миг предположить, что нам удастся попасть в город, как мы достанем Красса?

– Нарок прав, брат, нас поймают на первой же заставе, – поспешил согласиться с седым ликтором Митрид.

– Если разобраться, нам повезло, что впятером мы ушли так далеко, – буркнул Тукран. – Но видится, удача очень скоро покинет нас. Поэтому извини, но твоя затея никуда не годится.

Рут не сказал ничего, но по выражению лица гопломаха я видел, что он согласен со сказанным. Я обвел ликторов суровым взглядом.

– Я никого не держу, вы это знаете. Лагерь в трех часах отсюда, возвращайтесь обратно!

– Не смей так даже думать, Спартак! – Рут стиснул зубы, так что челюсть гопломаха хрустнула. – Я могу говорить за себя, но уверен, что и остальные пойдут с тобой до конца, куда бы то ни было! Если ты велишь скрестить клинок с самим Марсом, я сделаю это, не задумываясь!

– Если твоя затея кажется мне безобразной, это не значит, что я не пойду за тобой до конца, – вздохнул Тукран.

Ответом Митрида и Нарока стали глухие удары в грудь. Я видел на их лицах непонимание, несогласие, но знал, что никто из них не отвернется. Я выкинул последние сухие ветки в костер, отряхнул руки. Ликторы только лишь подтвердили мои предположения. Что бы я ни затеял, какой бы выбор ни сделал, моя личная стража пойдет со мной до самого конца. В этом я мог понадеяться на Рута и еще трех оставшихся в живых ликторов – Тукрана, некогда бывшего правой рукой Ганника, седовласого Нарока и рыжего Митрида. Увы, остальные ликторы, некогда дававшие клятву прежнему Спартаку, пали, а собирать вокруг себя новых головорезов я не желал. Больше всего я был уверен в Руте, не раз доказавшем мне свою преданность. Я понимал, почему гопломаха так задели сказанные мной слова.

На этот раз молчание у костра затянулось. Никто не хотел продолжать вдруг оборвавшийся разговор. Вернулись к трапезе. Каждый остался наедине со своими мыслями. Прав был Нарок, за мою голову Красс объявил огромную награду. По всей Италии каждый солдат, стражник, да и простой римлянин спал и видел, как бы убить меня и принести мою голову проконсулу. Это обстоятельство серьезно осложняло наш дальнейший переход и заставляло задуматься о правильности выбора Аппиевой дороги как главной дороги нашего маршрута в Рим. Безусловно, этот путь казался наиболее быстрым, но он же таил в себе немало как скрытых, так и очевидных опасностей. Сейчас от Аппиевой дороги нас разделял один переход к юго-западу. Следующий бросок должен был подвести нас к Беневенту, через который таки проходила главная римская дорога. Существовал другой, не менее заманчивый вариант. Мы могли двинуться вдоль берега Адрии, придерживаясь северо-западного направления, постепенно сближаясь с Корфинием, не заходя в Самний и Кампанию, чтобы подкрасться к Риму на пересечении границ Этрурии и Лациума. Дорога эта была менее пригодна для езды, что крало у нас столь драгоценное время, но казалась более предпочтительной с точки зрения безопасности. Не секрет, что на людной, высоко проходимой Аппиевой дороге мы могли найти никому не нужные встречи, а стоило зайти в северную Кампанию, как у нашей группы непременно начнутся неприятности. У весов всегда было две чаши. Сейчас на одной из них лежали время и скорость, а на другой – безопасность. Для себя я все еще не решил, по какому пути мы двинемся дальше, но когда с моей души спал камень недосказанности с ликторами, принимать решения стало гораздо проще.

* * *

Я решил рискнуть. Времени было в обрез. Я не знал, как развивается ситуация у римских стен и насколько далеко зашли переговоры Красса и сената. Могло быть так, что пойманный врасплох сенат пошел на поводу желаний Марка Лициния и уже сейчас легионы Красса выдвинулись в Апулию. Случись так, и возможность добраться до проконсула исчезала. Этого я не мог допустить ни в коем случае. Укрепил мои мысли сворачивать на Аппиеву дорогу начавшийся проливной дождь. Пришло понимание, что ливень размоет обходные тропы, затруднит переход и украдет драгоценное время. Мысль об этом заставила меня отдать приказ поворачивать к юго-западу, чтобы двинуться к Беневенту как можно скорее. Мы получали возможность по прямой оказаться на Аппиевой дороге уже через несколько часов пути. Что бы ни говорили мои ликторы об опасностях главной римской дороги, каждый названный риск я оправдывал последующей выгодой. Если нам удастся добраться до Красса и перерезать ему горло, все перевернётся с ног на голову. Оставалось надеяться, что Лукулл не перебьет ставку Тирна. Прежде чем Тирн откроет свиток и перейдет к следующей части плана, произойдет очень многое. Немало зависело от латифундийских невольников, которые прямо в эти минуты должны были сотнями освобождаться из вилл своих доминусов. Оставалось держать кулаки за Тирна и верить, что у молодого галла все получится. Узел затягивался все туже.

Я вел группу и сдерживался, чтобы не перевести Фунтика на галоп, понимая, что загоню животное за какие-то полчаса. Скакали рысью, там, где дорога была разбита и появлялся риск упасть, переходили на шаг. Копыта коней увязали в размокшей почве, застревали, животные недовольно фыркали, ржали, всячески проявляя свое недовольство. Меньше всего хотелось, чтобы конь подвернул ногу или кто-нибудь из нас свернул себе шею. В очередной раз, когда дорога заставила отряд перейти на шаг, а затем и вовсе спешиться, чтобы повести коней за собой, я смачно выругался, с трудом сдерживая свои эмоции. Мы теряли время. При таком ливне мы могли добраться к Беневенту в лучшем случае к полудню следующего дня. Перепачканные с ног до головы в комках грязи, летевших из-под копыт, промокшие до ниточки, мы, стиснув зубы, все же шли вперед. Я отметал мысль остановиться на привал и дождаться, пока закончится ливень. Размокшая почва могла превратиться в болото, появлялся риск встать на привале не на один час, дожидаясь, пока высохнет земля. С доводами соглашались мои ликторы, за время пути истощившие весь свой матерный словарной запас, и очень скоро наш небольшой отряд шел в полной тишине. Однако с каждым шагом, с каждым пройденным футом мы оказывались все ближе к заветной цели. По итогу в окрестностях Беневента мы оказались на рассвете. Все еще шел дождь, конечно, не сродни ночному ливню, превратившему апулийские поля в болота, но все еще мерзкий и неприятный, ужасно раздражающий. Солнечные лучи начали уверенней пробиваться сквозь ночную мглу. Пока что они не грели, но я уже чувствовал, как температура воздуха медленно ползет верх. Переход выдался тяжелым и изнуряющим, однако главная цель оказалась перед нами. За небольшим холмом открывался Беневент, через который проходила Аппиевая дорога. Широкая, вымощенная камнем, которой была не страшна любая непогода. Я облегченно выдохнул, приказал остановиться ликторам.

– Останавливаемся, – сказал я.

– В Рим не пойдем? – раздраженно буркнул Митрид. – Потом?

Я пропустил укол гладиатора мимо ушей, распорядился шутнику позаботиться о конях. Несчастные животные проголодались и устали. С боков лошадей поднимался пар. Рут сообщил, что сено, отложенное для коней, промокло, но животные с удовольствием стали уплетать промокшее сено за обе щеки. Развести костер не удалось. Поиск сухих веток после ночного ливня стал пустой тратой времени. В запасе не оказалось сухой одежды, в которую можно было переодеться. Наши тела пробивала дрожь, зуб не попадал на зуб. Нарок выжал свой плащ, из которого наземь потекла струйка воды, и улыбнулся.

– Да уж…

– Выглядишь как мокрая кошка, – рассмеялся Тукран.

– Пошел ты! Посмотри на себя! Выглядишь так, будто искупался в Тибре!

Остальные выглядели не лучше. Я понимал, что если в ближайшее время мы не найдем сухую одежду, не согреемся и не выпьем чего-нибудь горячительного, то уже через несколько часов каждый из нас сляжет с высокой температурой. Как бы ни были крепки эти люди, какие бы тягости им ни переходилось терпеть, но реальность была такова, что провести еще некоторое время, возможно, даже несколько дней на холоде в мокрой одежде, не смогли бы даже они.

– Холодно, Спартак, может, ну его этот привал, – Рут, пытаясь согреться, начал растирать себе руки. – Двинем дальше? У меня сейчас кусок в горло не пойдет, а так хоть согреемся!

– Дело говорит Рут, – согласился Нарок, у которого посинели от холода губы, и он, чтобы согреться, принялся приседать, пытаясь разогнать по венам кровь. – Если никто не против, двигаем дальше! – пропыхтел он.

Митрид, слушая вполуха наш разговор, достал из своего тормозка сухари, из-за ливня размякшие и набухшие, более несъедобные. Сумка, в которой был спрятан провиант ликтора, промокла насквозь, не помогла кожаная подкладка, которая должна была не пропустить влагу. Митрид сжал кулак и превратил сухари в пюре. Ликтор с раздражением выбросил их наземь, отряхивая с рук куски мокрого налипшего хлеба.

– Вот тебе и поел! – выпалил он, вытерев руки о мокрый плащ.

В свои тормозки полезли остальные, доставая оттуда набухшие от воды сухари. Я видел на их лицах злость и разочарование. Сухари, составлявшие большую часть нашего запаса провианта, теперь были непригодны для еды. Приходилось признать, ливень знатно испортил все наши планы. Прямо сейчас, стоя на привале неподалеку от Аппиевой дороги и Беневента, я понимал, что условия, заложниками которых мы оказались, попросту не позволят нам двигаться дальше. Следовало найти способ пополнить запасы провианта, переодеться или высушить одежду, непригодную для дальнейшего пути. Мало того, что мокрые, наши вещи были облеплены комками дорожной грязи, а мы напоминали беглых преступников. Римские солдаты на первой же заставе вполне резонно могли предположить, что мы можем оказаться беглецами с латифундий. Мысль, лихорадочно мелькнувшая в голове, заставила меня поежиться. Не успел я подумать об этом, как мои мысли озвучил Тукран, скептически отнесшийся к предложению остальных двигаться дальше, не задерживаясь на перевале.

– Рут, Нарок, вы серьезно? На дворе утро, впереди день, а мы грязные да мокрые до нитки! Куда вы собрались в таком виде идти? – хмыкнул он.

– В Рим! – раздраженно ответил Митрид, который еще более обозлился, когда у него не вышло перекусить сухарями.

– В таком виде тебя скорее ждет распятие, – бросил Нарок.

– Заткни свою пасть, без тебя тошно, – вызверился Митрид.

Между ними началась словесная перепалка, которая, впрочем, быстро закончилась. Гладиаторы понимали, что тратить силы на пустой треп было совсем ни к чему.

– Серьезно, что дальше? – развел руками гопломах. – Нас остановят на первой заставе!

– Извините! Как-то не подумал взять запасного плаща! – оскалился Нарок.

– Что делать, Спартак? – спросил Тукран, не обращая внимания на споры остальных ликторов.

Я лихорадочно соображал. Вопрос, озвученный Тукраном, я задавал себе вот уже несколько раз, но пока не находил на него ответа. Что можно было сделать прямо сейчас? Выйти из Самния, вернуться в Апулию… Нет, такой вариант никуда не годился. Поля вряд ли высохли после ночного ливня. Одно это заставляло меня отбросить неугодную мысль о возвращении в Апулию. Там мы могли избежать римских застав, но там же мы затрудняли себе переход, который к тому же затянулся бы на неопределенный срок. Нет и еще раз нет. Возможно, прямо сейчас стоило отойти от Беневента к северо-западу, взять курс на Эсернию с Бовцианом, обойти Лациум через Умбрию… Я пытался рассмотреть варианты с самых разных углов, но заходил в тупик. Куда бы мы ни сунулись, везде наша группа теряла время, но самое главное – я понимал, что после ночного ливня мы не сможем выдержать переход. Аргумент играючи рушил любые доводы в пользу того или иного плана. Даже если предположить, что в Самнии и Умбрии мы найдем хорошие пути, в обход римских застав, все это меркло перед тем, что уже произошло сейчас. Нет, выход из сложившейся ситуации я должен был искать на месте, если, конечно, хотел довести начатое мною до конца.

– Перевала не будет, – ответил я.

– Ты серьезно? – спросил Рут.

– Куда мы пойдем в таком виде, Спартак? Думаешь сворачивать обратно? – не унимался Митрид.

Я собрался с мыслями. Безусловно, выход был. Из любой ситуации всегда существовали выходы, но не всегда эти выходы устраивали тебя, и порой человек считал, что выходов из ситуации нет вовсе. Так и сейчас, в ситуации, которая казалось аховой, безвыходной на первый взгляд, я видел два выхода. Увы, ни один из них не устраивал меня. Первым выходом было продолжить свой путь и рассчитывать на удачу. Но, увы, еще в своей прошлой жизни я понял, что на удачу не стоит рассчитывать всерьез. В самый последний момент удача может вильнуть хвостом, и ты с размаху присядешь в лужу. Пойди мы дальше, не оглядываясь на обстоятельства с рисками, и я мог заполучить на руки больного. Что делать с ним в таком случае? Бросать? Другого выхода у меня бы не осталось. Вариант казался неприемлемым уже поэтому. В свою очередь мысль о встрече с римскими солдатами на заставах делала его отвратительным и заставила меня окончательно отказаться даже от его рассмотрения. Однако был второй выход, нравившийся мне не больше первого, а на вскидку кажущийся еще более безумным, даже безнадежным. Но на нем я остановил свой выбор, правда, пока не спешил озвучивать его. Хотелось понять настроение ликторов, узнать, как они видят ситуацию.

– У кого какие варианты? – спросил я.

– По мне так вариантов не много, – Нарок зевнул, мне на миг показалось, что ликтор вот-вот вывернет себе челюсть, настолько широко он раскрыл рот.

– Может, вариантов немного, но поворачивать назад мы не будем, – Рут покосился на Митрида.

– Когда это я сказал, что надо сворачивать? Я только спросил, что нам следует делать дальше! – вспылил Митрид.

– Что думаешь ты, брат? – я обратился к Тукрану, решившему не участвовать в обсуждении.

Тукран посмотрел на себя. Перепачканный в грязи, вымокший до нитки, он выглядел нелепо. Гладиатор пожал плечами.

– Ничего не идет в голову, мёоезиец, – сказал он.

– Тупик какой-то! – задумчиво протянул Рут. – Идти в таком виде дальше значит добровольно сдаться римлянам в руки… а повернуть назад значит проиграть. Как-то так, – он пожал плечами.

– А что скажешь ты, Спартак? – нашелся Митрид.

Я глубоко вздохнул, набирая полную грудь свежего утреннего воздуха.

– Пойдем в Беневент, – холодно сказал я.

– Беневент? Ты имеешь в виду город у дороги? – спросил Рут, брови гопломаха от удивления поползли ко лбу, изогнувшись домиком.

– Не уверен, что это правильно, Спартак, – Нарок покачал головой, уставился за мою спину, где за холмом расположился римский город. – Там гарнизон, стража… – протянул как-то совсем уныло он.

– У тебя есть план, Спартак? – на полном серьезе спросил Митрид. – Идти в Беневент в таком виде значит нарваться на неприятности.

– Может, есть другие варианты? – Тукран пристально посмотрел на меня.

– В Беневент, – решительно повторил я. – У меня есть план!

Да, другие варианты были, но ни один из них не устраивал меня. Я решил идти в Беневент, решение было окончательным. Ликторы что-то говорили о награде, предложенной Крассом за мою голову? Что же, римлянам придется потрудиться, чтобы ее получить.

– В город! – отрезал я.

Мы не теряли больше времени, двинулись к холму, за которым спрятались городские ворота Беневента. Я лихорадочно соображал, пытаясь понять, что делать дальше и как.

* * *

– Спартак… – шепнул Митрид. – Да послушай же ты меня наконец!

Ликтор, не дожидаясь ответа, одернул меня за плащ, дабы привлечь внимание. Я оглянулся.

– Чего тебе? – прошипел я.

– Там стража! – процедил Митрид, теперь уже одергивая меня за рукав.

– Не слепой, вижу! – огрызнулся я.

– Сворачиваем! Пока не поздно!

Ликтор заметно нервничал и попытался остановить меня, но я одернул руку, высвободившись из крепких объятий ликтора.

– Еще раз выкинешь нечто подобное…

– У тебя ведь нет плана, мёоезиец, – взвыл Митрид, перебивая меня. – Скажи честно, ты соврал, давай отступим, пока не поздно, все взвесим?

Я одарил ликтора таким взглядом, что у него мигом отпало желание продолжать наш спор.

– Держи себя в руках, чего ты хнычешь, как малое дитя, – Рут, шедший сзади, вмешался в наш разговор, больно подпихнув Митрида под бок.

Я мысленно поблагодарил гопломаха за поддержку, слушать Митрида не хотелось вовсе. Однако на душе неприятно заскребли кошки. Был ли у меня план? Нет, никакого плана у меня не было и в помине. Я лгал ликторам у подножия холма. Решение было принято спонтанно. Вот только им об этом было не обязательно знать. Пусть думают, что у меня есть план, что все взвешено и продумано, тогда как на самом деле это было не так. Я не знал, что нас ждет у городских ворот, и ничего не знал о городе, кроме его названия. Тем интереснее! Впереди нас ожидал тяжелый денек. Я верил, что мы не ударим в грязь лицом и справимся с любыми неприятностями.

Беспокойство Митрида очень скоро передалось другим ликторам. Бойцы при виде стражи у въезда в город засыпали меня вопросами. Нервно передергиваясь, гладиаторы хватались за рукояти своих клинков.

– Три десятка мечников, – сообщил Нарок. – Обычно на въезде стоит один десяток во главе с начальником караула. Что-то тут неладное, как считаете?

– Все в порядке, – ответил я. – Если заткнешься, будет еще лучше.

Нарок что-то обиженно пробурчал, однако замолчал.

– Караул усилили после вестей о судьбе Канн, – заявил обеспокоенный числом стражников Тукран. – Мы не справимся со всеми сразу, но попробовать стоит.

Тукран потянулся к мечу, но я поспешно одернул его руку.

– Не смей, я не собираюсь драться! Мы зайдем в город с добром и точно так же из него выйдем!

Мои слова вызвали недоверие у ликторов, которым казалось, что стража уже заприметила нашу пятерку, а сражения не избежать. Я же понимал, что наш внешний вид вызовет подозрение у стражи, поэтому в эти минуты, отделявшие нас от ворот, все еще искал оправдания, с которых бы следовало начать наш разговор. Ничего годного в голову не приходило, но убивать последние драгоценные минуты на пустой треп я не хотел. Гладиаторам было самая пора заткнуться. Дергаясь, хватаясь за мечи, переговариваясь вполголоса, они привлекали к нам ненужное внимание стражи. Однако понимал это только Рут.

– Заткнитесь и идите молча, – рявкнул он, остужая пыл ликторов, продолжавших перешептываться.

– Знаешь, как-то не хочется знакомиться с методами римской казни, – съязвил Митрид.

– Боишься? – гопломах усмехнулся.

– Все, чего я боюсь, это крупно проиграться в кости, ты это знаешь! – прошипел Митрид. – Просто как-то думалось, что мы идем сюда не затем, чтобы умирать!

– Не умрешь, если закроешь свой рот, Митрид, я прошу тебя, помолчи, – я сурово посмотрел на гладиатора. – Это касается всех остальных.

– Тогда расскажи наш план, мёоезиец!

– Если тебе важно знать, что делать, то просто молчи и выполняй все, что будет сказано! – отрезал я.

К моему удивлению, слова подействовали. Митрид приложил указательный палец к губам, показал, что не скажет больше ни слова. Я знал, что его мнение об этой затее нисколечко не изменилось, но моя просьба значила для гладиатора многое. Замолчали Нарок и Тукран, последний перестал вытаскивать свой гладиус, сжал вспотевшую ладонь в кулак. Рут облегченно выдохнул, переглянулся со мной. В этот момент на нас устремились взгляды стражников у городских ворот. Как и сказал мой ликтор, караульных было ровно тридцать человек. Все они были облачены в доспехи, вооружены. Стража Беневента не шла ни в какое сравнение со стражей Брундизия, но для этих мест караул был довольно таки внушительный. Возможно, прав был Тукран, до города добрались слухи об участи Канн, и в Беневенте решили предостеречься. Как известно, береженого бог бережет, а беневентиане слыли зажиточными людьми, им было что терять в этой жизни.

Стража с любопытством рассматривала наш небольшой отряд, приближающийся к посту. Караульные перешептывались, не стесняясь, показывали пальцами на наш отряд, хмурились. Еще бы, пятерка выпачканных в грязи, вооруженных людей, к тому же передвигающихся верхом, вызывала интерес по определению. Было бы странным считать, что в город нас запустят, не останавливая. Ведь в нынешние неспокойные времена прошмыгнуть через заставу могли разве что старухи да местная детвора. Всех остальных ожидал расспрос. Поэтому, когда мы подошли к воротам ближе и один из стражников окликнул нас, я ничуть не удивился. Гораздо более странным было бы, если бы стражник пропустил нас в город без досмотра.

– Эй вы! А ну-ка постойте! Стоять, кому говорю! – приказал он.

Мы остановились. Говорил один из стражников, высокий детина с проседью в волосах. Он сидел на бревне, лежавшем рядом с караульным постом, и был занят игрой в кости со своим напарником. Похоже, это был начальник караула, судя по тому, как вольготно чувствовал он себя на заставе. Можно было догадаться, что этот человек бывший римский легионер. По крайней мере рукоять меча, лежавшая на бревне, была истерта до холодного блеска.

– Чего ждем? Осмотрите их, – буркнул начальник караула, а сам продолжил игру, решив особо не заморачиваться нашим присутствием. Судя по всему, игра не клеилась, он был изрядно раздражен, поэтому добавил: – Или мне самому осматривать каждого, кто захочет зайти в город?

– Сделаем! – фыркнул один из стражников, ему совсем не хотелось уходить от бревна, где он наблюдал за игрой под навесом-аркой, спасающим от все еще моросящего дождя.

Костра у стражников не было, наверняка впереди предстоял долгий караул, а перспектива мерзнуть у бревна, будучи промокшим до нитки, вряд ли могла прийтись кому-то по душе. Мы все также стояли на месте, когда к нам вышел один-единственный стражник. Здоровяк с кислой миной и выпирающим животом. Он кутался в плащ, исподлобья бросая на нас косые взгляды. Я предположил, что он проигрался в кости и сейчас была его очередь досматривать прибывающих в город людей.

– Кто будете? – нехотя спросил стражник.

– Почтовые, – ответил я.

Стражник в ответ приподнял бровь, недоверчиво обвел нас взглядом, по итогу его глаза остановились на наших мечах.

– Что-то вы не похожи на почтовых, – недоверчиво хмыкнул он. – Ну да ладно. Почтовые значит почтовые. У меня не то настроение, чтобы спорить, а заодно мокнуть под дождем. Показывайте, что везете, сдавайте оружие и можете проходить!

Стражник устало зевнул, размял затекшие мышцы. Похоже, ему было действительно плевать на нас, на наш внешний вид и все остальное. Единственное, что сейчас интересовало этого недотепу, – как бы скорее закончить наш никчемный разговор да вернуться под навес к бревну, чтобы продолжить наблюдать за партией в кости начальника караула и дождаться своей очереди вступить в игру. Я переглянулся с Рутом. Гопломах коротко кивнул. Не верилось, что все будет так просто, я ожидал расспроса с пристрастием. А тут…

Я медленно вытащил гладиус, протянул его рукоятью стражнику. Стражник взял меч, повертел его в руках, было видно, что этот человек нисколечко не разбирается в оружии. Поэтому очень быстро он опустил меч.

– Проигрался в кости? – улыбнулся я. – Знаю, как это бывает обидно.

Стражник вздрогнул от этих слов, его лицо сделалось хмурым.

– Чего ты там знаешь, проиграл этому идиоту целый сестерций за три последних караула! – пробурчал он. – Мало того, что отдавать нечем, так не у кого одолжить еще, чтобы попробовать отыграться!

– Ничего, отыграешься! – я подмигнул ему.

Стражник отмахнулся, но по его лицу было видно, что он спал и видел, как будет отыгрываться в игре.

– Что у тебя там происходит, Мерикл? – послышался раздраженный голос начальника караула. – Ты теперь не только в кости не умеешь играть, но не можешь записать в журнал людей?

Стражник, которого, как выяснилось, звали Мерикл, скривился и передразнил своего начальника вполголоса.

– Тугодум, – напыщенно заверил он, но быстро вспомнил, зачем он здесь, спохватившись. – Остальные? Ну же? Если вам хочется мокнуть дальше, ваше право, я хочу обратно под навес! Сдавайте ваши мечи и проходите!

– Сдайте мечи, – поспешно распорядился я.

Идея сдать свое оружие отнюдь не вызвала понимания у моих ликторов, не торопившихся выполнять распоряжение стражника и мой последующий приказ. Рут то и дело бросал на меня пламенные взгляды, не понимая, как я могу допустить, что мы останемся полностью безоружными перед тридцатью вооруженными римлянами. Нарок, Тукран и Митрид переминались с ноги на ногу, раздумывая над тем, как поступать дальше. Со стороны идея выглядела действительно паршиво. Я не знал, что произойдет, но с мечами или без у нас вряд ли был другой шанс попасть в Беневент, поэтому оружие необходимо было сдать.

– Мечи, – повторил я.

Рут с каменным, ничего не выражающим лицом первым протянул свою спату стражнику. Вслед за ним оружие отдали остальные. Мерикл с задумчивой миной взял мечи, добродушно пожал плечами.

– Проходите… Как соберётесь покинуть Беневент, заберете мечи обратно, – протянул он, мыслями находясь у бревна, за игрой в кости.

– Спасибо, милый человек, – кивнул я.

– Ах да, – Мерикл спохватился и врезал себе ладонью по лбу. – Как записать вас? Если не запишу, старший взбелениться, тем более он, как и я, сегодня проигрывает.

Я назвал стражнику первые пришедшие в голову имена. Стражник пожал плечами, на миг задумался, но не сказал больше ни слова и поплелся под навес к остальным стражникам. Наши мечи, ударяясь друг о друга, забавно позвякивали. Проход в Беневент был открыт. Приходилось признать, удача сегодня играла на нашей стороне, подослав у стен Беневента такого незадачливого стражника. Я видел облегчение на лицах своих ликторов, все еще не веривших, что вот так просто нам удалось пройти через караул. Признаться, я сам верил в это едва. Чтобы казавшаяся какой-то нереальной идиллия в любой миг не распалась, следовало поскорее войти в город. Начальник караула был отвлечен игрой, и в этом был наш главный шанс.

– Уходим! – скомандовал я.

Не теряя больше ни секунды, мы двинулись через арку к Беневенту. Боковым зрением я видел, как Мерикл небрежно свалил наши мечи у бревна, начал о чем-то разговаривать с начальником караула, который сперва слушал его так же вполуха, но затем оторвался от игры. Вскоре он даже перестал играть в кости, отвлекшись на разговор. Мерикл что-то объяснял начальнику, пожимал плечами, а тот покосился на нас и вдруг поспешно встал из-за бревна. Этот высоченный детина вставил два пальца в рот и оглушительно свистнул. Надо признать, получалось у него неплохо, уши от свиста заложило.

– Стоять! – рявкнул он.

Мы остановились. На лицах моих ликторов появилось беспокойство. Нарок, забывший о том, что он только что сдал свой меч стражнику, даже потянулся к поясу. Лицо Рута покрыла испарина. Тукран тут же выругался сквозь зубы, а Митрид медленно покачал головой.

– Что делать, Спартак? – спросил гопломах?

Ответа у меня не было. Начальник караула поднялся из-за бревна и вместе с десятком стражников устремился к нам. Судя по всему, этому человеку что-то не понравилось.

* * *

– Куда спешите, боюсь, вам придется задержаться! – Начальник караула говорил низким грубым голосом. Он с любопытством осматривал наш небольшой отряд. – Почтовые, говорите?

– Почтовые, – поспешил согласиться я. – Что-то не так, командир?

– А что-то должно быть не так? – начальник караула приподнял бровь, насторожившись, но тут же улыбнулся. – Ладно, расслабься, работа у меня такая, вопросы задавать.

Я промолчал, меньше всего сейчас хотелось шутить. Зная нрав своих ликторов, я понимал, что любая искра может привести к потасовке, а драка сейчас была сродни безумию. Мне следовало сделать все, чтобы ее избежать.

– Если вы еще не поняли, то на мои вопросы следует отвечать, если вы, конечно, хотите войти в Беневент, – усмехнулся караульщик. – Что везете? Откуда? Как я понимаю, везете в Беневент? И почему вы так выглядите?

Было бы гораздо проще, если бы этот человек задавал свои вопросы по порядку. Он принялся переводить взгляд с одного моего ликтор на другого. Скользнул глазами по мне, ища того, кто будет отвечать на вопросы. Заговорил я.

– Везем послание…

Я даже не успел договорить, потому что начальник караула тут же перебил меня.

– Какое? Давай сюда, посмотрим, что за такое послание вы везете! – заявил он.

Я развел руками.

– Послания у нас нет…

– Как нет? – вновь перебил меня караульщик. – Как это так, что у почтовых нет послания? Какие вы тогда почтовые? Нет уж, клянусь, что-то тут не так, – начальник караула почесал щетину.

Я почувствовал, что вскипаю. В наш разговор вмешался Рут, вдруг вытащивший из своего тормозка все еще лежавший там мякиш, в который превратился сухарь. Он показал его караульщикам.

– Посмотрите, во что превратился сухарь под проливным дождем, как вы думаете, что сталось со свертком?

– И что же сталось? – спросил начальник караула, не понимая или делая вид, что не понимает, куда клонит гопломах.

– Намок! – выпалил Рут. – Намок, как и мы сами!

– Да, посмотрите на нас, мы мокрые до нитки, голодные и холодные, а вы держите нас под дождем! Имейте совесть! – Митрид наигранно возмутился.

Караульщик задумался, переварил сказанное, внимательно рассмотрел мякиш в руке Рута.

– Допустим, но куда вы в таком случае собрались идти, раз свитка у вас больше нет? Что вы собрались доставлять? – удивленно протянул он.

– А вот это уже не ваше дело… – начал закипать Тукран, к этому моменту потихоньку теряющий терпение.

Я поспешил остудить пыл ликтора и вмешался в разговор.

– Возможно, вы правы, но что делать дальше, мы можем решить, когда переоденемся в сухую одежду, подкрепимся и отдохнем. Поэтому я как старший в этой группе повернул в Беневент.

Начальник караула внимательно выслушал.

– Интересные вещи вы говорите, но мне отчего-то подумалось, что вы шли не по Аппиевой дороге? Иначе почему вы с ног до головы перепачкались в грязи?

– Дождь… – попытался было объясниться Рут, но караульщик жестко пресек его.

Было видно, как его лицо покрылось багровыми пятнами.

– Не люблю, когда мне врут! Аппиевая дорога имеет отводы для воды! – он замолчал, тяжело дыша и пытаясь взять себя в руки. – Видится мне, что вы подошли к Беневенту отнюдь не по дороге, а через поля!

– Ошибаетесь, – попытался было возразить я, но караульщик даже не стал слушать.

– Говорю то, что вижу! А вижу я пятерых вооруженных рубак, называющих себя почтовыми, которые пытаются обвести меня вокруг пальца всякими неправдоподобными россказнями, – глаза начальника караула блеснули. – Вот только Лития Арта не обмануть! Стража, мечи!

Стражники выхватили гладиусы, готовые по первому приказу наброситься на нас, чтобы повязать в бараний рог. Я попятился, поднял руки, пытаясь показать начальнику караула, что не собираюсь оказывать сопротивление.

– Это одно большое недоразумение, когда вы узнаете, кто мы, куда и зачем идем, вопросы будут сняты сами собой, – затараторил я.

– Вяжите их! – это был ответ Лития Арта на мои слова, он изловчился, вытащил из-за пазухи свиток. Потряс им в воздухе. – Захотели получить Беневент, как до того получили Канны! А вот жезл Плутона вам в задницу! Думаете, мы не знаем, что произошло? А вы, должно быть, полагаете, что я совсем идиот, который не различит в пятерых грязных оборванцах беглецов с хозяйских латифундий!

Я понимал, что сейчас на подступах к Беневенту вспыхнет кровавая драма. Ликторы не позволят повязать себя просто так и выступят против вооруженной стражи с голыми руками. Наши шансы стремились к нулю. Невооруженные, впятером против тридцати человек мы ничего не могли противопоставить городской страже. Ситуация в один миг достигла своего дна. Я лихорадочно искал выход, и когда стражники сдвинулись с места, а мои ликторы встали в боевые стойки, выкрикнул первые пришедшие в голову слова.

– Мы люди Лукулла! Нас послал Марк Варрон Лукулл, – выпалил я на одном дыхании.

При этих словах лицо начальника караула вытянулось, он вдруг замер и уже через миг приказал остановиться своим бойцам, которые без того опустили мечи, только заслышав имя македонского проконсула. Мои ликторы все еще стояли ощетинившись, готовые отразить вражеский выпад, но все же градус напряжения спадал.

– Отставить! – прошипел Литий Арт, он вонзился в меня своим взглядом. – Ну-ка немедленно повтори то, что ты сейчас сказал!

Я почувствовал, как все мое тело покрылось мурашками. С расстановкой, теперь уже более уверенно я повторил слова.

– Мы люди Марка Варрона Лукулла! – воскликнул я.

Среди стражников поднялся недовольный ропот.

– Лжет, Арт, – бросил один из караульных.

– Это беглецы! – подхватил другой.

– Заткнитесь! – прервал споры в своем отряде начальник караула, не отводя от меня свой пытливый взгляд. – Это правда? Ты человек Лукулла?

– Если бы ты не перебивал нас, а дал объясниться, – попытался заговорить Рут, но Арт, имевший дурную привычку перебивать людей, вновь заткнул гопломаха.

– Я не с тобой разговариваю! Заткнись! Говорить будешь ты! – он указал на меня. – Если ты и вправду человек Лукулла, почему не сказал сразу?

Мысль о Лукулле пришла ко мне совершенно спонтанно, только тогда, когда ситуация повисла на волоске.

– Ты бы поверил мне? – только и нашелся я.

– А почему я должен верить тебе сейчас? – насупился Арт. – Только потому, что ты назвал мне имя Лукулла?

– Прикажи своим людям повязать нас, и твой Беневент постигнет участь Канн, это будет на твоей совести, солдат, – проскрежетал я, понимая, что перехожу все мыслимые и немыслимые грани, но именно в этом я в данный момент видел выход. – На твоей же совести будет сорванный приказ Марка Лукулла!

Повисло молчание, мы молча смотрели друг на друга. Я чувствовал, как наэлектризовался воздух. Начальнику караула ничего не стоило отдать короткий приказ повязать нас и закончить этот нелепый разговор. Однако мои слова въелись глубоко в сознание старого солдафона, заставили его задуматься. Я ощущал его сомнения. Еще бы, где был Марк Варрон Лукулл, а где Литий Арт! Страшно было даже представить, что было бы с несчастным солдафоном, окажись мои слова правдой. Суд, изгнание… Но ведь я мог лгать? Что тогда? Наверняка в любой другой ситуации Арт, не задумываясь, счел бы мои слова полной чушью, не стал бы ничего слушать, но сейчас, когда над Беневентом повисла реальная угроза, он был просто вынужден прислушаться. Только вот получалось, что начальник караула мог оказаться идиотом, поверившим в слова первого встречного. Выбор был непростой.

Видя, что Арт не собирается отдавать поспешных приказов, я заговорил.

– Ситуация обстоит так, что невольники с латифундий вырвались на свободу…

– Спартак? – перебил меня начальник караула, кулаки Арта при упоминании моего имени сжались.

Я охотно закивал головой.

– Спартак! Подлый раб имеет к этому самое прямое отношение!

– Продолжай, – попросил Арт.

– Невольники с латифундий охотно присоединяются к восстанию Спартака, который стоит лагерем на берегу Ауфида. Мёоезиец распространил заразу восстания по Апулии и сейчас представляют угрозу городам.

– Я слышал про Канны, – напомнил начальник караула. – Не в курсе, что там произошло?

Казалось, что Арт постепенно начинает доверять мне. Будь иначе, он вряд ли задавал бы такие вопросы. Я отвечал охотно, в красках рассказал начальнику караула, что произошло с городом, на который направили свой гнев латифундийские беглецы. Арт смачно выругался, сплюнул себе под ноги.

– Мало, значит, мы гоняли этих собак на Сицилии, раз они плохо запомнили тот урок! – фыркнул он.

Мои ликторы вздрогнули от этих слов. Все еще была на слуху история о подавлении восстания рабов на Сицилии отцом Марка и Луция Лукуллов, который поставил точку в затянувшихся на острове беспорядках.

– Хм… – Арт гулко выдохнул, принялся растирать свои виски. – Вы правда не похожи на беглецов с латифундий, простите, если бы я знал, что вы люди Марка Варрона Лукулла. Я же начинал под началом его отца Луция Лициния Лукулла, – пояснил он.

Я промолчал. Слова начальника караула были неприятны мне ничуть не меньше, чем моим гладиаторам, но приходилось молчать.

– Что с вами произошло? – поинтересовался Арт.

– Как вы уже поняли, нам пришлось отступать в поля! Рабы захватили Аппиеву дорогу у Венузия! – объяснил я.

– Что творится! – воскликнул начальник караула.

– Мы с трудом отбились от невольников, которыми кишит Апулия! – вставил Рут.

– С ума сойти, что происходит в нашей родной земле. Вот так возьми себе раба, накорми, напои его, попроси работать взамен, а он воткнет тебе нож в спину! – запричитал один из стражников.

– Но куда вас послал Лукулл? – спросил Арт, наконец поняв, что разговор уходит в другое русло.

– Ты уверен, что тебе это стоит знать, стражник? – спокойно спросил я.

Арт задумался, но все же ответил.

– Думаю, что да… – ответил он, правда, уже не столь уверенно.

– Нам велено доложить об обстановке в Апулии сенату! – прошептал я.

Начальник караула завис. На его лице, казалось, был написан немой вопрос: «Зачем только я спросил?». Но ответ уже был получен. Арту теперь было не отвертеться. Хотел он этого или нет, теперь начальник караула загонял себя в жесткие рамки, исходя из которых должен был действовать.

– И вы молчали! – всплеснул руками Арт, он огляделся, ища глазами незадачливого Мерикла. – Мерикл, идиот! Верни этим людям оружие, накорми коней, выдай новую одежду! Немедленно! А вы проходите в город! Я хочу, чтобы вы скорее забыли о том недоразумении, что произошло между нами. Меня как начальника караула это совершенно не красит.

Арт с надеждой посмотрел на меня, протянул мне руку. Я с улыбкой на лице обменялся с начальником караула рукопожатием.

Глава 6

Откровенно говоря, массикское вино в Беневенте было высочайшего качества. То вино, которое мы пили в лагере из запасов, поставленных нам каннскими купцами, в подметки не годилось беневентскому вину. При всем том, каннские купцы божились, что их вина фалернского и цекубского сортов и якобы ничего лучше мы не найдем во всей Апулии. Я, конечно, подозревал, что нам попросту втюхивают тухляк, сейчас же мои подозрения только подкрепились. Вряд ли у Канн, города, отнесенного на почтительное расстояние от Аппиевой дороги, существовала возможность пополнить свои запасы фалернским настолько, чтобы бесперебойно поставлять его в многотысячный рабский лагерь. Скорее всего нам продавали какую-нибудь смесь куманского вина и виноградных выжимок, а восставшие только и рады были платить за это целую кучу серебра.

Впрочем, если мы с Рутом пили разбавленное теплой водой вино, то Нарок, Митрид и Тукран предпочли мульсум, мед в котором убивал в вине всякую кислинку. К вину добродушный хозяин принес вареных яиц, сыра и пирог. Мы сидели в гостевой комнате каупоны. Согретые, одетые в чистую сухую одежду, сытые. Начальник караула, брат которого оказался хозяином каупоны, радужно принял нас и отнюдь не торопился расставаться с видными гостями, каковыми считал посланников самого Марка Лукулла. Выяснилось, что бедолага вместе с братом некогда воевали под началом отца Марка Лукулла, и теперь он из шкуры лез, чтобы помочь его сыну, в надежде урвать кусок благодарности в ответ. Поэтому-то ему в голову не пришло спрашивать у нас за одежду или стол, но он не один раз повторял мне свое имя, дабы я получше запомнил его и, как виделось хозяину, при случае озвучил Марку Варрону. Звали бедолагу Гай Арт, и, надо сказать, его имя уже набило у меня оскомину. Ликторы, как и я, быстро поняли намерения начальника караула и его корыстного братца, поэтому просили на стол все лучшее. Гай, разумеется, не отказывал, хотя я несколько раз больно давил на ногу наглецу Нароку, за хозяйский счет заказывающему к столу самые изысканные блюда, которые только подавались в затрёпанной каупоне. Наконец, когда хозяин таверны подошел к столу уже, наверное, в сто пятый раз, я перебил Нарока.

– Нам больше ничего не нужно, добрый Гай! – сказал я.

– Повар сказал, что поставил на вертел молодого порося… – вкрадчиво проговорил Арт. – Помнится, Луций Лукулл, отец вашего полководца, любил отведать молодого поросенка, приправленного тмином, так вот в нашем скромном местечке как раз подают такое блюдо. Может быть, изволите попробовать? Хрустящая корочка тает во рту, ручаюсь!

– A y тебя есть то, чего не любил Лукулл? – усмехнулся Тукран.

Лицо хозяина залило краской смущения, и он, открыв рот, уставился на ликтора.

– Э… – замялся он, не сразу сообразив, что ответить.

– Да шучу я! – Тукран одарил его своей улыбкой, скорее напоминавшей хищный оскал. – Расслабься, ты прав, Марк постоянно запекает поросей на вертеле. Прямо вылитый папаша!

Все еще смущенный Арт попятился.

– Прикажу повару подать порося, обождите.

– Не стоит, любезный, правда, это будет лишнее, мы и так в долгу перед твоим гостеприимством, – остановил его я, зыркнув на Тукрана, которому собственная шутка казалась смешной, и ликтор с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться в полный голос.

– Может быть, я велю повару завернуть вам порося с собой? – предложил хозяин. – Все-таки готовил его специально для вас.

Я хотел отказаться, но меня опередил Рут.

– Заверни, Лукуллу будет приятно знать, что ветераны чтят и помнят память его отца. Такие вещи не забывают, почтенный! – сказал он.

Глаза Арта блеснули.

– Одна нога там, другая здесь, господа! – повторяя эти слова, хозяин удалился прочь из гостевой комнаты, придя в восторг только при одном упоминании имени Марка Лукулла. Все до одного ликторы посмотрели ему вслед. На столе все еще оставались несколько кусков сыра, яйца, полно мяса. Нужно сказать, что Гай Арт не давал столу опустеть и закатил нам целый пир по меркам Беневента.

– Не думаю, что лишним будет кусок мяса или хлеб, – заявил Митрид, допивая вино. – У нас впереди сложная дорога, одним богам ведомо, что нас ждет.

– Правильно, пусть зовет повара, негоже отказываться, если хозяин предлагает, то нужно брать, – подметил Рут.

– То-то, – ввернул свои пять копеек Нарок.

Я гулко выдохнул. Похоже, мне единственному из всех не нравилась эта затея.

– Чего ты, Спартак, пусть позовет своего повара, – хмыкнул Митрид.

– Мы могли бы взять все необходимое со стола, – пояснил я.

– Глупо отказываться, – рассмеялся Рут.

Я одарил его тяжелым взглядом исподлобья.

– Тебе не кажется, что мы берем на себя несколько больше, чем следует обычным лукулловским почтовым? – проскрежетал я. – Не много ли чести?

– Да расслабься ты, не мы это придумали, – отмахнулся гопломах. – Дают бери, бьют беги, или как ты там говоришь, мёоезиец?

Я промолчал. Возможно, ликторы были правы. Действительно, все это затеяли не мы, а братья Арты и не известно, как все обернулось бы, ответь мы на их гостеприимство неблагодарностью. Если Арты хотели потешить посредством гостеприимства какие-то собственные амбиции, стоило ли им мешать или искать в их действиях угрозу? Возможно, нет. Я попытался успокоиться. Как ни крути, провианта у нас не было. Вариантов достать его где-либо, кроме как в стенах Беневента, не было тоже. Поэтому противиться сейчас, когда мы уже приняли от Артов якобы бескорыстную помощь, было по крайне мере странно. Нет, раз уж так распорядилась судьба, возможности необходимо было выжимать до конца.

– Ладно, братья, соберите со стола то, что осталось, – распорядился я.

Тукран тут же принялся складывать остатки еды со стола в заранее приготовленный мешок, довольно бормоча себе под нос какие-то слова. Большинство продуктов были скоропортящимися, но на улице было прохладно и можно было не беспокоиться, что провиант пропадет, прежде чем наша миссия подойдет к концу. Несмотря на это, глубоко в моей душе сидело беспокойство. Братья Арты чересчур легко купились на сказанное нами и поверили в нашу легенду. Все тайное рано или поздно становилось явным, поэтому при первой же возможности я хотел свалить из Беневента, чтобы наша история не успела разойтись по городу и нами не заинтересовались более высокие чины нежели начальник караула и владелец забегаловки. Очень вероятно, что чины, эти захотят сыскать с нами встречи, а в нынешних обстоятельствах мне казалось, что они уж точно не поверят в наши россказни о связях с Марком Лукуллом и некой миссии, которую мы с собой несли. С таким же успехом мы могли рассказать Артам о том, что мы люди Красса или посланники сената, вот только доказательств словам не было никаких. Поэтому стоило забрать с собой предложенного хозяином порося да сваливать отсюда как можно скорее. Время близилось к полудню, торчать в Беневенте дальше было не только бессмысленно, но и рисково со всех сторон.

– Ждем повара с Гаем Артом и уходим, – сообщил я.

Ликторы не стали спорить. Как бы ни хотелось тому же Тукрану и далее остаться у Гая Арта, чтобы наслаждаться вином и мясом молодого порося, следовало помнить, что впереди нас ждала трудная, полная опасностей дорога. Чем раньше мы вернемся на нее, тем выше могли оцениваться наши шансы на успех. Об этом стоило помнить в первую очередь.

– Вот и поросеночек, – Митрид уловил запах жареного мяса, вдохнул его ноздрями, явно получая наслаждение, и довольно потер руками.

В дверях появились Гай Арт в сопровождении своего повара. Они волокли к нашему столу противень с поросем, поджаренным на вертеле. Выглядела хрюшка действительно аппетитно, а хорошо прожаренный кусок мяса, казалось бы, так и просился в рот. Поросенок был молодым, месяцев трех от роду, но был хорошо откормлен, навскидку весил не меньше ста фунтов. Крепкий Гай Арт и его повар, молодой по сути пацан, но уже с внушительным животом, тащили поднос с трудом. Они поднесли все еще дымящегося поросенка к нашему столу, поставили на столешницу. Хозяин расплылся в улыбке.

– Вот! А приготовил все это чудо мой любезный сын, знакомьтесь! Работает в каупоне поваром!

– Тоже воевал под началом Лукулла? – приподнял бровь Нарок, оценивающе рассматривая повара, приготовившего свинью. – Как звать-то? Кому выражать благодарность за стол?

– Гай Арт, меня зовут так же, как зовут моего отца! – представился молодой человек.

– Вот тебе на! А матушка вас не путает, Арты? – Нарок залился смехом, который тут же подхватили другие ликторы.

Я знал, что среди римлян зачастую практиковалось называть своих детей в честь дедов и отцов. В ветви Лукулла, фамилия которого упоминалась не один раз за последние два часа, Луциями звали последовательно сына, отца и деда. Римляне любили преемственность, и когда гладиаторы начали смеяться над тем, что у отца и сына два одинаковых имени, смех их вогнал Артов в краску. Оба не понимали, чем вызван хохот гостей. Я решил, что мне стоит вмешаться и разрядить обстановку.

– Спасибо вам обоим за шикарный стол, все было на лучшем уровне. Пожалуй, это лучшее местечко из тех, где я побывал в последнее время, – сказал я.

– Рад, что вам понравилось! Уверен, что вы еще больше укрепитесь в своем мнении, когда отведаете порося! Попрошу своего сына, чтобы он завернул его вам с собой. Сделай, Гай, да побыстрее, – распорядился хозяин, а сам осмотрелся, подошел ко мне ближе. – В том-то и дело, что мы с братом воевали под началом великолепного Луция Лукулла, а мой сын Гай Арт еще молод и не успел познать прелести военной службы, это ему только предстоит. Я как отец обязан позаботиться о своем сыне. Кто как не я… – он замялся, и по лицу хозяина было видно, что он тщательно подбирает слова, прежде чем продолжить. – Как бы сказать, есть у меня к вам один разговор. Обещаю, что займу не больше минуты вашего времени.

– Я вас слушаю, – кивнул я.

Гай Арт смахнул пот, заструившийся по лбу, взглянул на своего отпрыска, засовывавшего в мешок не успевшего остыть поросенка, и снова заговорил.

– Так не удобно об этом говорить, но если я не скажу, то ничего тогда и не произойдет! Не знаю, поверите мне или нет, но на мартовские иды я совершил жертвоприношение богам, чтобы они дали мне знак, помогли! – он всплеснул руками. – И вот сейчас в город приходите вы! Разве это не знак? Не предзнаменование?

– Чего вы хотите? – коротко спросил я.

Гай Арт вновь огляделся, рука хозяина скользнула за пазуху, оттуда появился туго набитый серебром мешочек, и он, придурковато улыбаясь, буквально втиснул этот мешочек мне. Я попытался высунуть мешочек с серебром, но Арт не позволил мне сделать этого. Я решил, что поначалу решу выслушать его до конца.

– Такое дело… Как бы вам это сказать, – затараторил он. – Хотелось бы, чтобы традиции нашей семьи продолжились и мой сын, как и его отец с дядькой, начал свою службу Республике под началом полководца, носящего фамилию Лукулл!

– Хотите, чтобы ваш сын Гай Арт попал в легион к Марку Лукуллу? – уточнил я.

– Мечтаю об этом! – вскричал хозяин, но тут же зажал рот рукой, опасаясь, что наш разговор привлечет внимание посетителей. – Возможно ли это сделать?

Я посмотрел на мешочек, ловко врученный мне Артом, серебро приятно отягощало мою тогу, вернул взгляд на хозяина каупоны, глазки которого бегали, и улыбнулся самыми кончиками губ.

– Отчего нет, добрый человек.

– Гай Арт, – поспешил поправить меня хозяин. – Моего сына, как и меня зовут Гай Арт, отличный малый, ручаюсь. Представьте, какого будет, если мой сын вслед за отцом и дядей будет бить рабов!

Я вздрогнул, смотря прямо в бегающие свинячьи глазки римлянина, продолжившего бубнить несвязанные хвалебные слова в адрес своего сынка.

– Хорошо, любезный Гай, думаю, что очень скоро Марку Лукуллу понадобится помощь твоего сына, это уж поверьте моему слову, – сообщил я.

– Вы лично поговорите с ним? – глаза хозяина заведения загорелись.

Я только лишь подмигнул ему в ответ. Гай Арт бросился к сыну, чтобы помочь ему засунуть в мешок поросенка, и начал что-то шептать ему на ухо. Лицо младшего Арта расцвело, губы искривились в подобии улыбки, они вдвоем чуть было не выронили мешок с поросенком на пол.

– О чем вы там трепались с этим идиотом? – Рут подсел ко мне ближе.

– Не обращай внимания, – я отмахнулся. – Вы готовы?

Тукран наконец собрал остатки нашего провианта и взвалил мешок на стол. Пищи было столько, что нам бы хватило не на один привал, при условии, что при каждой остановке мы ели бы от пуза.

– Все готово, – сообщил он.

– Нарок, забери поросенка, уходим! – скомандовал я.

Оставаться в гостевой комнате каупоны дальше было не только опрометчиво, но и рискованно. Удача, сегодня игравшая на нашей стороне, позволила нам откусить от пирога больше положенного, но не стоило забывать, что за любой белой полосой могла последовать полоса черная. Следовало быть к этому готовыми. Как я уже отмечал, слухи о нашем приходе в город наверняка разлетелись по Беневенту, и чем быстрее мы покинем его, тем меньше могла оказаться вероятность никому не нужных встреч.

– Любезный, вели подать лошадей, нам пора!

– Как? Уже? – всплеснул руками старший Арт. – Вам что-то не понравилось? Вы же только пришли к нам!

– Все было на высшем уровне, но нам действительно пора, дело, вверенное нам не терпит никаких промедлений!

– Да, конечно! Конечно! Сын, помоги этому болвану Ейфату вывести лошадей наших гостей!

Младший Арт устремился к выходу, вытирая испачканные в жиру поросенка руки о фартук.

– Да поторапливайся же ты! – фыркнул Гай на своего сына, а сам обернулся к нашему столу, довольно потер руками. – Лошади будут готовы через полчаса, а пока предлагаю вам свой десерт! Я нагрею лучшего вина!

– Вы и так сделали для нас слишком много!

Гай Арт шмыгнул к подсобке, пропуская мимо ушей мои слова, а я вскинул вверх руку, зажатую в кулак.

– Ждите рекрутов, Арт! А там одна Децима знает, кто заглянет в твою каупону после того, как заслышит, что здесь подают молодого поросенка на вертеле!

Рут покосился на меня.

– Что ты ему наплел, Спартак? Чего это он такой радостный? – шепнул гопломах.

Я не ответил, хозяин каупоны расцвел от этих слов, что называется, растаял.

– Сегодня же принесу богам жертву! Хвала Марку Варрону Лукуллу! – отсалютовал он.

– Хвала! – ответил я.

Без ума от счастья, Гай Арт наконец скрылся в подсобке каупоны, чтобы поскорее подать на стол обещанный десерт и разогреть к нему вина. Как думалось старому вояке, от нас зависела судьба его сына. Не хотелось расстраивать римского ветерана и говорить, что его убеждения не стоят на деле выеденного яйца. Взгляни на ситуацию под другим углом, становилось понятным, что братья Арты вместе со своим пузатым сынком-недотепой собственными руками творили судьбу Республики, преследуя свои меркантильные интересы. Интересно, знай это Гай Арт старший, что бы сказал он тогда, какие бы действия предпринял? Я не успел найти ответ, двери гостевого зала каупоны вдруг распахнулись. В проходе показались вооруженные римские солдаты.

* * *

– Марс бы побрал эту вонючую дыру! Гай Арт! – бросил один из солдат.

Он вошел в каупону, плюхнулся на стул за первым попавшимся столом, довольно откинулся на стену и вытянул перед собой ноги. После поправил мешавший меч, жестом велел садиться остальным. Солдат насчитывалось восемь человек. Они сдвинули к столу стулья, расположились вокруг него плотным кольцом.

Гай Арт, услышав свое имя, выбежал из подсобки, держа в руках блюда с десертом, и покосился на стол у дверей, где расположились солдаты.

– Марк Антоний Кагит! Какие люди! – вскричал он.

Солдат, тот самый, который был главным среди компании стражников, ухмыльнулся.

– Видят боги, как не зайду, тебя нет! В пору закрывать свой гадюшник, если ты не находишь время на постоянных гостей!

– Скверные, однако, у тебя шуточки! – Арт отмахнулся. – Не вовремя ты зашел, ой как не вовремя. Ну ничего, потерпишь, и до тебя очередь дойдет!

С этими словами, причитая, хозяин скрылся в подсобке. Кагит, похоже, очумевший от подобной наглости старого Арта, на некоторое время замолчал, осмотрел зал, где помимо нас за столиками сидело еще несколько человек, все по одиночке, безоружные, в целом самый обыкновенный люд. Неудивительно, что взгляд солдата остановился на нас. Мы сидели за своим столиком сразу впятером, и внимательный взгляд воина мог сразу заприметить оружие, спрятанное под нашими тогами.

– Эй вы! Там! Вы, вы! – сказав эти слова, Кагит свистнул, привлекая наше внимание. – Не вас ли обхаживает старина Арт?

При этом вопросе, он заставил себя сесть нормально на стул, взглянул на нашу компанию пристальней, я бы даже сказал сурово.

– Не свисти, свистелка может поломаться, – бросил в ответ Митрид и протяжно отрыгнул. Изрядно поддатые ликторы расхохотались и застучали кулаками по столу.

Показалось, что лицо римлянина от изумления вытянулось. Он нахмурился, перевел взгляд на насупившегося Митрида, хотя до этого поочередно рассматривал каждого из нас.

– Еще раз! А то я плохо слышу! – попросил он.

– Может, подойдешь, я объясню, свистун? – Митрид, объедавший кость, выбросил ее на стол, напыщенно ударил в ладоши. Глаза ликтора немного косили после выпитого, я понимал, что стоит незадачливому римскому солдату лишь только подняться со стула и сделать шаг в сторону нашего стола, как Митрид разорвет его на куски голыми руками.

– Оставь, брат, – шепнул я.

– Я не позволю, чтобы какой-то сопляк экал и свистел, – злобно прошипел Митрид в ответ.

Свирепея, Митрид потянулся к гладиусу, но я одернул его руку.

– Держи себя в руках, эти ублюдки стражники! – рявкнул я на ликтора.

Я не успел договорить, как помещение гостевого зала заполнил оглушительный свист. Свистели все восемь солдат, которые к тому же начали топать ногами и бить ладонями по столу, явно намереваясь вывести нас из себя. Свист и топот резко прекратились, а Кагит, которому на вид и вправду нельзя было дать больше двадцати пяти лет, подался вперед, впившись глазами в Митрида.

– Извини, не расслышал твоих последних слов, старик! – с ухмылкой на лице сказал он.

Вместо ответа ликтор схватил кость, брошенную на стол, и запустил ею в наглеца. Кость угодила в плечо солдата, который от возмущения вскочил на ноги, схватился за свой клинок.

– Ах ты собака! – вскричал он.

Со стульев вскочили остальные солдаты, один за другим схватились за рукояти своих мечей.

Митрид остался сидеть на своем стуле, словно вкопанный, во многом потому, что я удерживал гладиатора рукой. К удивлению недвижимыми остались Нарок, Тукран и Рут. Задумай эта троица извлечь из ножен свои мечи, гладиаторам потребовалось бы лишь мгновение, чтобы перерезать глотки римским солдатам. Конфликт готов был вспыхнуть совершенно на ровном месте, но в этот момент в зале появился Гай Арт, несший в руках поднос с десертом и подогретым вином.

– Что происходит? – вскричал он, завидев, что Кагит вскочил со стола, готовый обнажить меч. Он бросил взгляд на наш стол, где я буквально повис на Митриде, и подносы с десертом и вином из рук Арта упали на пол. Ветеран схватился за голову. – Что вы задумали? Оставьте это! Вилий Карус, прошу вас, любезнейший!

Я не сразу понял, что Гай Арт старший обращается ко мне, ведь имя Вилия Каруса я назвал при въезде в Беневент брату Гая, и теперь мне стоило отзываться на него, под ним я значился во въездных списках.

– Все в порядке, Гай, но если этот молодой человек не хочет неприятностей, ему лучше будет замолчать и немного остудить свой пыл, – как можно спокойнее заверил я.

Я говорил в полголоса, поэтому не был уверен, услышит ли мои слова Кагит, так и замерший с мечом в руках у своего стола, но мои слова прекрасно услышал Гай Арт, побагровевший от ярости. Хозяин заведения вдруг поднял опрокинутый поднос и что было сил запустил им в молодого Марка Кагита, который хоть и отбил поднос гладиусом, но перепачкался остатками десерта.

– Эй, Гай Арт…

– Что ты себе позволяешь, сучий выродок! – заверещал Гай Арт. – Да ты хоть имеешь понятия, что это за люди перед тобой!

Я думал, что перепачканный в десерте Катит бросится на престарелого хозяина таверны и не оставит мокрого места от ветерана, слишком старым казался Арт несмотря на его опыт и умения. Но к моему удивлению, Кагит опустил меч.

– Извини, дядя, такого больше не повторится… – выдавил он, опустив подбородок на грудь.

– Щенок! – не унимался Гай Арт. – Сегодня же расскажу твоему отцу, как ты ведешь себя на службе! Что ты тут решил затеять? Драку? Ты решил переломать мне мебель? А ну смотри мне в глаза, кому говорю!

– Извини… – только и нашелся солдат.

– А еще декан называется! Как вы только подчиняетесь этому недомерку! – возмутился Арт, оглядывая остальных пришедших с Кагитом стражников. – Еще раз выкинете нечто подобное, будете брать тормозки в караул с собой и ублажать себя будете рукоятями гладиусов, ни на шаг не подпущу к своим шлюхам! Духа вашего не будет в моем заведении! Все ясно?

Наконец хозяин замолчал, раздраженно сплюнул на пол прямо под ноги, отфутболил лежавшие на полу чаши, в которых некогда было подогретое вино. Он посмотрел на меня, виновато развел руками, как бы извиняясь, что десерта не будет. Я отмахнулся, про себя радуясь, что мне удалось сдержать Митрида, которому понравилась развернувшаяся сценка между двумя родственниками. Ликтор с удовольствием досмотрел ее до конца и теперь вернулся к трапезе, взяв со стола новый кусок мяса.

– Такой вот он у меня дурной, племяшка, сын жены моего брата! – пояснил Гай Арт и указал на стражника, счищающего с себя десерт. – Марк Антоний Кагит, если еще кто не знает. Декан четвертой контубернии городского караула! – он понизил голос и добавил: – Его так называемый папаша, мой брат, поставил этого огузка в стражу, тогда как я отдаю своего сына в легион! Терплю его здесь только потому, что их контуберния оставляет в моем заведении неплохую прибыль, ребята молодые, знаете ли, девчонок забирают на всю ночь, да и вино пьют бочками! Но не будет его здесь, переживу, есть еще контубернии, в это время приходящие в мою дыру! А эти пускай развлекаются как хотят!

– Не думал, что у вас в карауле принято развлекаться с рукоятью гладиуса, – хмыкнул Митрид.

– Я бы посоветовал спату, – хихикнул Тукран.

– Это я так… к слову, – только и нашелся Арт, покраснев.

– Дядя, не надо там шептаться за моей спиной! – попытался вмешаться в наш разговор Кагит.

Арт раздраженно отмахнулся.

– Молчи, кому говорю, если бы не я, оборвали бы тебе да твоим хлопцам уши! Ты хоть знаешь, с кем ты имеешь честь разговаривать? – напыщенно проговорил Гай Арт, выпячивая грудь. – Подойди сюда, иди, я познакомлю тебя с людьми, потом будешь говорить спасибо да мамаше рассказывать.

Кагит переглянулся со своими солдатами, неспеша двинулся к нашему столу. Я несколько секунд вспоминал имя, которым назвался начальнику караула.

– Вилий Карус, – представился я.

– Да что уж там, Карус, говорите, как есть, – Арт хлопнул меня по плечу. – Эти люди почтовые самого Марка Варрона Лукулла! Не ровня тебе тунеядцу, прозябающему свои лучшие годы в страже!

– Марк Кагит, – смущенно представился декан, теперь уже следа не осталось от напыщенного юнца, повздорившего с Митридом несколько минут назад.

– Приятно познакомиться, Кагит, – заверил я.

Декан принялся поочередно обмениваться рукопожатиями с ликторами, и когда черед дошел до Митрида, смутился, но гладиатор крепко сжал его кисть. Мне показалось, я слышу, как хрустнула кость молодого римлянина, а на лице декана застыла гримаса боли.

– Отчего не служишь в легионе, Кагит? – спросил Митрид.

Вопрос ликтора поставил декана в тупик, он смущенно пожал плечами. Арт, желая скорее покончить с нелепой ситуацией, захлопал в ладоши.

– Присаживайся, племяшка, вы же не против, Карус? Может, мальчишка наберется ума-разума? А я пока принесу вина взамен пролитого. Присаживайся, смотри только чего дурного не ляпни!

Арт подставил к нашему столу еще один стол, усадил между мной и Митридом растерявшегося декана. В этот момент дверь вновь открылась, на пороге появилась еще одна контуберния. Как понял я, сейчас у городской стражи шла пересменка и контубернии, сдававшие караул, наведывались к Гаю Арту выпить вина, подкрепиться и позабавиться с девчонками. Должно быть, братья Арты твердо стояли на ногах. Начальник караула направлял своих подчиненных в заведение брата, чтобы там стражники оставляли львиную долю заработанных средств. Я не успел подумать об этом, как в зал таверны вошла еще одна контуберния. Теперь их было три. Каждый заходящий декан приветственно вскидывал руку, здороваясь с Кагитом, который, сидя за нашим столом, вел себя тише воды, ниже травы. Если до того наш столик обслуживал лично хозяин, то теперь к столам, которые заняли караульные, подошли рабы, готовые выслушать заказ гостей. В отличие от Кагита, остальные деканы хоть и косились на наш стол, но не делали никаких попыток заговорить. Возможно, свою роль сыграло своевременное обслуживание и, заскучай солдаты, так все сложилось бы иначе. Как бы то ни было, но среди трех десятков вооруженных солдат я чувствовал себя некомфортно. Хотелось, чтобы Гай Арт, младший скорее подготовил коней и мы покинули заведение до того, как римские солдаты начнут выпивать вино и балагурить. Пока гладиаторы от нечего делать мило болтали с приунывшим Кагитом, я косился на дверь, ожидая появления младшего Арта, который сообщит, что лошади готовы и мы можем уходить. За это время я несколько раз ловил на себе пристальный взгляд молодого человека из обслуги зала, буквально не сводившего с меня глаз. Однажды мальчишка даже споткнулся о стул, когда в очередной раз отвлекся от своих дел и косился на меня. С его подноса только чудом не упали чаши с вином, за малым не угодившие на головы солдат.

– Осторожнее! А то Арт выпорет тебя! – рявкнул декан.

Мальчишка раскраснелся, принялся расставлять чаши с вином по столу. Чаши тут же схватили стражники, уставшие после долгих часов караула.

– Неси еще, чего застыл, как вкопанный!

Декан, грозивший мальчишке поркой, врезал ему подзатыльник. Солдаты дружно расхохотались, тогда как бедолага, прижимая к груди поднос, бросился к выходу из гостевого зала. Я не сводил с него глаз, а он все это время не сводил глаз с меня. Казалось, я видел его впервые, но что-то в его виде, поведении насторожило меня. Рут, заметивший мое беспокойство, шепнул:

– Что-то не так?

– Тот пацан, – я кивнул, указывая на удалившегося в подсобку разносчика. – Мне кажется, он пялится на меня с тех пор, как вышел в зал.

Рут пожал плечами.

– Не обращай внимание.

– А если он узнал меня? – спросил я.

– Откуда он может тебя узнать?

Пока Рут говорил эти слова, я смотрел на дверной проем подсобки и вздрогнул всем телом, когда из него высунулось лицо пацана. Завидев меня, он тут же спрятался. Я потянулся к своей не тронутой чаше вина, осушил ее залпом. Мальчишка… Я узнал его. Даже не узнал, я помнил, что видел где-то раньше его лицо.

– Рут, ты не узнаешь его? – прошипел я.

– Не-а, – гопломах покачал головой. – А должен?

– Я видел его раньше! – выпалил я.

– Брось, они все на одно лицо в таком возрасте, – отмахнулся гопломах.

Я ничего не ответил, заставил себя отвести взгляд от дверей подсобки. Может Рут прав, мальчишка смотрел на меня только потому, что на него смотрел я? Мне казалось, что я знаю его, что видел раньше? Откуда он мог знать меня? В голову не пришло ничего вразумительного, я заставил себя успокоиться, хотя удалось это с трудом. Арта все не было, а солдаты, наконец получившие доступ к вину, начали шуметь. Хотелось избежать новых конфликтов и покинуть Беневент, не оставляя за собой кровавый след… Я не закончил, осекся и почувствовал, как на спине выступил холодный липкий пот. Я вспомнил этого малого! Это был один из беглецов из лагеря Ганника, встретившихся мне по дороге к Фуриям. Тот самый, во главе со стариком, что звал меня присоединиться к ним, возглавить их! Точно! Моя рука коснулась ноги Рута и сжала ее словно тиски. Гопломах чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– Что случилось?

– Пацан, он был в нашем лагере, Рут! Ты понимаешь? – процедил я.

Лицо Рута побледнело, но, надо отдать должное гопломаху, он быстро взял себя в руки.

– Ты уверен, что не обознался? – спросил он.

– Уверен, брат, иначе бы не говорил!

– Что теперь?

Я заерзал на стуле. Стоило мальчишке открыть рот, и все тридцать римских солдат, находящихся в таверне, в мгновение ока обнажат против нас свои мечи. На крики сражения сбежится вся городская стража Беневента. Пусть нам отдали оружие, но шансы в этом сражении были не равны. Следовало немедленно уходить, пока мальчишка не понял силы условной взрывчатки, оказавшейся в его руках, а чего хуже не возжелал ее применить, купившись на баснословную награду за мою голову. С этими мыслями я поднялся из-за стола, двинулся к выходу. Стоило поторопить сына хозяина, сколько можно было готовить лошадей!

– Ты куда? – Митрид прервал свой разговор с Кагитом, привстал из-за стола. – Все в порядке?

– Посмотрю, когда подадут лошадей, пора в путь! – ответил я.

Со стола хотел подняться Рут, но я покачал головой. Не стоило привлекать к себе ненужное внимание. Пусть мальчишка думает, что мы не торопимся уходить, а вполне мирно продолжаем трапезничать. Для принятия решения ему потребуется время, за это время мы покинем заведение Гая Арта без лишнего шума. Мы сидели за столом несколько часов подряд, мышцы забились, и я чувствовал, как приятно растекается по телу тепло. Косясь на подсобку, я последовал к дверям, ведущим во двор, там располагались стойла. Но не успел я пройти и половину пути, как дверь открылась, в зал вошел младший Гай Арт, который, почесывая макушку, буркнул:

– Лошади готовы.

Я обернулся к столу, где сидели мои ликторы.

– Уходим!

Гладиаторы недовольно загудели, подняли напоследок чаши с вином, чтобы чокнуться с Кагатом, после выпитого оказавшимся разговорчивым парнем, поднялись из-за стола и забрали с собой провиант вместе с так и не тронутым поросенком. Казалось, никому из солдат, пришедших в это утро к Гаю Арту, не было дела до того, что мы покидаем таверну. Две контубернии, пришедшие позже контубернии Кагата, вовсе объединили столы в один и продолжили совместный пир, выпивая и играя в кости. Однако не успел я облегченно выдохнуть, как со стороны подсобки раздался спокойный голос Гая Арта-старшего.

– Тебя зовут Спартак?

Я оглянулся. Рядом с бледным, скорее даже белым от гнева хозяином заведения, державшим в руках меч, стоял тот самый мальчишка, который все это время не сводил с меня глаз. Я услышал, как захлопнулась дверь за моей спиной. В следующий миг на мою голову обрушился страшной силы удар. Били чем-то тупым и тяжелым, желая свалить меня этим ударом с ног.

* * *

От удара в глазах помутнело. Колени подогнулись, по инерции меня отбросило вперед, на один из столов в гостевой комнате, который волей случая оказался пустым этим утром. Возможно, это, наряду с моей чугунной черепушкой и слабым ударом бьющего, спасло меня в тот миг. Окажись враг прозорливее, и бессознательное тело наверняка бы уже лежало на полу у выхода из таверны. Я перевернул стулья, опрокинул стол, пытаясь поймать равновесие, но не устоял на ногах и рухнул на пол. С силой зажмурился, пытаясь прийти в себя. В висках застучал пульс, поэтому я не слышал, что происходило вокруг. Я попытался выхватить меч, но рука после пропущенного удара скользнула по воздуху. Вестибулярный аппарат восстановился не сразу. Прошли какие-то мгновения, но мне казалось, что минула целая вечность, прежде чем я собрался в кулак, нащупал ножку перевернутого стола, буквально вслепую выставил его перед собой, словно щит. Реальность обрушилась на меня, будто гром, в голове словно переключился какой-то выключатель.

– Поганая скотина…

Слова принадлежали хозяину заведения Гаю Арту, старшему. Щурясь, всматриваясь сквозь постепенно проясняющуюся пелену, я увидел приближающиеся ко мне силуэты. Арта-младшего я узнал по его животу, а Арта-старшего по широким плечам. Отец держал в руках меч и всерьез намеревался прикончить меня, тогда как его нерасторопный сынок был вооружен ножом, который он перекладывал из одной руки в другую. Пятясь, я врезал ногой по столу, который отлетел в старшего Арта, угодив ему в область паха. Хозяина согнуло пополам, он скривился и пуще прежнего заверещал благим матом. Арт-сын, понимая, что я прихожу в себя ударил ножом. Боковым зрением я заметил осколки кувшина, разбросанные под ногами повара. Должно быть, кувшином незадачливый сынок ударил меня со спины. Я схватил первый попавшийся под руку стул, ударил наотмашь, попал Арту по коленной чашечке. Рука потянулась к мечу, и в следующий миг я выхватил гладиус. Острое лезвие вспороло повару, который так и не стал лукулловским легионером, брюхо, к коленям Арта вывалились кишки. Отец, наблюдавший за всем этим со стороны, взревел:

– Раб, я убью тебя!

Забыв о боли в паху, он выпрямился и на удивление резво атаковал. Несмотря на почтенный возраст, Арт сохранил прежнюю пластику и мощь, которую он закладывал в свои удары. Явным преимуществом хозяина было то, что я до сих пор не пришел в себя. Мои рефлексы притупились, скорость упала, а значит, шансы Арта в этом бою заметно выросли. Я пропустил первый брошенный Артом удар, и если бы хозяин таверны оказался немного точнее, а не бил наотмашь, без расчета, будучи охваченный гневом и желанием отомстить за смерть сына, то рядом с поваром могло оказаться мое тело. Однако стремление Арта одним ударом поставить точку в нашем споре сыграло против ветерана. Удар пришелся по касательной и разрезал кожу на моей груди. Я отшатнулся, кровью пропиталась новая туника. Рана была не опасной, но неприятной. Арт атаковал второй раз, я с трудом парировал брошенный прямой выпад, едва удержал меч, ускользнул в сторону. Проскочила мысль, что следующий удар ветерана может поставить точку в нашем споре. Однако Арт вдруг замер, изо рта хозяина каупоны хлынула кровь, он издал нечленораздельные звуки, мышцы ветерана свело судорогой. Горло Гая проткнула холодная сталь клинка. Удар пришелся с затылка, навылет. В один миг Арт рухнул, словно подкошенный, на пол, не выпуская гладиус из рук, содрогаясь в конвульсиях.

– Ты в порядке, Спартак?

Передо мной появился Рут. Гопломах пристально посмотрел в мои глаза, пытаясь понять, соображаю ли я хоть что-нибудь.

– Мне хорошо досталось, но уже лучше, – заверил я.

Рут выразительно кивнул.

– А теперь осмотрись, – усмехнулся он, вытирая о тунику Арта его же алую кровь.

Только сейчас я увидел, что происходило в гостевом зале таверны. Нарок, Митрид, и Тукран вскочили со своих мест и с клинками наголо стояли вокруг стола, за которым мы трапезничали. Митрид схватил за волосы Кагита, взяв бедолагу в заложники. Он прислонил лезвие своего гладиуса к шее декана, который было попытался сопротивляться, но ничего путного из этой затеи не вышло. Меч Кагита валялся под столом. Зная Митрида, я удивился, почему декан до сих пор остался жив, а не лежит на полу с перерезанной глоткой. Впрочем, ответ на мой вопрос нашелся сразу же. Контубернии стражников не торопились атаковать, деканы не отдавали приказов, ведь в руках рабов находился сын начальника караула! Упади с его головы хотя бы один волос, им всем придется несладко, ответственность за его смерть полностью ложилась на их плечи! Стража вскочила со своих мест, обнажила клинки, но стоило Митриду приложить лезвие своего меча к горлу Кагита, мигом засунувшего язык в задницу, запал стражников мигом сошел на нет.

– Если кто-нибудь из вас сделает хотя бы шаг, я перережу горло этому малому! – твердил Митрид.

Он давил на горло Кагита лезвием своего меча с такой силой, что у декана по шее скатилась тонкая капля алой крови. Губы Кагита скривились, он закрыл глаза, стараясь сохранить самообладание, не потерять лицо. Одно я знал точно, этот человек не хотел заканчивать жизнь бесславной смертью от руки раба на полу грязной каупоны своего дяди. У меня же было не так много времени, пока желание стражников разделаться с нами не перевесило желание уберечь сына начальника караула. Предстояло взвесить все за и против. Впятером против двадцати шести, в достаточно просторном, но все же замкнутом пространстве гостевого зала таверны Арта, прямо сейчас я не давал нам ни единого шанса.

– Что делать? – шепнул Рут. – Митрид не удержит их долго!

– Знаю, нам надо как-то уходить, – согласился я.

Я окинул взглядом периметр гостевого зала.

Контуберния Кагита, оставшись без своего декана, перегородила выход, выводивший из зала в стойло, где стоял мой Фунтик с другими жеребцами. Предположи я, что гладиаторы покончат со стражниками Кагита одним ударом, таких ударов придется наносить два. Стражников было в два раза больше, чем нас, к тому же к дверям сбегутся остальные. Чего стоило преодолеть молодым караульным жалкие несколько десятков футов между хаотично расставленными столами, чтобы окончательно перекрыть манящий выход? Перспективы казались не радужными. Я мог рискнуть, позволить ликторам вступить в бой с противником, вдвое превосходящим нас в силе, но сейчас силы врага превосходили нас в пять раз. Затея вступать в открытую схватку казалась безумной. Рут? Митрид? Кто бы из моих ликторов пал на скользком от крови полу каупоны, прокладывая нам путь к выходу? Нет, жертва за подобный прорыв казалась неподъемной. Потеряв людей здесь, мне придется поворачивать в лагерь. Сделать задуманное в одиночку я ни за что бы не смог. От мыслей меня отвлекли слова декана одной из контуберний, заговорившего с Митридом, твердившим, будто заведенный, одни и те же слова о том, что он готов перерезать Кагиту глотку.

– Раб, мы оба знаем, что это конец! Наш человек побежал к начальнику караула, не пройдет и десяти минут, как возле таверны окажется вся городская стража Беневента! – заверил он.

Вот, значит, куда делся человек из контубернии Кагита. Когда я плавал в состоянии грогги, солдат спешно покинул таверну, чтобы доложить о случившемся начальнику караула. Похоже, вместе с ним из каупоны удрал мальчишка, сделавший на нас донос. Если слова декана были правдой хотя бы на половину, у нас не было ни единого шанса. Я побоялся даже представить, что произойдет, когда к таверне Арта прибежит хотя бы половина караула Беневента. Декан, понимавший это, предлагал нам сдаться заранее, как раз для того, чтобы избежать кровопролития, которое, по его разумению, не было нужно никому. Я вдруг заметил бельмо на левом глазу говорившего. Мелькнула мысль, что декан вряд ли видит что-то этим глазом, поэтому ловит все, что летит слева, на упражнениях для городской стражи, если, конечно, подобные упражнения проводились в Беневенте. Мысль эта быстро затерялась на задворках сознания. Было здесь одно маленькое «но»… Этот человек упускал немаловажную деталь. Мы не боялись кровопролития, отнюдь нет. Сказать больше, мы искали его, каждый из нас был смертником, давно поставившим на кон свою жизнь.

– Заткни свою пасть, римский пес! – небрежно бросил Митрид.

– Отпусти его, поверь, раб, будет лучше, если ты сделаешь это сейчас, а не потом, – усмехнулся декан. Мне показалось что происходящее его даже забавляет, настолько он был уверен в собственных силах и превосходстве контуберний над нашим небольшим отрядом.

Я стиснул кулаки. На его месте я тоже был бы уверен на все сто. Пора было вмешаться в происходящее, если я хотел, чтобы нас из этого зала не вынесли ногами вперед. Я выступил к Митриду и остановился рядом с ним.

– Может, ты и прав, солдат, у нас нет ни единого шанса, чтобы выбраться отсюда живыми, может, тебе плевать на судьбу этого неудачника Кагита, – начал я, всматриваясь в единственный глаз декана. – Но могу заверить тебя, что с собой мы заберем не меньше половины из вас и сегодня в таверне старины Гая Арта прольется кровь вместо вина. Ты этого хочешь?

– Дерзишь, раб? – фыркнул стражник.

Декан покосился на входную дверь, предвкушая, что в таверну с минуты на минуту явится подкрепление. Возможно, он не спешил лезть на рожон до тех пор, пока стражники не приведут на подмогу дополнительные контубернии. Правильный ход, но мне и моим ликторам он давал драгоценное время. Пока дверь была заперта, у нас оставался шанс выпутаться. Я продолжил напирать, понимая, что рискую, провоцирую, но другого варианта попросту не появлялось в моей голове. Декан должен был напасть первым, тогда у нас появлялся шанс.

– Можешь ответить мне на простой вопрос? У тебя есть дети? – спросил я.

– Какое это имеет… – возмутился декан, но не договорил, я прервал его.

– Мне очень жаль, что ты не успел попрощаться со своими детьми и женой, потому что, клянусь богами, тебя я убью первым и перед тем, как убить, выколю тебе твой единственный глаз, – холодно пообещал я.

Позеленевший от злости декан с трудом сдерживался, но надо отдать должное его выдержке, не спешил бросаться на меня с клинком наголо. Стражник прекрасно понимал, что любой его поступок невозможно будет исправить потом. Он остался стоять на месте, показывая, что не собирается вестись на провокации. Я повернулся к Митриду.

– Прикончи его, – бросил я.

– Ты уверен? – спросил ликтор.

– Перережь ему глотку, посмотрим, как они запляшут тогда, – прошипел я.

Кагит, заслышав мои слова, попытался вывернуться, но ничего не вышло. Митрид держал его крепко, словно в тисках, а в следующий миг острое лезвие гладиуса полоснуло горло несчастного декана. Брызнула кровь, заляпывая новую тогу ликтора. Несколько капель упало у моих ног. Кагит схватился за горло, упал на колени, попытался что-то кричать, но из его рта вырывалось лишь хриплое бульканье. Митрид с насмешкой на лице развел руки и ударил ногой меж лопаток декана, который рухнул навзничь, ударившись лицом о холодный пол. Когда тело Кагита по инерции еще несколько футов скользило, будто бы снаряд для керлинга, к столам, где стояли контубернии, сын начальника караула был уже мертв. Митрид демонстративно вытер рука об руку и смачно сплюнул.

Я улыбнулся, с презрением глядя в единственный глаз декана, лицо которого исказила ярость при виде поверженного Кагита.

– Ты следующий! – заверил я.

Я хотел добавить что-то еще, но декан, которого мои слова и жестокое убийство Кагита вывели из себя настолько, что он больше не мог сдерживаться, проревел:

– Убейте их! Убейте! Всех до одного!

Три контубернии, одна из них не в полном составе, бросились к нашему столу. Мои ликторы высоко подняли свои гладиусы, прижались спина к спине друг к другу и приготовились встретить врага лицом к лицу. Я, привыкший действовать в одиночку, остался без «пары» и бросил взгляд на выход, рядом с которым теперь никого не было.

* * *

– Переворачивайте столы! – я схватил первый попавшийся под руку стол, перевернул его на ребро и спрятался за столешницей. Ножки стола теперь смотрели вперед, на бросившихся на нас стражников.

Ликторы, видя, что я задумал, переворачивали на ребра столешниц другие столы. Очень скоро от стражников нас отделила этакая стена из столов, ощетинившихся ножками, словно кольями. Стоило сбить наступательный порыв римских солдат, решивших задавить нас числом. Стражники по команде своих деканов прижимали нас к противоположной стене, оттесняя от спасительного выхода. Никто из них не лез на рожон, понимая, что в любой момент на помощь в каупону подоспеет подмога. Произойди так, и шансов спастись у нас не будет никаких. Именно поэтому я отверг предложение ликторов отступить в подсобку и запереться изнутри. Такой ход значительно сужал маневр стражи, развязывал руки нам, но лишал нас возможности уйти отсюда живыми.

Я наотмашь рубанул попытавшегося схватиться за ножку стола стражника, рассек бедолаге шею. Тот свалился замертво, истекая кровью. Ликторы хватали стулья, запускали ими в стражников. Римляне неумело прикрывались от летевших в них стульев руками, кто-то пытался отбиться мечом, кто-то коряво уворачивался. Однако гладиаторы швыряли стулья настолько сильно, что каждый удар приходил точно в цель, по ту сторону наших баррикад то и дело слышались сдавленные крики. Кому-то табурет попадал в голову, кому-то в ногу или в грудь.

Видя, что нам удается сдерживать наступление стражников, декан с единственным зрячим глазом истошно завопил:

– Ломайте столы! Убейте их!

Надо отдать должное этому офицеру, он в первых рядах бросился на наши укрепления, даже схватился за ножку стола, чтобы оттянуть его на себя. Несколько лихачей, поверивших в свои силы, взяли разбег, чтобы с ходу перепрыгнуть столы. В них полетела очередная порция стульев, теперь уже вперемешку с кувшинами и подносами. Такой ход остудил напор стражи, но не остановил римлян. Справа, там, где оборону держал Тукран, сразу пятеро солдат отшвырнули со своего пути стол и с криками бросились на попятившегося гладиатора. На помощь к ликтору было бросился Нарок, но я остановил его громким выкриком.

– Ни с места, он справится!

Я понятия не имел, справиться ли Тукран, но сейчас, стоило Нароку или кому-то из нас дать слабину, и наша оборона треснет ко всем чертям. Первым сообразил, что делать дальше, Рут. Гопломах с разбегу ударил по столешнице одного из стоявших ребром столов, который вылетел будто пробка из бутылки шампанского, сбив по пути троих нерасторопных стражников. Еще двое увернулись, среди них оказался один из деканов контубернии, набросились на гопломаха. Рут взревел, я видел, как его меч ударил в солнечное сплетение декану с такой силой, что острие вышло со спины, а бедолагу приподняло на цыпочки. Второй стражник, завидев мощь гопломаха, лишь опустил меч, виновато покосился на поверженного декана и бросился на утек, к дверям. Уже в следующее мгновение мы начали бить ногами по столам, повторяя выполненный Рутом трюк. Стражники валились на пол, те же, кто устоял, не проявляли прежней прыти. Они осторожно отступали, понимая, что нас не взять одним только нахрапом и числом. Не стоило терять время, следовало скорее покончить с угрозой, которую представляли из себя стражники, и убираться к стойлам.

Среди упавших оказался одноглазый декан. Он рассвирепел пуще прежнего, отбросил от себя стол, прилетевший с той стороны, откуда у декана был закрыт обзор.

– Трус! Выйди и сразись со мной! – выкрикнул он, задыхаясь от ненависти, разбрызгивая слюной. – Ты поклялся! Взять их! Убить всех до одного!

Язык декана заплетался, он давно потерял самообладание, и единственное, что видел сейчас перед собой, так это меня, наговорившего ему кучу гадостей накануне. Он, шатаясь, поднялся на ноги, попытался атаковать. Получилось невнятно, будто бы сегодня он в первый раз взял гладиус в свои руки. Я уклонился, провалил декана, вслед за сместившимся центром тяжести пробежавшего вперед, а сам следом, на выдохе, вкладывая всю свою массу, крутанул бэкфист рукой, в которой был зажат меч. Удар пришелся рукоятью гладиуса в височную часть, я отчетливо слышал, как хрустнула кость декана, тут же потерявшего опору в ногах и буквально стекшего на пол. Добивать не пришлось, удар оказался смертельным. Единственный целый глаз римлянина вытек из глазницы на пол.

– К выходу! Отходим! – я сделал короткий выпад, на пол с проткнутым горлом сполз еще один стражник. Он не выпустил из рук клинка, но схватился за горло, пытаясь остановить кровотечение, тщетно.

Нарок и Митрид стояли спина к спине и сражались в самом центре гостевого зала. Гладиаторы пресекали любые попытки окружить себя и успели отправить на тот свет четверых бойцов. Чуть поодаль от них разбилась пара Рута и Тукрана, не сумевших показать такую же слаженность. Пространство вокруг Рута опустело. Гопломах, будто ураган, очистил свой пятачок, и желающих сойтись с ним в бою и проверить свои силы не находилось. Несколько человек кружили чуть поодаль, не решаясь вступить с Рутом в схватку. Спата гопломаха выбила все дерьмо из троих стражников, тела которых теперь были разбросаны на полу гостевого зала, кровью залило пол. Я убил двоих. Хуже всего приходилось Тукрану. Гладиатор отступил к углу, чтобы не позволить зайти себе со спины и боков, но, отрезав пространство для маневра врагу, Тукран поставил в крайне невыгодное положение самого себя. Ему удалось убить одного из пяти наступавших, тогда как остальные четверо буквально сжали его в тиски, загнали в тупик. Видя, что мой ликтор не справляется, в угол устремились еще четверо стражников. Теперь против одного ликтора сражались сразу восемь человек, контуберния целиком. Я обернулся к выходу, буквально чувствуя, как тают наши последние минуты. Проход к стойлам был открыт, настало время уйти, пока в каупону не подоспела подмога. Но чтобы сделать это, я должен был бросить Тукрана, который бы погиб, стянув на себя треть участвовавших в бою стражников. Тукран вдруг крутанулся волчком, сделал выпад, убил одного из своих врагов. Видя, что я застыл возле дверей, ликтор закричал:

– Уходи! Я задержу их! – бросил он.

Лучше бы он молчал. Выкрикивая эти слова, ликтор на какое-то мгновение потерял концентрацию… Каким бы бравым воином не был гладиатор, он не увидел прилетевший под ребра удар. Тукран содрогнулся и буквально прилип в угол стены, куда его отбросил вероломный удар одного из стражников.

– Тукран! Держись! – вырвалось у меня.

Вид истекающего кровью товарища отбросил последние сомнения. Я перехватил меч и бросился в угол, в котором зажали ликтора, чувствуя, как закипает ярость в моей груди. Не в моих правилах было бросать на поле боя друзей, кем бы я ни стал, какие бы цели ни преследовал, в первую очередь я оставался офицером. Сломя голову я бросился на помощь истекающему кровью гладиатору. Бросился к углу гостевого зала Рут, принялись расталкивать стражников Нарок и Митрид. Римские солдаты чувствовали кровь, казалось, они готовы были разорвать ликтора, будто загнавшие зверя хищники.

Между тем, Тукран опустился на колено, но не опустил своего меча. Он держался за рану одной рукой, а другой отчаянно сражался со стражниками, захватив за собой жизни сразу двух римлян, опрометчиво бросившихся на добивание раненого. Меч ликтора окрасился кровью, кровью залило пол, как и все вокруг. Когда я, Рут, а затем и Нарок с Митридом подбежали к углу, где справлялась жестокая расправа, Тукран держался из последних сил. Глаза Рута затмила пелена ярости, ударом огромного кулака он вышиб всю дурь у стражника, рискнувшего атаковать первым. На ниточках повисла челюсть, хрустнули кости, разлетелись зубы, лицо стражника превратилось в пиццу. Остальные бросились в рассыпную, но не многим удалось уйти. Двоих из них на месте прикончили Нарок и Митрид, еще одного убил я, и лишь двое оставшихся бежали в подсобку, с грохотом закрыв за собой дверь. Остальные выбежали из гостевого зала вон, за подмогой, которой все не было.

Рут бросился к Тукрану и помог гладиатору подняться на ноги. Ликтор сипло, тяжело дышал, зажимал одной рукой рану на боку, из которой лилась кровь, а другой все так же крепко сжимал свой меч.

– Как ты, брат? – спросил гопломах.

Тукран только лишь кивнул в ответ. Сейчас ликтору было не до слов, его шатало, рана была глубокой, гладиатора надолго вывели из строя. Я видел, как на глазах могучего гопломаха застыли слезы. Он не верил в случившееся. Я оглянулся. Все было кончено. В гостевом зале был учинен погром. Перевернутые столы, стулья, кровь на полу, тела стражников, подносы с едой, пролитое вино…

– Уходим! Быстрее! – я услышал собственные слова со стороны.

Действительно, пора было уходить. Заветный выход наконец был пуст. Я не знал, что нас ждало за дверями, но пока у нас был шанс выбраться из ада, которым обернулся наш утренний рай, следовало сматывать удочки. Терять людей я не имел никакого права.

– Уходим, – повторил я.

Мы двинулись к выходу. Я, Нарок, Митрид и Рут, подставивший плечо Тукрану, который с трудом передвигался без помощи. Вслед за гладиатором на полу оставались крупные капли алой крови.

Глава 7

– Они уходят!

Контуберния стражников застыла в другом конце переулка, но при виде нас дала деру, не намереваясь вступать в схватку. Послышался четкий приказ декана отступать, он повторил его несколько раз. Я с недоумением переглянулся с Рутом, который растерянно пожал плечами, как и я, не понимая, что происходит. Почему стражники вдруг отступили, а не предприняли попыток задержать нас?

Нарок и Митрид было бросились вслед за отступающими, но я остановил своих ликторов.

– Пусть уходят! – заверил я.

– Но они уйдут, Спартак! – вскричал Нарок, нехотя останавливаясь.

Митрид вовсе изверг поток ругательств и от плеча рубанул спатой по бревну, лежавшему рядом со стойлом. Лошади испуганно заржали, а лезвие меча ликтора вошло на добрые два пальца вглубь дерева, застряв там. Митриду пришлось изловчиться, чтобы достать его оттуда. Ликтор сопровождал все это еще более изощренным, самым отборным матом, который мне только приходилось слышать в этих землях.

– Пусть уходят, – повторил я более жестко, чтобы Нарок услышал меня.

– Почему ты решил их отпустить? – Митрид высвободил лезвие из бревна, но никак не мог успокоиться. Красный, словно вареный рак, гладиатор подбежал к своему коню и принялся развязывать узел, чтобы высвободить жеребца.

– Успокойся! – как можно спокойнее сказал я.

– Тогда объяснись! – всплеснул руками Нарок.

– У меня нет никакого желания вляпаться в засаду, а если мы бросимся за ними, то угодим прямо туда! – заявил я. – У меня на руках раненный, рисковать впустую я не могу!

Нарок задумался, кивнул и только теперь опустил свой меч. Митрид молча продолжил свои безуспешные попытки отвязать своего коня. Руки гладиатора от волнения тряслись, поэтому я, не задумываясь, перерубил узел, освобождая ликтора от ненужной работы. Мой Фунтик, как и еще четверо наших скакунов, стояли у стойл, готовые к дороге. Гай Арт-младший сделал все как положено и подготовил лошадей в путь. Времени не было. Я не знал, насколько был подкован местный начальник караула и сталкивался ли он с чем-то подобным ранее, но первое, что сделал бы в подобной ситуации лично я, так это перекрыл все выезды из Беневента для группы рабов. Учитывая, что начальником стражи здесь был Арт, опытный ветеран римского легиона, я был готов ручаться, что сейчас на выезде из города уже стоят контуберния или две римских солдат. Декан, говоривший со мной в каупоне, наверняка блефовал, когда говорил, что начальник караула тупо стянет к заведению брата весь городской караул и этим отрежет все наши пути к отступлению разом. Нет, ключевые посты в городе не могли быть брошены. Похоже, Арт вполне трезво рассудил, что три контубернии справятся с горсткой рабов, но перестраховался на случай непредвиденного форс-мажора. Вести о разгроме контуберний в городской забегаловке, вкупе со смертью Гая Арта, его сына и собственного племянника Марка Кагата, заставят начальника караула поднять Беневент на уши, действовать более решительно. Все это были предположения и гипотезы, для подтверждения или опровержения которых у меня не было доказательств. Независимо от действий городской стражи, я решил, что вернее всего будет попытаться вырваться из города по уже знакомой дороге, той, через которую мы попали в Беневент. Пусть эта дорога была центральная, но плутать, искать другие дороги и варианты у меня не было никакой возможности. Не хотелось заблудиться среди узких городских улочек, а по итогу оказаться в западне. Мы оседлали жеребцов и тут же пустили коней в галоп. Рут взял на себя ответственность следить за Тукраном, помог гладиатору взобраться на коня. Коня Тукрана было решено оставить в стойлах. Речи о том, чтобы гладиатор передвигался верхом самостоятельно, не было. Тукран все время молчал, но главное – был в сознании. За время, пока продолжался наш разговор, Рут успел наложить на рану Тукрана повязку и остановил кровотечение, но в ближайшие часы рану следовало обработать как следует, если мы хотели, чтобы ликтор остался жив. Было бы наивно полагать, что Тукран выдержит тяжелый переход к Риму, но я тешил себя надеждой, что, выбравшись из Беневента, мне удастся прижечь рану и обработать, чтобы дать гладиатору возможность побороться за жизнь. Силы покидали Тукрана, как бы ни крепился гладиатор, каким бы невозмутим ни казалось его лицо, я понимал, что шансы Тукрана выжить складывались из тысячи и одного фактора.

– Пошел, пошел! – я подогнал Фунтика, конь чувствовал мое напряжение и сопротивлялся.

Я первым выскочил на широкую улицу, выводившую из переулка, в котором пряталась каупона Арта, и направил Фунтика к выезду из города. За мной устремились Рут, Нарок и Митрид. Настал полдень, на улицах Беневента было многолюдно. Люди шарахались в стороны при виде нашего небольшого отряда. Было от чего. Перепачканные в крови, с мечами наголо, мы распугивали прохожих, которые разбегались с криками по переулкам, прятались за прилавками с фруктами, мясом и ювелиркой. Кто-то замирал от ужаса, прижимался к стенам домов, провожал наш небольшой отряд совершенно безумным взглядом. Я видел в лицах людей страх и отчаяние. Слухи о Каннах успели добраться до Беневента, и горожане всерьез опасались за участь своего города. Нарок с Митридом не церемонились и отталкивали зазевавшихся, вставших в ступор горожан, которые затрудняли нам путь. К стыду беневентцев, никто из них не остановил нас, хотя у многих из них было оружие в домах и стоило им сплотиться в один кулак, перегородить нам путь, как у моего отряда не осталось бы ни единого шанса. Но единственное, на что были способны эти люди, – это звать стражу, да и то лишь тогда, когда наш отряд оставлял за собой поднятую пыль дороги, а мы больше не представляли для горожан никакой опасности. Выглядело это жалко и отвратительно. Я представлял, что здесь произойдет, заявись в эти края латифундийские беглецы, в отличие от нас представляющие реальную угрозу. Рим, знаменитый своими легионами, во многом державшийся на их могуществе, в разрезе представлял из себя жалкую, обреченную картину. Республика начала гнить изнутри.

Впрочем, интересовало меня другое. Я не видел, куда подевался отряд стражников, бежавший от нас из переулка. На какую дорогу свернули караульные и как быстро они сумеют донести вести о нашем приближении. Надеяться на оплошность начальника караула я не имел никакого права, поэтому смотрел в оба, готовый в любой момент принять бой.

– Они хотят прихлопнуть нас на выезде! – крикнул Митрид, озвучивая мои мысли.

– Умоются юшкой, – прорычал Рут, который никак не мог прийти в себя после стычки в каупоне и ранения Тукрана.

Я промолчал. Вернее всего было предположить, что Арт стягивал к выездам из города все свои силы, а отряд, встретивший нас в переулке у каупоны, послали, чтобы разузнать, куда мы двинемся дальше и в какое место придется удар. Так начальник караула мог собрать свои силы в кулак. Вопрос был в том, каким резервом обладал Арт и что мы могли с этим сделать? От этих мыслей неприятно засосало под ложечкой. Как мы теперь, уже вчетвером, прорвемся через заставу на выезде? Ответы придется искать на месте, я был полон решимости оставить за собой дорожку, пропитанную кровью римлянина. Мысль об этом приводила меня в бешенство, заставляла подгонять Фунтика. Возможно, следовало успокоиться, взять себя в руки, но… Кровь смывается только кровью.

Впереди показался перекресток, сразу за которым начиналась вымощенная камнем мостовая, ведущая к выезду из Беневента, на Аппиеву дорогу. Оттуда хорошо просматривался выезд из города, и если бы начальник караула решил перекрыть нам все возможные пути, то именно сюда он стянул бы стражу в первую очередь. Стоило проявить осторожность. Я перевел Фунтика на шаг, вскинул руку, призывая остановиться ликторов. Нарок, Митрид и Рут затормозили коней, которые только-только привыкли к взятому темпу, недовольно заржали и замотали мордами. Застонал Тукран, все время державшийся мужественно.

– Что-то не так, Спартак? – Нарок подскакал ко мне.

– За поворотом выезд из города, если стража поставила заставу, то она будет здесь, – пояснил я. – Хочу знать, с чем мы имеем дело, прежде чем высунуть свой нос.

Нарок кивнул в ответ. Объясняться такому опытному войну, как Нарок, впрочем, как и любому из моих ликторов, не имело никакого смысла. Прежде чем вылетать с шашками наголо к выезду из города, нам следовало понять с чем мы имеем дело. Если мы хотели не просто схватиться с римлянами, но выиграть, стоило понять, какой маневр для атаки следует выбрать и чего ожидать от врага. Бросься мы сломя голову к заставе на выезде, и нас могли в упор расстрелять пилумами прежде, чем мы развяжем рукопашную. Верхом на лошадях, без щитов, какой-либо защиты, мы были отличной мишенью для римлян.

Мои мысли прервали крики одного из горожан, при нашем виде принявшегося звать стражу.

– Караул! На помощь! Грабят! Убивают! – мужчина на вид пожилого возраста с пышными седыми усами носился словно угорелый вдоль улицы на перекрестке и размахивал руками над головой. Явно не в себе, горожанин был не на шутку перепуган.

Понимая, что он может выдать нас, я взглянул на Митрида, коротко провел пальцем вдоль шеи, беспокойного мужчину следовало заткнуть. Митрид спешился, в два прыжка оказался рядом с бедолагой и перерезал несчастному горло. Однако это стало грубым просчетом с моей стороны. Горожане, прятавшиеся за лавками и выжидательно наблюдающие за происходящим, с криками бросились прочь с улицы в рассыпную. Митрид было вскинул спату, чтобы отправиться в погоню за дюжиной беневентцев, но быстро оставил эту затею. Как известно, у страха глаза велики. Удирающих со всех ног горожан было не догнать. Да и ни к чему, кроме череды кровавых расправ, действия Митрида привести не могли априори. Улица опустела, вот только страже теперь было известно наше местоположение, при желании Арт мог отрезать наши пути к отступлению уже сейчас, стоило начальнику караула поставить зажимы в виде подведенных к улицам у перекрестка контуберний, чуть ниже и чуть выше места, где располагались мы. Но время шло, Арт предпочел не рисковать и не отвел войска от заставы. Я спешился, подбежал к угловому дому, выглянул из-за стены, поманил за собой ликторов.

– Вам стоит на это посмотреть! – сказал я.

– Что там? – спросил Нарок.

– Сейчас ты все увидишь сам, – сообщил я.

Ликторы выглянули из-за стены, перед ними, как и передо мной минутой ранее, открылся выезд из города. Посмотреть было на что. Десятки стражников укрывшись за стройным рядом плотно сомкнутых щитов, блокировали выезд. Сразу за живой стеной из щитов стояли пару контуберний, вооруженных пилумами. Узкое пространство выезда было хорошо защищено, прорваться, рассчитывая на авось, вряд ли представлялось возможным. Начальник караула твердо вознамерился не выпускать наш небольшой отряд из города. Сейчас он выжидал, наблюдал за нами, склоняя меня первым сделать шаг.

– У кого какие мысли? – Нарок как-то совсем нездорово хихикнул.

– Что-то ничего не приходит в голову, – заявил Митрид.

Рут, губы которого были плотно сжаты, промолчал. Гопломах представлял собой один сплошной комок нервов, трогать его сейчас было не лучшей затеей.

– Нам не прорваться, – констатировал я.

– Поворачиваем? – спросил Митрид.

– Куда? – я покосился на ликтора.

– Думаю, в городе найдется другой выход! – выпалил он. – Не здесь, так мы прорвемся там!

– Кто тебе сказал, что «там» будет лучше? – оскалился Нарок. – Да и где это твое «там», а, Митрид?

Митрид пробурчал что-то нечленораздельное в ответ, но не стал спорить, возможно, поняв, что его идея не столь хороша, как могла показаться на первый взгляд. Стража наверняка ожидала, что мы бросимся удирать из Беневента прочь, и неприятным сюрпризом для нас станет застава. Раз так, то заставы были расставлены на всех выездах. Я знал это, не раз прокручивал в своей голове и не собирался ставить сделанные мною выводы под сомнение. Сейчас же я сказал все это вслух.

– Ты прав, но… – Митрид замолчал и, не находя слов, всплеснул руками.

– Лучше думай, как теперь выбраться отсюда! – прошипел Нарок, выглядывая из-за стены.

– Что, если бросить лошадей и увильнуть из города вне выездных ворот? – предложил Митрид.

– Паршивая затея! – вздохнул Рут, впервые заговоривший с тех пор, как мы покинули каупону Гая Арта.

Гопломах попытался снять с лошади Тукрана, но ликтор открыл глаза и покачал головой.

– Я сам, – процедил он.

Стиснув зубы, Тукран спешился, держась одной рукой за бок, а другой рукой за коня. Некоторое время он стоял недвижимый, потом подошел к стене дома, опустился наземь, закрыл глаза. Он дышал часто, повязка, наложенная Рутом, сделалась багрового цвета. Между пальцами ликтора, которыми он сжимал рану, сочилась кровь.

– Если затея паршивая, предлагай свою, а не молчи! – наконец сказал Митрид.

Я мысленно согласился с Рутом, назвавшим паршивой идею Митрида. Мы действительно могли бросить лошадей и попытаться покинуть город в обход ворот. В Беневенте существовала тысяча и одна лазейка, а подобные тропы в изобилии знали местные жулики и воры. Найти одну из таких дорожек, тем более воспользоваться ею, вряд ли стало бы для нас сложностью. Более того, мы действительно сумели бы ускользнуть прямо из-под носа Арта, как делали это воришки и жулики, но что с того? Без лошадей и провианта мы очень скоро были бы загнаны преследователями, отправившимися в погоню верхом на лошадях. Минусом стала бы потеря времени, которое потом нам было попросту не наверстать. Да и тащить на своем горбу раненого Тукрана было сродни безумия. Идея Митрида на первый взгляд заманчивая, фактически оборачивалась большим мыльным пузырем. Впрочем, критиковать чужие предложения было проще всего. Необходимо было искать собственные варианты, способные помочь нам выпутаться из сложившейся ситуации.

После нескольких минут жарких споров ликторы уставились на меня.

– Какие мысли у тебя, мёоезиец? – спросил Митрид.

– Как нам выбраться из этого болота? – спросил Нарок.

– Есть решения? – вторил Рут.

Решения не было. Выезды из Беневента были заблокированы, городская стража ожидала нашего нападения и готова была удержать нас. Приходилось признаться, что я просчитался. Литий Арт загнал нас в тупик, особо ничего не предпринимая для этого. Я слишком уверовал в свои силы, собственную неуязвимость. Вспомнилась старая, хорошая поговорка, которую не раз приходилось слышать в прошлой жизни. На бога надейся, но сам не плошай. Так и есть, чересчур много я отводил случаю, надеясь, что ситуация каждый раз должна вывести меня из схватки победителем. Что же, то, что не удалось сделать Помпею, Крассу и Лукуллу, лучшим полководцам древности, теперь удастся сделать обычному начальнику караула Беневента Литию Арту. Вот тебе и злая насмешка судьбы.

– Так что скажешь? – отвлек меня от размышлений Митрид.

– Я скажу, что понятия не имею, что делать дальше, – раздраженно ответил я. – Устроит тебя такой ответ?

Митрид, явно не ожидавший услышать эти слова, замолчал.

– Никогда не избегал и не буду избегать сражения, плевать, сколько их там по ту сторону! Двадцать? Тридцать? Да хоть легион! – с пренебрежением бросил Нарок.

Митрид, воспринявший слова Нарока на свой счет, взбеленился.

– Одно слово Спартака, я один выйду против всей стражи Беневента и скрещу клинок с Литием Артом лично!

Как это бывало прежде, между ликторами завязался горячий спор. Разговаривали на повышенных тонах. Я не вмешивался, мне было нечего сказать. Никаких весомых аргументов, способных разбавить спор гладиаторов, у меня попросту не было. Я оперся спиной о стену дома, сполз наземь, уселся рядом с Тукраном. Голова предательски закружилась.

Тупик.

Рут что-то пытался доказать спорившим Митриду и Нароку. Никто не знал, что делать дальше… Отведенное нам время медленно, но верно истекало. Что же… Пожалуй, единственное, что мы могли сделать сейчас, – выйти и принять бой. Других вариантов не было. Я уставился на лезвие своего гладиуса, который все это время держал в руках, набираясь мужества сказать все это вслух, как вдруг почувствовал на своем запястье чью-то руку. Это была рука Тукрана. Гладиатор, не смотря свой удручающий вид, держал меня крепко, как будто от этого зависела его жизнь.

– Спартак, – выдавил он.

Я поймал на себе его взгляд, совершенно тусклый, но преданный. Выглядел он откровенно паршиво, и я аккуратно накрыл своей ладонью его руку.

– Извини, брат…

– Не стоит, мёоезиец! – прервал меня ликтор. – Не стоит. Просто послушай меня. Я слышал ваш разговор.

Я кивнул. Тукран продолжил не сразу, слова давались ему с трудом. Он сильнее сдавил рану, лицо его исказилось от боли.

– Я клялся тебе в верности и не забуду свою клятву! – зашептал он.

– Ты сполна выполнил свой долг… – я попытался успокоить своего ликтора, но Тукран сжал мою руку еще сильнее.

– Ты не имеешь права погибнуть здесь! Ты должен вырваться из города! – прошипел он.

– Тукран, мы не сможем никуда уйти, – как можно мягче заверил я гладиатора. Лоб ликтора покрылся испариной, Тукрана бросило в жар, а судя по тому как тряслась его рука, тело пробивала лихорадка.

Тукран не захотел слушать, решительно мотнул головой.

– Отступайте, я останусь здесь и прикрою. Митрид прав…

Я решительно убрал руку своего ликтора, которой он держал мое запястье.

– Мы будем прорываться через выезд, увы, но другого пути у нас нет!

Я не успел понять, что произошло, потому что в следующий миг острие сики ликтора оказалось у моей шеи. Несмотря на то, что у гладиатора практически не было сил, Тукрану удалось застать меня врасплох. Я так и остался сидеть на месте. Тукран, покрытый испариной, бледный, медленно продолжил.

– Выслушай… – процедил он. – Если это единственный способ заставить тебя заткнуться и слушать, я не побрезгую им! У меня нет сил спорить и что-то доказывать, но клянусь, я перережу тебе глотку. Ты готов слушать, мёоезиец? Я не позволю, чтобы наше дело бесславно погибло в проклятом городишке!

Ничего не оставалось, как коротко кивнуть. Лезвие сики Тукрана упиралось в мое горло, не похоже, чтобы ликтор шутил. Я не знал, как реагировать на его поведение, но понимал, что Тукран вряд ли до конца отдает отчет своим действиям и может всерьез навредить мне. Самое лучшее сейчас было действительно заткнуться, выслушать гладиатора. Убрать кинжал, лезвие которого касалось моего горла чуть выше кадыка, я не успел бы при всем желании, а что творилось в голове Тукрана, я не мог даже предполагать. Однако не успел я понять, что произошло, как Тукран убрал сику и тут же всадил ее в землю между своих ног.

– Митрид прав, единственный выход спастись – найти обходные пути вне выездных ворот. Я никуда не пойду, Спартак. Я останусь здесь и прикрою ваше отступление, – ликтор запнулся, сильнее сжал свою рану и сдавленно зашипел, заглушая боль.

– Ты перегибаешь…

– Дослушай! – выпалил ликтор.

Признаться, мне стоило сил, чтобы делать вид, будто ничего не произошло. Будь обстоятельства иными, я не оставил бы все как есть и Тукран получил бы по заслугам. Но сейчас что-то заставило меня сдержаться, выслушать ликтора. Он смотрел на меня своими полными боли глазами.

– Пожалуйста… – добавил он.

– Продолжай, – сказал я, показывая, что готов слушать.

– Я отвлеку римлян, Спартак, вы отступите, покинете город, – глаза Тукрана сузились.

– Что ты задумал? – сухо спросил я.

– Я нагоню вас за Беневентом!

– Тукран…

Ликтор усмехнулся, на миг мне показалось, что его глаза какие-то совершенно отреченные, безжизненные, смотрят сквозь меня.

– Бойся жить, а умирать не бойся, Спартак, – прошептал он.

Я вздрогнул от этих слов. Наконец взгляд гладиатора прояснился, он вновь смотрел на меня.

– Я заманю их в дом и подожгу, мёоезиец. Все получится!

Ликтор продолжил свою речь, и, надо признаться, чем дальше он говорил, тем больше интереса вызывали его слова. Он хотел укрыться на верхнем этаже здания, заманить в него контубернии городской стражи и поджечь дом.

– Как ты выйдешь из огня? Ты спалишь себя, Тукран! – прошипел я.

– Я не идиот и не собираюсь умирать, но я не позволю, чтобы сегодня в нашем деле была поставлена точка! – слова причинили гладиатору боль, он запнулся и продолжил с трудом. – Встретимся за Беневентом, у городских ворот, обещаю.

Я смотрел на него внимательно. В сердце неприятно кольнуло. Ситуация казалось безнадежной, но Тукран показывал из нее выход. Стоило все это взвесить и переварить. Ликтор сильнее сжал мою руку.

– Ступайте, я справлюсь. Обещаю, – заверил он.

* * *

– Уходим! – выкрикнул я.

Минутой ранее сломанная дверь за моей спиной захлопнулась. Теперь она держалась на добром слове. Рут стоял на входе, вставил два пальца в рот, громко свистнул. Сначала с одного, а затем с другого конца улицы появились Нарок и Митрид, следившие за тем, чтобы в переулке не появилось лишней пары глаз.

– Получилось? – спросил Нарок.

Я вместо ответа бросил ликтору свернутую тогу белоснежного цвета и плащ. Свои тоги получили остальные. Мы переоделись в совершенно новые красные плащи поверх белоснежных тог. Окровавленные после схватки в каупоне порванные тряпки, выданные нам Гаем Артом, было решено оставить в здании небольшой лавки барахольщика. Думается, торговец тряпками не был против. Да и вряд ли он мог что-то возразить. Старик, с перерезанным горлом, с кляпом во рту, лежал под лестницей, уводящей на второй этаж. Нарок был категоричен, когда обещал старикану знакомство с гладиусом, если тому вздумается звать стражу. Вздумалось, у меня же не было времени кого-то уговаривать или убеждать, старик сам выбрал свою судьбу.

Переодевшись, мы напоминали собой самых обыкновенных зажиточных беневентцев, нежели кучку восставших гладиаторов. Мечи, висевшие в ножнах на поясе, надежно прятались за складками тог и плащами, поэтому заприметить нас среди остальной массы горожан было не так-то просто. Я рассчитывал именно на такой эффект. Гладиаторы, довольные своим внешним видом, принялись отвешивать в адрес друг друга колкие шуточки, но я быстро свел все разговоры на нет. Если я хотел, чтобы план начал приносить результат, следовало убраться отсюда как можно скорее, времени любоваться собой у стен ограбленной лавки не было. Дабы слова не расходились с делом, я бросился в конец улочки, откуда только что появился Митрид, и, выйдя на перекресток, перешел на шаг. Несмотря на то, что дело происходило на отшибе Беневента, на ней встречались отдельные группы горожан. Если мы хотели сбросить с себя хвост и не привлекать никому не нужное внимание, то должны были ничем не отличаться от остальных. Тогда появлялся шанс, что затеянное нами пройдет гладко и без задоринок. На шаг перешли остальные ликторы, которым, несмотря на мои опасения, шла одежда горожан, в ней они смотрелись весьма гармонично.

– Ты уверен, что Тукран справится? – шепнул Рут, не находивший себе места с тех пор, как мы оставили ликтора одного на перекрестке, выводившем к заставе Арта. Вместе с Тукраном остались наши лошади и провиант.

– Другого выхода у нас нет, – ответил я.

– Есть дурное предчувствие, мёоезиец, – гопломах то и дело поправлял свой плащ, боясь, что его спата, превосходящая по размерам мой гладиус, станет заметна для окружающих.

Я промолчал. Продолжать спор, когда вокруг тебя снуют десятки горожан, было не лучшей затеей из возможных. Гопломаху не нравилась затея от начала и до конца, но другого выхода у нас действительно не было. Тукран убедил меня, что лезть на рожон, на заставу начальника караула, значит безоговорочно проиграть. С ликтором согласились остальные, когда мы продолжили разговор впятером. Да и сам Тукран не собирался умирать, по крайней мере я заставил себя в это поверить.

Митрид с любопытством покосился на меня.

– Знаешь, куда идти дальше?

На какой-то миг мне захотелось придушить ликтора собственными руками. Я, как и он, был в Беневенте впервые и не знал, куда могут завести тропы города, а уж тем более понятия не имел о потаенных лазейках, ведущих за городские стены. Но, как известно, дорогу осилит идущий. Мы медленно продвигались вдоль оживленной улицы, стараясь ничем не выделяться из массы горожан, как и все толкаясь, чтобы пробраться через толпившихся у лавок покупателей, получая точно такие же толчки. Никто не церемонился, и, похоже, никому из этих людей не было дела до того, что происходило на выезде из города прямо сейчас. У каждого из беневентцев была своя жизнь, пусть маленькая, но своя. Проблемы города казались им чем-то далеким, имеющим мало общего с их настоящим. Впрочем, я не исключал, что слухи о появлении мятежников в городе и весть о жестокой расправе над контуберниями городской стражи в каупоне Гая Арта еще не успели добраться в этот район. Беневент был достаточно крупным городом, каждый житель которого был с головой погружен в свои собственные проблемы. Впрочем, сложившаяся ситуация только играла нам на руку. Лично я видел в происходящем тактическую безграмотность Лития Арта, который отчего-то не стал объявлять в Беневенте комендантский час и не пустил по улицам города патрули. Впрочем, начальник караула вполне резонно считал, что мы заперты на перекрестке.

С этими мыслями я резко повернул на показавшийся впереди переулок, ответвлявшийся от главной и петлявший между домов. Ликторы свернули следом. Не оглядывались, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, но видя, с каким безразличием на лицах снуют туда-сюда горожане, я понимал, что никому из беневентцев нет совершенно никакого дела до нашей небольшой группы. Узкий переулок уходил вниз, после чего вновь разветвлялся.

– Куда мы идем? – вновь спросил Нарок, который мало того, что чувствовал себя не в своей тарелке, вынужденный прятать клинок под складками тоги и плащом, так еще и терялся в догадках относительно наших ближайших перспектив.

В ответ я покачал головой, приложил к губам большой палец. У стен тоже могли быть уши, дома здесь находились на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Не хотелось, чтобы наш разговор был подслушан. Любителей нагреть ухо, извратить услышанное и получить лишнюю монету в Беневенте, как и в любом другом городе, было хоть отбавляй. Мы свернули на следующую точно такую же узкую улицу, где встретили в усмерть пьяного горожанина, сидевшего у стены и проводившего наш отряд отреченным взглядом. Рут было остановился рядом с ним, возможно, желая спросить у того, как добраться до городской окраины, но на гопломаха лишь уставились два ничего не выражающих глаза. Пьяница что-то невнятно пробурчал и уронил голову на грудь. Жулики и воры, которых я рассчитывал встретить на городских задворках, решили залечь на дно. Уж до кого, а до них, несомненно, добрались вести о переполохе среди городской стражи. Приходилось рассчитывать на свои силы, я решил, что разумнее всего будет двигаться в одном направлении, поэтому шел к северу. Мы огибали узкие, почти что безлюдные улочки, изредка перекидывались пустыми, ничего не значащими фразами. Я нервничал, понимал, что время поджимает, а Тукран вряд ли сумеет долго водить начальника караула за хвост. Соли добавлял Рут, настроенный крайне скептически.

– Он не справится, Спартак, – покачал головой гопломах. – Тукран еле стоит на ногах, что он сделает?

– Он сказал, что сумеет их задержать, у меня нет оснований ему не верить, – отрезал я.

– Может, тебе невдомек, что он не в себе? – Рут покосился на меня. – Нам следовало остаться и обсудить, что он будет делать и как, а не бросать его!

– Уж извини, времени в обрез! А я имею дурную привычку верить своим людям!

– У него жар, с дуру еще не то можно наплести! – всплеснул руками гопломах. – Тоже мне!

Я уже в который раз заставил себя завернуть спор. Возможно, гопломах был прав, я совершил промах, когда поверил Тукрану на слово, не убедившись, что за словами ликтора стоит план, но что было говорить об этом теперь? Поворачивать назад поздно, время не повернешь вспять, ничего не изменишь. Оставалось надеяться, что Тукран, словам которого я поверил от начала и до конца, приберег в кармане козырь, а не бросал в воздух высокопарные фразы. Я не хотел, да и не имел права перекладывать на плечи своего ликтора ответственность за судьбу восстания, но как бы пафосно это ни звучало, Тукран сам взвалил эту ответственность на себя. Не придумай ликтор ничего, так все пропало. Возможно, именно эта мысль не давала покоя Руту. Что если гопломах подсознательно видел большие шансы в прорыве через заставу стражников на пресловутом перекрестке на въезде, а уж только потом заботился о судьбе нашего брата?

С такими мыслями я свернул в еще один переулок, коих за нашей спиной осталось не меньше дюжины. Мы с Рутом, зацепившись языками, немного отстали от идущих впереди Митрида и Нарока, поэтому первым на новый переулок вступил Митрид. Ликтор вдруг остановился, попятился, вскинул руку.

– У нас гости! – прошептал он, потянулся к клинку на поясе.

– Что случилось?

– Стража!

– Сколько их там?

Я, не дожидаясь ответа, схватился за рукоять гладиуса, выглянул из-за стены дома. В самом конце, через несколько домов, мне удалось разглядеть городскую стену, опоясывавшую Беневент по периметру. Недалеко от стены на корточках у одного из домов сидели двое стражников, беззаботно игравших в кости. Рядом с ними лежали их клинки и щиты. Понятное дело, стражники не заметили нас и с головой были погружены в свою игру. Другое дело, что эти двое делали тут, тогда как все основные силы беневентской стражи были стянуты к выездам.

– Что это может значить? – спросил Митрид.

– А я говорил! – Рут сжал кулаки и со всего маху въехал по стене, содрав кожу на костяшках.

– Ничего еще не произошло! – я хлопнул гопломаха по плечу, стараясь успокоить.

– Что они тут делают, Спартак? У Тукрана ничего не вышло! – прошипел он.

– Говори за себя! – фыркнул Нарок.

Рут раздосадованно отмахнулся и с головой ушел в свои размышления. В одном гопломах был прав. С какого бока не подойди, но в моей голове совершенно не укладывалось, что эти двое стражников могли оказаться здесь случайно. Для начальника караула было бы оплошным вот так просто разбазаривать свой людской резерв. Безусловно, эти двое имели четкий приказ, преследовали одним им известные цели. Пожалуй, ближе всего к ответу оказался Нарок.

– Думаю, здесь лазейка, которую мы с вами ищем, – усмехнулся он.

– Если тут лазейка, здесь бы поставили целую контубернию, – возразил Митрид.

– Зачем? Начальник караула думает, что мы пойдем на прорыв, – пожал плечами Нарок.

Я мысленно согласился с доводами своего ликтора. Начальник караула действительно думал, что мы намерены прорываться из города силой. Наличие у нас лошадей, провианта, которых мы не собирались бросать, а также донос контубернии, сторожившей нас, отряд у входа в каупону, все это говорило «за» наш прорыв и не предполагало других вариантов. Но стража перестраховывалась. Умно, стоило признать, что Арт пошевелил мозгами. Я недооценил его. Сейчас же пора было решать, что делать дальше, как поступать с этими двумя, встреча с которыми не входила в наши планы.

Митрид вновь выглянул в закуток, где ни о чем не подозревающие стражники играли в кости.

– Перережу им глотки, – заявил он и потянулся за мечом.

Я поспешил остановить ликтора, уже готового выйти в переулок, чтобы расправиться со стражей. Я нисколечко не сомневался, что Митрид сумеет покончить с этими двумя бесшумно и не оставит за собой следов. Вот только, кто из нас мог поручиться, что точно такие же двойные патрули не стояли еще через какие-нибудь пятьсот футов? Не хотелось переоценивать начальника караула, но недооценивать Арта я тоже не хотел. Следовало проявить осторожность. Стражники вполне могли подавать сигнал другим караульным, а не будь сигнала, мы могли подставить Тукрана, оставшегося лицом к лицу с римлянами на выезде.

Я озвучил свои опасения.

– Ты прав… – Митрид нехотя убрал руку со спаты.

– Может, обойдем их? – предложил Нарок.

– Ты уверен, что стражи нет через несколько улиц? – спросил я.

Нарок покачал головой. Уверенности не было. Можно было даже не отвечать.

– Пройдем мимо них? – предложил Рут.

– Бред! – тут же отмахнулся Нарок.

– Спартак говорит, что их нельзя трогать, а ты сам предлагаешь лезть на рожон! – согласился Митрид.

– Для чего тогда мы нарядились в этот маскарад? – нахмурился Рут. – Или я не прав, Спартак?

Я задумался. Выйти в переулок, как ни в чем не бывало пройти мимо двух отвлеченных игрой в кости стражников… Идея показалась безумной, но и мы мало походили на восставших, были одеты в чистое белье, привлекали к себе внимание не больше остальных горожан.

– Рут прав, – наконец заверил я.

– Выйдем к ним? – глаза Митрида округлились.

– Пойдем не все и не сразу, – продолжил я. – Сначала я, затем ты и Нарок, в конце Рут. Мне кажется, они не обратят на нас никакого внимания.

– А если обратят? – спросил Нарок.

Я знал, куда клонит ликтор, желающий перерезать стражникам глотки, поэтому улыбнулся кончиками губ.

– Ты успеешь вытащить меч, но пока ты горожанин, Нарок, а горожанин в Беневенте не носит оружие при себе. Заруби это себе на носу.

– Сделаем, – ликтор кивнул, но получился этот кивок, как и слова, какими-то неправдоподобными.

Я убедился, что мой меч не видно под тогой, и вышел в переулок. Стражники, увлеченные игрой, поначалу не обратили на меня никакого внимания. Я же сделал вид, что мне нет дела ни до них, ни до их игры. Будто бы погруженный в свои мысли, с сосредоточенным лицом, я поравнялся с римлянами, которые только теперь завидели меня и отвлеклись от своей игры.

– Стой!

Я сделал вид, что не услышал, да и вообще слова, сказанные караульным, касаются кого угодно, но не меня, и с тем же невозмутимым видом двинулся дальше. Стражник отбросил кости и, подкрепляя каждое сказанное слово отборным матом, повторил:

– Стой, кому говорю!

Я остановился, виновато обернулся.

– Ты мне? – спохватился я, всем видом показывая, что не слышал обращенных ко мне слов солдата.

– А кому? Оглох что ли? Куда прешь? – пролаял римлянин.

– Домой вообще-то, – только и нашелся я.

Стражник завис, задумался, подниматься ли ему на ноги, но все же решил не торопиться покидать свое гнездышко и остался сидеть на месте, даже не посмотрев в сторону меча. Я обратил внимание, как он взглянул на мою совершенно новую тогу и плащ. Судя по всему, район, в котором происходило все действо, принадлежал беднякам, и стражник нисколько не боялся, что может нарваться на человека знатного происхождения, поэтому-то позволял хамить и грубить в открытую, разумно полагая, что гражданину, имеющему кучу серебра и знатную фамилию, в такой дыре нечего ловить. Однако вид новой тоги и плаща смутили бедолагу, было подумавшего, что я заявился в район бедняков к любовнице.

– Где живешь? – спросил он, сбавляя тон.

Я ткнул пальцем в первый попавшийся дом в конце улицы. Естественно, я понятия не имел ни о названии этой улицы, ни о доме, на который указал. Вздумай стражник спросить что-то еще, ответа на его вопрос у меня попросту бы не нашлось. Однако римлянин, которого мое появление отвлекло от игры в кости, казалось, позабыл о моем присутствии. Он вновь вернулся к игре и прерванному разговору со своим напарником. Последнему вообще не было до меня никакого дела. Стражник с невозмутимым видом ковырялся в носу.

– И надолго ты туда? – спросил он.

– Как получится, – пожал я плечами. – Может, на час, может, на два, а может, до утра задержусь. Откуда же мне знать?

– Ладно, ступай, но коли сболтнешь кому, как мы в кости играем… – буркнул он.

Я виновато поднял руки, поспешил удалиться, пока римляне не передумали и не стали задавать новые вопросы. Спиной я ощутил устремленные из-за угла дома взгляды своих боевых товарищей. Следом шли Митрид и Нарок. По-хорошему, следовало выждать время, но времени у нас не было. Как только я скрылся в конце переулка, у дома, граничащего с городской стеной, с другого конца переулка появились два моих ликтора. Митрид и Нарок, как и я, делали вид, что не заметили двух стражников у одного из домов, и во весь голос трепались о какой-то совершенно нелепой ерунде. На этот раз стражники сразу прекратили свою игру. Солдат, расспрашивающий меня, соизволил подняться на ноги. Ударяя ладонями друг о друга, он встал поперек дороги и перекрыл гладиаторам путь. Митрид и Нарок остановились. Я видел их лица, совершенно невозмутимые, спокойные. Между стражей и моими ликторами состоялся короткий разговор. Я не слышал слов, потому что разговаривали на спокойных тонах. Однако судя по тому, что не прошло и минуты, как ликторы, улыбаясь, прошли мимо стражников, все прошло гладко. Никто ничего не заподозрил. Митрид и Нарок выполнили установку от начала и до конца. Но не успели ликторы зайти за дом, где прятался я, как невозмутимость и спокойствие на их лицах сменились напряжением.

– Все в порядке? – спросил я.

– Порядок, они сами не рады, что их выставили в караул, – заверил меня Митрид.

– Что ты им говорил?

– Сказал, что мы живем неподалеку.

– Все спрашивали, где тут можно развлечься с бабами, – фыркнул Нарок.

Я кивнул. Как и мне, ничего лучше в голову Митриду попросту не пришло. Все шло гладко.

– Митрид!

– Да, Спартак?

– Эти двое стоят здесь не просто так, где-то здесь место, через которое можно покинуть город в обход городских ворот! Найди его.

Митрид тут же бросился выполнять мое поручение. Без сомнения, на этом пятачке расположились те самые воровские тропки, на которые была сделана наша ставка. Поэтому Арт выставил здесь караул. Я выглянул из-за угла дома. Стражники не торопились возвращаться к игре и стояли на ногах, о чем-то переговаривались друг с другом. Я почувствовал, как волосы на моих руках встали дыбом. Выйди Рут прямо сейчас, и это не закончится ничем хорошим ни для нас, ни для них. Я попытался подать гопломаху сигнал, но из места, где я стоял, Рут вряд ли бы что-то увидел и уж тем более бы ничего не понял. Впрочем, мои опасения, что Рут появится раньше времени, не подтвердились. Гопломах не стал лезть на рожон, выждал, пока стражники успокоятся и вновь вернутся к игре, чтобы продолжить коротать тянувшееся в карауле время. Рут должен был появиться с минуты на минуту, и гопломах не заставил себя долго ждать. Угрюмый, явно не в настроении, не желая цеплять на себя никаких масок, он двинулся через переулок. Показалось, Рут идет неуверенно, будто пьяный. Присмотревшись, я даже был готов поручиться, что гопломаха кидает из стороны в сторону. Мне показалось, что, если стражники прямо сейчас вдруг решили бы оторвать свои задницы и перегородить проход, Рут попросту снес бы их, не заметив. Я стиснул зубы. Что он задумал… Возможно, стоило пустить Рута первым, пока у стражников еще не возникло подозрений. Сейчас же вид раздраженного бугая приковывал к себе внимание солдат, у которых должно было появиться желание остановить его. Так и произошло. Не успел Рут выйти на переулок, сделать даже десяти шагов, как внимание стражников обратилось к его неоднозначной персоне. Один из стражников что-то сказал Руту, по всей видимости приказал остановиться.

Рут поступил именно так, как я от него ожидал. Гопломах, не поднимая головы и не обращая внимания на сказанные ему слова, двинулся дальше, расстояние, разделявшее его и стражников, сократилось.

– Секундочку, любезный! – попытался привлечь внимание гопломаха тот самый стражник, с которым до того вели разговор я и Митрид. – Секундочку внимания!

Может быть, оттого, что Рут был выше его на полторы головы и напоминал вставшего на задние лапы бурого медведя, стражник разговаривал сдержанно и любезно. В случае конфликта ему пришлось бы иметь дело с кулаками размером с собственную голову. Думается, конфликтовать стражник вряд ли хотел, один удар такого кулака сломал бы ему хребет ко всем чертям. Стражник понимал это не хуже моего. Рут только лишь зыркнул исподлобья на римлянина и тут же продолжил свой путь, всем видом показывая, что не горит желанием заводить с кем-либо разговор.

– Любезный! – повторил стражник, нехотя поднимаясь на ноги. Его рука потянулась к лежащему на земле мечу. – Куда это ты собрался? Проход закрыт. Думаешь, мы здесь просто так стоим?

Поднялся второй стражник, вслед за первым схвативший с земли щит и меч. Запахло жаренным. Я не знал, зачем Рут обостряет конфликт, который нам всем был совершенно ни к чему. Видя, что гопломах не собирается останавливаться, стражники перегородили ему дорогу, вскинули мечи, выставили перед собой щиты.

– Стоять! Дальше не пройдешь! – заверил второй стражник, до этого молчавший.

Мне показалось, что Рут не выдержит, схватится за спату. Хотел я этого или нет, но рука невольно потянулась к рукояти гладиуса, прикрытой складками тоги. Вмешаться, на случай если Руту будет грозить опасность, я был обязан.

– Что он вытворяет? – прошипел над моим ухом Нарок. – Совсем спятил?

Я поднес указательный палец к губам, призывая ликтора замолчать.

Рут остановился, не дойдя до стражников, которые, казалось, наделали себе в штаны, всего несколько футов.

– Мне нужно пройти! – выдавил он сиплым голосом, закашлялся. Показалось, что язык гопломаха заплетается.

Они разговаривали на почтительном расстоянии от нас, мне не удалось расслышать слов, которыми перебросились друг с другом стражники. Однако слова, адресованные Руту, я услышал ясно и четко.

– Ха, да ты пьян! – бросил стражник Руту прямо в лицо.

Надо сказать, слова стражника привели меня и Нарока в замешательство. Рут вовсе не был пьян. То вино, что он выпил за завтраком в каупоне Гая Арта, было сродни капли в море для тех габаритов, которыми обладал гладиатор. Он был трезв как стеклышко, и я понятия не имел, с чего вдруг стражники сделали такой вывод. Однако Рут, к моему огромному удивлению, вовсе не собирался спорить. Он виновато пожал плечами, будто бы признавая факт того, что он пьян. Я переглянулся с Нароком, теперь уже не понимая ничего.

Стражники, видя перед собой пьяного горожанина, мигом забыли о напускной вежливости.

– Поворачивай да вали отсюда, пьянь, сказано, что дороги нет! – повышая голос, сказал второй стражник.

– Как нет? – изумился Рут.

– Да вот так! Когда проспишься, узнаешь! Город на ушах стоит, а ты пьешь!

Рут пожал плечами, развернулся, но споткнулся и со всего маху навалился на говорившего стражника, чуть было не опрокинув бедолагу наземь.

– Эй! Что ты вытворяешь! – стражник с трудом вывернулся из-под огромного гопломаха.

Рут выпрямился.

– А где ж мне спать, если не дома?

– Живешь тут что ли? – спросил стражник.

– Где-то здесь, – охотно закивал Рут. – Там… или там… – он принялся в разнобой тыкать пальцами в дома в округе, делая вид, что совершенно не может вспомнить, где находится его дом.

Стражники дружно расхохотались, переглянулись, начали шептаться. Один из них потянулся к Руту, что-то спросил. Гопломах в ответ пожал плечами, развел руками, покачал головой.

– Все выпил, мои хорошие…

Наконец тот стражник, что был поразговорчивее, хлопнул громилу-гопломаха по плечу.

– Иди уже, еле держишься на ногах, не хватало еще тебя в дом тащить! Я-то думал, и ты за шлюшкой! Надо бы сказать Клавдию, что здесь открыли притон!

Рут отрывисто кивнул и, так же пошатываясь, побрел в конец переулка, что-то бурча себе под нос. Стражники за его спиной проводили громилу взглядом, побросали наземь свои клинки со щитами, а уже через миг вновь вернулись к излюбленной игре. Рут ускорил шаг, оказался за углом дома, сияя своей безобразной улыбкой.

– Как вам? – он подмигнул Нароку.

– Идиот! – отмахнулся ликтор.

– Ты не прав, – усмехнулся я и протянул Руту ладонь. Гопломах отвесил мне пять, широко улыбаясь беззубым ртом.

Несмотря на всю ворчливость Нарока, ликтор подошел к Руту и крепко обнял своего боевого товарища. Буквально из ниоткуда вырос Митрид и вместо всяких слов жестом показал, что нам следует пройти за ним. Ход был найден, вместе с ним был найден способ выбраться из ловушки, в которую я загнал себя сам. Мы двинулись вдоль городской стены, где очень скоро перед нашими глазами предстал забросанный ветками подкоп. Мы осмотрелись, Рут разбросал ветки. Понятное дело, о подкопе знали стражники, получавшие с подобных «тайных» ходов неплохие откаты серебром от беневентского жулья. Я первый скрылся в подкопе, оказавшемся довольно-таки широким, чтобы там сразу могло беспрепятственно поместиться два человека. За мной последовали остальные. Стена Беневента осталась за нашими спинами.

Оставалось держать скрещенными пальцы за Тукрана, которому в этот миг приходилось сложнее всех. Его план… Я обманывал, когда говорил, что не знал о задумке своего ликтора. Я знал все от начала и до конца. Это знание сейчас сидело глубоко внутри меня, на душе неприятно скребли кошки. Тукран, этот безумец, каким-то образом заставил меня поверить себе, хотя сейчас, когда мы оказывались на подступах к городским воротам, я все больше понимал, насколько бесшабашной выглядела идея ликтора, поставившего на кон свою жизнь. Впервые с момента нашего разговора я вдруг понял, что знал об этом и раньше, но отчего-то боялся признаваться в этом себе. Именно потому, что глубоко в душе я понимал, чем закончится его затея, я избегал этой темы в разговоре с остальными ликторами.

Понадобилось несколько минут, чтобы наш небольшой отряд оббежал город вдоль стены и оказался у выезда, в том месте, где начальник караула стянул свои основные силы. Мои ноздри уловили отчетливый запах гари.

* * *

У Тукрана все получилось… Приветственно заржал Фунтик, здесь же были кони Нарока, Рута и Митрида. Стража забрала лошадей, вот только на посту на выезде из городской черты не было ни души.

Я остановился, почувствовал, как стали влажными мои глаза. Хотелось верить, что причиной тому был выедавший глаза дым, но я знал, что это было не так. Горел дом на перекрестке, на углу которого мы оставили Тукрана и лошадей. Пламя охватило здание по всему периметру, буквально пожирая его. К дому стянулись контубернии стражников, стоявшие у выезда из города. Римляне опустили оружие и наблюдали за тем, как дом мерно превращается в пепелище. Где-то там внутри дома заживо сгорел мой верный ликтор, поклявшийся защищать меня до конца своих дней. Стража, толпившаяся сейчас вокруг горящего дома, думала, что там внутри находимся мы. Тукран сделал все, чтобы сохранить эту видимость и позволить нам спастись.

Я видел среди стражников Лития Арта, на лице которого застыла довольная ухмылка. Сейчас он думал о своем отчете и главной записи, которую начальник караула сделает в нем. Именно Арт затребует награду, обещанную Марком Лицинием Крассом за смерть Спартака. Наверняка сейчас этот алчный человек размышлял над тем, что ему больше никогда не придется вставать спозаранку, чтобы выходить в караул. Ведь именно ему удалось сделать то, что не удалось сделать никому другому. Не зря Красс объявил за голову лидера восстания рабов награду в целое состояния.

Видя лица стражников, которые явно получали удовольствие от проделанного, которые считали, что все это их заслуга от начала и до конца, мне хотелось выхватить гладиус, устроить у пепелища бойню, но меня останавливала одна-единственная мысль. Эта была мысль о Тукране и о том, что он сделал для нас. Ликтор хотел, чтобы наше движение вновь подняло голову, и отдал ради этого свою жизнь. Это был сознательный и взвешенный выбор гладиатора. Будь иначе, я никогда не согласился бы на такой шаг. Что бы я ни говорил, как бы я ни сторонился этих мыслей, я знал, что мы покинем Беневент без Тукрана с тех самых пор, как согласился исполнить его безумный план. Не уважать выбор своего ликтора я не мог. Следовало забрать коней и убираться отсюда. Стража во главе с начальником караула была слишком отвлечена пожаром, ну нас появлялся неплохой шанс уйти незамеченными. Пока в Беневенте разберутся что к чему, нам удастся уйти далеко от города, погоня станет бессмысленной. Литий Арт останется в дураках, а вместо награды получит выговор, а то и вовсе преждевременный уход на покой.

Я с трудом заставил себя отвести взгляд от пылающего дома. Пора было убираться.

– Забираем коней и уходим, – сказал я.

Я видел напряжение, застывшее на лицах Нарока и Митрида. Они, как и я, хотели отомстить за смерть своего боевого товарища, но понимали, чем может обернуться такой порыв для нашего движения. В отличие от меня, эти люди верили, что у Тукрана был шанс спастись. Но верили ли? Хороший вопрос, но ответа у меня не было. Нарок и Митрид с каменными лицами бросились освобождать своих лошадей. Рут не торопился. Он смотрел на меня и был мрачнее тучи.

– Ты знал, что так будет, мёоезиец? – сурово спросил он.

Я ответил не сразу. Вопрос гопломаха был не из тех, на которые отвечаешь охотно, но врать и что-то придумывать я тоже не хотел.

– Знал, – я кивнул. – Как знал и ты.

Рут горько улыбнулся.

– И мы допустили это… Как так?

– У нас не было выбора, – отрезал я.

Рут задумался, а затем, ничего не сказав, зашагал к своему коню. Я еще с минуту смотрел на догорающий дом. Мы знали… Стоило просто напомнить себе, что без жертв не выигрывается ни одна война, и двигаться дальше. Я был уверен, что когда настанет черед умирать мне или любому другому, кто встал под знамена освободительной борьбы, каждый из нас примет свою судьбу без колебаний. С этими мыслями я двинулся к Фунтику. Митрид с Нароком, оседлавшие своих жеребцов, теперь освобождали лошадей стражников, выпуская животных на волю. Нарок перерубал веревки, Митрид хлестко бил лошадей ладонью по бедру. Животные звонко ржали и разбегались прочь от ворот Беневента. Это была оплеуха начальнику караула за его невнимательность, Литий Арт слишком рано поверил в свои силы и примерил на себя венок победителя. Разогнав лошадей стражников, мы перешли в галоп, копыта животных застучали по Аппиевой дороги. Беневент растаял на горизонте…

Эпилог

Очень скоро нам пришлось расстаться с лошадьми. Скакали галопом, животные взмылились, не выдержав заданного темпа. Мне пришлось собственными руками умертвить Фунтика, который за все время стал мне другом. Однако главная цель, которая при этом преследовалась мной, была достигнута. Нам удалось прибыть в Капую до темна. Там, не заходя в город, я приобрел новых лошадей. Животные не шли ни в какое сравнение с прежними и с трудом держали галоп, взмылившись задолго до того, как мы оказались у Анция. Лошадей также пришлось умертвить, но сил продолжать путь к городу, где бы мы могли приобрести новых клячей, уже не было. Переход дался тяжело. Голодные, сонные, мы заночевали в поле, когда до Аниция оставалось всего несколько миль пути. Уже утром в Аниции я выкупил новую четверку лошадей, мы отзавтракали в одной из каупон, разбудив хозяина, которому пришлось заплатить вдвойне. На этом деньги закончились, увы, в пути я потерял сестерции, которые взял с собой из лагеря, закончились деньги, полученные от Гая Арта. Новые клячи не внушали доверия, но именно они должны были довести нас в Рим. Я внял совету Митрида, предложившего не рисковать и не загонять лошадей, скакали рысью. Последний рывок, последние несколько часов, которые нам предстояло провести в пути, и конечная точка нашего маршрута будет достигнута. Несмотря на то, что наш темп значительно упал, уже к полудню на горизонте появились стены величественного вечного города. Рим, при его виде захватывало дух.

Content

Валерий Владимирович Атамашкин
Я – Спартак. Битва за Рим

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог