Пути в незнаемое

Писатели рассказывают о науке

Избранные очерки

Редакционная коллегия:

А. З. Анфиногенов, Д. М. Балашов, З. Г. Балаян, Ю. Г. Вебер, Б. Г. Володин, Я. К. Голованов, Д. А. Гранин, Д. С. Данин (председатель), В. П. Карцев, Л. Э. Разгон, А. Е. Русов, И. В. Скачков, В. М. Стригин, Д. А. Сухарев, М. Б. Чернолусский, Н. Я. Эйдельман, А. Л. Яншин

Составители Б. Г. Володин и В. М. Стригин

Художник Борис Жутовский

I

Юрий Апенченко

Ночь на горе

1

Передний салон самолета выглядел не так, как в обычных рейсовых «ТУ». Просторный стол, четыре больших удобных кресла возле него по левому борту да диван по правому — вот и все. У торцовой стенки на плечиках аккуратно висели три кителя, из них один генеральский, все с Золотыми Звездами, и два пиджака без отличий: гражданские космонавты наград в будни не носят, регламент их к тому не обязывает.

Один из штатских, скинув туфли, лежал на диване и читал рассказы Лема о Пирксе. Четверо сражались за столом в преферанс. Играли, собственно, трое, четвертый, Командир космического корабля, уже доставленного к месту старта, наблюдал. Хотя пулька была небольшая, часа на два, его Бортинженер[1] уже успел забраться на горку и теперь, похоже, вновь оставался без взятки.

Из кабины вышел второй пилот и, присев на подлокотник кресла к Командиру, заглянул из-за его спины в карты Бортинженера.

— Как думаешь, если назначить семь? Вот этих? — спросил Бортинженер.

Пилот весело присвистнул.

— Без двух гарантирую.

Партнеры засмеялись. «Горячится, — подумал Командир. — В деле такой рассудительный. Спокойно, спокойно, без риска. А в игре всегда зарывается — хоть в преферанс, хоть в теннис…»

— Ну, как вы нас сегодня везете? — спросил пилота генерал.

— Нормально. Встречный ветерок приличный, так что минут на пятнадцать запоздаем, но не больше. А там хорошо, теплынь, плюс восемнадцать.

Бортинженер назначил семь во трефах и остался без двух. Командир хмыкнул и сказал пилоту:

— Курируй его, а то он, я вижу, досрочно на орбиту выйдет. Я пойду к Константинычу посижу…

Полковник Владимир Константинович Ладогин привычно занимал левое кресло. Он улыбнулся космонавту и показал глазами на свободное место второго пилота. Машина шла над плотным слоем облачности. Внизу, должно быть, погода не радовала. А отсюда облака выглядели празднично, они сияли ослепительно и накатывались волнами, но не как в море, изменчивыми, непостоянными, а плотными, скульптурно оформленными, и небо над этой белой, взбитой холмами равниной было таким свежим и синим, словно его лишь сегодня построили. Впереди уже был виден край покрова, и летчики, пристально глядя вдаль, ждали, когда навстречу им выкатится Земля. Она показалась, огромная, розовато-желтая и немного округлая, так далек и ясен был горизонт.

Машину чуть качнуло потоком теплого воздуха, штурвал дрогнул, и космонавт осторожно тронул его ладонями, едва-едва, словно погладил.

— Не отвык? — спросил Ладогин.

— Есть немного. Скучаю…

Лет десять назад они служили в одном полку на Дальнем Востоке. Ладогин потом командовал этим полком. Служили, а не дружили, что теперь и представить странно: ведь именно тогда их каждый день сводило дело, да и не только дело, потому что жизнь в маленьком гарнизонном городке — общий котел. Но нет, лишь вновь встретившись в Подмосковье, они сблизились душевно — молчаливо, без объяснений, к которым равно не были склонны, и без особых размышлений о том, как и почему это произошло. «Сошлись два бомбера», — с усмешкой глядя на них, заметил однажды Алексей Леонов. С тех пор в обиходе их так чаще всего и называли — «два бомбера».

— На старте будешь? — спросил космонавт.

— Если буду, так буду, — ответил Ладогин. Обычно перед стартом он кого-нибудь привозил на космодром и отвозил после запуска куда прикажут. Он не знал и не мог знать, как получится на этот раз. Да и вообще летчики не любят загадывать. Но чтобы ответ не прозвучал укоризненно, добавил: — А если не буду, увидимся после приземления. На вот, возьми с собой…

Ладогин достал из нагрудного кармашка часы, старые и невзрачные, без ремешка, но хорошей швейцарской работы, и протянул космонавту.

— Те самые? — с интересом разглядывая часы, спросил Командир. — Спасибо. Привезу в сохранности… Ну, будь!.. Там, на полке над столом, я тебе оставил… Заберешь… — И, легонько тряхнув Ладогина за плечо, вышел из кабины.

2

Ландшафт внизу переменился. Земля расстилалась однообразно серая, лишенная ориентиров и только кое-где тронутая нездоровыми пятнами солончаков. Но Ладогину было безразлично, как она выглядит. Земля есть Земля. Больше всего в жизни он любил летать над ней и был счастлив вполне, потому что и летал всю жизнь, а когда еще не умел, то все равно находился при самолетах.

Он говорил иногда, что происходит от авиации, и в этой шутке содержалась изрядная доля правды, хоть и не без привкуса горечи, ведомой, впрочем, лишь ему одному. Родителей Ладогин не помнил, какое-то время проживал у тетки в Казани, в Суконной слободе. В разговорах с чужими людьми тетка называла его не по имени, а «приемышем», и он сам ушел от нее в детский дом. В день начала войны Ладогину сравнялось пятнадцать лет. Он успел окончить семилетку, и его приняли учеником на авиационный завод. Рядом с огромной тележкой тяжелого бомбардировщика — Ладогина определили на участок сборки шасси для «ТБ–7» — он выглядел вовсе заморышем. И когда зимой — а та зима в Казани была не менее лютой, чем под Москвой, — потребовались мотористы на заводской аэродром и комсомол позвал добровольцев, то направления Ладогину долго не давали, боялись, что не выдюжит. Но он все-таки настоял на своем, и ему сказали:

— Ладно, вот тебе пропуск, ступай. Бороду разыщи. Если он согласится, оставайся.

Он долго высматривал человека с бородой, но так и не обнаружил. Сердитый, явно не выспавшийся парень в промасленном полушубке поверх столь же промасленных ватника и стеганых брюк, с подозрением присматриваясь к нему, недружелюбно спросил:

— Ты чего здесь вертишься, шкет? Вот заденет крылом — и нет тебя. Это же взлетная полоса. Тебе чего нужно?

— У меня пропуск есть, — ответил Ладогин с достоинством. — Человека одного ищу. Борода зовут.

— А на кой тебе он? — еще подозрительнее спросил парень. — Тебя кто прислал? Зачем?

— Комитет прислал. Работать.

— Ну, удружили! — сказал парень и зло выругался. — Работать? А ты чего-нибудь делать-то умеешь?

— Если бы были такие, которые умеют, то меня не посылали бы. Научат.

— Не возьму! — сказал парень решительно. — У меня бригада, а не детский сад. Ну, что уставился? Борода — так, ты думаешь, на Деда Мороза похож? Я Борода. Фамилия у меня такая. И мотай отсюда. Взять в бригаду тебя отказываюсь, так и передай в комитете.

Парень, круто повернувшись, зашагал к стоявшему невдалеке вагончику. Ладогин тенью пошел за ним. В вагончике было жарко от «буржуйки». Двое мужчин валетом спали на верхних нарах, а на нижних сидели еще двое и ели картошку из котелка.

— Подъем! — сказал Борода негромко, но наверху сразу заворочались. — Через пятнадцать минут дадут самолет.

На Ладогина уставились четыре пары глаз. Только Борода не обращал на него внимания. Один из проснувшихся, расправляя спутанные волосы темной пятерней, спросил хриплым, простуженным голосом:

— А это что за фигура? Или я еще сплю?

— В ученики взять не желаешь? — с досадой спросил бригадир. — Ты просил моториста? Вот из комитета комсомола прислали, уважили. — И, устало опустившись на топчан, горестно обратился к Ладогину: — Откуда ты взялся такой на мою голову?

— Из Суконной слободы, — ответил Ладогин. — А ты не смотри, что я такой маленький. Я из детдома, выносливый. Меня на праздники никто переплясать не мог.

На нарах то ли закашлялись, то ли засмеялись.

— Это положительное качество. Плясуны нам вот как требуются, — провел Борода ладонью по горлу. — А как насчет отрицательных? Тоже имеешь?

Ладогин, наморщив лоб, припомнил, как однажды — он только осваивался в цехе — уходил со смены и забыл прибрать инструмент, а мастер неодобрительно заметил: «А ты, оказывается, с ленцой, паренек». Припомнил и честно сказал:

— С ленцой.

Тут все грянули таким дружным хохотом, что он даже вздрогнул. И Борода тоже смеялся вместе со всеми.

— Чудило! Да ты знаешь, какая у нас работа? — отсмеявшись, спросил бригадир. — Смен нет, дня нет, ночи нет, дома нет. Ничего нет! Только мы и самолет. Понял? Ты же загнешься через две недели. Кто тогда отвечать будет?

— А ты попробуй, — сказал Ладогин. — Не загнусь. А если что, так отвечать за меня не перед кем…

На космодром прибыли по расчету. Поправка на встречный ветер, как и вычислил штурман, составила пятнадцать минут. Зарулив на стоянку, Ладогин не вышел проводить пассажиров, чем несколько нарушил этикет и субординацию, но он не хотел еще раз, при всех, прощаться с другом и лишь проследил сверху, как тот в тесной кучке прилетевших и встречающих прошагал по серым бетонным плитам к вокзалу. На полпути космонавт чуть поотстал и, на ходу полуобернувшись к самолету, вскинул руку. Ладогин тоже вскинул руку, хотя этого никто не мог видеть. Потом он поднялся и шагнул из кабины. Дверь перед трапом была распахнута, и его обдало теплым и сухим воздухом. Весна на космодроме уже вступила в права.

С полки в салоне Ладогин достал перевязанную шнурком коробочку. В коробе была большая бутылка, по наклейке красным фломастером написано: «Выпить после моего приземления. Или вместе». Ладогин убрал коробку и вышел из самолета. Второй пилот и штурман уже возвращались с КП.

— Быстро обернулись, — похвалил их Ладогин.

— Как учили, — отозвался второй. — Все в порядке, Командир. Можем заправляться — и нах хаузе. Есть предложение пообедать. Ландо подано.

— Домой так домой, — сказал Ладогин. — Поезжайте, обедайте. Я что-то не хочу. Погреюсь здесь на солнышке…

3

Года за полтора до этой весны, после первого полета, Командира космического корабля пригласили в Приморье и там, выбрав денек, отвезли на вертолете в старое охотничье село, куда захаживал еще Арсеньев со своим знаменитым проводником, а оттуда на длинной остроносой лодке двинули вверх по быстрой порожистой речке на таежную заимку, к тигроловам. Хозяева потчевали парной изюбрятиной, зверя добыли по заказу, к приезду гостей, и медовухой, изготовленной на родниковой водице. Тигроловов было двое — отец и сын. Отец, совсем уже старый, прихварывал и от немочей лечился женьшенем, не корнем, а настоем зелени, которую щипал на собственной плантации и заваривал вместо чая. Сын же в свои пятьдесят лет силищей обладал необыкновенной: показывая, как вяжут пойманного тигра, он так хватил Командира за руку, что потом дня два чувствовалось, хотя космонавт и сам вовсе не тонкой кости человек. Тигра, оказывается, без оружия берут — карабин за спиной, чтобы не мешался. Отбивают тигренка от тигрицы (они долго вместе ходят, так что тигренок — название одно), отбивают и гонят собаками на охотников. И вот когда в последнем, отчаянном прыжке зверь, стремясь уйти, бросается на того, кто преграждает путь, и, распластавшись в полете, на мгновение зависает над охотником, его нужно подхватить крепкой рогатиной и опрокинуть, тесно прижав к земле. Тут его и вяжут.

— Страшно, — спросил космонавт, — когда он на тебя-то кидается?

— Ни-ни! Если хоть малая жилка в тебе дрожит, лучше не ходи, только опозоришься, да и до беды далеко ли. Ни-ни! Вот опосля, когда она, тигра то есть, опутанная возле костра лежит, а ты чай из горячей кружки пьешь да слушаешь, как лошади фыркают, тревожатся то есть, вот тогда, бывает, задумаешься. Тигра, она зверюга сурьезная. А так какой страх? Вам, однако, страшнее приходится. Каково на огне-то летать?

— Да так же примерно и приходится, — засмеялся космонавт. — Если хоть малая жилка дрожит, лучше откажись заранее…

Вообще-то говоря, летать на ракете дело не самое приятное, но на долгом, утомительном пути к старту об этом как-то не думаешь. И не потому не думаешь, что некогда или выискался такой особенно смелый; просто, наверное, человек себя бережет: мало ли на свете опасных занятий — так ведь ежели только о том и помнить, что они опасны, то получится сплошная нервотрепка, а не работа. Хотя, конечно, есть, бывают особые минуты.

Когда еще на земле ракета начинает подрагивать и тело вбирает в себя эту напряженную дрожь, а в наушниках резко звучит голос пускающего: «Пр-р-редварительная!» — струя времени вдруг прерывается, словно кто-то перекрыл кран, и секунды срываются каплями, по отдельности, штучно. Но вот запруда рушится, пламя, невидимое из корабля, упруго хлещет и с грохотом водопада скатывается вниз, в просторную пригоршню бетонного лотка, и как только: «Главная!» — как только сквозь шум донесется напутствием это слово, мгновения вновь сольются в единый поток, и вот тогда всё! — подхваченный течением, доверься ему, отдайся во власть его, во власть полета, вспять пути нет. Может быть, в предвосхищении этого мига, мига освобождения от многолетнего, тяжкого груза волнений, забот и трудов, и тянется так медлительно самый долгий день в жизни космонавтов — день старта…

Перед первым полетом жена Командира, провожая мужа на Байконур, суеверно просила его:

— Ты вспомни о нас с Мишкой. В самую последнюю минуту на Земле вспомни, и все будет хорошо. Только непременно вспомни…

Он обещал и, когда она потом спросила, вспомнил ли, сказал, что да, конечно, вспомнил, но это было не совсем так. Просто их, его и Бортинженера, попросили сказать для телерадио несколько слов на прощанье, и он передал привет всем близким, то есть и Елене с Мишкой тоже. Вспоминать же о них особо он не вспоминал. Притянутый ремнями к запрокинутому креслу, он, кажется, вообще ни о чем не думал, он ждал — следил за побежкой световых сигналов, отвечал на контрольные вопросы и ждал, когда окончится одно и начнется другое, то, ради чего все эти годы он жил и работал. Так было прошлый раз. И теперь тоже так было. Лишь мельком, взглянув на часы и припомнив о других часах, тех, что дал ему Ладогин, он подумал и о самом Владимире Константиновиче, подумал и сразу же забыл…

А Ладогин — он прилетел утром — в это время сидел в стекляшке буфета на смотровой площадке и ел шашлык, душистый, хрустящий и горячий, прямо с мангала. Он сидел за столиком с журналистами и, втайне посмеиваясь, слушал, как бородатый Ярослав, старый и общий знакомец, истово, в полный голос, как бы обращаясь за подтверждением ко всем, «пудрил мозги» новичку фотокорреспонденту, рассказывал, какие опасности подстерегают репортера, снимающего старт ракеты.

— Самое опасное, должен я тебе сказать, это боковушки, — говорил Ярослав, честно уставясь на собеседника выпуклыми голубыми глазами. — Никому не известно, куда они упадут, когда отвалятся. Я, например, инженер, но откровенно тебе признаюсь, что предугадать этого не могу. И никто не может. Это зависит от того, в какую сторону закрутит ракету. Ну, и от других причин. Нам-то здесь что? Громкая связь есть, укрытие есть. Спрятался — и все дела. А вот за вас каждый раз переживаешь. Как они там, в степи? Ни оповещения, ни убежища. Ты думаешь, отчего Саша, дружок твой, поседел? Он скромный, сам не расскажет, а вот спроси его. Исключительно от переживаний. Рискованная у вас, братцы, работа! Дома детишки ждут, ручонки тянут: «Папа! Папа!» — а на папу боковушка валится! Нет, тут, я думаю, только один надежный способ уцелеть. Как увидел, что включили зажигание — а это сразу видно, потому что дым пошел, — как увидел, так сразу врубай автомат — автомат-то хоть у тебя есть? — ну вот, врубай его и рви когти. В степь! Быстро! Волчьим наметом!..

Фотокорреспондент посматривал настороженно, но все кругом строго молчали. И когда после объявления о часовой готовности, забрав сумку с аппаратурой, он заспешил к машине, то все же спросил небрежно, как о пустяке:

— Да! А в какую сторону бежать, если придется?

— Я же тебе говорю, точных правил тут нет. Зигзагом, только зигзагом… — И, проводив беднягу взглядом, Ярослав отер жир с усов и удовлетворенно промолвил: — Есть, заглотнул…

Посмеялись. Припомнили старые розыгрыши. Потом Ладогин поинтересовался:

— Слава, когда же ты про Королева допишешь?

— Вот сразу видно, что человек дружит с книгой, не то что некоторые, — сказал Ярослав. — Пишу, товарищ полковник. Но пока трудно очень. Самое сложное время — перед войной, война. По омскому периоду еще кое-что раскопал. А вот с Казанью сложнее. Правда, документы есть, да и люди тоже. Но таких, которые бы работали с ним каждый день, таких пока не нашел… Ну, поднимаемся, братцы? Пятнадцать минут объявили…

4

Фермы обслуживания были уже отведены, и ракета высилась между ними как пестик некоего железного цветка. Среди ровной и бурой, еще не успевшей зазеленеть степи, под огромным бледно-голубым небом цветок этот казался маленьким и хрупким. Он рос одиноко, и у тех, кто смотрел на него со стороны, могло возникнуть обманчивое ощущение покоя и неподвижности. Так смотрим мы на обычный степной цветок, не думая о том, что корни его непрерывно втягивают питательные соки, а лепестки и листья принимают свет и тепло. В железной природе скрытно шла своя жизнь; сотни людей невидимо управляли ею, и, словно прислушиваясь к их потаенной работе, под навесом смотровой площадки все как-то разом замолчали. Слышно стало, как степь дышит ветром.

Рядом с Ладогиным стоял высокий и бледный малый из тех, что сидели за столом в буфете.

— Что-то я вас раньше не видел, — кося глазом, как лошадь, чуть в нос покровительственно сказал малый. — Первый раз на старте?

Ладогин промолчал.

В ту лютую зиму в Казани бригада Бороды обслуживала пикирующие бомбардировщики «Пе–2». К сорок первому году их имелось всего два, а за войну сделали одиннадцать с половиной тысяч машин. Они принимали самолет в цехе, заправляли водой, маслом, бензином, опробовали моторы и, убедившись, что все в порядке, а если нет, то доведя все до нормы, провожали машину в испытательный полет; потом начиналась доводка, устранение дефектов; потом, дурея от грохота и пороховой гари, отстреливали оружие в тире; потом самолет снова шел в полет, после чего оставалось немного: отладить все окончательно, загрузить бомбардировщик боеприпасами и, оформив документы, передать фронтовым летчикам. На все это отводилось сорок восемь часов, но обычно они управлялись раньше, и тогда выходила премия, добавка к пайку — триста граммов хлеба, сто мяса и сто водки. Ладогин в дальнейшей жизни много получил премий и наград, но про эти граммы не забывал. Хлеб и мясо он съедал сам — тогда, против опасений, он не только не загнулся, но на удивление быстро стал расти, — хлеб и мясо съедал сам, а водку раз в месяц относил в Суконную слободу, тетке, она с нее жила. Тетка плакала и все время повторяла одно и то же:

— Прости, Володя, за мое к тебе, сироте, бессердечие. Бог тебя наградит. А я жива останусь, так отслужу…

И правда отслужила. Когда Ладогин овдовел, Любку, дочь, поднимала она…

В сорок втором году осенью, лист уже пал с деревьев, их, всю бригаду, затребовали вдруг на завод. Раньше такого не случалось, и по дороге гадали, к чему бы это. Ладогин, младший, предположил, что пошлют во фронтовые мастерские. Но Борода такую мысль сразу отсек. Какой фронт? Чем тут не фронт! Кто же будет принимать «пешки»?

Он оказался прав. На заводе мимо непонятных черных стендов их провели в тесный закуток, выгородку, где бригаду уже поджидал коренастый, крепкий, но исхудавший человек с большой круглой головой на короткой шее и пристальным, исподлобья взглядом, инженер Королев Сергей Павлович. Без предисловий, кратко Королев сообщил, что решено установить на самолете, в дополнение к его моторам, ракетный двигатель, ускоритель. Такой двигатель создан и испытан, теперь нужно приспособить его к серийной машине. Это и поручено бригаде. Работать они будут вместе. Но сначала надо двигатель изучить.

Незадолго перед этим заводской летчик Васильченко подарил Ладогину свой старый шлем. Шлем Ладогину так нравился, что в первое время он даже в тепле его не снимал. Говоря, Королев несколько раз глянул на шлем, и Ладогину это показалось обидным. Он подумал, что инженер, наверное, придира. Был у них такой воспитатель в детском доме. Тоже темную гимнастерку носил, под военного. «Дисциплинка, дисциплинка хромает!» И когда, закончив, Сергей Павлович поинтересовался, есть ли вопросы, Ладогин, желая показать самостоятельность и независимость, спросил:

— Когда начнутся занятия?

— А они уже начались, — сухо сказал Королев. И, внезапно усмехнувшись, сам обратился к Ладогину: — Ты такой стишок случайно не слышал: «Вечно грязный, вечно сонный, моторист авиационный…» Это не про тебя?

Все засмеялись, а Леня Слепов, ведущий левой винтомоторной группы, как бы заступаясь за Ладогина, пояснил:

— Мы ведь прямо с поля, Сергей Павлович.

Когда возвращались, Слепов сказал:

— Я его давно знаю. Голова. Работал у него в институте. В Москве…

— Что же он тебя не узнал? — недоверчиво спросил Борода.

— Почему ж не узнал? Узнал. Хотя, по правде говоря, трудно меня узнать. Да и его тоже. — И, вздохнув, добавил: — Судьба играет человеком…

Слепов тоже был новичок в бригаде. Правда, при этом мастер высокой руки. На завод он попал из госпиталя, из команды выздоравливающих. Молодой совсем, не старше Бороды, а со спины глянешь — лопатки торчат, шея в две жилы, и на нее косицы седоватые из-под шапки выбиваются. Старик стариком. По ночам Слепов скрипел зубами и кричал. Все думали, это война его душит: он два раза из окружения выходил. А Леню после контузии не отпускала такая головная боль, что можно однажды упасть и умереть. Но он об этом никому не говорил. Узнали потом. Когда он однажды упал и умер…

Весной от испытательных стендов перешли на аэродром. Участок отвели в стороне от главной бетонки. Возле вагончиков — один для жилья, другой для оборудования — выставили караул. Разместить двигатель в хвостовой части самолета было непросто, но Королев с этим справился. Васильченко, правда, переживал, не нарушена ли центровка, но оказалось — нет, ничего, не нарушена. Все же, косясь на емкости для топлива и окислителя, летчик ворчал недовольно:

— Угробите машину, черти! Выдумали какую-то гремучую смесь, того и гляди взорвемся…

Королев успокаивал:

— Я буду летать с вами. Управление режимами и приборы выведем на место стрелка-радиста.

Работалось с Королевым хорошо, просто. О нем так и говорили в бригаде: «Простой». Он был терпелив, вопросы и несогласие его не раздражали. Правда, иногда из-за промедления мог вспылить и при этом, ругаясь, бледнел. Ладогин поссорился с ним лишь однажды, незадолго до летных испытаний. Что-то не ладилось с двигателем. Он, как говорят мотористы, парил. Испарялась почему-то азотная кислота. Ладогин менял клапан предварительной ступени, а Королев стоял рядом. По инструкции, самим же Королевым написанной, это не разрешалось, и Ладогин сказал:

— Отойдите, Сергей Павлович. Трубки под напряжением, сыграет азотка.

Королев сердито посмотрел на него и буркнул:

— Не учи.

А тут трубка и в самом деле развернулась как пружина, и на гимнастерку Сергея Павловича брызнула струя кислоты.

— Экая чурка! — закричал Королев в сердцах. — Балбес безрукий!

Ладогин закончил проверку клапана и, обиженный, не отвечая на вопросы инженера, ушел в вагончик. Сергей Павлович сменил безнадежно испорченную гимнастерку на черный суконный комбинезон и пришел к нему. В вагончике были Борода и Слепов. Не стесняясь их, Королев сказал:

— Извини меня, дружище. Я не прав. Очень уж стало жалко одежку, другой-то у меня нет. Вот и не сдержался. Извини. И не будем тратить время на обиды. Давайте опрессуем его, что ли. Не может же он парить беспричинно.

Двигатель опрессовали. Но и опрессовка ничего не дала. При пуске азотка продолжала испаряться. Все стояли в укрытии. Королев нервничал.

— Прячемся… как трусы, — сквозь зубы сказал он.

И тут Ладогин не раздумывая выскочил из укрытия и побежал к двигателю. Ему что-то кричали вслед, но он не слушал. Двигатель выключили. Королев шел на Ладогина, грозно набычившись.

— Обнаружил! Обнаружил! — крикнул ему Ладогин.

Сергей Павлович остановился и закрыл глаза. Ладогин подумал, что опять ему достанется. Но когда Королев поднял веки, взгляд у него был просто усталый…

5

— Владимир Константинович! — негромко окликнули Ладогина.

Он обернулся. Знакомый молодой майор передал:

— Начальство приказало готовить вылет на восемнадцать.

Ладогин кивнул, но про себя чертыхнулся. Типун на язык! Что за манера гнать картину! Неужели нельзя распорядиться после старта?

— Объявляется минутная готовность! — разнеслось из динамиков громкой связи. — Готовность — одна минута!

— Принято, одна минута, — ровно сказал Командир. — У нас все в порядке.

— У вас все в порядке, — подтвердила Земля. Слушая предстартовые переговоры, трудно понять, кто кого успокаивает, Земля космонавтов или космонавты Землю. — Пульс в норме. Молодцы. Вы поправку на шесть секунд записали?

— Записали, записали поправку.

— Инженер подтянул ремни?

— Подтянул, подтянул.

В тесной скорлупке спускаемого аппарата они лежали рядом, Командир и Бортинженер, не глядя друг на друга и не думая друг о друге, не глядя и не думая потому, что с годами слились в двуединое существо, именуемое космическим экипажем. Как произошло это слияние, они и сами не заметили. Когда они только начинали работать вместе, Ладогин спросил Командира:

— Как у тебя напарник-то?

— Вроде бы ничего, — неопределенно сказал Командир. — Только очень уж вежлив. «Передай мне, пожалуйста, линейку». Я ему говорю: «Слушай! Выбрасывай ты, ей-богу, лишние слова! Ведь у нас скорость восемь километров в секунду. Пока ты все это говоришь, представляешь, сколько мы пролетим? Будь проще. „Линейку!“ — и все ясно». А он смеется. «Нет, — говорит, — это сильнее меня. Это мамино воспитание. Тут уж ничего не поделаешь».

Как давно это было! Сколько времени, чистого, по секундомеру, провели они рядом, вдвоем? Месяцы. Они постигли друг друга так, как только можно постигнуть, и научились уважать один другого.

В полете, первом их полете, Бортинженера угнетала не столько невесомость, сколько невозможность определить, для самого себя уяснить, где в этом странном мире верх, где низ. Ну конечно, их нет, но все-таки? Однажды он признался в этом Командиру. Тот удивился.

— Чудак! Что же ты раньше-то молчал? Есть железный способ. Я как только вплыл сюда, так сразу решил: вот это будет пол, а то потолок. И никаких проблем!

Вернувшись, Бортинженер рассказывал об этом со смехом. Посмеивался и Командир. Но в космосе было по-другому. В космосе Бортинженер с благодарностью подумал: «Господи! Как с ним все-таки хорошо, как просто и надежно…»

Они не дружили в том тесном значении понятия, какое придает ему быт, то есть не тянулись друг за другом, да и что им было тянуться, если судьба и без того накрепко связала их, не ходили семьями в гости по праздникам, каждый держался своей годами устоявшейся компании, не обсуждали вслух взгляды на жизнь, потому, наверное, что жизнь не оставляла досуга, понуждая проявлять эти самые взгляды каждый день. Но дружили они или не дружили, а срослись так, что даже чувствовать научились одновременно и одинаково.

От ракеты отвели кабель-мачту. Корабль качнуло, и, распластанные в креслах, они восприняли этот толчок как предупреждение. Сердце забилось чаще. Вот и зажигание. Снизу, изнутри, дрожью до них дошел грохот двигателей…

Со смотровой видно было, как из-под ракеты выкатился тугой клуб дыма, резко окрашенного пламенем, и лишь через мгновение все вокруг заходило, даже щеки затряслись от нарастающего гула. Огонь, бушуя, подымал ракету сперва медленно, а потом все быстрее, быстрее. Огромное, трепещущее, яростно рвущееся солнце взмывало в зенит, и какое-то время над головой горело два солнца, но второе, движущееся, постепенно уменьшалось, превращаясь в звезду посреди дневного неба. Но вот и она погасла. Шум стих, только на несколько голосов разом говорил репродуктор.

— Пятьдесят секунд, полет нормальный, — вел отсчет информатор. — Шестьдесят секунд. Давление в камерах сгорания устойчивое. Семьдесят секунд…

— У нас все в порядке, — подрагивая голосом, сказал Командир. — Вибрация. Легкое покачивание. Перегрузки пока небольшие.

От старта через степь ветер гнал сизое облако дыма. Стоявший рядом с Ладогиным длинный и бледный корреспондент спросил:

— Впечатляет, правда? Я уже четвертый раз здесь, а все никак не могу привыкнуть.

— Четвертый? Это много, — холодно сказал Ладогин.

— Для общего развития вполне достаточно, — обиделся корреспондент. — А к истории я склонности не питаю. Казанский период меня занимает мало…

…Год, даже больше, они гоняли ракетный двигатель над аэродромом. Увеличили мощность, переделали зажигание. Королев, как и обещал, летал вместе с Васильченко. За машиной появлялся легкий белый выхлоп, и самолет резко прибавлял скорость. Но однажды вместе с выхлопом вырвался жесткий сноп пламени, и потянулся длинный шлейф. Летчик стал бросать машину, и огонь удалось сбить. Но дело, видно, было плохо: приземлился Васильченко торопливо, рискованно. Борода и Ладогин подбежали к самолету первыми. Васильченко махал рукой, показывая за спину, и бригадир, поняв, кинулся к хвосту. Ладогин, снаружи прижавшись лбом к иллюминатору, увидел, что Королев тяжело, грудью, лежит на приборах и руки его неудобно растопырены. Борода обхватил инженера и потянул к люку. Ладогин успел заметить разбитые защитные очки и залитое кровью лицо.

В темном коридоре заводской поликлиники он долго ждал врача. Наконец вышла сердитая женщина и спросила:

— Кто тут дежурит? Ты? Как это вас угораздило? — Ладогин виновато вздохнул, и она смягчила тон: — Ладно. Иди уж, работай. Глаза, по счастью, целы. Пронесло…

Информатор сообщил:

— Сошел головной обтекатель.

И тут же чей-то веселый голос спросил:

— Горизонт наблюдаете?

— Наблюдаем, наблюдаем. Куда же ему деться? — ворчливо сказал Бортинженер.

— Двести восемьдесят секунд. Полет нормальный. Тангаж, рысканье, вращение в допуске… — Включилась третья ступень носителя, и словно ручей забормотал, прорвавшись, — все снова заговорили, потихоньку, вполголоса, прислушиваясь одновременно к громкоговорителям. Хотя что уж тут прислушиваться, надо просто ждать, ждать последнего сообщения, а потом похлопать в ладоши и разойтись.

— Пятьсот сорок секунд полета… Зафиксировано отделение объекта от носителя…

Ну вот! Теперь и в полный голос говорить можно. Раздался первый одинокий хлопок. И в тот же миг Командир сказал встревоженно:

— Сильный удар сразу после разделения. Закрутка…

— Давление в БО падает! — напряженной скороговоркой произнес Бортинженер. — Падает давление в бытовом отсеке!

— Разгерметизация объекта! — жестко подтвердил телеметрист космодрома. — Телеметрия показывает разгерметизацию объекта!..

Небо было синее-синее. И по нему чуть заметным облачком еще расплывался след ракеты…

6

Ладогин внезапно остановился и как бы со стороны увидел, что пересекает широкую, хорошо ухоженную клумбу, сминая и глубоко вдавливая в рыхлую землю сочные стебли еще не распустившихся цветов. Слева, справа и впереди так же быстро, почти бегом, инстинктивно выбрав этот путь как самый короткий, молча, каждый сам по себе, спешили к автомобильной стоянке другие люди. «Стоп! — подумал Ладогин. — Мне же туда не нужно, мне же не туда нужно». И тут пугающе ясно припомнил залитое кровью лицо Королева, осколок стекла над бровью, слипшуюся кисточку волос, выбившихся из-под шлема, пятна азотки на сукне комбинезона — все, даже фамилию сердитой женщины, заводского врача, погребенную в памяти три с лишком десятилетия назад. Баклунова…

Он резко поворотил к смотровой площадке, издали отыскивая глазами начальство, но сперва никого не увидел, а выйдя на асфальтовую дорожку, чуть не столкнулся с генералом Шаталовым.

— Товарищ генерал… — хотел обратиться за указаниями Ладогин.

Шаталов шел в окружении своих помощников, ровно, как в строю, держа голову и глядя прямо перед собой. Он вскользь, не видя, окинул Ладогина взглядом и тотчас отвернулся — с другой стороны к нему подошел кто-то незнакомый Ладогину и о чем-то тихо и коротко спросил.

— Да-да… Да. Подняты самолеты, — ответил на вопрос Шаталов. И недовольно, но при этом не замедляя и не ускоряя шаг и по-прежнему упрямо глядя перед собой, повторил: — Подняты, подняты, я же сказал. Вы что, не поняли?.. Да, конечно, так можете и доложить…

Молоденький майор, тот, что несколько минут назад велел готовить вылет на восемнадцать, на ходу спросил Ладогина:

— Экипаж где?

— В гостинице.

— Поезжайте туда. Быть на связи. Узнаю — позвоню.

— Понял.

Почти все машины со стоянки разъехались. Возле автобуса с наклейкой на ветровом стекле «Пресса» стояли спиной друг к другу Ярослав и толстый усатый Борис. Ярослав, заметив вопросительный взгляд Ладогина, указал на открытую дверцу: садись, мол. Ладогин молча кивнул. Обычно добродушное лицо Бориса стало вдруг злым, и он закричал высоким, срывающимся голосом:

— Какого черта! Почему тебя все должны ждать?

Ладогин обернулся и увидел, что следом за ним неторопливо шагает длинный и бледный корреспондент, докучавший ему на старте. Он насмешливо покосился на Бориса и врастяжку произнес:

— К чему столько эмоций? Там люди гибнут, и то ведут себя спокойнее…

Сердце у Ладогина подкатило к горлу.

— Кто сказал? — жестко и громко спросил он, шагнув навстречу длинному.

— Вы что, глуховаты? — не меняя интонации ответил тот. — Кажется, мы рядом стояли.

Сердце упало, и Ладогин, крепко взяв корреспондента за куртку и притянув к себе, сказал раздельно:

— Мы с тобой рядом не стояли. Не стояли! Понял?

И, чтобы случайно не ударить этого человека, он торопливо оттолкнул его и прошел в автобус. Изумленно глядя Ладогину в спину, корреспондент спросил:

— Он что? Того?..

— Иногда, знаешь ли, все мы того, — скрипучим голосом ответил Ярослав. — Поехали!..

Ладогин безотрывно смотрел в окно на степь и на небо, потому что за окном, кроме степи и неба, ничего и не было. Только в одном месте равнину пересекал размеренный строй опор электропередачи. Строй медленно поворачивался, опоры как бы подтягивались одна к другой, на какой-то момент ближняя к дороге заслонила все остальные, но вот они снова разомкнулись и стали расходиться в другую сторону — все шире, шире, так, что показалось, будто это не автобус бежит, а вращается сама степь. Земля. В другую минуту, а может быть, как раз не в другую, но другой человек мог бы горько задуматься о том, зачем от вольного простора, с надежной тверди рваться в зябкую пустыню неба, однако Ладогин, Владимир Константинович Ладогин, полковник Ладогин, летчик, а до того курсант, а еще до того авиационный моторист, Ладогин сам, сколько помнил себя, карабкался вверх, к этой сини, там, выше, переходящей в черноту, и вокруг него всегда были другие такие же, как он. И так как карабкаться было трудно, некоторые срывались и падали, срывались, падали и разбивались и только тогда навеки соединялись с Землей…

Леню Слепова, ведущего левой винтомоторной группы, хоронили зимой сорок четвертого года на кладбище в Казани. Всю ночь оттаивали паяльными лампами мерзлоту и долбили ломом грунт, а утром хоронили. Кроме бригады возле могилы был лишь Сергей Павлович. Скинув шапки, помолчали возле дюралевой пирамидки с солдатской звездой. Борода оделил товарищей водкой, по очереди плеснув каждому на дно эмалированной кружки. Королев от водки отказался. Идя с Ладогиным к кладбищенским воротам, Сергей Павлович сказал:

— Вот, Володя… Никогда ничего не откладывай на будущее… Ведь мы были со Слеповым давно знакомы. Все хотелось поговорить, вспомнить. Да как-то вроде бы не к месту. А теперь поздно…

— Давление в БО падает! Падает давление в бытовом отсеке! — снова прозвучал голос Бортинженера. Это кто-то из журналистов включил магнитофонную запись.

— «Заря»! «Заря», не слышу вас! — недовольно сказал Командир. — Какие будут рекомендации? — И, не дождавшись ответа, озабоченно спросил Бортинженера: — Ну что там?

— Похоже, остаточный импульс. Не метеорит же. В БО ноль… Вакуум…

— «Заря»! «Заря»!..

— Да не слышат они нас! — досадливо сказал Бортинженер. — Вот и поработали в космосе…

— Спокойно! — сказал Командир. — А закруточка-то солидная…

7

Так и не восстановив связь, они прошли сквозь ночь и снова вышли на дневную сторону планеты. Резкий солнечный луч вспышкой пробивал иллюминатор справа от Бортинженера и сек тесное пространство корабля — сверху вниз, сверху вниз, будто острая стрелка обегала часовой циферблат. Нужно было во что бы то ни стало остановить этот луч, эту неумолимую стрелку, сориентировать корабль, прекратить вращение. С того момента как на пульте космонавта вспыхнул аварийный транспарант, смысл полета переменился совершенно. Теперь единственной его целью оставалось спасение экипажа. Причем все, что полагалось сделать для спасения заранее, а вернее, все предвидимое, было учтено на Земле, учтено и заложено в железную память машины — так, чтобы в случае необходимости машина сама разъяла себя на части, высвободив спускаемый аппарат корабля, уронив его, как в сказке настигнутая соколом утка роняет заветное яйцо, а в яйце игла, а на кончике ее жизнь или смерть. От космонавтов в этой ситуации требовалось лишь одно: выжить.

Командира, когда он готовился к первому старту, журналисты пытали, сталкивался ли он раньше в своей летной практике с опасными крайностями — отказом двигателей, потерей управления, вынужденными посадками. Он ответил, что, слава богу, нет, не сталкивался, про себя подумав, что если б хоть разок столкнулся, так, пожалуй, и не сидел бы в мягком кресле, попивая боржоми, не беседовал с корреспондентами. Как всякий летчик, он знал, что самолеты время от времени падают, обязанность знать это входила в неписаный кодекс его профессии. Но он знал и другое. Авиационная катастрофа — редкость, чрезвычайное происшествие. И не только потому, что самолеты находятся, как принято говорить, в надежных руках, а еще и по той причине, что в надежные руки они попадают многократно испытанными, облетанными. Новая его специальность обладала существенной особенностью. Ракета, космический корабль ходят в небо один раз. И как бы безукоризненно ни был отлажен конвейер производства, как бы внимательно ни прощупывали, ни прозванивали каждый элемент системы на космодроме, один раз — это один раз. Вечное испытание.

В первое время в Звездном — правда лишь в первое время — Командир даже сомневался: стоит ли столько времени тратить на поиски выхода из положений самых невообразимых, исключительных? Методисты прямо-таки изощрялись, придумывали их. Да и только ли методисты? На экзамене по СОУД (системам ориентации и управления движением) — а за столом комиссии сидели не просто специалисты, но, так сказать, первоисточники всей премудрости — ему задали девяносто шесть вопросов. Мишка, сын, школьник, искренне посочувствовал:

— Ну, па, и придираются у вас!

Однажды на тренировке он ориентировал корабль, а условия ему все усложняли и усложняли, но Командир — ничего, справлялся, успевал, пока вдруг не отключили автоматику, так что задачу пришлось решать заново, в считанные секунды переосмыслив множество данных, и тут уж он не был вполне уверен, правильно действовал или нет. Оказалось, что в общем правильно. Но из тренажера Командир вылез взмокший и злой. Скинув тапочки, зашнуровывая ботинки, не сдержался, сказал:

— Это, братцы, все же чересчур…

— Ничего, бомбер! — засмеялся Леонов, наблюдавший за тренировкой. — Вот придется сажать кораблик на руках где-нибудь за Уралом, еще и спасибо скажешь.

Что правда, то правда, береженого и бог бережет. Хотя — и это он тоже понимал — всего не предусмотришь. Когда погиб Комаров, они собрались в кабинете у Гагарина. Гагарин только что вернулся с места катастрофы. Рассказывал скупо, точно подгоняя слово к слову. Кабинет был точно такой же, как показывают теперь экскурсантам. Но не тот. В другом доме, которого давно уже нет. И карта на стене висела точно такая же. Но тоже не та. На той карте Гагарин написал одно слово. Он закончил рассказ, повернулся к карте и поставил отметку где-то возле Оренбурга. А потом, помедлив, написал своим четким почерком это слово: «Начало».

Они были опытные, уравновешенные, раз и навсегда выбравшие свою дорогу люди, каждый из них сознавал, что дело, которому они служат, есть дело новое и трудное, а потому связанное с риском, и рано или поздно, но неизбежно — неизбежно — подстерегают их потери. Кого, где, когда, почему? Кто знает… Вот не сработал парашют. Глупость какая! А нет Володи, Владимира Михайловича. В их-то жизни все осталось по-прежнему, а его нет. Да полно! По-прежнему ли? Может быть, Гагарин для того и написал это слово, чтобы в день, когда неизбежность впервые проявила себя, заглянув в глаза каждому, они молчаливо пообещали друг другу, что все равно пойдут дальше…

Риск, опасность, небывалые ощущения — все это привлекательно лишь со стороны. Эффекты все это. А в жизни иная краска, иная музыка. На посадочной-то дуге за иллюминатор глянешь, а там пламя, как в домне, и с какого-нибудь кронштейна, словно со свечи, капли срываются, железные капли, а тело сотрясает грохот отбрасываемых, обреченных на сожжение отсеков, — так чего же, если здраво рассудить, здесь особо привлекательного? Нет, страха нет, потому что все известно заранее. Но и приятного мало…

Теперь же и того пуще. Теперь грохот и сотрясение послужили бы желанным сигналом того, что машина готова отпустить космонавтов на Землю. Да вот неизвестно, готова ли…

— Начинаем, — сказал Бортинженер.

— Да. По временам как будто бы вписываемся. Если получится, сразу на тормоза…

Коловращение замедлялось. Луч уже не сек, а плавно опускался и покачивался, будто ища равновесия. Получилось. Командир вдруг почувствовал, что во рту у него сухо, а сердце, прошедшее столько проверок, бьется тяжело и медленно.

— Ты хорошо сидишь? — спросил он Бортинженера.

— Куда уж лучше, — с усмешкой отозвался тот.

— Ну! Давай!..

Они следили за табло времени, по отдельности отмеряя секунду за секундой. И когда корабль наконец вскинуло, и еще, и еще вскинуло, будто телега с треском, дергаясь с боку на бок, прокатилась по корневищам лесной дороги, а потом все успокоилось и затихло.

Бортинженер сказал:

— Умница! Как часы отработала! Ф-фу, аж во рту пересохло…

И хотя сказал он про предмет бездушный, слова прозвучали так, точно речь шла о живом и понятливом существе, лошади, например, или собаке.

Человек сугубо городской, Бортинженер никогда не трясся в телеге по лесной дороге, но к машинам привык с детства, и они тоже были для него созданием, другой бы даже сказал — чудом природы, но Бортинженер восторженностью не отличался и то, что делал собственными руками, чудом назвать не мог. После института он пришел конструктором на фирму эС Пэ, так сотрудники называли КБ Королева, и, судя по тому, что Королев утвердил его читать курс теорий той изначальной группе космонавтов, которую позднее нарекут гагаринским отрядом, начинал неплохо. Он завидовал молодым веселым крепышам, с равным напором постигавшим формулы баллистики и хоккейные приемы, но завидовал втайне, потому что тогда и люди, близкие космонавтике, с осторожностью оценивали масштаб назревавших событий. О полете, своем полете в космос, он сперва и помыслить не решался, однако довольно скоро сама жизнь подтолкнула, заставила помыслить, и, написав заявление, он отнес его Сергею Павловичу. На прием не рассчитывал, Королев и замов-то принимал не каждую неделю. Но его, против ожидания, вызвал и спросил, как обычно, без лишних слов, в лоб:

— Какую преследуешь цель?

— Испытание техники.

Королев посмотрел на него черными блестящими глазами и неожиданно поинтересовался:

— Мотоцикл водишь?

Ну, дела! Мотоцикл-то и правда был. Знал про него Главный или нет, неизвестно, — скорее, что нет, — но мотоцикл был. И что хотел выяснить Королев этим странным вопросом? Или ему молодость вспомнилась? Но раздумывать было некогда, и инженер коротко ответил:

— Вожу.

— Позвони мне, — замялся на мгновение Королев, — позвони мне через полгода. — И, быстро усмехнувшись, добавил: — А пока могу сообщить, что ты не первый…

Ровно через полгода, по календарю, инженер позвонил Сергею Павловичу, и тот, едва выслушав фамилию, сказал:

— Принято положительно. Жди. Тебе скажут. У меня все. — И опустил трубку на рычаг…

8

— Ты хорошо сидишь? — еще раз спросил Командир. — Все затянуто, ничего не ослабло?

— Хорошо, хорошо. Ты не беспокойся…

Незадолго до старта, зимой, в феврале, Командир ездил в деревню с Ладогиным. Такой отдельно стоящий населенный пункт, среди лесов, на холме. От большака на лыжах километров десять. Ладогин купил там дом. И к ним зашел учитель, молоденький, мальчишка совсем (как потом выяснилось, дом раньше принадлежал бабке его), зашел и, робея, заикаясь, попросил Константиныча выступить в школе по случаю армейского праздника. Константиныч же, конечно, и Командира потянул, так что утром вся деревня знала, что с Ладогиным приехал космонавт, и возле крыльца вились мальчишки. Самый бойкий из них все же решился, проник в дом.

— Что скажешь, солдат? — спросил его Ладогин.

— Я просто так, — сказал мальчишка. И, выдержав для приличия паузу, обратился к Командиру: — А Звезда у вас где?

Ладогин засмеялся, а Командир ответил:

— В небе моя звезда.

— А вы другой раз полетите?

— Может быть.

— А вам вторую Звезду дадут?

— Ты что же думаешь, в небо за Звездами летают?

— А зачем же?

— Вот тебе и на! Я думал, ты знаешь. С виду совсем большой мужик. В небо, брат, летают к звездам…

«Вот и звезды, получай», — усмехнулся теперь Командир. Он чувствовал, как возникает перегрузка, но не знал, долго ли она будет нарастать и вообще чем все это кончится. Но об этом особо задумываться, пожалуй, не следовало: все, что могли сделать, они сделали. «Не знаю, — подумал Командир, — не знаю, зачем мы летаем в небо?» Он не испугался этой мысли. Человек по натуре справедливый, Командир уяснил давно, что каждое дело важно и нужно по-своему. Вот тот паренек, учитель, один на всю деревню, зачем он учитель? Или же его, Командира, сестра, швея на фабрике. Зачем она швея? Все просто. Нужно учить ребятишек грамоте, и каждому необходима одежда. Свое дело, какое бы оно ни было особое, он ставил в ряд с другими, а любил безоглядно, как только и стоит любить. Но подбитая утка сронила яйцо, а в яйце игла, а на кончике ее жизнь или смерть, и потому Командир не мог не подумать, зачем мы летаем в небо. Вопрос остался без ответа, и все же, если бы ему, как ребенку, когда тот неосторожно ударится или обожжется, кто-нибудь пригрозил назидательно: «Что? Будешь теперь летать в космос?» — он, без сомнения, сказал бы: «Да. Буду».

— В небе моя звезда, — вслух произнес Командир.

— Не понял, — сказал Бортинженер.

— Скоро, говорю, придавит…

Бортинженер с сожалением подумал, что так и не успел перед полетом съездить к матери. Далека ли дорога, и всего-то три часа на машине, а вот закрутился, не успел. А теперь жаль, потому что если был у него на Земле дом, так, конечно, не пустоватая, друзьями называемая кельей квартира, куда, после того как беспечально расстался с женой, он приезжал только ночевать, и то не всякий раз, а материнская зальца с лепниной на потолке, следом бывшей люстры, в старинном особнячке на тихой набережной, дом, где он родился и подрос настолько, что смог оставить его. Мать любила, когда он приезжал. Докторша, детский врач, она давно бы уж могла жить на пенсию, но это было дико ей, да и в больнице за нее держались, и она продолжала работать, реже, чем иные молодые сотрудники, пользуясь бюллетенем и при случае подменяя их на приеме. Но при появлении сына брала отгулы. К сыну собирались друзья, их много осело в городе, и мать с удовольствием принималась за стряпню, по давней традиции кормя гостей пельменями, для которых сын привозил три сорта мяса, а в фарш по своему рецепту она добавляла еще толику молока. В шумной компании — мужской, жен товарищи сына приводили редко — мать молодела, и все видели ее такой, какой она была в давние школьные и студенческие их годы. Красивая тогда была мать. Почему же, не раз думал он, рано овдовев — отец пропал без вести на войне, — она, красивая, веселая, умная, прожила дальнейшую жизнь одиноко? Сам дожив до первой седины, он решился спросить ее об этом. Мать ответила:

— Лучше, чем твой отец, я не встречала, а хуже мне не надо. — И, усмехнувшись, в свою очередь спросила: — А ты почему не женишься второй раз?

— А я, знаешь ли, глупо привязан к работе. Она для меня интереснее, чем женщина. Жены этого не терпят. Да и вообще, должно быть, с медицинской точки зрения это ненормально.

— Нормально. Тебя только жаль…

О работе сына до самого полета она имела самое общее представление, знала, что он связан с ракетно-космической техникой и даже знаком с космонавтами, вот и все. Большего он не рассказывал, а расспрашивать, мать считала, неудобно, а может быть, и неуместно. Какие-то у нее были на этот счет суждения, сомнения и огорчения, но сын тоже ее не спрашивал. Однажды в застолье подвыпивший приятель укорил его:

— Что же ты погреб себя в своем ящике? Ну, инженер, ну, конструктор, ну, ракеты, ну, космос. Черт с ним со всем! Кандидатов наук, так их теперь хоть пруд пруди. Ты же был надеждой нашей, мы тебя в академики выдвигали, не меньше. А ты — в ящик. Леньку Рабиновича помнишь? Умный, конечно, парень, но ты же его на две головы выше был. А он теперь в нашем университете профессор.

Мать в ту ночь долго вздыхала за своими шкафами, за перегородкой, ворочалась, поправляла подушки. Расстроилась, как видно. А через два месяца он полетел в космос, и на главной площади, рассказывали ему потом, выставили его большой и непохожий портрет…

— Начинается, — сказал Командир и в третий раз спросил: — Ты хорошо сидишь?

— Хорошо, хорошо… Да, давит помаленьку.

Тело медленно наливалось тяжестью. Сперва они сравнивали ее с нагрузками, испытанными на центрифуге, но потом сравнивать стало не с чем. Сдавило грудь, красные круги поплыли перед глазами. «Так вот это как бывает, — отметил про себя Командир. — Не хочу отключаться». Он вспомнил Гришу, его отчаянное лицо, когда тот уезжал из Звездного. Какой был парень! В первую пятерку входил. А потом вдруг перестал держать перегрузку… Вспомнив чей-то совет, Командир сказал затрудненно:

— А теперь… кричи… — И закричал, как ему казалось, громко, а на самом деле еле слышно и хрипло: — А-хха-а-а-а!..

Космический скафандр для передвижения по земле приспособлен плохо, построен с расчетом на определенную сидячую позу, поэтому у космонавтов такая деревянная походка, когда перед стартом они вышагивают к ракете. Но, сбросив гермошлемы, стоя по колено в снегу возле черной, обгоревшей машины с устало отвалившейся челюстью люка, Командир и Бортинженер забыли о неудобстве многослойной, неподатливой одежки и жадно озирались по сторонам, будто век не видели серого низкого неба, темных елей и корявых сосен. Корабль сел на склон высокой горы, поближе к вершине, и при этом, как по заказу, угодил в небольшую седловинку; стропы парашюта захлестнулись вокруг стоящей особняком, причудливо выгнутой ветрами сосенки и удерживали аппарат, как на якоре. Кругом неясно громоздились другие горы, темнела тайга. Зима здесь еще не сдалась, но уже пахло весной. Снег был сырой, тяжелый, ноздреватый — днем, видно, таяло. Однако день остался на космодроме, в нескольких минутах полета ракеты, совсем в другой жизни. А тут близился вечер. Где именно тут, они пока могли только догадываться.

Так, озираясь, они простояли минуту или две, пока не услышали сперва слабый, прерывистый, но быстро усилившийся, ставший густым знакомый звук. Самолет прошел над ними совсем низко, но дымка висела еще ниже, так что они не могли его увидеть, но это было и неважно. Главное, они теперь точно знали, что находятся дома, что их ищут, нашли, а уж остальное, как говорится, приложится. Командир широко, легко улыбнулся и сказал Бортинженеру:

— Хороший ты человек!

— И ты, и ты хороший! — смеясь, ответил Бортинженер.

Задрав головы, они ждали, когда самолет снова пройдет над ними, он должен был выйти по маяку, и правда сразу вернулся. Тогда Бортинженер сказал озабоченно:

— Пойдем доложимся. Там, наверно, с ума сходят.

— Ничего, еще пять минут потерпят. Сперва переодеться. Нам теперь только и не хватает пневмонию подхватить. Нет, нет, переодеваться! Они теперь никуда не уйдут…

9

— На въезде в город Ладогин попросил шофера:

— Притормози у семнадцатой.

Так по старой памяти, со времен строительства, называли площадку, где теперь поставлена гостиница для космонавтов, своего рода филиал Центра подготовки. Уж там-то, решил Ладогин, все станет известным в первую очередь. Он подходил к воротам, когда из них выкатилась «Волга» и с резким скрипом, оставив черные полосы на асфальте, остановилась.

— Константиныч! — распахнув дверцу, но не вылезая из машины, а только подавшись корпусом наружу, позвал Ладогина Алексей Леонов, и сразу, по голосу и лицу Леонова, довольному лицу здорового и жизнерадостного человека, Ладогин догадался, что новости есть и они хорошие. — Наш бог на небесах! Все у них в порядке. Сели. Чувствуют себя хорошо, даже не ушиблись. Была связь. Эвакуировать завтра будем.

— Погоди, погоди! — взмолился Ладогин, заметив, что Леонов собирается захлопнуть дверцу. — Почему завтра?

— Там уже вечер. И видимость сто метров. Они сами просили. Ну, извини. Не могу. Спешу…

Только теперь Ладогин по-настоящему ощутил всю тяжесть едва не обрушившегося на него несчастья, и мысль, которую весь этот долгий час он гнал от себя: «Что же я расскажу Елене и Мишке?» — все же настигла, толкнула его, но настигла и толкнула как отраженная, уже неспособная поранить волна опавшего взрыва. Неторопливо шагая к городской гостинице, он постепенно освобождался от этой тяжести, превращаясь в прежнего Ладогина, добродушного, чуть ироничного, уверенного в себе человека. Навстречу ему шел по улице их общий с Командиром знакомец, космический врач. Увидев Ладогина, он придал лицу то выражение сочувствия, какое мы невольно придаем, желая выказать участие, и Ладогин внутренне усмехнулся.

— Какой ужас, какой ужас… — тихо пробормотал врач, приблизившись и протягивая руку.

— Вон как! — сыграл удивление Ладогин. — Какой же ужас?

— Ну как же… Все-таки… Такая неприятность…

— A-а! Ну что ж — неприятность? Случается. Живы, здоровы, и слава богу.

— Живы? — мгновенно переменился врач. — Точно? Ну, спасибо! Ну, обрадовал! Ну!.. — И, словно споткнувшись на полуслове, вдруг округлил глаза и угрожающе протянул: — Ну-у-у, будет разбор! Ну-у-у, будет гроза! Ну-у-у, кому-то достанется!..

Жизнь возвращалась в русло привычно текущих событий. Еще несколько минут назад и думать не хотелось о материальном, измеримом ущербе, причиненном аварией, — ну его совсем, ерунда какая! — хотя, конечно, он вовсе не был ерундой. Годы кропотливой подготовки, труд множества людей, надежды, возлагавшиеся на полет наукой, разве это пустяк? Нет. Но когда заваливает в лаве шахтеров, никто не считает, сколько угля они не выдадут на-гора, потому что с ценою человеческой жизни никакая другая цена просто несопоставима. Как выручить, как спасти людей — вот первый вопрос. А уж коли о разборе да о грозе помянули, значит, самое страшное позади…

У подъезда гостиницы «Центральная» Ладогина дожидался второй пилот. Ни о чем не спрашивая, он сдержанно доложил:

— Пришла команда — вылет на восемнадцать отменяется. Приказано быть на месте, ждать указаний.

Ладогин кивнул и так же сдержанно, но не по-служебному, тепло сказал:

— Все в порядке, Женя. С ребятами все в порядке. Даже не ушиблись.

— Ну! — сверкнул молодыми зубами второй, но от расспросов и тут воздержался, а только добавил: — Я так и надеялся…

— Летим, как думаю, завтра с утра, — сказал Ладогин и, уловив вопрос во взгляде товарища, продолжал: — Пока не знаю куда. Скажут. Но чтобы машина была наготове и кто-нибудь там дежурил.

— Уже сделано, — улыбнулся Женя.

— Второй, хочешь быть первым? — привычно пошутил Ладогин.

— А третьим штурмана позовем! — отозвался второй, и они хорошо расхохотались, довольные друг другом…

Почему-то на космодроме особо популярен березовый сок. Может быть, потому, что березы здесь не растут. Женя зашел в буфет за березовым соком, а Ладогин, поднявшись в номер и по привычке сразу же сменив форму на спортивный костюм, поджидал второго в размышлении, что, пожалуй, не помешало бы часок-другой вздремнуть, пока начальство не хватилось. Но в дверь вошел толстый усатый Борис и с порога обиженно укорил:

— Нехорошо, Владимир Константинович. Что же вы информацию зажимаете? У нас там, можно сказать, гражданская панихида намечается, а ребята, оказывается, целы и невредимы. Давай на пять минут к нам, порадуй общество.

— Да ведь я ничего, кроме того, что ты сам узнал, и не знаю. Ей-ей, не знаю. Все нормально, даже не ушиблись, ночуют на месте посадки. Больше ничего. Что ж мне у вас делать? Сам все и расскажи. Доверяю.

— Э-э, нет! Это ведь вам известно, что я столько же знаю, сколько и вы. А ребята будут думать, что я темню. Все равно каждый станет по отдельности приходить, выпытывать. Так что я на вашем месте пяти минут не пожалел, право, не пожалел бы.

Второй пилот, виновато топчась с трехлитровой банкой березового сока в руках, подтвердил:

— Иначе здесь пресс-клуба не миновать. Черт меня за язык потянул, да ведь и не сказать тоже нельзя…

— Ладно, — нехотя согласился Ладогин, — идем…

Журналисты, как обычно, держались кучно. В тесной комнате, не поймешь чьей, где никто ни о чем не спрашивает и каждый держится хозяином, было темно от табачного дыма. На столе стояли несколько бутылок вина, все початые, а закуски никакой.

— Он мне и говорит: «Старик, сходи в Домжур, выпей за меня кружку пива», — продолжал какое-то, по тону явно невеселое, повествование седой фотокорреспондент. — А я ему: «Что ты, вот вернешься, сходим вместе и выпьем». А он только рукой махнул — и все. Так и получилось. Нет, братцы! Сердце — вещун. Что ни говорите, а есть, есть предчувствие. Я как посмотрел сегодня на них, когда они от автобуса шли, хмурые такие, так и подумал: не к добру это… Плесни мне, старик, немножко… Нет, нет, совсем чуть-чуть…

— Полковник Ладогин, Советский Союз, первая дорожка! — широко распахнув дверь, громким веселым голосом сказал толстый Борис, и все озадаченно уставились на него. — Краткое, но весьма важное сообщение!

— Ну, други, и насмалили, хоть топор вешай, — неодобрительно сказал Ладогин. — Так вот. Экипаж жив-здоров. Все нормально, даже не ушиблись. Ночуют на месте приземления. Эвакуация завтра.

После мгновения тишины все вдруг закричали, кинулись к Ладогину, пожимая руки, норовя обнять, спрашивая вразнобой, стали теснить его к столу, одновременно протягивая ему несколько полных стаканов; он отпихивался, упирался, смеясь, пытался что-то объяснить, да куда там! Наконец, когда все более или менее угомонились, Ладогин предупредил:

— Вопросы можете не задавать. Больше все равно ничего не скажу. Потому что не знаю. Честное слово, не знаю.

— А больше ничего и не надо, Константиныч! — сказал седой фотокорреспондент. — Остальное и сами узнаем. Теперь спешить некуда. — И, внезапно зайдясь неостановимым, до слез, смехом, тыча стаканом в сторону своего молодого напарника, которого Ярослав стращал перед стартом, выкрикнул: — Ребятки! Если бы кто видел, как он чесал по степи от ракеты! Зигзагом!..

10

Костер Командир выложил, как выкладывают охотники, ночуя зимой в тайге. К стволу вывороченной лиственницы они приволокли обломок другого ствола и уложили крест-накрест, так, чтобы, когда разгорится, грело ровно и спереди, и сзади, куда ни повернись. Они с удовольствием таскали валежник про запас, его уже собралась целая гора, а они все таскали, пока совсем не стемнело, им просто приятно было обнимать эти корявые колючие сучья и, напрягаясь, тянуть их по мокрому снегу. Пятачок между стволами выстелили лапником. Наконец Командир сказал:

— Хватит. Слушай, вырви, что ли, листок из какой-нибудь инструкции. Только аккуратно, первый, чтобы без текста, а то потом греха не оберешься.

Спичкой из аварийного запаса он подпалил принесенный Бортинженером листок и бережно подсунул его под горстку сухих хворостин. Огонь развернул бумагу, и они успели увидеть, что текст на ней все-таки есть, правда, одна только строчка заглавия: «Поведение экипажа в безлюдной местности».

— Специально выбирал? — засмеялся Командир.

— Извини, не разглядел.

Когда мелкие сучья прогорели и осыпались золотым жаром, а от крупных, пылающих ровно и ярко, пламя поплыло по лиственничным стволам, стало так тепло, что хоть спать ложись на хвойной перине. Но спать не хотелось. Сколько людей в бесчисленных поколениях, как и эти двое, завороженно следили за игрою огня, наслаждаясь тишиной, волей, близостью друга, но немногим выпадала такая ночь на горе, на крутом ее склоне, поближе к вершине, не только к вершине, укрытой плотным весенним снегом и безмолвной тайгой, к вершине, где ничего больше не надо не потому, что пресытился или, напротив, скромен в желаньях, а лишь оттого, что все получил, все принял, что можно принять и вместить в душу, и все отдал, что возможно отдать…

— Иди-ка сюда. Посмотри, какое чудо, — тихо позвал Бортинженер.

Он стоял вне красного круга костра, в тени, в темени. Командир подошел к нему и огляделся. Дымка, недавно висевшая чуть не над головой, поднялась и рассеялась, небо было распахнуто настежь.

— Вызвездило, — сказал Командир.

— Вызвездило! — возмутился Бортинженер. — Да я такого неба сроду не видывал! — И, улыбаясь, вспомнил: — Я, знаешь, в молодые годы упрямством отличался. У нас по астрономии учительница была, так она плакала от меня. Не могу понять, что вселенная бесконечна, хоть убей. Уж она и так, и так объясняет — не могу. Тогда она и говорит: «Ладно. Если тебе проще представить, что она конечна, представь». Тут я заглох. То есть как конечна? Это уж и вовсе невозможно!.. Нет, сроду не видывал такого неба!..

Командир спорить не стал. Не видел так не видел. Перед полетом они занимались в обсерваториях Армении и Крыма. Небо там так же звездно и чисто. Но спорить он не стал.

Давным-давно, когда он служил на Дальнем Востоке, его позвали на медвежью охоту. Проводник оказался неопытным или просто снегу насыпало, но берлогу они не нашли и, проблуждав целый день по сопкам и распадкам, поплелись восвояси. Он шел замыкающим, отстал от товарищей. Широкие, подбитые оленьей шкурой лыжи держали хорошо, но вот на одной лопнул ремешок, а запасного у него не нашлось. Он скинул лыжи, но на первом шагу провалился по пояс, а на втором по грудь в мягкий сыпучий снег. Идти без лыж было невозможно. Командир знал, конечно, что его не оставят, хватятся, вернутся. Но, оглянувшись по сторонам, он как бы заново увидел сопки, поросшие мрачным ельником, темное небо, на котором уже зажглись первые звезды, и всюду снег, легкий, холодный снег, и почувствовал себя таким крохотным и беспомощным, таким затерянным в равнодушном мире природы, под огромным мерцающим небом. Он вспомнил об этом, когда они таскали валежник для костра, и снова, когда увидел на занявшемся бумажном листке слова о безлюдной местности, вспомнил и подумал: почему же эти дикие горы не возбуждают ни страха, ни чувства беспомощности и затерянности?..

— Э-ге-гей! — прозвучал где-то совсем неподалеку, внизу, громкий мужской голос. — Э-ге-гей! Это свои!..

— Вот тебе и безлюдная местность! — озадаченно промолвил Бортинженер.

Послышался треск сучьев, затем шумное дыхание, а потом появился из темноты рослый, грузный человек в штормовке с откинутым капюшоном и высоких сапогах. Он щурился, пытаясь разглядеть космонавтов, но те стояли спиной к огню. Широкое круглое лицо незнакомца было мокрым от пота, он отер его ладонью и устало отряхнул ее. Потом улыбнулся, показав редковатые, но крепкие зубы, сказал смущенно:

— Чертовщина какая-то! Внизу прямо наводнение, едва прошел. А у вас на горе еще ничего, снежок держится. Здравствуйте. — Он шевельнул плечом, сбрасывая лямку рюкзака. Рюкзак тяжело скользнул на землю. — Кто вы такие, я знаю. По рации сообщили, дали координаты. А я геолог. У меня тут партия поблизости стоит.

— Что ж, проходите к огню, — сдержанно пригласил Командир. — Гостем будете.

— Гостем так гостем, — согласился геолог; ему, видно, непривычно было, что в этих горах его кто-то называет гостем. Он подсел поближе к костру, скинул штормовку, и от него, как от градирни, повалил пар. Подтянув к себе рюкзак, он принялся распутывать шнурок.

— Мешочек увесистый, — сочувственно отметил Командир.

— Едва допер. Хорошо, что места здесь знаю. Да и огонь ваш издали видно. Едва дотащил, а куда денешься? Откуда я знал, как у вас здесь дела? Аптечка, два свитера, спальник, еда. То да се, так незаметно и поднабралось.

— Так вы что, к нам, что ли, на выручку? — наконец сообразил Командир.

Геолог распустил шнурок рюкзака и ответил:

— Тут на триста верст кругом никого, кроме вас, и нет. Так что, выходит, к вам.

Он достал из мешка завернутую в свитер, еще теплую ковригу хлеба домашней выпечки и молча передал ее Бортинженеру, потом извлек большой железный термос с широким горлом, а за ним другой, обычный, потом три крупных луковицы; он еще что-то хотел достать, но, подумав, махнул рукой — успеется.

— Кто из нас упал с неба? — спросил Бортинженер. — Ты волшебник?

Геолог повернул к нему свое широкое добродушное лицо, и тут космонавты увидели, как он умотался…

Совсем уже рассвело, когда они подошли к космическому кораблю. Командиру понравилось, что, пока сидели у костра, гость не крутил головой, не косился на их машину и о работе тоже не расспрашивал, не любопытничал. Геолог смотрел на корабль с чувством, знакомым лишь человеку, который хоть раз бывал на месте приземления. Неужели эта обгоревшая скорлупа, почерневший панцирь, утлая коробица, по размеру сравнимая с малолитражным автомобилем, и есть то самое чудо науки и техники, прославленное и прославляемое всем миром? И неужто столь хрупкая оболочка способна укрыть жизнь от враждебных стихий огня, страшной скорости и перегрузок, укрыть, перенести в необозримом пространстве и благополучно возвратить на Землю?

— На этом-то вы и летаете? — спросил геолог.

И такое недоверие просквозило в его словах, что Бортинженер обиделся и ответил недовольно:

— Весьма надежный аппарат.

— «Ньюпор»! — покачал головой геолог. — «Фарман»! Желаю видеть его через пятьдесят лет в музее.

— А что? — сказал Командир. — Вполне оправданное сравнение. Как летчик одобряю. Но других аппаратов пока нет.

— Как я вам завидую! — неожиданно признался геолог. И искренне повторил: — Как же, братцы, я вам завидую! Это, поверьте, такое счастье…

— Ну, положим, в данном случае счастье состоит в том, что мы уцелели, — скептически заметил Бортинженер.

— Да, конечно, — согласился геолог. — Только если бы мне сказали: «Лети в космос. Вернешься, нет — не знаем, не гарантируем, но лети», я бы сейчас полетел.

— Ну, ты даешь! — сказал Командир. — А зачем люди летают в космос?

— Да кто же тебе ответит на этот вопрос? — неподдельно удивился геолог. — То есть как специалист я могу привести кучу доводов. А вы, наверное, еще больше. Но разве в этом дело? Зачем?.. Зачем дикарь оседлал бревно и отпихнулся от берега? А Магеллан? Вокруг света? За пряностями для короля? Так это потом выдумали! А Ермак? Зачем ему понадобилась Сибирь? Строгановы наняли? Ерунда это! Зачем?.. Кто скажет… Затем, что мы люди, вот зачем…

— Ну, ты даешь! — сказал теперь Бортинженер. — Ты в геологии-то чем занимаешься?

— Я верчу в Земле дырки и разглядываю обнажения, — отшутился геолог, несколько смущенный собственной горячностью. — Это, знаете, иногда наводит на некоторые размышления.

— Например?

— Например? — Геолог помедлил и неохотно пояснил: — Например, что никакого материкового оледенения не было. — И, словно извиняясь, добавил: — Пока это выглядит довольно неправдоподобно.

— Слушай! — вспомнил Командир. — А ведь мы по-настоящему так и не познакомились…

Но тут Бортинженер обрадованно взмахнул рукой:

— Смотрите! Вертолет!..

11

Доставить экипаж на космодром поручили Ладогину. Как он и надеялся. Когда на рассвете он выходил из гостиницы к машине, возле подъезда его остановил тот длинный корреспондент, с которым они не поладили на старте.

— Товарищ полковник, — возмущенно спросил он, — почему вы одних берете, а другим отказываете?

— Никого не беру и никому не отказываю, — удивленно ответил Ладогин, при этом, однако, сообразив: «Пронюхали, черти!»

— Тогда еще один вопрос.

— Разве что один. Я спешу.

— За что вы на меня вызверились? Может быть, вам не понравились мои слова? Допускаю. Но я нахожусь в такой же служебной командировке, как и вы, и все, что здесь происходит, меня так же касается, как и вас. В чем же между нами разница?

— Только в одном. Тебя не занимает казанский период, а меня очень даже занимает. Как и все остальные…

К концу войны Ладогин в свои неполные девятнадцать лет имел самый высокий рабочий разряд. К тому времени стало ясно, что «пешка» с ракетным ускорителем на фронт не попадет, не успеет. Работать стало не то чтобы легче, но как-то все наладилось. Ладогин умудрился даже поступить в техникум. С Королевым они теперь виделись редко, больше издали. Сергей Павлович жил в Соцгородке, в общей квартире, но в своей комнате, просторной, восемнадцатиметровой. Ладогин там однажды был.

Вышло это так. Он встретил Королева на улице. Тот шел не один, и Ладогин, поздоровавшись, хотел разминуться, но Сергей Павлович, оставив спутников, крепко взял его под руку и сказал:

— Нет, не отпущу. Свободен? Пошли ко мне в гости. Я сегодня тоже свободен. Пешком? Не возражаешь?

По дороге Королев похвалил Ладогина за техникум и подробно выведал о делах в бригаде, спрашивая о каждом в отдельности. Вспомнил Леню Слепова и крепко его пожалел.

— Способный был человек. С фантазией.

Дома пили чай. Королев сказал:

— То, чем мы занимались, самое начало. А вообще это, Володя, большое дело. Вот станешь инженером, такие ли будем строить машины.

— Инженером, Сергей Павлович, я не буду, — сказал Ладогин.

— Это почему же?

— Как только доучусь и отпустят, так сразу в авиацию. Летчиком буду.

— Жаль! — огорчился Королев. — Да нет! Я тебя понимаю. Ведь я в молодости много летал. И на планерах, и на самолетах. Совсем мальчишкой начал. Жаль потому, что на ракете летать, пожалуй, поинтереснее.

— Ну, когда это еще будет, — недоверчиво возразил Ладогин.

— Да, — согласился Королев, — в это пока не многие верят. Но будет. И довольно скоро. Ты бы успел…

— Нет, — вздохнул Ладогин, ему не хотелось огорчать Сергея Павловича, но и врать он не любил. — Давно решил. Летчиком…

— Ну, как знаешь, — не стал переубеждать его Королев. — Летчиком так летчиком. Тоже дело хорошее. — И вдруг спросил: — Как ты полагаешь, сколько могут стоить приличные часы?

Ладогин давно приглядывался к часам.

— На базаре рублей триста пятьдесят — четыреста.

Королев достал из ящика стола тоненькую пачку тридцаток, небрежно сосчитал их и подвел итог:

— Триста шестьдесят. Держи… Нет, нет, не отказывайся. Часы ты бы от меня в подарок принял? Ну вот. Выберешь себе по вкусу и носи. На память.

Королева он с той поры, кажется, больше и не встречал. Став, как и намеревался, летчиком, Ладогин вполне был доволен судьбой и о военных годах в Казани вспоминал редко и неохотно. Люди, вдосталь хлебнувшие лиха, вообще реже, чем кажется со стороны, предаются воспоминаниям. Получив газету с первой, уже после смерти Королева, фотографией Сергея Павловича, Ладогин долго вглядывался в знакомые черты, а потом спросил тетку:

— Помнишь инженера, с которым я в Казани работал?

— Забыла, Володенька, — виновато сказала тетка. — Совсем старая стала.

— Ну, того, что мне часы подарил.

— A-а! Как же! Помню. А что?

«Вот то-то и оно: „А что?“» — досадуя на себя, подумал Ладогин. И промолвил хмуро:

— Умер он. Вот портрет в газете.

Тетка долго рассматривала портрет, подслеповато держа газету перед глазами. Потом бережно положила ее на стол и перекрестилась.

— Царство ему небесное…

Вот какие часы Ладогин передал Командиру…

Возле трапа самолета Ладогин, как и догадывался, увидел журналистов. Их было трое.

— Где же остальные? — спросил он.

— Спят, — ответил Ярослав.

— Да уж, спят! Один чуть ко мне под колеса не кинулся.

— Знаешь, Владимир Константинович, поздняя пташка глазки продирает, а ранняя пташка носик утирает.

— Я-то знаю. А вот как начальство?

— Вступили в тайный сговор. Начальство обещало подумать.

— Да вот и оно. Владимир Александрович пожаловал!

Здороваясь, Шаталов насмешливо спросил:

— А вчера, если память мне не изменяет, вас двое было?

— Растем, товарищ генерал! — бодро отозвался Ярослав.

— Ладно, пользуйтесь моей добротой. На стоянке, чур, не отсвечивать и экипаж особо не мучить. Им и без вас досталось. — И к Ладогину: — Все готово?

— Так точно.

— Поехали!..

В Сибири кое-где еще лежал снег, и Ладогин, как ни привык к перемещениям из одного часового пояса и одного климата в другие, сегодня обратил на это внимание. Не в размышлении о том, какая большая у нас страна, — слава богу, какая она большая, он знал не по передвижению, а по рождению, — обратил он внимание в беспокойстве за товарищей, подумав почти так же, как Командир сказал Бортинженеру: «Только пневмонии им не хватало». Самолет после посадки отвели на край аэродрома, подальше от лайнеров, и едва он встал на указанное место, с разных сторон к нему двинулись трап, заправщик и три «Волги».

— Подготовились, — одобрительно отметил второй пилот.

— А как же, — сказал Ладогин. — Задерживаться не будем. Берем ребят — и назад.

Шаталов с врачами и инженерами сошел вниз. Журналисты, блюдя условие, остановились на площадке посреди трапа. Встречавшие что-то оживленно объясняли. По лицам можно было догадаться, что все довольны. Но вот разговор прервался. Метрах в ста — ста пятидесяти приземлялся вертолет. Шаталов быстро прошел к одной «Волге», инженеры сели в другую, хозяева в третью, и машины с места взяли полный ход. Винт вертолета еще вращался, когда одна из них, притормозив буквально на секунды, развернулась и помчалась назад. «Неужели забыли что-нибудь?» — только и успел подумать Ладогин, а машина уже остановилась возле трапа, и по живой передаче рук в самолет почти внесли улыбающихся, небритых, одетых в чьи-то чужие свитеры Командира и Бортинженера.

Трап отошел, и тут же разрешили взлет…

Второй пилот вышел покурить, когда на плечо Ладогина осторожно опустилась ладонь. Один палец был заклеен свежим пластырем. Ладогин не оборачиваясь накрыл эту ладонь своей и лишь потом, чуть запрокинув голову, увидел улыбающиеся глаза друга. Командир успел побриться, переодеться и вообще выглядел так, как будто ничего не произошло. Как и по дороге на космодром, он занял место второго пилота.

— Что с рукой-то? — спросил Ладогин.

— Хворост ломал, оцарапал. Единственная травма.

Командир достал из нагрудного кармашка часы и, мгновение подержав их на ладони, протянул Ладогину:

— Возвращаю в сохранности. До следующего раза. Ход точный.

1982

Дмитрий Сухарев

Красная трепанга

Агенты нехорошей державы

Столовая открылась в 7 утра. Шпионы вошли в нее в 7.15. Их было трое, они говорили на заграничном языке и взяли шесть порций блинов. В 7.30 работница столовой, которая сама слышала непонятный разговор, сообщила о своих наблюдениях Арзамасову. Бестактно смеяться над милой девушкой, которая проявила бдительность. Остров в Японском море, мало ли что? Мы не смеялись, это Арзамасов смеялся, поскольку мы и были шпионами.

Арзамасов, он молодец. Моложе нас, а большой человек, главный инженер рыбокомбината. Над Арзамасовым на острове только Антон Семенович Гуль стоит. Гуль — директор.

Вот уже который год, едва дело сворачивает к лету, у Гуля начинает пухнуть голова. Он перебирает телеграммы и тяжко думает: пускать или не пускать? А если пускать, то где размещать?

Потом, махнув рукой, пишет благосклонный ответ.

И тогда на Путятин устремляются экспедиции.

Японское море большое, на нем много островов, но экспедиции рвутся на Путятин. Дело не в том, что море здесь лучше, а просто по университетам и академиям прошла молва, что на Путятине и примут, и помогут.

Приезжают, устраиваются. Кто в палатках, кто в цехе, кто на частной квартире, удачливые ленинградцы оккупировали заводскую химлабораторию. Наука!

Для зоолога здесь золотое дно. Цифры красноречивей слов: в Черном море 166 видов рыб, в водах нашей Балтики около 20 видов, в Белом — 51, в Баренцевом — 144, а в Японском — свыше 600 видов! И такое изобилие по любой группе животных.

Экспедицию упомянутых ленинградцев возглавлял известный зоолог, лауреат Ленинской премии А. В. Иванов. Ученики подшучивали:

— Артемий Васильевич хочет открыть новый тип или хотя бы класс.

Такими незначительными систематическими единицами, как виды, роды и семейства, ленинградцы уже не интересовались. Ведь Артемий Васильевич уже открыл однажды новый тип животных — так называемых погонофор. Почему бы не повторить? В малоизученных дальневосточных морях возможны любые зоологические открытия.

И все же больше манит Путятин не зоологов, а биофизиков. Из Москвы, Ленинграда и других городов тащат они на Путятин свою великолепную электронику, и все из-за кальмара. Близкий родич осьминога — кальмар удобнее всех прочих животных в мире для изучения нервов. Природа сигналов, бегущих по нервам, — одна из проблем, над которыми бьются биофизики, и для них толстые нервные волокна кальмара — такое же золотое дно, как Тихий океан для зоологов.

Вот и мы прибыли на Путятин, и тоже притащили с собой 700 килограммов приборов, и устроили лабораторию на квартире мастера Прокопца, и только кальмар нам был ни к чему.

Но и шпионами мы не были, честное слово. Мы искали тритонию.

Красивый толстый атлас, с изображениями морских животных был постоянно открыт на таблице номер сорок восемь. Там была нарисована Tritonia diomedea, тритония двулопастная.

Мы искали тритонию трудолюбиво и неутомимо.

В атласе было написано: «Встречается на литорали и на глубинах до 500 метров среди водорослей, а также на песчаных и илистых грунтах». Ну, на 500 метров мы в своем легком ластоногом снаряжении нырять не рисковали, но литораль — это у самого берега, узкая полоска, обнажаемая отливом. Мал и незаметен отлив на острове Путятин. Мы ползали среди водорослей, лязгая зубами. Был июнь, вода еще не согрелась. Великолепные звезды пытались отвлечь наше внимание. Чуть пошевеливались на дне глянцевитые трепанги, зеленые и фиолетовые морские ежи, нежные актинии. Резво сновали рыбешки.

Мы искали тритонию. Мы пристраивались где-нибудь сбоку на моторке. Ловцы забрасывали сеть, прочесывали водоросли, им было не до нас. Они подтягивали сеть к борту и быстро выбирали из зеленой груды прытких креветок. Потом и нам разрешалось порыться в водорослях. Тритонии не было.

Мы вставали на рассвете, чтобы успеть на водолазный мотобот. Водолазы собирали трепангов. Перед погружением они внимательно рассматривали картинку на таблице номер сорок восемь. Они очень хотели утолить нашу жажду. Тритония не попадалась.

Другая бригада брала нас на проверку ставных неводов. Вот мы стоим в ряд и перебираем дель, и все меньше остается места внутри невода, и глаз замечает стремительные движения каких-то темных масс в этом сужающемся пространстве. У самых рук проносится синяя стая, это анчоус. Навстречу бросается стая, отливающая кофейным и жемчугом. Кальмары!

Наконец улов вываливают в лодку. Анчоусы слабо подпрыгивают и вскоре утихают. Кальмары страстно протестуют. Они стреляют длинными струями воды, молниеносно меняют цвет, прыгают и, выпалив всю воду, пищат, стреляя воздухом.

Прекрасный кальмар, вожделенная мечта биофизика, — но нам он не нужен. Мы ищем тритонию.

Кто же она, тритония?

О, тритония — это!.. Когда мы начинаем говорить о тритонии, мы теряем все слова, зато очень убедительно изображаем что-то на пальцах. Дело в том, что ни один из нас никогда тритонию не видел. Борис, например, говорит так: она вся в кустиках салатного цвета. Откуда он взял эти салатные кустики, совершенно неясно, но он в них свято верит. Впрочем, тритонии нет никакой — ни с кустиками, ни без кустиков.

Я чувствую, пришла пора рассказать, зачем понадобилась нам тритония. Двумя словами не отделаться, начну издалека.

Берем нервную клетку

Летом 1961 года в университетских зданиях на Ленинских горах собрался Международный конгресс биохимиков. Светила биохимии, съехавшиеся со всего света, стайками, с желтыми профессорскими портфелями и программками в руках, носились с факультета на факультет: заседания разных секций шли одновременно, и нужно было поспеть на все интересные доклады.

Я и мои студенты вернулись с Белого моря, когда конгресс был в разгаре. Не успели мы заявиться на факультет, как налетели друзья-товарищи и поволокли на химфак. «Как, ты ничего не знаешь? Сегодня доклад Хидена!»

Поясняю: у арабов Магомет, у индусов Будда, а у тех, кто работает по химии нервных клеток, — Хиден. Я не биохимик, но пропустить доклад Хидена! Через несколько минут мы уже сидели в переполненной аудитории химфака.

Человек среднего роста и средней полноты, похожий, я бы сказал, на бухгалтера, мягким голосом и медленно — настолько медленно, что английский язык аудитория воспринимала до стараний переводчика, — начал примерно так:

— Мы берем нервную клетку, отделяем от нее мелкие клетки-сателлиты и снимаем с нервной клетки оболочку. Вслед за тем порознь — в оболочке, внутренней части клетки и сателлитах — мы определяем активность фермента аденозинтрифосфатазы и содержание следующих веществ…

В аудитории раздался чей-то смех. Хиден умолк и недоуменно поднял голову. Смех нарастал, смеялись уже многие — открыто, в голос. Кто-то крикнул:

— Как вы это делаете?

Хиден тоже улыбнулся.

— Руками, — сказал он.

Вам, должно быть, знакомо это чувство: восхищение работой мастера. Взрослые люди, подобно детям, разевают рты, смеются.

Ведь что такое нервная клетка? На всей нашей планете меньше людей, чем клеток в одном человечьем мозге. Клетка — это микроскопический комочек слизи, который и под микроскопом-то едва отличим от окружающих комочков. «Руками»!..

Сотни лет и тысячи лет не дают нам покоя сокровенные тайны мозга. Человеческий разум стремится познать самого себя. Благодаря чему умеем мы думать? Что такое память? Отчего в таком совершенном согласии сокращаются и расслабляются наши мышцы?

Чтобы понять, каким способом в улье появляется мед, надо познакомиться с пчелой. Чтобы уяснить работу радиоприемника, надо понять работу лампы. Нет, это не современная наука додумалась, что путь к познанию мозга лежит через познание нервной клетки, это знали и старики классики, не слыхавшие ни про какие радиолампы и транзисторы. Но как могли они подобраться к нервной клетке?

С познанием мозга связаны великие имена.

У Сеченова была феноменальная наблюдательность. В простеньких рефлексах лягушки он сумел разглядеть явления, ускользавшие от внимания других. Так Сеченов понял, что под влиянием раздражений нервные центры могут не только возбуждаться — что было общепризнанным, — но и приходить в противоположное состояние, названное центральным торможением. Это открытие прояснило, каким принципиальным способом достигается взаимная координация нервных центров. Но до клетки было далеко.

Нельзя сказать, что полвека назад не знали нервных клеток. Знаменитый испанец Рамон-и-Кахаль знал их настолько хорошо, что его описаниями пользуется и современная наука.

Но он видел мертвые клетки, окрашенные особыми способами на срезах мозга. Живые же клетки были недоступны экспериментатору.

Физиологи шли на хитрости.

В Англии работал Шеррингтон. К мышцам кошки он подвязывал ниточки, ниточки вели к рычажкам, и на закопченной ленте прочерчивались следы сокращений. По этим следам Шеррингтон сумел описать законы, управляющие деятельностью относительно простых нервных центров спинного мозга.

В России работал Павлов. Он открыл законы высшей нервной деятельности, считая капельки слюны, истекавшей из фистулы у собаки. Фистула вела в проток слюнной железы, но для Павлова она была оконцем в головной мозг. Это мог сделать только великий ученый, и именно потому, что он был великим, он ясно понимал, как далеки эти опыты от познания первичных механизмов нервной деятельности.

Вот слова самого Павлова:

«Физиология, касающаяся клетки, есть пока физиология поистине жалкая… она — физиология будущего… Мы должны будем разделить клетку на микроскопические части, узнать, как они работают в отдельности, как взаимодействуют между собой и как из этого слагается вся работа клетки. Но, понятно, ответить на эти вопросы страшно трудно. Здесь потребуется огромная острота ума, огромные, гениальные ухищрения. Так что если вы подумаете, то поймете, что дно жизни, фундамент жизни спрятан от человека еще очень далеко и что для его достижения потребуется работа длинного ряда поколений исследователей».

Сильнее кошки звери есть

Однако наука не стала ждать «длинного ряда поколений». Уже в пятидесятых годах нашего века она перешла к решительному наступлению на нервную клетку. В докладах и статьях все чаще стала появляться приставочка «микро»: микроманипулятор, микроэлектрод. А прошло еще несколько лет, и эта приставка стала слаба, тогда появились слова: ультрамикроэлектрод, ультрамикротом, ультрамикрохимический анализ.

Наука о мозге поставила себе на службу достижения точных наук. И если швед Хиден подобрался к обмену веществ отдельной нервной клетки, используя успехи аналитической химии, то в развитии микрофизиологии отдельной нервной клетки больше других сделал австралиец Экклс, взявший на вооружение арсенал современной радиоэлектроники.

Есть такой елочный аттракцион: к длинной бечевке подвешивают хлопушки, конфеты, пряники, а детвора идет с завязанными глазами, растопырив ножницы. Один срежет леденец, другой мимо проскочит.

Вот так, вслепую, Экклс входил микроэлектродом в спинной мозг кошки. Медленно, микрон за микроном движется электрод — тончайшая стеклянная трубочка, сама не толще микрона на своем конце. Глаза следят за экраном осциллографа. Пусто. Плохой электрод? Снова пальцы медленно вращают винт микроманипулятора. На экране какая-то грязь. То ли клетка, то ли не клетка? Еще поворот винта, и вдруг луч прыгает вниз и останавливается на новом уровне — электрод в клетке! По экрану пробегают импульсы — клетка живет, она работает.

Это нервная клетка — нейрон!

Сотни и сотни опытов, вновь и вновь электрод движется вниз, тысячи раз записана на пленке деятельность нейронов. Расшифрованы многие механизмы. К шестьдесят третьему году, когда Экклса награждают Нобелевской премией, микроэлектродный метод становится достоянием десятков лабораторий.

Но представьте себе, насколько больше будет срезано леденцов и пряников, если развязать глаза! Если бы экспериментатор мог видеть нервные клетки, точно выбирать место для введения электрода, располагать один электрод в нужном положении по отношению к другому…

Экклс — ученик Шеррингтона; может быть, оттого он так верен спинному мозгу кошки. У этого объекта только и есть преимущество, что он классический. Клетки довольно умеренных размеров, не больше 70 микрон в поперечнике, и главное — они лежат внутри мозга, не на его поверхности. Даже с хорошей оптикой физиолог остается слепым, видеть клетки в процессе опыта он не может.

Экклс сделал очень много, с его легкой руки спинной мозг стал основным объектом разных лабораторий, исследующих нервную клетку. Разных, но не всех.

Уже в середине пятидесятых годов многие физиологи поняли, что для исследований нейрона лучше отказаться от классических объектов физиологии и обратить свое внимание на некоторых беспозвоночных животных.

У всех этих букашек и таракашек нервные клетки работают по тем же самым законам, что и у нас с вами, зато величина клеток у них иногда бывает гораздо больше. Особенно велики они у моллюсков.

И, сидя на докладе Хидена и обозревая всю внимательную и сосредоточенную аудиторию, я имел особые основания для размышлений. Дело в том, что на беломорской биостанции МГУ, откуда я только что вернулся, мне посчастливилось найти замечательно крупные нервные клетки. Клетки эти смело можно было назвать гигантскими, они достигали в поперечнике 450 микрон. Хозяевами таких клеток оказались очаровательные морские слизни, называемые в зоологии «голожаберными», — весьма обычные обитатели прибрежных водорослей.

Клетки голожаберников обладали несравненными достоинствами. Они были не только велики, но плюс к тому ярко окрашены и лежали не в глубине мозга, как обычно лежат нейроны у позвоночных животных, а на его поверхности. Это означало, что микроэлектрод можно вводить не вслепую, а видя клетку и выбирая ту ее часть, которая тебе по душе.

У нас в Советском Союзе не были известны такие большие и такие удобные для физиолога нейроны. Эта мысль приятно щекотала самолюбие. Но была другая мысль, которая щекотала менее приятно: мировой рекорд оставался за нейронами другого недоступного для нас животного — моллюска аплизии, морского зайца. У того клетки доходили до 800 микрон, и на этих клетках вот уже несколько лет с большим успехом работали две французские физиологические лаборатории.

Ужасно хотелось найти зверя, который заткнул бы за пояс морского зайца, и были некоторые основания рассчитывать на успех.

Судите сами: среди разных видов беломорских голожаберников нервные клетки оказались крупнее у тех, которые и сами крупнее. Но на Дальнем Востоке, судя по зоологической литературе, голожаберные моллюски еще больше! Особенно отличается величиной некая красотка с латинским названием Tritonia.

Ну вот, теперь вам все становится понятным.

Последствия троллейбусного разговора

Нужно думать, что эта история так и не имела бы продолжения, если бы в один прекрасный день, на исходе шестьдесят второго года, едучи в троллейбусе № 4, я не повстречал Бориса.

Раньше я его почти не знал — так, в лицо. Несколько лет назад мы были аспирантами соседних кафедр, но близко сталкиваться не приходилось. Вялый дорожный разговор («Ну, а дети есть?» — «А ты, значит, в Институте биофизики?» — и т. д.). внезапно приобрел остроту, едва речь зашла о нейронах моллюсков.

В отличие от многих наших коллег, особенно медиков по образованию, Борис не считал зазорным работать на букашках. Он уже несколько лет эксплуатировал дождевого червя, у которого очень толстое нервное волокно, позволяющее с удобством исследовать биофизические закономерности проведения нервного импульса. Клетка, как говорится, и в Африке клетка — резать собаку или кошку, когда продуктивнее обойтись червяком, негуманно и малограмотно.

Результатом стремительного под конец разговора (мне нужно было выходить у Калужской заставы) было решение: 1) в ближайшее воскресенье мы идем на Птичий рынок и пытаемся достать пресноводных улиток — прудовика, а достав, немедленно начинаем тренироваться на установке Бориса, одновременно налаживая микроэлектродную установку в моем институте, и 2) любым способом заполучаем к лету деньги и едем на Дальний Восток.

С деньгами, кстати, было так. Борис, обладая хорошими организационными способностями, получил командировку довольно быстро. Мне же в институте отказали: экспедиция не была заранее запланирована, все деньги успели распределить. Положение складывалось суровое.

Теперь раскрою тайну: деньги дал журнал «Смена». Да, тот самый молодежный, литературно-художественный и общественно-политический журнал. Я пришел в редакцию, рассказал, что и как. Сказал: очень нужно! Еще сказал: очерк напишу, очень старательный, два очерка! В редакции все же колебались: если экспедиция не липовая, почему академия денег не дает? Клялся, что не липовая!

И вот мы на Японском море, для начала попали в шпионы. Ну, историю со шпионами мы дружными усилиями быстро замяли, но в ней так и осталась невыясненной одна немаловажная деталь: на каком заграничном языке могли мы говорить в столовой?

Я попытался проанализировать этот вопрос научно.

Нас было трое: Борис, Игорь и я. Позвольте представить вам Игоря: рижанин, инженер и вообще золото. Вы сами увидите.

Теоретически мы могли говорить на одном из трех заграничных языков.

Во-первых, на языке Игоря. Он у нас латыш, по-русски говорит с ошибками, и в разговоре мы с Борисом иногда начинаем невольно подражать ему.

Во-вторых, на языке Института биофизики, из которого родом Борис. Человек стоит с подносиком в руках и бормочет себе под нос: «Исключительно примитивная организация сознания, полная неадекватность поведения…» Не всякий догадается, что это значит: «Эх, болван я, забыл взять чеки на компот».

Третья возможность выяснилась через несколько дней. Я помог официантке Раечке убрать посуду со стола, и она протянула лукаво: «Спаасп’аальшой». Арзамасов открыл мне глаза: «Это она тебя передразнивает, московский акцент».

Мать честная, оказывается, по мнению путятинцев, мы, москвичи, говорим по-русски с акцентом!

Ромео просит не обращать на него внимания

Поиски угнетали своей безуспешностью.

Все способы исследования прибрежных глубин были исчерпаны, и настала апатия. Нужно было передохнуть, встряхнуться перед новым туром. Мы решили провести денек на сейнерах, которые ходят за камбалой, проникнув на них под предлогом поисков тритонии. Я давно мечтал о такой прогулке по причине, о которой сейчас расскажу.

Мы пришли в шестом часу утра. Сейнеры один за другим бесшумно исчезали в тумане. Игорь с Борисом перепрыгнули на палубу, они махнули мне рукой и тоже исчезли. Я осмотрелся: у пирса остался только один «МРС-291», я кинулся к нему.

Капитан был усат и мрачен. Он долго ворчал, проверял, есть ли у меня разрешение диспетчера на выход в море, и вообще иметь с ним дело было худо. Но иного пути не было, я настаивал. В конце концов сейнер отчалил. Я спустился в кубрик, где спали ловцы, и присел на краешек нары.

Сегодня предстояло исполниться моей застарелой мечте.

Настал день, которого я ждал пятнадцать лет!

Пятнадцать лет назад, на первом курсе биофака, я впервые узнал про осьминога, про его человечьи разумные глаза, про поразительный мозг. И вот теперь предстояло впервые заглянуть в удивительные эти глаза.

По рассказам ловцов, почти всякий раз трал приносил вместе с рыбой осьминогов. С возбуждением ждал я свидания. Все в кубрике спали, а мне хотелось петь и подпрыгивать.

Но это продолжалось недолго.

Когда сейнер вышел за пределы бухты, пылкого Ромео более не существовало. Его заменило нечто окрашенное в бледно-зеленый цвет и издающее чавкающий звук при каждом падении сейнера с волны.

Мне неловко признать, что речь идет об авторе этих строк. Не было больше у него мыслей про осминога, тритонию или, скажем, поэзию. Он думал об одном: впереди пятнадцать часов качки.

В кубрике затрещал звонок: капитан приказывал готовиться к приему улова. Ребята проснулись, стали быстро одеваться. Моторист Ваня хорошим голосом запел:

— «Ребята настоящие, нам док что дом родной». — Глянув на меня, он умолк и сказал участливо: — Ложись-ка вот тут…

Лежал я недолго, через некоторое время мне понадобилось выползти на палубу. Минут десять я висел на стальном тросике, склонившись над стихией, затем повел темным оком в сторону работающих рыбаков. Они стояли — ноги врастопыр — и ловко расшвыривали добычу по местам: туда крабов, сюда камбалу; кажется, были и осьминоги…

Усатый капитан узрел мои художества и зарычал. Я мигом скатился в кубрик.

Не помню, когда и каким способом попал я на землю, помню только, что было уже темно. Я доплелся до дома, растянулся на своем спальном мешке и попытался тихо помереть.

Через полчаса заявились Игорь и Борис. Они пнули меня ногами и заставили заглянуть в ведро. В нашей экспедиции я считался экспертом по беспозвоночным.

На дне ведра лежала какая-то красная зверюга. «Она?» — спросили мои коллеги с угрозой.

Красная трепанга

Где-то над крышей покинутой таверны трижды прокричала сова. Боцман вздрогнул, а Чарли еще ниже склонился над ямой. Оттуда доносилось тяжелое дыхание Тощего Бена. Наконец заступ звякнул о что-то железное.

— Есть! — хрипло сказал Тощий Бен.

— Есть! — хрипло сказал я.

Игорь и Борис дышали мне в затылок.

— Сколько? — спросил Борис.

Я протер окуляры микроскопа. Они всегда запотевают, если слишком сильно смотришь. Кажется, все было верно, сорок делений шкалы.

Я обернулся и с наслаждением посмотрел на этих гавриков. Вид у них был глупый.

— Ну, ну, — поторопил Борис.

— Тысяча.

— Врешь!!

Я пожал плечами и освободил место. Борис долго сопел над бинокуляром, шепча какие-то расчеты. Он отвалился, весь красный, и саданул меня кулаком.

— Митька! — крикнул он. — Целый миллиметр!

— Ну и что? — спросил я саркастически.

Клетки изучал Игорь. Он ничего не орал, кулаками не размахивал, а также не строил из себя разочарованного короля Михая. Он отметил, что клетки наполнены оранжевым пигментом и потому хорошо видны их границы, что в каждой клетке отчетливо различимо ядро и что наибольший диаметр наибольшей клетки действительно равен миллиметру. Кроме того, Игорь попробовал разные варианты освещения мозга. Это был реалистический человек.

Я же весь пыжился от гордости. Наша тритония оставила позади морского зайца, признанного рекордсмена мира по размерам нейронов! На таком объекте можно делать чудеса! Правда, тритония довольно противно пахла. При всей моей любви к моллюскам королевой красоты я бы ее не назвал — слишком много слизи, — но она была королевой нервных клеток, это факт!

Одно было обидно: найти тритонию очень трудно. Какой же это объект, если одну штуку надо искать столько дней!

Я кинул в ведро бренные останки нашей единственной тритонии и решил вернуть их морю. Идти надо было через площадь поселка. Радио играло марш, сердце пело, и в этот момент я налетел на усатого капитана. Я пригнул голову, пытаясь улизнуть, но он схватил меня за рукав.

— Как себя чувствуешь? — крикнул он.

Я робко поднял глаза и осатанел. Капитан улыбался. Но как! Прозаическое слово «улыбка» ничто рядом с этим сиянием, этой небесной лазурью в сопровождении музыки Моцарта.

Капитан у-лы-бал-ся!!

Усы приподнялись и продолжили дружелюбную линию рта, глаза весело сверкали.

Позже я узнал, что улыбка капитана Трофимова — одна из главных достопримечательностей острова Путятина, но каково мне было в первый раз!

— Что, замутило с непривычки? — спросил капитан. — Я тебя научу! Это просто! Тебя мутит, а ты работай, мутит, а ты давай вкалывай! Закон. За неделю забудешь!

Я постепенно обрел дар речи.

— Кого искал-то? — спросил капитан.

Я ткнул пальцем в ведро.

— Эта? — прорычал капитан. — Что же ты мне про каких-то жаберных плел? Это же красная трепанга! Сказал бы, мы б за Аскольд свернули, их там тьма, весь трал забивают.

Тьма!

— Тьма? — спросил я, боясь верить.

— Трепанги-то этой? — крикнул капитан, озаряясь. — Трепанги этой сколько хошь тебе навалим!

— Это не трепанг, — сказал я и, вытащив куски тритонии из ведра, показал капитану получше. — Трепанг — иглокожее, а это тритония, моллюск.

Капитан тронул тритонию пальцем, чтобы я не обижался.

— Трепанга и есть, — заключил он, — красная трепанга. То бывает трепанга обыкновенная, которая на консервы идет, а это красная, мусор. Может, по-вашему и трехтонка, а по-нашему — красная трепанга.

Так у нас началась новая жизнь. Работали мы ночами. Это было удобно во всех отношениях: темно — лучше следить за экраном осциллографа, прохладно, тихо, и тритонии самые свежие, потому что сейнеры возвращались вечером.

К стенке большого железного ящика, в котором, изолированная от внешних токов, стояла установка для регистрации клеточных потенциалов, была прилеплена бумажка. На ней Борис начертал программу наших работ с нейронами тритонии.

Нас было трое, как вы знаете, и у нас были три способа мышления и поведения. Не будь так, мы бы не сдвинулись с места, но мы сдвинулись, и вот хорошо заточенный зеленый карандаш Игоря вычеркнул из нашей программы первую строку.

Игорь отличался ясностью ума и критичностью. Ни одного факта он не принимал на веру, при этом был легок на подъем и все умел делать руками. Каждый день он вносил в ход опыта новое усовершенствование. Иногда его предложения вызывали ужас: казалось, на внедрение уйдет месяц. Игорь не спорил, садился в уголке на ящик, и к вечеру все у него было готово.

Борис обожал планы и программы. Он писал их на день, на два, на неделю, месяц и год. Каждый чистый клочок бумаги вызывал у него рефлекс программирования. К счастью, планы свои он никогда не читал, сберегая этим массу времени, а в работе был стремителен и нетерпелив. Он не любил считать и рассуждать, предпочитая метод, который называл «интуитивным»: крутил подряд все рукоятки, пока не получалось что надо. По какой-то неведомой причине у него действительно получалось. Пользуясь моей технической малограмотностью и временным отсутствием Игоря, он любил воровато перепаивать что-то внутри осциллографа.

Своими главными достоинствами я бы назвал леность и консерватизм. Я в самом деле глубоко убежден в полезности этих свойств. В каждом рабочем коллективе должен быть человек, противящийся перестройкам и изыскивающий против них аргументы: нельзя же все время перестраиваться, надо иногда и просто работать!

В программе, которую Борис, несмотря на мои протесты, налепил на стенку ящика, слава богу, не значилось великих открытий. Объект был новый, и требовалось прежде всего описать его основные характеристики. Это было ясно и без программы, но плюс к тому это было зафиксировано в программе.

Вопрос вопросов

Этот вопрос ты слышал много раз, и опять он застает тебя врасплох.

Вот вечер, сейнер пришвартовался к пирсу. Ребятам не до отдыха, надо скорей разгружаться. Они стоят по колено в камбале, швыряют ее яростно в железную бадью, которую кран таскает к бункеру. Спешат, потому что другие сейнеры ждут своей очереди. Ребята серые, работали в море шестнадцать часов, а ты рыскаешь между ними и выбираешь себе из улова розовых слизней.

Вот один из работающих разгибается и заглядывает в твое ведро. «Зачем они тебе? Вкусные, да?» — «Вряд ли, — отвечаешь ты. — Мы на них работаем. Изучаем их нервную систему».

Он может усмехнуться и продолжать свое дело. Или может спросить: «А зачем?»

Ты можешь пропустить это мимо ушей — что, мол, разговаривать с необразованным человеком, не понимает величия науки. Можешь сказать: «Нужно». Можешь, наконец, пригласить его в лабораторию для разговора.

Они являются всей командой во главе с капитаном. Рассаживаются на полу и на ящиках. Пахнут рыбой. А у лаборатории вид внушительный, хоть это никакая не лаборатория, а просто комната восьмиклассницы Лорки, и коврик висит с оленями. На столе железный ящик метр на метр. Дверцы у него раскрыты. «Микроскоп, микроманипулятор», — показывает твой коллега. Шкалы, ручки, рукоятки и винты и провода. На ящике, вокруг ящика, куда ни посмотришь, — приборы, приборы. «Трансформатор, стабилизатор, генератор, усилитель, предусилитель»… Хорошо поет! Слева два осциллографа, на экранах бегают лучи, чертят мудрые трассы. Шкалы, ручки, рукоятки… («Это автомат для изготовления микроэлектродов».) И винты, и провода… На столах микроскопы, под столами мигает, над столами пленки висят, фотокамеры, кинокамеры, в одном углу гудит, в другом стрекочет, а по экранам все лучики бегают. А трепанга где же? А во-о-он, в самой середке железного ящика, маленький кусочек из нее засунут, ради него-то все и нагромождено!

Кто глянет, тот поймет: надо! Раз такие деньги затрачены, столько заводов работало, чтобы развернуть вокруг слизняка замечательную технику, раз тащили это все ученые за десять тысяч километров, значит, надо — иначе как же? И тут твой коллега наносит последние мазки. Он произносит речь. Ты слушаешь его завороженно. Необычайно умные ракеты бороздят небесный океан. Оборонная мощь страны на недосягаемом уровне. Все болезни излечены. «Сдаюсь», — говорит Ботвинник угрюмому роботу, и тот без всякой передышки пишет набело симфонию цис-дур. Сделал все это слизняк, красная трепанга, при небольшом нашем содействии и дружеской помощи рыбаков комбината «Путятин».

Гости уходят на цыпочках.

Ты остаешься с кусочком слизняка, с подмигивающей техникой, с коллегой, который отчасти утомлен монологом и по этой причине выпивает молоко, предусмотренное на троих.

Ну хватит. Поболтали, и хватит. Надо работать. И вы начинаете работать. Гудят стабилизаторы, бегает луч, слизняк выдает полезную продукцию, камера ее регистрирует. Дела хватит до утра.

Любознательность гостей удовлетворена. И в планах, которые пишутся раз в год для каких-то высших инстанций, заполнена графа «цель работы». Там написано нечто вроде сегодняшнего конферанса, но в приличной обстоятельствам форме и со скидкой на образовательный ценз означенных инстанций.

Теперь ты хочешь ответить самому себе.

И ты отвечаешь: надо. Надо, и все.

«Понимаешь, — вразумляешь ты себя с большим старанием, — в процессе познания мозга наука достигла определенного рубежа. Некоторые вещи, неясные прежде, стали понятными. Вместе с тем возникли новые вопросы, которые требуют ответа. Например, нужно выяснить, каким способом клетка порождает электрические импульсы. Или еще вопрос — как одни нейроны управляют другими, возбуждают их, тормозят? Механизм этого взаимодействия исследован пока очень поверхностно.

Таких очередных задач можно назвать много. Когда они будут разрешены, возникнут новые задачи. Так было, так будет, на том стоит наука. А у нас вообще задача очень частная и конкретная, мы просто подбираем удобный объект, на котором другие, а может быть и мы сами, будут изучать механизмы работы нейрона».

Очень успокоительное объяснение.

«Но постой! Значит, вы будете давать ответы на бесконечные вопросы, а кто-то должен вкалывать, чтобы кормить всю вашу ораву? Пробовал ли ты хотя бы примерно подсчитать, сколько стоят ваши семьсот кило электроники, забившие Лоркину комнату? И ведь вам мало, вы все время пишете заявки на новые приборы, вам импорт подавай. А будет кому-нибудь теплее оттого, что вы ответите на вопросы, которые предъявляет ваш слизняк?»

Честно говорю: не знаю. Надеюсь, что будет, но никаких прогнозов дать не могу. Могу, например, обещать, что не буду халтурить, что вкалывать буду, как вкалывают люди, производящие хлеб наш насущный, но какая будет от этого польза — не знаю.

Весь исторический опыт науки показывает, что новое знание приносит с собой огромные новые возможности, и чаще всего такие, которых вовсе не ожидали. Это естественно: нельзя же ожидать того, что еще неизвестно. Эти новые возможности, открытые наукой, преобразовывали жизнь людей, внося в нее новое добро или новое зло. Когда Отто Леви увидел, что при раздражении сердечного нерва лягушки выделяется вещество, которое само по себе действует на сердце, как этот нерв, вряд ли он думал, что из этого опыта вырастет чуть ли не вся современная нам фармакология нервной системы и что за лягушкиным сердечком стоят многие тысячи излеченных больных. Равным образом не думал он о том, что его опыт породит смертоносный арсенал современной военной химии, все эти сверхсекретные средства: чуть побрызгал, и город мертв.

Каждый нормальный человек думает, что из его работы получится что-то для людей. Это можно называть надеждой или верой. Твердо известно одно: единственный путь к новому знанию — работа, последовательное проникновение за пределы познанного. Чем обернется новое знание? Будем думать, что чем-нибудь хорошим. Так приятнее.

Знаменитый английский физиолог Чарлз Шеррингтон рассказывал о небольшом происшествии, случившемся в давние годы, когда он был юн и состоял студентом Медицинской школы при Кембриджском университете.

Однажды — дело было во время каникул — в колледж заглянул некий посетитель, и Шеррингтона попросили показать гостю комнаты, в которых работали физиологи. Зашли в одну, там сидел молодой человек по фамилии Ленгли и вел опыт. Он наносил электрические удары по специально отпрепарированному нерву на голове кошки, в ответ на раздражение из протока слюнной железы выходила слюна, которую Ленгли тщательно собирал. Затем в кровь кошки вводилось то или иное химическое вещество, и вновь повторялась процедура собирания слюны. Количество слюны старательно измеряли, проверяли ее переваривающую силу а в конце опыта брали кусочки слюнной железы для микроскопического анализа.

Прошли в другое помещение. Там сидел другой молодой человек, Гаскелл. На его столе сокращалось сердце черепахи. По всему было видно, что Гаскелл трудился не на шутку: рядом лежала кипа кривых, полученных в прежних опытах.

Гость не скрывал от Шеррингтона своего крайнего удивления. Он был поражен вдвойне. Во-первых, высоким экспериментальным мастерством, тщательностью и старанием молодых физиологов. Но более того — серьезностью, с которой они занимаются пустяковыми, далекими от практической медицины вопросами. Слюноотделение у кошки и сердцебиение черепахи!

Случай этот старик Шеррингтон помянул не зря.

Ныне каждый грамотный врач знает, что именно опыты Гаскелла на сердце черепахи легли в основу современной кардиологии, так как они впервые пролили свет на механизмы основных сердечных недугов. Работа Ленгли дала ясное понимание механизмов секреции. Оказалось, что секреция — это клеточный процесс, форма активности особых клеток. Исследование, выполненное на слюнной железе кошки, резко стимулировало клинику железистых органов. И не только клинику. Скажем, процесс образования молока в вымени коровы или шелка в особой железе шелковичного червя тоже стал более понятным после опытов Ленгли, хотя тот не прикасался ни к корове, ни к шелкопряду.

Случайность? Везение? Нет! Были избраны объекты, на которых экспериментатору ничто не мешало двигаться в глубину явления. То есть медицина двинулась вперед благодаря черепахе и благодаря кошке!

А ведь гость, которого водил Шеррингтон, не был обывателем, вот что печально. Это был клиницист с европейским именем — профессор Гайрднер из Глазго.

Единственным путем

Много можно навспоминать таких историй, и необязательно из давних времен.

Поинтересовался я у одного видного специалиста по регенерации, почему он работает не на земноводных, как всегда было принято, а на рыбах. «Осудили, — ответил он сокрушенно. — Земноводных ведь не едят, а рыбы съедобные». — «Но при чем здесь проблема регенерации?!» — «А!.. Разве вы не знаете?»

Знаю. Рассуждают о пользе, как дети малые, и тормозят движение к действительной пользе.

Как объяснить им, что у каждой проблемы есть два объекта? Во-первых, объект, ради которого мы стараемся получить новые знания. Ясно каждому, что знания о механизме регенерации мы стремимся получить, чтобы приложить их для восстановления пораженных органов человека, он — наш конечный объект. Но есть и другой объект — объект, на котором удобнее всего и быстрее всего можно познать данное явление. Каких-нибудь аксолотлей легко содержать в лаборатории и легко разводить, они хорошо переносят операции, и утраченные конечности у них отлично отрастают. Для скорейшего получения большего объема сведений о процессе регенерации аксолотли куда удобнее рыб, с которыми и возни больше, и регенерация у них не та. «Зато рыбы съедобные!» Ну что тут скажешь!

Разве мы, люди, работающие в науке, не хотим, чтобы от нашей работы была польза? Так же хотим, как всякий человек. Просто в нашем деле она делается особым способом. Если этого не понимать, лучше совсем не работать.

Помню, какими хорошими были мы на втором курсе, когда нас только что разделили по кафедрам, и вот оказалось, что уже можно назвать себя «физиологом». Совсем были тепленькие, почти школьники, и песни пели пионерские.

Было совершенно ясно, что нам суждено избавить человечество от всех недугов. Я нацелился на инсульт, другие решали проблему долголетия, инфаркта. Один наш однокашник решил взяться за рак. Он был тогда маленький (рост мы набирали как-то по очереди), ходил в лыжном костюмчике.

Юность, светлые идеалы, любая задача по плечу и т. д.

Прекрасная первая курсовая работа, из которой всякому видна широта твоих интересов.

Затем тебе дают небольшую тему для самостоятельного эксперимента. Ты спокоен: начинать надо с малого, а уж потом… Но не тут-то было. Ты не можешь ничего понять и в малой своей теме, приходится еще больше сузиться. К дипломному году сознаешь, что никогда ничего не поймешь, дело пахнет отчаянием.

Кончаешь университет, кончаешь аспирантуру, работаешь как все. Через десяток лет находишь в старой папке свою первую курсовую и буйно веселишься, показывая ее приятелям. Инсульт! Рак! Куда все минуло?

Но странно, нет неудовлетворенности, предателем ты себя не чувствуешь. Ты знаешь, что делаешь свое дело, и суть, в которую ты все глубже лезешь, влечет тебя таинственно и властно.

Вот и мой приятель, который бегал в лыжном костюмчике, получив экспериментальную темку из физиологии зародышей, увяз на годы.

Зачем в зародышах, не имеющих еще нервной системы, обнаруживаются те самые вещества, которые передают в мозгу возбуждение с нейрона на нейрон? Оказывается, у зародыша они выполняют особую функцию, вызывают биение мельчайших ресничек. Значит, одно и то же активное вещество может играть разную роль на разных этапах развития! А что, если посмотреть еще более ранние стадии, когда и ресничек нет?

Проверил. Нашлись эти вещества на самых ранних стадиях, когда весь зародыш — четыре клетки, две клетки, даже одна клетка. И обнаруживаются они не когда попало — в момент клеточного деления! Проблема ранних этапов развития вдруг оказалась в несуразном родстве с проблемами нейрохимии.

Хорошо мне рассказывать в двух словах, а ведь это работа нескольких лет, работа с максимальным напряжением сил и внимания. И человек уже не тот, не мальчуган в лыжном костюмчике. Иногда в докладе скажет небрежно: «Наша концепция…» Ого! Уважаемый специалист, автор многих работ, в доктора наук его прочат.

Я встречаю его на институтской лестнице, когда он только что вернулся из очередной экспедиции. Он рассказывает о последних опытах. Если внести небольшое изменение в молекулу нервного передатчика, то получившееся вещество полностью подавляет развитие зародыша. А добавление самого передатчика снова восстанавливает развитие. Забавно!..

Перед тем как продолжить свой путь по лестнице, он слегка задерживается и говорит как бы в пространство:

— Хорошо бы достать культуру раковых клеток…

Что это? Рецидив мальчишества?

Гораздо проще. Человек вышел на тот уровень, когда он чувствует себя готовым сказать новое слово в проблеме рака. Он мог бы просидеть тот же десяток лет над раковыми опухолями и ничего о них не узнать.

Но он вошел в фундаментальное биологическое явление.

Нервная система не с неба свалилась, при ее создании эволюционный процесс пользовался готовым набором активных веществ — регуляторов клеточной проницаемости. Когда не было нервной системы, те же вещества регулировали другие клеточные отправления. Вот и все. Поэтому агенты, взятые из арсенала нейрохимии, нейрофармакологии, небезразличны для клеточного деления. Мысль проверить действие этих агентов на злокачественный рост — болезнь клеточного деления — возникает совершенно естественно.

Была ли его работа последних лет сознательным движением к проблеме рака? Думаю, что нет. Но это было сознательное движение в глубину биологического явления, то есть в направлении, сулящем весомые плоды.

Ну, а ты, красная трепанга? Каковы-то будут твои плоды?

Наисильнейшая звездочка

Мы завели дружбу с рыбаками.

Постепенно число наших союзников росло. На одном сейнере это был моторист, на другом — повар, и если два корабля приходили без тритоний, то мы получали своих желанных слизняков на третьем. Как ни тяжела морская работа, наши друзья находили время менять этим неженкам воду и доставлять их живыми и целыми.

Но самых аккуратных, самых выхоженных тритоний привозил старик Трофимов. Он собственноручно следил за порядком в бочке. Если во все стороны от «МРС-291» распространялось сияние капитанской улыбки, мы могли себя чувствовать спокойно: капитан везет.

Капитан был любознателен. Он заглядывал в лабораторию и расспрашивал о ходе дел. Однажды мы отправились побродить по острову, а капитан как раз и заявился. По словам хозяйки, он требовал нас и серчал.

Вечером мы начали опыт. Вскоре пришел капитан. Он был слегка на взводе, но разумом ясен и походкой тверд.

— Где шатались?

Мы поняли, что дали маху.

— Бегать мне за вами по всему острову?

Капитан сел на табуретку и вытянул ноги.

— Кончилась ваша красная трепанга, — объявил он торжественно. — Я звездочку поймал — во! Сильнейшая! Толстая!! Клетки у ней сильней, чем у вашей трепанги, это я вам говорю.

Я заметил:

— Обычно у звезд очень мелкие нервные элементы.

— Ты! — сказал капитан. — Молчи!

— В общем, давайте мы посмотрим, — предложил Борис.

Капитан стряхнул слезу.

— Люська ее у меня отняла, — сказал он сокрушенно. — Как сунет в этот формалин, я и пикнуть не успел.

— Очень жалко, — сказал Игорь. Люся была зоолог из ленинградской экспедиции.

Капитан свирепо прорычал:

— Сорок лет плаваю, такой звездочки не видел. Толстая! Как она зашевелилась, я сразу смекнул: у этой звездочки наисильнейшие нервные клетки. Сильнее твоей трепанги!

— Это вполне может быть, — примирительно сказал Борис.

— Я тебе говорю!

Он вздохнул глубоко-глубоко, наверно Люську вспомнил, потом отстранил меня и сел за микроскоп. Некоторое время было тихо, капитан приобщался к вращению винтов. Наконец освоился. Сначала он похвально отозвался о нервных клетках, потом стал находить у них тяжелые болезни. Ему было жалко красную трепангу, хозяйку больных клеточек.

Капитан предложил тост за здоровье красной трепанги. Отказаться было бы безумием, мы не могли рисковать работой.

Часа через два мы провожали капитана до дому. Чистенькая улочка, вся в георгинах, была пустынна, лишь одинокая собака, приподняв ухо, прислушивалась к страстной проповеди капитана. Капитан ратовал за толстую звездочку. Ее наисильнейшие клетки, по его последним расчетам, были сильнее клеток тритонии ровно в два раза.

Пора собираться в путь

Третий месяц нашей жизни на Путятине пошел на исход, и пора пришла собираться в обратный путь.

Зеленый карандаш хорошо погулял по листку с программой. Одну за другой вычеркнул он все строчки, кроме последней.

Этот последний опыт не удавался.

В нем не было никаких принципиальных трудностей. Нужно было ввести в клетку микроэлектрод, затем ввести второй и затем спокойно произвести необходимые измерения. Заминка каждый раз происходила на слове «спокойно». Как только удавалось ввести в клетку два электрода, мы приходили в необычайное волнение, начинали орать, отпихивая друг друга, хватались за рукоятки приборов, и, несмотря на все антивибрационные предосторожности, клетка не могла вынести такой концентрации страстей.

Так незаметно подошел день моего отъезда — я должен был улететь раньше, а ребята оставались упаковывать и отправлять оборудование. День отъезда подошел, а последняя строка осталась невычеркнутой. Никто ничего не сказал, но я почувствовал скрытый упрек и отложил отъезд до следующего катера. Следовательно, мы могли работать еще две ночи.

— Это вопрос престижа, — хмуро сказал Борис. — Мы должны!

Вечером мы помчались с ведрами на пирс. Море и берег утонули в сыром тумане. Один за другим выныривали из него сейнеры.

На них было много камбалы. Горой лежал краб-стригун, идущий в туковый цех. Ощерились шипами бычки всех сортов и размеров. Не было только тритонии, королевы нервных клеток.

Спокойствие, вон идет 325-й, уж капитан Шерстобитов-то наверняка с тритониями. Нет, Шерстобитов отрицательно машет головой.

Ничего, ребята, ничего, остался в запасе 291-й.

291-й приходит в полной тьме, и нет вокруг него сияния. Мы уходим с пустыми ведрами. Остался последний день.

Наутро воскресенье. Солнце — во все небо.

Арзамасов зовет купаться: будет катер, поедем на славные маленькие острова!

— Кстати, ребята, — спрашивает Арзамасов между делом, — я все собираюсь у вас узнать: а почему у вашей тритонии такие большие клетки? Она что — умнее других зверей?

— Так… — отвечаем мы уклончиво. — Для нас это неважно, лишь бы были большие.

— Большие так большие, — соглашается Арзамасов. — В общем, поехали купаться. Девчата будут, учителки!

Мы пытаемся сопротивляться, показываем на неразобранные пленки. Арзамасов жмет. Он гарантирует наше возвращение к приходу сейнеров.

Эх, поехали!

Это был день! Было много солнца, горячая палуба, милые учителки и улыбки с намеками. Было нечто большее — ощущение здоровья и счастья, то состояние, когда легко влюбиться, наломать дров и не каяться.

Потом — назад. Катер-жучок резво бежал по морю, все сидели на палубе. Мы с Борисом устроились на самой корме. Совсем рядом, вырываясь из-под кормы, дыбилась зеленая пенистая гора-бурун и с ревом мчалась за катером, не отставая.

Я крикнул Борису:

— Представляешь? В такую бы нырнуть?

— Так в чем дело? — Быстро отстегнул часы и прыгнул в этот великолепный зеленый вал, и за ним, ликуя, скакнул я.

У катера была хорошая скорость, он проскочил далеко вперед, там забегали, затем повернули к нам.

— Что случилось? — удивлялись на борту.

Хохоча и отплевываясь, Борис крикнул:

— Я тонул, он бросился спасать!

Мы вылезли на палубу, отжали рубахи и брюки.

День был прекрасен.

Вечер тоже был прекрасен. Капитан Трофимов привез прекрасных тритоний. Нам было все нипочем. Я прекрасно сделал препаровку. Клеткам надо было отлежаться после операции. Я тоже прилег на терраске и заснул.

Проснулся я от исступленных криков. Было около трех ночи, и было ясно, что в клетке сидят два электрода. Чтобы окончательно проснуться, я послушал, как Игорь с Борисом орут друг на друга. Договориться они не могли, поэтому я прошел в комнату и влил свой голос в дискуссию.

Впрочем, как оказалось, они уже успели отснять на этой клетке с двумя электродами довольно много пленки. Видимо, отсутствие третьего участника благотворно сказывалось на эксперименте. Клетка работала как машина. Даже Игорь, столь скромный в оценках, был в восторге от повторности, с какой клетка отвечала на воздействия.

Счастье сопутствовало нам в эту ночь. Мы хорошо воткнулись двумя электродами подряд в пять клеток. Пленка сулила много интересного.

Откуда-то сверху свалилось утро. Запело радио. Спать не хотелось. «Проявим!» Игорь уединился с пленкой в темном коридорчике, а мы с Борисом сидели просто так. Борис сказал:

— Имеются существенные положительные моменты. Комплементарность. Второе — методический уровень достаточно приличен, лимнэя была на два порядка ниже. Второе: преодолен комплекс неполноценности.

(В столовой Борис мог съесть шесть порций третьего, в речах же он всегда застревал на втором.)

В переводе на общедоступный язык это примерно значило: «А ведь мы проработали не зря. Во-первых, сработались, притерлись друг к другу. Во-вторых, научились многим трудным вещам, даже таким, которые казались нам невозможными, когда в Москве мы работали на клетках прудовика. Зато теперь верим в свои силы». Приятная леность, расслабление и удовольствие растекались по телу. Приятно было сидеть на полу и думать, что мы вышли на приличный уровень.

Приоткрылась дверь, Игорь проник в комнату. Он был бледен.

— Сейчас повешусь, — объявил он шепотом. — Никогда в жизни такого не было, — говорил он, едва не плача, — первый раз в жизни слепил пленку эмульсией, и именно эта пленка…

Удар был увесист, но мы устояли.

— Ерунда, — сказал Борис, — доделаем будущим летом. Мы слишком азартно провели день, что-нибудь должно было случиться.

— Сейчас повешусь, — повторил Игорь.

Но судьба была великодушна. Слепился и пропал лишь небольшой кусочек пленки. Мы сидели и любовались мокрыми осциллограммами.

— А в самом деле, зачем у тритонии такие большие клетки? — спросил Игорь.

— Ну, очень просто, — быстро сказал Борис. — По всей вероятности…

Он замолчал и посмотрел на меня. Я пожал плечами. Мне было даже любопытно, какое он выдвинет объяснение. Но он никакого не выдвинул.

Клетка — центр!

Я мог бы припомнить, что тот же вопрос задал мне однажды большой, известный ученый, профессор Московского университета Лев Александрович Зенкевич. Дело было на Белом море, где, если вы еще не забыли начала нашего повествования, я в первый раз столкнулся с гигантскими нейронами голожаберников. Естественно, я успел раззвонить об этом по всей биостанции, и время от времени кто-нибудь из сотрудников заглядывал к нам, физиологам, посмотреть на диковинные клетки.

Заглянул и Лев Александрович.

— Действительно, замечательные клетки, — сказал он, посидев за микроскопом. — Откуда вы их получаете?

— Это эолидия, цереброплевральный ганглий, — пояснил я.

Откуда берутся эолидии, я рассказывать Льву Александровичу не стал, так как подумал, что вряд ли он имел в виду подробности. (Подробности были чересчур живописны, потому что собирать эолидий мне приходилось в одной дальней бухточке, где гнездились крачки. Короче говоря, я надевал на голову алюминиевую кастрюлю и в таком донкихотском виде только и мог работать на литорали, а визгливые бессовестные птицы, собрав своих сородичей со всего Белого моря, норовили долбануть меня в голову.)

— Не знаете ли вы, — полюбопытствовал Лев Александрович, — какова функция этих гигантских клеток?

Я ответил банально: мол, во всех изученных случаях гигантизм нейронов вызывается тем, что клетке приходится обслуживать более толстый отросток. У каждой нервной клетки есть один длинный отросток, по которому импульсы доставляются в назначенное место. Чем толще отросток, тем быстрее бегут по нему импульсы. Поэтому в тех случаях, когда организму нужна высокая скорость доставки нервных сигналов, возникает толстое волокно, а вместе с ним и большая клетка, потому что волокно — часть этой клетки.

Вот, например, кальмар. Когда над ним повисает неожиданная угроза, он резко и с силой выбрасывает воду через воронку и совершает реактивный прыжок. Сигнал к этой мышечной реакции возникает в нервном центре и приходит к разным мышцам по нервным волокнам.

Что случилось бы, если бы скорость проведения импульсов была у всех волокон одинаковая? Сначала бы сократились ближние к мозгу мышцы, затем более отдаленные, затем те, что еще подальше, — и внезапного резкого прыжка не получилось бы. Поэтому к дальним мышцам импульсы идут по очень толстым волокнам и приходят на место одновременно с импульсами, несущимися к ближним мышцам. А система толстых волокон, естественно, связана с гигантскими клетками…

Лев Александрович вежливо выслушал мое эрудированное пояснение.

— И у голожаберных есть, следовательно, гигантские волокна? — спросил он.

Я ответил, что пока не могу найти волокон большой толщины. Не видно у эолидий и какой-либо быстрой мышечной реакции. Лев Александрович задумался.

— Мне кажется, — сказал он, — что каждая из этих гигантских клеток должна как бы выполнять роль группы, совокупности клеток, то есть брать на себя функцию нервного центра.

По сей час не могу понять, почему человек, никогда не имевший дела с физиологией нервной системы (а Зенкевич — зоолог, фаунист, специалист по биологической продуктивности океана), почему он высказал мысль, которая впоследствии получила полное подтверждение и которая мне, физиологу, казалась тогда совершенным абсурдом.

Ну, мне-то, понятно, она показалась абсурдной, потому что я слишком уважительно относился к общепринятым взглядам на физиологию нейрона. Лев Александрович, будучи специалистом в другой области биологии, всяких деталей, по-видимому, не знал, но он дал мне урок особенного, высшего знания, высшего понимания предмета, которое кроется за туманным термином «большой ученый». Что это за чертовщина, «большой ученый», я объяснить и даже понять не могу, но я вынужден признать это явление, так как мне приходилось на практике убеждаться в его существовании, и не раз.

Правильность мысли, высказанной Зенкевичем, стала мне ясной, к сожалению, гораздо позже, через два года с лишним, уже после того, как мы вернулись с Путятина. Как раз в то время, когда мы работали на Японском море, вышла из печати работа, выполненная двумя физиологами, французом и англичанином.

Они работали с гигантскими нейронами морского зайца. Оказалось, что на некотором расстоянии от тела клетки ее отросток делится на ветви. Ну, делится и делится, ветвящийся отросток известен у множества разных клеток. Это самое обычное и понятное явление: скажем, когда нужно, чтоб импульс попал с нервного волокна на несколько мышечных волокон, нервное волокно делится на ветви. Ничего странного.

Но поведение этих ветвей в гигантском нейроне моллюска оказалось необычайным: в каждом из них была совершенно независимая от других ветвей своя импульсная активность! Так, как будто это были не ветви одного отростка, а отростки разных нервных клеток!

Однако могут складываться такие условия, когда часть отростков или даже все они начинают работать синхронно, как обычные ветви одного отростка. Получается очень удобная система: то она работает как одна клетка, то как центр, состоящий из нескольких относительно независимых клеток. Режим назначается импульсами, которые приходят из других нейронов и изменяют состояние отдельных участков гигантского нейрона.

Присущи ли такие «клетки-центры» только моллюскам или они есть и у других животных? На этот вопрос отвечать еще рано, но, я думаю, сейчас никто не рискнул бы зарекаться, что их не найдут в мозге человека.

А при чем же все-таки гигантизм?

Ну как же, ведь у клетки оказался не один отросток, а множество, они обнаруживаются чуть ли не в каждом нерве, и хотя по отдельности эти ветви не слишком толсты, все вместе они образовали бы весьма солидный ствол. Соответственно и тело клетки принимает весьма солидные размеры.

Так разрешился один из интересных вопросов — разрешился без нашего участия. В этом нет ничего обидного, напротив — экономия времени. А оно всегда кстати, потому что за одним вопросом встает другой, за ним — следующий, на всех хватит.

Ахи в темноте

Мы возвращались с Путятина не только с осциллограммами и нежными воспоминаниями. С нами ехал материал для дальнейшей работы. Ехали тритонии в банке с формалином: а вдруг понадобится уточнить детали их анатомии? Ехали во множестве склянок с разными составами вычлененные из тритоний ганглии — мозг, попросту говоря. Им предстояло поступить на микроскопическое исследование.

С особым почетом ехали маленькие кусочки этих ганглиев, подготовленные для электронного микроскопа.

И по мере того как сначала световой, а потом и электронный микроскоп стали — одну за другой — разоблачать изумительные хитрости, предусмотренные природой для этих клеток, все чаще и все громче стало раздаваться великое слово «ах!», без которого в нашем деле никуда.

…Снова темно. Но это не Лоркина комната; если присмотришься, видно просторное помещение и четыре чудища по углам. Если же встанешь на стул и заглянешь за штору, то увидишь не путятинские георгины, а зиму и снег, почти заваливший подвальное окно.

Чудища — никакие не чудища, а электронные микроскопы. Три из них — холодные, пустые. То ли испорчены, то ли спят. Четвертый живой: горят на пульте слабые фонарики, а из чрева сквозь смотровые иллюминаторы исходит зеленоватое свечение.

А кто же так яростно крутит рукоятки, чертыхаясь себе под нос? («Бедлам, бедлам, черт знает что…») Это не Игорь: Игорь не чертыхается; кроме того, он в Риге. Это и не Борис: Борис вышел из-под контроля и переключился на долгосрочное планирование.

Это Валерий, вот кто. Валерий Леонидович. Пожалуйста, будьте знакомы. Ничего, что рассказ наш близится к концу, работа ведь к концу не близится, а Валерий между тем становится главным лицом.

— Будем снимать? — советуется Валерий.

Беда с этой техникой — слишком она сильна. На экране электронного микроскопа помещается лишь малая долька клетки, долька ее ультратонкого среза.

Чтобы судить о всей клетке, приходится отталкиваться от промежуточных увеличений.

Что мы видели в обычный световой микроскоп? Лежит нейрон, а вокруг него мельчайшие клеточки. Это — спутники нейрона, название им — глия. Еще не так давно думали, что глия нужна нервным клеткам только для опоры, сейчас на нее смотрят с почтением: есть данные, что глиальные клетки обеспечивают энергетическими полуфабрикатами напряженный обмен веществ нейрона.

Глиальные спутники окружают не только гигантские клетки моллюсков, но и мелкие их клетки и вообще любые нервные клетки в мозге любого животного. Это всеобщее свойство центральной нервной системы. Поэтому созерцание этих клеток на окрашенных препаратах мозга тритонии в световом микроскопе ни у кого не вызвало особых эмоций. Но только до тех пор, пока наружные границы нейрона не стали исследовать в электронном микроскопе.

Границы? Их просто не было!

Попробуй найти наружную границу нейрона, если там — слоеный пирог! Правда, картина мелких нейронов была обычной: к наружной оболочке нейрона прилегает тонкий отросток глиальной клетки, а за ним может лежать уже следующая нервная клетка. Но гигантские клетки оплетены целым сонмом тончайших глиальных отростков, и те не просто обертывают нейрон, как бинт раненую голову, а умудряются чередоваться с выростами самого нейрона, протиснутыми между ними.

Мало того. Внутренние глиальные отростки из этого слоеного пирога круто поворачивают и лезут внутрь нейрона, проникая в глубину его цитоплазмы, и там еще ветвятся.

Но и этого мало. Они не только лезут сами, но и помогают пролезть внутрь нейрона межклеточной жидкости — жидкости, несущей кислород и питание.

Внутри глиальных клеток тритонии и даже внутри их тончайших отростков есть особые каналы, по которым эта жидкость подводится даже к внутренним частям гигантских нейронов.

Мы еще не знаем, движется ли межклеточная жидкость по этим каналам, но разумно предположить, что движется. Иначе к чему бы весь сыр-бор? Можно даже думать, что стенки канальцев проталкивают ее своими пульсирующими движениями. Во всяком случае, у позвоночных животных глия может пульсировать, это уже видели.

Ясно, что с таким мощным обслуживающим персоналом нервная клетка может себе позволить громадные размеры. Оказывается, она вовсе не шарик, как нам думалось вначале. Площадь ее соприкосновения с наружной средой во много раз больше площади шарика с таким же диаметром, и трудности взаимного обмена, очевидно, с успехом разрешаются.

Но и это еще не все.

Одно дело — получить полуфабрикаты, другое — сделать из них полноценный продукт.

Как бы ни была обеспечена клетка взаимным обменом с наружной средой, ни из межклеточной жидкости, ни из глии она не получит главного — белка. Белок, будь любезна, синтезируй сама. А нервной клетке белка нужно много, больше, чем другим клеткам, потому что расходы белка при работе нейрона необычайно велики.

Схема белкового синтеза общеизвестна. Белок производится на рибонуклеиновой кислоте (РНК), сама РНК при работе тоже расходуется, и ее воспроизводство в конечном счете упирается в дезоксирибонуклеиновую кислоту (ДНК). А та расположена в клеточном ядре, и количество ее строго определено.

Но попробуй с тем же запасом ДНК, который предназначен для маленькой клетки, обеспечить белком такую громадину, как гигантский нейрон!

В общем, природа нашла некий выход, облегчающий существование крупных клеток. Делается так: количество ДНК удваивается как будто при делении клетки, а клетка не делится. Получается ядро с двойным запасом ДНК и, следовательно, с удвоенной способностью обеспечить клетку белком. Удвоение может повториться, и тогда запас ДНК в клетке станет учетверенным.

Обычно за единицу принимают количество ДНК в половой клетке и обозначают его как n. В большинстве клеток нашего организма ДНК содержится в количестве 2n, но в особенно крупных — и более того. Есть в мозге человека и других млекопитающих очень крупные нейроны: большие пирамиды, клетки Пуркинье, клетки спинальных ганглиев и некоторые другие. В них количество ДНК достигает иногда 8 и даже 16n!

Особенно далеко от стандарта число n уйти не может, потому что чем больше становится ядро, тем резче нарастают диффузионные трудности, — на этот раз трудности обмена материалом между ядром и цитоплазмой. Поэтому вместо дальнейшего увеличения ядро начинает распадаться, получаются многоядерные клетки, а отсюда недалеко и до полной патологии.

Сколько же ДНК в ядрах гигантских нейронов тритонии?

Мы зафиксировали несколько ганглиев тритонии особой смесью, смесью Бродского, и отдали их в Цитологическую лабораторию, возглавляемую тем же Всеволодом Яковлевичем Бродским. В этой лаборатории налажен особый метод, позволяющий определять количество ДНК в отдельных клеточных ядрах.

Пока материал проходил предварительную обработку, я заключил нахальное пари на бутылку шампанского со своей бывшей однокурсницей, работающей в этой лаборатории. Я утверждал, что у тритонии найдется ядро, в котором будет свыше тысячи n. Цифра эта показалась настолько далекой от реальности, что вызвала в лаборатории веселье, и пари было с готовностью принято. Впрочем, все решили, что я просто ищу вежливого предлога преподнести бутылку шампанского подруге юных лет.

Не стану утверждать, что в душе я твердо собирался выиграть, но я не исключал такой возможности. Гигантские нейроны моллюсков приучили быть готовым к любой несуразности. Если одна клетка может выполнять функции целого нервного центра, то почему бы ей не иметь тысячу n? Правда, связи между первым и вторым не было никакой, а все же…

Через несколько дней я встретил свою однокурсницу. Лицо ее отображало некоторое стеснение, и она попросила меня напомнить ей условия пари.

— До тысячи — шампанское твое, — ответствовал я с легким сердцем.

— А если свыше, то… За каждую тысячу по бутылке?

Тут уже меня пронзили флюиды заинтересованности, и я потребовал разъяснений, немедленных.

— Видишь ли, кажется, в самой большой клетке получается что-то около ста тридцати тысяч n…

Можете себе представить, какое последовало «ах»! В суматохе я даже не потребовал ста тридцати бутылок шампанского и теперь из-за этого мучаюсь.

И так далее

Получаешь ответ на один вопрос — и тут же выскакивает следующий!

Есть о чем подумать.

Есть о чем подумать, дорогие товарищи! А также глубокоуважаемые коллеги!

Значит, гигантское ядро гигантского нейрона — это не просто очень большое ядро, а это очень большой котел, который бурлит созиданием. Это зона исключительно высокопродуктивного синтеза. Так?

Спокойствие, не надо торопиться.

А если так, значит, продукты синтеза должны выходить из ядра, а в ядро встречным потоком должны двигаться исходные полупродукты. Как, собственно, это происходит в любом клеточном ядре, хотя бы и не нервном и не гигантском. Так же, только гораздо интенсивней. Потому что чем больше шар, тем меньше у него отношение поверхности к объему. Следовательно, в нашем гигантском ядре с его бурным синтезом все механизмы взаимного обмена между ядром и цитоплазмой должны быть напряжены до предела, до такой степени, какую трудно предположить у иных клеток.

Но внимание! Ведь о механизмах этого взаимного обмена вообще почти ничего не известно. Это — белое пятно биологии.

Следовательно?..

Очень трудно перестраивать свои мозги. Мы искали гигантские нейроны для нейрофизиологии. Механизмы работы нейрона и так далее.

И вдруг стало ясно: тритония — великолепный, идеальный объект для исследования ядерно-плазменных отношений.

«Ядро надо смотреть, дураки!!»

…День за днем, срез за срезом. Темно.

— Черт, черт знает что, бедлам, бедлам…

Это бормочет лицо, известное вам. Мне оно видно в профиль. Освещенный зеленым экраном, бог электронной микроскопии похож на хулиганствующее привидение.

— Черт знает какие срезы, сплошная вибрация, бедлам, бедлам…

Чертыхается он в силу привычки, срезы совсем неплохие. Попадаются и отличные. Бог умолк. Ладонями он быстро вращает рукоятки приводов, и срезы мелькают на экране.

— Стоп!!

Мы кричим в два голоса. Оно. Бог откидывается на спинку стула. Оно!

— Черт знает что! Фантастически! Давай снимать.

Бог начинает фотографировать, а я вынужден поставить точку: лучше это сделать на приятном месте. Нечего болтать о работе, в которой далеко до итогов.

Это точка в нашем рассказе, — так сказать, условная точка.

Разве может быть точка на самом деле?

Эпилог двадцать лет спустя

Этот рассказ — рассказ о том, как мы искали и нашли королеву нервных клеток, — появился на страницах журнала «Смена» в самом начале 1964 года. И вот теперь, ровно через двадцать лет, я снова готовлю его к печати, и мне хочется хотя бы коротко поведать о том, что было дальше.

А было вот что: наша тритония сделала головокружительную карьеру. Особенно приятно, что в этой карьере было много неожиданного. Гигантские нейроны тритонии нашли не только то применение, которое мы им сулили, но и такое, какого мы на Путятине не могли бы предсказать.

В 70-х годах стало бурно развиваться новое направление науки о мозге — исследование клеточных механизмов поведения. Один из крупнейших авторитетов в этой области, американский нейробиолог Эрик Кэндел, описал сложившуюся в нашей науке ситуацию следующим образом:

«Часто думали, что дистанция между исследованием физиологических механизмов поведения и традиционной психологией больше, чем между любыми другими смежными науками. Но усиленное развитие биологии клетки в последнее десятилетие привело к идеям и методам, которые позволили значительно углубить анализ поведения… Для этой цели нужны особые экспериментальные объекты, а именно виды с интересным поведением, но с нервной системой достаточно простой, чтобы ее можно было успешно изучать на клеточном уровне».

Тритония оказалась первым организмом, на котором такую задачу удалось успешно решить. Потом уже, опираясь на этот успех, нейробиологи стали пользоваться и иными объектами, но дорогу расчистила тритония, и был период, когда клеточный анализ механизмов поведения удавался только на ней.

Не случайно имя тритонии многократно возникает на страницах книги Кэндела «Клеточные основы поведения» — первой фундаментальной монографии в этой области. Книга Кэндела вышла и в русском переводе, и о заслугах тритонии перед новым направлением нейробиологии говорят самые первые строки предисловия, написанного редакторами русского издания:

«Возможность анализировать поведение методами клеточной нейробиологии — иначе говоря, возможность свести поведение целого животного к деятельности нервных клеток, ответственных за данную форму поведения, — давно привлекает физиологов. Первые и, пожалуй, наиболее значительные успехи в этом направлении были достигнуты в конце 60-х годов в экспериментах на морском моллюске тритонии, обладающем рекордными по размерам нервными клетками. Деннис Уиллоуз, осуществивший микроэлектродную регистрацию активности многих центральных нейронов у свободно передвигающейся тритонии, получил обширную и совершенно новую информацию о нейронных коррелятах поведенческих актов».

В этом месте недоброжелатель нашей прекрасной красной трепанги мог бы скептически заметить, что цитированное предисловие подписано мной и что я восхваляю тритонию как бы по знакомству. Но оно подписано и незаинтересованным лицом — академиком Платоном Григорьевичем Костюком. Крупнейший наш нейрофизиолог не дал бы мне соврать. Дело в том, что он сам, как и я, был свидетелем того замечательного момента, когда под аккомпанемент цветных слайдов с изображением тритонии нам вдруг сообщили о том, что в нашей науке произошло рождение нового направления.

Это случилось в Венгрии, на берегу Балатона. А началось с того, что мы — все трое, Борис, Игорь и я, — опубликовали статью о гигантских нейронах мозга тритонии в журнале «Биофизика». Статья появилась в 1964 году. Журнал быстро реферируется, затем переводится за рубежом. Сразу же выяснилось, что тритония доступна у берегов Англии и на тихоокеанском побережье США; в обеих странах нашлись люди, заинтересовавшиеся новым объектом.

Особенно успешно пошло дело у молодого американского физика Денниса Уиллоуза. Он, как и мы, уединенно устроился на островке и засел там надолго. Уиллоуз тоже нарисовал клеточную карту мозга тритонии и тоже наладил микроэлектродную регистрацию активности отдельных нейронов на вырезанном мозге. Затем ему подумалось, что такой мозг достоин лучшей доли: зачем его вырезать? Рукастый парень стал искать способ вводить микроэлектроды в нужные клетки прямо в целом животном — и в конце концов нашел техническое решение этой задачи. И тогда настал час собирать обильный урожай.

Уже в сентябре 1967 года, когда наши венгерские коллеги собрали на берегу Балатона первый Международный симпозиум по нейробиологии беспозвоночных, данные, полученные на нейронах тритонии, были достаточно разнообразны. Так, Платон Григорьевич Костюк использовал результаты изучения нейронов тритонии в своем большом докладе, посвященном ионным механизмам работы нервных клеток. Вообще интересных докладов на симпозиуме было немало. Деннис выступал одним из последних. Когда он кончил, зал разразился такими аплодисментами, какие до того еще не звучали. Было очевидно: в науке о мозге наступают новые времена.

И они наступили. Но здесь я вынужден наступить себе на горло, а то вдруг ненароком увлекусь и увязну в новом рассказе.

Итак, карьера тритонии была стремительной и ослепительной. А как же остальные герои этого рассказа?

Спасибо, все в порядке.

Арзамасов по-прежнему кормит страну дарами моря. Он руководит производством на большом плавучем заводе и по многу месяцев работает в океане. Раз в несколько лет, поднакопив отпуска, Арзамасов едет куда-нибудь отдыхать и, проезжая столицу, порой останавливается у меня, ходит в театры. Мы вспоминаем, как славно работалось на Путятине в юные годы нашей морской биологии. Теперь наши коллеги уже не просятся на постой к рыбакам: во Владивостоке работает академический Институт биологии моря, у института имеется сеть хорошо оборудованных морских станций. И все же… «Ах, флора там все та же, да фауна не та», как сказано одним поэтом.

Борис Николаевич заведует лабораторией в Пущинском биологическом центре Академии наук. Лаборатория выдала и выдает немало отличной продукции, но сам Борис поостыл в своем увлечении нейронами и занят вопросами планирования в новой важной области — в проблеме сохранения генофонда нашей планеты.

Игорь Викторович давно уже покинул Ригу и перебрался к Борису. Он теперь один из ветеранов лаборатории и всего Института биофизики. Вопреки своему инженерному прошлому, он стал отменным биологом-полевиком и неутомимо ездит в зоологические экспедиции. У него живет тушканчик.

Со мной тоже все хорошо. Я пытаюсь работать в той новой области науки о мозге, которая возникла благодаря нашей тритонии, и поэтому все еще предан нейронам моллюсков. Выходит, я был прав, когда еще двадцать лет назад назвал себя консерватором.

Как видите, с нами не случилось ничего примечательного. И слава богу! Зато тритония — о-го-го! Но про это я уже рассказал.

1966

Д. Данин

Годы сбывшихся надежд

(К 50-летию рождения квантовой механики)

Физика вступила сейчас в период бури и натиска, обещающий стать наиболее интересным из всех, когда-либо имевших место в истории.

Макс Планк

Мы были музыкою мысли.

Б. Пастернак

На берегу Комо

1

…Весной 1927 года Бор получил из Италии приглашение на Международный физический конгресс. С тех пор как пять лет назад его лидерство в квантовой физике было удостоверено Геттингенским фестивалем и Нобелевской премией 22-го года, такие приглашения стали приходить чаще, чем он мог отвечать на них согласием. Но конгресс в Комо обещал превратиться в представительный форум мировой физической мысли, а ему предоставлялась возможность выступить с обзором новейшего развития атомной теории. Его уведомили, что в нарушение 15-минутного регламента, обязательного для других, профессору Нильсу Бору давалось учетверенное время — целый час! Он принял приглашение и решил поехать в Италию вместе с женою — всепонимающей Маргарет.

Тема обзора была темой всей его сорокадвухлетней жизни: драма идей в познании микромира. Ему только то и предлагалось, что рассмотреть ее последний по времени акт — сцену за сценой. И задача эта рисовалась даже радостной. Впервые он мог говорить о СБЫВШИХСЯ НАДЕЖДАХ. Ну, а форма обзора давно уже была изведана им во всех вариантах. «Давайте-ка попробуем суммировать то, что мы знаем» — эту присказку так часто слышали все его ассистенты!

В общем, было заведомо ясно, что писать и как писать. И однажды Бор сказал Оскару Клейну:

— Давай-ка попробуем…

…Они принялись за работу в деревенской обители Бора — в Тисвиле. Оттуда еще не ушел в ту пору прежний дух сельской глухомани. И гномы еще не ушли навсегда ни из местных преданий, ни из окрестных чащоб. И белостенный приземистый дом — простой и просторный, — приобретенный Бором три года назад, назывался, как встарь, Вересковым домом.

И еще надо было вырубать на усадьбе деревья, чтобы приостановить таинственное нашествие леса и позволить несмелому скандинавскому солнцу щедрее одаривать приусадебную землю теплом. И хотя каждое лето Вересковый дом становился как бы филиалом боровского института — так часто туда наезжали физики из столицы, — все казалось, что от Копенгагена до Тисвиля, как в сказке, сколько ни скачи, не доскачешь.

Словом, там должно было преотлично работаться… Тридцатитрехлетний Оскар Клейн, уже не раз ассистировавший Бору, поселился неподалеку и утрами приезжал на велосипеде в Вересковый дом точно на службу.

И все шло словно бы как надо.

Он усаживался за рабочий стол Бора — писать под его маятниковую диктовку. А потом, уже в летних сумерках, накручивая на колеса велосипеда обратную дорогу, измученно и удовлетворенно думал, как успешно продвинулись они сегодня вперед! Но утром следующего дня его встречал на пороге облепленный малышами Бор (пять сыновей мал мала меньше!) и, освобождаясь из-под их веселой власти, сразу сообщал, что все вчерашнее никуда не годится и придется все писать сызнова: по-другому!

«В течение целого лета ничего не получалось, хотя исписана была гора бумаги, — вспоминал Клейн. — Ничего не получалось…»

Странным было это бесплодие: очевидно, на сей раз совсем необычным оказалось суммирование уже известного. Оскар Клейн мог бы сразу почувствовать и оценить это в тот день, когда Бор впервые произнес (или неуверенно обронил?) новый термин: КОМПЛЕМЕНТАРНОСТЬ, или ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТЬ.

…В какой день того трудного и счастливого лета он обронил (или уверенно произнес?) это слово? Ответом раздобыться неоткуда. Ассистент не зарегистрировал даты. Таков уж удел тихих событий: их значение осознается не раньше чем прошумят их последствия. А этому слову суждено было стать равно знаменитым и в теоретической физике, и в философии познания.

Историк Макс Джеммер: «…очень мало известно о том, как Бор пришел к идее комплементарности: с июля 1925-го по сентябрь 1927 года — в самый драматический период развития современной квантовой теории — он почти ничего не публиковал о проблемах квантовой физики и еще меньше о своих сокровенных философских идеях… Кажется несомненным одно: Принцип дополнительности родился из его окончательного признания реальности волн-частиц».

А когда он к этому признанию пришел? В июле 1925 года.

Немецкий журнал «Цайтшрифт фюр Физик» печатал тогда его статью о действии атомов при соударениях, датированную еще мартом. Неожиданно для редакции — но не для истории физики! — он отправил вслед уже заверстанной статье самокритическое «Послесловие», написанное в июле. Там-то он и признал, что САМА природа, а не только Эйнштейн, НАВЯЗЫВАЕТ НАМ причудливую картину распространения света: электромагнитные волны являют собою еще и поток частиц!

«При таком положении вещей, — добавил он, — нужно быть готовыми к решительной ломке понятий, лежащих до сих пор в основе описания природы…»

Замечательно, что, произнесенный в июле 1925 года, этот прогноз совершенно точно совпал с началом великого перелома в истории физики микромира. Однако Бор, как ни странно, этого тогда не знал. Просто почувствовал, что к такому перелому ведут его собственные искания. Уверившись в двойственной природе света, он сразу ощутил, что тут открывается круг не понятых прежде возможностей.

Отчего же вслед за тем — два года почти без публикаций? (Исключением был лишь текст доклада перед скандинавскими математиками, ушедший в печать на исходе 25-го года.)

Его новые идеи, казалось, просились на бумагу. Ему бы следовало в ту пору день за днем одержимо вышагивать-выскрипывать километры по паркетному полу и доводить до изнеможения даже самых выносливых ассистентов. И все это действительно было — одержимость… километры… изнеможение… Даже слезы!.. Но только ему решительно не писалось. И его тисвильские муки летом 27-го года были прямым продолжением того загадочного кризиса, начавшегося двумя годами раньше.

Загадочный кризис… Хоть здесь и напрашиваются эти слова, в них нет правды. Кризис — длящееся противоборство между двумя исходами: «быть» или «не быть». А здесь иной означился выбор, обычный в созревании: листвы ли на дереве, волны ли в море, идеи ли в исканиях, все равно; выбор во времени — «раньше» или «позже». В таком выборе ищущий не властен, как не властны дерево или море: это уж как пойдет! Иной загадочности тут и не было.

В те годы предсказанной им революционной бури история физики неслась вперед под попутным ветром. Всюду ощущался этот ветер — всего сильней в Копенгагене, Геттингене, Цюрихе, Гамбурге, Кембридже, Ленинграде, Риме. А он словно попал на мертвую зыбь — вызревание его Принципа дополнительности шло медленно и трудно.

Его мысль совершала тогда глубокий маневр на границе физики и философии — там, где встречаются ПОЗНАНИЕ ПРИРОДЫ и ПРИРОДА ПОЗНАНИЯ. Мысль его пустилась в охват всех построений, какие возникали тогда в головах других теоретиков и соперничали в истинности между собой. Потому и в охват, что он увидел за квантовыми злоключениями физики смущающие черты в устройстве человеческого знания вообще.

Но отчего такая частность в картине природы, как двойственная сущность света, сумела повести его мысль столь далеко?

2

Свет — череда бегущих волн. Свет — поток летящих частиц.

Стоило убедиться, что оба представления неизбежны, как от былого идеала описания природы не сохранялось ничего. Бесцельными делались попытки спасти непротиворечивость картины мира.

В образе волны есть неограниченность в пространстве. В образе частицы есть сконцентрированность в точке. И потому в классике всегда было так: либо частица — либо волна. Меж тем, если из рассказа о поведении света исключить любой из этих образов и предпочесть оставшийся, полнота описания исчезнет. И правда природы от нас ускользнет. Свет умеет вести себя как волны, но он умеет вести себя и как частицы.

Два классически несовместимых образа только ВМЕСТЕ дают в микромире желанную полноту отражения реальности. Однако мыслимо ли, чтобы научный успех покупался ценой логического абсурда?! Но почему возникает абсурд? Не потому ли, что явления микродействительности описываются моделями из чуждого ей макромира?

Хорошо бы, конечно, суметь разговаривать о квантах, электронах и атомах на их собственном микроязыке: тогда наверняка — никаких противоречий! Не попытаться ли изучить этот язык в физической лабораторий? Там можно задавать природе вопросы, слушать ее ответы и переспрашивать сколько угодно раз. Беда лишь в том, что отвечать она будет все-таки на макроязыке, и никак иначе. Лабораторные установки — по необходимости! — принадлежат к зримому макромиру: в приборах движутся стрелки, писцы выписывают кривые, фотопленка запечатлевает треки… Короче: МИКРОсобытия должны породить в приборах МАКРОинформацию, чтобы стать доступными наблюдению физика — МАКРОСУЩЕСТВА. И уже по одному этому —

«…как бы далеко за пределами возможностей классического анализа ни лежали квантовые события, описывать экспериментальную установку и регистрировать результаты мы вынуждены на языке обычном…»

Эти четкие слова пришли к Бору позднее, но сама мысль выплыла из омута тогда. Очевидная, она-то и вела далеко.

Физике нечем заменить классические образы волны и частиц. А если и допустить, что вдруг открылся бы некий собственный язык микромира, то и тогда взывал бы к пониманию поражающий факт: странное поведение света все-таки поддается описанию с помощью двух классических образов, да только абсолютно несовместимых.

Сочетается несочетаемое. И потому, несмотря на обычность слов, описание перестает быть классическим. Сохраняется макрословарь, но микромир требует какой-то иной грамматики!

С самого начала — с июля 1925 года — Бора укрепляла в этой мысли недавняя диссертация молодого парижанина Луи де Бройля. В ней впервые появились «волны материи»: у электронов — заведомых частиц — обнаружились волновые свойства!.. Совершенно так же, как у световых волн — свойства частиц. Правда, догадка де Бройля в то время еще не была подтверждена экспериментально. И хотя она превращала реальность волн-частиц во всеобщую напасть в микромире, Бор увидел в ней добрую «перспективу», как выразился он в своем июльском «Послесловии». Новая грамматика, допускавшая сочетание несочетаемого, становилась уделом любого описания микродействительности.

Он знал по опыту, как трудно будет физикам принять эту новую грамматику. Сильные умы будут пытаться избавить квантовую картину либо от волн, либо от частиц. Одни постараются волны объявить математической иллюзией, а частицы — физической реальностью. Другие, напротив, реальностью объявят волны, а иллюзией — частицы. И первые и вторые потратят бездну изобретательности, чтобы развенчать логически недопустимую двойственность. «Квантовая физика вздохнет свободно, — будут думать они, — только избавившись от этого противоречия».

А он понял: тут не от чего избавляться!

Он подумал: тут нет конфликта с природой.

Ее не терзают безвыходные трудности. Они терзают только наше познание возможностей природы. Надо покорней прислушиваться к ее голосу. И пореже восклицать: «Этого не может быть!» Такое восклицание содержит ссылку на макроопыт веков — на нашу принадлежность к макромиру, где нет прерывистости в процессах, равно как и прочих неприятностей. Да и сама природа, разговаривая с физиками в лабораториях поневоле на обычном языке, несочетаемого не сочетает. Нет такого эксперимента, когда свет демонстрировал бы сразу — в одном проявлении! — обе свои классически несовместимые ипостаси. Он обнаруживает либо волнообразность (и тогда физик наблюдает взаимное наложение волн), либо корпускулярность (и тогда физик наблюдает выбивание электрона из атома световой частицей). И бессмысленно спрашивать — что реальней? Это как с биноклем: нельзя заглянуть в него сразу с обеих сторон. И в свойствах бинокля нет конфликта с природой.

Обе ипостаси света не противоборствуют одна с другой. Грамматика микромира заключается в том, что классически несовместимым образам разрешено ДОПОЛНЯТЬ друг друга.

Так устроено наше знание. Уже не классическое. Но уже и не беспомощное перед странностями глубин материи. Доведенное до крайности, зло противоречивости превращается в благо ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ.

…Отчего должны были пройти два года со времени памятного «Послесловия», прежде чем Бор нашел и решился произнести это слово в наполненном ребячьими голосами Тисвиле?

Не сдерживало ли работу его мысли опасение быть понятым неверно? Его идею могли истолковать как нечто совсем бессодержательное: уж не вводит ли он глубокомысленный термин для разговора о простеньких парах противоположных свойств в одной и той же вещи? Левое и правое, верх и низ, внешнее и внутреннее…

Было бы смешно и печально, если бы его заподозрили в таком логическом ребячестве. В этих парах противоположности всегда совместимы. И легко меняются местами, как левое и правое при отражении в зеркале, как внешнее и внутреннее при выворачивании наизнанку. И дабы обнаружить их, совершенно достаточно одного опыта. Здесь торжествует обычное единство противоположностей. Дополнительность тут ни при чем. И странности микромира — тоже.

Но когда бы лишь с этим детским толкованием могла встретиться идея комплементарности! Нет, ее подстерегали более грозные опасности. И они-то смущали Бора…

Не стоит удивляться, что ему тогда не писалось. В размышлениях о взаимоисключающих экспериментах просвечивали каверзные вещи.

…На наш сегодняшний лад, ему думалось, возможно, так: когда астрономы будут изучать оборотную сторону Луны, это не помешает им одновременно исследовать и лицевую ее сторону, обращенную к Земле. Второй Луны для этого не потребуется: оттого, что экспериментатор ее созерцает, с нею ничего не происходит.

А в микромире любое измерение — это вторжение в бытие изучаемого. И если физик хочет исследовать «оборотную сторону» электрона (волнообразность) и его «лицевую сторону» (корпускулярность), ему всякий раз нужна «вторая Луна». Конечно, микрообъектиков сколько угодно, да не в том суть. Беспокоило другое: нет ли тут повода для сомнений в добропорядочности нашего знания? Что же физик измеряет, если он со своими приборами непоправимо вмешивается в измеряемое?

Как тут провести границу между прибором и микрореальностью? Физику следует быть лишь беспристрастным наблюдателем событий на атомной сцене. Он со своим инструментарием не вправе быть участником пьесы. А при изучении дополнительных сторон микрореальности физик поневоле становится еще и режиссером. «В этом опыте вы будете только частицами! — говорит он электронам или квантам света. — А в этом — только волнами!» И всякий раз, когда физик будет сталкиваться с новыми парами несовместимых образов, ему придется действовать и мыслить точно так же. Получается, что он как бы приготовляет в опыте микродействительность для самого себя.

Объективно ли такое познание?

Что такое «реальность» в квантовой физике?

Уж не заподозрят ли его, Бора, что он хочет обосновать непознаваемость мира? (И прочее, и прочее, и прочее.)

…Осталось неизвестным, как часто вспоминались ему в ту пору знакомые и любимые с отроческих лет слова отчаяния юного лиценциата из повести датского классика Пауля Мёллера:

«…Наше мышление становится драматическим и равнодушно действует в дьявольском заговоре с самим собой, и зритель вновь и вновь превращается в актера…»

Лишь словечко «равнодушно» было здесь совсем некстати. Дьявольский заговор с самою собой терзал боровскую мысль, пока она совершала тот двухлетний рейд на границе физики и философии. И умиротворения она искала не в отшельнической тишине, а в шуме дискуссий. Тогда-то он и ввел в своем копенгагенском институте на улице Блегдамсвей маленький обряд посвящения для молодых теоретиков из разных стран: в одно прекрасное утро протягивал новоприбывшему книжечку Мёллера «Приключения датского студиозуса». И улыбался. Всегда сочувственно. Но иногда еще и устало.

Согласившись подготовить обзорный доклад для конгресса в Комо, он сам сделался летом 27-го года жертвой комплементарности: принял на себя роль театрального обозревателя, продолжая играть в неоконченной драме. Положение трудное. Вот он и страдал… Это длилось до самого отъезда в Италию.

3

Первого сентября у Оскара Клейна начинались лекции в университете. У него — тоже. После переезда в столицу несчастливая работа над докладом продолжалась на Блегдамсвей.

Теперь уже не оставалось никакого времени на варианты: 16 сентября 1927 года профессору Нильсу Бору предстояло подняться на кафедру в Институте Кардуччи и прочитать часовую лекцию — «Квантовый постулат и новейшее развитие атомной теории». Волей-неволей гора исписанной за лето бумаги должна была превратиться в связный текст.

Вечерами за институтским забором в Фёллед-парке успевали замолкнуть сначала детские голоса, потом — птичьи, а из открытого окна на первом этаже института все разносился перестук машинки: к молчаливому неудовольствию молоденькой секретарши Бетти Шульц, ей приходилось в эти последние теплые дни допоздна засиживаться за секретарским столом, перепечатывая ветвистые и непонятные фразы профессора. И профессор не испытывал удовольствия. На памяти старых сотрудников никогда еще не бывал он так недоволен собой…

…А потом катилась за окнами вагона подробная земля Европы, возделанная до горизонта и безучастная к терзаниям мысли какого-то датчанина, прижавшегося лбом к прохладному стеклу. Поезд бежал из наступающей скандинавской осени в длящееся итальянское лето. У северянина, едущего на юг, радостные предвкушения просто написаны на лице. Но этот датчанин был исключением. Его не покидали дурные предчувствия: коллеги в Комо не прельстятся Принципом дополнительности — не уловят в нем той содержательности, какую он сам уже вполне прозревал, но слабо выразил. И при мысли об этом чары трансальпийского озера, заранее околдовавшие Маргарет, для него тускнели.

…Предчувствия оправдались.

Нет, озеро-то было и впрямь прекрасное. И небеса, и горы. И сердечны были итальянцы. И чернорубашечники Муссолини будто провалились куда-то. И конгресс был на редкость представителен: 70 известнейших физиков мира. Приятно было видеть рядом с маститыми — Лоренцем, Планком, Резерфордом — начинающих гениев — Вернера Гейзенберга, Поля Дирака, Вольфганга Паули, Энрико Ферми, не достигших еще и тридцати. Приятно было лицезреть мюнхенцев во главе с Арнольдом Зоммерфельдом — рядом с геттингенцами во главе с Максом Борном. И приятно было видеть впервые физиков из России — Петра Лазарева и Якова Френкеля. И присматриваться к вызывающе алому флагу их страны, и молча задаваться вопросом — есть ли неявная связь между историческими грозами эпохи и революционными переменами в научном мышлении? И приятно было видеть датский стяг среди национальных флагов могущественных государств.

Многое было приятно… И аплодисменты при его появлении на кафедре. И вторые, казалось заслуженные, аплодисменты, когда он кафедру покидал. Однако в короткой дискуссии после его доклада ни Борн, ни Ферми ни словом не обмолвились об идее комплементарности. Даже его духовные дети — Крамерс и Гейзенберг — о главном ничего не сказали. И когда издалека донесся одинокий выстрел старой крепостной пушки, возвещающий в Комо наступление полудня, он почему-то подумал о себе.

А потом до него дошло из кулуаров конгресса:

Резерфорд. Возможно, процессы в моем мозгу происходят весьма замедленно, но — так или иначе — я вынужден признаться, что не все и не совсем понимаю…

Гейзенберг. Бор пытается допустить равноправное существование волновой и корпускулярной картин… Я испытываю неприязнь к такому подходу.

Дирак. Мне это, в общем, не очень нравится. Дополнительность не обеспечивает нас какими-нибудь новыми уравнениями, каких мы не знали бы прежде…

В Комо, пожалуй, один только Вольфганг Паули отнесся к идее Бора с глубоким интересом, хотя и не высказал этого сразу. Но когда иностранные гости конгресса пустились в путешествие по Италии, он согласился поселиться с Бором вблизи от озера, на вилле Маунт Пенсада, чтобы недели две поработать вместе над новым текстом неудавшегося доклада.

Через месяц, в октябре 1927 года, Бора ждали в Брюсселе на 5-м конгрессе Сольвея, и там в повестке дня значилось его сообщение под тем же названием — «Квантовый постулат и новейшее развитие атомной теории». Из всех европейских знаменитостей в Комо не было, в сущности, только двух: Эйнштейна и Эренфеста. А в Брюссель они обещали приехать. Это было еще одним стимулом, чтобы заново передумать все.

Настал сентябрьский день, когда Бор, услышав на прогулке полуденный выстрел крепостного орудия, донесшийся из Комо, сказал Маргарет, что поспешит на виллу: ночная сова Вольфганг уже встал, а сегодня они должны приняться за дело.

Двадцатисемилетний, но не по возрасту полнотелый, излучающий насмешливость Паули уже сидел за старинным итальянским столиком, когда Бор вошел.

— На каком языке мы будем мучиться, Нильс? — спросил он.

— Пожалуй, на немецком, — улыбнулся Бор. — Давай-ка попробуем суммировать то, что произошло за последние годы…

Накануне

1

— Итак, Вольфганг, я полагаю, мы начнем в том же духе, как я писал с Оскаром: «Мне хочется высказать общие соображения о принципах, лежащих в основе описания атомных явлений. Я надеюсь, эти соображения помогут привести к согласию различные, явно расходящиеся точки зрения…» Ты записываешь?

Это было зачином их отшельнической работы. А потом — почти две недели споров: внезапных разладов и быстрых примирений. С Паули все обострялось. Его язвительная бдительность бывала беспощадна. Но она-то и нужна была Бору: он ведь «вышагивал» новый текст своего первого сочинения о самом общем принципе физики микромира. И о лучшем партнере не мог и мечтать.

Легко представить возможную модель их старта.

…Проговорив свою фразу о приведении к согласию расходящихся точек зрения, Бор остановился у окна. Взгляд его обнял в единой картине синее озеро, синеющие горы, синейшее небо над синеватыми вершинами за синей водой. И он молча подумал, как много удается выразить природе языком одной синевы! Нет, поправил он себя в духе своих тогдашних размышлений о предательских свойствах нашего языка, это лишь слово у нас одно, а значений у него множество. К счастью — для поэзии. К несчастью — для науки.

Они долго не могли сосредоточиться. И не потому, что в голову лезли пустяки да синева за окном отвлекала. Это быстро отошло. Накатило другое: воспоминания, не успевшие стать воспоминаниями. История, не успевшая стать историей. За всем, что они уже начали и собирались писать — за словами и равнодушными формулами, — им слышались живые голоса. Виделись живые лица — молодые и старые, серьезные, недоумевающие, воодушевленные, иронические, усталые, разгневанные, смущенные, задумчивые, сияющие, отрешенные, а одно — даже плачущее. Суть дела вся светилась для них изнутри пламенем еще не отгоревшего костра. И, как ветераны всех революций, не могли они глаз отвести от извивов этого живого пламени их длящейся молодости. И не в силах были отодвинуться от жара этого костра, где догорало столько иллюзий и вер (в том числе их собственных).

Вот что рассеивало сосредоточенность. И, примешиваясь к их работе с первого дня, рождало устную летопись той ЭПОХИ БУРИ И НАТИСКА, как позднее стали называть середину двадцатых годов сами физики, а вслед за ними историки. Для обоих эта пунктирная летопись была чем-то вроде семейной хроники.

— «…Да-да, Шредингера пришлось уложить в постель…»

«…А Вернер оскорбился тогда не на шутку…»

Воспоминания набегали без предупреждения.

Пропустим третьестепенное. Но когда дошли они до 1924 года, Бор рассказал, как впервые объявился в Копенгагене Вернер Гейзенберг — один из главных героев нараставшей драмы физических идей. Юнец, который был на год младше самого века…

2

Рокфеллеровский фонд обеспечил молодому немцу полугодовое пребывание в боровском институте. Он приехал после летних вакаций, похожий на мальчика с фермы: белокурый бобрик короткой стрижки, ясные глаза, простодушная отзывчивость. А уж если горожанин, то скорее неблагоустроенный студентик, чем преуспевающий доктор философии, в коего он успел превратиться год назад под небом своей Баварии.

Впрочем, еще до осеннего переезда в Копенгаген он побывал на Блегдамсвей минувшей весной. Воспользовавшись пасхальными каникулами, Бор решил показать ему датскую землю. Хотелось до начала совместной работы поближе познакомиться с многообещающим юношей.

…Сойдя с трамвая на окраине Копенгагена («Вот Нёрум — здесь я часто живал в моем детстве у бабушки Дженни»), они приладили ремни рюкзаков и пустились пешком на север Зеландии — вдоль пригородных садов и церковных оград, потом по лесным и полевым дорогам, мимо светлых озер и зеленеющих пастбищ. Как изумлялся житель гористого баварского края непредвиденной красоте покойных равнин! А когда они сворачивали к побережью Эрезунда и проходили рыбацкими поселениями вдоль старых причалов, он глаз не мог отвести от парусников промысловых флотилий, выплывавших точно из прошлого века. Они и были из прошлого века, объяснял ему Бор, потому что мирный датский флот века нынешнего почти весь лежал на дне Северного моря, потопленный кайзеровской Германией в годы мировой войны. И это невесело было произносить датчанину и невесело было слушать немцу. Но зато обоим бывало хорошо на душе, когда бедные фермы вдруг встречали их развевающимися флагами. Бор говорил, что эти флаги не ради праздника, это — символы благополучия в доме. И забава для весеннего ветра…

Голос Паули. Вернер рассказывал мне, как вы на закате подошли к Кронборгскому замку и ты объявил, что вот оно, место, где был, по преданию, гамлетовский Эльсинор. На него произвели впечатление не столько башни и стены, сколько твои комментарии.

Голос Бора. В самом деле? Возможно. Слушал он жадно, и ты знаешь его восприимчивость.

…Через сорок лет в мемуарной книге «Часть и целое» Вернер Гейзенберг постарался воспроизвести все, что сказал ему тогда Нильс Бор:

«Он напомнил легенду о принце Датском и продолжал:

— Не странно ли, как изменяется этот зáмок, едва начинаешь воображать, что здесь жил Гамлет? Люди науки, мы уверены, что зáмок состоит всего только из камней, и восхищаемся способом, каким архитектор сложил их вместе. Эти камни, эта зеленая крыша с патиной времени, эта деревянная резьба в часовне — все это в единстве и образует Кронборг. И ничто из всего этого не должно становиться иным, чем оно есть, оттого, что Гамлет тут жил, а меж тем все становится совершенно иным. Стены и бастионы вдруг начинают говорить совсем другим языком. Замковый двор начинает вмещать целый мир, темные углы принимаются напоминать нам о тайниках в человеческой душе, и мы слышим гамлетовское „быть или не быть?“. А ведь все, что мы доподлинно знаем о Гамлете, сводится лишь к появлению его имени в Хронике тринадцатого столетия. Никто не может доказать, что он действительно существовал, не говоря уж о том, что он обитал здесь. Но каждому известно, какие вопросы заставил его задавать Шекспир и какие человеческие глубины в нем обнажились, и каждый знает, что место на земле было найдено для него тут — в Кронборге. А коль скоро мы все это знаем, Кронборг превращается для нас в зáмок, совершенно отличный от того, который некогда воздвиг Фредерик Второй».

Можно ли было не сохранить в навсегда удивленной памяти такие внезапные размышления, услышанные на ходу?! Однако для самого Бора была в них давняя обдуманность. Все выглядело так просто: знание преображало мир. Да, но ведь оно из мира и было извлечено! Не в том ли суть, что наполненность мира всегда неоднозначна? Она туманней логических конструкций. И нужна готовность к раскрытию связей, логически не выводимых.

То был разговор о поэтическом начале в научном познании. Гейзенбергу запомнилось и следующее утро, когда весенний ветер расчистил небо и они сумели различить на севере крайний мыс шведского полуострова Кюллен. Бор все глядел туда, за море, а потом сказал:

«Вы росли в Мюнхене, вблизи гор… Может быть, вам не удастся полюбить мою страну. Но для нас, датчан, море — нечто первостепенно важное. Когда мы смотрим в морскую даль, мы думаем, что доля бесконечности нам дана в обладание».

Оттуда они повернули на запад — к Тисвилю.

Голос Паули. Когда-нибудь твой Тисвиль будет вызывать у туристов те же мысли, что Кронборг, поскольку люди будут знать, на какие вопросы заставлял отвечать природу датчанин Бор в своем Вересковом доме…

3

…У Бора не было нужды рассказывать Паули, как осенью 1924 года юный Гейзенберг сразу успешно повел вместе с Гендриком Антони Крамерсом исследование сложных квантовых проблем. Но Паули интересно было услышать, что необычайно одаренному мюнхенцу сначала нелегко далось это сотрудничество с блистательным голландцем. Когда Бор наблюдал их вдвоем, он видел: источник подавленности младшего — его постоянное сопоставление своих качеств с доблестями старшего… Крамерс разговаривал с немцами на немецком, с англичанами — на английском, со шведами — на шведском, с французами — на французском, с соотечественниками — на голландском… А он, Гейзенберг, поселившийся рядом с институтом в пансионе вдовы фру Мор, только еще учил с ее помощью датский и английский… Крамерс сверкал веселой находчивостью и мог, по словам самого Гейзенберга, «целый вечер один держать площадку в доме Бора…». Да и во всех проявлениях молодости тридцатилетний голландец был непобедимо хорош — не исключая искусности в музыке и спорте.

(Слишком тесно жили-работали они в Копенгагене, участвуя все во всем. Еще не знали они приходящей только с годами тяги к расползанию по своим углам. Молодость квантовой физики отражалась в этой их молодой неразлучности. И все было на счету у всех. И шло негласное соперничество вундеркиндов. Но были они вундеркиндами особой стати: они опережали само время, и негде им было искать понимания, кроме как друг у друга.)

И в стенах института Крамерс первенствовал бесспорно. Гейзенберга поразила его способность сидеть за расчетами по трое суток подряд, не смыкая глаз. А он еще при этом не делал ошибок и сохранял все ту же пленительную свою легкость. И только когда они вместе у черной доски ломали голову над белыми лабиринтами безвыходных формул, у Гейзенберга исчезала подавленность и пробивался даже критицизм. Очень уж беззаботно отшучивался Крамерс от гибельных трудностей, когда он, Гейзенберг, подобно Бору, испытывал настоящее страдание «мыслей, лежащих на сердце». И Крамерс вдруг уменьшался в его глазах, а сам он вырастал. И начинал подумывать о том, что прямое сотрудничество с Бором давалось бы ему легче. (Так он говорил впоследствии историку Томасу Куну.)

Это-то постепенное понижение акций Крамерса у черной доски и повышение собственных привело его наконец к душевному равновесию. И все стало на место: восхищение голландцем перешло в дружескую любовь без гнета сравнительных оценок…

К январю 1925 года они закончили совместную статью — «О рассеянии излучения атомами». У них тогда было чувство, что они заметно продвинулись во тьме. И у Бора — их первослушателя и первокритика — было такое же чувство. Вот только ни у кого из них не явилось чувства, что тьма от этого поредела: искомой механики микромира в догадках Крамерса — Гейзенберга еще не содержалось.

Протестующий голос. В догадках? Не литературная ли это вольность?

В том-то вся печаль и прелесть (логическая печаль и психологическая прелесть), что это собственный словарь теоретиков:

«…наши усилия были посвящены не столько выводу корректных математических соотношений, сколько угадыванию их по сходству с формулами классической теории» (Гейзенберг).

Но неужели даже саму механику атомов и квантов — не частные формулы, а общую систему достоверного вывода любых формул — тоже можно было лишь угадывать? А на что оставалось надеяться, если из классической системы описания событий в макромире нельзя было логически извлечь механику микрособытий?

Для нее уже существовало название. Летом 1924 года на семинаре Макса Борна в Геттингене часто склонялся термин — КВАНТОВАЯ МЕХАНИКА: так озаглавил он одну свою тогдашнюю работу. И осенью, переехав от Борна к Бору, Гейзенберг привез это название в Копенгаген. Но не привез самой механики.

Он приехал отыскивать ее под осенними копенгагенскими небесами: в Фёллед-парке, на берегах Эрезунда (где доля бесконечности людям дана в обладание). А без метафор: он приехал угадывать ее в атмосфере теоретических споров на Блегдамсвей, где негромкий голос медлительного Бора заманивал в глубину нерешенных проблем…

— Жаль, черт возьми, что я тогда не мог поработать у тебя с Вернером! — сказал Паули с искренним сожалением.

…Через тридцать пять лет Вольфганга Паули уже не будет на свете. В мемориальном эссе Гейзенберг скажет об их общем умонастроении той зимы (1924/25 года) знакомыми нам словами: «Паули и я держались мнения, что… переход к полной математической схеме квантовой механики совершится когда-нибудь путем удачной догадки».

Когда-нибудь! Разумеется, не точнее.

А до звонка оставалось пять минут…

Вот так это было

1

Весною 1925 года, когда кончился его рокфеллеровский семестр, Вернер Гейзенберг, переполненный ощущением назревшего кризиса, уехал из Копенгагена. И это было лучшее, что он увозил с собою в Геттинген, где его ожидали обязанности приват-доцента.

Не умолкали в сознании отзвуки копенгагенских дискуссий. Из памяти не выходили внезапные появления Бора на пороге его комнаты в пансионе фру Мор, когда за поздним временем там уже все успевали пожелать друг другу спокойной ночи. Спокойных ночей не получалось — Бор произносил с порога: «А не попробовать ли нам обдумать еще и такую возможность?..» И, казалось, испробовано было все. Теперь за собственным письменным столом в Геттингене Гейзенберг совершил последнюю попытку пробиться к механике атома чисто вычислительным путем: попробовал найти формулы для квантовых скачков электрона в простейшем атоме водорода. И увяз в электронных орбитах — «в непролазной трясине громоздких и неразрешимых математических уравнений».

За столом больше нечего было делать без новой руководящей идеи. И тогда она пришла к Гейзенбергу. Или он — к ней.

Случилось ли это на зацветающих склонах Хайнберга, геттингенской горы, или в окрестных лугах — неизвестно. Но известно, что цветочная пыльца той весны нечаянно сыграла ускоряющую роль в открытии первого варианта искомой КВАНТОВОЙ МЕХАНИКИ. На Гейзенберга набросился жесточайший приступ сенной лихорадки. Только взглянув на его распухшее лицо и детские воспаленные глаза, добросердечный Макс Борн без колебаний дал ему двухнедельный отпуск для поездки на скалистый север с морским целительным ветром. Хозяйка дома на высоком берегу Гельголанда решила, что молоденький господин доцент пострадал накануне в драке и заслуживает милосердного внимания. В общем, внезапная болезнь обеспечила ему благоустроенное одиночество. И зародившийся еще в Геттингене счастливый замысел начал быстро превращаться в теорию неожиданной новизны.

Он потом рассказывал Бору, что в первый же вечер уселся на балконе с бескрайним видом на море, и ему вспомнилось их посещение Эльсинора, и он сызнова ощутил, как зрелище морского простора дает нам долю бесконечности в обладание.

Может быть, и это ему помогло?

Его идея физически выглядела так просто, а философски — так простодушно, что, выскажи он ее заранее как программу построения атомной механики, никто не поверил бы в возможный успех.

Только НАБЛЮДАЕМЫЕ величины — вот чем должна оперировать теория микромира! Это было его исходным пунктом. Не оттого ли все затруднения, что теоретики стараются описать в деталях картины механического движения, возможно вовсе не отражающие микродействительности? Молодой Гейзенберг по-новому оценил серьезность этого старого подозрения Бора.

…Когда астрономы обсуждают положения и скорости планет, они, в общем-то, знают, о чем говорят: движения освещенных Солнцем планет наблюдаемы. И потому величины, входящие в формулы астрономов, доступны проверке. Но когда похожим математическим процедурам подвергаются электроны на атомных орбитах, физики не знают, о чем они говорят: эти орбиты наблюдению недоступны. Увидеть — значит, сначала осветить. Однако в первом же измерении нужный для дела световой квант, осветив электрон, вышвырнет его из атома…

Зачем оперировать с величинами, быть может лишенными физического содержания? «Быть может…» — тут одного сомнения довольно, чтобы не вводить такие величины в формулы.

С этой простой идеи начал Гейзенберг.

Он полагал, что на его стороне сама история физики XX века. Разве не отказался Эйнштейн рассматривать абсолютное время — единое для всех движущихся тел — именно потому, что никакое наблюдение не могло бы подтвердить его существование? Абсолютно покоящиеся часы невозможны. А Бор с его отказом описывать во времени и пространстве квантовые скачки? Что заставило его решиться на этот шаг? Да ведь только то и заставило, что в квантовых событиях никак не проследить постепенный «ход вещей». Ненаблюдаемость скачков с орбиты на орбиту вынудила изменить традициям.

Так отчего же не сделать еще один шаг: раз нельзя наблюдать и орбиты, не надо описывать и движение электрона вокруг ядра! Резерфордовский образ электронов-планет, может быть, чистая иллюзия. Известно лишь, что атом изменяет свою энергию прерывисто — скачками — и потому последовательность реальных состояний атома образует лестницу. О недробимых прыжках по этой лестнице свидетельствуют испускаемые кванты света. Частота и амплитуда «чего-то колеблющегося» в атоме — только это доподлинно наблюдаемо в эксперименте. Частота обнаруживается в цвете спектральных линий, амплитуда — в их яркости, когда излучают мириады атомов. Много это или мало — посмотрим…

Так полагал Гейзенберг. (Если оголить суть до схемы.)

Знания частот (цвета) достаточно, чтобы судить об энергии квантов: чем больше частота света, тем энергичней его кванты. Знания амплитуд (яркости) достаточно, чтобы судить о вероятности их испускания: чем выше яркость света, тем вероятней рождение именно его квантов. Наборы таких наблюдаемых величин дают необманную информацию о главных событиях атомной жизни — о квантовых переходах. А если так, то лишь этими наборами частот и амплитуд должна оперировать искомая КВАНТОВАЯ МЕХАНИКА.

Идея стала программой действий.

Еще до бегства на Гельголанд Гейзенберг принялся строить по этой программе теорию атома водорода. И потерпел неудачу. Запутался. Открылось, что надо было еще научиться оперировать с наборами наблюдаемых величин. Неизвестно было даже, в какой форме записывать эти наборы и по каким правилам пускаться с ними в математическую игру.

В общем, следовало придумать свою математику. Уже в Геттингене, бедствуя с атомом водорода, он нащупал основу.

…Как в единой записи охватить все варианты квантовых скачков, если допустимы переходы между любыми двумя возможными состояниями атома? Это напоминало задачу о записи всех результатов турнира, когда каждый играет с каждым. Тут участники турнира — устойчивые состояния: первое, второе… десятое… энное… Результаты матчей между ними — испускание или поглощение световых квантов. Это — как игры на своем и на чужом поле. Нужна квадратная турнирная таблица, чтобы сразу отразить все варианты. Одна таблица — для частот. Другая — для амплитуд.

Гейзенберг начал придумывать новый язык для разговора о событиях в мире атомных прерывностей. Нашлись нужные слова — должен был найтись нужный синтаксис. На математический лад: своя алгебра этих квадратных таблиц.

И был на Гельголанде день — ветер, море, одиночество, тишина — из числа счастливейших в его жизни. Одуряющий день.

Гейзенберг (историкам). Я пришел в невероятное возбуждение, потому что увидел, как отлично все получается. Вспоминаю, как у меня появилась схема, из которой можно было выводить сохранение энергии (в каждом матче. — Д. Д.), и я работал всю ночь, делая арифметические ошибки. Было два или три часа утра, когда я убедился, что закон сохранения выполняется. Моя взбудораженность не имела предела, а уже занималось утро. Я решил, что надо выйти проветриться. Возбуждение погнало меня к одной из гельголандских скал… Я чувствовал: «Сейчас случилось что-то важное!» Немного погодя вернулся домой и замертво уснул. Ну а потом принялся писать статью.

Это был один из последних майских дней 1925 года. И случилось «что-то важное» на крошечном островке совсем неподалеку от устья Эльбы — от Гамбурга, где в то время работал доцентом Паули — университетский друг-погодок Гейзенберга.

Был час смятения, когда все достигнутое показалось юнцу полнейшей ерундой. Открылось, что в алгебре квадратных таблиц не всегда действителен извечный закон: А на В равняется В на А. Это называлось перестановочностью умножения. И в делах природы почиталось самоочевидным. А тут вдруг обнаружилось, что для разных наблюдаемых величин результат простого умножения может измениться, если множители поменять местами: A · B ≠ B · A!

— Это встревожило меня ужасно, — говорил он. — …Но потом я сказал себе: «К счастью, мне не понадобится такое умножение, к счастью, это не очень существенно».

Так тремя десятилетиями раньше один экспериментатор отмахнулся от непонятного зачернения фотопластинок, когда поблизости работала разрядная трубка, и, пряча подальше свои пластинки, спас их от порчи, но упустил верный шанс открыть лучи Рентгена до Рентгена. Однако на сей раз история поступила хитрей и милостивей. Физике повезло, что Гейзенберг сначала отмахнулся: «…это не очень существенно». Иначе, чего доброго, он скомкал бы кипу исписанных листков и швырнул ее в море с той самой скалы, где твердил себе: «…случилось что-то важное!» И, возвращаясь с Гельголанда на материк, он не вез бы с собой первый набросок будущей КВАНТОВОЙ МЕХАНИКИ.

Но беспокойство, конечно, не прошло. Были для тревоги и другие поводы. И на обратном пути в Геттинген он остановился у Паули в Гамбурге. А тот устроил ему дружеский прием с отменным угощением и такой же критикой. Еще яснее стало, что набросок новой механики требовал работы и работы.

Весь июнь и начало июля ушли на эту работу. И дома Гейзенбергу снова пришлось побороться с искушением «бросить в огонь» (за отсутствием скалы) никак не дозревающую статью. 9 июля он послал все написанное к Паули, как посылают к черту то, что мучит и не отпускает. Критическая манера Паули вполне заменяла огонь и скалу.

Гейзенберг. Право, я не мог бы сосчитать, как часто он выговаривал мне: «Ты совершеннейший балда» — или что-нибудь в этаком роде… И, знаете ли, это очень помогало. И мы всегда оставались добрыми друзьями. И никогда не возражали против взаимной критической хулы.

Итак, не в руки учителей — Макса Борна и Нильса Бора, — а на дружеский суд приятеля отправил Гейзенберг свою не совсем оконченную статью, которой предстояло стать такой памятной. Потом, в другой связи, он говорил историку, что Борну — в духе геттингенской школы — всегда хотелось изощренной математической строгости, а Бору — в духе копенгагенской школы — глубинной физической обоснованности. В те дни его могло страшить и то и другое. Не в этом ли все дело?

…Когда Бор и Паули на вилле Маунт Пенсада приостановились в своей изустной летописи на этом рубеже, Паули рассказал, как Гейзенберг нервно попросил его вернуть рукопись через два-три дня. Он спешил в Кембридж с какими-то лекциями и хотел до отъезда либо закончить статью, либо уничтожить. Суд Паули был великодушным и приговор оправдательным, хотя он не во всем был согласен с другом. «Есть в атомном мире гораздо больше наблюдаемых вещей, чем это снилось гейзенберговской философии», — так впоследствии выразил его точку зрения теоретик Розенфельд.

Но Паули воодушевило впервые осуществленное стремление пойти в теорию микромира на разрыв с классическим описанием движения. Совсем недавно — в мае — он написал в одном письме: «…я жалею, что не сделался комиком в кино или кем-нибудь в этом роде, лишь бы никогда и ничего не слышать больше о физике». А теперь эта зависть к участи комика сразу исчезла, и вскоре он оповестил того же корреспондента: «Механика Гейзенберга вернула мне радость жизни и надежду!»

А Гейзенберг уезжал в Кембридж тоже воодушевленный — из-за признания Паули. Перед отъездом он отважился наконец вручить свою работу Максу Борну, сказав на всякий случай: «Ладно, делайте с нею все, что сочтете нужным». Это его подлинные слова, и они означали: в корзину так в корзину, в печать так в печать. Но молодая улыбка сквозь усталость несмело просила: лучше все же в печать…

Однако даже теперь, уже доверившись геттингенскому учителю, Бору он копии не послал. Так хоть бы завернуть ему по дороге на денек в Копенгаген! Это представляется столь естественным, что в 1963 году, уточняя с Гейзенбергом события почти сорокалетней давности и прекрасно зная его тогдашний маршрут, историк Томас Кун непроизвольно оговорился: «…и вы немедленно отправились в Копенгаген…» Но Гейзенберг его поправил: «В Англию…»

Там, в Кавендишской лаборатории, он познакомил со своим построением теоретика Ральфа Фаулера — зятя Резерфорда и друга Бора. А потом — 28 июля — Фаулер привел его в Клуб Капицы, где он сделал для участников этого научного содружества вполне серьезный доклад на шутливую тему — «Спектральная зоология и зеемановская ботаника». И молодые кембриджцы, устроившись по традиции на полу вокруг камина, одними из первых внимали гейзенберговскому наброску квантовой механики[2].

А потом он отправился отдыхать. Кажется, в Финляндию. И на сей раз в Данию он не поспешил.

Голос Паули. Тебя это не удивляет, Нильс?

Голос Бора. Пожалуй, я могу его понять…

И он вправе был заметить, что всякое открытие — не только радость, но и бремя. А бремя квантовых открытий тяжелее любых других: их надо охранять от разрушительной мощи собственной и чужой привычной логики. Он мог добавить, что ему ясно представляется состояние Гейзенберга. Тот и в Кембридж приехал уже вымотанным до конца. Фаулер рассказывал, как поселил его у себя, а сам должен был уехать в Лондон и потому оставил гостя на попечении служанки, и вот… Гейзенберг так передавал случившееся:

— Утром я встал, сел завтракать и уснул за столом. Служанка вошла и, увидев, что я сплю, убрала завтрак. В двенадцать она снова вошла и сказала, что приготовлен ленч… Я продолжал спать… Потом, после полудня, она пришла и сказала, что готов чай. Я пробормотал «да», но продолжал спать… Это же повторилось, когда она принесла обед. Около девяти вечера вернулся Фаулер. Служанка была в панике. Она сказала: «Сэр, этот молодой человек, должно быть, уже наполовину мертв».

Голос Паули. Ты хочешь сказать, что он был бы мертв больше чем наполовину, если б завернул в Копенгаген ради дискуссии с тобой?

Голос Бора. Ты угадываешь не мои сегодняшние мысли, а его тогдашние чувства.

Довольно правдоподобно, что вот так и возникла совершенно неправдоподобная ситуация: Бор узнал о механике Гейзенберга не первым, а последним! И когда в июле 1925 года он диктовал свою пророческую фразу о ГОТОВНОСТИ К РЕШИТЕЛЬНОЙ ЛОМКЕ ПОНЯТИЙ, ЛЕЖАВШИХ ДО СИХ ПОР В ОСНОВЕ ОПИСАНИЯ ПРИРОДЫ, эта механика оставалась еще ему неизвестной.

(Жаль, ни Ван де Варден, восстанавливая по датам раннюю историю квантовой механики, ни Томас Кун, уточняя в беседах с ветеранами события той эпохи, ни сам Вернер Гейзенберг, описывая прошлое в книге воспоминаний, этого удивляющего факта не расследовали. Может быть, не сочли его достойным внимания?)

А пока Бор диктовал свое предупреждение о готовности, в те же июльские дни 1925 года геттингенский шеф Гейзенберга решал судьбу его рукописи: в корзину или в печать?

2

Прощаясь с уезжавшим в Кембридж ассистентом, Макс Борн в свой черед мечтал об отдыхе. Однако, поборов усталость, принялся за чтение. Оно было нелегким. Он скоро прервался. Захотелось отвлечься. Подумалось, что надо ответить на недавнее письмо Эйнштейна. На бумагу просилось грустное самоощущение:

«…Я сознаю, что все мои дела — будничный хлам по сравнению с твоими мыслями или мыслями Бора…»

Показнив себя вдоволь, теперь он прервал письмо — оно получалось длинным — и вернулся к рукописи Гейзенберга. На сей раз дочитал ее до конца, не отрываясь. Многое лежало в плотном тумане, но и у него, как раньше у автора, возникло чувство: «Что-то важное произошло?» Прочитал еще раз, уже забыв об усталости. И распорядился — отправить в печать. А сам не мог теперь думать ни о чем другом. Сел дописывать письмо Эйнштейну, и там появились строки:

«Новая работа Гейзенберга, которая скоро будет опубликована, выглядит весьма мистически, но несомненно истинна и глубока…»

Осмотрительность — по выражению самого Борна — удержала его от желания тут же изложить великому поборнику ясности еще туманную суть дела. И поэтому Эйнштейн, как и Бор, тоже ничего не узнал тогда о случившемся.

Но «весьма мистическое» не давало покоя Борну. Он рассказывал:

— Гейзенберговское правило умножения не выходило у меня из головы, и после напряженных размышлений однажды утром я прозрел: вспомнил алгебраическую теорию, которую изучал еще в студенческие годы в Бреслау. Такие квадратные таблицы были хорошо известны математикам. В сочетании с особым правилом умножения они носили название МАТРИЦ. И я увидел, что гейзенберговское символическое умножение было не чем иным, как элементом матричного исчисления. Теперь можно было продвигаться дальше… Я был взбудоражен, как моряк, увидевший вдали, после долгого плаванья, желанную землю.

В те дни его дела перестали казаться ему «будничным хламом». Распознав математическую природу построения Гейзенберга, он тотчас получил важнейшую формулу теории микромира (ее называют с тех нор «перестановочным соотношением»). Короче — он первым строго заговорил на новом языке и много лет спустя написал: «Я немножко горжусь этим».

— …Я только пожалел, что Гейзенберга не было со мной: скоро возникла одна трудная проблема, и мои попытки одолеть ее не привели к успеху…

И тут история позвала на помощь Паули. Однако он не услышал ее голоса. И ему не очень приятно было сознаться в этом. Когда на вилле Маунт Пенсада Бор спросил, что произошло у него с Максом Борном, Паули без труда вспомнил дату — 9 июля 1925 года — и место действия: купе в северном экспрессе, увозившем большую группу немецких физиков на съезд в Ганновер…

Макс Борн. Среди коллег из других университетов был в нашем вагоне Паули — мой прежний ассистент. В свое время я многому у него научился. Он определенно давал мне больше, чем я ему. Когда, бывало, его соседей беспокоило, что он ночами просиживает за письменным столом до рассвета, раскачиваясь на стуле в позе Будды, мы заверяли их, что он вполне нормальный человек, только гений… В экспрессе я перешел к нему в купе и, поглощенный тем, что мне удалось тогда открыть, тотчас заговорил о матрицах и моих затруднениях. Я спросил, не хочет ли он поработать со мной над возникшей проблемой. Но… наткнулся на холодный и саркастический отказ: «Да, я знаю вашу любовь к утомительному и сложному формализму. Вы собираетесь подпортить физические идеи Гейзенберга вашей бесполезной математикой!» И так далее — в том же роде… Видно, даже такие умы, как Паули, не защищены от ошибок: он в ту минуту просто не схватил сути дела…

Теперь, на берегу Комо, через два года, Паули наверняка раскаивался. «Чье сердце настолько уверено в себе, чтобы в нем не промелькнуло сожаления?» Бору он, конечно, объяснил случившееся в тех же выражениях, какие слышали потом от него другие:

«Я ведь должен был вернуть рукопись Гейзенбергу немедленно и потому не успел всерьез поразмышлять над нею и не хотел мешать его собственным планам».

А вообще он любил позлословить над страстью геттингенцев «превращать физику в математику», да только в тот раз выбрал для этого отчаянно неподходящий исторический момент. Макс Борн, любивший повторять, что «математика умнее нас», оказался тогда ближе к истине.

Голос Бора. Он мне говорил про юного Вернера, каким талантливым невеждой надо было быть, чтобы не знать существующего математического аппарата и самому изобрести его, раз он тебе понадобился! А ты не огорчайся — своим отказом ты сделал доброе дело. Правнук одного наполеоновского солдата-испанца, осевшего на немецкой земле, будет всегда благодарить тебя за твою оплошность…

Предложение, отвергнутое Паули в купе северного экспресса, без колебаний принял на перроне в Ганновере двадцатитрехлетний Паскуаль Иордан. И когда в сентябре 1925 года Бор наконец впервые познакомился по корректуре с пионерской статьей Гейзенберга и ловил в ней отголоски их копенгагенских дискуссий, в это время Иордан и Борн уже заканчивали начатое в августе первое строгое изложение квантовой механики. Отдыхавший Гейзенберг по письмам из Геттингена знал об их усилиях. И был счастлив. И условливался в следующей работе вместе с ними придать окончательную форму новой теории.

Вот тогда-то, почувствовав, что его построение становится безупречным и защищенным, он заспешил: ему бы поскорей возвратиться с каникул в Геттинген, а он 31 августа отправил Бору письмо с просьбой похлопотать для него о датской визе. И в легком стиле, как бы не придавая особого значения своей механике (и тем оправдывая себя за молчание — стоило ли сообщать о пустяках!), написал:

«Разумеется, в течение последнего месяца я ровно ничего не думал о физике и не уверен, смыслю ли в ней еще хоть что-нибудь. А перед этим я сочинил… одну работку по квантовой механике, о которой очень хотел бы выслушать Ваше мнение…»

Так в сентябре вместо Геттингена он наконец поехал в Копенгаген! (Идеи, как птицы, в конце концов влекутся к гнезду, где начали еще до полета пробовать крылья.)

Бор рассказывал Паули, как вместе с Вернером они ездили тогда в Тисвиль. Были с ними брат Нильса математик Харальд Бор и знаменитый кембриджский математик Годфри Харди. Был еще русский математик Безикович. В поезде все разговоры шли вокруг новой механики. Математиков восхищало, что физикам вдруг пригодилась техника матриц из высшей алгебры. А трудности физического понимания их мало заботили.

Голос Бора. Это заботило нас…

И он принялся вспоминать, как той осенью вместе с Гейзенбергом начал отыскивать физическое истолкование странностей найденной механики микромира с ее загадочным правилом умножения.

Да, искомая механика была найдена.

И сразу пошла в дело. Поздней осенью 1925 года Паули уже строил на ее основе теорию атома водорода.

…В одно ноябрьское утро Бор разложил на столе корректуру из лондонской «Природы» — текст его обзорного доклада, читанного в августе, — когда вошла Бетти Шульц с письмом из Гамбурга. Быстро пробежав его глазами, он обрадованно подумал, как хорошо, что корректура лежала еще не выправленной и можно было сделать к ней важное примечание. Это позволяло до выхода работы Паули в печати всех оповестить о первом выдающемся успехе только-только родившейся механики микромира.

«Д-р Паули любезно сообщил мне, что ему удалось количественно вывести из новой теории формулу для водородного спектра…»

Голос Паули. Разве уже одним этим я не заслужил прощения за свой отказ помочь Максу Борну?

Голос Бора. Заслужил, заслужил…

3

В Геттингене тем временем было доведено до конца фундаментальное изложение аппарата квантовой механики. 16 ноября 1925 года оно поступило в редакцию «Цайтшрифт фюр Физик», подписанное тремя именами: М. Борн, В. Гейзенберг, П. Иордан. И теперь уже всем стало казаться удивительным, с какой замечательной быстротой явилась на свет новая научная дисциплина.

…А через восемь лет не очень справедливый постскриптум к истории ее возникновения дописала Шведская академия. Она присудила Нобелевскую премию лишь одному из трех соавторов. И в ноябре 1933 года Гейзенберг вынужден был усесться за трудное письмо к своему геттингенскому учителю. Тот получил его вдали от Германии.

«Дорогой Борн!

Если я так долго не отвечал и не поблагодарил Вас сразу за Ваши поздравления, то это объясняется отчасти угрызениями совести, которые я испытываю по отношению к Вам. Тот факт, что я один получил Нобелевскую премию за работу, сделанную в Геттингене нами тремя, угнетает меня, и я, право, не знаю, что сказать Вам… Я верю при этом, что все достойные физики хорошо знают, сколь многое сделали Вы и Иордан для возведения здания квантовой механики. И тут ничего не может измениться из-за ложного решения, принятого посторонними. Но я сам не могу сделать ничего иного, кроме как еще раз поблагодарить Вас за дни прекрасного сотрудничества и признаться, что мне немножко стыдно.

С сердечным приветом — Ваш В. Гейзенберг».

А еще через четверть века, когда старый Борн писал о тех временах в неопубликованных воспоминаниях, он прибавил от себя: «Место и дата отправления этого письма говорят о многом: Цюрих, ноябрь 1933 года! Гитлер был уже у власти, и я жил изгнанником в Кембридже. Гейзенберг не мог написать из нацистской Германии того, что он чувствовал, и должен был дождаться случая, который привел его в Швейцарию».

Бор и Паули, ведя свою нечаянную изустную летопись осенью 1927 года, о будущем Европы не гадали. Их мысли были тогда далеки от трагизма социальной истории века. И драмы людей шли для них пока еще только на подмостках драмы идей.

Она продолжалась.

Теперь они прослеживали, как все обострилось с появлением в начале 26-го той фундаментальной работы трех геттингенцев. Туже всего завязался узел вокруг все того же физически таинственного свойства матричного умножения: A · B не равняется B · A…

…От этой смущающей формулы уже нельзя было укрыться за первоначальной надеждой Гейзенберга на Гельголанде: «К счастью, это не очень важно!» ЭТО оказалось сверхважным. И потому стало выглядеть еще более мистическим, чем в те июльские дни, когда впервые поразило своей несообразностью Макса Борна. Оттого-то, напротив, всего поразительней бывал редчайший случай, когда оно кого-нибудь не поражало. Судя по всему, так случилось с Бором.

Неужели он сразу прочитал этот ребус?

Сразу он увидел очевидное: A и B не могут быть числами. Перемножаясь в любом порядке, обычные числа всегда давали бы одно и то же произведение. Нет. Квантовая механика имеет дело не с самими наблюдаемыми величинами, но с операциями над ними. А тут уж возможны непредвиденности: почему бы результату двух операций — A и B — не зависеть от последовательности их проведения?

Самые естественные операции над наблюдаемыми величинами — их наблюдение. Иначе — измерения. Так не в том ли и вся проблема, что ничего нельзя измерить в глубинах материи, не получив оттуда сигнала в ответ на свой вопрос? Сигнал требует энергии и времени. И ответное действие электрона или атома может стоить им дорого. Для них даже самый минимальный сигнал из возможных — квант действия — весьма ощутимая величина. И если при двух операциях — A и B — эксперимент по-разному вторгается в микросистему, мудрено ли, что совсем не безразличен их порядок. Это так несомненно, что просто должно было найти для себя выражение в истинной механике микромира. Вот и нашло:

A · B не равняется B · A…

Но когда результат зависит от порядка двух операций (то есть важно, какая сначала и какая — потом), они не могут быть проведены одновременно. Иначе порядок был бы тут ни при чем.

Так забрезжил физический смысл неперестановочности умножения: в микромире есть пары наблюдаемых величин, почему-то не поддающихся одновременному измерению!

Старая, как сама физика, проблема возможностей измерения всегда представлялась лишь технической, но никак не философической. А теперь оказалось, что это вовсе не лабораторная проблема. Микромир, как андерсеновская принцесса, чувствует горошину сквозь толщу перин. И это меняет само устройство нашего знания! Формула неперестановочности умножения превращалась из поражающей нелепости в непредвиденное ручательство за плодотворность найденного пути.

…Как двигалась мысль Бора в действительности — не узнать. И без должной строгости языка не восстановить. Доверимся этой схеме — у нее есть преимущество словесной понятности. И психологически она приводит к верному итогу.

«Можно выразить надежду, что открылась новая эра взаимного стимулирования математики и механики. Наверное, физики сначала будут сожалеть, что в познании атома нам не миновать ограничения обычных способов описания природы. Но хочется думать, что это сожаление сменится чувством благодарности к математике, дающей нам и в этой области инструмент для продвижения вперед».

Написанные в декабре 1925 года, эти боровские слова появились на страницах английского журнала даже раньше, чем на страницах немецкого — фундаментальная работа трех геттингенцев.

Голос Паули. Ты хотел всех утешить и обнадежить?

Голос Бора. И себя тоже.

Отдаются легким эхом сквозь годы его шаги по половицам виллы Маунт Пенсада… Вот он остановился у настежь распахнутого окна, привлеченный прозрачными далями озерного сентября и голосами озерных птиц. А вспоминать продолжал слова. Он мысли вспоминал, как события. Он говорил о приступах уныния и даже отчаяния среди физиков, недовольства и даже гнева среди философов, когда вынужденная ломка старых понятий стала свершившимся фактом.

Пожалуй, никогда еще естествознание не подвергало таким непосильным испытаниям здравый смысл. Новая механика принципиально отказывалась описывать перемещение атомных частиц и квантов во времени и пространстве, признав такое намерение заведомо безнадежным. Так чем же она собиралась заниматься, называя себя на прежний лад Механикой?

Было ясно: раз уж A и B не числа, значит, эти символы ведут о микрособытиях какой-то особый рассказ. И вправду: числа — вполне определенные значения измеряемых величин — появляются в теоретических расчетах не раньше, чем измерение проделано и наблюдаемое превратилось в наблюденное. На языке диалектической логики — не раньше, чем возможное стало действительным.

И не стоит восклицать: да, но ведь они, эти измеренные значения, реально существовали и до измерения! Такое простодушное восклицание не имеет никакого смысла в физике наблюдаемых величин. Она скромно спросит: «А откуда вам это известно?» И у протестующего не найдется ответа.

Она, конечно, согласится, что электрон существует до и независимо от нашего измерения, иначе незачем было бы измерение затевать! Но без наблюдения она откажется судить, скажем, о точном месте его пребывания. И негодующе оспаривать ее позицию будет безрадостным занятием. Да ведь и в самом деле: электрон — это частица-волна; как же ответить с точностью, где он сейчас находится? Как частица — в определенном пункте. Как волна — везде. И надо провести опыт, чтобы он проявил себя как частица, дабы узнать его местоположение в этот момент.

Ничего подобного в классике не бывало!

…Так, надо сыграть матч — иначе в турнирной таблице не появится определенный счет. Имеет ли смысл утверждать, что он существовал еще до игры? До игры реальны — хоть и не равны — вероятности любых исходов…

Не так ли и в новой механике? На квадратных полях ее матриц — ее турнирных таблиц — записываются рассказы о вероятностях возможных в микромире событий. Квантовая механика — это механика возможного, а не однозначного данного. Микромир предстает в ней как вероятностный мир!

Толпились, прося у логики разрешения войти, еще и другие размышления — не строгие, но неизбежные. Мысль как на привязи ходила вокруг да около неправдоподобной и неисчерпаемой формулы AB ≠ BA. Точно стала она пропускным шлагбаумом из прежней механики в новую. А за шлагбаумом Бору все было по душе! Там все было своим — выстраданным его мыслью…

Еще в 1913 году, вводя идею квантовых скачков, разве он не отказался описывать их во времени и пространстве?

Еще в 1918 году, определив вероятности квантовых переходов как внутренне присущие им, разве он не заговорил о господстве случая в атомных событиях?

Все это теперь объединялось в единую систему представлений. И когда он думал о новой механике, у него появлялось заслуженное чувство своего духовного отцовства. Но это же чувство говорило ему, что чего-то главного — всеохватывающего или всеоправдывающего! — квантовой механике все-таки пока недостает.

Может быть, только он один это и чувствовал.

И вот, отослав в декабре 1925 года исправленную корректуру своего августовского доклада и высказав в последних строках напутствие-надежду, что будущее утешит всех сожалеющих о разрыве с традициями, Бор надолго покинул страницы научных журналов. Надолго — вплоть до этой, длящейся на берегу озера Комо, осени 1927 года.

4

Дальние могли подумать: не вышел ли он на перевал? Высшая точка пройдена, впереди — спокойное плато или медленный спуск с горы. Да и почему бы нет? Ему за сорок. Чаще частого — это начало поры учительства без творчества. Начало пожизненной ренты опыта и авторитета. Копья скрещивают другие…

Но ближние-то знали, что все это было не так.

Ближние знали, что на Блегдамсвей и в Тисвиле то была пора мучительных монологов с вечной присказкой (в сторону ассистента): «Не надо записывать…» И столь же часто — пора дуэльных диалогов такой безысходной непримиримости, что в них чудом выживали дружеские привязанности, а нервные клетки не выживали.

Голос Паули. Ты бывал просто неузнаваем. Гейзенберг описывал мне твою прошлогоднюю встречу со Шредингером — ты вел себя предосудительней, чем я…

Голос Бора. Разве это возможно? Нет, я не говорил, как ты, «остеррайхише шлямперай»[3], я только отстаивал достигнутое понимание.

Голос Паули. Жаль, меня тогда не было в Копенгагене!

Голос Бора. Ах нет, не жаль! — слышится, как впервые не согласился Бор. — Для Шредингера это было бы слишком…

…Знакомое многим физикам и прежде, имя цюрихского профессора Эрвина Шредингера стало к середине 1926 года известно всем благодаря его четырем последовательным публикациям в немецких «Анналах физики». Над первой из них он работал уже на исходе 25-го года — в те дни, когда Бор писал о неминуемом ограничении старых способов описания природы. Но история любит пошучивать (пусть не преисполняются гордыни пророки): открытие цюрихского теоретика, на первый взгляд, шло вразрез с этим прогнозом.

И в скольких душах поднялось ликование!

Зачем печали отхода от обычных способов описания? Вся прелесть работы Шредингера в том и состояла, что для механики микромира нашелся давно испытанный математический аппарат. В третьей публикации появился привлекательный термин — ВОЛНОВАЯ МЕХАНИКА. Это было гораздо милее, чем МАТРИЧНАЯ. Вызывала энтузиазм обжитая математика волновых явлений: что-то непрерывно менялось от точки к точке и от мгновенья к мгновенью, как то бывало всегда в классической картине природы. Это «что-то» — названное Шредингером греческой буквой «пси» — описывало состояние и поведение микросистем. Оно еще нуждалось в физическом истолковании, это шредингеровское «что-то», но уже само рождение такой механики было логично, раз де Бройль доказательно ввел идею неких «волн материи». Их длина для тел большого мира сводилась к нулю. Зато в микромире волны материи по длине становились сопоставимы с размерами атомов и электронов.

Тридцать с лишним лет спустя в Цюрихе рассказывали, как Шредингер пришел к своему замыслу: летом и осенью 25-го года его часто видели в местных купальнях — вдохновение он черпал в спокойных волнах Цюрихского озера…

Эта простенькая легенда была бы ничем не плоше легенды о ньютоновском яблоке, когда бы чуть раньше, весною того же года, морские волны не качали у скал Гельголанда другого теоретика, навевая ему совсем другие мысли. Бросая его вверх и вниз, эти морские гребни и провалы вдохновляли Гейзенберга на поиски механики микромира, где господствовали скачки. (Очевидно, в одном и том же каждый находит лишь те стимулы, которых жаждет. Их источник — не вне, а внутри нас.)

Гейзенберг думал об электроне-частице и квантовых прерывностях. Шредингер думал об электроне-волне и непрерывности колебаний. Оба думали о равно реальных ипостасях микромира и потому создавали РАВНОПРАВНЫЕ механики.

Но обоим захотелось преувеличить права собственного детища. И ничто не могло заставить их отказаться от таких притязаний, хотя тогда же было доказано главное: обе механики на несхожих математических языках рассказывали о микромире одно и то же! Однако их создателям хотелось слышать больше, чем говорили математика и эксперимент. Тут поднимала голос скорее философия физики, чем сама физика. И для обоих столкновение с Бором было неизбежным.

Первым пришел черед Эрвина Шредингера. И не случайно.

Построив свою волновую механику на полгода позже, он зато сразу же приписал ей непомерные возможности. Уж не Цюрихское ли озеро шепнуло ему однажды колдовскую фразу:

«…движущаяся частица — не что иное, как пена на волновой радиации, образующей мир»?!

У этой метафоры было физическое оправдание. Недостаточное, но было.

Когда на колеблемой глади озера нет-нет да и вздыбливался пенный гребешок, это свидетельствовало, что там удачливо наложились друг на друга волны разной длины и разной высоты: в окрестностях гребня они погасились взаимно, а в том месте, где он поднялся, взаимно усилились. Сформировался движущийся «волновой пакет». Так отчего бы не предположить, что микрочастицы — это пакеты волновой радиации, образующей мир? Тогда — никакой двойственности волн-частиц. Есть только волны — из них все!

Меж тем волны Цюрихского озера вели себя не совсем так, как хотелось бы Шредингеру: пенные гребешки неизбежно и скоро сникали. Формирующие их волны, двигаясь каждая на свой лад, расползались. Математически — и физически! — из волновых пакетов нельзя было бы построить долговечное вещество мира — разве что пену… Прекрасный физик и прекрасный математик, Шредингер сам это сознавал. Но охота пуще неволи (философия — охота, физика — неволя). «Со временем как-нибудь все устроится…» — повторял он про себя и даже вслух.

Переполненный этой верой, что в принципе уже покончено с покушениями на классическую непрерывность, ранней осенью 26-го года приехал Эрвин Шредингер в Копенгаген…

Голос Бора. А ты знаешь, я пригласил его тогда, в сущности, ради Гейзенберга?

Голос Паули. О нет! Ты пригласил его ради истины. Просто повод и причина в тот раз совпали.

Гейзенберг снова жил в Копенгагене.

Весной 26-го года он покинул Геттинген и Макса Борна по первому зову Бора. А Бор позвал его потому, что с весны освобождалось место его первого ассистента Крамерса.

…Тридцатидвухлетний голландец уезжал навсегда, получив на родине самостоятельную профессуру, достойную его таланта и опыта. А в облегчение утраты Бору оставалось вот это — позвать на его место хоть и совсем еще неопытного, но сверхталантливого Вернера Гейзенберга…

Создатель матричной механики узнал о возникновении механики волновой уже в Копенгагене. Сидя в своей комнате, на мансарде под скатами институтской крыши, он вчитывался в письмо Паули с изложением идей Шредингера и никак не мог освоиться со случившимся. Он говорил историку, что сперва ему явилась пугающая мысль: «Мы оба безнадежно заблудились…» Он сравнил себя и Шредингера с двумя альпинистами, искавшими в тумане путь к вершине горы. Когда туман стал редеть, они увидели с двух разных направлений заветную скалу. Но столь несхожи между собою были открывшиеся им картины — отвесные кручи с одной стороны (квантовые скачки) и холмистые склоны с другой (плавные волны), — что неоткуда было взяться уверенности, будто оба восходят на одну и ту же гору.

Потом он бросился читать статьи самого Шредингера. Математика волновой механики восхитила его своей доступностью. А физика — разочаровала. В нем поднялся протест против попытки вернуться к доквантовой наглядности физических представлений. «…Тут я не верил ни единому слову». Ложной и сулящей атомной физике одни только беды стала казаться ему даже дебройлевская идея волн материи.

Потом были летние каникулы 26-го года. Их последние дни он решил провести у родителей в Мюнхене. И там узнал, что на семинаре у его старого учителя Арнольда Зоммерфельда будет выступать автор волновой механики!

…Хотя Шредингеру оставался еще год до сорока и принадлежал он к поколению Бора, что-то заметно старило его. Старомодные очки в непритязательной оправе? (А в ходу были оправы броские — совиные.) Старомодная речь с чуть возвышенным словарем? (А в ходу был словарь иронический — вольный.) Или, может быть, это сама старомодность его философии природы прибавляла ему годы?

Семинар был многолюдней, чем обычно. И пестрее по возрасту. Присутствовал даже директор Мюнхенского института экспериментальной физики стареющий Вилли Вин — давний противник квантовых новшеств. Но волновое новшество — это было совсем другое дело! Всем своим видом он выражал одобрение, когда Шредингер говорил, что пси-волны обещают вернуть микромиру классическую непрерывность. Ему, Вилли Вину (вдобавок еще и реакционеру в политике), этого было довольно для торжества, как если бы после недавней революции вновь возвращалась в Германию династия Гогенцоллернов.

С нескрываемой досадой слушал он подстрекательские возражения хорошо ему известного двадцатипятилетнего «недоучки Гейзенберга». Он еще помнил, как три года назад этот выпускник университета не смог ответить на экзамене, что такое разрешающая сила микроскопа (!). Он до сих пор негодовал, что заступничество Зоммерфельда все-таки обеспечило невежественному юнцу степень доктора философии. И еще больше негодовал, что этот юнец, придумавший дурацкую матричную механику, позволял себе критиковать создателя механики истинной за излишнее доверие к волновым пакетам и вообще за генерализацию волн. Потеряв наконец самообладание, Вин вскочил (забыв о своем возрасте) и прокричал (вспомнив о своем чине): «Молодой человек, вам еще надлежит учиться физике, и было бы лучше, если б вы изволили сесть на место!»

Голос Паули. Старый болван едва не вышвырнул его вон…

Голос Бора. Ну, зачем же болван! Он был когда-то хорошим физиком! Для понимания происшедшего достаточно слова «старый»…

Даже Зоммерфельд, как ни благоволил он своему ученику, доводов Гейзенберга не поддержал: он был пленен красивой легкостью, с какой выводилась из волнового уравнения Шредингера уже известная теория атома водорода. Гейзенберг сам пережил эти чувства раньше, да ведь не о том шла речь!

Человек, который понял бы, о чем речь, находился далеко…

Гейзенберг (в воспоминаниях). Я отправился домой в довольно удрученном состоянии. И, должно быть, в тот же вечер написал Нильсу Бору о несчастливом исходе этой дискуссии. По-видимому, именно в результате моего письма он сразу пригласил Шредингера провести несколько сентябрьских дней в Копенгагене… Я поспешил вернуться в Данию.

5

Видна внезапная улыбка, мелькнувшая на хмуром лице Шредингера, когда он, выходя из вагона, увидел Бора и Гейзенберга вдвоем на копенгагенской платформе. День был хорош, и Дания прекрасна, а беседы с Бором — давно желанны, и хмурился Шредингер только от бессонной ночи в поезде. А улыбку вызвало юмористическое наблюдение: молоденький Гейзенберг рядом с Бором выглядел как недавно побитый мальчик, позвавший на помощь отца.

…Спор начался тут же, на перроне, как засвидетельствовал младший из троих. Прямо на перроне — точно ради символа «физика в пути»! И с той минуты не прекращался.

Шредингер остановился у Бора и вскоре заболел. Впрочем, для сути происходившего это значения не имело: когда он слег и фру Маргарет принялась выхаживать его с умелостью матери пятерых детей, в главном — в общении с хозяином дома — для него ничего не изменилось. Ватаге маленьких бориков было, разумеется, сказано, что надо вести себя тихо, но, воспитанные демократически, они резонно возражали: «А папа?!» Нет, папа не шумел, однако его тихо неумолимый голос часами раздавался из комнаты, где лежал больной. Когда мама вносила туда печенье и чай, настоянный на травах, бывало видно, как отец, точно лечащий доктор, говорит-говорит-говорит, а у окна стоит дядя Вернер Гейзенберг и молчит-молчит-молчит. А больной? Опираясь на локоть, он вдруг приподнимался в кровати и начинал отвечать-отвечать-отвечать, но совсем не так, как отвечают врачу.

…Оба нападали и оба защищались.

В контратаках Шредингера для Бора не содержалось ничего нового. Они возвращали его к началу начал: к тем недоумениям, какие он сам преодолевал, вводя еще в 13-м году представление о квантовых скачках-переходах в атоме.

Шредингер. Вы наверняка осознаете, что вся эта затея с квантовыми скачками неминуемо приводит к абсурду… Говорится, что электрон совершает перескок с орбиты на орбиту и при этом испускает свет. Предполагается ли, что в таком перескоке есть постепенность? Или он происходит разом — в один присест?.. Если перескок происходит в один присест, мы должны спросить себя, какова точная картина поведения электрона во время скачка. Почему он не испускает непрерывного спектра, как того требует электромагнитная теория? Какие законы управляют им в ходе перескока? Иначе вся эта идея квантовых скачков — чистейшая фантазия…

Так через много лет излагал соображения цюрихского гостя молчаливый свидетель спора Гейзенберг. Тысячу раз уже слышал Бор эти безысходные соображения. И давно уже убедился в бесплодности этой мнимо безошибочной логики.

Бор. То, что вы говорите, абсолютно правильно. Но это вовсе не доказывает, что квантовых скачков нет. Это доказывает только, что мы не можем их вообразить, что предметно-изобразительные представления, с помощью которых мы описываем события повседневной жизни и эксперименты классической физики, становятся непригодными, когда мы приходим к описанию квантовой прерывности. И нам не следовало бы удивляться этому, раз уж мы сознаем, что замешанные тут процессы не входят непосредственно в опыт нашего бытия…

А Шредингер возражал, что формирование наших представлений его не интересует («я предпочитаю оставить это философам»). Он требовал лишь точного отчета о событиях в атоме («и мне неважно, какой язык вы изберете для разговора о них»). Он утверждал, что стоит только отказаться от электронов-частиц и оставить волны материи, как все проясняется («то, что казалось неразрешимыми противоречиями, вдруг исчезает»). И за стеклами очков — нервическое поблескивание упорства.

Догадывался ли он, каково было Бору столкнуться с таким пренебрежением к природе наших понятий и с таким безразличием к языку нашего познания! То был удар по натянутой тетиве. И стрела сорвалась.

Не с той ли минуты превратился Бор, к изумлению Гейзенберга, в «почти лишенного милосердия фанатика»? Он забыл слова и жесты древней роли радушного хозяина. Иная роль поглотила его целиком: он должен был обратить в истинно квантовую веру этого замечательного язычника. И вот вместо утренней улыбки — встревоженно поднятые брови: «Вы обдумали мои вчерашние доводы?»

А Шредингеру всегда дурно спалось — не только в поезде. Бессонницы делали его неработоспособным в ранние часы. А Бор спал ночи напролет сном ребенка, намаявшегося за день. И, подобно Гейзенбергу, был жаворонком — не совой. В другую пору он терпеливо ждал бы, когда гость проснется, но тогда… Гейзенберг рассказывал: «Спор начинался рано утром». И в этом было нечто тягчайшее для Шредингера: Бор попросту его будил. Он тоже не мог иначе!

Голос Паули. Это ужасно. Теперь я понимаю, почему Шредингер слег. Простуду он перенес бы на ногах… Тяжела наша совиная участь…

Однако Шредингер был не из тех, кого берут осадой. Ни многодневной, ни многолетней, как показало будущее. С ним и штурмом нельзя было ничего поделать, как показало еще раньше его детство… Он жил у бабушки-ирландки в Англии, когда его мать решила пересилить мальчика, легко писавшего стихи, но не любившего музыки. Пришел учитель и сказал: «Сейчас я возьму ноту на пианино, ты же изволь ее спеть!» А Эрвин отвечал совершенно как Гамлет в истории с флейтой: «Но я — не пианино, из меня нельзя извлекать ноты!» Тем дело и кончилось…

Худой, покорный, очень интеллигентный, лежал он, бессильно вытянувшись на постели, и слушал непреклонно возвышавшегося Бора. Однако единомыслия не получалось, потому что для обоих оно могло быть достигнуто лишь ценой философской капитуляции противника. А философия — это последнее, что капитулирует в мыслящем человека. (Логика ее не сокрушает.)

И когда с обеих сторон все логические аргументы были уже многократно исчерпаны-переисчерпаны и ни у хозяина, ни у гостя уже не оставалось в запасе ничего, кроме сказанного-пересказанного, Шредингер вдруг взорвался знаменитой фразой:

— Если эти проклятые квантовые скачки действительно сохранятся в физике, я простить себе не смогу, что вообще связался когда-то с квантовой теорией!

И в ответ на этот крик души услышал:

— Но зато все мы чрезвычайно благодарны вам за то, что вы это сделали! Ваша волновая механика принесла с собою такую математическую ясность и простоту, что явилась гигантским шагом вперед…

Бор снова был неузнаваем: внезапное радушие в голосе и светлейшая улыбка на лице. Отчего бы? Да оттого, что спор окончился. Не разрешился, но окончился: с последней репликой Шредингера ушла из многодневной дискуссии наука вместе с драмой идей. А пришло другое: драма характера. И к Бору психологическим скачком вернулось все его добросердечие.

Слышится:

— Выздоравливайте, мой друг! Спокойной ночи.

Выходя вслед за Бором и с больничной осторожностью прикрывая дверь, Гейзенберг не удержал вздоха облегчения.

6

Вздох облегчения был преждевременным. Теперь для него, для Гейзенберга, наступала пора испытаний. Но он не знал этого.

Происшедшее было в его глазах равносильно поражению Шредингера: хотя тот и не сдался, но защитить свою волновую ересь не сумел. А если так, не значило ли это, что вся ФИЗИЧЕСКАЯ правда оставалась на стороне механики матричной — механики частиц и квантовых скачков!

Гейзенберг (историкам). …Электрон всегда рисовался моему воображению в виде маленькой сферы. Я, бывало, говаривал только одно: «Иногда, конечно, можно с пользой называть его волной, но это не более чем способ разговора, а физическая реальность тут ни при чем».

Так случилось то, что не могло не случиться: вместе с волновой ересью Шредингера завелась в теории микромира корпускулярная ересь Гейзенберга. И второй ересиарх с такой же отчаянной досадой предавал анафеме волны плюс непрерывность, с какою первый проклинал частицы плюс скачки.

А Бор?

Гейзенберг (в воспоминаниях). А Бор пытался во всем учитывать одновременное существование и корпускулярной, и волновой картин. Он держался убеждения, что лишь обе эти картины, хотя они взаимно исключают одна другую, могут совместно обеспечить полное описание атомных процессов.

…Когда мальчикам, несмотря на их протесты, все-таки приходилось отправляться спать, а Маргарет уже успевала разведать, отчего ее Нильс выглядит сегодня вечером таким усталым, раздавалась его фраза:

— Ты знаешь, я хочу подняться к Вернеру…

Всякий раз это звучало как только что принятое решение. Толчок изнутри поднимал его на ноги.

Нередко он возвращался с полдороги и озабоченно спрашивал, есть ли еще в доме портвейн. И, держа бутылку в согнутой руке как лечебную микстуру, поспешно уходил, точно наверстывая потерянную на возвращение минуту.

А Гейзенберг у себя в мансарде уже слушал, как знакомые шаги, становясь все явственней, берут пролет за пролетом по ночной институтской лестнице. И он спешил к двери, чтобы отворить ее, раньше чем Бор постучит. Но порою он не торопился — ничего, кроме неумолимости, не слышалось ему в этих приближающихся шагах. Неумолимая неутомимость двигалась на него по темной лестнице. И он припоминал испытания недавно уехавшего Шредингера. И отступал к ночному окну в покатой стене мансарды, ощущая себя загнанным под крышу беглецом. И не отворял двери до стука.

Разносился по мансарде негромкий стук. Вслед за тем бутылка портвейна в сильной руке пересекала плоскость дверного проема, и это служило знаком непримиримости, как древнее «иду на вы!». Значит, спор сегодня будет идти на износ — старое вино и впрямь понадобится обоим как тонизирующая микстура. Снова будет схватка во имя единственной цели: понять — ПОНИМАЮТ ЛИ они квантовую механику с ее парадоксами. И снова будет критика его, гейзенберговской, неприязни к равноправию частиц и волн.

Всякий раз поражало: что уже приоткрылось интуиции Бора, да все никак не могло открыться до конца и заставляло его самого казниться этими полуночными дискуссиями? Как решался он утверждать, будто чего-то фундаментально главного они еще не понимают и что-то всеобъемлющее должны еще отыскать?

…Сызнова — в несчетный раз — придирчиво расследовали они один мысленный эксперимент за другим. И Гейзенберг не знал, что делать со своей корпускулярной ересью, ибо неизбежно приходилось считаться с волнообразностью электрона-частицы. А Бор не знал, КАК ОБЪЯСНИТЬ, что при полной несовместимости волн и частиц ПРИРОДА ИЗБЕГАЕТ ПРОТИВОРЕЧИЙ. (В этом духе позднее сам Гейзенберг сформулировал мучившую Бора проблему.)

Одно экспериментальное явление чаще других непонятностей погружало их с головой в те ночные споры. И заставляло перед рассветом глотать бодрящее вино. А были это всего лишь треки заряженных частиц — электронов, протонов, атомных ядер — в туманной камере Вильсона.

Белые ниточки тумана. Каждая — след одной пролетевшей частицы. Белый шлейф невидимого самолетика высоко в небесах. Это не образ, а точное отражение происходящего: частица в камере, как самолет в небе, летит сквозь пересыщенные пары и вызывает по дороге выпадение капелек влаги. Они и прочерчивают белым пунктиром путь частицы.

Эти белые нити прямо показывали, что движение электрона можно все-таки проследить во времени и пространстве, не так ли? И даже сделать зримым, не правда ли? Когда камеру Вильсона помещали в сильное магнитное поле — как это впервые осуществил в Кавендише около двух лет назад, в 24-м году, Петр Капица, — траектории тяжелых частиц отчетливо искривлялись. А треки легких электронов и вовсе превращались в окружности, напоминая атомные орбиты. На фотоснимках их можно было видеть невооруженным глазом.

Орбиты электронов? Да ведь матричная механика началась с утверждения, что они ненаблюдаемы. Что же было делать с таким вопиющим противоречием между теорией и опытом?

Бор и Гейзенберг задавали друг другу простейшие вопросы и не находили ответов…

Гейзенберг (в воспоминаниях). Ни один из нас не умел растолковать, каким образом следовало достигнуть примирения математического языка квантовой механики со столь элементарным явлением, как траектория электрона в туманной камере… Оттого что споры наши часто продолжались далеко за полночь и, несмотря на длительные усилия нескольких месяцев, к удовлетворительному результату не приводили, мы оба начали приходить в состояние изнурения, и наши нервы были напряжены до предела…

Однако, задавая друг другу одни и те же вопросы, они ныряли на разную глубину. Бор и тут доискивался чего-то фундаментально главного в УСТРОЙСТВЕ НАШЕГО ЗНАНИЯ и настаивал, что оно, это главное, пока от них ускользает. А Гейзенберг?

С улыбкой самоосуждения, запоздавшей на тридцать семь лет, он говорил в феврале 1963 года историку, что прежде всего хотел утвердить единовластие механики частиц и скачков. И потому все надежды возлагал на изворотливость ее формул:

«Математика достаточно умна и сделает все сама — без умствования физиков».

И, прибавив к своей изначальной ереси еще и эту, упорствовал в обеих.

И когда глубокой ночью закрывалась наконец его дверь и он оставался один, в медленных шагах спускавшегося по лестнице Бора ему все чаще слышалась глухая нота копившейся день ото дня отчужденности.

Голос Паули. Разумеется, это не могло не кончиться взрывом. Ах, жаль, меня тогда не было с вами!

Голос Бора. Конечно, жаль… Но ты тоже не знал еще решения, и просто взрыв был бы громче.

Головокружение

1

Ничто так не связывает ищущих, как безысходность спора. Хочется непрерывного поединка. Часа друг без друга прожить нельзя. Но и вместе быть уже невозможно…

В Копенгагене длилась зима, успевшая незаметно превратить год тысяча девятьсот двадцать шестой в двадцать седьмой. Прошли рождественские каникулы — начался новый семестр. И в середине февраля настал наконец критический день.

Бесшумно падал снег. И взрыв был бесшумным. Вечером, поднимаясь наверх, Бор вдруг приостановился — на большее не решается почтительно смиренное воображение, — приостановился посреди лестничной тишины и повернул обратно. Гейзенберг, уже слышавший за своей дверью его шаги, не сразу сообразил, что они начали удаляться. Случившееся дошло до него, когда шаги совсем замерли в колодезной глубине безлюдного за поздним часом здания.

Он бросился памятью назад — в их сегодняшнее говорение после семинара… Была черная доска в опустевшей аудитории. Белый виток спирали на доске — путь электрона в туманной камере. И рядом — перечеркнутые белыми крестами формулы. И сильные пальцы Бора, крошащие палочку мела. И в голосе — нота подавленной нервозности: «Это снова не ответ, пора согласиться, что мы не понимаем чего-то главного!» И взгляд в сторону. Вспомнилось и собственное ощущение капелек пота на лбу — от бессильного и тоже подавленного раздражения… За окном мансарды — в черной белизне вечернего снегопада — исчез Фёллед-парк. Не умея согласовать случившееся с бесконечной терпеливостью Бора, Гейзенберг коротко успокоил себя: «Ничего, погода лыжная — в Норвегии все разрешится».

Утром он увидел Бора в вязаной шапочке и толстом свитере. У ворот стояло такси. Бор уезжал в Норвегию один. Недавнее приглашение отправиться туда вдвоем и выходить на лыжах примиряющее понимание отменялось! И что всего менее походило на Бора — отменялось единовластно, без обсуждения.

Гейзенберг (историкам). Ему захотелось побыть и подумать в одиночестве. И, я полагаю, он был прав…

Впервые бог знает с какого времени дни Бора проходили без диалогов и монологов. В снегах Норвегии он оставался с утра до вечера своим собственным собеседником-ассистентом. Но ни утрами, ни вечерами — в тепле долинных и горных пристанищ — он ничего не записывал. Для его размышлений не нужен был язык символов — достаточно было слов.

Открытие, к которому он шел по снежной целине, не сумело бы явиться в минутном озарении. Вынашивая оправдание квантовой теории за ее посягательства на ценности классического миропонимания — оправдание полное, а не по частным претензиям! — он, как адвокат, готовящийся к процессу, взвешивал в уме все обстоятельства дьявольски запутанного дела. Мысль его начинала издалека.

Галилей… Ньютон… Всемогущие уравнения классической механики, позволяющие проследить от точки к точке, от мгновенья к мгновенью всю историю любого движущегося тела — в будущее и в прошлое, — стоит только изменить в этих уравнениях знак времени с «+» на «–». Великолепная самонадеянность Лапласа: дайте физику точные значения координат и скоростей всех частиц вселенной в данный момент, и он предскажет состояние мира в любой иной момент, близкий или далекий. Логически принудительная картина железной необходимости — однозначного детерминизма: если вы сегодня плачете или смеетесь, это было задано расположением и скоростями всех атомов еще в незапамятные времена первозданного хаоса. Исходные данные — «начальные условия движения» — определяют единственным образом все, что должно случиться. Возможное и существующее совпадают. Это только НАМ кажется, что в физических событиях есть выбор вариантов. А в действительности есть лишь НАШЕ практическое незнание начальных условий. И законами случая — игрой вероятностей — мы лишь скрашиваем СВОЮ неосведомленность в детальной истории природы. А сама-то она доподлинно знает свою историю с абсолютной точностью — вот уж в чем никогда не сомневалась классическая физика!..

Однако сомнение именно в этом всезнании природы целиком захватило воображение Бора в дни норвежского уединения.

Новым было не это сомнение, а то, что оно стало решающим для оправдания квантовой картины микромира.

В тех раздумьях физика превращалась в философию, а философия — в физику. Не потому ли и сбежал он тогда из Копенгагена — от споров с чистым теоретиком? Тут все решалось в более глубоком споре с самим собою. Надо было окончательно прощаться с основой вековечной натурфилософии: с классическим детерминизмом — железной предопределенностью.

Короче и физичней: с однозначной причинностью.

И он бесповоротно прощался с этой старой иллюзией всего природоведения как физик-философ, единый в двух лицах: отыскивал коренную — физическую! — ПРИЧИНУ БЕСПРИЧИННОСТИ.

Так представляется его умонастроение в снегах Норвегии…

Квантовый постулат уже сам по себе делал однозначную причинность неправдоподобной. Из-за утраты непрерывности переставали работать классические уравнения. Атом, испускающий световой квант, нельзя было с полдороги вернуть в первоначальное состояние. Не существовало «полдороги».

Обнаружилось, что жизнь атома проходит под девизом: или сразу все (переход в новое устойчивое состояние), или вообще ничего (сохранение прежней устойчивости). А когда нет постепенности, исчезает преемственность. И атом не хранит памяти о своей истории. Он как бы всегда нов.

Недоверчивый противник мог возразить: «Да, согласен, квантовые скачки-переходы непроследимы. Но отчего бы им не совершаться всякий раз единственным путем — в строгой зависимости от начальных условий скачка? Это — как прыжок через пропасть в темноте: траектория прыжка остается неведомой. Но ведь была же она? И зависела от точки оттолкновения и от величины да еще направления скорости прыжка в тот исходный момент. Отчего же не предположить, что природе доподлинно известны и начальные условия любого квантового скачка? А тогда в микромире — как в макромире: законы случая только выручают нас из беды неосведомленности. Но в истинном устройстве глубин природы Случай вовсе не участвует! Да, квантовый постулат хорошо обоснован. И уравнения для скачка не напишешь. Ну и пусть! А в принципе даже квантовый постулат оставляет место для однозначного хода событий».

Воображаемый противник был прав. Да и не такой уж он был воображаемый: образ Эйнштейна вставал перед Бором за белой сетью снегопада. Правота противника заключалась не в его доводах, а в другом: чего-то явно не хватало квантовой механике, чтобы с доказательностью противостоять этим доводам.

Пока еще можно было — хотя бы умозрительно — утверждать, что природе известны начальные условия квантовых переходов, да только мы их не знаем, пока еще МОЖНО было говорить ЭТО, никакие доводы не опровергли бы инакомыслящего.

А что, если этого говорить нельзя?

Не обходится ли природа на микроуровне своего бытия БЕЗ ОПРЕДЕЛЕННЫХ НАЧАЛЬНЫХ УСЛОВИЙ движения? Вот когда бы ЭТО открылось! Тогда становилось бы принципиально абсурдным горделивое обещание классика: «Дайте мне точные координаты и скорости всех тел вселенной в данный момент, и я предскажу вам будущее мира!»

Нельзя дать того, чего нет. Классический детерминизм терял бы последнюю опору…

…О каких бы странностях атомного мира Бор тогда ни размышлял, неизменным фоном для его раздумий служило окрепшее в дискуссиях со Шредингером и Гейзенбергом убеждение в реальности волн-частиц. Следовать законам движения классических материальных точек эти микрокентавры не могли. Тысячи раз он думал об этом. А сейчас естественно явилась мысль: не лишены ли они из-за своей двойственности, эти детальки микромира, ВПОЛНЕ ОПРЕДЕЛЕННЫХ КООРДИНАТ И СКОРОСТЕЙ?!

То было ясное предчувствие еще не сформулированного математически фундаментального физического закона.

…Хотя не случилось в снегах Норвегии минуты открытия, однако же была минута, когда перед Бором замаячила эта мысль. И в равномерном беге лыжного времени та минута заслуживала быть как-то отмеченной. Она заслуживала зарубки на лесной тропе. Или охотничьего рожка в тишине. Словом, чего-то похожего на выстрел крепостной пушки, отметившей в Комо приход полуденной минуты, когда семь месяцев спустя — в сентябре того же 27-го года — Бор рассказывал Паули о течении своих февральских раздумий.

Голос Паули. А холодно было в Норвегии?

Голос Бора. Холодно? Ты знаешь, я не заметил…

Голос Паули. Я так и думал.

2

Около двух лет назад, как раз когда в июле 25-го года писал он вещую фразу о ГОТОВНОСТИ К РЕШИТЕЛЬНОЙ ЛОМКЕ, Бору захотелось расчистить от лишних зарослей поляну перед Вересковым домом. Все его мальчики, кроме годовалого Эрнста, принимали в этом участие. В час отдыха ребята уселись на спиленном дереве, а он предложил им подумать над шутливой побасенкой.

— Представим себе кота, которого нет на свете, — сказал он. — Ничего удивительного, если у такого кота есть два хвоста, не правда ли? Но у настоящего кота наверняка на один хвост больше, чем у кота, которого нет. Значит, у настоящего кота три хвоста? Где тут ошибка?

Раньше других соскочил с дерева трехлетний Оге. Он протянул руки и, глядя на свои пустые ладошки, сказал: «Папа, вот кот, которого нет на свете. А где два хвоста?» (Тут бы следовало увидеть предзнаменование: то был блестящий экспериментальный ответ будущего теоретика[4].)

Бор очень любил эту историйку. И мысленно вспоминал ее в снегах Норвегии. Возражающие против странностей квантовой механики не замечали, что их классические доводы бывали равносильны просьбе представить себе двухвостого кота, которого нет на свете. Таким котом были классические частицы-шарики, а двумя хвостами — точные координаты и точные скорости. Меж тем эксперименты, совсем как маленький Оге, протягивали из микромира пустые ладони: там не было классических шариков. И простодушно спрашивали: где одновременно измеримые координаты и скорости?

Этот простодушный вопрос задавала все та же антиклассическая формула: A · B не равняется B · A… Она ведь указывала на пары несовместимых измерительных операций A и B. Тут был теоретический ЗАПРЕТ на одновременное проведение в атомном мире таких измерений. (Кабы одновременное проведение было возможно, не играл бы роли их порядок.) Сразу пришла догадка с разгадкой: а не относится ли такая несовместимость измерительных операций именно к измерению НАЧАЛЬНЫХ УСЛОВИЙ движения в микромире?

Да, разумеется, ответ был готов: с первых шагов новой механики неперестановочная формула умножения прежде всего включила случай, когда A — измерение координаты электрона, а B — измерение его скорости. Но это же и есть начальные условия движения, каких всегда со времен Лапласа просила для своих предсказаний классическая механика! А их-то, оказывается, и нельзя узнать ОДНОВРЕМЕННО. И всего важнее: НЕЛЬЗЯ — без всякой ссылки на лабораторную точность. Вообще нельзя. В принципе. Другими словами, самой природе они одновременно неизвестны. Потому что частицы — вовсе не частицы, а странные частицы-волны!

…Пустые ладошки трехлетнего Оге.

Так уж устроен микромир, если рассказывать об его устройстве на языке макромира — с помощью всех этих давно известных слов: координата… скорость… частица… волна… причинность… случайность… непрерывность… скачок…

Сколько раз он, Бор, говорил и писал об ограниченной пригодности в микромире образов и понятий, рожденных повседневным опытом человечества! Однако эта ограниченность не уменьшала могущества разума и в познании глубин природы. Не загадочно ли? Он готов был повторить вслед за Эйнштейном, что самое непостижимое состоит в постижимости мира. Какой же великой силой обладает выработанный веками язык наших представлений!

Теперь эта проблема ЯЗЫКА нашего познания возвысилась в глазах Бора чуть ли не до ранга главенствующей. В немоте норвежского одиночества он весь был в словах, как в снегах. В обвалах слов. И в безмолвии заснеженных долин, лишенный собеседника во плоти, он придумывал контрдоводы за него: «А почему новое знание надо выражать на старом языке? Физикам надлежит показать, как устроен микромир не в макроописании, а на самом деле!»

Этот атакующий голос заставлял задуматься над одним принудительным свойством любого научного опыта. Точно ребенку, Бор мысленно разъяснял недовольному коллеге (а через два десятилетия в тех же выражениях повторил философски искушенным читателям журнала «Диалектика»):

«…Слово „эксперимент“ может, в сущности, применяться для обозначения лишь такого действия, когда мы в состоянии рассказать другим, что нами проделано и что нам стало известно в итоге».

Этого-то и не рассказать иначе, как на языке реальностей МАКРОМИРА. К их числу принадлежат ВСЕ наши средства наблюдения микрореальности. Незримые и неосязаемые, микропроцессики усиливаются в эксперименте до зримых и осязаемых — поддающихся описанию и анализу.

…Возможно, в час вечернего снегопада за окнами горной скихютте — одной из лыжных хижин, какие не встречаются в равнинной Дании, — прорисовалась в его памяти черная доска с белыми треками электронов и ожила сцена размолвки с Гейзенбергом. Они тогда тем и занимались, что в несчетный раз пробовали разглядеть под зримой маской туманного следа скрытые черты электрона, летящего сквозь камеру Вильсона.

Тут был типичнейший эффект усиления: электрон тратил энергию на превращение встречных атомов в заряженные ионы, а ионы становились центрами туманообразования — на них оседали капельки влаги. Череда этих капелек и создавала видимый трек толщиною в доли миллиметра. Но даже такая малая толщина (порядка 10–1 см) в сотни миллиардов раз превышала размеры самого электрона-частицы (порядка 10–13 см). Внутри своего макроследа он летел как незримая мошка в Симплонском тоннеле. И было бы сверхопрометчиво утверждать, что белая линия на фотографии показывала траекторию электрона. Она ни в малейшей степени не отвечала на классический вопрос: где он находился и куда двигался в каждый момент своего полета? Она, эта линия, не только не опровергала, а демонстративно доказывала ненаблюдаемость электронных траекторий. И заодно — ненадежность представления об орбитах в атоме.

«Траектория» — это понятие решительно не годилось для описания движения в микромире. Так что же — в своем полете сквозь камеру Вильсона электрон целиком находится во власти произвола? Но ведь туманный след все-таки закономерно изгибается — в согласии с магнитным полем, наложенным извне. Стало быть, этот след явно сообщает и кое-что определенное о поведении электрона. Если не о пути его движения, то о чем же?

Он говорит, что условия микровзаимодействий накладывают на случай узду. Хотя координата и скорость электрона варьируют как угодно, есть, по-видимому, управа на их ОДНОВРЕМЕННОЕ изменение. И вот в результате — статистически! — образуется не какой угодно, а законопослушный след. Снова Бор убеждался, что квантовой механике еще недоставало знания работающего тут физического закона…

То пасмурно, то солнечно было в снегах Норвегии, и все время — тихо. Только тройное поскрипывание — снега, ремней и лыж. И в одиночестве — ветер как собеседник.

Редчайшее состояние, когда широко думается вглубь.

И пришла еще одна минута, достойная призывного рожка вдалеке. Это когда приоткрылось начало ответа на самый общий вопрос: как же получается, что ограниченная пригодность языка макромира не убавляет его могущества и в микромире?

Научное описание обязано быть непротиворечивым. Но как могло удовлетворяться это азбучное требование, если в описании квантовых событий главное исходило из противоречий?

Впору было начаться головокружению.

И видится, как однажды на головокружительном спуске он это испытал: в лыжах появилась лавирующая крылатость и в лыжных палках — пульсирующая оперенность. Но, право, не от крутизны оно возникло: он был слишком умелым лыжником. Ему вспомнилось, как в Копенгагене один молоденький теоретик сознался, что от непонятностей квантовой физики часто кружится голова, и как он, Бор, сказал юнцу, что это правильно, прекрасно и неизбежно, а если головокружения не наступает, то это неправильно, скверно, подозрительно и может служить симптомом, что понимание никогда и не придет…

И еще ему подумалось, что он, отец пятерых мальчуганов, мал мала меньше, будет по мере их взросления много раз выслушивать такое же признание, когда им захочется узнать, какой вклад в понимание природы сделал он, их отец.

Потом головокружительный спуск перешел в скольжение по долинной лыжне, и с детской простотою представилось, что враждующие стороны каждого квантового противоречия — это параллельно бегущие пары: они не пересекаются и не путаются, совсем как две колеи одной лыжни. И Бор даже улыбнулся такой славной ребячливости уставшей мысли.

А затем эта ребячливая минута сменилась вполне серьезной. Да ведь и впрямь — разве можно сказать, что волнообразность элементарной частицы БОРЕТСЯ с ее корпускулярностью? Разве операция измерения координаты соперничает с операцией измерения скорости? Философски — это БОРЬБА ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ. Но замечательно, что диалектика такой борьбы еще не открывала: тут противостоящие начала выходят на арену физических взаимодействий НЕ ВМЕСТЕ. Между ними не происходит схватки. И нет победителей или побежденных.

Микромир так необычен, что в классическом описании этой его необычности противоречивые образы и операции предстают как совершенно несовместимые. Или — несовместные. Электрон и световой квант — это частицы-волны по своим ВОЗМОЖНОСТЯМ. Но только одна из этих равноправных возможностей реализуется в одном эксперименте. А в лаборатории не происходит ничего иного, кроме того, что может происходить в природе.

Наш единственный язык познания сохраняет могущество и в микромире оттого, что классически несоединимые черты атомной действительности не исключают, а ДОПОЛНЯЮТ ОДНА ДРУГУЮ!

…Можно, конечно, лишь гадать, так ли оно было, но исторически верно, что именно в феврале 27-го года Бор пришел к этой освобождающей мысли. Тогда, в норвежском одиночестве, он действительно впервые произнес этот глагол — ДОПОЛНЯЮТ! Пока только глагол, без громкого и всеохватывающего — ПРИНЦИП ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ. И без еще более громкого — ТЕОРИЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ, как продиктовал он Паули уже на берегу Комо. (И как позднее Паули предлагал называть квантовую механику по сходству с теорией относительности.)

Однако сама идея, что несовместимости не исключают, а дополняют друг друга, она-то и была решающим шагом. И тридцать с лишним лет спустя Гейзенберг недаром уверял историка, что Бор привез с собою из Норвегии свой знаменитый Принцип комплементарности. Правда, в свете уже знакомого нам рассказа Оскара Клейна о последующих муках тисвильского лета 27-го года слова Гейзенберга выглядят как округление истории. Но он-то имел право на такое округление: он первым — сразу и драматически! — убедился, что Бор выходил в снегах Норвегии свое понимание непонятного.

Еще не сбросив штормовки на руку и не скинув лыжной шапочки, похожий на забредшего в столицу охотника-промысловика, Бор приостановился в институтских воротах на Блегдамсвей и влюбленно оглядел трехэтажную квантовую обитель с мансардой. На его обветренных губах была несмелая улыбка возвращения. Из подъезда студенческой припрыжкой зябко выскочил ему навстречу Гейзенберг.

Они смотрели друг на друга не без смущения. И оба могли спросить друг у друга: «Что нового?» И оба могли ответить: «Кое-что есть!»

Голос Бора. Понадобится ли нам портвейн?

Голос Гейзенберга. Не думаю!

3

Это снова было опрометчиво, как полгода назад, когда он не подавил вздоха облегчения после дискуссии Шредингер — Бор.

— Жаль, черт возьми, что меня тогда не было в Копенгагене! — повторил свою присказку Паули (теперь уже в последний раз, ибо их изустная летопись, в сущности, подошла к концу).

Голос Бора. А ты был! Тебя было даже слишком много. Я только и слышал от Вернера: «А Паули это одобрил», «А Паули написал — да будет отныне день в квантовой механике!» Право, лучше бы тебя в те дни было поменьше…

Дело в том, что, пока Бор выхаживал в снегах Норвегии решающие философско-физические идеи, с Гейзенбергом повторилась в Копенгагене гельголандская история. Теперь в заснеженном Фёллед-парке он набрел на новую физико-математическую догадку. И была она не менее замечательна, чем та — островная. И, совершенно как тогда, он поспешил изложить ее прежде всего Паули. Его письмо на четырнадцати страницах ушло в Гамбург 23 февраля. Паули ответил тотчас. На этот раз его суд был еще более милостив. Не дожидаясь возвращения Бора, Гейзенберг превратил черновик своего пробного письма другу в законченную статью. Она-то и была ответом на боровское «Что нового?».

А содержался в той рукописи первый математический вывод долгожданного физического закона, ставшего вскоре мученически знаменитым под именем СООТНОШЕНИЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЕЙ!

Долгожданный физический закон? Это звучит несколько нелепо. Но для Бора это было совершенно так: в формуле Гейзенберга — совсем коротенькой — он увидел воплощение собственных норвежских раздумий. Точно действовала в том феврале между Норвегией и Данией передача мыслей на расстоянии. А поражаться было нечему: разве на протяжении всей зимы они искали в своих изнуряющих спорах что-нибудь иное, кроме правды природы? И то, что они долго искали ее вместе, а нашли порознь и одновременно, только показывало, как близки они были к финишу, когда разлучились ненадолго, устав от мнимой безысходности своих разногласий.

Да, устали оба.

Гейзенберг (в воспоминаниях). …В общем, я обрадовался, что он бросил меня одного в Копенгагене, где я мог теперь поразмышлять об этих безнадежно сложных проблемах вполне спокойно… Я начал подумывать, а не могло ли быть так, что мы все время задавались неверными вопросами. Но где мы сбились с правильной дороги?

Он настойчиво твердил, что квантовая механика должна иметь дело только с наблюдаемыми величинами, а треки электронов были воочию наблюдаемы. В чем же дело? И вдруг он вспомнил прошлогодний коллоквиум в Берлине, когда Эйнштейн сказал ему: «Да, но лишь теория решает, что мы ухитряемся наблюдать!» Слова эти вспомнились Гейзенбергу как-то за полночь, и он вскочил от внезапного осознания их истинности, ускользнувшей от него в Берлине.

«Я мгновенно проникся убеждением, что ключ к вратам, которые так долго оставались закрытыми, надо искать именно здесь. Я решил отправиться на ночную прогулку по Фёллед-парку и как следует обдумать это. Мы всегда так легко и бойко говаривали, что траектория электрона в туманной камере доступна наблюдению. Но то, что мы в действительности наблюдаем, быть может, представляет собою нечто гораздо более скромное. В самом деле, все, что мы видим в туманной камере, — это отдельные капельки влаги, которые несравненно больше электрона…»

Конечно! Только это и утверждали, взятые вместе, теория возникновения туманов и теория размеров электрона-частицы. Эйнштейн был прав: лишь физическая теория вправе решать, что же мы наблюдаем! И пока Бор спал той ночью в норвежской скихютте и отдыхала в забытьи его намаявшаяся мысль, Гейзенберг кружил по ночному Фёллед-парку во власти той же догадки, что точность в одновременном измерении координаты и скорости электрона недостижима: нет у природы ответа на такой сдвоенный вопрос. А потому и спрашивать ее надо о другом. Еще до зари он вернулся к себе на мансарду и сел за вычисления. Разумно поставленный вопрос представился ему так:

«…Может ли квантовая механика описать тот факт, что электрон только приблизительно находится в данном месте и только приблизительно движется с данной скоростью, и как далеко мы можем СВОДИТЬ НА НЕТ эту приблизительность».

К утру прорисовался на бумаге обольстительный в своей простоте математический ответ. И откристаллизировался он все из той же неклассической формулы — A · B не равно B · A. Но теперь не самими измерениями оперировал Гейзенберг, а ВЫНУЖДЕННЫМИ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЯМИ в их результатах.

На разумный вопрос квантовая механика не замедлила ясно ответить: поиски траектории электрона в туманной камере или поиски электронной орбиты в атоме потому бесцельны, что НИКОГДА НЕ СХОДЯТ НА НЕТ ОДНОВРЕМЕННО обе неопределенности — в местоположении электрона и в его скорости. Как бы идеально тонок ни был эксперимент, они могут сообща уменьшаться лишь до поставленного природой предела. И так красиво все получалось: этот предел задает квант действия — та знаменитая постоянная Планка, что всегда и всюду в микромире возвещает свое последнее слово.

Новая формула, в то утро еще никому не ведомая, кроме обитателя мансарды на Блегдамсвей, выглядела скромнее скромного, но она равносильна была небывалому утверждению: да, природа, разумеется, законопослушна, однако вовсе не точна! Это придавало математическую форму убеждению Бора: природа — вероятностный мир. В ней есть выбор возможностей!

И вот на стол перед ним легла рукопись Гейзенберга. Довольно было для начала бегло просмотреть ее страницы, чтобы нахлынуло чувство внутреннего подъема. Бор увидел математической чеканки оправдательный приговор стольким странностям микромеханики! В этом приговоре прочитывалась математическая эпитафия классической причинности: если строго доказано, что неопределенности неустранимы, то однозначного хода событий в глубинах материи нет.

Если доказано?.. Так вот ведь доказано — выведено из основ! Да, им уже не понадобится тонизирующая микстура. И Паули был абсолютно прав: «Утренная заря»!

Но тут же, сквозь ощущение торжества, заговорило в нем и другое понимание: он мог и должен был вывести это Соотношение сам! Он вплотную подошел к цели. И привели его к ней более широкие и углубленные размышления. Так отчего не сделал он последнего шага? И это понимание — что не сделал! — родило чувство смутное и язвящее, прежде ему незнакомое.

Однако… однако это не было тщеславной завистью к успеху младшего. Он подумал о самой молодости младшего — о разделявшей их разнице в шестнадцать лет. И то была впервые его посетившая ревность к безоглядной стремительности молодого сознания, пришедшего к цели кратчайшим путем.

В таком смешении чувств застал его Оскар Клейн. Рукопись Гейзенберга лежала раскрытой на странице, где привораживала глаз формула Соотношения Неопределенностей.

Оскар Клейн (историкам). …Поначалу Бор отнесся с истинным восхищением к этой замечательной формуле. А в то же время стало ему как-то не по себе, быть может, потому, что все это роилось в его собственной голове, да не успело оформиться до конца.

И то, что стало Бору как-то не по себе — как-то так не по себе, как никогда не бывало прежде, — исподволь сказалось в событиях последующих дней.

Словно бы ничего необычного не заключалось в том, что он принялся читать работу Гейзенберга по второму разу — уже не бегло, а пристально. Но в самой его пристальности на этот раз чувствовалась нервичность.

Он сознавал, что в нескончаемых спорах минувшей зимы сам подвел Гейзенберга за руку к границам «земли Тома Тиддлера», как говаривали резерфордовцы, что означало «заветное золотое дно». И страстно хотел, чтобы они вместе прорвались туда. К этому он был совершенно готов. Но психологически он не был готов к роли ведомого. И не из гордыни — никто из маститых так легко не признавался перед лицом любых юнцов в своем незнании, — не из гордыни, а от непреходящего и столькими страданиями мысли заслуженного ощущения, что все равно это ЕГО ЗЕМЛЯ, кто бы ни проложил на ней новой тропы.

Уже при беглом прочтении рукописи, несмотря на охватившее его ликование — «вот оно, искомое!», — он мельком заметил, что там не все в порядке. И теперь следовало досконально выверить — безупречно ли доказано то, что доказано? Когда второе чтение подошло к концу, все замеченные слабости всплыли наружу. И нервности прибавило предчувствие, что их устранению отнюдь не поможет красноречие Паули: «Да будет день!» Паули не дал воли своему обычному критицизму. А теперь этим будет защищаться Гейзенберг.

…Слышится, как в ближайший вечер Бор спросил у Маргарет: «Кстати, у нас есть еще тот португальский портвейн?»

4

Но нет, схватка началась не в тот вечер и не на мансарде.

Был конец недели, когда директор преуспевающего института может безболезненно позволить себе уехать за город на два-три дня, особенно если нужно обдумать без отвлекающих помех кое-что сверхсущественное. А возможно, Бор решил предварительно испытать свои возражения в мирном диалоге с тихим единомышленником. В общем, до разговора с Гейзенбергом он отправился в Тисвиль с Оскаром Клейном. В те же дни предвесенняя погода начала марта — это запомнилось Гейзенбергу — выманила и его на природу. Он поехал с канадским физиком Форстером на дачу к фру Мор. Тоже в Тисвиль.

И вот они встретились. Нечаянно. На прогулке. Под открытым и приветливым небом. Это походило бы, если б было условлено, на встречу дуэлянтов за городом — подальше от лишних свидетелей. В роковой тишине. И секунданты были у обоих: у Бора — Клейн, у Гейзенберга — Фостер. Поздоровались без улыбок. Отмерили расстояние. Достали пистолеты. В стороне за деревьями дежурил экипаж… Ах, нет, для их дуэли надобна была другая сцена и другой реквизит. Черная доска. Палочки мела.

Оба не спешили сойтись для объяснения. Старший — по сложным психологическим причинам, а младший?

«…Я чувствовал, что у Бора вызовет недовольство мое истолкование проблемы…» (Гейзенберг — Куну).

Но вместе с тем:

«…я никогда не послал бы мою работу в печать, прежде чем не узнал бы, что Бор одобряет ее».

А для такого одобрения она должна была сначала пройти через чистилище. Словом, уехавшие из Копенгагена, они не могли уехать друг от друга.

Гейзенберг явился перед Бором на мартовской дороге, точно вытащенный из лесной чащи притяжением его мысли. От неожиданности они доверчиво улыбнулись друг другу. И в продолжение улыбки Бора раздались слова восторженной оценки Соотношения Неопределенностей. Это был пряник. А затем взметнулся кнут: монолог о неясностях в аргументации Гейзенберга.

…Пряник и кнут? Да нет, этот расхожий образ не вяжется с Бором. Кнут и пряник — обдуманность тактики. А Бору она была чужда. Он обдумывал ход идей, но не обдумывал поведения. Оно складывалось непреднамеренно — из велений вечно его одолевавшей силы: неутоляемой жажды ясности.

Гейзенберг сразу перестал улыбаться. Хоть и предвидевший недовольство Бора, он почувствовал растерянность: атака началась совсем не с той стороны, откуда он ее ожидал.

«Я не знал, что мне в точности отвечать на возражения Бора…»

Признанный основоположник матричной механики, он уже попривык весело рассказывать, как «засыпался у Вилли Вина» на экзаменационном вопросе о разрешающей силе микроскопа. Такой грешок недавней юности только красил молодого гения. Но теперь, на мартовском проселке, не замшелый Вилли Вин, а наисовременнейший Нильс Бор уличал его в неумении строго обращаться с теорией классического прибора. А оно, это старомодное уменье, становилось крайне важным: в рассмотрении мысленных экспериментов нельзя было отвлечься от неизбежного взаимодействия классического макроприбора с неклассической микродействительностью! (Так самоновейшему Пабло Пикассо следовало уметь вполне классически грунтовать холсты, чтобы послушной кистью изображать видения своего неклассического видения жизни. И в рассуждениях теоретика-квантовика нужна была эта классическая грунтовка.) С разрешающей силой микроскопа на сей раз у Гейзенберга было все в порядке, да только там существовали другие тонкости, а с ними-то он и обошелся в своем анализе грубо. Возник туман. Ставилась под удар достоверность самого вывода Соотношения Неопределенностей.

…Разумеется, Гейзенберг не сомневался, что все проделал с должной полнотою. А услышал на мартовской дороге, что в одном пункте допустил небрежность (с апертурным углом микроскопа), в другом — допустил путаницу (смешал саму скорость с ее неопределенностью), в третьем… Унизительно было сознавать, что он ничего не может возразить. И ничто не шло на ум, кроме беспомощно растерянного: «А Паули это одобрил».

Ему бы сразу повиниться! А он, в гордыне возвестителя Утренней зари, стал оскорбленно сравнивать длину взметнувшегося кнута с размером своих промахов. Нашел, что слишком длинен кнут, и замкнулся в плохо скрытом негодовании.

Но с Бором нельзя было так себя вести: Бор понял бы и оценил негодование в ответ на свою неправоту, как это уже бывало. А тут вся очевидная научная правота была на его стороне. Прочее не имело значения. И под приветливым небом того памятного дня они как-то нехорошо расстались — в еще большем разладе, чем накануне внезапного отъезда Бора в Норвегию.

Гейзенберг (историкам). Внутренне я был чуть ли не в бешенстве от этой полемики, и Бор уходил тоже заметно рассерженный, потому что сумел распознать мою реакцию, хотя я старался внешне ее не выдать.

Оскар Клейн объяснял историкам состояние Бора так: «Его восхищение способностями Гейзенберга было почти безграничным, и то, что тот оказался не на высоте анализа проблемы, явилось для Бора гнетущим открытием».

А Гейзенберг, возвращаясь в Копенгаген, знал, что там — у черной доски — ему еще предстоят решающие испытания. Облака уже наползли на Утреннюю зарю. В критике Бора не чувствовалось хрупких мест. И это подавляло. А ведь Бор наверняка сказал не все: он просто не успел выразить еще и то свое недовольство, к которому он, Гейзенберг, как раз и готовился заранее. Да, конечно, им вновь не миновать спора о физическом равноправии обеих механик микромира. Короче — спора о реальности образа волн-частиц.

«Я хотел вывести всё из своей матричной механики, и потому мне не нравилось привлекать к этой проблеме волновую теорию» (Гейзенберг — Куну).

И он знал: то, что ему это не нравилось, не могло понравиться Бору. Однако он уже впрок отрепетировал защиту физического единовластия своего аппарата:

«Я бы сказал так: „Да ведь у нас есть последовательная математическая схема, и… в природе нет ничего, что не могло бы быть описано этой схемой“».

Он уверен был, что таким доводом обезоружит Бора. Но теперь эта его уверенность пошатнулась. Вынужденный сутью дела прибегнуть к волновым представлениям в мысленном эксперименте с микроскопом, он обошелся с ними без должной тонкости. И вместо того чтобы разоружить Бора, сам его вооружил.

Он возвращался на Блегдамсвей в дурном настроении.

5

Вспоминая те мартовские дни 27-го года всего через пять месяцев после того, как они отошли, Бор и Паули в своей изустной летописи на Лаго-ди-Комо не ощущали их отодвинутости в историю — в завершенное былое. Для них они были былью, которая быльем еще не поросла.

Голос Бора. Ты поймешь, как непросто это далось мне — сказать про такую работу, что для публикации она еще не созрела…

Голос Паули. Понимаю. Самому господу богу нелегко было бы откладывать Утреннюю зарю…

Голос Бора. Но едва ли ты знаешь одну подробность происшедшего, ту крайнюю черту, до которой все докатилось.

Гейзенберг (историкам). Через несколько дней мы снова встретились в Копенгагене, и Бор втолковывал мне, где я был не прав, и пытался объяснить, что в таком виде статью печатать не следовало бы. Помню, как это кончилось: у меня брызнули слезы — я разрыдался, потому что просто не сумел вынести давления Бора. Все это было крайне неприятно…

Голос Паули. Настоящими слезами?

Голос Бора. Настоящими, детскими… Но разве я мог поступить иначе?

И ему очень хотелось добавить: в человеческом общежитии никогда не известно заранее, как должен разрешаться конфликт между беспощадной честностью и щадящей добротой. Но науки не существовало бы, если б честность не брала верх надо всем остальным, ибо критерии истинности в науке лежат вне человека. Они принадлежат миру. Оттого-то этике научного творчества снисходительность чужда. Так, стало быть, на самом деле, ПОКА НАУКА ОСТАЕТСЯ НАУКОЙ, в ней не бывает житейского конфликта между честностью и добротой.

Наука оставалась наукой. Когда Крамерс однажды пошутил, что квантовым победам сначала радуются, а потом от них плачут, он не думал, будто однажды его острота материализуется в подлинных — соленых и горьких — слезах.

Гейзенберг. …Спустя несколько дней мы согласились, что статья может быть опубликована, если подвергнется исправлению… И я должен признать, что это были крайне важные улучшения… В конце концов я сделал примечание, что обсуждал свою работу с Бором и что результатом этих дискуссий явились существенные изменения в тексте.

Слезы высохли быстро. И рукопись не увлажнили. Однако оттого, что наука оставалась наукой, приход Утренней зари отложился почти на месяц: только 23 марта 1927 года основополагающая статья о Соотношении Неопределенностей ушла в печать.

Для Гейзенберга испытания кончились.

Теперь испытания начались для его современников. И для всех последующих поколений теоретиков и экспериментаторов, философов и дилетантов, волнуемых устройством природы и устройством нашего знания. Им предстояло — каждому и в каждом поколении заново! — примирять естественные традиции своего человеческого макромышления с самым непредвиденным законом природы.

А для Бора испытания не кончились и не начинались: они длились, точно под его ногами все еще была норвежская лыжня.

В Соотношении Неопределенностей он сразу увидел ярчайшее выражение более общего — даже универсального — Принципа. То, что бродило в его мыслях СЛОВЕСНО, в частной формуле Гейзенберга нашло МЕРУ. Это вдохновляло. Но теперь нужно было взглянуть на всю механику микромира с новой точки зрения. Тогда-то, в преддверии весны 27-го года, он и решил написать работу «Квантовый постулат и новейшее развитие атомной теории», где суждено было впервые появиться на свет Принципу дополнительности. Решение совпало с предложением извне. Потому-то он так легко согласился выступить осенью на конгрессе в Комо с обзорным докладом.

Обстоятельства избавили его от проблемы выбора ассистента: Оскар Клейн — участник последних дискуссий с Гейзенбергом — вновь надолго приехал в Копенгаген. А может быть, следовало с самим Гейзенбергом повынашивать задуманное? Да едва ли после минувшей зимы сумели бы они терпеливо работать вдвоем. Впрочем, не стоило обдумывать этот вариант: Гейзенберг уезжал.

…В начале апреля он уезжал домой — пасхальная весна в Баварских Альпах полагалась ему как награда. Он уезжал измученный и счастливый, не дожидаясь корректуры из редакции «Цайтшрифт фюр Физик». Бор обещал, что выправит корректуру сам. И дал еще одно маленькое обещание. 13 апреля 1927 года ушло из Копенгагена письмо в Берлин:

«Дорогой Эйнштейн!

Перед своим отъездом на каникулы в Баварию Гейзенберг попросил меня послать Вам экземпляр ожидавшейся корректуры его новой работы, ибо он был исполнен надежды, что она вызовет Ваш интерес…»

Далее следовали четыре машинописные страницы размышлений и выкладок в подтверждение истинности и продуктивности нового удивительного закона. А кончалось письмо абзацем, втайне выражавшим ту же надежду, что и просьба Гейзенберга: Эйнштейн окажется их единомышленником!

«…Не буду Вас больше мучить. Обо всем этом поразительном развитии теории можно писать без конца. Как прекрасно было бы, если б я мог снова поговорить с Вами устно о подобных вещах… Я все стою перед соблазном попытаться в маленькой статье прояснить мои мысли по наиболее общим вопросам теории. Но ее развитие идет так бурно, что все новое сразу становится будничным. Все же я надеюсь, что скоро мне удастся приготовить такую статью.

С дружескими приветами —

Ваш Н. Б.».

Слышится, как, пересказав Паули это письмо на вилле Мауит Пенсада, Бор с сожалением заметил, что пять месяцев прошло, а ответа от Эйнштейна он до сих пор не получил.

Голос Паули. Зато теперь подошла к концу твоя обещанная Эйнштейну статья. Надеюсь, сегодня мы поставим точку? Думал ли ты, что будешь завершать ее не легко, а трудно, не весной, а осенью, не в Дании, а в Италии, не с Оскаром Клейном, а с Вольфгангом Паули, не на английском, а на немецком, и, наконец, не до конгресса в Комо, а после конгресса в Комо, и будет она не маленькой, а большой?!

Голос Бора. В самом деле, в самом деле! Все случилось не так, как думалось…

…Вместе с той исторической статьей, разросшейся до солидного сочинения, где не было формул и полно было философии физики, они заканчивали свою пунктирную летопись эпохи бури и натиска. Бор еще рассказал в заключение, как весной он отверг предложение стать президентом Датского Королевского общества. Ужаснула мысль о бездне вненаучных обязанностей, какими наполнится жизнь. Сейчас она была отдана целиком длящейся революции в физике — даже его директорство служило только этому…

И он отказался от высокой чести.

…Они действительно поставили наконец точку в статье. Но не в летописи — там стояло еще многоточие. Как в самой истории.

За окнами виллы Маунт Пенсада снова все прорисовала и вылепила итальянская сентябрьская синева — даль и близь, воздух и горы, воду и тени, стволы деревьев и фигурку Маргарет на берегу. И снова Бору подумалось, как много можно изготовить из одной только синевы!

А потом они пересекали Европу с юга на север, возвращаясь домой.

1977

II

Борис Агапов

Взбирается разум

(Главы из книги)

Ньютоново здание

Возможен ли портрет теории?

Портрет мировоззрения?

Портрет культуры, портрет эпохи?

Не изложение, не конспект, не история, не научно-популярный очерк, а именно портрет?

Чтобы в каком-то очень емком и впечатляющем образе были выражены существенные, характерные черты предмета.

Имеет ли право писатель, художник, архитектор, не опасаясь придирок со стороны специалистов, руководствоваться, как всякий человек искусства, прежде всего своим собственным субъективным ощущением, субъективным пониманием предмета и таким путем идти к объективности?

* * *

В Париже я видел проект памятника Исааку Ньютону. М. Леманьи извлек его вместе с другими интереснейшими работами из сокровищницы Кабинета эстампов и предложил обозрению публики в галерее Мансар Национальной библиотеки.

Это была хотя и скромная, но замечательная выставка. Она переносила нас в патетический финал восемнадцатого века, когда искусство даже до падения старого порядка уже нашло принципы и формы, во-первых, противоположные королевскому и, во-вторых, пригодные для передачи пафоса революции. Роскошное, манерное и вместе с тем фривольное рококо было отвергнуто — как стиль тиранов и их любовниц. Рим и Древняя Греция были взяты в образец.

«Спарта сверкает, как молния в сумраке вечной ночи!» — восклицал Робеспьер над пламенем, зажженным в честь «Верховного существа». Это заклинание относилось и к искусству.

Давид пишет свои законодательные картины с изображением доблестной революции. Они похожи скорее на барельефы, даже на камеи, чем на живопись, — четкостью линий, скудостью красок, сжатостью и симметричностью композиции. Строгость и экономия, сухость и статуарность, геометрическая точность в распределении масс, в направлениях движения, в освещении. Все здесь — результат почти математического расчета, все разумно, все обоснованно. Темы этих произведений — героизм и смерть, ничего больше! Это уж много позже, с воцарением Бонапарта, Давид стал писать мадам Рекамье.

Литературность, а лучше сказать — сентенции вторгаются в живопись, в скульптуру. В знаменитой картине Давида «Смерть Марата» две надписи: одна характеризует подлую натуру убийцы, другая (записка Марата возле ассигнации) — доброту и благородство Марата. На монументе-статуе «Слава французского народа» должны были сверкать надписи: на лбу — «Просвещение», на груди — «Природа», на руках — «Сила», на кистях рук — «Труд».

Эмблемы, призывы, аллегории вошли в обиход искусства. Геометрия и арифметика, силлогизм и директива стали его движителями, его конструкторами. Вместе с тем расширились горизонты мысли. Пышный и замкнутый интерьер был взорван, открылись просторы идей; аристократический комфортабельный уют лег осколками у подножия гигантских сооружений, обладателем которых должен был стать народ. Сооружения эти построены не были. Их проекты и видел я на выставке в галерее Мансар.

Там были представлены три архитектора, которых Жак Гилерм назвал «визионерами», имея в виду их фантастичность, их экстравагантность. Двое из них оставили нам не только свои рисунки, но и теоретические соображения о том, что такое архитектура и как они представляют себе архитектурное творчество.

Клод-Николя Леду (1836–1906) считал, что архитектура правит не только всеми искусствами, но и всеми добродетелями, а потому она должна быть «говорящей». Например, поскольку фигура куба — это символ постоянства, она наиболее подходит для «Дома Добродетели». Жан-Жак Лекё считал, что для «Храма Равенства» лучшей формой надо признать шар, поскольку в этой фигуре имеет место наиболее совершенное равенство: все точки шаровой поверхности равно удалены от центра! (Через полтораста лет архитекторы К. С. Алабян и В. Н. Симбирцев построили в Москве Театр Красной Армии как бы по заветам Леду и Лекё: сооружение в плане имеет форму эмблемы Советской Армии — пятиконечной звезды, что легко просматривается… с вертолета.)

Проекты Лекё и Леду поистине экстравагантны. Иногда они напоминают пособия по стереометрии, иногда кофейники и самовары, как, например, проект «Могила Порсенны, царя этрусков», работы Лекё.

Проект Буле, посвященный Ньютону, решительно выделяется среди всех. Это отнюдь не кофейник, это вовсе не только эмблема, это большое прекрасное искусство.

В словаре Ларусс сказано, что Этьен-Луи Булле, или Буле (1728–1799), произвел такую же реформу в архитектуре, как Давид в живописи. Примем это заявление как свидетельство значительности мастера и впаянности его в эпоху.

Только в 1953 году в Лондоне была издана книга, в которой опубликована теоретическая работа Буле: «Архитектура. Опыт об искусстве». Это интереснейшее эссе не было закончено.

«Искусство, — пишет Буле, — есть, в сущности говоря, наука; именно это должны мы видеть в архитектуре».

«В прекрасном все умно», «Не может быть красоты в том, в чем нет мудрости».

«Легко догадаться, что первый закон, который устанавливает созидающие принципы архитектуры, состоит в упорядоченности, в регулярности и что в этом искусстве так же невозможно исключить симметрию, как в музыке отказываться от закона гармонических отношений…»

«Я бы прибавил к этому, — пишет Буле, — что симметрия нравится потому, что она есть образ порядка и совершенства».

Все лишенное регулярности, порядка и симметрии Буле осуждает и считает антихудожественным.

В своем «Опыте» Буле воспевает сферу. Ее он считает самой совершенной формой из всех возможных, ибо она абсолютно симметрична и абсолютно упорядочена. Закон ее построения осуществляется в любой ее точке, в ней нет нигде ни перерывов, ни нарушений формы. Так Аристотель, Птолемей и Коперник считали круг самой совершенной геометрической фигурой, единственно достойной высокого назначения указывать путь планетам. Что поделаешь! В человеческом сознании наряду с продуктивными идеями, как идея причинности, которые соответствуют реальности и помогают строить науку, существуют и передаются из поколения в поколение идеи вредные, портящие понимание природы. Одна из таких ложных идей — представление о лучшем и худшем в природе.

Да, Солнце огромно и мощно, но комар не устроен ли сложнее и «остроумнее», чем Солнце? Да, Солнце есть источник тепла, света и, может быть, еще всяких материальных вещей, важных для жизни на Земле. Но котельная есть тоже источник тепла и электроэнергии и даже горячей воды, что так приятно и удобно?! Теперь мы уже научились понимать, что табель о рангах в мире отсутствует.

* * *

Что может быть более регулярного и упорядоченного, чем мир, каким представлял его себе Ньютон? Любуясь величественной стройностью и регулярностью Солнечной системы, Ньютон назвал ее «изящнейшим соединением Солнца, планет и комет», как называет математик или шахматист изящнейшим наипростое решение сложной задачи.

Столь же изящным оказалось и сочетание творческого духа Буле и научного гения Ньютона. Не случайно, что Буле обратился к ньютонианству как предмету архитектурного воплощения. Я привел так обильно теоретические высказывания Буле именно для того, чтобы подчеркнуть конгениальность художника и ученого.

…На фоне сумрачного неба, по которому мчатся рваные, тревожно освещенные снизу облака — а может быть, это космос раскрывает перед нами свои бездны? — восходит ввысь и необозримо круглится гигантский шар.

Он гладок, на нем нет ни рисунка, ни барельефа, он — чистая сфера, такая, какую воображает геометр или механик, когда готовится к вычислениям ее объема, ее поверхности, ее движения.

Нижним полушарием до экватора она вложена в каменное кольцо, в сравнительно невысокий браслет, который, в свою очередь, утвержден на широком и круглом цоколе. Цоколь очень высок, он составляет треть высоты всего сооружения. Браслет выдвинут из него как бы телескопически, ступенью, уступом. И на нем уже покоится купол сферы.

Купол? Или, может быть, все же сфера?

Да, несмотря на то что сфера до половины утоплена в браслете и цоколе, она остается сферой.

Ибо два пандуса вырублены в каменном массиве цоколя, пандусы, которые гениально продолжают вниз очертания верхнего полушария и делают вполне видимым, пластически ощутимым полушарие нижнее! Пандусы переменной ширины и, главное, переменного угла подъема. Между их основаниями, совсем внизу, видится черное полукружие арки: вход в кенотаф[5]. Сам по себе этот вход, вероятно, не менее десяти — двенадцати метров в высоту, но он кажется ничтожно малым, как леток в улье по сравнению с грандиозностью памятника. Люди перед ним просто муравьишки.

Особенно был озабочен Буле тем эффектом, которого он жаждал достичь внутри монумента. Посетители должны были пребывать на небольшой площадке, поднятой над нижним полюсом сферы. Огромная сфера, совершенно гладкая, лишенная каких-либо деталей, отстояла от них на таком расстоянии, что создавала впечатление бесконечности, не поддаваясь фиксированному взгляду, унося воображение в космос. Постепенно искусственное освещение внутри кенотафа меркло, наступал как бы вечер, и тогда-то, если на дворе был день, над зрителями загорались звезды и планеты, получавшие свой свет через особого устройства воронкообразные отверстия в своде сферы. Так кенотаф превратился в планетарий, что составляло предмет особой гордости Буле. Он ревниво и даже с гневом отстаивал свой приоритет в этой выдумке, хотя навряд ли она была технически осуществима. Как известно, Гегель считал архитектуру самым неполноценным из искусств, ибо она «не в состоянии изобразить духовного в подобающих актуальных условиях, будучи облачена в тяжелую материю, которую она привлекла, как свой чувственный элемент, и обработала по законам тяжести…». Но ведь любому из искусств приходится находить приемы для преодоления косности или недостаточности той материи, «которую оно привлекает, как свой чувственный элемент», даже музыке, если иметь в виду историю усовершенствования музыкальных инструментов. Техника за последние полвека придумала для архитектуры новые «чувственные элементы», вроде железобетона, сверхпрочных сталей и сверхлегких пластмасс, так что, например, на Всемирной выставке в Нью-Йорке можно было видеть гигантскую сферу, которая как бы висела в пространстве, укрепленная почти ни на чем, да и это «ничто» было замаскировано зыбкими покровами льющейся воды, движение которой создавало иллюзию, будто сфера плывет вверх. Но только ли в технике дело? Буле вырубил свои пандусы и этим предъявил «сферический замысел» с большей убедительностью, чем могли бы это сделать все иллюзорные хитрости техники. Новая техника порождает и новое искусство, а новое искусство выражает и новые замыслы, к которым портрет ньютонианства не мог бы относиться. Хорошо в проекте Буле именно то, что в нем ощутимо выступает главная сила Ньютонова мира: сила тяготения, та самая тяжесть, по законам которой и обработал архитектор свой «чувственный элемент» — камень!

* * *

Я был потрясен проектом Буле.

В будущем, когда исчезнут все мотивы для водружения монументов военному начальству или штатским администраторам, кенотаф будет построен. Так будет отмечен трудный и величественный участок пути, пройденный человеческой мыслью к концу семнадцатого века, когда было создано первое математическое изображение нашего мира, модель, еще очень примитивная, очень неполная, однако — в первом приближении — верная.

…Это было грандиозно и прекрасно. Наконец-то давнее стремление к ранжиру, к правильности, к повторению элементов было подтверждено исследованием!

«О возвышенный ум!

О гений всеобъемлющий и глубокий!

О божественное существо, Ньютон!»

Так восклицал Буле, приступая к объяснению своего замысла. Замысел состоял в том, чтобы передать средствами только архитектуры — без надписей, без эмблем, без комментариев — существо ньютонианства.

Художественный портрет мировоззрения!

Если бы кенотаф Ньютона был осуществлен в камне, величественный и мрачный, то он возвышался бы как напоминание о равнодушных и незыблемых законах, управляющих вселенной.

Где-то в бездонной, черной далекости сверкает бриллиант Полярной звезды, и к нему на невидимой нити подвешен невидимый маятник, который отщелкивает секунды и миллионолетия единого абсолютного времени… Из какого-то пункта полной неподвижности проведены невидимые координаты абсолютного пространства… Шары миров и шарищи звезд вращаются бесшумно и вечно по велению божественного часовщика. Никаких событий и никаких изменений! Все — от века и на века!

И люди предстали перед этим зрелищем — потрясенные, благоговеющие, познавшие одновременно и силу разума, и собственную свою ничтожность в неизмеримо огромной и безжалостной вселенной.

Законы механики, написанные по-латыни, как их изложил сэр Исаак: «Аксиомы или законы движения», были вывешены над кафедрами университетских аудиторий всего мира и составили фундамент точных наук двух минувших столетий.

Конечно, если бы Этьен-Луи Буле решился украсить кенотаф (а он считал всякое украшение кощунством по отношению к памяти «божественного» сэра) скульптурами, ему следовало бы не оставлять статую Ньютона в одиночестве. Нет, во имя справедливости он обязан был бы рядом с нею поставить изображения еще трех людей.

Коперника — первого, кто решился освободить науку от главного предрассудка, мешавшего ее развитию: от мысли, что Земля есть подножие господа и человечество этой Земли сотворено и предназначено богом для осуществления божественных начертаний… Что ж! Да здравствует научная смелость, но и жизненная умелость дипломатического каноника, который отдавал государственной деятельности ровно столько духовных и физических сил, чтобы сохранить себе возможность и даже удобность научных занятий! Разум же взобрался еще на несколько ступеней выше.

Галилея, которого надо назвать подлинным и, может быть, первым ученым в современном смысле слова. Да здравствует его подхалимство по отношению к властителям, когда он, например, назвал сенсационное открытие первых планетных спутников именем своего начальства! Да здравствует его предательство, его отречение, произнесенное им перед бандой хозяев, грозивших ему «креслом милосердия», то есть стулом с гвоздями, и «очищением», то есть костром! Он был поставлен на колени, но возвышался над глупцами, как Солнце над тлями. Он произнес набор словес и этим купил себе возможность работать дальше. Ведь ему предстояло еще написать свою механику, что — он знал это! — имело значение для науки не меньшее, чем «Звездный вестник». Разум должен был подняться еще на несколько ступенек…

И, наконец, Кеплера, который почему-то даже спустя двести лет не вознесен в славе своей на достойную его высоту. Да здравствуют гороскопы Иоганна Кеплера, которые он составлял для властителей и богачей и тем питался. А ведь именно он разыскал, нашарил те законы, по которым вращаются все планеты вокруг Солнца! Это было замечательно также и тем, что одна предвзятость мышления была свергнута: архаическая идея, будто равномерное движение более достойно небесных тел, чем движение с переменной скоростью, и круговая орбита более «благородна», нежели какая-либо иная, например эллиптическая. Подобно привилегированным сословиям, привилегированные идеи были и в некоторых науках еще остаются величайшей бедой для прогресса.

Многое из того, чем славен Ньютон, почти совпадает с открытиями Галилея и Кеплера. Надо было сделать только один шаг, чтобы «Ньютоново здание» науки было завершено. Но этот один шаг был последний, и его совершил Ньютон!

И как хорошо, что в нарушение традиций человеческих обществ он был возвеличен уже при жизни своей! Правда, властители не додумались давать ему деньги просто за то, что он Ньютон, хотя было ясно, что миллиграмм его мозга стоил дороже, чем все они, вместе взятые, со всеми их потрохами, коронами и портфелями. Но они все-таки сообразили использовать его по части перечеканки монет для тех махинаций, которые они обычно называют «денежными реформами» и которые служат для ограбления бедных людей: парень головастый, справится! Но уже и то прекрасно, что они не сжигали его, не сажали в кресло милосердия, не давали ему пить цикуту, не морили нищетой, не требовали отречений, а даже наоборот — избрали в парламент, где, по свидетельству современников, он произнес единственную свою парламентскую речь: «Нельзя ли закрыть окно? Кажется, дует».

«Комбинат познания»

Кант был ньютонианец.

Точнее: естественнонаучный фундамент кантовской философии есть Ньютоново понимание мира.

…Был у меня в студенческие годы преподаватель философии, большой и веселый ученый, которого мы, студенты, называли «Целеберримус», что означает по-латыни «многолюднейший», «славнейший», ибо на лекциях его всегда было тесно и слава о нем простиралась далеко за пределы университетских аудиторий.

Он говорил: «В изучении философии есть тройная выгода. Во-первых, люди научаются философствовать, то есть мыслить. Это дается очень немногим. Во-вторых, перед взором изучающего проходят картины мира, как понимало этот мир человечество на протяжении своей истории. Это доступно многим. В-третьих, люди получают университетский диплом. Это могут все».

Целеберримус читал у нас курс введения в философию и вел семинар по Канту. Семинар этот был известен своей строгостью и отпугивал многих. Он был построен на разъяснениях понятий — как понимал тот или иной термин Эпикур, и как понимал его Платон, и как Аристотель, и каким он предстает в «Пролегоменах» Канта, и в первом издании «Критики чистого разума», и во втором издании… Скрупулезная, почти текстологическая работа! Мы изучали «Пролегомены», но научались мы… учиться! Мы начинали понимать, что такое источник, что такое текст, что такое термин, что такое библиография, что такое формулировка… В первые же недели выяснилось, насколько плохо, если ты не знаешь греческого, и насколько ужасно, если ты полез в философию, не зная немецкого… Да, это было введение в высшее образование.

Помню эти кристаллы счастья — дважды по два часа в неделю, выпадавшие мне в моей бездомной и голодной юности. То были уроки чистого мышления. Без зубрежки, без гнусного трепета, что тебя вызовут, а ты ничего не знаешь… Только что оконченная гимназия виделась отсюда, с высоты семинара, как давно прошедший детский дом. Там мы были просто обезьяны, а теперь мы пыжились, чтобы произойти в человека. Нам было трудно. Казалось, наши мозги трещали от развития, им не хватало места под черепной крышкой, и я по вечерам поглядывал в зеркальце на свой лоб, как физкультурник поглядывает на свои бицепсы: выпучился ли, сияет ли?

Мы собирались в самой маленькой аудитории. Два окна из трех были плотно забраны фанерой, и дуло не так сильно (те зимы в Тбилиси были очень холодные), а самое главное — там стояла печурка собственного нашего изготовления, которую топили приносимыми предметами. Там же в углу стоял кабинетный «Бехштейн».

Мы собирались обычно раньше положенного времени: во-первых, чтобы успеть хоть немного подогреть воздух, а во-вторых, чтобы послушать Сашу.

Саша был тоже студент, сын известного композитора Николая Черепнина, тогда директора Тбилисской консерватории. Саша был очень высокого роста, сутул, с длиннейшими, чуть не до колен, руками. Громадная даже для его роста голова имела как бы кубическую форму, хотя и с закругленными гранями. Светло-соломенные волосы были подстрижены на лбу челкой, а вокруг головы спадали до воротника. На большом равномерно розовом лице стоял горбатый нос, блекли светлейшие глаза и всегда просвечивала улыбка, то виноватая, то хитроватая. В общем, это было лицо Гулливера, еще не вышедшего из мальчишества.

Освещаемый вспышками печурки, он принимался за клавиатуру, так что рояльчик прыгал под его сорокапалыми ручищами, и струны того и гляди должны были взвиться из терзаемого инструмента, но мы слушали его с восторгом. Это не было похоже на музыку, но зато, как ни странно, это было похоже на нашу жизнь. Саша играл нас. Он играл нашу неустроенность и нашу злость, нашу боязливую нежность и нашу безнадежность, нашу мальчишескую, головастиковую жажду радоваться и нашу голодуху, неприкаянность, боязнь, виноватость. Мы сами мотались, задыхались, пытались выпрыгнуть, умоляли и злились, как эта прожелтевшая клавиатура под Сашиным ураганом.

— Печ-ка! — вдруг восклицал Саша тонким голосом и ударял всей ладошкой по верхам.

— Печка! — кричали мы в ответ и аккомпанировали каблуками.

Может быть, это и не была музыка, но, несомненно, это было сообщение миру о том, что мы существуем. Впрочем, наш Гулливер был блестящим пианистом и серьезным композитором. Впоследствии мне рассказывали, что он придумал какую-то новую звуковую шкалу, с которой и упражнялся в композиции. Может быть, среди его произведений имеется мистерия под названием «Печка»?

В первый же семинар Целеберримус простоял полчаса за дверью, слушая Сашино творчество. Седой, умудренный, он по духу был ровесником молодого поколения, умнейшим из мальчишек того времени, хотя и чудаковатым.

…Вступительная лекция нас поразила. Она даже повергла нас в смущение, настолько была лишена какой бы то ни было академичности. Наш профессор явно резвился. Он вел себя с нами как с малыми ребятами — забавляя нас, интриговал, говорил языком никак уж не научным. Он даже представлял что-то в лицах! И лишь иногда, как бы вторым планом, перед нами отверзались глубины, которые нам предстояло посетить…

Сейчас, спустя скоро полвека, нет возможности воспроизвести странную лекцию, тем более что в ней — я уверен — не было вульгаризации, а для этого надо слишком хорошо знать предмет и обладать тренированным научным мышлением. Я попытался дать представление только о духе, о характере выступления Целеберримуса, рискуя даже и с такой оговоркой навлечь на себя недовольство большинства преподавателей философии.

Прежде всего наш учитель набрасывал портрет самого Канта.

…Человек болезненной конституции, невысокий, узкогрудый, сутулый, Иммануил Кант обладал редким умением рационально обращаться с самим собой. Еще в ранней юности он определил в себе как главное — замечательный мозг. Это был действительно безупречный аппарат для сложнейших логических построений, вместе с тем способный ставить перед собой самые разнообразные задачи. Для наилучшего использования этого аппарата была составлена программа (нынче наш учитель употребил бы — я уверен — термин кибернетики «алгоритм») жизни — как жить и чем заниматься — на неопределенное время вперед. Оптимальный вариант включал: 1) минимум физических напряжений и 2) минимум сторонних раздражений. Поскольку физических сил мало, все они должны быть направлены только на поддержание мышления. Никаких путешествий, никаких событий, никаких волнений! Полная константность среды: да будет всегда один и тот же город, одна и та же улица, один и тот же рабочий кабинет, один и тот же вид из кабинета! Так что, когда, повинуясь законам природы, тополя в саду соседа разрослись и стали застить башню, на которую философ привык смотреть в часы размышлений, были приняты все меры к тому, чтобы спилить тополиные верхушки до привычного уровня. Алгоритм предусматривал также отсутствие семьи, поскольку семья — тут Целеберримус, я уверен, употребил бы нынче тоже термин кибернетики — есть генератор всяческих помех при умственной деятельности. Алгоритм предполагал также очень строгий распорядок действий во времени. Яхман, секретарь философа и автор «Писем к другу об Иммануиле Канте», которые он опубликовал в год смерти своего шефа, сообщает следующее свидетельство о регулярности его жизни:

«Каждый день после обеда Кант приходил к Грину, находил его спящим в креслах, садился подле него, предавался своим мыслям и также засыпал. Затем обыкновенно приходил директор банка Руфман и делал то же самое, пока наконец в определенное время не входил в комнату Мотерби и не пробуждал общества, которое после того до семи часов занималось интереснейшими разговорами. Это общество так пунктуально расходилось в семь часов, что я часто слышал, как обитатели улицы говорили: „Еще нет семи часов, потому что еще не проходил профессор Кант“».

Говорят, чтобы не слишком засиживаться во время работы, Кант клал носовой платок на стул в углу кабинета возле двери и тем понуждал себя время от времени совершать небольшой моцион.

Множество правил входило в алгоритм поведения Канта. Все они были рассчитаны на сохранение спокойствия, на запрещение всяких помех, всяких отвлекающих раздражителей. Так, например, однажды несколько неприятных минут доставила философу непредвиденно затянувшаяся прогулка в экипаже с неким графом. С того случая никакие силы не могли уже заставить Канта сесть в экипаж, который не был бы в полном его распоряжении! Еще одно ограничение, еще одно ограничение, еще одно «ферботен»!

Система запретов. Пафос границ. Диктатура пределов. Таков был стиль жизни Канта.

Но разве не таков же был и стиль его философии? Разве цель ее состояла не в том, чтобы наконец указать человечеству на ограниченность разума? Поставить точные пределы возможностей познания? Строго определить сферу его действия, вне которой все запрещено, все «ферботен»?!

…Так набрасывал наш учитель портрет Канта и потом переходил к кантианству.

Какой же вид имел сей «кенотаф», сей памятник Иммануилу Канту, в изображении Целеберримуса? Сей портрет трансцендентального идеализма?

О, он совсем не был похож на творение Этьена-Луи Буле, посвященное памяти Ньютона. Он напоминал скорее не монумент, а предприятие.

Это был действующий «комбинат». «Комбинат познания».

В противоположность кенотафу Ньютона, увидеть его снаружи не представлялось возможным. Так бывает, например, с подземными вестибюлями метро. Как в метро, вы не можете находиться «перед» или «возле», но только внутри.

Но зато внутри… О, что там внутри!

Белые стены. Белые полы и потолки. Ярчайший белый свет. Коридоры, огромные как залы. Разветвления и соединения, неуклонный подъем к высшему от низшего.

Теперь сведите брови, сожмите губы для пущей сосредоточенности и вглядитесь в белизну. Она не пуста. То там, то здесь блеснули серебристые грани каких-то агрегатов, совершенно прозрачных, но работающих. Если еще напрячь мысль, агрегаты станут виднее. Теперь вы слышите ровный ритмический шум. Собственно, это не шум и не дрожь, это просто свидетельство того, что где-то внизу идет работа.

Туда нельзя. «Ферботен». Запрещено. Там происходит таинственный, абсолютно непостижимый процесс. Там перерабатывается первичное сырье.

Оно называется греческим словом «ноумен».

Это — единственное, что мы о нем знаем, и то лишь потому, что сами придумали для него такое название.

Что оно такое?

Неизвестно. Никогда не было известно и никогда не будет известно.

Но все-таки?

Оно — реальный мир. Да, именно так. Оно — мир, который совершенно не зависит от нашего сознания. Существует сам по себе, даже если бы всех нас убили.

А мир, который мы видим, слышим и изучаем? Что он такое?

Он сфабрикован нами самими. Он — творение нашего мозга.

Дойдя до этого пункта лекции, Целеберримус делал паузу и оглядывал нас, как поверженных. Мы, конечно, повержены не были. Кое-что мы о Канте слыхали.

* * *

Точнее сказать — мы слышали, что наше обычное отношение к миру есть «наивный реализм» и знаменует неучей. Подлинный аристократизм души получается только после особенной операции, которую надо произвести над этим неотесанным, примитивным мозгом. Мысль должна научиться рассматривать видимый мир как порождение человеческого сознания.

Никто из нас не хотел быть «примитивным», никто не согласился бы на чин «наивного реалиста». Это казалось просто неинтеллигентно. Интеллигентность же начиналась от Канта. Его философия ветвилась сквозь весь девятнадцатый век, пронизывая интеллигенцию всех стран, порождая все новые толкования и варианты… Она принимала сложнейшие формы, испещренные формулами высшей математики. К ней примыкали профессора точных наук, такие, как Гельмгольц; ее критикуя, из нее исходили такие, как физик Мах, завоевавший на свою сторону множество физиков, химиков, биологов… Даже целые группы марксистов вводили критицизм в свой арсенал.

А искусство?

Таинственный человек, знаток астрологии и астрономии, мистик и химик, поэт и историк, голос которого долетал до молодежи как вещий, сам Андрей Белый, в миру — Борис Николаевич Бугаев, писал (и провинция ловила эти книги — с астрономическим знаком созвездия Скорпион, с миниатюрами из часослова герцога Беррийского, с фронтисписами Бакста, рисунками Леонида Пастернака, репортажами Максимилиана Волошина и кованными из меди актавами Вячеслава Иванова…) … сам Андрей Белый писал о критицизме, сиречь о кантианстве (и за ним виделись нам Валерий Брюсов, проницавший бездны тысячелетий и бездны таинственных мистериальных страстей, мастер, повелевавший стихом, как Зевс громами… и неотмирный, вошедший в каждого из нас, как тайна женщины и тайна гибели, Александр Блок, обладавший еще тем обаянием, что был не только самый прекрасный поэт, но, как и все символисты, человек высшей образованности…) … Андрей Белый, потомственный интеллектуал с непомерно высоким лбом и непостижимым взглядом синих глаз, писал о критицизме Канта вот что:

«…Пройдя сквозь призмы символизма и критицизма, мы становимся мудрыми, как змеи, и незлобивыми, как голуби. Без критицизма лучшие из нас задохнулись бы в холодных подвалах мира…»

И заключал:

«…Мы — символисты — считаем себя через Шопенгауэра и Ницше законными детьми великого кенигсбергского философа».

Сколь велика власть особости над юными умами! Как много значил для нас духовный вождь, которому можно быть верным, как верен вассал сюзерену!

Белый, Блок и Брюсов были для меня сюзеренами.

Я искал у них решения тайн. Мне казалось, именно они — стражи искусства и науки — должны открыть передо мной путь к истине.

Я старался из всех сил произвести с моим мозгом ту операцию, от которой мир должен был мне предстать как порождение моего собственного сознания. И не мог. Этого я не мог! Я был очень здоровым парнем, мне приходилось зарабатывать скудные гроши силой моих рук, девушки проходили передо мной одна другой прекрасней, и кантианства у меня не получалось! Как я стыдился своего «наивного реализма»! «Тяжеловоз, першерон, примитивный битюг!» — так ругал я себя, но Коген и Риккерт мне не давались, хоть плачь!

И на семинаре Целеберримуса я ждал, что просвещусь, что посвящусь.

«Борис Николаевич Бугаев, — твердил я себе. — Борис Николаевич Агапов! Тут что-то есть, в этом созвучии, это не напрасно… Нити потусторонних соответствий протягиваются между нами!..»

* * *

Целеберримус обводит семинар грозно-лукавым взглядом и продолжает.

Итак, нечто, что есть реальный мир и сущность чего нам неизвестна и никогда не будет известна, поступает в нижние этажи «комбината познания». Вход туда запрещен. Это есть основное, генеральное запрещение кантианства, его главное и священное «ферботен».

Граница. Ее же не прейдеши.

В нижних этажах «комбината познания» непостижимый объективный мир, то есть сумбур, чертовщина, муть, приводится в вид, годный к употреблению для человеков.

Там, в обстановке строжайшей секретности, заготовительные машины «Пространство» и агрегаты «Время» производят над сырьем первые операции. Они располагают сумбур в высоту, в длину и в ширину, они накалывают его на сетку минут… Теперь уже становится видно, что больше, что меньше, что раньше, что позже.

Так наше сознание превратило непостижимый сумбур в постигаемую природу.

И она заиграла красками, зазвучала, задвигалась… Это и есть наш мир, в котором мы живем и который мы изучаем.

Значит, в реальном мире нет ни пространства, ни времени?

Значит. Ибо пространство и время суть формы нашей человеческой чувственности, не более.

На следующем этаже из выходного бункера заготовительных цехов появляются готовые предметы. Пока это только отдельные детали нашего мира.

Например, появляется камень. Обыкновеннейший серый обкатанный булыга, даже с краснотой лишайника на боку. Самое замечательное состоит в том, что не только глаз видит камень таким, но и рука подтверждает, что он совершенно такой, каким его показывает зрение.

Одновременно с камнем из бункера выезжает, например, солнце. Оно горячее, оно ослепительное, оно круглое…

Все эти детали нашего мира, как детали на фордовском заводе, не должны пребывать в состоянии отдельности. Они тотчас же поступают на сборку.

Сборочный цех «комбината познания» называется… «Коридорий категорий»!

Термин этот — одна из немногих подробностей подлинного рассказа нашего милого учителя. «Коридорий категорий» — это конвейер сборки предметов, сработанных нашими чувствами.

Вот на конвейере появляются булыга и солнце.

Прозрачные агрегаты чистых рассудочных понятий оценивают и то и другое с точки зрения количества, качества и других категорий рассудка.

«Дело чувств — созерцать, рассудка — мыслить. Мыслить же — значит соединять представления в сознании. Соединение представлений в сознании есть суждение», — писал Кант.

Пройдя сквозь все агрегаты категорий, наш булыга и вышеупомянутое солнце поступают в окончательный и главнейший гигантский сварочный стан: в категорию причинности.

И оттуда, из этого стана, выходят уже в виде готовой продукции. В виде суждения: «Солнце есть причина нагретости камня».

Производство завершено. Какая-то часть природы нами познана. Разные, непохожие явления связаны друг с другом.

Ну а в мире реальном, независимом от нашего сознания?

Как там? Нагревает ли солнце камень?

Ха-ха-ха! Там нет ни камня, ни солнца, ни причинности! Во всяком случае, мы ничего об этом не знаем и не должны даже пытаться узнать что-нибудь.

Ферботен.

Запрещено.

Здесь же, в мире явлений, мы можем продолжать наше исследование солнца и камня с любой степенью точности, и это будет научно правильно и полезно для общества.

Покинув «коридорий категорий», мы входили в величественный «зал априорного знания».

Там, иссеченная из алебастра, сияла мертвенным светом формула:

7 + 5 = 12.

Кант считал, что когда мы складываем два числа, например 5 + 7, то сумма, в данном случае 12, появляется как абсолютно непререкаемый результат и не требует никакой опытной проверки. Она бесспорна. Допустить возможность какого-либо иного результата — значит сделать очевидную ошибку.

Следовательно, думал Кант, арифметика заложена в наше сознание вне опыта, она есть познание «априори».

А как обстоит дело с геометрией?

Нужен ли нам какой-либо опыт, какие-нибудь линейки, циркули, угломеры, чтобы знать, что прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками?

Кант полагал, что нет. Что опыт здесь ни при чем. Достаточно представить себе две точки, чтобы с полной уверенностью утвердить, что только прямая есть кратчайшая линия между ними. Аксиома, имеющая характер строгой всеобщности.

Наконец, фундаментальные истины естествознания.

Человек едет в лодке со скоростью пять километров в час и бросает вперед камень со скоростью семь километров в час (относительно лодки). Не ясно ли, что камень летит со скоростью двенадцать километров в час (относительно берега)? Нужен ли какой-либо опыт, чтобы убедиться в этом?

Нет, считал Кант. Достаточно вообразить себе условия опыта, и все станет ясно. Тело вылетает с движущегося тела. Оно сохраняет скорость, какую имело, когда находилось на другом теле, и приобретает еще дополнительную. Значит, если оба тела движутся по одному направлению, то скорость вылетевшего тела равна сумме скоростей обоих тел. Это очевидно, это бесспорно. Значит, мы знаем о законе сложения одинаково направленных скоростей без всякого опыта, прежде всякого опыта, то есть «априори».

Но откуда же такое чудо, что мы знаем о чем-то, не соприкасаясь с этим «чем-то», независимо от наблюдения этого факта природы? Как это возможно?

Кант не признавал никаких чудес. И тут ему на помощь приходила его теория.

Мы знаем из нашего сознания основные положения счисления, геометрии и физики, то есть основные истины о природе, потому что наше сознание и есть тот строитель, который эту природу созидает. Эти истины не восприняты нами от природы, а, наоборот, природа строится именно по этим, лежащим в нашем сознании, истинам.

Вот почему Целеберримус с такой выразительностью описывал нам «зал априорного знания» в кенотафе Иммануила Канта:

— Это поистине святая святых кантианства, его сердцевина, его алтарь и… его саркофаг!

Последние слова, как самые красивые и самые трагичные, наш учитель произносил шепотом.

* * *

Потом, глядя поверх мыслимого саркофага, он обращался к воображаемой двери, расположенной в глубине условного априорного зала. Она была покрыта белой эмалью, по которой черным от хищности готическим шрифтом было выведено сакраментальное слово: «ФЕРБОТЕН».

— Эта дверь, — говорил он, — ведет в философию, которая считает, что никаких истин «априори» вообще нет. За этой дверью Кант хотел похоронить материализм, называющий опыт учителем учителей и практику — творцом разума. Эта философия утверждает, что «комбинат познания» не был сотворен в одно мгновение, а строился многие миллионы лет и перестраивается, достраивается и переоборудуется ежеминутно и никаких таинственных подвалов для переработки «сырья» в нем нет.

С прелестной верой в свой актерский талант Целеберримус останавливался перед воображаемым оппонентом и робко задавал вопрос:

— Нельзя ли хотя бы приоткрыть эту дверь?

— Нет! — дьявольским голосом отвечал ему начальник «априорного зала». — Нельзя, а главное — совершенно не нужно. Система господина Канта, «выделенная из природы самого рассудка по критическому методу, далеко превосходит своим совершенством все, что напрасно пытались или будут пытаться сделать в этой области по догматическому методу на основании самих вещей». Так считает сам Иммануил Кант, и это бесспорно.

— Мы будем взрывать эту дверь. При помощи интерферометра, — говорил Целеберримус с жестами предвкушения.

Как известно, взрыв был произведен в тысяча восемьсот восемьдесят втором гору. Взрывательный аппарат, интерферометр, позволяет обнаружить ничтожные различия в скорости света. Скорость, с которой мчится наша планета в мировом пространстве (около тридцати километров в секунду), достаточна для того, чтобы интерферометр уже отметил разницу между скоростью света, который «нагоняет» Землю, и скоростью света, бегущего ей наперерез. Луч, «нагоняющий» Землю, должен показать меньшую скорость относительно прибора. Так неизбежно следует из закона сложения скоростей, закона априорного, то есть закона, по которому мы строим природу в нашей голове.

Взрыв запертой Кантом двери произошел потому, что никакой разницы в скоростях «нагоняющего» света и «перпендикулярного» света обнаружить не удалось. Эксперимент повторялся множество раз, в различных вариантах, и результат был всегда один и тот же: закон сложения скоростей недействителен, когда скорости эти порядка сотен тысяч километров в секунду.

Это был парадокс непредставляемый. Наука пришла в полное противоречие с очевидностью. Конец девятнадцатого века и начало двадцатого физика провела в напряженных исканиях теории, которая могла бы примирить классические, ньютонианские, кантианские представления с новыми фактами. Эйнштейн по-новому рассмотрел всю проблему. Он пришел к заключению, что ньютоновское миропонимание правильно только для движения тел больших размеров с малыми скоростями, то есть для ограниченного круга явлений. Огромная область явлений не подчинялась тем законам, которые Кант называл априорными.

Пожалуй, никогда еще в истории науки не случалось ничего подобного.

Когда Коперник предложил считать свод небесный неподвижным и вращение звезд объяснять движением Земли, это тоже нарушало очевидность, однако тут можно было привести аналогии из повседневного опыта, которые могли бы помочь всем примириться с новой теорией: например, всякий, плававший по морю, знал, что в минуты отплытия по тихой воде кажется, что не корабль, а гавань движется, удаляясь. Представить же, что скорость света не зависит от скорости движения системы или что пространство само по себе может иметь кривизну, было невозможно. Весь опыт многих тысяч лет восставал против такого положения.

Создавая свою философию, Кант с гневом и презрением выступал против представлений, которые апеллируют к так называемому здравому смыслу:

«Если рассмотреть хорошенько, эта апелляция к здравому смыслу есть не что иное, как ссылка на суждение толпы, от одобрений которой философ краснеет, а популярный болтун торжествует и делается дерзким».

И вот прошел век с небольшим, и все «априорные очевидности» Канта полетели кувырком. Его геометрия, его основные положения физики оказались в числе «суждений толпы» и не более чем достоянием презренного для Канта «здравого смысла».

* * *

Живописное и даже театрализованное вступление в семинар по «Пролегоменам» Иммануила Канта наш добрый Целеберримус завершал примерно так:

— Гиды туристских компаний приводят посетителей на самый верх «комбината познания», отнюдь не потерявшего своей величественной стройности, — к вершине пирамиды. Там в небольшой комнате имеются три достопримечательности.

Первая — это написанные рукою Канта слова: «Мне пришлось ограничить знание, чтобы освободить место вере».

Вторая — круглое отверстие в потолке.

И третья — помело. То самое, которым можно пользоваться для полетов к господу, когда разуму приходится особенно трудно при разгадывании тайн природы.

— Ах, Иммануил, Иммануил, что значит — «С нами бог»! — восклицал Целеберримус с финальным сокрушением и умолкал.

А вчерашние гимназисты разражались аплодисментами, даже и не подозревая, какого мозгового напряжения потребует от них уже ближайшее занятие.

* * *

Кант был, несомненно, великий мудрец и с удивительной тонкостью составил систему, в которой сохранились и внешний, не зависимый от человеческого разума объективный мир (то есть присутствовал материализм) и первенство духа в построении мира явлений, то есть господствовал идеализм. Он расположил все известное науке в его время в таком хитром порядке, что не было ничего лишнего и ничего забытого, и картина познания представала в технологическом процессе в виде очень узкого, ламинарного потока, текущего в строгом бетонированном русле. Раз и навсегда, только так, а не иначе.

Как и многие другие философские системы, кантианство оказалось своего рода дефектной ведомостью знаний человеческих. Обладая очень небольшим количеством сведений о природе, люди всегда нуждались в их обобщении, в их объединении; им хотелось обязательно составить общую картину мира и увидеть в ней не только мир, но и свое место в нем. Им приходилось фантазировать, латая домыслами чудовищные прорехи в точных знаниях и обращаясь к богу тогда, когда никакие фантазии уже не помогали свести концы с концами. Создателям этих систем казалось, что им удалось нарисовать истинный портрет мира. А последующие поколения, вооруженные большим опытом, разглядывали этот портрет и отмечали все наивности, все неточности и всю неполноту его.

По дефектам философских систем можно видеть дефекты точного знания, дефекты науки на протяжении истории.

Кант хотел окончательной истины, истины раз и навсегда. Он считал, что совершил переворот в философии, подобный тому, какой совершил в астрономии Коперник. Сравнение с Коперником можно было бы развернуть и далее. Ведь у Коперника осталось от прошлого гораздо больше, чем об этом существует обиходное мнение. Стремясь соблюсти круговую форму планетных орбит и постоянную скорость движения по ним всех планет (ибо могут ли небесные тела то бежать вприпрыжку, то плестись с развальцей или двигаться по неровным кривым?.. Недостойно предполагать что-нибудь подобное о том, что устроено в наилучшем порядке, да и несовершенные наблюдения тех времен не давали оснований для столь дерзостных заключений). Коперник вынужден был сохранить Птолемеевы эпициклы и экванты, общим числом тридцать четыре круга, «при помощи которых можно объяснить весь механизм мира и все хороводы планет».

Произведя сильнейший маневр против догматизма и произвола метафизических спекуляций, Кант, однако, не мог отказаться от мысли, что рассмотрение разумом собственных воззрений может стать источником знаний о природе — вне всякого опыта и до всякого опыта. И возвел алтарь априорного знания, который через столетие стал саркофагом его философии, как выразился наш Целеберримус.

Кант был в восторге от совершенства своей философской системы. Он видел в ней гибель всякого догматизма и единственный верный путь для развития науки.

Он не заметил, что уже эти утверждения и есть догматизм. Это тем более удивительно, что именно он, Иммануил Кант, написал «Естественную теорию и историю неба» — первую научную космогоническую работу.

* * *

Космогония Канта была важным шагом в науке не только потому, что была предложена гипотеза происхождения Солнечной системы, но также и потому, что это была гипотеза о происхождении. Кант предложил рассматривать природу не только как постоянно повторяющиеся процессы, но как процессы, куда-то ведущие. Непрестанное закономерное изменение материи, ее эволюция, ее история — вот что было предметом исследования Канта. Никто до него в такой точности и такой увлекательной форме не утверждал эволюционизма!

Это была диалектическая, то есть историческая, точка зрения на природу, которая даже диалектику Гегелю оказалась не по плечу. Гегель считал, что «…при всем бесконечном многообразии изменений, совершающихся в природе, в них обнаруживается лишь круговращение, которое вечно повторяется: в природе ничто не ново под луной, и в этом отношении многообразная игра ее форм вызывает скуку» (! — Б. А.).

Он полагал, что лишь в изменениях, совершающихся в духовной сфере, появляется новое. Еще один пример того, что многие философские системы похожи на дефектные ведомости точного знания: эти слова Гегеля писались до 1837 года, а «Происхождение видов» увидело свет в 1859 году.

Когда Кант писал свою космогонию, ни один ученый в мире не мог и подозревать, что не только сила тяготения командует космосом, но и силы электромагнитные, что нет пустоты в мире, что существует гигантская область ядерных реакций и многое другое. Кант создавал свои космогонические обобщения на основании ньютонианского понимания мира, так же как и свои обобщения о пространстве, о времени, о причинности… Так что и тут его система говорит нам о недостатках точных наук, ему современных.

Долгое время гипотеза Канта и независимо от нее созданная гипотеза Лапласа были признанными в науке теориями происхождения Солнечной системы. Как все космогонические обобщения, они могли жить до тех пор, пока не разрушились под напором новых фактов, которые уже нельзя было не принимать в соображение. Но обе гипотезы были логичны и строги в научном смысле.

И вместе с тем — что за тайна? — каких странностей понаворотил Кант в своей космогонии!

Полюбуйтесь на рассуждения, украшающие ту часть сочинения Канта, которая уже не касается собственно образования планет, а предлагает читателю соображения о… их населении.

Без каких-либо серьезных доказательств Кант декларирует населенность живыми и даже разумными существами почти всех планет. Уверенность его в своей логической силе такова, что он пускается в исследование даже качеств наших соседей, обитателей Юпитера, Сатурна и т. д. Не могу лишить читателя удовольствия ознакомиться со способом рассуждения, которым пользовался Кант в данном случае, и прошу только вспомнить его уничижительные тирады против метафизиков, и особенно ту, где он от имени метафизиков сардонически говорит, что куда удобнее исследовать разум, который всегда рядом, чем изучать природу.

Итак, наш критический философ пишет следующее:

«…Тело обитателей Юпитера должно состоять из гораздо более легких и летучих веществ, дабы слабое воздействие Солнца на этом расстоянии могло приводить в движение эти организмы с такой же силой, с какой оно действует на обитателей более близких планет.

…Вещество, из которого состоят обитатели различных планет… вообще должно быть тем легче и тоньше, а упругость их волокон и надлежащее строение их тела тем совершеннее, чем дальше планеты отстоят от Солнца.

А поскольку чем тоньше тело, тем тоньше и дух, то …совершенство мыслящих существ, быстрота их представлений, отчетливость и живость понятий, получаемых ими через внешние впечатления, и способность связывать эти понятия между собой, наконец, проворность при совершении действий, — одним словом, вся совокупность их достоинств подчинена определенному закону, по которому они становятся тем прекраснее и совершеннее, чем дальше от Солнца находится небесное тело, на котором они обитают».

Итак, ко всем астрономическим законам Ньютона и Кеплера прибавляется еще один: «Прекрасность планетных жителей прямо пропорциональна расстоянию планет от Солнца».

А быть может, квадрату расстояния?

Как объяснить подобную игру ума?

Вероятно, теми же причинами, которые вызвали и такие, например, соображения:

«Пары, производимые Солнцем, неподвижными звездами и кометными хвостами, могут от своего тяготения падать в атмосферы планет, здесь сгущаться и превращаться в воду и в влажные спирты и затем от медленного нагревания постепенно переходить в соли, в серы, в тинктуры, в ил, в тину, в глину, в песок, в камни, в кораллы и в другие земные вещества».

Эти строки вы можете найти в одном из величайших научных сочинений мира — «Математических началах натуральной философии» Ньютона в книге III, в главе «О движении узлов Луны».

Для того чтобы не написать подобного, надо было исследовать коралл, пронаблюдать его жизнь, а может быть, даже и поставить какие-то эксперименты, надо было испробовать, можно ли путем медленного нагревания получить ил, и т. д. То же нужно сказать и о планетных жителях, судить о которых можно было бы разве только после того, как были бы определены физико-химические условия на поверхности планет. Впрочем, даже и в таком случае трудно было бы высказать обоснованное заключение, поскольку нельзя доказать, что «жизнь» на планетах может быть только в тех формах, что и на нашей Земле.

Не хотелось бы думать, что лет этак через двести, а то и меньше люди, читая нынешние, двадцатого века, научные построения, будут так же недоумевать, как недоумеваем мы, когда видим приведенные высказывания величайших умов недавнего прошлого!

Впрочем, будем надеяться, что и современники Канта не признавали за его рассуждениями о жителях Юпитера достаточной научной убедительности, какую они нашли в его космогонии.

* * *

Космогония Канта была новостью в науке, и не только в астрономии. Она рассматривала природу (в данном случае — Солнечную систему) в ее историческом развитии, в ее становлении. Она стала преддверием к дарвинизму, к диалектическому и историческому материализму…

Как же он, усмотревший исторические изменения во вселенной, не мог представить себе, что человеческое сознание, что наш разум тоже должен иметь историю.

А он принял разум как нечто раз навсегда нам данное. Он счел извечными априорные принципы познания, то есть то, что внедрялось в мозг и формировало мозг на протяжении огромных периодов.

Каким способом гравировала природа свои законы на мозговой коре, каков механизм передачи от поколения к поколению этих «априорных» принципов — мы пока не знаем.

Но мы знаем, что не чьи-нибудь, а только, а именно черты природы отштампованы в нашем сознании. Бертран Рассел утверждает даже, что кантовское представление об априорном пространстве, абсолютно пустом и бесконечном, могло возникнуть в мозгу человека, который живет в равнинной местности, вроде той, где расположен Кенигсберг.

«Я не вижу, — пишет Рассел, — как обитатель альпийских долин мог бы принять его».

Вот ведь какой материалист! Следуя тем же путем идей, можно было бы заключить, что именно в альпийских долинах, среди кривого горного рельефа, должно было возникнуть представление о пространстве, обладающем кривизной.

«Ну что ж! — мог бы сказать на это сэр Бертран. — Так оно и получается. Понятие пространства, обладающего кривизной, было введено в физику именно в альпийских долинах: Эйнштейн жил в Цюрихе и Берне, когда писал свои первые работы по теории относительности!»

Какое интересное развитие идеи о похожести творения на творца: житель равнин — одна физика, житель гор — другая! Наш Целеберримус до этого не додумался! Но если бы додумался, он, возможно, предложил бы еще звено в цепи подобных рассуждений. Он, например, спросил бы:

«А что же остается на долю жителя лесов?»

«Ха-ха! — могли бы ему ответить. — В лесу — трава, кустарник, подлесок, кроны деревьев — миллиарды листьев заполняют все, что видит глаз. Не так ли заполняют все пространство и все время „мировые точки“ в четырехмерном пространственно-временнóм континууме, который был предложен Г. Минковским и явился геометрической интерпретацией нового представления о времени и пространстве?»

«Но был ли Минковский жителем лесов? — спросил бы наш учитель с жестом предвкушения. — Ведь на территории Ковенской губернии, где родился Минковский, леса занимали всего тридцать два и шесть десятых процента! Достаточно ли это?»

И мы ответили бы ему аплодисментами.

* * *

Неизвестно, как гравировала природа свои отражения в нашем мозгу. Но нельзя ли, например, предположить, что «априорнейшая» аксиома геометрии, которая гласит, что прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками, — есть тоже результат «местности», или, точнее, тех условий, в которых жили носители первоначального разума?

Разве преследование добычи не происходит по прямой? Разве прыжок на жертву не есть прямая? Разве удирать по ровной (как в Кенигсберге!) местности не выгоднее всего прямиком?.. Как падает плод? Как летит стрела? Пожалуй, в жизни наших прапрапредков геометрическая аксиома о прямой была важнейшим достижением практического опыта и стала для них бесспорной аксиомой раньше любой из тех, о которых писал Эвклид.

Я не знаю, по прямой ли удирал от драчунов Иммануил Кант, когда был мальчуганом, но что касается моего пятилетнего внука, то он до сих пор еще производит эксперименты со спичками, чтобы сложить пять плюс семь, то есть осуществить формулу «априорного зала» кантовского «комбината познания». А чаще всего он прибегает к помощи пальцев. Боюсь, что или истины математики не априорны, или у мальчонки априорные пальчонки. Но все дело в том, что пройдет год, и операция сложения будет для него столь обыденной, столь бесспорной, столь очевидной, что уже никакие эксперименты ему не будут нужны. И, не задумываясь о том, как возникает научная абстракция, он начнет воображать, что алебастровая формула «пять плюс семь есть двенадцать» существует в нем от века и всегда была ему известна. То же относится и к аксиомам геометрии и к принципам физики.

Ибо тут имеет место одно психологическое явление: выводы остаются, опыт забывается.

«Позвольте, — могут сказать нам, — при чем тут психология? Ведь речь идет о теории познания? Надо ли впутывать сюда психологические факты?»

Но разве сам Кант не впутывал?

Что он считал критерием окончательной и бесспорной истины?

Не опыт, не практику, нет. Какое-либо суждение он считал имеющим характер полной бесспорности и не терпящим никаких исключений в том случае, если в нашем внутреннем видении мы убеждаемся, что всякое иное суждение вызывает в нас протест, то есть что никакой иной вывод для нас внутренне неприемлем[6].

Разве же это не психология?

Не странно ли: вся история науки рассказывает нам о том, как познание стремилось освободиться от ошибок психики, от воздействия субъективности, а тут философ предлагает нам в качестве последнего судьи истины личное, субъективное ощущение истинности — и только! Конечно, это субъективное ощущение должно быть присуще всем людям… Но ведь были времена, когда все люди «ощущали», что бог существует? Значит ли это, что бог существует?

По-видимому, строить науку на основе субъективных, пусть и всечеловеческих, переживаний весьма рискованно!

Именно таким — всеобщим, но субъективным — ощущением было то, что причинность, или главные аксиомы геометрии, или фундаментальные принципы физики суть якобы врожденные свойства нашего «комбината познания», то есть нашего разума. Они пребывают в нашем разуме, а происхождение их из опыта путем абстракции наша психика уже не ощущает. Они кажутся абсолютными и извечными свойствами разума.

Между тем они — дети опыта. Опыт же всегда юн. Он все время женится на реальности, и у него всегда куча детей. Когда Фарадей, Максвелл и Герц обвенчали его с электродинамикой, новое поколение фактов никак не удавалось воспитать в патриархальном ньютонианском духе. Они не подчинялись требованиям механики. Многие ученые долго ломали голову над тем, чтобы приспособить ньютоновскую физику к объяснению электромагнитных явлений, но напрасно. Для многих само понятие поля казалось невозможным: они просили показать им «носителя» этого поля.

* * *

А между тем практика делала свое дело. Она постепенно вводила в сознание людей новые представления, электромагнитное поле стало использоваться в технике, его уравнения вошли в учебники, и вскоре оно стало необходимым понятием науки, не сводимым к тем представлениям, которыми пользовалась классическая физика.

«Люди привыкли оперировать с этими полями, как с самостоятельными реальностями, не вдаваясь в их механическую природу», — пишет Эйнштейн.

И немного дальше:

«Довольно об этом. Прости меня, Ньютон; ты нашел единственный путь, возможный в твое время для человека величайшей научной творческой способности и силы мысли. Понятия, созданные тобой, и сейчас еще остаются ведущими в нашем физическом мышлении, хотя мы теперь и знаем, что если мы будет стремиться к более глубокому пониманию взаимосвязей, то мы должны будет заменить эти понятия другими, стоящими дальше от сферы непосредственного опыта».

«Прости меня, Ньютон»! Это, конечно, здорово сказано, когда это сказано Эйнштейном.

Как хотелось бы знать, как жгуче хочется услышать того, кто получит право сказать:

«Прости меня, Эйнштейн!»

Впрочем, сто против одного, что, если бы даже мне и удалось его дождаться, я все равно ничего бы не понял из его новой теории.

…Но ведь если говорить об истории сознания, надо начинать ее с тех времен, когда мы были даже не обезьянами, а только трилобитами, ихтиозаврами или чем-нибудь даже еще менее приятным.

…Сперва с каждым миллионолетием, потом с каждым тысячелетием, а нынче с каждым годом мы разрушаем раковину, в которой когда-то родились, и сбрасываем то, что мешает нам постигать мир. Мы научились видеть ультрафиолетовые лучи и слышать ультразвуки, мы запускаем наши глаза в космос и наш слух в толщу планеты, наша нервная система включена в приборы, умеющие ловить магнитные изменения не только около Земли, но на Солнце, на Сириусе… Мы можем увеличить предмет в сотни тысяч раз и увеличить тяжесть его в тысячи раз. И мы в состоянии замедлить любое движение в миллион раз и приблизить звезду в тысячи, даже ощупать иную планету, потому что вырастили радарные щупальца длиною в миллионы километров.

Двести лет назад, когда Кант размышлял над разумом и пытался определить границы его возможностей, ничего этого еще не было, если не считать самых элементарных оптических приборов. Коперник же не имел даже оптики. Во Фромборке, в Польше, в «Коперниковой башне», можно видеть восстановленный трикветрум — прибор, которым великий каноник определял угловые высоты светил. Он состоит из трех деревянных палочек и деревянной подставки. И Коперник записал:

«…Если бы я был в состоянии согласовать свои результаты с действительностью, соблюдая точность до десяти минут дуги…»

Десять минут дуги! Для нашего времени это примерно то же, что измерять детали автомобиля шагами. Не так давно косвенными методами исследования удалось определить радиус одной из звезд Сириуса. Это измерение было произведено с точностью до… угловой 0,001 СЕКУНДЫ.

Десять минут и тысячная доля секунды. Вот прогресс инструментального оборудования нашего разума!

Трикветрум Коперника был подарен астроному Тихо Браге, который в конце шестнадцатого столетия заслужил справедливую известность как самый скрупулезный наблюдатель того времени. И Тихо Браге написал стихи, в которых были такие строки:

Вот эти палочки в простой сложив прибор

И им осуществив столь дерзкую затею,

Законы наложил на весь небес простор.

Светила горние во славе их теченья

Кусочкам дерева ничтожным подчинил…

(Перевод Ф. Е. Корша)

Кант работал, когда наука еще была плохо оборудована. Поистине в своей «Критике чистого разума» он исследовал чистый разум, то есть разум, лишенный тех сложнейших познавательных приставок, которые ныне увеличили его мощь неизмеримо.

Он вглядывался в него и не находил в нем ничего такого, что отличало бы его от разума времен Аристотеля. Идея истории разума не возникала в нем. Развитие человеческого сознания, вооруженного системой приставок, усилителей, ускорителей, вычислителей, вправленного в разветвленную сеть общественной организации познания, могло показаться в те времена чем-то принципиально несущественным; ведь, скажем, изобретение вилки для еды не может изменить законов пищеварения. Как известно, за минувшие двести лет наши знания относительно жителей Юпитера не продвинулись сколько-нибудь заметно вперед, однако ощущение невозможной наивности, ненаучности, которое охватывает при чтении вышеприведенных отрывков из «Истории неба», происходит не от накопления сведений о юпитерианцах, а в результате новых критериев строгости и обоснованности научных заключений. Эти критерии не могли бы появиться без прогресса техники и технологии познания, без поразительных успехов в исследованиях жизни вообще, космических процессов вообще.

Кант вглядывался в разум, наблюдал его деятельность с величайшей тщательностью и — как ему казалось — объективностью. Современная наука тоже интересуется этими вопросами. Но какая тут огромная разница! Ныне исследователь мышления работает в лаборатории, обставленной сложными и тонкими аппаратами, задача которых моделировать мыслительные процессы, то есть производить эксперименты, свободные от субъективности. Механизм познания еще очень таинствен, гипотезы сменяют одна другую, к решению загадки идут с разных сторон математики, биохимики, физиологи, успехи кибернетики раскрывают удивительные перспективы, и, пожалуй, кантовские построения в области гносеологии напоминают нам сейчас его соображения о жителях далеких планет. До разгадки процессов познания еще далеко. Может быть, это самая закрытая от нас тайна природы.

«Самое непостижимое в мире, — сказал Эйнштейн, — это то, что мир постижим».

Кант был близок к естествознанию. Оно стало страстью его молодости. Как известно, «Естественная теория и история неба» была не единственным его трудом в области точных наук. Он создал теорию приливов, он писал о природе землетрясений, о ветре, о таинственных явлениях человеческой психики (предлагал дать слабительное мистику Сведенборгу!).

Он знал толк в точных науках, в вычислении, в эксперименте, в логике рассуждений на основе данных наблюдения и опыта.

Философия Канта соответствовала предстоящему прогрессу капитализма. Она приготовила идейную почву для будущей его яростной деятельности. Все разложила по полкам, всему назначила место. Она предупреждала против заоблачных трансцендентных фантазий — они не к лицу деловым людям. Она не советовала тратить мысль и время на философию божественного и предлагала просто верить в бога и не мешать веру с математикой. Она устанавливала непререкаемую прочность морали, без которой капитализм не мог бы утвердить необходимый для него порядок. Она толкала к инициативе. И вместе с тем она была, эта философия, аккуратной, осмотрительной, осторожной, умеренной и свидетельствовала о точности своего творца и своих адептов — как главная бухгалтерская книга солидной фирмы.

В подтверждение этих мыслей можно привести следующую характеристику Канта, которая принадлежит перу известного историка Куно Фишера (1824–1907) и была написана им всерьез, как искренняя похвала кенигсбергскому мудрецу:

«Канта в его философском деле часто сравнивали с купцом, который при всей обширности своей торговли аккуратно высчитывает свое имущество, точно знает пределы своей состоятельности и никогда не переступает этих пределов. Так же точно он с величайшей добросовестностью, как только мог, исследовал способность человеческого познания, и если можно сравнить приобретаемые сведения с покупаемыми товарами, то Кант отделил настоящие товары от поддельных, чтобы, как следует честному человеку, не производить торговли фальшивыми товарами. Он твердо определил имущественное состояние философии, то есть чем она в действительности владеет, что она еще может приобрести и что она, с другой стороны, обманывая себя и других, напрасно воображает в своем приобретении и владении. Это сравнение можно от философии Канта перенести и на его личность. И характер его имеет в себе много черт характера честного купца, и даже его дружеские связи свидетельствуют об этом сродстве, которое он сам чувствовал. Далекий от всякого ослепления, трезвый… Кант принадлежал к числу тех немногих людей, над которыми среди мира, большей частью живущего призрачностью, призрачность не имела никакой власти».

И далее:

«…Во всем пунктуальный и точный, бережливый в мелочах, а где нужно щедрый до самопожертвования, постоянно рассудительный, совершенно независимый в своих суждениях и навсегда бывший самою честностью, правдивостью и верностью, Кант был в лучшем смысле слова немецким гражданином того солидного времени, о котором рассказывали нам наши деды, и представляет столь же примерное и достойное удивления, как и благотворно действующее и отрадное явление».

В Альпийских долинах

Эйнштейн, нашедший теоретический ключ к физическим экспериментам конца девятнадцатого века, нанес уничтожающий удар кантианской гносеологии, однако к самому Канту относился даже с симпатией. Может быть, его привлекала стройность и добросовестность той гигантской логической конструкции «комбината познания», которую создал кенигсбергский мудрец. Может быть, как пишет Б. Г. Кузнецов в своей интереснейшей книге об Эйнштейне, «чтение Канта доставляло Эйнштейну живейшее эстетическое удовлетворение… От работ Канта действительно веет духом Германии — страны Лессинга, Шиллера и Моцарта, так резко контрастирующим с духом Бисмарка…».

Ленин, сурово осудивший Канта с позиций философско-исторических, не питал, как мне кажется, добрых чувств к господину профессору. Помимо того, что кантианство от считал «старым хламом» и даже именовал «трупом», самого Канта он аттестовал как философа «более мелкого» по сравнению с Гегелем.

В «Философских тетрадях» Ленин присоединяется к ядовитым критическим замечаниям Гегеля о Канте, даже выписывает их с сочувственными пометками и значками.

О эти пометки и значки! Эти поля ленинских философских тетрадей! Если можно учиться быть убежденным, если можно перенять научную страстность — вот он, учебник. И какой увлекательный!

* * *

1914–1916 годы. Берн. Между Берном и Россией — зона войны. Это — прочная изоляция: траншея, огонь, кровь… Связь — через Стокгольм. Газета «Речь» шла из России почти месяц.

С первых дней, едва устроились, началась политическая работа величайшей трудности. Надо было распространить на свете идею, которая в первые годы войны многим казалась странной и даже опасной: превращение войны империалистической в войну гражданскую. Надо было победить шовинизм в социал-демократических кругах, то есть победить Каутского, Плеханова, Троцкого, Вандервельде, Ледебура, Мартова, центристов и социал-шовинистов разных стран и разных оттенков.

«Вот она, судьба моя. Одна боевая кампания за другой — против политических глупостей, пошлостей, оппортунизма и т. д.

Это с 1893 года. И ненависть пошляков из-за этого. Ну, а я все же не променял бы сей судьбы на „мир“ с пошляками».

Эти строки — редкие для Ленина. «Вот она, судьба моя…» Кажется, никогда он не писал о своей личной судьбе. Но поистине ему приходилось трудно в эти годы. Трудно в материальном отношении, сверхтрудно в моральном.

Без аппарата, без денег, на чужбине надо было организовать единство левых через границы, пылавшие боями…

Рефератные поездки по Швейцарии, дискуссии, выступления, полемика, редактирование ЦО, подготовка конференций и переписка, переписка…

Как он только справляется со всем!

Именно в эти годы открылось новое в истории коммунизма — подготовка к вооруженному свержению капитализма и к взятию власти. И открывал новое Ленин.

…Статьи оперативные, и статьи для энциклопедии, и собирание материалов к фундаментальным работам, и переписка, переписка…

Казалось бы, ни минуты покоя!

«Мы живем ничего себе, тихо, мирно в сонном Берне. Хороши здесь библиотеки, и я устроился недурно в смысле пользования книгами. Приятно даже почитать — после периода ежедневной газетной работы…»

Это писано через пять дней после того, как был закончен конспект «Науки логики» Гегеля. Начат был конспект, вероятно, в первой половине сентября. Около трех месяцев — и 115 страниц «конспекта», который составляет, в сущности, самостоятельный философский труд о диалектике. Как известно, «Наука логики» — самый сложный по изложению трактат этого философа, популяризаторские способности которого можно оценить крупной величиной со знаком минус. Ленин читал его на немецком языке, делал выписки, зачастую переводя на русский, и нередко переводил еще с этого русского гегелевского на русский человеческий.

По-видимому, это и называлось «приятно почитать»!

Приятно поиграть пудовой гирькой!

И все-таки это было действительно приятно, ибо это была его стихия — книги, наука.

Ленин любил горы и книги.

Я не имею права воображать его душевную жизнь. Это так же безвкусно, как фантазировать его жесты или его внешность, выдумывать его разговоры (вроде: «Ленин быстрым шагом прошелся по кабинету и сказал… письмо к Коллонтай…»). Но мне кажется, можно научно доказать, что он любил процесс познавания, ему нравилась тишина библиотек, как тишина гор, он любил вгрызаться в текст, в материал; вероятно, исследование доставляло ему радость — настолько свободно рождались ассоциации, настолько ярко возникали сопоставления, настолько быстро и точно формулировались выводы… Пока я прополз бы через страницу текста, он бы пролетел сквозь целую главу, оставляя сверкающие реплики и целые абзацы, уже почти готовые для философского сочинения.

Он любил книги и горы, и в горах звуки рояля и альпийские розы, и еще дискуссии о том, какой гриб ядовитый, а какой хороший, — «и мы так азартно спорили, определяя сорта, что можно было подумать — дело идет о какой-нибудь принципиальной резолюции».

* * *

Журналистская привычка к тривиальности толкает меня написать, что в 1914–1916 годах в Берне Ленин идейно вооружался, когда работал над Гегелем. Вероятно, это даже верно. Действительно, глубокое понимание диалектики было оружием в дальнейшей деятельности Ленина. Однако согласился бы сам Владимир Ильич на этот термин там, в Берне? Мне кажется, нет. И не только потому, что он, как антибюрократический человек, терпеть не мог фразности, но прежде всего потому, что, пожалуй, не хотел бы называть вооружением свою постоянную и, вероятно, любимую им потребность доискаться истины.

Нелепо было бы ставить вопрос о том, кто он был прежде всего — ученый или политический деятель. Прежде всего он был и тем и другим одновременно, и в этом его отличие от подавляющего большинства всех других политических деятелей истории. Он обладал специфическими чертами крупного научного работника — поразительной усидчивостью, точностью в работе над источниками, объективностью в понимании материалов, полной независимостью от личных симпатий, от личных интересов, знанием главных европейских языков, разработанной техникой обращения с материалами, систематическим правовым образованием, опытом ясного и точного изложения, не говоря уже о широком знании своего предмета и страстной любви к нему.

Я думаю, что изучать было его страстью не меньшей, чем революционная борьба. У него всегда было так: только наступает тюремное заключение или ссылка — он за книги. Вспомнить хотя бы Шушенское, куда к нему на тогдашний край света шли и шли посылки с литературой. Или тюрьму, где он, чередуя темы научных работ и научную работу с гимнастикой, проворачивал огромный печатный материал и сам писал массу, да еще симпатическими чернилами — молоком, время от времени съедая «чернильницы», которые делал из хлебного мякиша: едва появится начальство, он и съест «чернильницу»! Я. Генецкий вспоминает об аресте Ленина в 1914 году в Поронине. Во время свидания «Ильич сказал нам, что чувствует себя вполне хорошо, много читает, просил прислать целую кучу книг». Арест был нелеп, тюремная камера гнусно грязная, железная койка была покрыта черт знает чем, Ленин обвинен в мерзейшей мерзости — в военном шпионаже, да еще в пользу царя! Словом, было от чего волноваться.

А ему нужны были книги. Целая куча книг!

…Наклонный, вероятно очень скорый, но очень разборчивый почерк. (Луначарский вспоминал: «Пишет он чрезвычайно быстро».) Видно, что мысли опережают руку. Однако и рука тренирована для скорописи. Это — вязь, когда перо не отрывается от бумаги, пока не окончено слово: так скорее. Это — три скорости писания, в зависимости от обстоятельств, и в последней скорости часто пропускаются гласные, приходят на помощь почти стенографические значки, греческая «сигма» заменяет местоимение «этот», математические знаки заменяют слова «меньше», «больше», многие буквы имеют два начертания — где как скорее…

…Щедро выписанные цитаты на русском и немецком языках…

…Точные ссылки на источники…

…Переброски мысли на другие страницы…

А на полях…

На полях — значки, реплики, восклицания, знаки вопроса, буквы сокращенных латинских выражений, отчеркивающие линии — волнистые, двойные, тройные… Как будто тут, на странице, идет бурная дискуссия или проводится какой-то решающий опыт, рождается — тут, на странице, — открытие!

Следишь за кипящим строительством мысли и входишь в жизнь этого мозга, входишь до того, что даже возникает неловкость: имею ли я право наблюдать этот интимный мыслительный процесс так близко, как будто подглядываю и подслушиваю? Ведь написанное не предназначалось для других, и ведь я не исследователь, а скорее поэт, и хорошо ли, что я внедряюсь в это движение умственной страсти, в эти переживания мозга другого человека, который совсем не имел в виду мое присутствие?

Конечно, это риторический вопрос, но он удобен для того, чтобы как-то передать неакадемичность, взволнованность того, что лежит передо мною на столе. Живая человеческая душа, пульсация познания! Почему мы так удивительно не умеем показать ум в его работе? Ведь как прекрасно это, особенно когда ум принадлежит гению!

Эта бумага, над которой нависала голова Ленина, по которой летала его короткопалая сильная рука, эта бумага горяча. Наукой не открыты еще излучения мысли, но тетрадь излучает! Полная прикосновений его духовной силы, она отдает ее обратно в пространство с такой мощью и с такой точностью, что, кажется, из атомов воздуха воссоздает его лицо, его плечи над собой.

Читайте поля ленинских тетрадей! Поля урожаев мысли, поля идейных сражений!

Есть особый вид реплик в философских тетрадях Ленина, это, так сказать, восклицания, которые он не мог сдержать…

«Ха-ха! Боится!» (о Гегеле);

«Попался, идеалист!» (о нем же);

«Ха-ха» (без объяснений, но явно осудительно);

«Ха-ха» (без объяснений, но явно сочувственно);

«Метко!»

«Наивно!»

«Проговорился насчет реализма!»

«Трусливая увертка от материализма!»

И — жирная черта: гнева? И — две жирные черты: опровергнуть?! И волнистая линия: обдумать?! И — вопросительный знак, выгнувшийся, как будто готовящийся ударить клювом…

Более полувека прошло с тех пор, как писано это в Берне. Касается это вещей абстрактнейших, сложнейших. Но увлеченность, и яркость мысли, и страстность отношения к идеям, и смелость сопоставлений, и горячая убежденность в истинной философии, и веселость духа — все заставляет вас трепетать и переживать давнее прошлое, как если бы вы были рядом и сейчас с этим великим человеком.

* * *

Он изучает Гегеля. «Науку логики». Одну из самых сложных и самых отвлеченных книг в мире. Известна шутка, что в этой книге природа изгнана в примечания. А тут Ленин, о котором всегда говорили, что «ни одна минута не пропадала у него даром», работает день за днем над полнейшими абстракциями. Зачем? Ведь за шесть лет до этого он опубликовал капитальный философский труд «Материализм и эмпириокритицизм», так что главные идеи, связанные с марксистской гносеологией, были высказаны и разгром отщепенцев от марксистской теории познания завершен. Вокруг в Европе кипела война, и только что была Лениным создана концепция о превращении этой войны между буржуазными государствами в войну народов против буржуазного государства, и надо было эту концепцию пропагандировать… Одиннадцатого октября — реферат Плеханова в Лозанне, он должен выступить против… Четырнадцатого надо выступать с рефератом самому в Лозанне, потом в Женеве на ту же тему: «Пролетариат и война». Потом — в Монтре, потом — в Цюрихе… Первого ноября должен выйти номер «Социал-демократа», в котором — написанный им манифест о войне, и надо обеспечить его переправку в Россию, что архитрудно… И дальше — конференции, оперативные статьи, совещания… Словом, дел хватало. А тут?

Тут, под коронованными рамами, в академической тишине, — «раздвоение единого», «анализ противоположностей», «переход количества в качество»… И ничегошеньки ни о борьбе против оппортунизма, ни о взятии власти… Какой-нибудь «деловой деятель», увидев политического руководителя в столь ответственный текущий момент за «раздвоением единого», пожал бы плечами: чудит человек!

Но первая тетрадь была уже заполнена выписками и комментариями к «Науке логики». И вторая тетрадь подходила к концу… Нет, Ленин выписывал в них материалы не о политике. Он изучал не опыт революций и не стратегию врага.

Он штудировал новый метод мышления.

Сам он писал об этом, что хотел распознать, «где зерно глубокой истины в мистической шелухе гегельянщины».

Он штудировал диалектику, как многим из нас сейчас не мешало бы — ох не мешало бы! — наряду с диалектикой штудировать кибернетику.

Ибо без кибернетики, вернее — без математической экономики, оснащенной быстродействующими счетно-логическими устройствами и молниеносной обратной связью к руководителям от руководимых, победить на хозяйственном фронте так же невозможно, как невозможно было на фронте военном победить гитлеровцев тачанками да шашками гражданской войны.

Новый метод, который штудировал Ленин в 1914 году, должен был быть свободен от всякой застойности, от всякой предвзятости. По существу своему он должен был быть антибюрократичен. Это значит, что мысль, им вооруженная, не может бояться противоречий. А ведь основная черта бюрократа, корень бюрократовой души, в чем состоит? В боязни противоречий. Наоборот — диалектика выискивает их, вскрывает противоречия и учит, как обращать их ко благу.

Не только полезно, но и весело знать, что противоречия — при умении мыслить! — ведут не к гибели, а к победе!

Философ во главе государства?

Да!

О просвещенном руководстве народы мечтали еще со времен Платона.

* * *

Было бы неверно устанавливать единственную прямую связь между занятиями в Бернской библиотеке и введением нэпа. Но среди всех связей этого исторического события существует, несомненно, и эта. Ибо человек, стоявший на трибуне Десятого съезда партии и предлагавший коренное изменение всей экономической политики страны, был тот же Владимир Ильич, который за шесть лет до этого работал над «гегельянщиной», то есть над диалектикой, в тишине читального зала в Берне.

Уровень мышления — это не только заурядность, или талант, или врожденная гениальность, если таковая вообще дается человеку в готовом виде. Уровень мышления — это и степень тренинга мозга, и следствие объема знаний, и привычка к строгости научного подхода к предмету.

Наука по природе своей бесстрашна и нелицеприятна.

Она ведь обращена к истине, а перед истиной меркнет все личное, в том числе и страх, и симпатии, и жизненные приманки…

Наука надлична. И человек науки должен быть надличен. Об этом много думал и знал Эйнштейн. «Подлинная оценка человека состоит в том, в какой степени и в каком смысле он смог добиться освобождения от своего „Я“», — писал он. И еще: «Там, вовне, был этот большой мир, существующий независимо от нас, людей, и стоящий перед нами как огромная вечная загадка, доступная, однако, по крайней мере отчасти, нашему восприятию и нашему разуму. Изучение этого мира манило, как освобождение… Дорога к этому раю была не так удобна и завлекательна, как дорога к религиозному раю, но она оказалась надежной, и я никогда не жалел, что по ней пошел». И еще: «В развитии человека моего склада поворотная точка достигается тогда, когда главный интерес жизни понемногу отрывается от мгновенного и личного и все больше и больше концентрируется в стремлении мысленно охватить природу вещей».

Слова эти говорят о благородстве ученого, отказавшегося от приманок мира, от суетности и мелких дел и ушедшего в высокое изучение и созерцание. Мог бы их написать Ленин?

Я думаю, что нет. Тут было нечто другое. Ленин достиг надличного, однако не такого и не так, как Эйнштейн.

Прежде всего он думал не о личном освобождении от суетности мира. Он думал об освобождении людей от рабства. Причем таких людей, большинство которых к науке и к постижению мира не имели никакого отношения просто вследствие своей неграмотности и замученности жизнью. Он рассматривал науку как необходимое и главное условие этого освобождения.

Далее. Объектом ленинской науки было все человечество, то есть нечто огромное, а между тем он весь был в людях — отдельных, маленьких, несовершенных. Он весь был в нынешнем, хотя будущее было его страстью и его специальностью.

Он никогда не уходил. Он всегда приходил. Он не освобождал себя ни от чего обыденного и человеческого. И даже будучи в ссылке, он был со всем миром. И в Швейцарии он был в России. И находясь мыслью в России, он работал среди швейцарцев, как если бы они были русские.

И, как мне кажется, он не обдумывал себя и не интересовался собой. Надличное было формой его поведения, как, вероятно, и формой его счастья. Мне думается, что именно эта надличность Ленина была причиной обаяния его личности.

Эта надличность и была человечность. Всечеловечность. Близость к каждому человеку.

Вот оно, подлинное единство противоположностей, синтез противоречий!

На одном из вечеров воспоминаний еще в двадцатых годах я слышал рассказ о человеке, привезшем Ленину газеты в Разлив. По какому-то стечению газетных сообщений того дня во время разговора с Владимиром Ильичем возле шалаша у приехавшего вдруг, как вспышкой, осветилась мысль:

— А ведь дело идет к тому, что вы, Владимир Ильич, будете во главе всей России?!

И он даже замер от этого открытия.

Тут Ленин расхохотался очень весело, потом раздумчиво сказал:

— А что вы думаете? Пожалуй, действительно это наиболее подходящая кандидатура.

Вот так он ответил. Мне кажется, что это не было сказано шутлива. Нет, он сказал это объективно, как не о себе.

Он умел думать о себе, как не о себе.

Так же объективно, с бесстрашием ученого, Ленин говорил с трибуны Десятого съезда о сверхтяжелом положении страны, о грозном недовольствие крестьянства формой отношений с властью, об изнеможении народа от лишений, войны и труда и о необходимости ввести… свободу торговли, то есть ввести элементы капитализма.

Можно представить себе ужас догматиков, когда они слушали эту речь!

* * *

Ленин предлагал съезду отыскать решение задачи, условия которой в грубом виде можно было бы формулировать так.

Сущность нового государства в отсутствии капитализма.

Реальность нового государства в отсутствии хлеба.

Хлеб могут дать только крестьяне.

Они его дадут только как товар, то есть при условии свободы торговли.

Но свобода торговли есть капитализм.

Значит, сущность нового государства отрицается? Советская власть перестает быть Советской властью?

Кажется, единственным выходом из этого тупика могло быть только «волевое» решение: брать хлеб силой.

Все остальное «ФЕРБОТЕН», запрещено.

А если прищуриться?

Если диалектически рассмотреть все понятия — явления, которые входят в поставленную задачу?

Понятие первое: Советская власть.

В непрестанном движении истории она перестает быть военной властью, ибо победа одержана, война кончается. Она должна перейти к мирному созиданию. Военное насилие над основной массой трудящихся невозможно.

С другой стороны, Советская власть — это власть огромной силы. На стороне Советской власти ненависть народа к помещикам и капиталистам. В ее руках находятся главные экономические ресурсы, в том числе все государственные ценности и вся продукция промышленности.

Понятие второе: крестьянство.

Как река, в которую никогда нельзя войти дважды, оно уже другое. Оно «стало гораздо более средним, чем прежде»; что касается кулака, то «кулак подрезан», — анализировал Ленин, пользуясь данными статистики, как пользовался ими, когда писал еще свои ранние научные работы в девяностых годах.

Расчет ли крестьянству расходиться с пролетариатом так, чтобы покатиться назад и позволить стране откатиться до власти капиталистов и помещиков, или не расчет? — ставит вопрос Ленин.

Понятие третье: свобода торговли.

Конечно, частная торговля и Советская власть есть вещи противоречащие. Но нельзя ли из этих противоположностей вышелушить зерно истины и получить стимул, толчок к дальнейшему развитию?

Нельзя ли, спрашивает Ленин, только «до известной степени восстановить свободу торговли, свободу капитализма для мелких земледельцев, не подрывая этим самым корней политической власти пролетариата?».

Нельзя ли, «не подрывая»?

И отвечает: можно.

«Можно, ибо вопрос — в мере».

Вот оно, слово! Мера.

Мера. Степень. Количество, которым определяется качество.

«До известной степени». «В пределах местного товарооборота». Ибо регуляторы этого впускания капитализма будут находиться в руках Советской власти. Больше того, если бы мы разрешили мелкому хозяину торговать хлебом, «мы бы», говорил Ленин, «как государство, к политической власти своей прибавили экономическую власть».

Так от столкновения этих противоречий и умелого управления их столкновением должно было возникнуть основное: «Основное, чтобы был стимул, побудитель, толчок мелкому земледельцу в его хозяйствовании».

Если сравнить эту предельно конкретную речь с тем куском конспекта гегелевской «Науки логики», на полях которого Ленин пометил «элементы диалектики» и который написан на уровне высшей абстракции, станет видимой связь научных теоретических занятий Ленина в Бернской библиотеке с его гигантской организационной и политической работой на посту главы государства в 1917 и в 1920 годах.

* * *

В один из тех дней и часов, когда острые реплики, иронические «ха-ха!», драконы вопросительных знаков и экстракты точнейших идей трассировали на поля философских конспектов, тут же в Берне, в десяти минутах ходьбы от библиотеки, в поместительном зале британского консульства ждал своей участи русский, призываемый в армию. Из-под непомерно высокого лба глядели удивительные глаза. Хотя и посаженные глубоко, и затененные набухшими, как бы натруженными веками, они, казалось, находились перед лицом, они смотрели отдельно от человека. (Я их видел потом — спустя лет пятнадцать, — эти глаза цвета старой бирюзы с кровяными прожилками. Они поразили меня и испугали — так может испугать чрезмерно набрякшая мускулатура атлета.)

Он был бледен, несмотря на горный загар: он волновался. Он был отрываем от дела жизни его. Вместе с «братьями» и «сестрами» девятнадцати наций в Дорнахе, в горах недалеко от эльзасской границы, строит он некий храм — «Иоанново здание» — под водительством доктора Штейнера, пророка антропософии. Это не был каприз от безделья, это не было и увлечение модой. Он искренне верил, что жизненный путь должен быть завершен высшим самоусовершенствованием: «бодисатвой», достижением Будды, пиком духовного прозрения. Путь этот вел через построение храма, через постижение древнейших культур, тайных смыслов религий, через прозрения в искусстве: путь, доступный лишь для утонченных умов, укромное братство интеллектуалов.

Писатель Андрей Белый, сын профессора математики и сам естественник, как и все российские символисты, был человеком очень высокой культуры, больших знаний, искреннего и жадного поиска истины. Он поверил в Рудольфа Штейнера, которого считал носителем высшей истины. Он прилепился духом к избранному учителю и, в силу неизбежной логики всякого религиозного опыта, облек его и тайной, и непостижимой властью над собой, и полной неприкосновенностью со стороны какой-либо критики. (Замечательно, как даже культурнейшие люди склонны отдавать свою мысль и волю руководителю — не столько от согласия с ним, сколько оттого, что так легче, так комфортабельнее для души!)

Эфемерное братство процветало двумя лазурными куполами странного храма в псевдоиндийском стиле, воздвигавшегося на лобастом холме. Его собственноручно возводили такие же, как и он, интеллектуалы, ждавшие от этого чего-то неясного, но прекрасного. Храм был, в сущности, символ, состоящий из символов, состоявших из символов. Все тут имело значение, предъявляло претензию на значительность, все тут намекало на нечто и подразумевало что-то. А что — это знал только он, учитель. Но все было огромно и мощно, рассчитано на эффекты и звуки, и света. Мистика чисел, семижды, шестижды удвоенных и утроенных, мистика форм — кругов, полукружий, шести- и семигранников, мистика названий — колонны Марса, Юпитера, Сатурна, мистика знаков — пентаграмм, звезд, крестов…

Стамеской и молотком работал он под куполом храма, вырезая в деревянных массивах орнаменты, с девяти утра до двенадцати.

«Ровно в двенадцать веселыми толпами мы опускались к кантине, под холм, где готовился вкусный обед; после мы отдыхали до двух в животечных беседах и в смехе порою; или же забирались в густую траву; а в два часа шли на холм; далее, проработавши приблизительно два часа, шли пить кофе; с пяти до семи с половиной опять мы работали; после — шли ужинать; по субботам и воскресеньям в сарае читал Штейнер нам лекции; но бывало, когда он читал нам каждый вечер.

По вечерам начиналась новая жизнь: репетиции „Эвритмии“ и эвритмических постановок; дневные работницы, облекаясь в легчайшие туники, изображали жизнь звука — в движении; репетиции „Эвритмии“ чередовались с репетициями оркестра и хора; густая, прекрасная, странная, но извне непонятная жизнь.

И надо всей этой жизнью блистали в зорю бирюзовые, ясные купола; на них глядя, я чувствовал нежность любви: ни к чему, ни к кому…»

Но и любовь к кому-то тоже освещала эту жизнь.

Образ Нэлли, хотя и осиянный мистикой, — один из немногих «добрых» образов в творчестве Андрея Белого и, вместе с образом отца, пожалуй, самый яркий.

Нэлли — спасительница, вытащившая его из суетной чепухи, которой предавался в купецкой Москве; она — оска, осинка, тростинка, ему она — юный ангел, сквозной, ясный, солнечный…

«Мне казалось: она посвятительный вестник каких-то забытых мистерий; вот-вот она, близкая, опершись на плечо, щекоча мне лицо светловолосой головкой, следит, как рука моя спешно выводит кривые узоры рисуемой диаграммы; и — вдруг своим точным движеньем руки мне укажет она:

— И не так.

— Три души Аристотеля тут неверно прочерчены…

Нэлли — мыслитель; вопросы теории знания проницает, играя, отточенный лобик ее; она вмешивается во все мои мысли; меня поправляет…»

В общем, Нэлли — мечта о верховодящем друге, о прелестном помощнике, о нежнейшей твердости, о том, чего стольким из нас — увы! — не хватает…

«…Да, у Нэлли — стальная рука; гравировальным штрихом на сверкающей медной доске вырезает она утонченный рисунок, напоминающий мне гравюры Рембрандта; и в поведении ее все решения выгравированы, четки, ясны; с тех пор как с ней встретился, внешняя жизнь отчеканилась: определился мой стиль как писателя.

Нэлли прошлась по нем четким штрихом».

* * *

И вот — война. Призывают его через границу — в армию. Ехать в Англию, потом по морю в Берген, оттуда — в Россию. Храм еще не окончен, но в человеке, в душе его, храм разрушен, и навсегда… Все вдруг сдвинулось с мест, поползло, расползлось… И — рождается, разветвляется, заполняет весь мир собою: бред о брюнете. Горбоносый, черноусый брюнет в котелке, с сигаретой в губах, циничный и наглый, стоит, укрываясь в тени. От него уже не уйти никуда, никогда.

Он — тайный агент Всемирного Астрального Сыска.

Но кошмарно не только то, что, оборачиваясь разными лицами, брюнет в котелке неусыпно следит за каждым шагом того, к кому он приставлен. Сверхкошмарно другое.

Когда в поместительном зале британского консульства в Берне бритые бритты, нагловатые Шерлоки Холмсы, подставляли ему анкету для заполнения тысячи вопросов, они уже знали, что он — Андрей Белый — Борис Бугаев — Леонид Ледяной (псевдоним его юности), что он — шпион!!

Да, да, в Главном Генеральном Штабе Астральной Разведки он — Андрей — Леонид — Борис — значится как сверхмеждународный шпик, личность, вершащая сыск и сама подлежащая сыску.

И возможно, что он предатель?

«…Может быть, случайно во сне повстречался с германским агентом? Во сне заключил договор о продаже отечества…»

«…Я, просыпаясь, конечно, не вспомнил о состоявшемся подкупе; вспомнил о нем англичанин, заведующий контрразведкой в астрале; и сообщил куда следует. С той поры…»

С той поры, поры первой мировой войны, а может быть и раньше, мир был прочно опутан сетями разведок. Бред Белого имел два источника: зерно его было создано жизнью, а страшное действие на душу писателя оно оказало в результате в то время нередкого уклада сознания, когда субъективные ощущения принято было распространять на весь объективный мир.

* * *

«Я» вдруг оказалось центром вселенной. То самое кантианское «Я», которое так хотелось мне обрести в моей юности, чтобы перестать быть «наивным реалистом», и которого я обрести не мог никак, зане был примитивен и стихийный материалист. У людей же изысканной кантианской традиции сквозь это самое «Я» проходили нити всех судеб, всей истории, всех явлений вокруг. Сам Кант пытался предупредить подобное толкование его философской системы, однако в системе этой существовали и плодились все вирусы субъективизма, не только всеобщего, но и личного.

Когда

…нос парохода, врезаясь

в прыжки серых волн и под-

нимая фонтаны пузырчатой пе-

ны, бежал на туман: —

— туман рас-

ступался —

—…

— а

под

нами,

быть мо-

жет уста-

вясь в бока

парохода,

как рыба,

немецкая

мина

летя

в

н… — [7]

В это именно время переезда из Ньюкэстля в Норвегию, в Берген, думал, а потом записал Андрей Белый, что:

«Голод, болезни, голоса революций — последствия странных поступков моих; все, что жило во мне, разорвавши меня, — разлетелось по миру; когда-то оно яро вырвалось из меня самого, вместе с сердцем моим (это было в тишайшем углу Базельланда); и мир, раскидавшийся от меня на восток и на запад, на север, на юг, внял ли он происшедшему: в тихом углу Базельланда? Если б внял, не произошли бы события мира так именно, как они протекали…»

Да, все иллюзорно, все произвольно, все зависит только от «моего» сознания. А сознание взорвано событиями, оно в ужасе от событий, оно распадается, и вот человек, выражавший настроения, верования некоей группы интеллектуалов, находится в состоянии растерянности, в состоянии растерзанности:

«…Настоящее пусто; я ныне — осколки разорванной бомбы.

Мальчишки подбирают меня на улице».

А как хорошо было в Дорнахе!

Казалось, ведь там наконец найден светлый и чистый путь духа — малое братство избранных, коллектив индивидуальностей, и там осуществилась телесно мечта о «Я», не зависящем от всяких травм — политических, деловых, литературных. Голубые купола возносили душу из горного селения в Горление Селения. И Символизм торжествовал, воплощенный.

Так ли?

Нет, не так!

Уже и там, у подножия «Иоаннова здания», терзали его предчувствия:

«…так весело было нам в Дорнахе; но я внутренне чувствовал душевные тучи!

Мне чудились голоса голосящих громов…»

Вероятно, прав был Блок, для которого русский символизм возник из тревожного ожидания и предчувствия грозных исторических событий.

«Разразилась война.

Мне казалось в первую осень войны: это я ее вызвал, во мне начиналась она…»

Так воплощалось кантианство спустя полтораста лет после своего начала.

«Ха-ха! Попался идеалист!!»

Близились, близились совсем иные времена. Если бы можно было сказать: инейшие времена…

И в двухсветном зале Бернской библиотеки, почти никому не заметная в то время, шла гениальная работа. Склонялся над Гегелем ленинский лоб.

Готовилась новая эра.

* * *

Ньютон считался авторитетным теологом своего времени и много писал о боге. Он утверждал, что неправильно понимать бога как совокупность законов природы. Бог прежде всего — власть. Люди же — рабы бога, только рабы, и не могут быть ничем иным.

В общем, это не слишком высокое представление о роде человеческом не противоречило всей системе ньютонианства. В картине вселенной, которую нарисовал Ньютон, человеку не было места. Для «изящнейшего сочетания планет, спутников и комет» человек был явлением ничтожным и случайным. То же надо было сказать о жизни вообще — о всех растениях, о всех животных, о баобабах и осах, о ежах и махаонах, о гевеях и подорожнике… Все это оказалось пустяковой мелочишкой по сравнению с тем, что увидели люди в гершелевский телескоп и узнали из «Математических начал натуральной философии».

Неверно было бы думать, что именно Ньютон и его научное мировоззрение стали причиной того умонастроения, которое можно назвать «космическим пессимизмом». Однако ньютонианство легко было привлечь к его обоснованию.

Жизнелюбивый автор пессимистической философии Артур Шопенгауэр так выразил это умонастроение:

«В бесконечном пространстве — бесконечное количество самосветящихся шаров; вокруг каждого из них кружится дюжина меньших, раскаленных внутри, но покрытых оболочкой; на внешней стороне этой оболочки — слой плесени, которая производит живых, познающих существ; вот эмпирическая истина, реальность, мир».

Известно, что Джинс назвал жизнь «болезнью материи», известно также, что другой, не менее знаменитый астроном Г. Шепли, рисуя картину мира от атомов до Млечных Путей, говорит о жизни как о явлении «экзотическом» и даже не скрывает своего к ней космического пренебрежения.

Развивая ироническую тему, можно было бы еще добавить, что все написанное и изданное за всю историю человечества, то есть вся человеческая культура, по своему тоннажу составляет исчезающе малую величину по сравнению даже с самым маленьким спутником Марса, а следовательно, в картине вселенной просто не существует и может упоминаться только в научных сочинениях как подкласс «омега» класса «Щ», да и то лишь в скобках!

Если обратиться к современной западной философии, то можно привести, например, следующее высказывание одного из самых известных мыслителей и лично очень прогрессивного человека, Бертрана Рассела:

«Научному здравому смыслу (который я принимаю) ясно, что познана только бесконечно малая часть вселенной, что прошли бесконечные века, в течение которых вообще не существовало познания, и что, возможно, вновь наступят бесчисленные века, на протяжении которых будет отсутствовать познание. С космической и причинной точек зрения познание есть несущественная черта вселенной (разрядка моя. — Б. А.); наука, которая забыла упомянуть о его наличии, страдала бы с безличной точки зрения очень тривиальным несовершенством».

А поскольку познание есть высшее проявление жизни, то уж сама по себе жизнь «с космической точки зрения» есть совершенно ничтожная деталь, не имеющая какого либо значения.

Но я не хочу углубляться в эту зловещую тему.

Речь идет о космическом пессимизме, о доктрине ничтожества человека в космосе.

Многие до сих пор убеждены, что критерием значительности чего-либо являются размеры и мощность. Возможно, что такая позиция имеет некоторые практические основания: например, когда одно государство хочет овладеть другим государством и рассматривает все с позиции силы. Но когда мы обращаемся к познанию мира, смешно принимать эту ребяческую, или хулиганскую, или звериную позу. Хотя я лично представляю себе возможность такого понимания очень ясно на основании некоторых собственных воспоминаний.

Когда я был мальчишкой, я презирал мою сестренку за ее любовь к ежам, жукам, цветам и черепахам. В этом, как мне казалось, было что-то сентиментально-жалкое, что-то недостойное мужского внимания. Слово «ботаник» вызывало во мне презрение, тем более что в Царском Селе, где мы провели наше детство, «ботаниками» назывались сыщики, охранявшие царя: расставленные по лужайкам парка вокруг дворцов, они в профессиональной тупости своей притворялись перед всем честным народом, что собирают и изучают растения. О горестное сочетание цветка и шпика! Красота на службе подлости. Как часто видели и видим мы это! Может быть, надо выбросить красоту, пока не сгинет подлость?! Заменить красоту только мыслью об уничтожении подлости, как сделал Пикассо в своей «Гернике»?! Отринуть сладкозвучие и сладковиденье и тем провести непереходимую границу между Разумом и Тиранией, как поступил Маяковский? Помню, попал я как-то (в 1954 году) на выставку живописи в Лондоне. Там были залы великолепных портретов. Лорды, лордики, совсем маленькие лордята, епископы, королевы, леди, министры в соседстве с вазами волшебных роз, на фоне драгоценных гобеленов, несомые сверхстильной мебелью, они были так прекрасны, так благостны, так вдохновенно добры, это было такое мастерство рисунка и колорита… это была такая красота, такая эссенция прекрасного, что, когда я попал в самый дальний зал и увидел картины противоположного стиля, я с трудом заставил себя их смотреть. Серые кубы домов, пыльные деревья скверов, угловатые и плохо одетые люди с изможденными, плоскими и маловыразительными лицами, все кособоко, беспорядочно, бездетально… «Жалкие пережитки кубизма!» — сказал мой спутник, мнивший себя марксистом и политиком. А потом я понял, что последний зал и была подлинная правда о нашем времени, времени страданий миллиардов людей, у которых нет денег не только на то, чтобы быть красивыми, но и на то, чтобы кормить своих малышей. Первые залы были портретом только одного человека: автопортретом художника-лизоблюда, живописца-прославителя. Последний зал был зал поступков. Это было выступление мужественных людей, призывающих к действию. И это было искусство нашего века.

Искусство гитлеризма было искусство первых залов. Сколько красивости, сколько реалистичности, и ни одного из пяти миллионов Освенцима, и ни одного из трех миллионов Бухенвальда, и ни одного…

Моя мысль ушла в сторону, она всегда уходит в сторону, когда наталкивается на тему Каина. У меня нет усыпительных пилюль, я видел слишком много с того времени, когда в Царском Селе в молекулах моей памяти началась запись бытия. Там я наблюдал красоту — страусовые перья, черный лак ландо и кровавого цвета башлыки конвоя его величества.

…Итак, когда я был мальчишкой, я считал, что цветочки — это для девчонок и сыщиков, а я же признавал только мощь и громадность.

В припадках воображения я представлял себе паровые котлы, топками для которых служили вулканы, и распространялся о действии гигантских ножей, предназначенных для коренного срезания всех джунглей и тропических лесов вместе со всеми змеями, черепахами и крокодилами, что заставляло реветь бедную сестренку. Мерилом значительности для меня были расстояния до звезд, температуры Солнца и скорости метеоритов. Наша планета казалась мне пустяковой, а уж всякие там цветочки, ежики и даже слоны — просто каплями вязкого студня. Конечно, я не мог предполагать, что только через тридцать лет Американская энциклопедия общественных наук в статье о прогрессе сформулирует эту мою идею терминами сугубо научно-художественными:

«…Мы должны рассматривать всю жизнь человека на Земле как только мгновенную рябь на поверхности одной из наименьших планет в одной из наименьших звездных систем…»

Пока же я куражился перед сестренкой.

— Интересно, — наскакивал я, — интересно бы посмотреть, что случилось бы с твоей ботаникой и ежистикой, если бы только один самый маленький протуберанчик доплеснулся до Земли! Миг — и все сгорело бы, и мы с тобой вместе!

Тут, возревев, сестра бежала жаловаться бабушке.

Но никакие увещания и кары не могли поколебать меня. Я был мальчишка. Я считал, что величина и сила — самое главное в мире, да простят меня Шепли и Рассел!

* * *

В двадцать второй песне «Рая» Данте после критики начальства и решительного осуждения тех работников церковного аппарата, которые в своих личных интересах используют фонды социального обеспечения, описывает, как он идет в космический полет. Его ведущий Беатриче все увеличивает скорость и наконец достигает невероятного: они мчатся быстрее, чем человек отдергивает руку от огня, и даже стремительнее, чем летит стрела! Достигнув восьмой небесной сферы, то есть неба Зодиака и неподвижных звезд, Данте посылает приветствие созвездию Близнецов, под знаком которого родился, и

…Тогда

Я взглядом пробежал все семь небес

И наконец увидел нашу Землю…

Он был поражен: неужели эта маленькая точка, на которой едва можно различить моря и горы, и есть то, что будит гордыню в наших сердцах?!

Она такой казалась крошкой мне,

Что скрыть не мог невольной я улыбки.

И вот окончательный вывод, который делает Данте из своих наблюдений:

Я одобряю тех, кто презирает

Ничтожную планету эту…

Земля была ничтожна уже для Данте, задолго до возникновения науки нового времени, задолго до ньютонианства.

Земля, но не люди.

Ибо, когда после жалкого зрелища нашей планеты поэт

…обратил свои глаза

К очам, сверкавшим радостью небесной

И блеском бесконечного блаженства… —

к очам прекрасной своей Беатриче, когда, вознесенный на самую вершину познания, в невыразимом свете увидел он три радужных слепящих круга и в среднем из них предстал ему образ Человека,

Тогда мои желания и волю

Я отдал произволу той любви,

Которой солнце движется и звезды.

А что такое любовь, как не самое человечное из всего человеческого?!

Прошли столетия, неопровержимо стало ясно, что законы Ньютона, и законы Кеплера, и еще многие законы управляют всяким движением в космосе и во вселенной. Черные бездны и адские пламена солнц предстали перед глазами тех, кто наследовал Данте. И Человек был сожжен этим огнем, развеян в ничто этими пространствами…

И космический пессимизм воцарился в умах если не как философия отчаяния, то как горькая истина, горечь которой лишь немножко смягчалась утешением, что знание, даже столь печальное, все же более почетно, чем невежество.

Но не согласитесь ли вы вот с чем.

Хотя наша планета показалась Данте жалкой точкой в безднах вселенной, однако — мне думается — он не был приверженцем космического пессимизма. Наоборот! Ему чудилось, что эти бездны не пусты, какими увидел их впоследствии Ньютон.

Космическая бесконечность была заполнена душами людей!

Они источали свет, они были прекрасны. Гигантская лестница уходила к престолу Истины. И все было озарено добротой и счастьем Человека.

Конечно, по условиям своего времени Данте именовал высшую человечность богом и познающий разум человечества называл душами, однако нынче, «если прищуриться», «если обернуть», как этому научил нас Ленин, выйдет, что отнюдь не «плесенью», не «болезнью», не «муравьями» выглядело для Данте человечество и он видел его будущее зорче, нежели многие мудрецы ньютонианства.

* * *

«Ренан… питал к науке почти безграничное доверие. Думал, что она способна изменить мир, так как научилась пробивать тоннели в горах. Я не разделяю веры в то, что она может сделать нас богами. Да, говоря по правде, и не хочу этого. Я не чувствую в себе никакой божественной закваски, которая побуждала бы меня притязать на роль хотя бы самого незначительного божества. И я дорожу своей слабостью. В моем несовершенстве для меня — весь смысл жизни».

Так писал Анатоль Франс в одной из ранних статей своего «Сада Эпикура».

Ах, как она выгодна, такая позиция! Как демагогична в юношеских кругах! Благодушный и снисходительный скептицизм, подтрунивание над всем, и прежде всего над самим собой. С такими словами можно обратиться к молодым после любого оратора и заслужить овации.

Мы — не боги, и нечего обольщаться.

Мы — слабый род человеческий. Смешной в своих претензиях, жалкий в своих дерзаниях. И чем яснее будем мы понимать это, тем менее смешно будем выглядеть.

Ирония — оружие безоружных. Обнажим наш картонный меч и обратим в шутку все домогательства разума. Давайте любить наши слабости и возвеличивать наше несовершенство!

Понимание нашей беспомощности — единственное доказательство, что мы все же чего-то стоим.

А что, если мы все-таки боги или, во всяком случае, стремимся к богам как пределу?

Ведь тогда снисходительный скептицизм и философская меланхолия будут иметь довольно смешной вид. Нечто вроде дезертирства и симулянства.

Есть у Гегеля в «Лекциях по истории философии» в разделе об Аристотеле следующие строки:

«…позднейшее возвеличение Александра Македонского восточной фантазией, превращение его во всеобщего героя и бога вовсе не удивительно; далай-лама еще и теперь почитается таковым, и бог и человек вообще не так чужды и далеки друг от друга».

Строки эти привлекли внимание Ленина во время его работы над Гегелем в Бернской библиотеке. Ленин почти дословно выписал подчеркнутые выше фразы о боге и человеке и написал на полях:

«только

обернуть»

именно!

Думается, что слово «обернуть» говорит о том, что не бог становится человеком, а, наоборот, человек становится богом. И именно в этом смысле понятия «бог» и «человек» не столь уж чужды одно другому.

Так же «обернуть» можно и мысль, которая лежит в гегелевских словах, следующих за выписанными Лениным:

«…Да и кроме того Греция прокладывала себе путь к идее бога, ставшего человеком именно не как отдаленная чуждая статуя, а как бог, присутствующий в безбожном мире…»

Если и эти слова «обернуть», то есть получить из «гегельянщины» зерно истины, то речь шла бы о том, как именно прокладывается путь к идее, что человек может стать богом.

Разум человека, его мощь создают на Земле не «отдаленную, чуждую статую божества», а поднимают на степень божественности именно человека.

И человек начинает господствовать в мире, лишенном всякого бога. Другими словами — в безбожном мире.

Вот о чем, вероятно, тоже думал Ленин в Берне.

«Бернский мечтатель»!

А ведь если задать вопрос, что именно лежало в основе всей философской работы Ленина и даже всей политической его работы, что составляло ее последний, ее глубинный фундамент, ответ один:

уверенность, что человек велик, огромен, силен;

что он и бога-то выдумал как проект своего собственного существа в каком-то отдалении лет;

и путь к построению этого человека лежит не через самоуничижение рабов, покорных автократору-богу, не через «Иоанново здание» мистики… не через извечную неподвижность «комибаната познания» Канта, а через непрерывную, отважную замену старого новым, через революцию.

1966

Лев Разгон

Последний энциклопедист

1

Люди, близко знавшие Николая Александровича Рубакина, говорят, что это был очень скромный и тихий человек. Старомодный, стариковски педантичный, внешне — весь из прошлого века. Несколько десятков лет жители маленького швейцарского городка Кларана ежедневно, в одни и те же часы, со снисходительной улыбкой наблюдали, как с высокого холма спускается к Женевскому озеру на прогулку кряжистый, крепко сколоченный старик с развевающейся бородой. Негоцианты, владельцы больших и маленьких мастерских, магазинов и лавчонок, отелей и кафе, люди, застывшие в своем высокомерном благополучии и отвращении ко всякому, кто на них не похож, прощали этому человеку его странную внешность, его широкополую мятую шляпу, черную крылатку, даже калоши… Ведь в каждом городе должен быть свой чудак, и для кларанцев Рубакин был именно таким тихим и безобидным чудаком, городской достопримечательностью. Их мало занимало, кто этот русский, что он делает. Они знали, что старик чем-то знаменит, что он директор какого-то международного института, обладает многими почетными званиями, что он дружит с другой швейцарской знаменитостью — Роменом Ролланом. Они его терпели, и их даже не раздражало то, что Рубакин, на глазах которого выросло несколько поколений кларанцев, говорил по-французски с невыносимым русским акцентом.

У нас не должно быть претензий к швейцарцам. В конце концов, кто бы у них ни жил — Руссо, Плеханов, Роллан, Чаплин, — все они были квартирантами, и хозяева к ним относились как к жильцам. Тихо себя ведут, ну и хорошо! Но у нас в стране, родившей Рубакина и целиком духовно владевшей им, к нему до сих пор относятся как к тихому, кабинетному ученому. Был такой — просветитель, библиограф, книжки популярные писал, методист был. Даже широко отмеченное печатью столетие со дня рождения Рубакина не обогатило этого представления.

А он был человек необыкновенно яркий, страстный, увлекающийся. Он поднимал целину и пропахал ее глубоко, надолго, оставил после себя след незабываемый: любовь и благодарность одних и бешеную ненависть других. Нет, Рубакин совсем не походил на тот благостный тип кабинетного ученого, которого мы столь часто видели в кинофильмах и о котором читали в биографических повестях. Хотя бы уж потому, что в штампованных фильмах и книгах ученые по преимуществу разочаровываются в учениках, играют на фортепьянах и во всех сферах — кроме сферы науки! — демонстрируют свои благородные качества и маленькие человеческие слабости. А Рубакин не любил и не понимал музыку стихов, не посещал театры и даже в кино ходил лишь из-за того, что во время киносеанса ему в голову часто приходили новые и неожиданные идеи… Во всяком случае, после просмотренного кинофильма он никогда не мог рассказать его содержание. И дело было вовсе не в том, что Рубакин был сухарем и рационалистом, равнодушным к жизни и искусству. Ему просто было некогда.

Все слова, какие мы употребляем для того, чтобы определить высочайшую степень трудолюбия: труженик, работяга, трудяга, — все они недостаточны, чтобы охарактеризовать деятельность Рубакина. Незадолго до своей смерти он со свойственной ему любовью к статистике составил кратенькую табличку им сделанного: прочитано 250 тысяч книг, собрано 230 тысяч книг, создано 49 больших научных работ, написано 280 научно-популярных книг, составлено и разослано 15 тысяч программ по самообразованию, опубликовано свыше 350 статей в 115 периодических изданиях… А ведь сюда не входят сотни книг, которые Рубакин редактировал, тысячи писем, которые он писал! «Переписка с частными лицами — это особый вид текущей литературы», — говорил Рубакин и к письмам относился с той же серьезностью, с какой относился ко всякой литературе… И сюда не входят рукописи двух больших неопубликованных романов и еще многое, что он не внес в свою памятку.

Рубакин жил долго — 84 года. Но чтобы провернуть эту гору работы, ему надо было трудиться безостановочно, дорожа каждой минутой. Он так и трудился — каждый день с раннего утра до поздней ночи, без дней отдыха, без развлечений, вернее — без всяких отвлечений. За сорок лет своей жизни в Швейцарии он выезжал из этой страны всего лишь три раза на несколько дней. И это при своих огромных связях, многочисленных знакомствах, огромном интересе к жизни стран и людей… Он спешил, он должен был работать, должен был каждый день исписывать десятки страниц своим мельчайшим, стенографически неразборчивым почерком. В последний период жизни ему было трудно владеть правой рукой — ее постоянно сводило от письма; он заболел болезнью, которую медицина назвала «писательской судорогой»…

Когда вот так пробегаешь по внешним контурам рубакинской жизни, то сначала может показаться, что перед нами человек необыкновенно цельный, устремленный, однажды определивший свое жизненное призвание, выбравший себе жизненный путь и с него никогда не сходивший. И это правда. И все же очень неточно. При всей цельности характера личность и судьба Рубакина поражают труднообъяснимыми противоречиями.

Рубакин был русским не только по рождению, национальности, языку, вкусам, привычкам. Как человек, общественный деятель и литератор он был порожден Россией, он был неотделим от ее интересов, радостей, горестей. Рубакин был явлением русским и только русским. Родину свою он любил страстно, одержимо, к ней и только к ней был обращен весь его титанический труд.

И все же последние сорок лет своей жизни — большую ее часть! — он прожил безвыездно за границей. Прожил, не будучи эмигрантом, находясь в тесной связи с новым общественным строем своей родины, разделяя его идеалы.

Своими симпатиями, личными связями, надеждами он был связан с рабочим классом, с развивающейся социал-демократией. И, однако, на многие годы этого тихого человека ясного и трезвого ума занесло к эсерам, в бесформенный мелкобуржуазный хаос бомб и риторики, террористов и провокаторов…

Рубакин неотделим от книг. Они были — начиная с детских лет и кончая глубокой старостью — его главной привязанностью. Он их любил физически, относился к ним как к живым существам. Когда его никто не видел, он подходил к книжным шкафам и гладил корешки любимых книг… Знакомство с каждой новой книгой было для него подобно знакомству с новым человеком. Он был трогателен в этой любви, и никто не воспринимал как старческое чудачество, когда он ссорился даже с близкими из-за запачканной страницы, погнутой обложки.

Но в Рубакине не было и тени скаредного библиофильства, и он никогда жадно не дрожал над своими книжными сокровищами. Всю свою жизнь он книги раздавал. Давал всем, кто только в них нуждался — рабочим, профессорам, неизвестным крестьянам и известным политическим деятелям. Тратил свои собственные деньги на то, чтобы книги рассылать по почте, раздавать в чайных, выдавать учащимся воскресных рабочих школ. Да что отдельные книги — он раздавал целые библиотеки!

В восьмидесятых годах прошлого века, только окончив университет и начав самостоятельно жить, Рубакин тратил все заработки на то, чтобы создать свою библиотеку — лучшую частную библиотеку в России. Чтобы ее пополнять, он брался за любую работу — редактором, корректором. И, собрав сто тысяч книг, передал их полностью и безвозмездно петербургской «Лиге образования». Новая библиотека, собранная им в Швейцарии, была уникальной и бесценной по своему составу. Ею пользовались на протяжении десятков лет вся революционная эмиграция, все слависты мира. Рубакин требовал от своих читателей одного: бережного возвращения взятых книг. Ни для кого — даже самых им почитаемых — не делал исключения. Но когда в годы второй мировой войны в Швейцарии очутились тысячи советских военнопленных, бежавших из фашистского плена и интернированных швейцарским правительством, Рубакин сумел пробить стену изоляции, которой они были окружены, и послать им больше десяти тысяч книг, не рассчитывая на их возвращение… А свою огромную библиотеку он, преодолев немалые трудности, вызванные швейцарскими законами, завещал своей родине.

Впрочем, себя Рубакин считал скопидомом, скрягой, и с сокрушением говорил, что в этом повинно его детство, проведенное в старозаветной купеческой семье. А «скопидомство» это заключалось в том, что Рубакин очень неохотно тратил на себя и свою семью каждую копейку, которую можно было бы употребить на покупку книг…

Но Рубакин совершенно искренне был уверен и в том, что он со своими книгами стоит над всякой полемикой, над всякими политическими дискуссиями. А в действительности он был полемист природный, неудержимый. В своей очень доброжелательной рецензии на знаменитую книгу Рубакина «Среди книг» Ленин иронизировал по поводу «курьезного предупреждения автором против „полемики“». Ленин писал: «В предисловии г. Рубакин заявлял, что сам он „на своем веку никогда не участвовал ни в какой полемике“, полагая, что в огромнейшем числе случаев полемика — один из лучших способов затмения истины посредством всякого рода человеческих эмоций». Блестяще доказав, что автор этого заявления сам подвержен этим «эмоциям» и что именно они завели его в эклектизм и идейную путаницу, Владимир Ильич восклицал: «О, г. Рубакин, никогда на своем веку не участвовавший ни в какой полемике!»

Ленин понимал характер и особенности Рубакина как общественного деятеля больше и лучше, нежели сам Рубакин. А особенности этого сложного человеческого характера необходимо иметь в виду, оценивая его жизнь и деятельность. Они наложили на личность и судьбу Рубакина неизгладимый отпечаток.

2

Прежде всего нужно очистить истинный облик Рубакина от той книжной шелухи, в которой он, по представлениям современников, находился всю жизнь и в которой продолжает оставаться в представлении потомков. Действительно, Рубакин всю свою жизнь прожил «среди книг». Название, которое он дал своей главной и любимой книге, необыкновенно точно характеризует образ жизни ее автора. Из многочисленных литературных псевдонимов, которыми он пользовался, Рубакин больше всего любил свой самый первый: «Книжный червяк». Он не видел в этом прозвище ничего смешного и унизительного. Хоть и червяк, зато всю жизнь живет в книгах.

Но Рубакин жил и работал не для книг — для людей. Все его помыслы, весь труд были обращены к русскому народу и связаны с его многолетней и мучительной борьбой за свое политическое и социальное освобождение. Рубакин мог наивно считать, что он стоит «над полемикой», но никакую свою книгу, никакое свое действие он не мог бы назвать так, как назвал свою книгу его друг Роллан: «Над схваткой». В одной из своих ранних революционных брошюр Рубакин писал: «Идет война трудящегося народа с обидчиками. Те отстаивают свое сытое благополучие, а народ борется с ними за землю и волю». В этой войне Рубакин участвовал всю жизнь, и воевать он пошел без всяких сомнений и колебаний. Он только искал и нашел для себя наиболее подходящее для него оружие. Им была книга. На своем не менявшемся никогда экслибрисе Рубакин написал: «Книга — могущественнейшее орудие в борьбе за истину и справедливость». Книга для Рубакина была не самоцелью, не источником сладостного наслаждения — она была средством борьбы. В 1915 году, когда Рубакину было уже 53 года, он в автобиографическом наброске, вспоминая свою юность, говорил: «Я решил посвятить свою жизнь борьбе за человека, против гнуснейшего вида неравенства — неравенства образования». Он бросился в схватку с оружием, в могущество которого верил безгранично. В этой вере была заключена и сила Рубакина, и его слабость, это стало источником его побед и поражений.

Всю свою бешеную энергию, купеческую деловитость, неиссякаемое трудолюбие, он употребил на осуществление этой задачи. Сотни статей и книг, тысячи писем, анкет, методических указаний, библиографических списков… Будучи по своему темпераменту бойцом, испытывая жадный интерес к новым местам, новым людям, он сознательно обрек себя на добровольное заключение в своем рабочем кабинете — ведь только там и только так он сумеет выполнить свое предназначение… В 1907 году он покинул Россию не потому только, что царский министр его выслал «навечно». Рубакин не испытывал страха перед преследованиями, не боялся тягот нелегальной жизни — ему нужны были условия для своей работы, в силу которой он верил не меньше, чем верующий католик в силу мадонны.

Свершилась революция, народ получил неограниченные возможности для образования — тем больше, значит, оснований для того, чтобы напрячь все силы, еще больше писать, активней разрабатывать методы самообразования. Тоскующий по своей родине, с жадностью ловивший каждое известие из России, Рубакин продолжал оставаться в мещанском швейцарском городке. Ведь он не мог позволить прервать свою работу ни на день, ни на час… Какой силой убежденности надо было обладать, чтобы ради иллюзорного представления о своих возможностях обречь себя до конца жизни на трагическое расставание со своей родиной!

В своих дневниках Ромен Роллан много места уделил Рубакину, поразившему его своей кипучей деятельностью и фанатической верой в силу образования. «Это — великий энциклопедист!» — восклицает Роллан после первого знакомства с Рубакиным. Знаменитому французу не случайно пришли в голову образы его великих соотечественников — Дидро, д’Аламбера. Дело не в том, что просветительская деятельность Николая Александровича Рубакина была схожей с просветительской деятельностью французских энциклопедистов, — она была иной по своим целям, средствам. Но действительно в натуре Рубакина, в его убеждениях было нечто от восемнадцатого века. Со своей фанатической верой в неограниченное влияние печатного слова ему было не по себе в кипении политических страстей между двумя русскими революциями, в обстановке, когда не слово, а действие стало решающим в борьбе народа со своими угнетателями. История жизни Рубакина со всей беспощадностью свидетельствует, что прошлое не повторяется.

3

Эта история началась 13 июля 1863 года. В этот день у ораниенбаумского купца Александра Рубакина родился сын, которому предстояло прожить такие 84 года, в какие вместились самые напряженные и значительные годы истории человечества. Рубакин не оставил после себя мемуаров — ему их было некогда писать. А вспомнить ему было что! Кого только не знал, с кем только не общался этот бывший «купеческий сын»! Ленин и Плеханов, Толстой и Роллан, Красин и Луначарский, Плеве и Азеф… Какую бы уединенную гору ни выбирал пророк самообразования для того, чтобы сочинять и оттуда рассылать заповеди своей веры, эта гора постоянно омывалась бурными потоками великих событий. Но по детству Рубакина об этом было бы трудно догадаться.

Ораниенбаум. Рамбов — как его звали в народе. Маленький и провинциальный спутник столицы Русской империи. Город мелких торговцев, ремесленников, офицеров, чиновников-пенсионеров, петербургских дачников. Город столь незначительный, что даже купец второй гильдии Александр Рубакин был в нем очень заметным явлением, невзирая на то что он по своему состоянию и размаху деятельности ничем особенно не выделялся. Торговал лесом, был владельцем торговых бань, имел несколько небольших домов на главной улице города. Но этот не очень богатый купец целых 18 лет пробыл городским головой. Может быть, потому, что он не был вчерашним крепостным, этаким Разуваевым, нажившимся на пене «крестьянской реформы». Рубакины — купцы древние, старозаветные, почитаемые за свою приверженность к старому, за неторопливость… Из поколения в поколение передавали купцы Рубакины эти свои качества. И — осеклись… Но не по вине ораниенбаумского городского головы. Николая Рубакина отец приучал к своему наследственному делу со всем старанием. Учиться отдал не в гимназию, а в реальное училище. В свободное от уроков время заставлял продавать веники в принадлежащих Рубакиным банях. Считал каждую копейку, выдаваемую на книги, на завтрак, на развлечения. Почтение к старшим и к купеческим обычаям внушал своим сыновьям проверенным способом — кулаками и жестким ремнем… До конца жизни не терял старый Рубакин надежды, что выведет своих детей «в люди». Уже после того как — вопреки его воле и желаниям — его сыновья уехали учиться в Петербург, после того как Николай Рубакин окончил университет, он попробовал назначить сына управляющим фабрикой оберточной бумаги — авось на своем деле образумится… Но новый «управляющий», обрадовавшись своей самостоятельности, стал бешено тратить деньги на покупку книг, организацию библиотеки для рабочих, устройство для них курсов… За какие-нибудь два года он быстро и уверенно довел вверенную ему фабрику до полного и окончательного краха. На этом и закончился последний воспитательный эксперимент Рубакина-отца. И Николай Рубакин был полностью предоставлен своим вкусам, стремлениям, страстям.

Они определились очень рано и все были связаны с одним — книгами. Можно, конечно, найти истоки этой неожиданной для выходца из рубакинской семьи страсти. Имело значение время — знаменитые шестидесятые годы, огромное влияние оказала на Рубакина его мать — женщина, при всей своей малой образованности страстно любившая книги и передавшая эту любовь сыну. Но так или иначе, а именно с ранних детских лет книги, литература завладели всеми помыслами Рубакина. Книги начал собирать, еще не умея читать. В одиннадцать лет переделал пресловутого «Рокамболя» в пьесу, в двенадцать лет сочинил приключенческий роман и пьесу «Ни то ни се», в тринадцать лет стал издавать собственный рукописный журнал «Стрела», в шестнадцать лет напечатал в «Детском чтении» свою первую статью и получил первый гонорар — 16 рублей…

И читал. Постоянно, беспорядочно, где только возможно. Убегал с уроков и в старом сарае читал до «последнего звонка». В третьем классе пропустил 565 уроков и с трудом перешел в следующий класс. В пятом классе все же остался на второй год, несмотря на свое положение сына городского головы.

А способности у Рубакина были блестящие. Учился он на естественном факультете Петербургского университета, с огромным увлечением изучая физиологию, занимался в одном студенческом научном кружке с Александром Ульяновым. Университет закончил с отличием. Любил естественные науки и одновременно посещал все лекции на историко-филологическом и юридическом факультетах. Нет, он не разбрасывался, вовсе не был тем, что в современной ему литературе называлось «увлекающейся натурой». Безудержное влечение к знаниям, в еще большей степени к передаче их людям в нем отлично сочетались с деловой хваткой и купеческим практицизмом во всем, что касалось его любимого дела. Еще будучи студентом, Рубакин был сложившимся просветителем и в этом усматривал свое призвание. Ему мерещилась широкая педагогическая деятельность, массовые библиотеки, разносторонние курсы, вечерние школы… Как и следовало ожидать, действительность внесла в этот план существенные поправки.

Ведь это были те самые «годы дальние, глухие», когда «Победоносцев над Россией простер совиные крыла». И было все, что только могло выпасть на долю честного и умного юноши, наивно полагающего, что можно беспрепятственно готовиться к служению людям. Полиция, врывающаяся на студенческие сходки; «сдача в солдаты»; нагайки казаков, рассекающие студенческие шинели у Казанского собора; ужас от известия о казни своего товарища — Александра Ульянова… И первый арест, сразу же после окончания университета. И «отдача под гласный надзор полиции». Множество прекраснодушных и вполне либеральных молодых людей, пройдя через это, смирились, нашли свое уютное место в жизни, ушли в ученую деятельность, надели вицмундиры различных ведомств.

И к ученой, и к чиновничьей карьере Рубакин был более чем равнодушен. У него было свое дело, и в нем он мог надеяться только на собственные силы. Правда, сил этих было много. На Большой Подьяческой улице в Петербурге он открывает свою частную «общедоступную» библиотеку. В основу ее Рубакин положил 6 тысяч книг из библиотеки своей матери. Через десяток лет в ней насчитывалось 115 тысяч. Только железное здоровье Рубакина могло выдержать работу, которую он на себя взвалил, дабы иметь деньги на пополнение своей библиотеки! Рубакин писал десятки статей, редактировал книги, держал корректуру книг самых разных издательств, заведовал изданием научно-популярных книг в фирмах О. Поповой, И. Сытина, Гершунина. Тогда именно у него выработалась привычка садиться за работу в пять часов утра, привычка, сохранившаяся у него до последнего дня жизни.

Очень легко уложить занятия Рубакина в этот период его жизни на полочку культуртрегерства. «Буржуазный либерал», сторонник «малых дел», «либеральный просветитель» — да мало ли есть названий, которыми определялась деятельность подобного рода! Но Рубакин не укладывается в ту схему. Собирание книг и предоставление их в широкое пользование не было для Рубакина самоцелью. И библиотека на Большой Подьяческой мало было схожа с либерально-культуртрегерским учреждением. И чего ради в таком учреждении стали бы постоянными посетителями Н. К. Крупская, Е. Д. Стасова, З. П. Невзорова, сестры Менжинские… Библиотека Рубакина стала базой для тех самых воскресных рабочих школ, которые дали революционному рабочему движению первых рабочих-агитаторов, первых рабочих-марксистов. Для них Рубакин подбирал учебные пособия, прогрессивную научную литературу, нелегальные издания. Для них он вместе с Е. Д. Стасовой организовал при библиотеке первый в России Музей наглядных пособий. Рубакинская библиотека, естественно, стала местом явок для революционеров, местом, откуда расходилась по окраинам Питера нелегальщина. Все это делалось с ведома владельца библиотеки и при его активном участии. Рубакин сам был способен написать листовку, распространить нелегальное издание, выполнить рискованное конспиративное поручение.

И все же Рубакин не был революционером и не стал им, как не стал он и обычным просветителем, действующим «в рамках существующего строя». Именно в этот период жизни складывается в нем убеждение, что он нашел то самое звено, ухватившись за которое можно разорвать цепи социальной несправедливости, сковывавшие русский народ. Этим звеном является образование, знания. Ход мысли Рубакина был неукоснительно прям, выводы — как и всякие умозрительные выводы — непреложны. Неравенство в образовании — важнейшее орудие в руках господствующих классов. Оно поддерживается всей силой полицейского государства, могучим аппаратом церковного мракобесия, деятельностью тех образованных людей, которые пошли на службу к реакционерам. Надо пробить этот железный заслон и сделать — вопреки и помимо официальной системы образования — знания доступными всему народу. Нужны миллионы популярных книг, в которых знания предстанут такими, что приобщиться к ним сможет каждый. Тысячи всем доступных библиотек, целая армия энтузиастов-добровольцев, которые смело и уверенно станут направлять чтение миллионов людей… План великий, вдохновенный и очень наивный. Но при всей видимости его культуртрегерства он ничего общего не имел с обычным буржуазным просветительством. Рубакин видел в просветительстве революционную силу, он считал, что образование способно вызвать в разобщенных, забитых людях великую энергию, способную сломить существующий социальный и политический строй.

Нет надобности доказывать всю утопичность этого плана в реальных условиях России конца прошлого века, противопоставлять ему тот единственный путь развития, который был создан и разработан революционными марксистами и привел к созданию Лениным партии — главного рычага, повернувшего Россию от помещичье-буржуазного строя к государству рабочих и крестьян, к строительству социализма. Нам надлежит лишь рассмотреть драматическую историю того, как человек большого ума и пламенного сердца шел по пути, на котором сделал много великого и прекрасного, но который привел его на вершину Кларанского холма и сделал его не участником, а больше наблюдателем тех великих преобразований, к каким он стремился всю жизнь. Произошло это не только потому, что утопичны были рубакинские идеи. Сложной и запутанной оказалась жизнь самого Рубакина.

Особенностью Рубакина-просветителя, популяризатора, библиографа было то, что он никогда не был чистым «книжником». Любая книга рассматривалась им в ее тесной взаимосвязи с читателем. Она была для него интересна и значительна лишь тогда, когда она читалась, делала полезную работу. Под этим углом зрения он рассматривал все те сотни тысяч книг, которые переворошил на своем долгом веку. Еще в 1889 году он составил вместе с группой учителей воскресных рабочих школ «Опыт программы исследования литературы для народа».

Эту работу Рубакин напечатал в народническом журнале «Русское богатство», а затем издал отдельной книжкой. Книга была результатом длительного и очень интересного исследования. В своей библиотеке, в читальне за Невской заставой, в воскресных рабочих школах Рубакин и его добровольцы-помощники организовали всестороннее наблюдение за чтением, за жизнью книг у читателя. Рубакин разработал специальные анкеты, опросил 3946 человек, вступил в активную переписку со многими сотнями читателей.

Выводы его были резки и неутешительны. Подавляющее большинство книг — прогрессивных, полезных, написанных с лучшими намерениями, — недоступны и малопонятны народу. Они создаются в полном неведении нужд народа, его духовных запросов, языка. Интеллигенция, создающая духовные ценности, не знает широкого читателя, не ориентируется на него и делает очень мало для приобщения простых людей к знаниям, к культуре. Эти выводы были Рубакиным развиты в его книге «Этюды о русской читающей публике», вышедшей в 1895 году и вызвавшей целую бурю откликов. Основываясь на широкой и умело составленной статистике, автор книги развернул перед читателем картину ужасающей духовной нищеты, сознательной изоляции трудящихся от прогресса знаний, оторванности интеллигенции от народа. Вместе с тем книга Рубакина была пропитана восхищением перед способностью русских рабочих и крестьян, перед их жаждой знания, верой в свое будущее.

Надо ли удивляться, что в этом «ученом исследовании» власти быстро усмотрели опасную направленность. Молодой Рубакин и не очень скрывал ее. Революционные настроения толкали Рубакина не только к «исследованиям». Он бегал на сходки, писал прокламации, протестовал против избиения студенческой демонстрации. В 1896 году его высылают из столицы в Рязань. В 1901 году снова арестовывают и на два года высылают под надзор полиции. Эти годы Рубакии провел в Крыму, в маленькой татарской деревушке вблизи Алушты.

Странная это была ссылка. В ней не было обычной для ссылки политической колонии, не было политических споров, столкновений мнений, атмосферы политической борьбы. Скука, отрыв от привычного общения с читателями и многочисленными своими помощниками, тоска по книгам… А Россия рядом, газеты приходят из Питера через несколько дней, почта засыпает Рубакина письмами. Россия кипит, в городах и деревнях все сильнее и увереннее развивается революционное движение. Может быть, действительно надо перестать быть книжным червяком, забыть о книгах и их читателях, не с книгой, а с оружием кинуться на борьбу с жандармско-полицейским правительством? Ведь как-то жалко выглядит копание в книгах с самоотверженными поступками людей, отдающих революции свои молодые годы, а то и жизнь… И пример такого самопожертвования здесь рядом…

В той же деревушке под таким же гласным надзором жила Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская. Имя человека, которого эсеры в 1917 году гордо прозвали «бабушкой русской революции», теперешнему поколению совершенно незнакомо. А в то время революции и гражданской войны Брешко-Брешковская получила бесславную известность по ее борьбе с большевиками, активному сотрудничеству с белогвардейцами.

Но нужно знать, что значило имя Брешко-Брешковской для восторженно революционной молодежи века. К моменту встречи с Рубакиным Брешко-Брешковская не была «бабушкой», но уже была известна как представитель последних ветеранов народнического революционного движения. Позади были двенадцать лет страшной каторги и ссылки, многочисленные аресты, зверские избиения полицией. Голову этой рано поседевшей, изможденной женщины окружал ореол мученичества и непримиримости. Она была живым укором тихому и спокойному сидению в библиотеке, перелистыванию статистических справочников, неторопливой переписке с читателями…

Надо полагать, что для Брешко-Брешковской было очень важно завербовать в только что созданную эсеровскую партию видного и энергичного литератора. Ей это удалось. Увлекающийся, полный воодушевления, Рубакин со всей своей редкой работоспособностью обратился к политике. Впрочем, как и вся деятельность Рубакина, она носила исключительно литературный характер.

Десятки революционных брошюр, написанных Рубакиным и широко распространенных в годы первой русской революции, примечательны. Они совершенно не напоминали обычную эсеровскую литературу, полную трескучих фраз, риторического пафоса. Они очень рубакинские. Каким бы псевдонимом ни подписывал их автор, ни у кого не было сомнения в том, кто их написал. В этих брошюрах Рубакин широко использовал сложившееся у него представление о том, какой должна быть популярная книга для народа. Название должно быть простым и выражать самую суть книжки. И своим брошюрам Рубакин давал названия: «Долой полицию», «Правда о бедствиях простого народа», «Куда идут русские денежки». Предельно простой и всем понятный язык. Отсутствие иностранных слов и малопонятных терминов. Никакой риторики — спокойный и деловой рассказ. Доказательность. Таковы литературные средства Рубакина-публициста.

Не раз приходилось встречаться с тем, что многие большие прогрессивные ученые и талантливые популяризаторы, такие, как Тимирязев, высказывали отвращение к «народной» литературе, к популярным брошюркам, в которых авторы их, приспосабливаясь к читателю, придумывали свой якобы народный язык, упрощали сложное, вульгаризировали великие истины. Историкам не раз приходилось сталкиваться с тем, что немало эсеровских листовок и брошюр было написано тем же ерническим, псевдонародным языком, каким писались в недрах жандармских отделений листовки, адресованные «Черной сотне»… Конечно, не в том дело, что среди эсеров были провокаторы, служившие двум разным хозяевам. Просто в этом выражалось незнание народа, неуважение к нему. Отличительной чертой Рубакина-популяризатора было уважение к читателю. Всякую истину надо доказать! — таково было первое и главное рубакинское правило.

Вот почему в революционных брошюрах Рубакина такое большое место занимают цифры. Не просто ругать помещиков, а серьезно, опираясь на официальную статистику, показать и доказать, что класс помещиков ограбил и продолжает грабить крестьянство. Не выдумывать бранные клички похлестче, чтобы обругать сановную бюрократию, а посчитать, во сколько обходится народу содержание банды плутократов, кто из них сколько захапал народных денег, когда, каким образом. Известная статья Рубакина «Треповская партия в цифрах» внешне походила на труд статистика. Но агитационное воздействие этой статьи было огромно, она получила широчайшее распространение. Таким же был и другой памфлет Рубакина — о царском Государственном совете. В нем автор скрупулезно точно подсчитывает, сколько, в течение какого времени получают сановники, имеющие и без того сотни тысяч десятин земли и многомиллионные состояния — арендные, пенсионные, наградные, орденские, заседательские, подъемные, прогонные, столовые, квартирные, фуражные… Он пересчитывает, сколько эти Долгорукие, Менгдены, Саблеры, Оболенские, Арсеньевы, Искули за время нахождения на государственной службе приобрели земли: где, сколько на свое имя, сколько на имя жены… Факты следуют за фактами: генерал Половцев имеет 7 тысяч десятин и берет у казны еще 10 тысяч десятин; граф Игнатьев, имеющий 128 тысяч десятин, закладывает как «нуждающийся» 18 тысяч десятин и получает за них 4 миллиона рублей… Содержание только лишь 28 сановников — все названы по фамилиям! — обходится каждый год в один миллион рублей. А в деревнях крестьяне умирают от голода. Сколько нужно, чтобы эти люди остались живы? Только 1 рубль 40 копеек в месяц. Двадцать восемь старцев, обвешанных орденами и заседающих несколько раз в год в Государственном совете, забирают из казны такую сумму денег, какая нужна, чтобы спасти от голодной смерти 625 тысяч человек!.. Никаких лишних слов, никаких восклицательных знаков, только факты, цифры. И из них вырастает потрясающая картина организованного разбоя, казнокрадства, бесстыдного лихоимства.

Условия, в которых жил Рубакин перед революцией 1905 года, во время нее и после ее разгрома, казалось, мало должны были способствовать литературной работе. Но именно тогда было написано Рубакиным большинство его публицистических и беллетристических произведений. Из крымской ссылки его отправляют под полицейский надзор в Новгород. В 1904 году Плеве отдает приказ выслать Рубакина из России «навсегда». Но через несколько месяцев бомба Егора Сазонова разрывает автора этого приказа, и Рубакин сейчас же возвращается обратно. Бесконечные переезды, лихорадочная суета, явочные квартиры, ночные разговоры с цекистами, боевиками, беглецами из ссылки… И все равно — на уголке обеденного стола, в поезде, в перерывах между бесконечными заседаниями и дискуссиями — Рубакин пишет, пишет статьи, брошюры, рассказы, повести. В дело идет все — секретные сведения, доставаемые из неведомых источников, рассказы много видевших людей, собственные наблюдения. Вот только о том, что совсем недавно было главным для Рубакина — книга, воздействие ее на читателя, — об этом не пишется, это оставлено, вытеснено другим.

Об этом этапе своей жизни Рубакин впоследствии не очень-то любил вспоминать. Легко понять почему. Случилось так, что революция и революционеры обернулись к Рубакину эсеровщиной. Конечно, среди сотен тех революционеров, с которыми общался Рубакин, было много честных и искренних людей, поражавших его воображение своей готовностью к самопожертвованию, фанатичной верой в то, что бомбы и пистолеты откроют народу дорогу к новой и светлой жизни. Но было много и дешевой риторики, много политиканов и златоустов, заговорщических сановников. И среди них самая таинственная, всеми укрываемая фигура, высокий человек с выпяченными губами на рыхлом и бесстрастном лице — Азеф…

Да, подытоживая свою попытку непосредственно включиться в революционную деятельность, Рубакин — как герой горьковской пьесы — мог убедиться, что он «не на той улице жил». Многократные заявления Рубикина, после того как он в 1909 году вышел из партии эсеров, о своей «непартийности», его отвращение к тому, что называл «полемикой», было следствием длительного общения с теми, кто исповедовал пресловутую народническую теорию «героев и толпы». А ведь именно «толпа», а не «герой», всегда притягивала политические и литературные симпатии Рубакина… Надо ли удивляться тому, что после революции 1905 года он с новой силой обратился к своей вечной и главной страсти — книге.

В этом возвращении Рубакина к главному делу своей жизни не было и тени отступничества от революции.

Разорваны по листику

Программки и брошюры.

То в ханжество, то в мистику

Нагие прячем шкуры.

Эти строки Саши Черного, рассказывающие о повороте в умах многочисленных коллег Рубакина по партии эсеров, никакого отношения к нему не имели. Люди, мгновенно сменявшие свой мнимо революционный «пафос» на злорадную ухмылку или томно-разочарованный вид, были отвратительны и ненавистны Рубакину. В своих беллетристических произведениях он обрушивался на «размагниченных интеллигентов» со всей несдержанностью своего купеческого темперамента. Он доказывал, что такие люди не имеют права назваться «интеллигентами», и предлагал лишить их этого названия — как будто будущие «веховцы» сколько-нибудь им дорожили…

Дело еще обстояло так, что со всей этой толпой эгоистических болтунов и элегантствующих фразеров Рубакин ничего общего не имел по самой сути своего характера. Сама по себе суета и то, что называлось «горячечной деятельностью», его совершенно не прельщали. Он любил говорить: «Надо делать не для того, чтобы делать, а для того, чтобы сделать».

Не для успокоения и мирной просветительской жизни уехал Рубакин из бурлящей России в тихую Швейцарию. Он и там жил так же деятельно и так же «тормошил» людей, как в любом месте, где бы ни находился. Но, разочаровавшись в эсеровском вспышкопускательстве, Рубакин с еще большей горячностью взялся за гигантский груз, который он взвалил на свои плечи в убеждении, что плечи эти выдержат. Им владела абсолютная и непоколебимая вера в могущество самообразования.

4

В основе этого убеждения — а с ним Рубакин прожил всю жизнь! — лежало фантастическое по своему упорству уважение к человеку. К его воле, умственным возможностям. Те, кто высокообразованнейшим кадетствующим профессорам представлялись безликой и аморфной массой, готовой в любой момент сокрушить зыбкую корку цивилизации в России, для Рубакина были надеждой и украшением родной страны, будущим русской культуры. Он различал в них конкретных и живых людей — с разными вкусами, характерами, склонностями, запросами. Книги пишутся настоящими писателями не для людей вообще, не для безликого и абстрактного читателя, а вот для этих — самых разных, непохожих друг на друга людей. И книга приобретает силу лишь тогда, когда она попадает именно к своему читателю, сливается с его устремлениями, темпераментом и возможностями. Еще в конце прошлого века, в предисловии к «Этюдам о русской читающей публике», Рубакин писал: «История литературы не есть только история писателей и их произведений, несущих в общество те или иные идеи, но и история читателей этих произведений».

В своей книге «Как заниматься самообразованием» (кстати, переизданной у нас в 1962 году) Рубакин рассказывает притчу, сюжет ее совершенно реальный, подсмотренный в жизни — о двух рабочих. Один — горячий, пылкий и глубоко эмоциональный, другой — спокойный и рассудительный. Оба попросили у библиотекаря книгу про небесные светила. Библиотекарь дал первому книгу Ньюкомба — сдержанную, доказательную, снабженную множеством таблиц и рисунков. Второму — книгу Фламмариона, пылкую, глубоко поэтическую по своему настрою. Через некоторое время оба читателя с разочарованием вернули в библиотеку эти книги, не дочитав их до конца, и попросили другие, поинтереснее… Но стоило библиотекарю переменить эти книги, дать Фламмариона первому читателю, а Ньюкомба — второму, как оба они получили величайшее удовлетворение от прочитанных книг.

Очень рано у Рубакина сложилось то убеждение в существовании разных «читательских типов», которое в будущем легло в основу придуманной им науки — библиопсихологии. Надо сказать, что это убеждение не было ни в какой степени умозрительным. Оно выросло в результате многолетней и огромной работы по изучению тех, которых Рубакин по старой интеллигентской терминологии называл «читательской публикой». Невозможно сколько-нибудь точно подсчитать и учесть количество людей, которых опрашивал Рубакин и его многочисленные добровольные помощники, количество анкет, им разосланных, писем, им полученных и отправленных. В те годы, которые Рубакин провел в России, он общался с колоссальным количеством людей, которых рассматривал прежде всего как читателей…

Это были самые разные люди: крестьяне, рабочие, мастеровые, приказчики. Рубакин не закрывал глаза на страшные социальные условия, в которые они были поставлены. Тяжкий, иссушающий труд, постоянная забота о хлебе для своей семьи, малограмотность. Но они же люди, и то человеческое, что в них есть, настоятельно требует пищи для ума, сознания, чувства. Им невозможно надеяться на официальное образование. Надеяться им можно только на себя. «Народ не ждет, когда ему дадут грамотность. Он сам берет ее», — писал Рубакин на основании анализа даже казенной статистики. В своем очерке «Крестьяне-самоучки», написанном в 1898 году, Рубакин подсчитал, что в России на 500 тысяч деревень и сел имеется всего 35 тысяч начальных, одноклассных школ… И отсюда он в своих «Этюдах» делает вывод: народное образование в России «в силу основных особенностей строя заменяется самообразованием». Больше того — Рубакин вовсе не считал, что самообразование является лишь суррогатом образования. Напротив, он пользовался каждым удобным случаем, чтобы высказать мысль, что всякое настоящее образование добывается только путем самообразования.

Но Рубакин в своем безмерном увлечении идеей самообразования делал выводы гораздо более категорические. Он не считал, что какие бы то ни было условия могут ограничить возможность любому человеку стать образованным. Выкладки его трогательно наивны по своей огромной вере в тех, кого его либеральные противники считали «грядущими гуннами». Он писал: «Всякий может уделить чтению 1 час, а в воскресенье — 3 часа. Следовательно, 52 воскресенья по 3 часа дадут 156 часов. А 313 будней по 1 часу — это 313 часов чтения. Значит, в год получается более 450 часов чтения. Это, самое малое, 5 тысяч страниц! А при навыке в два-три раза больше!»

Пять тысяч страниц в год… Рубакин, для которого чтение было таким же естественным и необходимым элементом существования, как еда и сон, отлично понимал, как унизительна и мала такого рода книжная квота… В своих советах он настоятельно рекомендует, просит, уговаривает общаться как можно с большим количеством книг. Даже не читать — если к этому нет возможности! — а хотя бы держать в руках, рассматривать, перелистывать, смотреть иллюстрации, запомнить обложку и название… «Чем больше книг вы пропустите через свои руки — тем лучше, тем скорее вы станете интеллигентом». Ну, а все же — только реальных пять тысяч прочитанных и усвоенных страниц в год! Значит, необходимо, чтобы в этой голодной норме не было никакого шлака, чтобы эти страницы были полноценными, весомыми. И чтобы они «подошли» к своему читателю, гармонически слились с его интересами, запросами, особенностями!

Как этого добиться? Прежде всего есть простейший способ определить, годится книга читателю или нет. «Неподходящую книгу легко узнать вот почему: она не нравится». Такое «вкусовое» отношение к книге может вызвать, да и сейчас вызывает возмущение и удивление многих книжных педантов. Однако Рубакин сформулировал так четко свою мысль не ради красного словца. Он был убежден, что такая оценка книги является решающей для судьбы книги, это было краеугольным камнем его воззрений популяризатора. Полемизируя с Рубакиным, нетрудно упрекнуть его в том, что по отношению к науке он всегда оставался лишь увлекающимся дилетантом, что давало ему право придерживаться в оценке научных книг самых крайних воззрений… Но удивительно, что современник Рубакина Тимирязев, которого уж никак нельзя было назвать в науке дилетантом, придерживался точно такого же отношения к популяризаторской книге. Задолго до Рубакина, в предисловии к «Жизни растения», вышедшей в 1878 году, он писал: «Первой и последней безапелляционной инстанцией является читатель». Для великого ученого и великого популяризатора это не было обмолвкой. К этой мысли он возвращался не раз. Говоря о научно-популярном сочинении, Тимирязев утверждал: «Если оно просто не нравится читателю, оно уже не достигает своей цели и, следовательно, осуждено». Спор, в котором Рубакин занимал такую совершенно категорическую позицию, далеко не кончен и не стал только достоянием истории. Он продолжается и в наше время.

В одном из своих обращений к читателю Рубакин писал: «Не суди о своем уме и способностях по книгам, тебе не подходящим». Из убеждения Рубакина о том, что читателю нужны только «подходящие» для него книги, выросло такое значительное дело его жизни, как рубакинская библиография.

Библиография — наука, отнюдь не начавшаяся с Рубакина и на нем не кончившаяся. В мировой и русской библиографии, задолго до Рубакина, существовали классические труды, ценнейшие пособия. Но то, что делал Рубакин, не имело предшественников, оно было делом совершенно новым — как по целям, так и по средствам. В своей библиографической деятельности Рубакин задался целью установить и классифицировать «читательские типы», представить себе живого читателя со всем богатством и сложностями его человеческих особенностей. И каждому такому читателю помочь найти те самые пять тысяч страниц в год, которые превратят его в полноценного, образованного человека, способного противостоять страшной машине классового угнетения и успешно с ней бороться. Именно для этого необходимо изучить и установить «типы книг». А после этого — научно, обязательно научно! — докопаться до таинства воздействия книги на читателя, раскрыть механизм его, установить закономерности.

Никогда еще никакие библиографы до Рубакина не занимались описанием книг, исходя не только из их содержания, но и их формы, языка, стиля, даже тона… Да, для Рубакина имело совсем немаловажное значение такое обстоятельство, как тон авторской речи. Он прослушивал в нем все оттенки: меланхолические, угрюмые, иронические, полемические… Рубакина интересовала не только композиция книги, но и темп изложения: ровный, ускоренный, переменчивый… Подобно живым людям, книги обладают своей неповторимой индивидуальностью, имеют свои психологические особенности. Как и люди, книги по своему характеру бывают интеллектуальными, эмоциональными, волевыми. Как и люди, они могут быть вялые, беспечные, сонные, инертные, в них может быть избыток эмоциональности или рассудочности… Как и создающие их лица, каждая книга — член общества, она социальна, ей присущи определенные политические симпатии и антипатии.

Рубакин, говоря о свойствах, индивидуальных особенностях книг, считает, что книга рождена не только психической работой писателя, но и всем укладом социальной и политической жизни общества, в котором эта книга появилась. И каждой книге свойственны свои особенности, сказывающиеся на идеях книги, на ее композиции, языке, даже внешности.

О любителях книжного искусства написано много прелестных воспоминаний, даже целые книги.

Мы знаем о людях, с глубокой любовью собиравших прижизненные издания, редкие экземпляры книг, уцелевших несмотря на преследования и уничтожения. Нам понятны волнения такого книжника перед уникальным переплетом, красивой гравюрой, редкостным оформлением. Ничего этого не существовало для Рубакина. Когда он держал в своих руках книгу, когда он обозревал свои огромные книжные сокровища, он видел в книгах совершенно другое, классифицировал их так, как не пришло бы в голову никакому любителю книг. Он видел на своих полках книги-пролетарии и книги-дворяне, он различал среди них разночинцев, помещиков, купцов… Среди книг для него были общественные борцы и были презираемые им ничтожества. Книги могут быть жгучими и холодно-острыми, спекулятивными и бескорыстными… Словом, как писал Рубакин: «Даже в значительной степени независимо от своего содержания, а лишь формою своего изложения каждая книга имеет, так сказать, свою душу или душонку, и это не что иное, как отпечаток психики того или тех, кто породил ее». Несмотря на всю свою любовь к строгой классификации всех явлений, Рубакин понимал всю трудность, а иногда и невозможность этого, когда речь шла о книге.

Поражает, что насколько просто и предельно доступно написаны Рубакиным научно-популярные книги, настолько же усложнены и забиты научной терминологией его теоретические труды, посвященные изучению книги и читателя. Но однажды в речи, произнесенной им в 1913 году на съезде по женскому образованию, у него — вдруг — сквозь завесу психологических терминов прорвалось человечески ясное и сильное объяснение своих убеждений: «Когда через ваши руки проходит десятки тысяч книг, ваш глаз, да и не только глаз, а и душа ваша начинает как-то сама собой различать, что есть психические типы и в книжном царстве. Книжная работа затягивает, и втягивает. В ее круговороте образы, типы книг делаются все ярче, индивидуальнее, а образы читателей объективизируются, тоже превращаясь в типы. И есть что-то мощное, да и жуткое в этих полчищах идей, воплотившихся в книгах перед лицом людей… Сама жизнь раскрывает тысячами фактов родство типов книг с типами читателей. Это особый мир, мир тех и других, и никакие общие слова и фразы не в силах передать, что он такое, если вы сами не жили среди книг и не рылись в них много-много лет».

Человек бесконечной деликатности, Рубакин мало был приспособлен к тому, чтобы бранить людей. Еще менее он был способен употреблять бранные слова по адресу книг. Но все же для некоторых книг у него было жестокое и бранное слово — «мебель!». Рубакин убеждал писателей, издателей, библиотекарей: «Книга превращается в нуль, в мебель, книга гибнет, когда она отскакивает от читательской головы. Но та же книга пускает ростки, когда она находит свою почву в человеческой душе и когда ее содержание вступает в психологическое соединение, аналогичное с химическим, с душою читателя, а такое соединение бывает наиболее крепким… когда книга определенного типа находит себе читателя того же типа, то есть когда оба говорят на одном и том же языке».

Такие идеи, совершенно несхожие с идеями современной ему библиографии, были положены в основу главнейшего и капитального труда Рубакина — «Среди книг». Книги, о которой Владимир Ильич Ленин сказал, что «план автора, в общем и целом, вполне верен».

В «Среди книг» содержалось 22 тысячи названий. Надо себе представить то книжное море, из которого предстояло Рубакину выбрать эти два десятка тысяч книг. В те годы, когда Рубакин приступил к выполнению своего замысла, Россия была страной неграмотной — в самом точном смысле этого слова. По данным военного министерства, в 1886 году более 70 процентов всех солдат, призванных в армию, были неграмотными… И, однако, в этой же неграмотной России ежегодно издавалось около пяти тысяч названий книг общим тиражом в 20 миллионов экземпляров. В этом океане тонули многие превосходные книги, лежали неподвижными скалами произведения великих русских писателей. Нам, привыкшим к тому, что не любимый нами капризный Книготорг без всякой «торговли» охотно принимает сотни тысяч книг произведений русской классики, трудно себе представить, что пятое издание сочинений Н. А. Некрасова, изданное тиражом в 15 тысяч, продавалось в течение восьми лет… Не меньшее количество лет лежало на прилавках одно из первых собраний сочинений Н. А. Островского, изданного в количестве всего 7200 экземпляров…

Приступая к своему труду, Рубакин должен был просеять огромное количество книг, не просто выбрать лучшее, а выбрать их по совершенно иному принципу, нежели тот, которым руководствовались любые просветители и библиографы до него. «Среди книг» — это не свод аннотаций лучших книг, а попытка дать для миллионов читателей «круг чтения» — руководство для читателя. Он хотел взять этого читателя за руку и вести его от близкого к далекому, от конкретного к абстрактному, от фактов к идеям.

Замысел грандиозный! И силы для этого требовались колоссальные. При всей уверенности в свои силы Рубакин понимал, что ему одному это не поднять. Он привлекал к своей работе множество людей, он пытался получить нужные для книги сведения не от посредников, а из первых рук — от крупнейших ученых, публицистов, литераторов, политиков. Ленина он просил написать обзор о большевизме, а Мартова — о меньшевизме… Конечно, в этом проявилась не столько та «объективность», о которой мечтал Рубакин, сколько эклектизм, за которые его справедливо упрекал в своей рецензии Ленин. Но, невзирая на изрядную идейную путаницу автора «Среди книг», он создал труд, который имел огромное значение для целого ряда поколений русской «читающей публики».

В этом значении не обманывался никто — ни друзья, ни враги. В. Розанов — наиболее талантливый и циничный представитель нововременской журналистики — со всей откровенностью в своей статье в 1912 году выразил отношение к работе Рубакина. Он писал: «Много забот правительству дают эти социал-библиографы — Горнфельд, Венгеров и Рубакин. Все они хитры, как Талейраны: пишут библиографию — не придерешься… Ни для Петропавловской, ни для Шлиссельбургской крепости библиография недосягаема… Достаньте вы хоть двенадцатидюймовой пушкой Рубакина, когда он пишет просто „Среди книг“. Просто, очень невинно и для усиления невинности посвящает книгу своей мамаше Лидии Терентьевне Рубакиной… Книга Рубакина будет ходка, да она уже и сейчас пошла как „Крестный календарь“ Гатцука… Каталог с толкованием подчиняет себе неодолимо библиотекаря, становясь ему другом и светящейся свечой. Кто же заметит, что, в сущности, „свеча“ Рубакина сжигает все библиотеки, что она не „Среди книг“, а против книг, за брошюрки, за листки… Вот все эти Киреевские, Аксаковы, Рачинские парили в воздухе, махали крылышками; к ним подполз незаметно червячок, всего только Рубакин, послушный своей мамаше, и испортил им все блюдо». Но и классные дамы из академической библиографии, восставшие против нарушений установленных наукой канонов, и Пуришкевич, поносивший Рубакина площадными словами с трибуны IV Государственной думы, имели в виду вовсе не то обстоятельство, что Рубакин отвергал одни книги и рекомендовал своим читателям другие. Опасная новизна «Среди книг» для них заключалась в попытке Рубакина соединить нужного читателя с нужной книгой, больше того — с нужным автором.

Все двадцать две тысячи, о которых рассказывается в «Круге чтений» Рубакина, снабжены условными обозначениями: звездочками, цифрами… Ключом к ним являются больше таблицы, приложенные Рубакиным. Именно эти таблицы и придавали «Среди книг» совершенно своеобразный характер. Рубакинские таблицы были рассчитаны на то, чтобы каждый читатель смог найти себе книгу, руководствуясь не только темой, но и своей подготовкой, склонностями, вкусом. Рубакин подразделяет книги на «конкретные» и «абстрактные». Первые из них он в свою очередь делит на такие, в которых факты более или менее ярко описываются, или же такие, в которых факты только перечисляются; книги, где факты преобладают над рассуждениями, и книги, где рассуждения преобладают над фактами… При характеристике каждой книги Рубакин обязательно указывает, «с настроением» она или же «без настроения». И, не довольствуясь этим, выделяет книги «не чуждые пессимизму» и книги «активного волевого типа».

Больше полувека прошло с тех пор, как была сделана эта удивительная попытка втиснуть все огромное разнообразие книг, носящих черты их создателей, в стройную и универсальную таблицу. И не надо критиковать ее автора за неточность этой классификации, за субъективность оценок и прочие многие грехи. Не в этом суть! Она в страстном стремлении увидеть читателя, именно читателя, увидеть его через книгу! С этого, собственно, и начинается та полоса жизни Рубакина, которая привела его в запутанные дебри библиологической психологии. Ей он отдал двадцать лет напряженного труда — почти столько же, сколько потратил Эйнштейн на создание «единой теории поля»…

Что это за наука? Сам Рубакин ее характеризовал довольно общо и туманно. «Библиопсихология есть наука о социальном и психологическом воздействии книги», — писал он. «Психологическом»… И в свою науку Рубакин втискивал биологию, физиологию, рефлексологию, он старался подвести под новую науку рефлексологический и биологический фундаменты. «Социальном»… И Рубакин неистово подыскивал в социологии, экономике, политике факты и примеры, которые могли бы доказать, что книги в состоянии через читателя формировать самую жизнь.

В этой эмульсии ценных наблюдений и наивно увлеченных выводов, по-настоящему новаторских идей и старомодно идеалистических представлений было очень много полезного, выношенного всей большой и трудной жизнью Рубакина. Но было и очень много уязвимых мест. И этим в полной мере воспользовались люди, которые любят искать «уязвимые» места, тем более что наступило время, когда для таких любителей открылись широчайшие возможности…

И вот тогда-то в журналах появились многочисленные статьи, рецензии, выступления. «Рубакинщина — смертельный враг марксистско-ленинского мировоззрения»; «Деятельность Рубакина — это непримиримая и длительная полемика с теорией и практикой коммунистического воспитания масс, с пропагандой коммунизма»; «Книги Рубакина — руководство для деятельности, объективно направленной к разоружению пролетариата и к притуплению его классовой бдительности»; они выступают «в самой худшей форме против диктатуры пролетариата, против уже строящегося социализма»… Эти немногие цитаты далеко не исчерпывают всех страшных обвинений против Рубакина. Так полагали и некоторые авторы статей, которые заканчивали их словами: «Далеко не все стороны рубакинщины были разоблачены советской критикой».

Люди, присвоившие себе право говорить от лица советской критики, все же не сумели добиться отчуждения Рубакина от родной ему советской культуры. Связи его со своей страной не порвались, и его после появления этих статей не лишили персональной пенсии, которую он получал от Советского правительства с 1930 года. Нет возможности и какой бы ни было надобности в полемике с авторами этих статей. Ведь их отличительной особенностью являлась самая циничная демагогия и полное отсутствие какой-либо доказательности. В одной из статей, направленной против «рубакинщины», приводится цитата из Рубакина: «Самая суть библиотечной работы не в книге и в ее даже самом великолепном содержании, а в читателе. Будь прежде всего психологом!» Из этой мысли критик Рубакина делает вывод: «Выходит, что даже контрреволюционная книга может быть полезна читателю, лишь бы библиотекарь учел психологический момент, когда ее подать». Нет, тут не требуется комментарий, да и история уже сказала свое слово — самое веское, самое убедительное. Безвестным «критикам» Рубакина (если у них есть стыд) стыдно вспоминать свои статьи, а имя Рубакина навсегда осталось в сокровищнице русской и советской культуры!

Действительно, если подвергнуть все, что писал Рубакин в связи со своей библиопсихологией, всем видам анализа, включая спектральный, то без труда можно в них найти следы философии Канта, теории западного психолога Уэтсона, влияние многих других авторов, которых Рубакин изучал, стараясь подвести «теоретическую базу» под свои многолетние наблюдения и размышления о самообразовании. Но есть ли сейчас в этом надобность? Даже из того немногого, что мы рассказали об идейном формировании и прошлом Рубакина, видно, как он был эклектичен и запутан в вопросах теории. Да, в этом качестве никто никогда его всерьез и не принимал. Не этими туманными размышлениями вокруг настоящего большого дела, которым он занимался, нам интересен и ценен Рубакин. Тем более что сам он — при всей своей увлекающейся натуре — никогда не настаивал на категоричной конечности своих «теорий». И сам про себя говорил: «Я не из тех, кто уже нашел истину, а из тех, кто ее ищет и до конца дней будет искать ее».

Несмотря на увлечение теориями западноевропейских психологов — Вундта, Малапера, Рибо, Геннекена, — в центре всех размышлений Рубакина находится конкретный, реальный читатель. И это оказывалось сильнее, нежели все попытки разложить особенности читателя в клетки своеобразной «периодической системы элементов» читательской психологии. Когда дело доходило до настоящей, живой библиотечной работы, Рубакин не уставал говорить: «Читателя „вообще“, как и книг „вообще“, не существует и существовать не может». Для Рубакина читатель — это прежде всего понятие социальное. «Интересы заведуют думами» — так неуклюже пересказал Рубакин знаменитую формулу Маркса о том, что общественное бытие определяет сознание людей.

В свое время вызывала яростное возражение мысль Рубакина о том, что «сколько разных читателей, столько и разных содержаний у одной и той же книги». При всей внешней парадоксальности эта мысль была не только верной — она основывалась на практике библиотечной работы, на изучении читателя. Впоследствии, разъясняя эту мысль, Рубакин писал: «В чем же главное значение книжного влияния? Не столько в том, что читатель выносит из книги, сколько в том, что он переживает во время ее чтения». Следовательно, необходимо заботиться не только о том, чтобы создавалась книга, полная мыслей и чувств, но и знать, когда и какому читателю ее рекомендовать. В тридцатые годы критики Рубакина забывали, что именно эти принципы лежали в основе работы огромной армии библиотекарей-энтузиастов, что в той подлинной культурной революции, которая происходила в нашей стране, идеи Рубакина нашли свое конкретное воплощение и дали обильные и богатые всходы. Изучение читателя, поиски форм такой пропаганды книги, которая — одновременно — была бы и руководством чтения, широко развито именно в нашей стране, и в этом заслуга человека, чьи мысли не утратили своей ценности и в наше время.

Не следует забывать и того, что Рубакин был одним из тех, кто впервые поставил на очень высокий нравственный пьедестал работу библиотекаря. В наших частых — иногда грубоватых, иногда изысканных — спорах о книгах мы забываем о сотнях тысяч людей, являющихся проводниками этой книги. В нашей стране сотни тысяч библиотек, в них самоотверженно работают люди, бескорыстно преданные своему делу. Любой, кто хоть сколько-нибудь соприкасался с работниками сельских и районных библиотек, не может не поразиться энтузиазму этих мужчин и женщин, готовых пройти по бездорожью десятки километров, чтобы достать нужную читателю книгу. В ненастье, в дождь, в снег идут они в районный центр, чтобы прослушать обзор книжных новинок, послать запрос в большую публичную библиотеку, достать читателю редкое издание… «Выбрать книгу для своего и чужого чтения — не только наука, но и искусство», — говорил Рубакин. В работу человека, стоящего за библиотечной стойкой, принимающего и выдающего книгу, Рубакин внес элемент искусства — творчества.

5

Литературное наследие Рубакина-популяризатора огромно. Им было написано около 250 книг, рассказывающих о самых разнообразных областях знания — биологии, астрономии, физике, химии, географии… Трудно найти какую-нибудь современную Рубакину науку или область знания, о которой он не писал. Успех его книг у читателя был колоссален. Тираж его изданий до революции превысил 15 миллионов экземпляров. Без обиняков можно сказать, что Рубакин заслужил название «народного писателя» — по его книгам приобщались к знаниям миллионы людей.

В архиве Николая Александровича Рубакина хранятся многие тысячи писем его корреспондентов. Большую их часть составляют письма русских рабочих и крестьян самых разных поколений. «Дорогой наш самоучитель…» — так трогательно и наивно начинается одно из таких писем… В них выражены благодарность и уважение к писателю, который открывал глаза миллионам трудящихся на значительнейшие явления в жизни природы и общества.

Но с книгами Рубакина случилось, казалось бы, самое страшное, что только может случиться с книгами, — они не пережили самого автора. Больше того, автор надолго сам их пережил… Некоторые книги Рубакина переиздавались в двадцатых — тридцатых годах, время от времени и сейчас еще встречаются редкие переиздания этих книг. Но тем не менее непреложным остается факт: после великой культурной революции, происшедшей в нашей стране, научно-популярные книги Рубакина, для которых, казалось бы, исчезли все цензурные и иные препоны, начали терять своего читателя. Означает ли это, что все многолетние и страстные поиски Рубакиным такого «ключа», который открывал бы для популяризатора сердце и ум читателя, оказались напрасными? И что сам читатель — тот самый, которого Рубакин считал высшим судией писателя, — отверг как надуманное всю деятельность Рубакииа — теоретика популяризации? Если бы дело обстояло именно таким образом, то нам следовало бы писать о большой трагедии человека и мыслителя…

Но в действительности никакой трагедии не было. Напротив, естественная смерть рубакинских научно-популярных книг в советское время была столь же закономерной, как и огромный их успех у дореволюционного читателя. И то и другое подтверждало правоту мыслей Рубакина о том, какой должна быть научно-популярная книга.

Какой же она должна быть? Чтобы определить это, Рубакин не стал искать специального термина у тех психологов, множество книг которых он прочел. Он выразился предельно кратко и ясно: книга должна быть «подходящей» для читателя. В одном из своих обращений к читателям Рубакин раскрыл, какое содержание он вкладывал в это так ненаучно звучащее слово «подходящее»: «Подходящей книгой называется такая, которая в наибольшей степени соответствует всем твоим качествам и свойствам: например, запасу твоих знаний, складу твоего ума, твоим желаниям и стремлениям, вообще всем твоим душевным качествам, интересам и выгодам, также твоей подготовке, уровню твоих знаний, умственному твоему развитию, обстоятельствам твоей жизни».

Огромный, ни с чем не сравнимый успех рубакинских книг объясняется тем, что их автор писал только «подходящие» для своего читателя книги. В каждой из них за простотой сюжета, лаконизмом и народностью языка стоял огромный труд, изучение читателя, отличное знание не только «обстоятельств его жизни», но и уровня стремлений, интересов, языка. От популяризатора Рубакин требовал, выражаясь языком современной техники, полной синхронизации с запросами и особенностями читателя. Общеизвестно, что те, кто дают хорошие советы, редко их сами исполняют. Рубакин не только давал советы, он блестяще демонстрировал возможность их выполнения.

Но совершение того, к чему стремился Рубакин, чему посвятил он свою деятельность популяризатора — социальное и политическое освобождение трудящихся, — неминуемо влекло за собою умирание рубакинских книг. Изменились не только «обстоятельства жизни» того массового читателя, для которого писал Рубакин. Изменились его интересы, его понятие о «выгоде», изменились уровень знания, умственное развитие. Словом, появился совершенно новый читатель, которого Рубакин не знал и для которого Рубакин не писал и писать не мог. Книги его стали вытесняться другими, более реально отвечающими запросам нового читателя. Жизнь доказала бесспорную правоту популяризаторских идей Рубакина — доказала на судьбе его собственных книг.

Может показаться странным, что Рубакин с его фанатической верой в самообразование и силу научной популяризации никогда не пытался полемизировать со словами Фарадея о том, что «популярные книги никогда научить не могут». Полагаю, что происходило это не от авторитета автора этих слов — в борьбе за свои идеи Рубакин боролся и против больших авторитетов! — а потому, что задачу популяризации Рубакин видел вовсе не в том, чтобы «научить». Именно поэтому он так легко отказывался от научной терминологии, именно поэтому в его книгах нельзя обнаружить признаки математического аппарата, а некоторые сложнейшие явления он старался объяснить столь просто, что вместе со сложностью иногда исчезало существо этого самого явления. На такие потери Рубакин шел совершенно сознательно. Он считал, что научно-популярная книга должна не столько учить, сколько образовывать. Человеку знания нужны прежде всего для того, чтобы понимать и мыслить. Популяризатор выращивает не знания, а мировоззрение. В этом объяснение того, почему Рубакин, не будучи специалистом по астрономии, физике и многим другим наукам, считал возможным для себя писать о них научно-популярные книги. Больше того: Рубакин, столь приверженный к систематизации, был уверен, что «целесообразнее всего вести популяризацию не по наукам и их системам, а по вопросам, освещая каждый вопрос с возможно большего числа сторон». Ни в одной его книге не присутствует одна наука в «чистом» виде. Рядом с астрономией соседствует история, в географию врывается геология, о медицине интересно рассказывается в книжке, посвященной вулканической деятельности Земли. Легко себе представить, что почти любая научно-популярная книга Рубакина способна вызвать у ученого рецензента массу недоуменных вопросов, если не прямое возмущение. Нетрудно найти в книгах Рубакина непоследовательность изложения, загромождение подробными рассказами о необыкновенных случаях, катастрофах, о всяких диковинках. Рубакин при жизни не раз сталкивался с таким мнением о своих книгах. Недаром он говорил, что обычно научно-популярные книжки хвалят другие читатели, а не те, для кого книжки пишутся.

Мерилом ценности научно-популярной книги Рубакин считал не объем даваемых ею знаний, а ее влияние на читателя. Важно в книге одно — какие мысли она вызовет у читателя, на что подтолкнет. В статье «Как писать научные книги для массового читателя» Рубакин говорил: «Книгу надо писать так, чтобы она с самого начала создавала эмоциональную почву в читателе. На деле же мы видим обратное: сначала писатель сеет, а о почве не думает». В своей писательской практике Рубакин стремился прежде всего дать яркое представление о важности, жизненном значении того, что он собирается объяснять читателю.

Многие критики Рубакина упрекали его в склонности к эффектам. В его книгах детально рассказывается о гигантских катастрофах, о потоках лавы, сжигающих на своем пути города, о деревнях, провалившихся в пропасти во время землетрясения, о людях, поражаемых ударами молнии. Действительно, почти каждая книга Рубакина начинается детальным рассказом о необыкновенных, часто трагических по своим последствиям, явлениях природы. Но писатель никогда при этом не преследовал своей целью поразить читателя. В своих советах популяризаторам он писал: «Если популяризатор дает факты, он отнюдь не должен их цитировать; он должен картинно и подробно описывать их, сводя свои описания если уж не к беллетристике, то к полубеллетристике». Из этого заявления не следует делать вывод, что Рубакин мог поступаться достоверностью ради того, что он (очень неудачно) называл «беллетристикой». Если хоть чем-нибудь будет нарушено ощущение правдивости, точности — все ценное, что содержится в книге, исчезнет!

Все необыкновенное, потрясающее, о чем рассказывается в книгах Рубакина, имеет точные приметы времени, места. Если рассказывается об обвале в Швейцарии, то обязательно приводится не только название долины, дата обвала, но и час, когда обвал произошел, длительность, указывается, сколько миллионов кубометров земли было обрушено в долину, перечисляются названия пострадавших деревень, количество убитых и раненых. Если описывается оползень Соколиной горы в Саратове в 1884 году, то это описание делается со скрупулезностью официального акта о происшествии.

В понятие «эмоции» Рубакин вкладывал еще и публицистичность. Почти все научно-популярные книги Рубакина писались с необходимой оглядкой на царскую цензуру. Но тем не менее в каждой из них — о какой бы науке в ней ни писалось — неуклонно проводится мысль о борьбе бедных и богатых, о несправедливости существующего социального строя. В некоторых книгах Рубакина, рассказывающих о каменном угле, о добыче железа, о поваренной соли, целые страницы посвящены страшным картинам жизни рабочих. Каторжным условиям труда, полному отсутствию техники безопасности, нищенскому заработку. Все книги Рубакина человечны и социальны — в самом прямом и непосредственном смысле!

Но, конечно, больше всего взгляды Рубакина на задачи научно-популярной книги сказались в его стиле и языке. Это и понятно. Ведь автор ни на одну минуту не переставал видеть перед собой того живого, конкретного читателя, с которым он беседует. Недаром Рубакин советовал авторам научно-популярных книг, перед тем как сдавать в печать рукопись, обязательно прочитывать ее вслух некоторым из тех читателей, для кого эта книга писалась.

Рубакин рассказывал, что, решив писать научно-популярные книги, он предварительно составил специальный словарь из таких слов, какие заведомо будут понятны всем без исключения его будущим читателям. Он попросил своих многочисленных корреспондентов — учителей и библиотекарей — прислать ему дневники, школьные сочинения и письма взрослых рабочих, занимающихся в воскресных школах и пользующихся библиотеками. Рубакин получил более десяти тысяч таких сочинений. Из них он выбрал полторы тысячи слов, понятных — как он считал — всем. И решил пользоваться только ими. Пушкиноведы подсчитали, что в произведениях великого поэта, создателя нашего литературного языка, насчитывается около 21 тысячи разных слов. Между тем Пушкину не нужно было рассказывать о существе ньютоновской механики, об успехах физических и других естественных наук за десятки лет, ему не нужно было объяснять явления сложные — объяснять только словами, образами, без помощи спасительной математики… Так, может, следует возмутиться нарочитым обеднением языка, усмотреть в этом принижение и науки, и литературы, обидеться за читателя, которого писатель не приподнимал вверх, а перед которым он снисходительно опускался на корточки… Рубакину приходилось выслушивать и такие упреки.

Но каждый раз он упрямо на это отвечал: а читатель? Разве имеет право популяризатор не думать о главном — поймут ли его? Для Рубакина это был самый главный, самый основной вопрос в научной популяризации. Уже на закате своей деятельности популяризатора, в статье, написанной в 1927 году, он категорически настаивал: «Для успешной популяризации необходимо перевоплощение популяризатора в своего читателя». Приступая к созданию огромной серии научно-популярных книг, Рубакин в отношении языка был беспощадно ригористичен. Он считал, что писатель не вправе употреблять такие слова, которые имеют не один смысл. Нельзя пользоваться в научной книге такими словами, как «материал», «образ», «тело», «явление», ибо читатель связывает с этими словами определенные, ему хорошо известные понятия. Да, в нелегкие условия работы поставил самого себя этот теоретик популяризации, когда он стал проводить в жизнь свои же собственные советы.

Рубакин — не Пушкин, и навряд ли найдутся исследователи, которые захотят подсчитывать точное количество слов, которыми он пользовался. Вероятно, если бы такие досужие любители нашлись, они установили бы, что Рубакин не уложился в прокрустово ложе полутора тысяч слов. Последние книги Рубакина, такие, как «Вечное движение», где ему пришлось рассказывать о новейших открытиях в физике и химии, намного более сложны по языку, нежели его первые популяризаторские книги. Но ведь за те два-три десятка лет, которые отделяют первую по времени написания книгу Рубакина от последней, менялась не только наука, менялся и сам рубакинский читатель. Менялся необыкновенно быстро. Молодой рабочий, к которому Рубакин обращался перед началом первой мировой войны, мало чем напоминал того забитого полудеревенского и деревенского паренька, о котором думал писатель, создавая свои первые книги в начале девяностых годов прошлого столетия. «Но ведь читатель-то и представляет настоящую цель популяризации, а популяризатор и процесс его работы, и его книги — не более как „средства“, ведущие к этой цели», — говорил он. Современным критикам научно-популярных книг Рубакина, отворачивающимся от невыразительности или бедности его языка, негодующим против вульгаризации сложных явлений, следует во всей конкретности представить себе читателя рубакинских книг в конце прошлого века.

И язык рубакинских книг не был ни бедным, ни маловыразительным. Он был предельно простым и экономным. Эти требования Рубакин начинал выполнять уже с названия книги. Название должно абсолютно точно раскрывать содержание. У читателя не должно быть никаких сомнений в том, что предлагает ему автор. Это точные ответы на точные вопросы.

«Что такое кометы?»

«Как и когда разные народы научились говорить каждый на своем языке?»

«Вода над землей, под землей и на земле».

«Камни, которые падают с неба».

«Самые дикие люди на земле».

В названиях книг не должно содержаться ничего загадочного. Если Рубакин давал своим книгам название не сразу понятное, то он его обязательно снабжал разъясняющим подзаголовком. Название «Вещество и его тайны» показалось ему слишком общим, и он дает подзаголовок: «Как построена вселенная из различных веществ».

Не следует осуждать нашего современного читателя, которого раздражают архаизмы рубакинского языка, его — несмотря на экономное и даже скопидомное использование слов — многословность. Просто наш современник, обогащенный огромным количеством слов и понятий, хочет скорее добраться до сути. А Рубакин на страницах своих книг развертывает плавный и неторопливый рассказ — с многочисленными отступлениями, с десятками разных случаев, происшествий, историческими рассказами или анекдотами, житейскими примерами. Ведь Рубакин писал для читателя, который читал очень медленно, которому популярная книга заменяла беллетристику, историю: она входила в голодный книжный лимит, на котором жил его читатель! И любая — о чем бы в ней ни рассказывалось — книга Рубакина должна была насытить своего читателя волнением перед драматическими судьбами людей, негодованием против несправедливо устроенной жизни, изумлением перед богатством человеческого ума. Не надо упрекать Рубакина за то, что «беллетристика» в его книгах была невысокого качества, — он не был художником; и что очерковые страницы его книг ниже лучших образцов русского очерка — он не был очеркистом; и что научная суть его книг о науке несовершенна — Рубакин не был ученым. Во всех этих ипостасях его невозможно наградить никаким титулом — ни «великим», ни «выдающимся», ни каким иным. Но в своих произведениях он выступает в другом и главном своем качестве — просветителя. И вот здесь-то он с полным основанием может быть назван по заслугам великим просветителем! Не художническим, не научным целям посвящены его книги, а просветительским. В этом его сила, его значение, и под этим углом, а не под каким-либо другим, следует рассматривать композицию, и стиль, и язык его книг.

И тогда нас перестанет раздражать то, что Рубакин страны света называет по-старинному — «полночь» и «полдень», что он вместо «испаряется» пишет «усыхает», что он может сказать о море, что оно «просторно», что в поисках доступных образов он способен сравнивать Кара-Бугаз с «неглубокой лоханью», которую «налили водой и поставили в теплую избу». Язык рубакинских книг носит следы неустанной заботы автора о том, чтобы простыми и точными образами объяснить сложные явления природы. И очень многое удавалось Рубакину, и даже избалованного читателя поражает силой точного образа: «У всех наших рек, текущих с полдня на полночь или с полночи на полдень, левый берег нарастает, правый разрушается; значит, эти реки передвигаются бочком», «Волны моря делают ту же работу, что и волны речные. Только у морских волн больше силы, чтобы разрушать, и меньше силы — строить».

Но меньше всего Рубакин нуждается в том, чтобы в его сочинениях выискивать литературные находки, свежие и смелые образы и этим подтверждать писательские достоинства книг великого русского просветителя. В одном брезгливо-ворчливом отзыве о Рубакине, напечатанном в «Новом времени», его критики презрительно говорили, что невозможно оценивать писательские способности человека, который книги свои не пишет, а «выстреливает»… Навряд ли Рубакин обиделся на это сравнение. Он писал свои научно-популярные книги быстро, захлебываясь, он спешил к своему читателю.

В 1911 году в письме к Рубакину Корней Иванович Чуковский писал: «Еще мальчишкой я собирал копейку за копейкой, чтобы купить Рубакина „Чудо на море“, „Рассказы о делах в царстве животных и растений“… Какой Вы счастливый человек! Вы знаете, что нужно людям, и Вы делаете именно то, что нужно… Это не суфле, не шоколад, нет, это хлеб!»

Да, хлеб… Черный, насущный, иногда наспех выпеченный хлеб образования… И где уж тут было думать об изысках. И уж о чем никогда не думал Рубакин, это о посмертной своей литературной славе!

Известен случай, когда либреттист, писавший для Петра Ильича Чайковского либретто «Пиковой дамы», использовал в знаменитой арии Томского «Если б милые девицы…» стихотворение, не имевшее ни одной буквы «р». Он ее писал, имея в виду певца, который картавил и букву «р» не выговаривал… Это забавная история о том, как литератор разрешил маленькую задачу. Но представим себе, что не один — и притом далеко не главный, — а все певцы невыносимо картавили бы, шепелявили и от автора либретто потребовали, чтобы он выступал бы не только в качестве литератора, но и логопеда… Вот почти такую же невероятную по своей трудности задачу поставил перед собой Рубакин. Он сознательно шел на очень крупные литературные «убытки», он понимал, что языковые ограничения, которые он себе предписал, неминуемо вызовут ограниченную во времени жизнь его книг. Неизвестно, думал ли Рубакин о своем великом современнике Льве Толстом, посчитавшем необходимым перестать писать гениальные романы и начавшем сочинять дидактические рассказы «для народа»… Но несомненно, что творческие возможности Рубакина-популяризатора были в действительности намного больше, чем это демонстрируют его книги.

Вот уж действительно кто при всей своей нелюбви к стихам мог повторить слова великого поэта: «Умри, мой стих, умри, как рядовой…» Как и Маяковскому, Рубакину было «наплевать на мраморную слизь» и «бронзы многопудье». Ему нужно было протянуть руку помощи живому, нуждающемуся в нем современнику. И когда он это делал, для него не существовали никакие чисто литературные соображения. И его совершенно не занимал вопрос: останутся ли его книги для будущих поколений? Научно-популярные книги Рубакина умерли. Но они умерли, как отважные, храбрые рядовые бойцы, сделав свое великое дело и навсегда заслужив благодарность потомков.

6

«Двадцать лет спустя», «Десять лет спустя»… В том возрасте, когда впервые читаешь Дюма, названия его знаменитых романов потрясают прежде всего цифрами лет, оставшихся позади. Подростку они кажутся нереальными — так их много! В старости эти цифры утрачивают свой устрашающий смысл. И спокойно можно думать о том, как они прошли, — не десять, не тридцать, а полных сорок лет, проведенных в стране, не ставшей родной ни на один день из этих сорока лет. Для Рубакина окончание этих сорока лет означало и конец жизни. Ему шел восемьдесят пятый год, и уже не осталось никаких надежд на встречу со своей родиной, своим народом — со всем, что он так сильно любил и кому служил всю долгую жизнь.

Как сказались на нем эти сорок лет? Не стали ли они неосознанной, а может быть, и осознанной формой эмиграции? Или, во всяком случае, стремлением изолировать себя от сквозняков, а то и ураганов революционной эпохи? Эти вопросы естественны, они возникают даже при самом благожелательном отношении к патриарху русского просветительства, от них не следует отмахиваться. Попробуем ответить на эти вопросы так, как это кажется нам.

Рубакин уезжал (как оказалось, уезжал навсегда) из России в 1907 году. Таких уезжающих, после разгрома революции, было очень много. Уезжали еще недавние пылкие «революционеры», а ныне разочарованно-усталые литераторы, адвокаты, студенты. Уезжали, чтобы «отдохнуть» от революционной горячки, пожить спокойно в уютной и комфортабельной Европе, где не печатаются ежедневно в газетах списки повешенных, где нет военно-полевых судов, земских начальников, звероподобных черносотенцев… Уезжали за границу и те, кто больше не мог оставаться на родине, за кем, по горячим следам их работы, шли жандармы, кто уезжал, чтобы снова и снова упорно трудиться над приближением часа новой революции… С кем из них был Рубакин?

Перед отъездом из России Рубакин прощался со своей библиотекой. Ему предстояло расстаться с плотно набитыми полками, длина которых (их вымерил, прощаясь с библиотекой, ее хозяин) составляла одну версту, 250 сажен и 9 дюймов… На них стояло больше сотни тысяч томов. Эти тома Рубакин не продал, не увез — он их подарил петербургской «Лиге образования». На торжественной церемонии передачи Рубакин выступил с речью, которая при всей старомодно риторической форме не оставляла сомнений в том, в каком качестве Рубакин уезжает из России.

Он говорил:

«Делая неизбежный логический вывод из основных посылок того мировоззрения, которое я имею честь разделять со студенческой скамьи, я, скромный работник в области народного просвещения, считаю делом своей чести и совести служить победе этого мировоззрения не только одним пером, а потому передаю частную собственность в нераздельное общественное владение — прежде всего петербургского пролетариата и трудовой интеллигенции».

Какое понятие Рубакин вкладывал в слова «мое мировоззрение», раскрывается его страстной полемикой с растерявшимися отступниками, с откровенными ренегатами. Эта полемика велась им тогда, когда в литературе и искусстве самодовольные юнцы, приват-доценты, мечтающие о профессорской кафедре, версификаторствующие девицы содрогались от отвращения при слове «народ». Рубакин презирал эту «чистую публику» с такой силой, что его публицистика того времени по своему тону напоминала библейские проклятия пророков. Он отказывал им в праве называться образованными людьми, считать себя интеллигентами. Этот книжник, великий любитель и ценитель книг, с отвращением отбрасывал великолепно изданные альбомы и пышные тома, посвященные описанию редких книг прошлого века, он презирал моду на коллекционирование книг, на холодное любование драгоценными гравюрами в них, уникальными переплетами. В своих статьях, посвященных русской интеллигенции после революции 1905 года, Рубакин производит беспощадную чистку «рядов интеллигенции». Он исключает из ее состава всех, кто свои интересы, вкусы ставит выше интересов общества. Он торжественно лишает этого звания «перебесившихся» вчерашних студентов, начавших успешно приспосабливаться к казенному пирогу: «Точно так же не интеллигент тот, кто отдает свой ум, талант, силы, энергию и хотя бы даже самую выдающуюся ученость существующему государственному строю и работающий для его поддержания, улучшения и приспособления к нуждам тех общественных классов, которые живут на неоплачиваемый чужой труд, на „добавочную стоимость“».

Но Рубакин не только — в выражениях, напоминающих церковную формулу отлучения от церкви, — отлучал от лона интеллигенции пораженцев и отступников. Он убежденно предсказывал, что рабочий класс вырастит свою интеллигенцию, которая сменит интеллигенцию буржуазную и станет носителем самых высоких творческих идей: «На фабриках, на заводах, на железных дорогах, в рудниках, даже в солдатских казармах быстро наросла новая сила — сила мыслителей». Рубакин с тем большим правом мог об этом говорить, ибо он немало сделал, чтобы в рабочем классе скорее вырастала эта новая и могучая сила.

Поражение первой русской революции проложило водораздел между последовательными бойцами за социальное переустройство мира и их случайными попутчиками. Но еще в большей степени этот водораздел был проложен не поражением, а победой революции. Размежевание после Великого Октября 1917 года было окончательным, внесшим полную и исчерпывающую ясность в позицию русской интеллигенции. Рубакин в это время находился там, куда с большим трудом доходил гул революционного вулкана. Зато он был завален прессой, которая из номера в номер, каждый день, сообщала о том, что большевики разрушили Кремль, разграбили музеи, перебили русскую интеллигенцию. Ни на один день не стал Рубакин отступником. В конце 1918 года в письме к Горькому он пишет: «Я приветствую нашу милую, дорогую, близкую и далекую социалистическую республиканскую Россию, осуществляющую мечту моей жизни».

Как некогда библиотека на Подьяческой, дом, где жил в Кларане Рубакин, стал местом, куда тянулись все, кто нуждался в книге для революционной борьбы. Библиотека Рубакина занимала целый этаж большого пятиэтажного дома. Может быть, с точки зрения рафинированного библиофила в ней было не очень много редкостных книг, изданных в нескольких нумерованных экземплярах, дорогих инкунабул, продукции первых типографий. Рубакинская библиотека не была всеядной, она носила боевой и целенаправленный характер своего собирателя. В ней была полная, исчерпывающая коллекция всех русских журналов и газет, начиная с шестидесятых годов, все издания — книги, журналы, газеты, брошюры, плакаты — эпохи первой русской революции, редчайшее собрание нелегальной литературы… Конечно, скромных средств Рубакина не могло хватить на то, чтобы постоянно пополнять библиотеку и держать ее на том исключительно высоком уровне, каким должно было быть «рубакинское собрание». Литературные заработки Николая Александровича были невелики, расходы на оплату огромной квартиры превышали намного этот заработок. При всей своей купеческой бережливости (вот это было одно из немногих воспитательных достижений его отца!) Рубакин сводил концы с концами лишь благодаря пенсии, которую он получал от Советского правительства с 1930 года. Но авторитет знаменитой библиотеки и ее владельца был так высок, что не иссякал поток книг и других самых разных изданий, посылаемых ему безвозмездно с разных концов света, в первую очередь из Советского Союза. Рубакин получал все советские главнейшие периодические издания, множество книг. В его библиотеку перешли, по завещанию их владельцев, многие замечательные собрания книг, такие, как собрания дочери Герцена — Натальи Александровны, собрание участника Парижской коммуны Густава Броше. Утро Рубакина начиналось с приемки и разбора огромной почты. Сортировались и раскладывались книги, газеты, журналы. Они уже не помещались на стеллажах, а заполняли все жилые комнаты, лежали под кроватями, забивали переднюю и коридоры, лежали сугробами на чердаке. Близкие Рубакина жаловались, что в этом доме, получавшем сотни газет, им приходится бегать в киоск покупать газеты для своих личных надобностей, — хозяин дома не разрешал отрывать ни от одной из газет клочка бумаги, чтобы записать номер телефона… Все сортировалось, подшивалось, регистрировалось. В восемьдесят лет уже трудно сидеть за столом и писать новые книги, новые статьи. Но осталась библиотека, которая завещана им его родине, ее надо пополнять, держать в таком состоянии, чтобы это знаменитое собрание книг не только долго — вечно могло служить советскому народу!

Последние годы жизни Рубакина были отмечены самыми большими горестями и радостями из всех, какие он знал. Ему — человеку фанатической веры в силу просвещения — пришлось стать свидетелем такого духовного одичания, какого не было в Европе со времен средневековья. Каждое известие, приходившее из фашистской Германии, вызывало в нем отвращение и отчаяние. На площадях городов сжигают книги! Содрогаясь от бессильного гнева, Рубакин смотрел на газетные фотографии: беснующиеся человекоподобные в коричневых мундирах обливают бензином и поджигают самое великое, драгоценное, что создала человеческая мысль! Рубакин был убежден, что люди, способные сжигать книги, способны и сжигать детей, женщин, стариков. Ему очень скоро пришлось убедиться в своей правоте. Всего лишь через несколько лет маленькая Швейцария, где он жил, высилась одиноким островком в Европе, порабощенной и обесчещенной фашистами. Порвались его многолетние связи со своими единомышленниками и книголюбами из многих европейских стран, все страшнее становилось за свою родину, столкновение мира социализма с фашизмом казалось все ближе и неизбежнее.

Когда это неизбежное произошло, черная туча горя и страха остановилась над головой старого Рубакина. Она стояла долго, непереносимо долго для человека, который не может ждать потому, что в его распоряжении осталось ничтожно мало времени… В его уши врывались захлебывающиеся от торжества марши и сводки, передаваемые немцами со всех радиостанций Европы. Эти сводки были наполнены названиями, такими родными и дорогими — города, библиотеки которых он хорошо знал, там жили люди, с которыми он постоянно переписывался, куда десятки лет посылал статьи, запросы, советы… Надо было обладать неиссякаемым рубакинским оптимизмом и верой в победу духовного начала, чтобы в эти годы не пасть духом. Рубакин духом не пал. По-прежнему в 5 часов утра он садился за стол и трясущимися, уже непослушными руками вскрывал почту, раскладывал книги и газеты, делал записи на библиотечных карточках. Если бы случилось самое страшное, что могло случиться, и победил бы фашизм — все, что было содержанием жизни Рубакина, оказалось бы ненужным, погибшим… Но Рубакин продолжал работать, полный веры в то, что его страна, в которой осуществилась мечта его жизни, выстоит и то, что он делает, будет жить.

В эти трагические годы Рубакин испытал горькую отраду близости с теми, для кого жил и трудился. Невоюющая, нейтральная Швейцария стала местом, куда стекались те советские военнопленные, которым удалось бежать из страшных немецких лагерей. Прорываясь сквозь проволоку под высоким напряжением, преследуемые пулями охраны, выдрессированными для охоты за людьми собаками, они пробирались в леса и горы, где могли быть французские маки, герои итальянского Сопротивления, дивизии югославских партизан. А когда это было невозможным, оставалось одно — достичь границы единственной в центре Европы страны, еще не занятой фашистами. Неласково, скорее озлобленно, со смешанным чувством страха и неловкости встречали их щвейцарские власти. Они боялись немцев, не скрывавших, что им в высшей степени плевать на нейтралитет Швейцарии. Но и выдать беглецов было невозможно — этому препятствовали традиции «вечного нейтралитета», законов Красного Креста и всяких либеральных конвенций, заключенных здесь, в этой самой Швейцарии. Выход был в том, чтобы для советских военнопленных создать условия, немногим отличающиеся от тех, которые были у немцев. И если для немногих беглецов из армий англичан и французов условия их жизни соответствовали правилам всяких конвенций, меньше всего они распространялись на советских людей. Забота о своих земляках, запертых в специальные лагеря, стала главным для Рубакина в эти годы. Личное общение с ними было строго запрещено. Но он завязал с советскими воинами постоянную, все возрастающую переписку. Хлопотал перед Красным Крестом и швейцарскими властями об улучшении условий их жизни. Старался через все рогатки военной Европы дать знать родным военнопленных. И взял на себя заботу о снабжении их книгами. Посылал тысячи книг из собственной библиотеки, организовал сбор книг и журналов среди своих знакомых, среди всех сочувствующих ему людей. Для многих сотен и тысяч людей, полностью изолированных от своей родины, доносившиеся до них рубакинские слова утешения, ободрения, веры в будущее были огромной нравственной помощью.

Чуковский был прав, называя Рубакина «счастливым человеком». Рубакин дожил до победы. Его народ оказался сильнее фашистской, черной нечисти. Советские люди освободили Европу от человекоподобных, сжигающих людей и книги. Это была победа духа, и старый просветитель понимал, что в этой победе есть и частица его жизни, его труда.

Рубакин охотно называл себя «старым ворчуном». В этом было что-то от стариковского кокетства. Он хорошо знал, какая это неправда! Сквозь упрямый педантизм привычек в нем всегда светилась юношеская жажда все знать, обо всем прочесть, стремление подраться за свои идеалы. Мерилом жизни Рубакин считал работу, а работал он по-юношески — взахлеб, с наслаждением. В 1928 году в письме к своему другу И. И. Лебедеву он писал:

«Думать о своем стариковстве — это значит заниматься крайне вредным и разрушительным самовнушением. Уж лучше Вы, дорогой, бросьте заниматься таким делом, окружите-ка себя лучше молодежью, да и пропитайтесь-ка ее молодым, жизнерадостным настроением.

Мне уже 65 лет, но я никогда не считал и не считаю себя стариком, я работаю без воскресений и каникул вот уже 50 лет… Нет, стремления молодости — это и мои стремления, настроение борьбы — это и мое настроение, вера в полную возможность осуществления социального строя на принципах действительно новых, справедливых, трудовых — это и моя вера до сих пор и до конца жизни».

* * *

В гигантском каталоге всесоюзной Ленинской библиотеки шифр многих книг начинается с букв «Рб». Это книги рубакинского фонда. Они одеты в простые, прочные переплеты, и почти каждая хранит следы напряженного духовного труда людей: подчеркнута карандашом фраза, поставлен на полях восклицательный знак, непонятной скорописью набросана только что возникшая мысль. Может быть, карандаш, нанесший эти следы, держал в руках Владимир Ильич Ленин, может быть, Плеханов, Вера Фигнер… А в некоторых книгах самого Рубакина все белые, не заполненные текстом места исписаны мельчайшим, бисерным, трудноразбираемым почерком. Карандашные строчки жмутся друг к другу, взбираются вверх, окружают колонцифру, спускаются по книжным полям вниз… Ну, так смело может обращаться с книгой только сам хозяин! И действительно, это следы неустанной работы Рубакина над своими книгами. И над одухотворением нескольких поколений народных масс России, как сказал о его работе Горький.

Это глубокий след, который не заметет время.

1978

Карл Левитин

Лучший путь к человеку

Хиггинс. Это самая трудная работа, за которую я когда-либо брался… Но если бы вы знали, как это интересно — взять человека и, научив его говорить иначе, чем он говорил до сих пор, сделать из него совершенно другое, новое существо.

Б. Шоу, «Пигмалион»

Слева от меня сидел отец Александр, преподаватель языка богослужения, напротив — отец Иона, благочинный академического храма, а справа — Алан Хейс, англичанин, бывший директор школы для слепых и глухих, а теперь, по старости лет (в Англии после определенного возраста нельзя занимать административные посты), — просто учитель в ней. Официальные тосты уже прошли, и каждый мог теперь предложить тост за что ему хочется. Хейс до сих пор не произнес ни слова, рассеянно глядел вокруг, когда нас водили по Лавре, и даже в великолепном музее Духовной академии, открытом лишь для таких не совсем обычных делегаций, в которую мы с Хейсом попали благодаря чистой случайности, и то, казалось, остался равнодушным. Но тут он вдруг оживился и даже встал: «Есть много путей к богу, и один из них — в этом месте я не стану говорить, что он лучший, — тот, что выбрали люди в доме рядом с вами, где мы были сегодня утром. Мой тост — за учителей Загорского интерната».

Мы выпили, закусили монастырской рыбкой. Хейс опять вернулся к своим мыслям. Отцы — очень приятные, очень образованные и интеллигентные молодые люди (за спиной четыре года семинарии, четыре — академии и три — аспирантуры при ней), согласно кивнули головами в высоких черных клобуках: да, высокий гость из Англии прав, путей к богу много…

* * *

Путей вообще в жизни много, и какой лучше — сразу не скажешь. Вот из Дубны, например, ехать в Москву через Загорск неразумно — теряешь время, перебираясь с Дмитровского шоссе на Ярославское. Но даже торопясь, я всегда делал этот крюк — после ядерных разговоров и впечатлений хотелось хоть глазом скользнуть по куполам Троице-Сергиевой лавры… Что тут лишний десяток-другой километров, когда простая автомашина превращается в машину времени! Нельзя было, конечно, предположить, что именно этот путь — самый прямой между двумя синхрофазотронами: ведь я ничего не знал тогда о Загорском интернате для слепоглухих детей, хотя он куда ближе к Москве, чем прославленный дубненский институт.

Почему из этого интерната Хейс вышел совершенно ошарашенным и вся экскурсия в Лавру прошла для него впустую — это я понимаю. Мне неясно другое: как он, научивший за свою жизнь стольких слепых читать и стольких глухих говорить, сам не слышал и не читал о том, что делается здесь? Впрочем, я знаю как — не пишут, вот и не читал. Наверное, о дубненском ускорителе он вполне наслышан… И откуда ему знать те слова, что сказал на защите докторской диссертации Мещерякова Эльконин, известный наш психолог? Слова, впервые связавшие между собой два синхрофазотрона — физический и психологический.

* * *

Никто не выглянул в окно, когда роскошный и чудовищно огромный лимузин, на котором нас привезли, въехал во двор интерната. Пятьдесят детей, но ни один не соблазнился звуком клаксона и блеском никеля.

Они слепы и глухи. Вечная беззвучная ночь окружает их. Лишь немногие различают яркий свет и громкий звук. Страшное, огромное неизмеримое несчастье. Весь наш мир, полный красок и музыки, для них — недоступная далекая планета. Как объяснить такому ребенку, что есть отец, мать, небо, земля? Что существуют человеческая речь, состоящая из слов, и буквы, которыми эти слова можно писать. Что муки голода прекратятся, если напрячь гортань, расположить язык и зубы определенным образом и издать неслышимые ему самому звуки, который поймет некто невидимый и даст пищу, питье, укроет, выкупает. Что выпуклые точки на листе — это не просто неровности, нет, это мост, соединяющий отчаяние и счастье. Как объяснить все это человеческой плоти, в которой нет не только мыслей, но даже желаний, и которая попросту перестанет быть, если вовремя не втолкнуть в нее пищу, — даже жевать не умеет слепоглухой от рождения ребенок?! Святотатственно звучит по отношению к внешне неотличимому от человека существу, но это даже не животное, это — растение. Тростник, клонимый ветром.

* * *

«Весной прошлого года мы столкнулись с возможностью принять на наш факультет молодых людей, лишенных зрения и слуха. Понимая, насколько это важно в методическом, научном и философском отношении, Министерство высшего образования разрешило нам принять их вне конкурса, но с обязательной сдачей экзаменов. Все они экзамены сдали и были приняты. Кончился первый семестр их обучения у нас, и можно уже подвести некоторые итоги. Но главное ясно — это, конечно, из ряда вон выходящий случай».

Так открыл заседания ученого совета психологического факультета МГУ его декан Алексей Николаевич Леонтьев. Далее шло деловое обсуждение — как кто сдал антропологию и логику, как идет усвоение истории и биологии, в чем трудности, какая нужна помощь. Но мне слушалось плохо. «В результате мы можем считать, что слепоглухие студенты учатся не хуже других. А по чувству долга — целеполаганию — они далеко впереди». Слова эти запали в душу. Не видя и не слыша, учиться в Московском университете «не хуже других». Упрямо идти к цели, «далеко впереди» зрячих и слышащих, когда вся жизнь, казалось бы, бесцельна — бессветна и беззвучна. «Тростник, но тростник мыслящий» — в сто первый раз приходили на память слова Паскаля — самое, на мой взгляд, точное определение человека.

* * *

И вот тут — узел проблемы. Что есть человек? Избранное дитя господне, уже при рождении наделенное божественной душою, которую надо лишь пробудить? Или же он приходит в наш мир совершенно нагим — снаружи и внутри, и то, что мы потом назовем его душой, не родится вместе с ним, а возникает, лишь когда он соприкоснется с той жизнью, которую мы сами для себя создали? Спор далеко не абстрактный и вовсе не теологический. Да он и не под силу отцу Александру и отцу Ионе, несмотря на всю их ученость. Нет, ему суждено было быть решенным по соседству — на загорском синхрофазотроне.

Впрочем, инициативу святые отцы упустили совсем недавно: попытки экспериментально — и потому наглядно — доказать божественную сущность человека продолжались до самого последнего времени. И без того безмерно несчастные дети попадали в монастыри, где их безбожно дрессировали, заставляли бить поклоны и бормотать молитвы. Технику обучения тщательно скрывали, но зато результаты рекламировали безудержно. «Духовно прозревшие», «осененные божеской благодатью» вселяли в паству чувства, потребные пастырям. Пробудить в слепоглухонемом сыне божьем образ его небесного отца — вот то единственное, что надо сделать. Остальное придет само собой — бессмертная душа, всегда таящаяся в теле, как в темнице, разовьется, едва получив первый толчок. Эта идея до сих пор руководит многими педагогами-дефектологами. В 1948 году во Франции тридцать шестым изданием вышла книга Л. Арну «Души в темнице». «Цель обучения слепоглухонемых, — считает известный профессор, — пробудить в них мысль о всевышнем. Именно для этого надо учить их словесной речи, ибо жестами невозможно выразить абстрактную идею бога».

У нас в Москве до недавнего времени шла пьеса Вильяма Гибсона «Сотворившая чудо». В ней рассказана история обучения самой известной слепоглухонемой — Елены Келлер. До последних дней жизни — а она умерла в 1968 году — вокруг ее имени сиял ореол человека, отмеченного небом. Ее фотографии появлялись вместе с портретами кинозвезд, ее принимали президенты и короли, а написанные ею религиозно-философские книги выдавались за откровение свыше. Писала же она то, что читала, и получался очень неплохой идеологический бизнес: господь бог устами несчастной, которую он вразумил, вещает именно то самое, что и окружавшие Елену Келлер бесчисленные проповедники и философы. А не нравится господь бог — пожалуйста: саморазвивающийся дух без помощи извне приходит к тем же вечным истинам, что и буржуазные моралисты и идеологи.

Так вот, вся пьеса построена на одной центральной идее. Отправляя к маленькой Елене Келлер учительницу, директор знаменитой Перкинсовской школы для слепых и глухих детей Майкл Анагнос напутствует ее, сравнивая слепоглухонемого ребенка с сейфом, к которому надо подобрать ключ. Если это удастся, то могут обнаружиться сокровища — разумеется, духовные. Задача молодой учительницы Анны Сулливан, таким образом, вовсе не в том, чтобы наполнить сейф сокровищами человеческой психики, ей надо лишь дать им оттуда выход. Анне Сулливан — по пьесе — удалось найти такой ключ. Им оказалось слово — слово «вода», которое произнесла Елена, когда они вдвоем возились с водяным насосом. В театре в этот момент дают занавес, но зритель должен понять, что самое главное событие в жизни Елены Келлер произошло и теперь пробудившаяся наконец в ней душа саморазовьется и вслед за первым словом «вода» другие слова водопадом побегут одно за другим с ее уст.

* * *

«Тщательное знакомство с записями об обучении и жизни Елены Келлер, анализ других высказываний и описания процесса обучения ее Анной Сулливан противоречат такому пониманию развития психики слепоглухонемого ребенка, который хотя бы в малейшей степени мог напоминать внезапное пробуждение сознания. В действительности психическое развитие Елены Келлер было другим, а идея „внезапного пробуждения“ была лишь данью распространенной точке зрения в психологии и педагогике того времени».

Это — из докторской диссертации Александра Ивановича Мещерякова.

* * *

«Она сидела передо мной, точно замурованная в мраморном склепе, куда не проникало ни малейшего звука или луча света, и только ее бледная белая ручка, просунувшись сквозь щель в стене, тянулась к добрым людям за помощью — чтобы не дали они уснуть ее бессмертной душе».

Это Чарлз Диккенс в «Американских заметках» рассказывает, как он в 1842 году увидел Лору Бриджмен, первую в истории слепоглухонемую, овладевшую речью. Ее учителем был некогда знаменитый, а теперь совсем уж позабытый врач Самюэл Гридли Хаув — основатель той самой знаменитой Перкинсовской школы в Вотертауне, под Бостоном, откуда пришла помощь Елене Келлер. Этот необыкновенный человек был в Европе гарибальдийцем, в Америке — борцом против рабства и всегда и всюду стремился уменьшить человеческие страдания.

В тех же «Американских заметках» Диккенс приводит отрывки из истории болезни Лоры Бриджмен, написанное рукой доктора Хаува: «Родилась она в Ганновере, штат Нью-Гэмпшир, 21 ноября 1829 года… Улыбка матери не вызывала у нее ответной улыбки, голос отца не учил ее подражать звукам и интонациям; мать с отцом, братья и сестры были всего лишь предметами, на которые натыкались ее пальцы и которые отличались от мебели только теплотой и способностью передвигаться, а от собаки и кошки не отличались и этим. Но бессмертный дух, заключенный в этом теле, не мог умереть — он не был ни искалечен, ни изуродован.

…Мы взяли предметы, которыми человек пользуется каждый день, как, например, ножи, вилки, ложки, ключи и т. п., и наклеили на них ярлычки с их названиями, отпечатанными выпуклыми буквами. Девочка тщательно их ощупывала и, естественно, вскоре заметила, что извилистые линии, обозначающие „ложку“, так же мало похожи на линию „ключа“, как сама ложка мало похожа на ключ.

Затем ей стали давать ярлычки уже без предметов, и она вскоре сообразила, что на них оттиснуты те же знаки, что и на ярлычках, наклеенных на предметы.

…Через некоторое время ей стали давать уже не ярлычки с целым словом, а отдельные буквы, напечатанные на разных кусках бумаги… Девочке знаком давали понять, что она сама должна сложить из них слова „книга“, „ключ“ и т. п. И она это выполняла.

До сих пор процесс был чисто механическим — так умную собаку обучают разным фокусам. Несчастная девочка, совершенно ошарашенная, терпеливо, вслед за педагогом, повторяла все, что тот делал. Но теперь она начала кое-что понимать: интеллект ее заработал. Она сообразила, что, следуя этим путем, она сможет выразить знаком то или иное представление, возникшее в ее мозгу, и сообщить это другому уму, и лицо ее сразу приобрело нормальное человеческое выражение. Это уже не была собачка или попугай — в ней пробудился бессмертный дух, жадно ухватившийся за новое звено, устанавливавшее связь между нею и другими носителями этого духа. Я почти точно могу сказать, когда девочку озарил свет истины. Я понял, что величайшее препятствие осталось позади и теперь нужны лишь терпение и упорство — обычные, простые усилия».

* * *

— Так что же, они — и Анна Сулливан, и Самюэл Хаув, и сама Елена Келлер, наконец, — обманывают? И Джемс, и Лендеринк, и Риман, и все другие, кого вы мне советовали почитать, — все не правы? А вы правы и точно можете сказать — не было никакого озарения, ничего дремлющего раньше в душе не проснулось ни у одного из слепоглухонемых? Так, Александр Иванович?

— Так. То есть, конечно, сознательно никто никого не обманывал — они свято верили в неожиданное прозрение. Но ошибались.

— А ваши студенты — те четверо, что учатся в МГУ? Ну, хорошо, языку вы их научили без помощи озарения извне. Но откуда эта жажда к познанию? «Целеполагание», как говорит ваш коллега. Ведь учатся они как проклятые, без минуты отдыха, а цель впереди — лишь узнать еще больше. Такому научить нельзя, это изнутри. Что побуждает их заниматься, скажем, высшей нервной деятельностью, психологией, физиологией? Что это, если не саморазвитие духа, бессмертной человеческой тяги к знанию?

— Психология и физиология — это, простите, пустяк. Научить пользоваться ложкой — вот что было трудно.

— Александр Иванович, к чему эти парадоксы? Что в ней, в ложке? Ну, ел бы руками, но при этом днями и ночами изучал Павлова и Сеченова — так ли уж страшно? Не с ложки же начинается человек, не с галстука и шляпы.

— С ложки! С вилки, стола, ночного горшка, тарелки, стула, рубашка, кровати, стен, потолка! Человек человеком не рождается — он им становится. В нем ровно столько от человека, сколько он присвоил человеческого, сколько он увидел, услышал, унюхал вокруг себя, сколько сделанных общественным трудом вещей попало ему в руку и на язык. Понять, что между твоим ртом и вкусной пищей с какой-то стати должна вклиниваться ненужная и неудобная железка — это уже значит пройти полпути к очеловечиванию! И нет тут никаких парадоксов! Простите, я увлекся…

* * *

Парадоксы неудержимо влекут человеческую мысль. Не я один, наверное, отдал в юности свое сердце Бернарду Шоу. Но теперь, когда я перелистываю «Пигмалиона», профессор Хиггинс, мой прежний кумир, не кажется более таким уж глубоким, а его друг полковник Пиккеринг — вершиной человечности, да и вся их затея с Элизой Дулитл представляется мне довольно мелкой. Обоих джентльменов вытеснили из моей души новые знакомые — Мещеряков и Ильенков, его давнишний друг, тоже доктор, но не психологических, а философских наук. Вытеснили, хотя у Александра Ивановича так же мало от язвительности, резкости и легкомыслия аристократа-фонетика, как у Эвальда Васильевича — от военной выправки полковника английских колониальных войск.

И все-таки — как дань старой и верной любви и одновременно признание в новой — несколько строк из «Пигмалиона»:

Миссис Пирс. …Нам еще придется быть очень щепетильными с этой девушкой в вопросах личной опрятности.

Хиггинс. Безусловно. Вы совершенно правы. Это очень важно.

Миссис Пирс. То есть мы должны приучить ее к тому, что она всегда должна быть аккуратно одета и не должна разбрасывать повсюду свои вещи.

Хиггинс (подходя к ней, озабоченно). Вот именно. Я как раз хотел специально обратить на это ваше внимание. (Повернувшись к Пиккерингу, которому весь этот разговор доставляет огромное удовольствие.) Должен вам сказать, Пиккеринг, что все эти мелочи чрезвычайно существенны. Берегите пенсы, а уж фунты сами себя сберегут — эта пословица так же справедлива для формирования личности, как и для накопления капитала.

Мещеряков и Ильенков, вытеснив из моего сердца Хиггинса, Пиккеринга, сделали в то же время многое понятным в словах и поступках двух джентльменов. Профессор Хиггинс, конечно, мог позволить себе, к досаде миссис Пирс, разбрасывать повсюду свои вещи — это давало Бернарду Шоу сюжетный ход с домашними туфлями. Однако тот же Хиггинс понимал, что уличной цветочнице, задумавшей стать герцогиней, позволить этого нельзя. Но для слепоглухонемого ребенка такое «неорганизованное» поведение равносильно гибели — он просто не смог бы стать человеком. Это, наверное, и есть главный вывод, к которому пришел Александр Иванович Мещеряков.

* * *

…Эвальд Васильевич Ильенков тоже говорит озабоченно, и разговор доставляет мне огромное удовольствие, но совсем по другим причинам, чем Пиккерингу. Мы сидим втроем у Ильенковых. Для Александра Ивановича разговор, видимо, тривиален, я же нахожу в нем подтверждение своим мыслям — тем, что пришли в голову после чтения двух огромных томов диссертации Мещерякова, книг и статей, которые он посоветовал мне просмотреть, после всего, что я увидел и услышал в последние месяцы.

— «Что есть мышление?» — этим вопросом философия мучается по крайней мере две с половиной тысячи лет, и конца спорам пока, увы, не видно… Может даже показаться, что ответить на него вообще невозможно — одни, мол, гипотезы, равно недоказуемые, ибо равно неопровержимые. А ведь это основной вопрос, основная проблема моей науки. В этой связи я свою встречу с Александром Ивановичем почитаю прямо-таки за счастье. Мы с ним долго не виделись — с тех пор, как окончили МГУ. Учились вместе на философском, но только он специализировался в психологии — отдельного факультета тогда еще не было. Когда он рассказал о своей работе со слепоглухонемыми детьми, я не сразу понял, какая удача мне выпала. Это пришло позже. Мечта любого философа — наблюдать процесс мышления от нуля, в таком же чистом виде, в каком химик видит свои реакции в пробирке, в стерильной реторте. А для тех, кто работает в Загорске, это не мечта, а ежедневная служебная обязанность. И что важнее всего — выполнять эту обязанность можно только на основе ясной и верной модели того, что есть мышление, что такое человеческая психика вообще. На основе неточных, тем более ложных представлений вы тут мыслящее существо не вырастите, не создадите — получится только калека, урод. Либо вообще ничего не получится. Настоящий «экспериментум круцис» для теоретических представлений о том, что такое мышление, что такое мыслящее существо, в чем суть человеческой психики вообще.

Ребенок, лишенный всех способов получить информацию о внешнем мире, — это лишь человеческий материал, который имеет возможность стать человеком. Насколько это удастся — целиком зависит от совместной деятельности педагога и ребенка. Им вдвоем надо решить почти неразрешимую задачу — полностью создать человеческую личность, начиная с пустого места. Педагогу в этой работе ничто не мешает, но и не помогает. Если что-то не продумать, упустить какую-нибудь мелочь — это сразу становится очевидным. Самое простое, обычное, чему мы никогда не вздумали бы учить своих детей, — улыбка, мимика лица, выражающая радость, гнев, согласие, протест — сотни разных чувств и состояний. У слепоглухого ребенка ничего этого нет, и, радуясь, он может вдруг исказить черты своего лица гримасой, похожей на наше выражение боли. По заказу профессора Соколянского было создано более десятка масок, ощупывая которые его воспитанники постигали язык общепринятой человеческой мимики. И пантомиме их тоже надо специально учить. Помнишь, Саша, ты рассказывал, как сбрил бороду и несколько дней изумлялся, насколько невыразительна нижняя часть лица? Помнишь, как тебе вновь пришлось осваивать мимику, восстанавливать забытый язык подбородка? Мелкий вроде эпизод, но как много в нем видно!

А вот случай, который объяснил мне еще больше. В Загорске был очень трудный мальчик: когда его привезли, он лежал в углу и ни на что не реагировал — только ел и спал. Прошли годы, прежде чем удалось научить его одеваться, обслуживать себя, он стал даже говорить. Но никому не приходило в голову внушить мальчику, что в этом мире существует не одно только добро. И вот когда он оказался в коллективе своих сверстников, те стали подшучивать над ним. Например, дактилировали ему в руку — то есть «говорили» с помощью специального алфавита, состоящего из комбинаций пальцев, так называемой «дактилологии», — чтобы он лез в шкаф или снимал ботинки прямо на уроке. Он беспрекословно выполнял все подобные команды — не мог даже вообразить, что окружающие способны на злую насмешку. И в тот миг, когда понял: весь мир совсем не такой, каким виделся раньше, люди, оказывается, могут говорить неправду, нервы его не выдержали. Долго не могли вывести мальчика из глубокого шока.

Упустили очевидную, пожалуй, вещь в воспитании, которая к нормальному ребенку приходит сама собой, — и вот какой неожиданный результат: на какое-то время получился такой же инвалид, как и бандит, — только наоборот. Тысячу раз был прав Даниил Борисович Эльконин, когда, выступая на защите докторской диссертации Мещерякова, уподобил Загорский интернат «психологическому синхрофазотрону». «Загорский детский дом для психологов и педагогов — все равно что синхрофазотрон для физиков», — сказал он. Наблюдая слепоглухих детей, можно исследовать тончайшие нюансы становления человеческой психики. Я правильно говорю, Саша?

— Правильно, Эвальд. Только, пожалуй, не о главном. Когда человек уже понимает какой-то язык, когда ему можно что-то сказать, жестами, словами — то все становится несколько проще, хотя, с другой стороны, — труднее. С мальчиком, о котором ты говоришь, случай действительно тяжелый, но мы исправили свою педагогическую ошибку. Но когда к нам привозят ребенка, слепого и глухого ко всему на свете, без желаний, без каких бы то ни было мыслей, как установить с ним контакт? Он не интересуется ничем — любой предмет, который вы вложите в его руку, тут же падает на пол.

Раньше все мы были абсолютно уверены, что человек родится с так называемым поисково-ориентировочным рефлексом, что в нем заложено стремление познавать окружающий мир. Но вот раз за разом мы убеждались, что рефлекса этого у наших слепоглухих детей просто нет.

Нормальный ребенок, едва появившись на свет, сразу попадает в какую-то определенную среду, и она приносит ему пользу либо вред. Свет, тепло, улыбка матери, звук ее голоса — все это проникает в его мозг, и там образуются связи. Они возникают очень быстро — дело это для организма сверхважное, и достаточно одного-двух подкреплений, чтобы такая связь замкнулась, — малыш уже ищет что-то, что-то исследует, к чему-то тянется. Полное впечатление, что он с этим и родился.

Но на слепоглухонемого ребенка среда таким образом не воздействует, и у него не появляется вовсе никакой ориентировочной деятельности. Нелегко идти против обстоятельств, но против фактов — и вовсе невозможно. Нам приходится усомниться в существовании безусловного рефлекса, из которого вырастает любознательность и жажда исследовать окружающий мир, — из нашей работы следует, что рефлекса такого у наших слепоглухих детей нет. Ведь ничто не заставляет слепоглухонемого ребенка заинтересоваться предметом, который вы ему дадите, если он не служит тому, чтобы удовлетворять какую-нибудь из его потребностей.

Что же остается? Как пробиться к его мозгу, который пока еще — всего лишь вполне исправный механизм, предназначенный для мышления, но в нем надо соединить между собой многочисленные части, чтобы он смог перерабатывать «сырье» — сигналы окружающего мира?

Остаются лишь неустранимые потребности живого организма — в еде, в питье, в тепле. Используя их, мы должны создать условные рефлексы, чтобы вывести слепоглухонемого ребенка из состояния полного безразличия к жизни. Нам надо извлечь максимум возможного из известного факта: хотя такой ребенок с тупым равнодушием роняет или бросает карандаш, коробку спичек, ключ, но если засорится соска, то он станет ее ощупывать.

И вот, когда после долгого и упорного труда воспитателя слепой и глухой ребенок, если ему хочется есть, начинает тянуться к ложке, тогда он и делает свой первый шаг на пути к человеку. И потом, когда он так же вынужденно приобретает интерес к сотням и тысячам других предметов нашего быта — учится не бегать нагишом, что кажется ему естественным, а надевать рубашку и ботинки, чтобы не было холодно; не разбрасывать свои вещи повсюду, что легко и просто, а складывать в тумбочку, чтобы всегда найти их там; когда заведенный в человеческом обществе порядок и созданная людьми предметная, бытовая культура становятся ему нужными, а потому — понятными, тогда и только тогда появляется возможность научить такого ребенка языку. То есть довершить превращение его в человека.

* * *

…Александр Иванович взглядывает на часы и умолкает. Время и в самом деле не раннее. И хотя у Ильенковых привыкли, наверное, к таким вот ночным собеседованиям, мы с Мещеряковым быстрее допиваем чай и откланиваемся.

— А знаете вы, — говорит он мне вдруг на лестнице, — что Чарлз Дарвин написал специальную работу «О выражении эмоций», в которой доказывается, что улыбка у человека — врожденная? Одним из аргументов его было, что Лора Бриджмен всегда улыбалась, разговаривая, — помните другого Чарлза, Диккенса? Нам сейчас кажется странным: такой большой ученый, как Дарвин, не проверил факты, не выяснил, что мимике надо учить, и дело это непростое — вот Эвальд рассказывал сегодня о масках Соколянского. Странно… Собрать такой огромный материал по происхождению видов на земле, тщательно изучить гору сведений, осмыслить их — а тут ошибиться. А ведь знаете, какой это авторитет — Дарвин, пойди поспорь.

…Странно, пожалуй, другое, думал я, пока ехал домой с Рублевского шоссе, где живет Мещеряков. Каждое слово, даже ошибочное, промолвленное великим ученым, как бы выбито в мраморе — это как раз понятно. А вот как все-таки находят в себе люди смелость идти наперекор авторитетам — вот что поистине удивительно. Легко ли сказать — нет поисково-ориентировочного рефлекса! Не раз и не сто, наверное, пришлось все взвесить и перепродумать, прежде чем выступить с таким заявлением.

Ну, а, с другой стороны, зачем так уж нужно, чтобы этот рефлекс был безусловным? К чему было эволюции снабжать нас им с рождения? Может, он тоже — вроде дарвинской улыбки? Ведь главное положение самого Дарвина — выживает лишь то, что нужно, целесообразно, остальное эволюцией отсеивается. А зачем нашему мозгу нести в себе эту программу — «ищи, исследуй, изучай!»? Зачем?

«Мозг есть не орган мышления, а орган выживания…» — крутилось у меня в голове фраза из книги, которую я в то время усиленно штудировал. Не мышления, а выживания… Смысл этих запавших в память слов настолько вдруг поразил меня, что я остановил машину и полез в портфель. Вот она, эта книга, — «Принципы самоорганизации», сборник выступлений крупнейших специалистов, собравшихся в США, недалеко от Иллинойского университета, на вилле Аллертон. Так где же тут это место? Не то, не то… Вот! Георг Цопф, известный американский кибернетик: «Иногда мне кажется, что мы упускаем один важный пункт, когда так ревностно пытаемся вытаскивать сладости из мешка с биологическими гостинцами. Дело в том, что это вовсе не мешок рождественского деда. Все предметы в нем взаимосвязаны, и за попыткой выхватить только одно блестящее обобщение тянется хвост из многих противоречий. Как видно, многие из нас верят, что мы можем моделировать „высшие мыслительные функции“, не принимая во внимание низшие мыслительные функции и тем более „немыслительные“ функции какого угодно уровня… мы продолжаем игнорировать, что основная масса нервной системы предназначена не для наслаждений чистого мышления о произвольных проблемах, а скорее для ограниченной, грязной ежедневной работы — поддержания и координации некоторых скучных и незаметных мелких констант. Можно привести сильные доводы в пользу того взгляда, что „высшие“ умственные функции определенно служат низшим процессам. Эта точка зрения изложена в словах Альберта Сент-Дьердя: „Мозг есть не орган мышления, а орган выживания, как клыки или когти…“»

На всякий случай я положил в книгу закладку. Получается, значит, так. Раз наш мозг сформировался для того, чтобы дать человеку преимущество в эволюционной гонке с выживанием, то все в нем — его высшие отделы, вся сложная структура, иерархия уровней — для того, чтобы впитывать среду, приспосабливаться к ней. Мы потому и уцелели, что мозг наш — отличное, гибкое устройство для улавливания самой неуловимой информации, выработки наилучшей стратегии выживания в самой сложной, самой изменчивой среде. Но тогда может статься, что предпрограмма деятельности мозга свяжет его, если вдруг придется столкнуться с новой, необычной средой. А он должен суметь выжить в любых условиях! Конечно, хорошо обладать прямо сразу, с рождения, рефлексом, заставляющим исследовать окружающий мир, — но это в наших нынешних привычных условиях. Не лучше ли было эволюции отшлифовать мозг человека таким образом, чтобы тот или иной рефлекс образовывался, только если это выгодно, то есть если вынуждает к этому среда?

Считает же специалист по искусственному мозгу Вильям Росс Эшби, один из ведущих нынешних кибернетиков, что ни одно свойство мозга не может быть ни хорошим, ни плохим само по себе — все зависит от окружающей среды. Его выступление на Аллертонской конференции — тут же, в той же самой книге. Да вот оно:

«Не существует мозга (естественного или искусственного), хорошего в любом абсолютном смысле — все зависит от обстоятельств и требований. Любая способность, проявляемая мозгом, хороша только условно. Любопытство — вещь хорошая, но много антилоп погибло, остановившись поглядеть на шляпу охотника. Должна ли организация мозга антилопы быть такой, чтобы в результате привести (или не привести) к временной неподвижности, зависит, очевидно, от того, насколько многочисленны в окружающем мире охотники с ружьями… Обезьяны с оперированным мозгом набирали в некоторых тестах больше очков, чем нормальные: оперированные были более терпеливыми и усидчивыми, тогда как нормальные проявляли излишнее беспокойство и все время отвлекались.

Вы все еще находите это положение спорным? Тогда я готов отстаивать ту идею, что человек не обладает ни одной умственной способностью, которая была бы „хорошей“ в абсолютном смысле.

Я уверен, что нет ни одного свойства или способности мозга, обычно считаемых желательными, которые не становятся нежелательными при другом типе окружающей среды. Приведу несколько примеров.

Хорошо или плохо, что мозг обладает памятью? Это хорошо, только если внешняя среда устроена так, что будущее часто повторяет прошлое; если бы события будущего часто были бы противоположны, память была бы невыгодна. Такая ситуация наблюдается, когда крыса, обитающая в канализационных трубах, сталкивается с окружающей средой, называемой „системой предприманки“. Обычная крыса очень подозрительна и берет незнакомую пищу только маленькими порциями. Однако, если вкусная пища появляется в одном и том же месте три дня подряд, крыса обучается и на четвертый день отравляется и умирает. Крыса же, лишенная памяти, будет и на четвертый день так же подозрительна, как и в первый, и выживет. Таким образом, в данных условиях память явно невыгодна. Длительное существование в подобной среде приведет при прочих равных условиях к эволюции в направлении уменьшения емкости памяти.

В качестве второго примера…»

Стоп! Хватит и одного — и так убедительнее некуда. И в самом деле, отчего бы природе не оказаться еще более мудрой, чем мы о ней думаем, почему бы ей не подготовить наш мозг к любым неожиданностям, лишив — а не наделив! — его за время эволюции всех и всяких заданностей? Совершеннейший механизм, готовый встретить любые требования окружающей среды: надо память — будет память, не нужна она — пожалуйста, ее нет; выгоден ориентировочный рефлекс — он очень быстро вырабатывается, вреден он — так что ж, мозг вовсе не запрограммирован «чтоб непременно с рефлексом»…

Интересно получается, подумал я, пряча книгу в портфель и поворачивая ключ зажигания. Но еще прежде чем двигатель успел завестись, я понял, что едва ли стоит выносить эту мою незрелую доморощенную гипотезу на обсуждение Академии наук.

* * *

Доклад Мещерякова на заседании президиума Академии наук представлял академик Семенов. Николай Николаевич охарактеризовал работу школы Соколянского — Мещерякова как далеко еще не оцененный по заслугам и тем более не исчерпанный клад для науки. «Я надеюсь, — сказал он, — что дело это привлечет к себе более серьезное внимание, нежели то, которое ему до сих пор оказывалось».

Большой, настоящий ученый сумел увидеть истинный смысл работ со слепоглухонемыми детьми, хотя психология и далека от тех наук, которыми он занят. Тем, что удалось сделать Александру Ивановичу, подведен итог давнему спору. Все, кто писал об обучении слепоглухонемых — а их многие десятки, не только педагогов и врачей, но историков, литераторов, общественных деятелей и, конечно, теологов, — считали, что способность к общению, к речи уже заложена в человеке, надо лишь ее пробудить. Им словно не приходило в голову, что слепоглухой, а потому, естественно, и немой от рождения ребенок не только не знает, что есть слова, обозначающие предметы, но даже о существовании самих предметов и внешнего мира не имеет никакого представления. Если такой ребенок так и не усваивал никакой речи, его объявляли слабоумным, идиотом, если же, крайне редко, удавалось научить ребенка говорить, то его считали феноменом, сверхгениальным, умудренным свыше. Сначала — язык, язык во что бы то ни стало, а там уж можно внушить любую идею, рассказать о любом предмете. Слову приписывалось волшебное, мистическое свойство воздействовать непосредственно на «бессмертную душу». Или, в новейшей терминологии, на психику. На психику, которой еще нет, которую именно и надо создать!

Эта точка зрения настолько овладела умами, что противоречащие ей факты просто не принимались во внимание. Никто не пытался анализировать историю Елены Келлер, а ведь она была написана ею самой и многократно публиковалась.

Маленькая девочка, которая ничего не видела и не слышала, боялась оторваться от платья матери. Кейт Келлер была даже рада этому: хоть дочка и мешает, но зато все время перед глазами. Елена притрагивалась к каждому предмету, что ее мать брала в руки, со многими из них она научилась правильно обращаться. Она знала, как режут хлеб, как размешивают сахар в чашке, как наливают воду в чайник. Имитация этих простых действий и стала ее первыми жестами, которым, правда, никто не придавал значения, они даже сердили семью отставного капитана Артура Келлера: вместо всем понятных слов ребенок подавал какие-то нелепые знаки.

Но именно эти знаки, родившиеся в общении — деловом, предметном общении, — были зачатками языка. Им бы, однако, ни за что не развиться, если бы в доме не жил еще один человек, всего на три года старше Елены.

«Постоянными моими товарищами в то время были маленькая черная девочка по имени Марта Вашингтон, дочка нашей кухарки, и Белла, престарелый сеттер, бывший некогда замечательной охотничьей собакой. Я всячески пыталась научить ее моим знакам, но она оказывалась невнимательной и непонятливой. Встает, бывало, раза два презрительно фыркает, лениво потянется да уйдет на другую сторону камина и ляжет спать, а я, скучная и сердитая, отправляюсь отыскивать Марту».

Благодарная память Елены Келлер не случайно сохранила имена этих двух существ, сыгравших огромную роль в ее жизни. Верная собака не смогла усвоить того, что Елена называла «мои знаки», но чернокожая девочка улавливала их смысл мгновенно. И в мерцающем сознании слепого и глухого ребенка родилась важная мысль: люди все-таки отличаются от собаки и кошки, хотя и тем, и другим свойственна «теплота и способность передвигаться». Доктор Хаув уже не мог бы сказать про нее тех страшных слов, что он записал в истории болезни Лоры Бриджмен.

«Марта понимала меня, и мне нетрудно было заставлять ее делать все, что я хотела. Мне доставляло удовольствие командовать ею, и она обыкновенно покорялась мне, потому что я была сильна, ловка, бесстрашна, всегда отлично знала, чего хотела, и, чтобы поставить на своем, не задумываясь пускала в ход зубы и когти. Мы проводили много времени в кухне: лепили булки из теста, мололи кофе, вертели мороженое, кормили кур и индюшек, толпившихся у кухонного крыльца».

Так, у кухонного крыльца ежедневно происходило приобщение слепоглухонемого ребенка к миру предметов. А долготерпение и добрая душа чернокожей девчушки с гордой фамилией Вашингтон поддерживали отчаянные попытки Елены Келлер превратить копирование действий с этими предметами в жесты, понятные хотя бы для одного человека в окружающем мире.

И лишь много времени спустя мать ее, прочитав «Американские заметки» Диккенса, написала доктору Хауву в Перкинс, близ Бостона, письмо со слезной мольбой о помощи. Самюэл Хаув к тому времени четыре года как умер, но новый директор школы Майкл Анагнос откликнулся на отчаянный призыв и прислал в дом Келлеров учительницу, двадцатилетнюю Анну Сулливан, слепую, окончившую эту же Перкинсовскую школу, которой врачи сумели частично возвратить зрение.

Анна в течение шести лет жила в Перкинсе вместе с знаменитой Лорой Бриджмен и полгода тщательно изучала записи покойного доктора Хаува, но этим и ограничивались ее познания в тифлосурдопедагогике — науке об обучении слепоглухонемых. Впрочем, и науки никакой в то время не было, и можно с уверенностью сказать, что, попади в ее руки более запущенный ребенок, Анна Сулливан, при всем ее педагогическом таланте и самоотречении, едва ли могла бы что-либо сделать.

«Так что есть некоторое основание сказать, что первой учительницей Елены Келлер была маленькая негритянка Марта Вашингтон».

Осторожный тон этой фразы вызван, видимо, тем, что она взята из докторской диссертации, защищенной Александром Ивановичем Мещеряковым.

* * *

Из Загорского интерната Алан Хейс уходил, прижимая к груди щенка, — наверное, тоже сеттера; во всяком случае, про себя я назвал его Беллой. Длинноухий, с блестящими глазами, совсем как живой — такого не купишь в магазине. Его сделали своими руками дети, лишенные зрения и слуха. Они же обшивают малышей, делают мебель, изготавливают булавки. Молоток, отвертка, рубанок, швейная машинка, утюг — все это в их руках работает не хуже, чем у обычных детей в обычной школе. Но производственные мастерские здесь — не просто место, где проходят уроки по труду. Тут формируются человеческие личности. Гвоздь и пила, игла и ножницы, так же как ложка и вилка, как и другие гениальные изобретения, сделанные людьми — и сделавшие людей, — очеловечивают слепоглухонемого ребенка. Ведомый учителем, он проходит в своем развитии долгий путь, одоленный человечеством, овладевает общечеловеческой мудростью, сконцентрированной в предметах быта и в орудиях труда. Научившись держать в руках расческу и стамеску, он усваивает человеческое поведение, а с ним формируется и его психика.

Интернат — он и сейчас единственный в стране — был создан лишь в 1963 году. До этого времени родители слепоглухонемых детей обращались за помощью в Институт дефектологии, в лабораторию, которой сейчас руководит Мещеряков и где раньше работал его учитель, основатель советской тифлосурдопедагогики профессор Иван Афанасьевич Соколянский. Стационара в лаборатории не было, и родители получали лишь консультацию — методические советы, как им воспитывать своих детей. Первое и главное, говорили им, — это научить ребенка самообслуживанию: есть, пить, одеваться, убирать вещи на место, накрывать на стол и массе других необходимых в быту дел. Несчастные матери и отцы, готовые на любые жертвы, только бы увидеть своих детей осмысленными существами, воспринимали эти советы чаще всего с недоумением: «Да обслужить-то мы их сумеем, и накормим, и оденем, свои ведь, не чужие. Вы нам скажите, как их говорить научить, что нам делать, чтобы они хоть слово человеческое понимали?» Непросто, очень непросто было убедить их, что без простейших навыков не может возникнуть даже малейшей возможности научить ребенка думать — у него не появится образов предметов. А если не жгучая необходимость, то ни с какими предметами слепоглухонемой иметь дело не станет — он проявляет интерес лишь к тем из них, что связаны с самыми насущными его нуждами.

* * *

Альвин Валентинович Апраушев, директор Загорского детского дома-интерната, сказал: «Зрячего глухого обучить языку намного труднее, чем слепого и глухого».

Не ослышался ли я? Но нет — Хейс, выслушав дословно мой перевод, согласно кивает головой. Спрашивать объяснений было неудобно, но первый вопрос в Москве был об этой странной фразе.

«Ничего странного, — ответил Эвальд Васильевич, — глухой, но зрячий человек, как правило, не постигает не только устной речи, но даже письменное слово остается ему недоступным. Прекрасные станочники, слесари, но не могут написать заявление в местком. А причина? Да просто жестокая необходимость не давит на них. К чему учить слова, грамматику, если можно без труда изъясниться жестами? Конечно, в школе педагог требует изучать дактильный алфавит, пробует даже заставить говорить голосом. Но ведь вот педагог отвернулся, и можно разговаривать с друзьями простым и доступным способом — жестами.

Что вас так уж удивляет? Человек повторяет в своем развитии историю человечества. К чему это нашему предку было слезать с дерева и начинать ходить на задних ногах? Необходимость заставила — кругом враги, пищи нет, надо как-то изворачиваться. Как появился огонь, топор, лук со стрелами? Жизнь взяла за горло».

…Необходимость, как и раньше, диктует нам поведение, и, поняв это, тифлосурдопедагоги сознательно используют ее, работая со слепоглухонемыми. Необходимость стала частью оборудования, таким же прибором, как, например, телетактор.

* * *

Телетактор — это прибор, он позволяет нормальному человеку разговаривать с слепоглухими. Но телетактор — это не только прибор: он не позволяет нормальному человеку остаться слепым и глухим к человеческому несчастью — и человеческому героизму.

Когда на несколько секунд выключается звук и на экране — одно лишь неподвижное лицо, это жутко, и кинематографисты крайне редко используют такой сильный прием. В жизни все намного страшнее — она может выключить не только звук, но еще и изображение. К счастью, обычно, если нет эпидемий таких страшных болезней, как, например, краснуха, природа использует эту преступную силу не чаще, чем в одном из ста тысяч своих сценариев.

Но именно такой кошмарный фильм неотвязно перед глазами трех юношей и одной девушки. А передо мной — их лица, совсем не неподвижные, напротив — выразительные, одухотворенные, умные. Я слышу их голоса — чистый, абсолютно правильный выговор Саши, очень тихий и высокий дискант Наташи, громкую, но не совсем привычную речь Юры и совсем уж необычную мелодику, с которой произносит слова Сергей — он говорит почти без всякой интонации. Я сижу за обычной пишущей машинкой, а каждый из моих собеседников держит указательный палец на маленьком пластмассовом кружке, из которого высовываются шесть стерженьков — по три в двух вертикальных колонках. Каждой букве, цифре или знаку препинания соответствует своя комбинация из шести точек — это и есть азбука Брайля, которой пишут книги для слепых.

Пишущая машинка — мой рабочий инструмент, и разговаривать с ее помощью мне не кажется странным. Но слишком необычно сознание, что пальцы твои через ее клавиши вводят металлические штырьки в соприкосновение с живой плотью. Это ощущения слияния, прямо-таки физической связи с собеседником, настолько подавило меня, что я не сумел поговорить так, как хотелось бы. «Нет, учиться на психологическом факультете не очень трудно». — «Да, сейчас, в сессию, конечно, приходится подналечь». — «Ну конечно, потому что даем себе послабку: надо бы заниматься весь семестр по программе, но силы воли не хватает — возьмешь вместо учебника книжку и читаешь чуть не полдня». — «Да каждый раз разную — сейчас, вот, например, все мы оторваться не можем от „Я отвечаю за все“ Юрия Германа». Вот такой у меня вышел разговор.

Но тут пришел Ильенков. Его встретили как родного и буквально затащили к телетактору — изголодались по хорошей беседе. «Эвальд Васильевич, — сказал Саша, чеканя слова, — давайте что-нибудь философское. Например — о явлении и сущности».

Поговорили немного на эту тему, но без особого энтузиазма. «Я вот о чем хотела бы знать ваше мнение, — сказала вдруг Наташа, — может ли красивая, героическая смерть искупить беспутно прожитую жизнь?» Говоря, она одновременно нажимала клавиши — их, естественно, шесть — брайлевского устройства на своем пульте, чтобы Саша, Сережа и Юра могли ее слышать. «Нет, — тотчас же ответил Юра, не отрывая пальцы от прыгающих под ним штифтов, — нет, лучше жить хорошо, чем умереть хорошо». «А если ты по-другому поняла книгу Германа, то ошиблась», — поддержал его Саша.

* * *

Новогоднее письмо Саши Суворова О. И. Скороходовой

«Ольга Ивановна!

Пишу у А. И. Он и передаст Вам сие послание. Очень рад, что Вам понравилась моя басня. Что касается рифмовки, я считаю совершенно необязательным рифмовать целиком. Недавно заочно спорил в дневнике с Наташей К. (она тоже здесь, у А. И.). Я в пяти пунктах изложил свои требования к стиху:

1. Содержание — обязательное наличие в стихотворном произведении главной, пронизывающей или подытоживающей все произведение мысли.

2. Музыка стиха — ритм, непременно отражающийся в сердце автора (ибо есть такие другие сердца, которые никакими архигениальными стихами не проймешь) сильными ритмическими ударами.

3. Язык — не обязательно „цензурный“, но обязательно авторский разговорный язык, соответствующий своим звучанием играющей в сердце автора музыке стиха или помогающий нащупать такую музыку.

4. Рифмовка — не обязательно полная. Мой минимум рифмовки — две буквы в каждом из рифмующихся слов. Причем одна из них должна быть обязательно гласная, лежащая в ударном слоге.

5. Самостоятельность — при работе над стихом автор должен считаться только с личным опытом и с опытом признаваемых им авторитетов, а также великих мастеров, которых он считает своими учителями. Что касается моих стихов, то я пришлю те из них, которые в будущем войдут в четвертый брайлевский сборник моих стихов. Не все они соответствуют изложенным требованиям, так как требования эти созданы мною и сформулированы совсем недавно.

О себе писать не буду. Если интересно, расскажу при встрече. А пока до свидания.

Совсем было забыл. С Новым годом! И всего хорошего! Больше ничего не прибавлю, ибо до смерти надоела общепринятая, уже ничего не выражающая форма поздравления.

Прилагаю стихотворение:

Мне часто говорят о том, что я

Не знаю, для кого пишу стихи.

Читателя нет вовсе у меня.

Пишу затем, зачем и петухи

Встречают песней темноту и свет.

И сна певцам без этой песни нет.

Мне надо научиться ремеслу

Писателей, поэтов всех времен.

Тогда читателя я обрету

И мне судьею вечным станет он.

Но чтобы научиться, надо знать,

Кому и от кого стихи писать.

Едва ль поэт найдется хоть один,

Который преспокойно мог сказать

В начале самом своего пути,

Что есть кому его стихи читать;

Который с самого начала был

Известен всем и кое-кем любим,

Пусть я не знаю, для кого пишу.

Пишу я так, как говорить привык.

Я верю, что читателя найду, —

Не только у меня такой язык!

И мои мысли — тоже не мои:

Не у меня у одного они».

* * *

«Ректору МГУ

от гр. ЛЕРНЕРА Юрия Михайловича

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу допустить меня к вступительным экзаменам на дневное отделение факультета психологии по специальности „Педагогика и педагогическая психология“. В общежитии не нуждаюсь.

Профессию эту я выбрал по следующим соображениям. Зрение и слух я утратил еще в раннем детстве и в то же время пристрастился к лепке. Ей я и сейчас отдаю все свое свободное время. По этой части за время учебы в Народном университете изобразительного искусства имени Н. К. Крупской много чему научился. Стремление к лепке не пропадает, а усиливается. Естественно, что я поставил перед собой цель стать скульптором. К этой цели я упорно прокладываю дорогу.

Но теперь передо мной возник вопрос — где я мог бы принести больше пользы.

Я хорошо понимаю тот факт, что полноценным скульптором стать не могу, здесь одного желания мало. И поэтому решил посвятить себя педагогической научной работе. Обучаясь в интернате для слепоглухонемых детей, я убедился в том, как необходима лепка в воспитании и обучении детей с этими тяжелейшими дефектами. Ведь они могут познавать окружающий мир только на ощупь, им надо все показывать в доступной, ощутимой форме. Психика ребенка очень сложна, а слепоглухонемого — тем более. Она еще слабо изучена. Знание психологии в работе со слепоглухонемыми детьми имеет огромное значение.

Поступая на психологический факультет, я ни в коем случае не отказываюсь от своей заветной цели стать скульптором. Скорее, наоборот, я только приближаюсь к ней. Я имею и более отдаленные планы: пройти самостоятельно или как иначе программу исторического факультета, чтобы получить квалификацию учителя-историка. История — мой любимый предмет. Но главную роль в моей работе и тут будет играть психология».

* * *

«В редакцию газеты „Комсомольская правда“

Дорогая редакция!

В нашей стране есть люди, лишенные зрения, слуха и речи. На первый взгляд слепоглухонемой кажется совершенно оторванным от всеобщего мира, не имеющим возможности обращаться с широкими кругами людей, непригодным для трудовой жизни.

Но это, конечно, очень грубая ошибка. Как и все видящие и слышащие люди, слепоглухонемой может стать полезным и полноценным гражданином своей Родины. А для этого прежде всего требуется долгое и упорное культурно-духовное развитие человека под педагогическим влиянием. Ведь даже солдатами не рождаются.

Первая клиника для слепоглухонемых детей в нашей стране была открыта в городе Харькове. Ею заведовал профессор Иван Афанасьевич Соколянский. В настоящее время в Москве живет воспитанница харьковской клиники, известная всему миру своей замечательной книгой „Как я воспринимаю и представляю себе окружающий мир“, кандидат педагогических наук Ольга Ивановна Скороходова.

…Сотрудники нашего Загорского детского дома прокладывают мостики из мира слепоглухонемых в мир видящих и слышащих. Ребят учат голосовой речи, знакомят с плоским шрифтом, чтобы они свободно могли обращаться с видящими путем начертания букв на ладони рук.

…И еще одно окно в мир слышащих и видящих прорубили наши педагоги — они приучают нас печатать на обычных плоскопечатных машинках. Эта победа над тяготами и капризами слепоглухонемоты подарила нам, пленникам тьмы и безмолвия, огромные возможности общения с миром… Вот и сейчас я печатаю это письмо на обычной машинке — и какое удовольствие доставляет мне эта работа!

…Детский дом помогает нам найти свое место в жизни, делает полноценными гражданами своей страны.

Но, к сожалению, этот детский дом один во всем Советском Союзе. Многие дети теряют зрение и слух, в лабораторию Мещерякова приходят сотни писем с просьбой принять их в детский дом. Горько, но приходится признаться, что новым воспитанникам доступ в наш интернат становится уже невозможным. Он находится в небольшом двухэтажном старом здании. Сейчас в нем воспитывается и обучается пятьдесят человек разного возраста — от трех до двадцати восьми лет, но, несмотря на небольшое количество воспитанников, дом стал уже тесен и неудобен. Классы и спальни размещены в небольших комнатах. За неимением других помещений пришлось разместить спальню маленьких и больших девочек в одной комнате. У мальчиков — то же самое.

…Нет помещений для мастерских, нет даже учебных кабинетов, плохо работает отопительная система, которая часто выходит из строя посреди зимы, и приходится восстанавливать отопительный аппарат; очень неудобная и плохо оборудованная маленькая баня; детдом находится в центре города, на перекрестке главных улиц, на которых постоянно большое движение, небольшая территория не дает возможности озеленения.

Все эти неудобства и нужды пробуждают острую необходимость создать новое, современно оборудованное и просторное учреждение для слепоглухонемых. Пусть это будет комплекс из трех отделений: для дошкольников, школьников и взрослых.

…Мы, комсомольцы, очень хотим, чтобы наши „друзья по несчастью“ тоже находили свое место в жизни, а не оставались одинокими, заброшенными, как говорится, за бортом.

Получив от Родины свой городок, слепоглухие не останутся в долгу. Они будут упорнее и богаче развиваться, трудиться на благо своего отечества, словом — идти в ногу с трудовым народом.

…Летом прошлого года Александр Иванович Мещеряков и Ольга Ивановна Скороходова побывали в Англии. Они гостили в учреждении для взрослых слепоглухих. После возвращения они рассказали нам, что это учреждение хорошо оборудовано, каждый взрослый слепоглухой имеет по комнате и кухне, комфортабельные ванные, современная отопительная система, которую можно включить в любое время по своему желанию…

Дорогая редакция!

Мы, комсомольская организация, очень просим вас подключиться к нашим сложным, но необходимым делам. Мы обращаемся к вам с большой надеждой, что вы поможете организовать строительство этого учреждения — комплекса для слепоглухих.

Секретарь первичной комсомольской организации Детского дома для слепоглухонемых г. Загорска

Сергей Сироткин».

* * *

Из сочинения Наташи Корнеевой «Кем я хочу быть?»

«Я решила быть педагогом. Почему? Мне кажется, что это единственная профессия, которой я могу отдать все силы, ум и сердце. Я думаю, если работа будет по душе, то и вся жизнь будет счастливой, потому что нет лучшего счастья, чем сознание, что ты нужна, приносишь пользу.

Я еще не решила, какой предмет буду преподавать. Мне нравятся история, литература, биология, физика. Одно ясно — я должна выбрать такой предмет, чтобы уметь преподавать так, чтобы это был не просто урок, на котором ждут перемены, а сознательное стремление узнать больше, чтобы ребятам было интересно, помогало их развитию.

Если бы я была нормальной, то, наверное, выбрала бы другую работу. Мне хотелось бы управлять огромным станком, работать в зоопарке, хотелось бы иметь профессию, связанную с путешествиями. Когда я была поменьше, страстно мечтала уехать в Африку или в Южную Америку, вместе с местными партизанами бороться против угнетателей, убегать от карателей, терпеть пытки, жить среди львов, змей… Хорошо, если из меня выйдет учитель, а столь романтичный герой уж не получится.

Детей я очень люблю. В детстве нянчила братьев и племянников, они меня слушаются, любят, впрочем, может, оттого, что я мало дома бываю.

Работа учителя представляется мне такой ответственной, что иногда страшно. Мне доверяют детей — добрых, доверчивых, капризных, любознательных. Из них можно делать что угодно. Я и должна буду сделать из них граждан нашего общества. О, какое нужно внимание, чуткость и умение, чтобы прочно вложить в детские души добрые, красивые чувства и понятия, чтобы не вкралось к ним в сердце прилипчивое зло!

На этой работе надо отдавать все богатства души, все знания, чуткость, нервы. Я не желала бы послушных, безвольных учеников, с которыми работа катится как по рельсам. Каждый ребенок шалит от полноты жизни, не знает, правильно или нет он делает, он уверен, что прав, а взрослые просто хотят подчинить его своей воле. Дети никогда не бывают плохими — плохи воспитатели. Пока малыш еще не понимает своих поступков, он за них не может отвечать.

Вырастут воспитанники несчастливыми, кто-то из них резкий, неуживчивый, кто-то лизун, мягкая душа, кто-то несамостоятельный — виновата воспитательница. И как это тяжело будет сознавать, что ты сделала человека не совсем счастливым, не дала ему всех хороших качеств, недоглядела, не устранила вовремя зло. Такой упрек невыносим, он будет потом всю жизнь мучить душу».

* * *

Нет, святые отцы, хочется сказать мне, архитектура Троице-Сергиевой лавры прекрасна, и музей ваш был хорош. Но душа — извините, это не по вашей части. И если вы думаете по-другому, то ошибаетесь. Ведь даже в бесчисленных и вроде бы убедительных разговорах о религиозном духе, снизошедшем якобы на Елену Келлер, и то правды меньше, чем в истории с «внезапным озарением» около водяного насоса. Еще в десятилетнем возрасте Елену Келлер пытались обратить в веру божью — мы знаем об этом по письмам ее учительницы Анны Сулливан: «…Одна близкая родственница, глубоко религиозная женщина, впервые пробовала внушить ей понятие о боге. После разговора с ней Елена сказала мне: „Я имею сказать вам нечто очень смешное. А. говорит, будто бог сделал меня и всех людей из земли; должно быть, шутит. Ведь я сделана из мяса, кости и крови“. Минуту спустя она продолжала: „Она говорит, что бог есть любовь. Но я не думаю, чтобы кто-либо мог быть сделан из любви, потому что ведь любовь — это то, что есть в нашем сердце. И потом она сказала совсем уж смешную вещь: будто бог — мой дорогой отец. Это особенно рассмешило меня, потому что я ведь знаю, что отец мой — Артур Келлер“».

«Кто сделал бога? Из чего бог сделал новые миры? Откуда он взял землю, воду, семена и первых животных? Почему вы знаете о загробном блаженстве — ведь вы не умирали?!» — это немногие из записанных разными людьми вопросов слепоглухой, которыми ее ничем не замутненный еще ум отбивался от церковной мистики. Уж если что и родилось в ее голове, так это чисто рационалистический подход к миру — естественный процесс для разумного человеческого существа, самостоятельно, без отупляющего воздействия установившихся доктрин, постигающего жизнь. Но силы были слишком неравными — за воспитание Елены Келлер взялся сам епископ Бостонский, его преподобие Филипп Брукс. Против его авторитета и красноречия не устояло едва нарождающееся сознание ребенка.

«…Лучше жить хорошо, чем умереть хорошо». Так естественно прозвучала эта фраза, что мне подумалось — попробуйте теперь, ваше преподобие, затемнить мозги Юре Лернеру или кому-нибудь из его товарищей! И уж совсем нелепыми стали казаться мне слова Лемуана, известного французского психолога, ученого уже нашего века: «Как разум и суждения, так и чувства, воля, фантазия у них тяжело поражены. Фантазия падает до минимума и существует лишь в пределах осязательных впечатлений. Воля не урегулирована, интересы ограничены. Такой несчастный ребенок, у которого отсутствуют оба высших чувства, скоро начинает казаться глупым и недоступным внешним впечатлениям. Страх неизвестного, темнота, невозможность общения заставляют его терять всякое чувство меры».

* * *

В зале гаснет свет, и становится тихо. Александр Иванович Мещеряков показывает фильм о том, как вырываются из темноты и беззвучия его воспитанники. Как создаются в них разум и суждения, чувства, воля и фантазия.

Все так просто, словно нарочно снимали антикинобоевик.

Вот пятилетнюю кроху заставляют есть ложкой. Вот она учится одеваться. Руки учительницы держат ее ручонки и натягивают ими чулок на ногу. Раз, другой, третий, сотый. Но вот уже достаточно лишь прикоснуться руками девочки к чулку, чтобы она сама стала надевать его. Начало действия превратилось просто в сигнал к его выполнению.

Впрочем, любое кино, даже самое «заземленное», все-таки — по сравнению с жизнью — боевик: оно прессует время, создавая свою киноправду. На самом деле команда «Надевай чулок!» запоминается и выполняется в муках. Начиная натягивать чулок, ребенок не может поначалу довести это дело до конца. Как говорят, он не получает подкрепления — результат-то работы нулевой. Всякий психолог знает, что в такой ситуации научить чему-либо невозможно. Но если беспрерывно помогать ребенку в таких простейших операциях, хорошего тоже мало — он не сможет связать в сознании результат со своими действиями. Лишь тщательно дозируя свое участие в делах и трудах обучаемого, может педагог научить ребенка делать что-то самостоятельно. Психологический синхрофазотрон требует ювелирной точности…

…Трещит проектор, уплотняя годы в минуты. Взрослые ученики и преподаватели постоянно «заговаривают» с малышами, дают им возможность «наблюдать» беседы, споры. И у малышей возникает «жестовый лепет» — такой же нормальный лепет, как у нормальных детей. Они беспрерывно что-то изображают руками, подражая взрослым.

Еще немного, и им откроется смысл этих движений. Они усвоят свой первый язык — язык жестов.

И снова столь тонкий прибор, как человеческий мозг, требует к себе сверхточного отношения. Завязывать в нем узелки связей, ткать эту невидимую ткань — кто знает как?

Новый, незнакомый предмет — и ребенок отбрасывает его. Но вот чуть изменили форму привычной ему ложки — и слепоглухонемой человек пяти лет от роду не выпускает ее из рук. Так проторивается узкая тропинка к его сознанию.

Она скоро становится широкой дорогой. Зная теперь, что интерес ребенка максимален к слегка измененному, но знакомому предмету, педагог прочерчивает пунктирную линию, связующую длинный ряд разных вещей, каждая из которых чем-то незначительно отлична от другой. И у ребенка возникает новая потребность — исследовать окружающий его мир. То, что казалось нам врожденным, создается кропотливым трудом педагогов. Теперь уже лишенный зрения и слуха малыш по своей ненасытной тяге к новым предметам и впечатлениям ничем не уступает обычному ребенку.

Много вещей — много и обозначающих их жестов. И где-то в недрах этого примитивного жестового мышления (нет, не оговорка — принципиальное соображение: мышление есть, а словесного языка нет!) зреет потребность выразить себя по-иному, более полно. В какой микроскоп увидеть этот атом сознания? По безошибочным приметам, подмеченным и изученным за долгие годы работы, догадываются загорские конструкторы душ, что миг наступил. Теперь вместо хорошо знакомых жестов ребенку будут давать их наименование словом. Конечно, он не поймет, что новый жест — а только за жест он и может принять последовательно сменяющие друг друга комбинации пальцев — состоит из букв. Но вот уже десять предметов он приучился называть по-новому, и не может не заметить, что одна какая-то комбинация пальцев все время повторяется. Идея элементарной частицы языка — буквы — зарождается в его голове. Не сама по себе, не озарением свыше — продуманной, напряженной, неустанной работой его воспитателей.

…С экрана смотрит уже довольно взрослый мальчик. Быстрыми, почти незаметными прикосновениями пальцев, складывая их в различные комбинации — буквы, он говорит в руку своего одноклассника что-то очень веселое и, судя по выражению лица, личное.

…Стремительно скользят пальцы по брайлевской книге — научиться устанавливать связь между комбинацией пальцев и комбинацией выпуклых точек, соответствующих одной и той же букве, уже совсем нетрудно.

…Беззвучно шевелятся губы слепоглухой девушки. Но тут уж виноват фильм — это он немой. Дети же в Загорске учатся произносить все звуки, копируя расположение губ, зубов, языка педагога. Каждый новый звук они запоминают во всей сложности и тонкости его фонетики — им приходится подолгу держать руку на горле, у языка, губ, гортани учительницы, ощутить напряжение ее голосовых связок, едва уловимый ток воздуха, создающий гласные и согласные нашей речи. И потом звук к звуку — в слово, слова — во фразы.

И опять нескончаемая работа над чистотой фонетики, новая нагрузка на память, новые усилия и труд, труд, труд.

Но даже этот длительный и непростой процесс кажется теперь не таким уж невероятным. Будь фильм не учебным, а художественным, его венчал бы первый кадр: маленькая девочка с трудом тянет ко рту ложку с манной кашей…

* * *

Жизнь вообще любит кольцевую композицию. Многое возвращается на круги своя.

Доктор Хаув, зачинатель обучения слепоглухонемых, занимаясь с Лорой Бриджмен, выбрал самый естественный, казалось бы, путь: он воздействовал на осязание — то, чем девочка владела в совершенстве. Но его последователи — даже в той же самой Перкинсовской школе — держались другой точки зрения. Главное, считали они, — это научить устной речи, а когда ребенок овладеет ею, научится произносить звуки и слова, с ним уже работать будет несравненно проще. «Сначала было слово…» — эта библейская мудрость звучала весомым аргументом.

Инесса Холл, первая заведующая отделением слепоглухонемых детей, фанатически проводила в жизнь эту доктрину. Детей, пытавшихся употреблять жесты, наказывали, а если их не удавалось научить говорить в течение определенного времени, то и отчисляли.

Сама Инесса Холл от зари до ночи, от восхода до заката занималась с мальчиком по имени Леонард Дауди, не зная ни праздников, ни выходных дней. Его привезли в ужасном состоянии — он даже бегал на четвереньках задом наперед, потому что головой ударяться ему было больно. В Перкинсе Дауди не только научился свободно говорить, он вообще стал довольно образованным человеком, способным к самостоятельной жизни и работе. Но ради этого своего воспитанника Инесса Холл вынуждена была полностью отказаться от всякой личной жизни. И такого же полного самоотречения требовала она и от остальных педагогов. Такой порядок держался в Перкинсе более двадцати лет, до 1951 года, когда директором школы стал Эдвард Вотерхауз. Он застал самое трудное отделение своей школы в критическом положении — в нем осталось всего лишь четверо ребят, но и их обучать было некому — во всей Америке не находилось для них педагогов.

…Доктор Эдвард Вотерхауз приехал в Москву в тот же день, что и президент Ричард Никсон, и тоже по важным международным делам. Но в их визитах было и отличие: Вотерхаузу не удалось посидеть за столом совещаний — Мещеряков в первый же день увез его с Исполкома Всемирного совета благосостояния слепых. Вотерхауз даже для вида не противился — слишком уж хотелось ему своими глазами взглянуть на то, о чем Александр Иванович рассказывал во время их встречи в Англии, на семинаре по обучению слепоглухих.

Он, конечно, побывал в Загорске, встретился в четырьмя студентами и несколько часов поговорил с ними с помощью телетактора. Мещеряков показал ему и свою лабораторию в Институте дефектологии (она носит имя профессора И. А. Соколянского). Была и совсем уж «ненаучная» встреча — на квартире у Ольги Ивановны Скороходовой, слепоглухой сотрудницы лаборатории, ученицы Соколянского, автора и научных книг, и многих стихов, кандидата наук. Так случилось, что я не пропустил ни одного слова из всех этих долгих бесед и разговоров — Александр Иванович попросил меня быть его переводчиком. И мне стал наконец ясным смысл сделанного Соколянским, Мещеряковым, многими другими людьми, которые работали с ними.

Непросто, очень непросто было доктору Вотерхаузу вернуться в своей школе к прежней идее — обучать детей, начиная с жестов, делать ставку не на слово, а на действие. Но когда он сумел все-таки добиться своего, успех не заставил себя ждать: теперь в отделении для слепоглухонемых в Перкинсе уже семьдесят ребят, штат учителей полностью укомплектован, и им не приходится лишать себя нормальной человеческой жизни. Героический, но в корне порочный метод Инессы Холл уступил место «простым, обычным усилиям», как сказал бы доктор Хаув.

В Англии, в Кондоверской школе, где Мещеряков и Вотерхауз познакомились, до сих пор не отказались от «устного метода». Но это — официально. На самом же деле и в этой школе вынуждены учить детей с помощью пальцевой азбуки, а уж только потом ставить им произношение звуков. Вотерхауз слышал, как Майерс, директор Кондовера, говорил в растерянности: «Не знаю, далеко ли мы пойдем с нашей политикой — устная речь любой ценой?»

Путь, избранный профессором Соколянским еще в тридцатые годы, когда он создавал в Харькове маленькую школу-клинику, оказался единственно правильным, хотя мировая педагогика признала это совсем недавно.

* * *

Что значит «признание» в научном мире? Во всяком случае — не гром литавр и не подбрасывание триумфанта до потолка.

«Мы часто, и вполне справедливо, сетуем, что в нашей академии мало ведется фундаментальных психологических и педагогических исследований, которые решали бы кардинальные проблемы этих наук. И вместе с тем как-то не уделяем достаточно внимания тем работам, которые ведутся уже давно и имеют, на мой взгляд, совершенно особое, чрезвычайное значение. Я имею в виду исследования Александра Ивановича Мещерякова и его сотрудников. Трудно представить себе другой эксперимент, дающий ответ на самые важные вопросы — о движущих причинах и закономерностях духовного развития, — который бы равнялся этому по своей чистоте, своей обоснованности и убедительности».

Эти слова я услышал на заседании президиума Академии педагогических наук в феврале 1973 года. Говорил их Александр Владимирович Запорожец, действительный член этой академии, директор Научно-исследовательского института дошкольного воспитания.

В этот день в особняке на Большой Полянке Александр Иванович делал доклад о своей работе, и вот теперь один за другим выступали маститые ученые, известные педагоги и психологи, и каждый говорил о том, что именно в работах Мещерякова кажется ему самым важным.

Запорожца более всего другого увлекла перспектива в чистом, незамутненном привходящими влияниями виде проследить становление психики ребенка.

«Изучить эти важнейшие вещи на нормальном ребенке — необыкновенно трудно, если вообще возможно, — говорил он. — Как бы тщательно и продуманно ни разработали вы систему воздействия на ребенка, он постоянно подвергается влиянию гигантского числа неучитываемых факторов, стихийно возникающих и порой незаметно для педагога действующих. Ни о какой чистой картине никогда не может быть и речи.

Но в случае со слепоглухими детьми, из-за трагического казуса, перед нами — нормальный человеческий мозг, обладающий всеми потенциальными возможностями развития, которые, однако, не реализуются, потому что обычные формы общественного воздействия, которые существуют в семье, коллективе товарищей, просто на улице, — все эти способы формировать сознание человека „выключены“ из-за отсутствия зрения и слуха — двух главных дистантных анализаторов, основных каналов связи. И до тех пор, пока не будет построена специальная педагогическая система, ребенок не будет развиваться. Таким образом, каждый шаг его становления человеком оказывается на виду у психолога и педагога.

Я помню тот день, когда Иван Афанасьевич Соколянский впервые показал нам с Алексеем Николаевичем Леонтьевым слепоглухонемого ребенка, только что привезенного в лабораторию. Смотреть на него было попросту страшно — ничего человеческого, не только, скажем, выражения лица, но даже прямохождения нормального у ребенка не было. И потом, довольно скоро, через какие-то год-два, можно сказать, на наших глазах, произошло это потрясающее чудо. Вдруг — то есть, конечно, не „вдруг“, а благодаря своему педагогическому подвигу — исследователи прорываются к ребенку сквозь мрак, сквозь беззвучие, приобщают его к человеческому опыту, и из ребенка начинает формироваться человеческая личность, которая достигает таких высот, как Ольга Ивановна Скороходова или та девушка и трое юношей, что учатся сейчас в университете.

Я не представляю себе, где можно найти более убедительные аргументы, подтверждающие замечательное положение о том, что идеальное — это материальное, пересаженное в человеческую голову и переработанное в ней.

И вот благодаря работам Мещерякова и его сотрудников мы можем наблюдать процесс этой „пересадки“. Понятно, что исследования эти далеко выходят за рамки дефектологии — они важны для всей психологии, и педагогики, и, насколько я могу судить, для философии».

Даниил Борисович Эльконин, член-корреспондент академии, тот самый, что сказал крылатую фразу о двух синхрофазотронах, когда Мещеряков защищал свою докторскую диссертацию, выступил и тут, на президиуме. Он тоже, как и Александр Владимирович, был близко знаком с профессором Соколянским — работал под его началом в Харькове в колонии для малолетних преступников (Иван Афанасьевич был в то время руководителем сектора социального воспитания Наркомпроса Украины) и еще с тех двадцатых годов с интересом следил за работами со слепоглухонемыми детьми, которые вел Соколянский в своей Харьковской школе-клинике.

«Я думаю, что нисколько не преувеличу, если скажу, что работы Мещерякова дают нам модель психического развития — растянутую во времени, как при замедленной съемке, — говорил Эльконин. — С ее помощью можно детально анализировать многие сложнейшие явления. Вот, к примеру, в нашем Институте общей и педагогической психологии мы бьемся над проблемой взаимодействия ребенка со взрослым, воюем с концепцией Пиаже, для которого весь процесс развития ребенка определяется и объясняется столкновением этого ребенка с окружающим миром — без всякого взрослого. Концепция эта, с нашей точки зрения, методологически ложная. А теперь вот мы получили экспериментальный материал для доказательства нашей правоты. В поведении обычного нормального ребенка мы можем рассмотреть те фазы развития, которые так отчетливо видны у слепоглухих детей, — разделенное предметное действие, когда взрослый начинает что-то делать, а ребенок учится заканчивать, становление речи со всеми его специфическими этапами — все это мы наблюдаем у обычных детей благодаря той отчетливой, детальной картине, которая нарисована Александром Ивановичем Мещеряковым в его исследованиях детей слепоглухих».

Были на президиуме академии и другие выступления, и президент Всеволод Николаевич Столетов, суммируя их все, сделал одно заявление, которое я сразу принял и на свой счет. Имена Лоры Бриджмен и — особенно — Елены Келлер известны миллионам людей, о них написаны книги, пьесы, поставлены кинофильмы. А вот об Ольге Ивановне Скороходовой, о слепоглухих студентах МГУ, о работах Соколянского и Мещерякова практически никому не известно.

«Это положение непременно надо исправить, — сказал президент, — надо использовать широкие каналы информации, чтобы рассказать людям о вещах для всех них необыкновенно важных. Это тем более следует сделать, что в мире существуют несколько разных подходов к изучению человеческой психики. Мы же убеждены, что путь, которым идет в своих исследованиях Мещеряков, — это путь правильный».

* * *

«Тот, кто идет медленно, но правильным путем, скорее окажется у цели, чем тот, кто быстро движется по пути неверному». Старинная конфуцианская мудрость верна лишь наполовину! Важно еще, кто идет этой правильной дорогой. Когда ученый совет психологического факультета обсуждал трудности, вызванные экспериментом с четырьмя необычными студентами, кто-то предложил, чтобы пятикурсники в обязательном порядке, в виде практики, помогали переводить для них лекции на брайлевский шрифт, выполняли другую необходимую работу. «Ни в коем случае! — почти закричал Леонтьев, декан, профессор, лучше других понимавший, как остро нужны лишние руки в этом деле. — Когда перед вами люди, несчастье которых не измерить и которые все-таки нашли в себе силы перебороть его, — тут никакая казенщина нетерпима. Пусть себе проходят обязательный практикум по анкетированию или по применению вычислительных машин! А с этими четырьмя героями — в полном смысле слова героями! — и работать надо людям… ну, скажем, особенным».

…Уже десять часов вечера, а Ильенков все еще сидит в коридоре с Сашей, и они о чем-то беседуют. Александр Иванович выглядит тоже усталым, но трое остальных ребят накопили за день тысячи вопросов к нему. О чем они говорят — мне не скажет никто, даже спрашивать нельзя. «Как-то раз приходит Мещеряков, а его уже ждет Юра Лернер, — рассказывал мне Ильенков. — „Александр Иванович, — спрашивает Юра, — как вы думаете — могу я быть счастлив?“ Тот растерялся, но ведь — педагог. Говорит осторожно: „А как ты сам думаешь?“ — „А я, — отвечает Юра, — счастлив в самом прямом и точном смысле этого слова. Ведь несчастье — это иметь что-то и потерять. Я ж ничего не имел, но каждый день нечто приобретаю“. Вы понимаете, сам дошел до философии Спинозы! С ним беседовать — это… ну да что там говорить…»

Я смотрю на них, всех шестерых, действительно счастливых, и сознание собственной непричастности, ненужности становится намного сильнее, чем обычно. И я думаю — вот Вотерхауз рассказывал, как много пользы принесла книга Вильяма Гибсона, хотя он и ошибался насчет прозрения Елены Келлер. «Сотворившую чудо» знает в Америке каждый школьник, к слепоглухонемым в стране — особый интерес. (Сейчас особенно: после эпидемии краснухи, которая прокатилась несколько лет назад, родились тысячи слепых и глухих детей. Президент Кеннеди издал даже специальный декрет, по которому по всей стране созданы специальные центры для слепоглухонемых, и все они взяты на содержание государства.) Марк Твен, когда его попросили назвать двух самых выдающихся людей, сказал: Наполеон и Елена Келлер. Может быть, стоит лишь написать хорошую книгу, и наши школьники увидят пример для восхищения в Ольге Ивановне Скороходовой? Она ведь не просто пишет книги, как Келлер, она еще и ученый и к тому же поэтесса. Или вот еще. Многие талантливые программисты в Америке — слепые, а один, очень известный, Джон Блок, — слепоглухой. Быть может, стоит поразмыслить, отчего это так, почему им легче обращаться с вычислительными машинами, тоже слепыми и глухими? Если бы привлечь к этому вопросу двух-трех знакомых кибернетиков и математиков, ну и психологов, конечно, может быть, многое открылось бы в самых глубинах мышления.

Уже совсем стемнело, и никто не мешает мне фантазировать, стоя в коридоре.

…Эвальд Васильевич Ильенков, доктор философских наук, сидит на ступеньках лестницы рядом со слепоглухим мальчиком. Они разговаривают, и из руки в руку словно переливается нечто крайне ценное для них обоих. Мещеряков не обнаружил у человека ориентировочного рефлекса — и это очень важно для его науки. Но и Ильенкову именно эти дети, лишенные зрения и слуха, позволили решить для себя давнишний философский спор Дидро с Гельвецием и Спинозы с Декартом — о том, что есть душа человека, как она создается. И Эвальд Васильевич еще более категоричен, чем Мещеряков.

В психике человека, считает он, нет ровно ничего наследственного. В хромосомах не зашифрована ни наша память, ни характер, ни степень эмоциональной возбудимости, ни талант к музыке или стихосложению. Генетика не ответственна ни за нашу лень, ни за легкомыслие, ни за эгоизм. Все это дает нам среда — окружающие люди, предметы, зачастую самые незаметные следы человеческой культуры. Человек — существо целиком социальное. Вот уже какой год идет оживленная полемика вокруг этой точки зрения, один только журнал «Вопросы философии» посвятил ей пять или шесть материалов да еще и целый «круглый стол». Удивительно ли, что Эвальд Васильевич любую свободную минуту проводит с «ребятками», как он называет четверых студентов? Пожалуй, никогда еще философ не мог в научном споре ссылаться на свою собственную экспериментальную работу.

«Массу ценного, экспериментально чистого материала дает работа со слепоглухонемыми и в отношении такой проблемы, как формирование образа внешнего мира, — пишет он в одной из своих работ, и это слово — „экспериментально“ — встречается в ней не однажды. — Проблема эта, как известно, имеет первостепенное значение не только для общей теории психологии, но и для теории познания, для гносеологии, для Логики (с большой буквы), для теории отражения. Факты, связанные с особенностью восприятия внешнего мира слепорожденными, не случайно оказались в центре самых ожесточенных дискуссий в философии последних трех столетий. Достаточно сказать, что в дискуссиях по поводу понимания этого рода факторов, а точнее — по поводу их общефилософского значения, ломали копья такие мыслители, как Беркли и Локк, Ламетри и Кондильяк, Дидро и Фейербах».

Эвальд Васильевич тоже вступил в этот спор — и не с пустыми руками. У него было нечто весьма весомое, он мог положить на чашу колеблющихся вот уже не одно столетие весов новые опытные данные.

«Развитие слепоглухонемого ребенка, — пишет он, — предоставляет в руки исследователя богатейший материал и для решения конкретных психологических и философско-генетических проблем, демонстрируя как бы в чистых лабораторных условиях (их можно совершенно строго зафиксировать) все узловые точки становления человеческой психики — моменты возникновения таких феноменов, как „самосознание“, „рефлексия“, „воображение“ (интуиция), „мышление“ (в теоретическом смысле этого слова), „нравственное чувство“, „чувство красоты“ и т. д. Процесс формирования специфичности человеческой психики здесь растянут во времени, особенно на первых — решающих — стадиях, а поэтому может быть рассмотрен под „лупой времени“, как бы с помощью замедленной киносъемки».

Вооруженный современной лабораторной техникой, Ильенков сумел подытожить — конечно, лишь на данном этапе понимания наукой сущности человеческой психики — спор великих мыслителей прошлого. Зрение и слух, два важнейших дистантных — то есть действующих на расстоянии — анализатора действительности, казалось, они одни формируют у человека образы предметов окружающего мира. Нет этих рецепторов — органов, воспринимающих свет и звук; нет и представлений о том уголке вселенной, который все мы, живя в ней, познаем. Наблюдение за людьми — детьми и взрослыми, развитыми и отсталыми, талантливыми и бездарными — как будто подтверждало эту точку зрения. Но «нормальный» человек — слишком сложный объект для исследования средствами даже суперсовременной науки. И лишь «при обучении слепоглухонемых мы сталкиваемся не с исключением, а с исключительно удобным для наблюдения и анализа случаем развития нормальной человеческой психики. Именно то обстоятельство, что указанные высшие психические функции удается сформировать и при отсутствии зрения и слуха, показывает их независимость от их анализаторов и, наоборот, их зависимость от других — подлинных — условий и факторов, по отношению к которым зрение и слух играют лишь роль посредников».

Это — опять из трудов Ильенкова, в которых он осознал, что же это за «подлинные» условия и факторы, творящие человеческую душу. «Факты, зафиксированные исследованиями Соколянского — Мещерякова, свидетельствуют в пользу того взгляда, что все без исключения физиологические механизмы, связанные с обеспечением специфически человеческой психики, запрограммированы не внутри, а вне тела индивида, в его „неорганическом теле“, как назвала когда-то философия предметное тело цивилизации, то есть всю ту систему вещей и форм общения, которая представляет собой не естественно-природную, а социально-историческую предпосылку человеческого развития. В переводе на язык физиологии высшей нервной деятельности это означает, что вся специфически человеческая психика, начиная с элементарно всеобщих ее проявлений, обеспечивается и реализуется сложнейшей системой типично условных рефлексов, то есть прижизненно формируемых — и ни в коем случае не запрограммированных генетически — нейродинамических образований, „структур“. Работа со слепоглухонемыми детьми категорически заставляет считаться с тем обстоятельством, что таковыми — „условными“ — оказываются на поверку те фундаментальные рефлексы, которые по традиции — и совершенно бездоказательно — считаются безусловными, то есть врожденными, связанными с морфологией мозга. Это касается таких категорий, как „рефлекс цели“, „рефлекс свободы“ и, что особенно интересно, „поисково-ориентировочный рефлекс“».

* * *

Набравшись научной отваги так, отнюдь не традиционно, решать вопрос о том, как формируется наша психика, Эвальд Васильевич Ильенков уже, видимо, безо всякой робости включился в незаконченный диспут, участниками которого были Беркли, Дидро и многие другие мыслители прошлого. Спор шел тогда вроде бы по частному поводу, но касался, по существу, основ философии — отсюда и его накал.

Скандально знаменитый епископ Джордж Беркли, умудрившийся напасть чуть ли не на все современные ему передовые научные течения, издал в начале позапрошлого века трактат «Опыт новой теории зрения», в котором предложил всем желающим поспорить по поводу решения старой проблемы — так называемой «задачи Молинэ». Формулировалась она внешне невинно: если слепорожденный вдруг прозреет, узнает ли он хорошо известные ему предметы? Сумеет ли отличить круг от квадрата? Беркли утверждал, что «объект осязания» и «объект зрения» — две не связанных друг с другом вещи, лишь по недоразумению да по привычке объединяемые в единый «комплекс». Поэтому, исходя из его философии, прозревший слепой не сможет зрительно различать пусть даже прекрасно известные ему осязательно предметы. И проделанная в то время операция снятия катаракты как будто бы неопровержимо — ибо экспериментально! — подтвердила правильность берклианской системы взглядов.

Но из этой системы следовало, что понятие образа — это фикция, и наши органы чувств отражают никак не соотносящиеся между собой стороны вещей. Материалисту трудно было примириться с такой капитальной утратой, и сорок лет спустя после выхода трактата Джорджа Беркли Дени Дидро попытался спасти понятие образа. В «Письме о слепых в назидание зрячим» он ввел дополнительное условие в задачу Молинэ — с тем, чтобы изменить ее решение, данное Беркли. Если прозревший слепой — математик, доказывал Дидро, то он способен узнать знакомые ему по осязанию предметы и сумеет отличить круг от квадрата, ибо математику под силу выявить те общие и неизменные соотношения, которыми представлен один и тот же объект и в зрении, и в осязании. «Образ» восстанавливался в правах, но ценой сложных геометрических умозаключений и логических операций. И потому наглядные, «простые» соображения Беркли еще долго портили кровь философам.

«Коварство аргументации Беркли, доставившей столько хлопот материалистической философии и психологии, заключается, по-видимому, в том, что психологическая и гносеологическая проблема „образа“ была подменена, по существу, чисто физиологической проблемой, — пишет Ильенков в статье „Психика человека под „лупой времени““. — Если же взглянуть на развитие психики слепоглухонемых с точки зрения, охватывающей более широкий круг факторов, нежели физиология, то оно будет иметь значение экспериментального подтверждения материалистической концепции „образа“, того самого подтверждения, которого столь не хватало Дидро в его споре с Беркли. А именно: развитые слепоглухонемые имеют абсолютно тот же, вполне тождественный и адекватный, образ „внешних“ (причем очень сложных) предметов, что и люди, воспринимающие этот внешний мир преимущественно с помощью зрения. Достаточно пронаблюдать, с какой поразительной точностью слепоглухонемая Юля Виноградова воспроизводит в пластилине формы и пропорции „ощупанного“ ею предмета, даже такого сложного, как деревенская изба со всею ее утварью или контуры оврага, по которому она гуляла…»

Подчеркнуть слово «экспериментально» в своей статье Эвальд Васильевич не посчитал нужным — это сделал я с его согласия. Самому Ильенкову не кажется удивительным сочетание слов «философ» и «экспериментатор», как не видит он ничего парадоксального и в том, что, «покусившись» на азы учения великого экспериментатора — физиолога Павлова, он сам исходил из теоретического положения, выдвинутого Иваном Петровичем: «…Патологическое часто открывает нам, разлагая и упрощая то, что заслонено от нас, слитое и усложненное, в физиологической норме».

…Эвальд Васильевич Ильенков, доктор философских наук, сидит в темноте на ступеньках лестницы рядом со слепоглухонемым мальчиком.

Доктор наук…

Это привычное словосочетание вдруг начинает звучать для меня неожиданно свежо — врачеватель наук, словно он лечит сухие науки от замкнутости в себе, будто учит их растворяться в «объекте исследования», становиться его неотторжимой частью. «Если хочешь понять, что происходит, когда бежит кролик, надо изучать его бег так, будто вы сами являетесь частью кролика», — говорил на одной из научных конференций Гордон Паск, самый, пожалуй, известный из кибернетиков Англии.

* * *

«…Части, содержащие основной материал исследования, читаются как захватывающий роман, со все нарастающим интересом, который обрывается досадой на то, что изложение заканчивается так скоро. Этому впечатлению захватывающего повествования способствуют два обстоятельства: процесс формирования и развития психики ребенка от начального, большей частью весьма печального, а то и просто страшного, нечеловеческого состояния до превращения в трогательное человеческое существо, жадное к познанию мира, к посильной полезной работе, к доброму отношению с другими людьми, — все это описывается на примерах воспитания отдельных и разных деталей и выступает перед нами как с внутренней симпатией составленные биографии конкретных личностей, тяжело обиженных слепыми обстоятельствами и спасенных самоотверженной человечностью воспитателей; а затем — язык изложения: я не сказал бы, что труд А. И. Мещерякова отличается литературной изысканностью или вообще каким-нибудь особым стилем, но это обширное сочинение написано такой естественной речью, что вы ее просто не замечаете, — вы входите в обсуждение излагаемых взглядов и разбираемых вопросов, в течение описываемых событий, вы видите их — и забываете о том, что все-таки это не они сами, а только рассказ о них.

Но, конечно, главное — содержание! Это — описание того, как психика ребенка, сведенная большим, иногда повторным несчастьем даже не к нулю, а скорее к небольшой, но явно отрицательной величине, медленно и как бы недоверчиво снова оживает, а затем и расцветает под осторожными и доброжелательными, уверенными руками — здесь руками в буквальном смысле — воспитателей. Эта замедленная съемка возрождения душевной жизни из пепла катастрофы производит сильнейшее впечатление. И показ того, как это происходит, бесспорно имеет самое общее, фундаментальное психологическое и даже философское значение для каждого, кто хоть немного задумывается над душевной жизнью человека».

Это — тоже доктор наук, педагогических, профессор МГУ, известный всем психологам Петр Яковлевич Гальперин. В папке, обычной канцелярской папке с тесемками, которую я вытребовал наконец у Мещерякова, целая кипа машинописных листков, по пять-шесть штук под одной скрепкой. Начинаются они все примерно одинаково, и я сразу смотрю в конец — и каждый раз вижу подпись крупнейшего специалиста, ученого с мировым именем, чьи труды в прежние годы я читал и перечитывал, не в силах порой сразу пробраться сквозь препоны сверхсухого, суперстрогого академического стиля.

Что за чудо совершил Александр Иванович своей работой, что даже в отзывах о ней, в обычных отзывах о докторской диссертации, которые пишутся десятками, если не сотнями, звучат вдруг поэтические нотки?

«Я прочел диссертацию А. И. Мещерякова, написанную им на тему „Слепоглухие дети“ (психологическое развитие в процессе обучения) (593 стр. машинописи + 235 стр. приложений), представленную на соискание ученой степени доктора психологических наук. Я не просто прочел, а был буквально потрясен тем, чтó содержится в этой диссертации. Это подлинно выдающееся научное открытие, крупное и глубокое теоретическое обобщение, кладущее начало важному направлению не только в области педагогики, но и философии (включая теорию познания и логику).

Огромный материал, накопленный А. И. Мещеряковым за многолетнюю его педагогическую деятельность со слепоглухими детьми и подростками, уже сам по себе дает стимул для теоретических размышлений; подвергнутый же всестороннему анализу диссертанта, этот материал приобретает особо важное значение. По сути дела, на мой взгляд, здесь перед нами опыт исследования проблемы, чрезвычайно сложной и практически уникальной, когда такие факторы, как интуиция, открытия и вообще сама сущность творческого мыслительного процесса выступают у ребенка и подростка как бы в наиболее чистом („обнаженном“) виде, поскольку сама природа поставила, казалось бы, непреодолимые барьеры на пути к познанию объективного мира. То мастерство, которое проявил А. И. Мещеряков как педагог, та изобретательность в преодолении барьеров у своих воспитанников уже заслуживали того, чтобы ему была присуждена искомая ученая степень. Однако А. И. Мещеряков не останавливается лишь на описании и систематизации собранного им и созданного им опыта, но и ставит перед собой задачу теоретического осмысления этого богатейшего (и вместе с тем гуманнейшего) опыта и стремится раскрыть его основу в связи с общими принципами психологической и, хотел бы подчеркнуть, философской науки. Именно в этой связи я вижу особое значение проделанной диссертантом работы, раскрывающей новый, неожиданный подход к изучению такой исключительно сложной, не поддающейся исследованию обычными приемами и средствами области человеческого интеллекта, как область духовного (научного), технического и художественного творчества. Я не касаюсь отдельных конкретных положений диссертации, так как предполагаю быть на защите и выступить устно. Но на случай, если мне придется выехать из Москвы, я написал этот отзыв, который прошу огласить при защите с тем, чтобы выразить глубокую уверенность, что ученый совет института, где произойдет защита, поддержит предложение о присуждении А. И. Мещерякову искомой степени за большую, умную и благородную работу, которой мог бы гордиться любой ученый».

И внизу — подпись:

«Академик Б. М. Кедров

17 мая 1971 г.».

* * *

Я листаю отзыв за отзывом. Мелькают знакомые фамилии. Вот декан психологического факультета МГУ Алексей Николаевич Леонтьев, профессор, действительный член Академии педагогических наук, вот другие имена и звания, но я ищу одну маленькую записочку, на клочке бумаги, карандашом, от руки, а ее все нет и нет.

Официальные отзывы кончаются, и начинаются выступления на защите диссертации — не все, конечно, а лишь те, что сотрудники Мещерякова успели записать на магнитофон, расшифровать и положить в эту папку. Выступления серьезные и шутливые, но все — немногословные, некоторые — и всего в несколько предложений. Да, это уже ближе к цели моих раскопок.

А это что такое? Вот уж сюрприз поистине неожиданный — сколько раз я спрашивал Ильенкова, чтó он говорил на защите у Александра Ивановича, но Эвальд Васильевич все ссылался на давность лет: чуть ли не год прошел с тех пор. Но, оказывается, магнитная лента спасла его речь для потомства:

«Я считаю честью для себя выступать на этой защите, представляющей собой настоящее событие не только в психологии, но и в науке вообще. Ведь речь идет об одном из фундаментальных устоев всего материалистического мировоззрения, о подлинно материалистическом понимании человеческой психики. Надо ли доказывать, что без этого понимания невозможно и материалистическое понимание истории? Петр Яковлевич Гальперин говорил, что диссертация сыграет огромную роль в ходе борьбы двух направлений в психологии. Я думаю, можно сформулировать его мысль еще смелее. Диссертация вооружает решающими аргументами не только материалистическую психологию в ее борьбе против мнимоматериалистических попыток объяснить психику человека, но и философию диалектического материализма в ее борьбе против всякого рода попыток так или иначе подорвать принципы материалистического понимания истории, принципы марксистско-ленинского мировоззрения в целом. Именно в этом я вижу значение работы А. И. Мещерякова. Огромное спасибо ему за это».

Удивительное дело — обычно Эвальд Васильевич говорит так, что заслушаешься, а тут вдруг, видно, сам себя «взял за горло» и сказал всего несколько достаточно сухих фраз. Впрочем, наверное, так и надо говорить о своих друзьях в официальных случаях… Но где же та записка?! Да вот она наконец!

«Сердечно поздравляю тебя с триумфом, который, конечно, абсолютно заслужен.

Ты нашел себя, и работы хватит на всю жизнь, а это главный залог большого успеха».

Записка и правда на клочке бумаги, но написана не карандашом, а ручкой — Александр Иванович запамятовал — и притом аккуратнейшим почерком человека, привыкшего к порядку в мыслях. Слова «с триумфом», «абсолютно заслужен» и «нашел себя» тщательно подчеркнуты. Внизу — подпись. Разобрать ее нельзя, но я знаю, что она означает: «Лурия». Александр Романович Лурия, профессор, заведующий кафедрой нейропсихологии МГУ, один из крупнейших советских психологов. Человек, под чьим руководством Мещеряков стал ученым, защитил кандидатскую диссертацию и которого он, если пытаться втискивать жизнь в предписанные классической схемой рамки взаимоотношений между учителем и учеником в науке, впоследствии «оставил».

…Я завязываю пообтрепавшиеся тесемки у этой потертой канцелярской папки. Крохотный кабинет Мещерякова, в котором я сижу, та единственная комната в московской школе глухих, которую отдали слепоглухим студентам МГУ — в ней они и живут, и спят, и занимаются, — лишенная даже малейших следов роскоши обстановка в Загорском интернате — все это, смущавшее, удивлявшее, возмущавшее меня, привыкшего к синхрофазотронному великолепию Дубны, Серпухова или Новосибирска, вся эта бедность и неустроенность стали на какой-то миг казаться мне чуть ли не непременным условием настоящей научной работы. Я держал в руках найденную наконец среди десятков страниц официальных документов маленькую, сугубо личную записку и думал о доброте — о простой, обычной человеческой доброте, которая может стать орудием познания природы еще более мощным, чем любой синхрофазотрон.

А естественная мысль, что доброта, если она есть, сможет прожить в просторной и прекрасно оборудованной лаборатории еще даже лучше, чем среди колченогих столов где-нибудь в подвале или под стрехой, — эта мысль в ту секунду почему-то не пришла мне в голову.

* * *

«Александр Романович — человек очень добрый. Я это чувствовал всегда, но… стареешь — умнеешь: по-настоящему понял, уже когда мы были знакомы много лет».

Так рассказывал мне Александр Иванович Мещеряков о своем учителе Александре Романовиче Лурии.

«Мы вместе работали в Институте нейрохирургии имени Бурденко, изучали, как локализуются психические функции в головном мозге. Но сложилось так, что нам обоим пришлось этот институт покинуть. Пришли мы в Институт дефектологии — думали, временно. Было это в 1952 году. Для меня никакой другой должности, кроме деревообделочника, не нашлось, но мне, конечно, было все равно, кем называться. Устроился, стал работать. Занимались мы олигофренией — умственной дефективностью. Я, конечно, писал положенные годовые отчеты, делал, что было нужно по нашему уговору, но сама по себе проблема умственной отсталости меня не увлекла.

А в том же самом институте работал Иван Афанасьевич Соколянский. Он был тогда уже стар, жизнь его истрепала, два раза на длительный срок пришлось ему оставлять всякую научную работу. У него была всего одна учительница и одна слепоглухонемая девочка — Юля Виноградова, вы видели ее в Загорске, она теперь прекрасно говорит, стала опытнейшей швеей, ее изделия можно купить даже в московском ГУМе. Я видел, конечно, как жалка практика работы Соколянского, но сама его идея — изучить психику человека в „чистом“ виде, создать всю ее своими руками — захватила меня. Я пленился красотой мысли. Стал работать у Ивана Афанасьевича на общественных началах. По сути дела, я был его единственным научным сотрудником и все мысли и почти все время отдавал работе со слепоглухими детьми, хотя числился в лаборатории олигофрении, куда меня перевели наконец из деревообделочников официально.

Не знаю, было ли это обидно Александру Романовичу, но он ни разу не упрекнул меня, никогда не мешал — да нет, помогал, чем мог, нашей работе с Соколянским.

Без помощи мы бы, наверное, не выжили. В 1960 году Иван Афанасьевич умер — ему было тогда уже за семьдесят. Через год создали лабораторию, назвали ее его именем. Но, по сути дела, была только одна вывеска, почти „Рога и копыта“. Надо было нашу контору превратить в действующую. А детей к нам уже начали приводить, хотя деть их нам было некуда — могли помочь родителям только консультацией. Но мы ведь видели, что гибнут люди, что нужна специальная школа для них, — есть же Перкинс в Америке, Кондовер в Англии! Стали писать бумаги в разные инстанции. Министерство просвещения отвечает, что оно школу бы такую открыло, но ведь речь идет о слепоглухонемых, то есть об инвалидах, так что обратитесь, пожалуйста, в Министерство социального обеспечения. А те нам шлют письмо, что раз речь идет об обучении, то тут все равно, здоровые ли, инвалиды ли, — дело не наше, а минпросветское.

Сколько бы лет вертелась эта карусель — неизвестно. Но с отчаяния мы убедили Ольгу Ивановну Скороходову написать письмо Ворошилову — она переписывалась с ним с давних времен, посылала ему свои работы, книги. Климент Ефремович направил ее письмо куда положено с просьбой принять меры и найти возможность открыть школу для наших слепоглухонемых детей. Но в соответствующих высоких инстанциях дело наше „застряло“. Тогда Ольга Ивановна снова обратилась к Ворошилову — он стал тогда президентом страны. И вот тут мы вдруг получили срочное, категорическое указание немедленно, в двадцать четыре часа, подготовить всю необходимую документацию для того, чтобы открыть нашу школу.

Стали носиться по всему Подмосковью — искать здание. Сначала предложили нам дом в Красногорске, но мы его забраковали. Потом — вот тот дом в Загорске, где вы были. Но надо было еще придумывать устав, штатное расписание, тысячи бумажных дел и хлопот.

Всякими путями — и правдой, и обманом — выторговали у Министерства финансов право иметь на трех учеников одного педагога и двух воспитателей. Получилось — на каждого ребенка по взрослому человеку. Стали готовить учителей, но чему их учить? Все внове, все неясно. Сотрудники института читали им лекции — кто что знал. Обучали дактилологии — уменью разговаривать с помощью рук, брайлевскому алфавиту для слепых, печатать на брайлевской и обычной машинке. Правда, потом оказалось, что лекции наши слишком много пользы не принесли. Не в них было дело. Хорошим учителем становится у нас в школе тот, у кого было два качества: честность и добросовестность. Ну конечно, если он еще при этом любил детей — попросту жалел их, старался что-нибудь для них сделать.

Вот так эти годы бежали — в горячке, в суматохе, в работе. О самых близких друзьях и то времени думать не хватало. Потому-то я так и обрадовался той записке, что Александр Романович Лурия написал на моей защите. Он очень торопился, никак не мог досидеть до конца и послал мне ее. Эту записку, знаете, чтобы, не дай бог, не потерять, спрятал в папку с другими бумагами, а папку саму тоже подальше убрал, так что теперь и не найти сразу…»

* * *

Это говорит Мещеряков, а я думаю: удивительное дело, какими странными путями приходят разные люди к тому, чтобы отдать свое время, ум и сердце слепоглухонемым детям. Вот тот же Вотерхауз, например. Ему пришлось работать даже не фиктивным деревообделочником, а настоящим упаковщиком на фабрике в Кембридже, рядом со знаменитым американским университетом. Наверное, это соседство мешало ему предаваться радостям чисто физического труда — не давало забыть, что всего несколько месяцев назад он был учителем в вашингтонской частной школе для мальчиков. Но стоял тот страшный для американцев апрель 1933 года, когда депрессия достигла своей вершины и платить зарплату педагогам было уже не из чего. Эдвард Вотерхауз, от десяти вечера до восьми утра сбивая ящики на фабрике — он работал в ночную смену, — с восьми утра до десяти вечера имел полную возможность предаваться размышлениям и воспоминаниям. И он вспомнил, что где-то по пути из Брайтона в Уолтхэм ему попадался на глаза дорожный указатель, приглашающий в школу слепых. Он решил съездить туда и узнать насчет какой-нибудь работы — мысли о прошлой педагогической карьере не оставляли его, вдобавок в Кембридже он подрабатывал в дневные часы, как компаньон-проводник у одного тамошнего состоятельного слепого. Вотерхаузу необыкновенно повезло — его взяли заведующим посудным складом с одновременным исполнением обязанностей учителей математики, физики и труда.

С тех пор судьба его оказалась связанной с воспитанием слепых и слепоглухонемых детей. Он занимался самыми различными вещами — делал рельефные карты, специальные объемные модели, участвовал в проектировании и выпуске нового типа пишущих машинок для слепых, а в 1951 году стал пятым после Самюэля Гридли Хаува директором Перкинса. Ежеквартальный журнал «Фонарь», издаваемый в этой знаменитой и прекрасно оборудованной школе, откуда я и почерпнул основные факты биографии Вотерхауза, подробно рассказывает о его деятельности на этом нелегком посту, умалчивая, правда, о том, что новому директору пришлось в корне изменить порядки, царившие в отделении для слепоглухонемых детей. Но перечисление совершенного им никак не заслоняло для меня главного: нет, не депрессия тридцатых годов привела Эдварда Вотерхауза к слепым и глухим детям. Тысячу раз мог он за эти сорок лет сменить профессию — работал же он в годы войны на сверхсекретном заводе фирмы «Дженерал электрик» в городе Линн, штат Массачусетс, и даже немало преуспел там: его математические способности очень пригодились при конструировании нового реактивного двигателя. И все-таки, едва кончилась война, он снова был в школе для слепых и глухих детей, отказавшись от выгодных предложений фирмы. Есть, видно, у некоторых людей неутоленная жажда своими руками лепить человеческие души из того сырья, что поставляет природа. И рано или поздно такой человек — педагог от бога — находит то, к чему стремится его душа. Если же ему суждено соприкоснуться не просто с детьми, тянущимися к знаниям, а с мальчишками и девчонками, лишенными и зрения и слуха, то он уже не может покинуть их до конца дней: чем заменить ему ощущение, ведомое лишь истинному творцу? Богоравный, он создает Человека по своему образу и подобию…

Эти возвышенные мысли, помнится, совсем не приходили мне в голову, когда я совершенно неожиданно увидел вдруг Мещерякова, в мокрой белой шапочке на голове, как Афродита, выходящего из морских волн. Было это летом того же года, что я познакомился с Вотерхаузом. Я прожигал отпускные дни на Рижском взморье, в Юрмале, а Александр Иванович, оказывается, взял с собой в отпуск шестерых ребят — четырех студентов МГУ, перешедших на второй курс, и еще двух девочек из Загорска, Валю Белову и Олю Гоцеву, — в кольцевую поездку Москва — Ленинград — Таллин — Рига — Москва.

Я, конечно, обрадовался встрече, мы поговорили с Юрой Лернером, сидя на песке, и он поведал мне, как два дня назад они были в Саласпилсе, мемориальном музее жертвам нацизма. Он рассказывал мне о том, что для него главное в жизни, — о скульптуре, о саласпилском «Непокоренном», и я вновь видел перед собой гигантскую фигуру человека, пытающегося встать и жить, несмотря на черную пелену, заволакивающую его сознание. Юра говорил мне, как трудно было ему ощупать эту огромную глыбу камня и как легко понял он замысел скульптора, а я гнал от себя невольно приходившую на ум аналогию, понимая, что она далекая и по сути неверная.

Совсем не о том хотел сказать создатель мемориала, о чем думалось мне, глядя на моих знакомых, счастливых людей, отправившихся в обычную туристскую поездку, и на секунду не считая, что они бросают тем самым вызов Природе.

* * *

— Александр Иванович, я читал вашу кандидатскую диссертацию, которую вы делали у Лурии, — она вовсе не о слепоглухоте, даже вообще не связана с дефектологией. Вы тогда вели совсем другие эксперименты: изучали мозг, точнее — лобные его доли, пытались установить, какой отдел за что ответствен. И вы сами же пишете, как даже незначительное поражение этих лобных долей приводит к тому, что распадается личность — рушится сложившаяся иерархия ценностей, человек не знает, что делать в первую очередь, что — потом, а в худшем случае и вообще теряет цель: начинает, скажем, мыться под душем и не может остановиться, потому что не знает, зачем он всем этим занимается… Так вот, я вас спрашиваю: неужели вы, умеющий мыслить как физиолог, верите, что психика человека не зависит от того, какой мозг он получил в наследство? Ну пусть эмоции, память, возбудимость, талант, пусть они не передаются генетически. Но ведь устройство мозга, его морфология — разве они никак не влияют на личность человека?

— Да кто вам сказал такое?! Не только морфология мозга, любая особенность человека может коренным образом изменить его психику. Вот в Гуменках, рязанской деревне, где я родился, был у нас сосед, его так и звали — Ванька Рыжий. Мы, мальчишки и девчонки, не давали ему проходу. Сколько лет прошло, а все помню дразнилку: «Рыжий красного спросил: чем ты бороду красил?» И что же? Парень стал замкнутым, невротиком, заикой — вся жизнь погублена из-за одной только особенности — цвета волос. А форма носа в иных условиях — в гитлеровской Германии, скажем, — определяет не только психику, а всю судьбу человека. Или вот совсем простой пример. Психология красивой девушки и дурнушки — между ними пропасть. А причина — некоторые морфологические отличия в строении тела. А уж морфология мозга — да тут мы просто еще ничего не знаем… Но обратите внимание: все эти особенности — цвет волос, изгиб носа — влияют на психику человека не сами по себе, а только благодаря обществу — через людей. Дурнушка в нашем понимании окажется красавицей для других людей. Вот в этом смысле мы с Эвальдом Васильевичем и говорим, что психика человека целиком социальна. Какие бы особенности своего мозга он ни унаследовал, что бы ни передалось ему генетическим путем, лишь общество может сделать эти особенности достоинством или недостатком, побудить человека развивать те или иные задатки или бороться с ними. Мы наследуем массу предрасположенностей к тому, чтобы стать Бетховеном, или Репиным, или каким-нибудь Рокфеллером, но только малая часть из них реализуется — благодаря другим людям, среде, обществу. А на наших слепоглухонемых детей общество поначалу не может оказать никакого воздействия, и их психологические данные никак себя не обнаруживают.

— Тогда позвольте еще один вопрос. Что дает вам право распространять выводы, полученные при работе со слепоглухонемыми детьми, на обычных, зрячих и слышащих? Ведь по зрительному и слуховому каналу мы получаем огромную информацию о мире — миллионы бит в секунду. Не становится ли мозг человека, лишенный всей этой информации, уже иным? Одинаковые ли устройства природы мы сравниваем между собой?

— Прежде всего, любители подсчитывать биты постоянно впадают в одно непростительное заблуждение. Если вы посмотрите, какие толстые, емкие каналы идут к мозгу от мышц, как их — сформировавшихся за все время эволюции, когда еще не было нынешнего совершенного зрения и слуха, — много, вы поймете, что всякий человек, не только слепоглухой, основную информацию о мире получает всей поверхностью своего тела. От бесчисленных кожных рецепторов, от специальных датчиков — мышечных веретен, которые сообщают в мозг, насколько растянута та или иная мышца, от рецепторов Гольджи, которые реагируют на усилие, развиваемое ею, от датчиков угла поворота, установленных природой в суставах, — сигналы непрерывно идут в мозг. Именно так и складывается у нас образ мира. Зрение и слух, не подкрепленные тактильными и мышечными ощущениями, ничего человеку не дали бы — в конце концов, это не более чем световые пятна на сетчатке глаза и колебания мембраны уха. «Рука обучает наш глаз», — писал еще Сеченов. Младенец тянется к погремушке — пока что для него всего лишь яркому кружку, — ощупывает ее рукой и только тогда узнает нечто о расстоянии, форме, удаленности и приближенности предметов и их частей.

Вот я, например, легко могу вообразить, как создаются пространственные представления у слепого: он ощупывает предметы, чувствует их форму, объем. Но я не могу понять, как зрячий умеет, не дотрагиваясь до шкафа, создать его образ, да еще локализовать этот образ не в той точке своего глаза, куда приходят световые лучи, а именно вот тут, в углу, где он стоит. Феномен зрения — вот загадка!

Известны случаи, когда взрослому слепому возвращали зрение — и он ничего, кроме ярких пятен, не видел! Проходило какое-то время, прежде чем устанавливалась связь между пространственными образами, что дало ему ощупывание предметов, и теми сигналами, что посылает в мозг глаз.

Так что слепоглухой не так уж сильно отличается от нормального человека.

Нет, мы не работаем с испорченной машиной, наши выводы верны для любого человека вообще.

Но вот с самими выводами надо быть поосторожнее. Я бы, пожалуй, не стал говорить, что ориентировочного рефлекса нет, раз нам не удалось его обнаружить. Вернее, наверное, другое утверждение. Нам кажется — нет, мы уверены! — что у ориентировочного рефлекса нет той всемогущей силы, которая ему приписывается. Рефлекс этот — не повод и не причина развития человеческой психики. Ребенок тянется к погремушке — появляется любопытство, интерес к новым предметам, тяга к познанию мира. Этой простой цепочки на самом деле не образуется, в жизни все куда сложнее. Обучение и воспитание — это целенаправленный, организованный процесс, он не возникает сам по себе, вне общества людей, на пустом месте, а создается специально, как приходится делать нам с нашими детьми, или же получается как результат воздействия среды — как у обычного ребенка.

Случай с детьми, найденными в лесу — разного рода маугли, известная история с Каспаром Гаузером, который с раннего детства до семнадцати лет был заключен в темницу, — все это свидетельствует, что без человеческого общества психика человека не развивается.

Вот почему Иван Афанасьевич Соколянский и говорил: «Труднее всего учить нормального ребенка, легче — слепого и уж самое простое — слепоглухонемого». Общество постоянно воздействует тысячами неизвестных нам способов на личность, а как — мы не знаем. И только в Загорском детском доме все воспитание — в руках педагогов.

Ну как, убедил я вас?

— Нет, Александр Иванович, мне еще, пожалуй, надо подумать.

* * *

…Я думаю, и парадоксы профессора Хиггинса все больше кажутся мне пришедшими «от ума», а те, противоречащие привычному слова, что я слышу от Мещерякова, — свидетельством парадоксальности самой жизни. И я вновь фантазирую, но теперь уже мои мысли принимают более конкретное направление. Будет же наконец когда-нибудь выполнено уже принятое решение — построить в Загорске целый комплекс с отделениями и для малышей, и для школьников, и, главное, для взрослых воспитанников. Можно будет принять тех детей, что давно уже ждут очередь, а таких немало в стране. Заводы сделают для них все нужное оборудование — и радиотелетактор, о котором они давно мечтают и который уж никак не сложнее, чем обычная милицейская радиостанция.

И будут лаборатории, приборы, люди.

И сколько нового откроется о человеке на этом новом и прекрасном синхрофазотроне, если на старом и маленьком, как сказано в одной из рецензий на работу Мещерякова, «решена проблема начала психического развития». Какие еще атомы разума увидим мы благодаря слепоте, о каких квантах сознания расскажет нам человеческая глухота?

* * *

«Фантазировать — не всегда вредно; мой друг, великий учитель пролетариата Владимир Ленин, защищал право фантазии на жизнь и работу.

И вот, фантазируя, я разрешаю себе думать, что, может быть, гносеология — теория познания мира — со временем будет такой же наукой, как все другие науки, основанные на эксперименте.

Природа лишила Вас трех чувств из пяти, посредством которых мы воспринимаем и понимаем явления природы, — наука, действуя на осязание, одно из пяти чувств, как бы возвратила Вам отнятое у Вас. Это говорит одновременно о несовершенстве, о хаотизме сил природы и о силе разума человеческого, о его умении исправлять грубые ошибки природы.

Я никогда не восхищался „разумом природы“, не верил в него и не верю, ибо в природе слишком много бессмысленного и вредного для человека, лучшего и самого сложного из ее созданий, которое, однако, может быть убито тифозной вошью, туберкулезной бациллой и т. д.

Верю я в разум человека — он, человек, кажется мне органом самопознания природы, исследователем и организатором ее хаотических сил».

«Я вспоминаю Вас как символ энергии, которая не может не проявить себя активно даже и тогда, когда она физически ограничена.

На фоне грандиозных событий наших дней Ваша личность для меня, литератора — и тем самым немножко фантазера, — приобретает значение именно символа победоносной энергии человеческого разума, ценнейшей энергии, созданной природой — материей — как бы для самопознания».

«Умница Вы. Правильно говорите: дьявольски трудно изменить психологию мещанина… Трудно убедить такого человека в том, что глухослепонемота изучается — в конечном счете — для того, чтоб он стал менее идиотом. Трудно заставить его понять, что он тоже глух, слеп и нем, но не по вине злой „игры природы“, а вследствие личной его бездарности, его глупости».

Это — отрывки из разных писем Алексея Максимовича Горького Ольге Ивановне Скороходовой, слепоглухонемой воспитаннице маленькой харьковской школы-клиники, громко именовавшейся Институтом изучения физической дефективности. Есть еще письма и к ее учителю, тогдашнему директору института И. А. Соколянскому («Многоуважаемый Иван Афанасьевич! — писал Горький из Сорренто в одном из них, — …я страшно изумлен и обрадован замечательными достижениями Вашего института»), но самого Ивана Афанасьевича уже нет. А Ольга Ивановна, кандидат педагогических наук, старший научный сотрудник Института дефектологии, сидит передо мною в университетской аудитории, и в руку ей передают выступление Ильенкова на ученом совете факультета:

«Мы слепы и глухи к голосам вселенной. Глаз человека различает ничтожную долю световых лучей, а прочее электромагнитное излучение для него вовсе недоступно. Мы слышим в узком диапазоне „от“ и „до“, даже люди, музыкально одаренные. Конечно, приборы расширяют наши возможности — как очки или слуховой аппарат. Но, быть может, есть еще огромное количество способов передачи информации во вселенной, и мы ничего о них не подозреваем. Я повторяю: мы слепы и глухи к большому миру вокруг нас.

А потому та огромная работа, которую ведет Александр Иванович — важная для дефектологии, нужная педагогике, — главным образом важна и нужна нам, философам. Проблемы, которые ставит перед ученым обучение слепоглухонемых, — это проблемы гносеологические. Нейропсихолог, разгадывающий недоступный для прямого анализа механизм мозга, астроном, описывающий далекие галактики, физик, изучающий невидимые частицы, — все они в конечном итоге познают мир, скрытый для органов чувств, которыми мы располагаем.

Не даст ли им в руки новые методы теория познания, обогащенная тем, что мы уже узнали и еще узнаем в Загорском интернате?»

…«Фантазировать — не всегда вредно…»!

* * *

Нет, я не могу по чести сказать, что Дубна совсем не впечатляет меня теперь. Тамошний синхрофазотрон тоже помогает узнать нечто важное о природе мира. Да и сами люди, постоянно пребывающие у первооснов материи, приходят порой к удивительным откровениям. «Господь бог изощрен, но не злобен», — любой ученый, не только физик, руководствуется в своей работе этими словами Эйнштейна, не случайно высеченными в Принстоне. Природа — единственный бог Эйнштейна — изощренно творит и прячет от нас свои тайны, но без злобы относится к тому, кто пробует их обнаружить. Порой она даже сама ставит для нас грандиозные эксперименты — надо лишь суметь понять их смысл.

«Вас она создала существом для эксперимента… тем, что Вы есть, и тем, что с Вами уже сделано наукой. Вы служите человечеству. Это — так, Ольга Ивановна, и Вы вправе этой службой гордиться.

Я думаю, что скоро настанет время, когда наука властно спросит так называемых нормальных людей: вы хотите, чтоб все болезни, уродства, несовершенства, преждевременная дряхлость и смерть человеческого организма были подробно изучены? Такое изучение не может быть достигнуто экспериментами над собаками, кроликами, морскими свинками. Необходим эксперимент над самим человеком…»

Это время, предугаданное Горьким, видимо, наступает. Сдвигается интерес науки. От микрокосмоса элементарных частиц и макрокосмоса вселенной он переходит к тому, что стоит между ними, — к человеку. Психология, наука о человеческой душе, диктует теперь максимальные скорости станкам и самолетам, даже само исследование новых планет ставится в зависимость от того, как долго сможет космонавт прожить вдали от привычной ему земной суеты. И вовсе не случайно ставят ученые опыт за опытом в сурдокамерах — специальных устройствах, вырывающих человека из общества других людей. «Личность в одиночестве» — это строго научная формулировка многих исследовательских работ, именно так называются статьи в специальных журналах и сборниках.

…На ступеньках лестницы сидят Ильенков и Саша Суворов. Они обняли друг друга за плечи, головы их почти касаются одна другой. Но меньше всего это выглядит сентиментальным. Саша, Александр Васильевич Суворов, перешел, пожалуй, через Альпы куда более высокие, чем его прославленный тезка. И Эвальд Васильевич, осторожно касаясь пальцами его руки, узнает бесценные, недоступные другим сведения от человека, всю свою жизнь заключенного в самую страшную из сурдокамер. Любовь, не отдаленная от боли, позволяет не только исправить последствия преступного эксперимента природы, но и извлечь из него выводы. Разум, одновременно светлый и добрый, в своем вечном пути самопознания…

* * *

Не знаю, что имел в виду Алан Хейс, говоря о лучшем пути к богу. Но думаю, что он говорил о том пути, на котором человек сам становится всемогущим, способным сразиться с тьмой и беззвучием, своими руками создать человеческую душу, сделать даже больше, чем позволяет вседержителю любая религия, — познать самое себя.

И все-таки едва ли он вспоминал в ту минуту о своем великом соотечественнике и его прославленной, хотя, быть может, до конца так и не понятой пьесе. А я с той поры все думаю: насколько же легче было Пигмалиону оживить своей любовью каменную Галатею, чем вдохнуть в нее, уже живую, человеческую душу… И я спрашиваю себя: сознаем ли мы, как велико чудо приобщения человеческого существа к миру людей? Знаем ли, что это за длинный и трудный путь — от человека к Человеку?

Но, окидывая взглядом ту огромную работу, что проделана уже учеными, изучающими слепоглухоту, и тот необозримый труд, что еще предстоит им, я не только отчетливее вижу ту нелегкую дорогу, что надлежит пройти каждому из нас, но и понимаю, что лучшего пути на свете нет.

1974

III

Артем Анфиногенов

Космики

Документальная повесть

«Опустевшие комнаты, прелесть отъезда…»

Ничего не пойму.

Обеденный час кончился, разгар рабочего дня, а в павильоне из моих знакомых — никого.

Приборы прерывисто вздыхают и пощелкивают, отмечая падение межзвездных частиц; в паузах слышно, как переливается вода в трубах парового отопления, слабое гудение проводки. Все звуки несколько приглушены, потому что промытый коридор застлан двухцветной — красные каймы на зеленом поле — дорожкой. Обычно ее раскатывают по сигналу шефа, ожидая в институт именитых гостей, или же в торжественных случаях, под праздники. Но вряд ли могут быть гости в лаборатории Чемпалова, когда их некому принять. Вряд ли… На дворе начало апреля, праздников, следовательно, не предвидится, а вечно захламленный стол в монтажной прибран, и прутики вербы в кувшине, тоже неизвестно откуда взявшемся, розовеют почками…

Странно…

Уезжаю ни с чем.

Пять дней спустя над миром гремит имя Гагарина.

Я слышу его впервые в центре Москвы, на улице Горького.

Мне и в голову не приходит, что аварийно-праздничный порядок в лаборатории и ее безлюдный вид связан с этим громоподобным событием. Точнее сказать, я просто не представлял, что поиски, происходившие как бы в стороне от главных работ и у меня на глазах, так быстро сомкнутся с практикой.

Я ходил по взбудораженной столице, вглядывался в нее, вслушивался — и вдруг сверкнула в памяти чужая строчка, так хорошо рисующая далекий домик физиков: «Опустевшие комнаты, прелесть отъезда…» — и подкатила волна нежности к его хозяевам-«космикам»… Хотя, повторяю, у меня и в мыслях не было, что их час пробил.

Такое счастливое заблуждение…

Но чтобы читатель сам все увидел и понял, начну, как водится, издалека.

Мхатовская пауза и ее последствия

Начну с того, что прекрасная, в детстве выбранная профессия летчика служила мне добрую службу, когда я уже не летал. Особенно если удачный ход журналистских дел приводил меня в Арктику. Ах! Сколько удовольствий таили в себе эти быстрые, а главное — доверительные и серьезные знакомства с экипажами, уходившими в ответственные рейсы; как ладились в авиапортах отношения со всеми, кто определял диапазон, крайние пункты моих маршрутов; какое множество новостей, откровенных — душа нараспашку! — признаний выносил я из дымных аэродромных балков, когда сменные механики признавали в залетном пассажире своего, авиационного человека… Да и на островных зимовках, и на дрейфующих станциях, и в оленеводческих артелях — всюду в Арктике: стоило собеседнику узнать о твоей деловой причастности, хотя бы и в прошлом, к пилотской кабине, как разговор принимал вполне свойский характер — со всеми вытекающими отсюда последствиями.

С годами, однако, стали случаться встречи, этого внутреннего контакта, увы, не дававшие.

«81° с. ш., знакомство с обсерваторией о. Хейса, — записал я в дневнике. — Геофизический блок. Построен университетской молодежью, физиками. В нем они живут, в нем и работают — магнитологи, сейсмологи, аэрологи. В правом крыле, забронировавшись свинцом, обосновались „космики“, как зовут здесь ребят, изучающих космические лучи. По удельному весу они в обсерватории на втором месте после ракетчиков.

„Нейтронный монитор“, — с долей нежности в голосе сказал мой провожатый, космик, указывая на гудящий пульт. Пульт, развернутый к выходу, был анфас крут и непроницаем, как лоб мудреца, его рабочее имя — нейтронный монитор — внушало опасения, его неяркие глазки мерцали таинственно, рукописный плакат над ним взывал к осторожности. Стрелки вписанных в монитор часов показывали не московское, но мировое время; приемник, сверкавший на пульте многорядной шкалой, мог свободно достать до Гонолулу, до наших в Антарктиде; оставалось услышать от товарища, что издающая легкое гудение установка сознает свое местоположение не только в аппаратной, но и на планете. Вместо этого провожатый сказал: „Позволяет исследовать составляющую космического излучения малых энергий“. Сказал внятно, раздельно, как бы переводя с иностранного. Я слушал его с наивозможным вниманием. Составляющая, малые энергии… Коснулся прогретой боковины монитора. Колупнул ее ногтем, пробуя качество покрытия. Чисто исполнено… Я мог, чтобы не затягивать своего молчания, пройтись насчет сходства, заметного между лобастым пультом монитора и приборной доской самолета, мог перебросить затем мостик к недавнему своему рейсу на „СП“, в дрейфующий лагерь… Но космику — я это чувствовал — больше всего хотелось знать, что скажет, что думает собеседник о его аппаратуре? Как он ее оценивает? Авиационные импровизации здесь не звучали.

Наступила пауза.

Вся суть, быть может, в том, чтобы раскрыть ее наиболее полно.

Потому что, с одной стороны, со стороны космика, в паузе заметна была неловкость, неумение в доступной форме передать, сколь серьезны, сколь значительны надежды физиков, связанные с этим капитальным, впервые созданным оборудованием, доставленным на архипелаг, в близкое соседство к полюсу… Космик молчал, верно угадывая неспособность и другой — моей — стороны должным образом воспринять и оценить такие возможности, такое богатство…»

Я оказался среди парней, пять лет вкушавших от корня знаний на прославленных физфаках. Парни охотно — каждое место бралось с бою — отбыли в плавание по неспокойному морю Баренца со своей хрупкой аппаратурой и развернули на острове Хейса наблюдения, связанные с тайной космических лучей. Крутая перемена обстановки, сомнения, подступавшие к ним вместе с первой полярной ночью и ее легендами, заставляли вспоминать материк. Но как? Вот запись из вечерних разговоров: «Огляделся — две девицы на факультет, и те секретарши… Монастырь!» — «Один десятиклассник с ходу сдал физику за пять курсов, таким же манером свалил математику, только мы его и видели — его академик Тамм к себе прибрал…» — «А нашу студенточку — аспирант из Польши. В три дня женился. Деловой союз! Решил везти домой русскую жену-красавицу, а она на все согласна, лишь бы, говорит, свет увидеть… В три дня…» — «Без спорта что на физфаке, что на этом Хейсе — гибель…» — «Я до института ни с одним физиком знаком не был…»

В таком окружении я впервые заметил, что принадлежу другому поколению. Не по возрасту, не только по возрасту, — по увлечениям, по интересам, определяющим черты поколения, его лицо. Вывод этот подготовлялся, созревал, конечно, еще на Большой земле — на скалистом полярном островке лишь остро прояснилось, что авиация, не так давно владевшая умами, уже не царит над молодежью, как прежде. В этой роли выступает физика… С таким суждением многие могут не согласиться, да и я, признаться, выговаривал его без энтузиазма (мнение мое все колеблется и двоится)… Но вот каковы, к примеру, подробности, придавшие мыслям такое направление: едва взявшись за корреспонденцию о полете на остров Хейса, я увидел, что воспевать отвагу полярных асов, как делал многие годы, и обходить молчанием этих парней, их роль, их место, их ведущее начало в сегодняшней Арктике — значит оставаться в плену штампа, искажать картину здешней жизни.

Но ведь тогда необходимо как-то посерьезнее входить в науку?!

Была надежда, что дома, вдали от снега и льдов, из богатых арктических заготовок возникнут какие-то сюжеты и повествование построится, как оно обычно строится, когда в прозу вводится наука: на заднем плане, двумя штрихами («чуть-чуть… для фона, для атмосферы!») — все специальное, в чем черт ногу сломит и на что «широкому читателю чихать», — а первое место займут люди. Страсти, характеры, судьбы.

Решил: еду к космикам. Буду знакомиться с ними, заново и всерьез.

«Шишига балует»

Картина первого приезда такова.

Каменная будка проходной заколочена. Две нестроганые доски сложились на ее дверях в занозистый крест, а ворота распахнуты. Вместо: «Предъявляйте пропуск в развернутом виде!» — беспечный говорок берез и сосен за прутьями ограды, окружавшей институт.

Автобус отправляется по загородному шоссе дальше, а я наблюдаю, как в раскрытые ворота — узорчатые, чугунного литья — степенно вносит свои бидоны молочница. Она идет, склонив голову и, должно быть, не слыша треска встречного мотоцикла. Коротко вильнув на скорости, мотоциклист едва не задевает своей сатиновой штаниной запотевший бидон, обдает молочницу ветром, гарью сплющенного патрубка. Полумаска темных очков скрыла его лоб и выражение глаз, в сжатых губах, в задранном подбородке — мимолетное торжество лихости.

Стоя в воротах, разглядываю главный корпус. Над его крышей — два разномастных купола. Один — из потемневших кровельных листов — вроде бы тронут ржавчиной, другой сверкает подобно шлему пожарника. Шлем этот расколот от лба до высокого темени, черная щель, обращенная к небу, зияет настороженно. Если облака в небе идут погуще, а солнце стоит высоко, можно, наверно, уловить момент, когда расклешенный солнечный луч угождает сквозь узкий зев прямо внутрь, в колодезную глубину этого башенного телескопа…

За фасадом главного корпуса полукругом расположились каменные здания-близнецы. Тут скорее не двор, а лесная опушка, капитально, не тесно, однако, застроенная по границе, так что окна павильонов с одной стороны выходят в лес, а с другой глядят, как в зеркало, на своих приземистых собратьев. Опушку пересекает крест асфальтовых тропинок.

Кабинет директора ничем не обозначен: ни сверкающей вывеской, ни типографской надписью. Это потому, объяснили в приемной, что в помещении идет ремонт, и потому также, что институт, принадлежащий ведомству, переводится в систему Академии наук… «Советую пройти в отдел, — сказала секретарша. — Поговорите непосредственно в отделе…»

Я пересек двор и вошел в один из павильонов.

Космики острова Хейса, уверявшие, что за Полярным кругом их лаборатория вне всякой конкуренции («Разве что якутяне… так якутяне строятся двадцать лет. Даже больше, чем двадцать»), — космики Хейса могли лишь грезить таким великолепием. Все кабинеты, аппаратные, монтажные, складские комнаты, даже подобие мансарды, куда ведет отдельная лестница (азимутальная установка?), и темный чулан за глухой дверью (фотослужба?) — всем этим владеет лаборатория космических лучей. Одна. Безраздельно! Лес, подступивший к порогу, наполнил ее своей тишиной, знакомый запах канифоли и солянки разбавлен сосновой стружкой, прелью…

Завлаба на месте не оказалось.

Я присел на диван, стал дожидаться.

В коридоре послышались шаги, голоса, чьи-то торопливые, на ходу, оправдания:

— Увольте, братцы, но это не сигнализация!

— При чем сигнализация, если обе секции разобраны?

— Хороши же мы будем, когда пойдут запросы! Прозевать такое дело…

Снова тихо.

О чем этот встревоженный шумок?

Похоже, в лаборатории небольшой переполох. «Шишига балует», как говаривали на Хейсе, когда начиналась полоса неудач. Во всяком случае, нечто подобное: отказала сигнализация, какие-то секции некстати разобраны… А что, кроме «шишиги» — плута, лешего, который шатается по лабораториям и морочит физикам головы, — что я мог еще предположить?!

Лаборатория, как мне объясняли, изучает космические лучи, взятые в астрофизическом аспекте. Исследует временные вариации космических лучей…

Признаться, я даже не совсем хорошо понимал, что сие значит: астрофизический аспект, временные вариации…

Авторы доступных книг научили рассматривать космические лучи — не лучи, разумеется, а протоны, ядра других элементов, приносящиеся на Землю из далеких миров, — рассматривать их прежде всего как снаряды, начиненные баснословной энергией в миллиарды миллиардов электрон-вольт. То были увлекательные страницы… Дорожки и поля — маршруты, по которым, нагуливая свою фантастическую силу, протоны бродят столько же примерно лет, сколько стоит Земля, — совершенно неведомы людям, но частицы из космоса приходят к нам в несметном множестве, и на их пути удается расположить подопытные атомы-вещества. Вот тут-то даровые, могущественнейшие снаряды начинают творить угодное физикам чудо. Шутя взламывают они, вдребезги разносят наипрочнейшую крепость атомного ядра…

Но здесь-то, в лаборатории, космические лучи с тайной ядра никак не соприкасаются. Человека в глубь вещества не ведут. Их тут рассматривают как-то иначе, на особый лад — в помянутом астрофизическом аспекте…

…Тихо в домике.

Переливается в радиаторах вода.

Время от времени в противоположных концах коридора слышны громкие металлические щелчки. В них заметен свой ритм, будто с выдержкой, установленной заранее, срабатывают затворы крупных аппаратов. Голос радио (я вспомнил хейсовский нейтронный монитор с его мощным приемником) тоже необычен. Вот быстрый шорох в динамике, за ним звучит прекрасный хор. Певцов обрывает рассерженная женщина: «Не мешайте ноль семьдесят второму!» Женщина — не диктор. Скорее так командуют на переговорных пунктах: «Стерлитамак, пятая кабина! Стерлитамак!» А здесь: «Не забивайте канал! Ноль семьдесят второй, сообщите резерв времени! Ноль семьдесят второй!»

Аэродром!.. Господи, как я сразу не сообразил? Приемник, вделанный в лобастый пульт, зацепил аэродром, а эта женщина — АД, авиационный диспетчер. На переговорных пунктах вещают нетерпеливо и безлично, а эта знает, с кем говорит. Подстраховывает нерадивого командира экипажа, должно быть. Поэтому и сердится.

В ту бы диспетчерскую сейчас, где все понятно с полуслова.

А здесь…

«Шишига балует», вот именно — большего мне пока не сказать.

Я вышел на крыльцо. Мотоциклист, пугнувший утром молочницу, не спеша надевал свой рыцарского покроя шлем, натягивал высокие краги, разглядывая поочередно каждый палец.

Он был ко мне вполоборота, в светлой куртке с откидным капюшоном и чернильным пятном на груди, расплывшимся в виде лучистого знака, в сатиновых брюках, подобранных внизу резинкой — такие надевают на уроке физкультуры школьники. Прежде чем опустить на глаза очки-полумаску и завести мотор, он сделал движение в сторону крыльца, чтобы взять чемоданчик, и тут я увидел лицо мотоциклиста… Я помнил его, правда, немного другим, без этой резкой складки на лбу, без заметного сейчас как бы кристаллического блеска в холодноватом взгляде…

Он прервал свои приготовления, улыбнулся… Данков!

Передо мной был Дима Данков.

Данков

Я помнил его, как может помнить студент-выпускник младшекурсника, к нашему филфаку отношения не имевшего и не забытого только потому, что не совсем обычны были наши встречи… Правда, на Хейсе, и на мысе Шмидта, и в кулуарах московской ассамблеи фамилия Данкова частенько повторялась, но я не думал, что речь идет о том самом Данкове…

Первым делом я воскликнул:

— В Арктике был? — Я знал, что не ошибся, но не мной замечено, что разговор о северных местах при встрече на Большой земле — хороший подступ к деловой беседе.

— Нет.

— На острове Хейса?

— Не был.

— На Шмидте?!

Он не ответил — я сам все вспомнил: он только собирался в Арктику, его там ждали… В бухту Тихую — вот куда вострил он лыжи.

Но теперь-то это не имело значения!

— В гостиницу можешь не ходить, — самое малое время спустя озабоченно разъяснял Данков, — в гостинице мест нет. Мой летний домик… Тебя устроит раскладушка? Там неплохо, тихо, но понимаешь, какое дело…

Будто бы избавляя его от излишних церемонных объяснений, а на самом деле опасаясь, как бы он, не ровен час, не передумал, я подхватил чемоданчик Данкова и без слов половчее перекинул ногу через заднее сиденье.

— …Пишешь, значит?.. — И продолжал, усевшись: — Тебе с Марком надо познакомиться… Таких приключений, таких историй накидает! — Зажигания Дима не включал. — Марк — сила!.. Он сейчас шахтером работает… Во-первых, удрал из дома, во-вторых, к нему ушла жена родного брата, в-третьих…

Тут Диму окликнули. Он умолк и оглянулся. В глазах — ожидание, надежда. Мне показалось, ожидание без веры. Надежда без огня…

— Наша пленка ничего не показывает, — сказали за моей спиной, с крыльца. — Ровное плато. Вроде как ничего и не было.

Данков привстал, качнулся на пружинистой педальке. Я крепче ухватился за потертую скобу, мелко задрожавшую. Он сбросил, потом увеличил газ — поиграл им. Голос на крыльце напрягся:

— Пришли телеграммы из Якутска и Алма-Аты. Якутяне ввернули насчет своих подземных установок. В том смысле, что эффективность на уровне расчетной. А у нас — плато…

— Держишься?.. Магнитофон не урони, из ремонта!..

…Вздутый ветром капюшон и завязки Диминой куртки ударяли меня по лицу, магнитофон прыгал на коленях. Пуская машину влет по рытвинам дороги, он отводил, похоже, душу; такая злость неодобрения не встречает, напротив, располагает к человеку… «Марк — гигант, ты Марком займись!» — прокричал он, помолчав; быть может, намеренно уводил меня в сторону, а скорее рассудил, что самое верное, надежное для очеркиста дело — Марк с его побегами и женитьбами. Из дальнейших его кратких реплик через плечо следовало, что здешняя наука — этот институт, лаборатория Чемпалова — малоинтересна. «Ничего такого нет!» Такого — в смысле масштаба, важности, чем стоило бы мне заняться. Резкий ветерок и тряский грунт продолжали подсекать мои надежды на alma mater. «Секции разобраны», неудача каких-то измерений или вот «плато», возвещенное с крыльца… «Плато», допустим, объяснено еще на Хейсе. «Плато» — это сухая, скучная, без единого всплеска прямая, которую часами тянет перо прибора-самописца вопреки мечтаниям наблюдателей снять с барабана кривую, подобную контурам Кавказского хребта, исполненную смысла и надежд… Конечно, можно расспросить и о секциях, и о сигнализации… Но я же настроился на то, в чем черт ногу сломит. Тут пояснений, консультаций недостаточно — исповедь сердца услышать бы, поэму в прозе…

«А знакомство с Димой студенческих лет, — уточнил я про себя, — разве оно способствовало моим специальным, физическим познаниям?.. Нет…»

Я помнил, как однажды физики предложили нам, филологам: «Объясните, для кого это чтиво? Интересно будет послушать». Журнальная повесть касалась ученых. Вызвать серьезный спор она не могла, но прежде у физиков мы не бывали и поэтому дали согласие. Собралось пять — семь филологов, десять — пятнадцать физиков. Они приняли нас, за неимением свободных аудиторий, с комфортом: в просторном кабинете своего декана. Такие же, как мы, студенты-дипломники. Подошли и младшекурсники. Наши девушки, во всем осведомленные, шептались, указывая на одного из них: «Теоретик!..» Дело происходило в начале пятидесятых годов. Пушки стояли в чехлах, а мы все еще жили своим фронтовым — нетленным — прошлым. И отношения между нами, в студенческом кругу, определялись тогда по большей части не успехами в науках, а все тем же: как ты проявил себя в бою? Научный багаж, накопленный к пятому курсу, представлял собой порядочную мешанину, никто не был уверен, послужит ли он благу за стенами вуза, да и вообще: то ли мы здесь получили, на что надеялись?.. Так что «Теоретик!», прозвучавшее на физфаке по живому адресу, произвело на меня большое впечатление. Понятие это не имело связи с минувшей войной. Было неясно также, как соотносится оно с настоящим. Прямым, единственным его назначением — в силу серьезности, с какой оно звучало, и по контрасту с нашей подготовкой — мне представлялось будущее.

Нет-нет да и взглядывал я на скуластого юного теоретика. Лицо его вроде бы кого-то мне напоминало. Соседствуя с нашей делегаткой из прехорошеньких, он был заметно озабочен и оживлен; заместитель декана физфака, заглянувший на обсуждение, в первый раз погрозил им пальцем, а потом сделал обоим замечание вслух.

Человек этот, замдекана, слыл на весь вуз поборником суровых мер. Известно было, что, заняв на факультете командный пост, он тотчас прибегнул к этим мерам, рассчитывая поднять посещаемость лекций, им же, заместителем декана, читаемых… Цель его внезапного появления на обсуждении была вначале не совсем ясна. Потом из реплик, несколько нетерпеливых, выяснилось, что он хорошо знаком с повестью, а небольшая его речь с назидательным использованием текста показала, как высоко он ее ставит. Вопрос, занимавший физиков («Для кого это чтиво?»), таким образом вполне разъяснился. В дальнейшем акцент обсуждения все более смещался: физики-выпускники, не выходя за пределы повести, дали ясно понять, какого они мнения о заместителе декана, своем многолетнем кураторе. Тот, к удивлению, сохранял невозмутимость. Жилистый, со впалой грудью, он сидел на своем месте в неподвижности, молча. Намеки ребят, оставляющих вуз, будто его не касались.

Так продолжалось, пока слово не взял Дима Данков, теоретик. Он сказал, что сражен наповал философским младенчеством героев книжки. Ведь школьники нынче знают, какие сложные философские проблемы стоят перед учеными.

— Например? — тотчас прервал свое искусственное молчание замдекана.

Дима секунду помедлил:

— Например, проблема расширяющейся вселенной.

Одной этой фразой, далекой от текста повести, но очень близкой присутствующим физикам, он, как мы поняли, выразил полную солидарность всем выступавшим старшекурсникам.

— Что же, у вас имеется на этот счет свое суждение? — не скрыл улыбки куратор.

Я не смел пошевельнуться — гром готов был грянуть в кабинете каждую минуту.

Не без усилия, но отчетливо Дима произнес:

— Вероятна справедливость решения, дающего расширяющуюся вселенную.

Форма, конструкция тяжеловатой фразы сохранилась от древних, а смысл ее, вероятно, был актуальным. Мы, филологи, могли оценить как раз ее живучую форму. Дима это почувствовал. Обращаясь в нашу сторону, к своей соседке, он с большей свободой и так же серьезно добавил:

— Есть все основания считать, что вселенная расширяется.

Оппонент его ответил не сразу.

Откинувшись на стуле, он обвел собравшихся утомленным медленным взглядом своих темных глаз, и можно было видеть, как неприятны ему незрелые слова Данкова; владея истиной, он решал, как поступить с отроком.

— Но коли она расширяется, — сдерживая себя, вразумляющим тоном выговорил наконец куратор, — так, стало быть, имеет и границы?

Тут и мы смекнули, что юный наш теоретик, кажется, опасно оступился. А замдекана, поддержав эту общую догадку, не замедлил указать, до каких опасных пределов дошел молодой человек, не разглядевший трясины идеализма:

— Тезис о расширяющейся вселенной отстаивает папа римский!

В глазах хорошенькой соседки Димы мелькнуло изумление и скорбное сочувствие.

Замдекана подвел итог с суровостью, ему присущей:

— Поддерживать этот тезис — значит изменять одному из коренных положений диалектического материализма.

Данков, кашлянув по примеру записных ораторов в кулак и понизив голос, чтобы не сорваться фистулой, твердо произнес:

— Физические истины могут вредить талмудистам да начетчикам, но не диамату.

В его малопочтительном, грубоватом ответе послышались серьезность и вера, вызревающие в глубинах, которые непосвященным могут и вовсе не открыться…

И вот теперь, удерживаясь за скобу мотоцикла, я не знал — возможен ли успех в моем начинании, пойму ли эти вариации, как прощупывают тут, не покидая кабинетов, космос; пойму ли отношения теоретика со вселенской бездной — даже при его, Данкова, участии…

Находки и сомнения теоретика

Мимо раскрытых фундаментов, голенастых подъемных кранов, приспустивших с длинных стрел сиротливые на ветру и разведенные, как подтяжки, тросы; мимо детских колясочек, чинно выдвигаемых из дворов взрослыми на предвечерние «капсе», как называют чукчи перемывание косточек соседям; вдоль общего для всего порядка домов штакетника, над которым сабельно взлетают и ударяют по маленьким мячам цветные ракетки; мимо транспаранта фабричного изготовления: «Хозяин в каждом доме есть, а кто хозяин здесь?..»

Глушится мотор, хозяин вздыбливает мотоцикл на подставку.

Вместо мощеной тропы в сторону финского домика брошены доски, несколько битых кирпичей.

Решившись действовать напропалую, я задаю вопросы.

— Разным занимаюсь… Больше, знаешь, специальное. Отчасти — вариациями…

— Космических лучей? В астрофизическом аспекте?

— Именно. Ты в курсе?

Я пояснил, что, к сожалению, не совсем в курсе. Не так, как хотелось бы.

— Ва-ри-а-а-ции, — нараспев произнес Дима, краем глаза ожидая моего смешка, наперед, кажется, согласный с ним, и кисть его руки расслабленно прошлась по крышке чемоданчика, как бы потренькав струнами. — На концертах самодеятельности всегда дуют вариации. Какой-нибудь дядёк, согнувшись в три погибели, на старинном русском инструменте… А то еще есть атмосферные свисты, не слыхал? Того чище. Об одном товарище говорят: увлекается атмосферным свистом. Специалист по свисту… Да тут всё так, — сумрачно глянул он в сторону главного корпуса. — Геофизика…

Отделяя себя от мелкомасштабных интересов и поднимая в цене сами вариации, добавил:

— На днях приглашали на «малый хурал». Свыше часа слушали. Примерно час десять — час пятнадцать… Докладывал о вариациях…

То есть, намекал мне Дима, несмотря на здешнюю геофизику и эстрадный отзвук в названии специальности, которой занимается, для большой науки он человек еще не потерянный, вот подтверждение: приглашен и свыше часа докладывал на «малом хурале»…

Но как он здесь-то очутился?

— Комлев пристроил. Я ведь от комиссии по распределению ничего хорошего не ждал… А очень просто, был один такой начальник… Ну да, замдекана, тот самый!.. «Студент Данков слепо использует реакционные факты!» Вот и все… Факты у него, видите ли, стали реакционными… Я и дальше с ним цапался, с прохиндеем…

Не дожидаясь распределения, он сам изъявил готовность ехать на Землю Франца-Иосифа, в бухту Тихую. Подобрал фильмотеку, книги. Место, слыхал, хорошее, располагает к размышлениям. Идея же у него была… «не то что товарищи!..». А Комлев перехватил Данкова.

Оба портрета, такие неожиданные в этих стенах, были взяты под стекло, укреплены на шнурочках. Один снимок изображал молодого русского, остриженного бобриком и одетого по моде начала века.

— Гений, не успевший себя раскрыть, — сказал Дима. — Утонул, когда ему не было еще тридцати.

Лицо другого напоминало героя полярных стран Амундсена.

— Швед Альсен.

Хладнокровно восприняв мою непосвященность, уточнил:

— Физик. Нобелевский лауреат.

В углу портрета, малозаметные на темном фоне, стояли короткие строки посвящения. Я начал разбирать их снизу, с размашистой, самой броской «Альсен», но тут Данков сказал:

— А «хурал»-то, знаешь… — и отставил магнитофон в сторону.

«Малый хурал», продолжал он, первый для него авторитет. И опять — если бы не Комлев… Вернее, так: Комлев свел его с доктором (как называет Дима своего научного руководителя, доктора физико-математических наук, учителя и, можно теперь сказать, друга), а доктор… Редкостный человек доктор. Прочел семь страничек, написанных им от руки, велел переделать, а просмотрев второй вариант, спросил: «Бывали на нашем „хурале“?» — «Нет». — «Располагаете временем?» — «Да». — «Поехали». Два часа того заседания промелькнули перед ним в мгновение ока. Затем доктор и докладчик, выступавший с обоснованием своих взглядов на нейтрино, спустились по широкой лестнице в солнечный холл, взяли в гардеробе теннисные ракетки и отправились на корт… Широта, злободневность обсуждавшейся проблемы, самый характер, ход дискуссии, поведение председателя и других маститых, наконец, этот заранее предусмотренный теннисный корт для разрядки — вот она, жизнь, настоящая наука, разработка идей, способных оказать человечеству действительно великую услугу!.. Окрыленный «хуралом», с каждым новым посещением впитывая его принципы, его дух, он отдавался в мыслях своей главной капитальной идее, забрезжившей еще на студенческой скамье и притушенной стараниями замдекана («…Один человек всю жизнь может испортить. А вариации что… вариации с тем моим замыслом в сравнение не идут!»). Как знать, быть может, «малому хуралу» и суждено явиться тем почтенным научным собранием, которое первым услышит от него о решении кардинальной проблемы, не поддавшейся бессмертному Дираку, великому де Бройлю, — о решении проблемы протяженного электрона. «Вот только годы, возраст, — заметил Дима и так примолк, что я не улыбнулся. — В новейшей физике до двадцати семи лет не успел, не развернулся, — считай, уже не наверстаешь. Ни за какие коврижки. Вот что скверно…»

Самый факт приглашения Данкова с докладом на «хурал» показывал, что эти надежды его реальны, сулил немаловажные последствия. Доклад о вариациях — дебют, обращение молчавшего доселе гостя в активного участника «хурала»; а дальнейшее — протяженный электрон — ждать себя не заставит… И что же?

Вялые реплики среднего смысла.

«Возможно — так, возможно — иначе…»

«Грязная работа»…

О значимости научных проблем «малый хурал» судит, надо сказать, по своим масштабам, многое в глазах его участников вообще не заслуживает внимания, и удивляться здесь нечего — люди отдали себя загадке века. «Грязная работа» у них — свое условное понятие, толкуется оно так: гипотеза заманчива, не лишена интереса, но убедительного вида не имеет, а вместе с тем не поддается и прямому опровержению, нуждается в экспериментальной проверке…

В неосвещенном холле, когда все было кончено, Дима слышал прикрытый ладонью зевок: «Неэффектно!..» — и понял, что это — о нем, и вскоре сам про себя согласился, что такое мнение, пожалуй, справедливо…

— Во всяком случае, — с серьезностью добавил Дима, — другого я у них не заслужил…

Смакую неудачу, достойную сочувствия

Даже в приготовлениях, которые Данков, несколько облегчив душу, снова продолжил, налаживая магнитофон и прикидывая, как лучше выступить в школе, чувствовался горький урок недавнего «хурала».

— Слишком, понимаешь, аудитория разношерстная, восьмые — десятые классы, — озабоченно говорил он. — Можно бы сочинить на затравку шпионский детектив, я думал… Главный персонаж — разведчик по фамилии Протонов. Действует в интересах человечества. — Дима улыбнулся. Есть что-то удручающее в тщательности, с которой изыскивает и отбирает средства человек, чтобы разбить напрасное к нему недоверие. — Начало дать такое: «Захватив в глубинах космоса сведения…» Лучше сказать: «важные сведения»… «…важные сведения о межзвездных магнитных полях… — так? — отважный Протонов со скоростью, близкой к скорости света, ринулся к Земле. Он спешил доставить людям одну из великих тайн…» Потом он гибнет, Протонов. Испускает дух. Эстафету принимает его побочный сынок Мю-Мезонов… М. Ю. Мезонов… В таком плане… Или же изобразить, как Протонов, достигнув некоторой высоты, перерождается. В книжках такие превращения не описывают, но мне-то надо донести ребятам ту мысль, что первичная космическая частичка, этот самый Протонов, на Землю вообще не приходит. Что мы узнаем героя, так сказать, с помощью его потомков, родных и близких… Главное, я бы, понимаешь, тут показал, что смысл астрофизического аспекта — в раскрытии космоса с помощью космических лучей. Вот в чем суть… Протонов, правда, может создать искаженное представление о действительности… Он — одиночка, а где коллектив? Ведь множество частиц мчится к Земле, это же зрелище… Стоп-ка!

Он пустил пленку, взял в руку микрофон.

— Вот вы в поле, вас настиг дождь. Сильный, хлесткий ливень. Укрыться негде. Бросились в машину, понеслись по шоссе. Дождь преследует. Рванулись в сторону — льет! — Склонив подбородок к груди, глядя прямо перед собой, Дима, сдерживая улыбку, говорил в темпе радиокомментатора, сопровождающего велогонку на финишной прямой. — Махнули на «ТУ-104» через Атлантику — он и там не прекращается… Вот совершенно то же с космическими лучами! Они орошают Землю со всех сторон, не оставляют на планете ни одного «сухого» местечка… Вы обскакали вокруг света, вернулись на родное поле. Все тот же дождь!..

Не опуская микрофон, Данков отступил под навес, поднял свой капюшон, как будто в самом деле стало накрапывать, и продолжал, все больше увлекаясь:

— Вы протягиваете ладошку, — несмелым жестом, с вопрошающим выражением выставил он перед собой ладонь-лодочку, — собираете в пригоршне маленькую лужицу… — запнулся, с натуральным почти изумлением глядя на свою вытянутую руку, — и оказывается: днем в ладошку за минуту попадает, скажем, двадцать капель этого дождя, а ночью за тот же срок — десять или восемь. И оказывается: каждые сутки — такое тонкое изменение в картине. Вот какие вариации происходят в потоке космических лучей…

Он так ловко извлек из вольной своей импровизации и обнажил эти загадочные вариации, постоянные перепады в дождевом потоке космических частиц, что я почувствовал себя в роли свидетеля из публики, приглашенного на сцену. Но вариации — не фокус, фокус — в гипотезе, о которой сам автор отзывается как бы уничижительно, а «малый хурал» не усматривает ничего серьезного и до существа которой вместе с тем лично мне дорога, сдается, заказана.

— Боюсь, не скисли бы школяры от скуки, — продолжал Дима. — Вот я в воинской части выступал, там удачно получилось. Подход нашел… «Товарищи, — говорю, — 23 февраля, когда вы в кругу друзей и близких отмечали замечательный праздник Советской Армии, раздался гигантский взрыв, в тысячи раз более сильный, чем взрыв самой мощной водородной бомбы. Это случилось на расстоянии одной астрономической единицы, то есть в ста пятидесяти миллионах километров от нас, на Солнце. Нашу планету, как всегда в подобных случаях, защитила оболочка атмосферы. Но если бы под лучевую волну этого взрыва попал космонавт, он через сутки был бы мертв…» Все рты и пораскрывали… Ну, 23 февраля всем датам дата!..

И зачастил, посыпал датами: 15 октября, 11 мая, 7 августа…

Эти дни, разделенные годами, он хранил в памяти, как будто встречал их в кругу родных и близких по случаю отраднейших событий… Оказывается, космикам посчастливилось наблюдать всего шесть чрезвычайно сильных, выдающихся, как он сказал, вспышек, очень важных для изучения Солнца, магнитного поля Земли, других проблем, когда интенсивность космических лучей резко возрастала. Но мощность вспышки, происшедшей 23 февраля, превосходила мощность всех предшествующих вспышек, вместе взятых. Когда она началась, на освещенной стороне земного шара полностью прекратилось прохождение коротких радиоволн, «данные навалом шли, навалом!».

Вот оно что…

Стало быть, в расчете на такие-то сокрушительные излучения и организован неусыпный дозор за космическими окрестностями планеты. Ради них-то и созданы и ведут непрерывный отсчет частиц — вторичных, достигающих земной поверхности, — приборы, с которыми знакомили меня на Хейсе. Приборы не производят анализа частиц, они их, просто говоря, считают. Они стоят и здесь, в лаборатории Чемпалова.

— А сегодня… тоже вспышка?

— Неужели не знал? В том-то и дело! Еще какая вспышка… Данные могли бы получить — ультра, а мы локти кусаем!

Пылкая горечь Данкова отозвалась во мне — должен признаться в этом — теплом, радостью маленькой удачи.

Я понимал приятеля: ускользнувшие данные важны, вероятно, для выводов, предлагавшихся им на семинаре, и потеря, конечно, достойна сочувствия, и его следует высказать, если бы как раз благодаря такой утрате интересы физика неожиданно не приоткрылись с самой заветной для меня стороны — изнутри…

И я, стараясь ничем себя не выдать, смаковал вспышку.

Я представлял себе, что удрученный осечкой Данков воспринимает космический ливень, как будто тот гремит наяву. Бесконечная унылая мелодия незримого потока отдается в его ушах, наверно, множеством оттенков, потому что крохотные, прямо-таки ничтожные по величине, доступные одним лишь приборам возрастания и спады в потоке заряженных частиц, роящихся вокруг Земли, есть главный источник его суждений о бездне вселенной. Расшифровка их тонкой вязи на фотопленке сложна, таит опасность ложных заключений. И вдруг — вспышка, подобная сегодняшней! То есть внятное, аршинным шрифтом, без всяких утаек сообщение! Событие, происходящее один раз в пять лет, способное ознаменовать в науке целую эпоху…

Я испытал слабый радостный толчок, симптом удачи — шло новое мое сближение с теоретиком.

Альсен, 10–4

— Займемся делом, не возражаете? — сказал Данков, ставя на вспышке крест и полагая, что кроме праздных расспросов гость тоже должен иметь какое-то занятие.

Все время, сколько я его наблюдал, он только и делал, что приготовлялся: приготовлялся отбыть из лаборатории и медлил, ожидая сообщений, потом — к выступлению в школе… Теперь же, очистив столик, принялся за дело, о котором не обмолвился: молчаливо просматривал и отбирал отдельные листы миллиметровки. Делал он это с удовольствием, не спеша, сосредоточенно. Моим уделом в наступившей тишине стали вольные гадания. Отчего, например, две живые острые морщинки, вставшие по краям его рта, складываются то в гримасу детского почти упрямства, то в насмешку, то в решимость, надменную угрозу кому-то?.. Или же: отчего они, эти складочки, прорезались так горько?.. Вообще-то складки возле рта, пусть ранние и резкие, не могут изменить выражения молодости, свежести лица, оно остается главным, если светится на нем, как у Данкова, высокий ясный лоб. И все же: отчего в них горечь?

Ничего другого не оставалось. Я мог еще наблюдать за его пальцами (они двигались по листу, словно бы нащупывая скрытые под ним неровности), за его отточенным карандашом с тонкой надписью между гранями: «Ретушь»…

Что за магия в черном грифеле Данкова?

Вот выводит он своим карандашом: «Замороженное поле…»

На дрейфующей станции «Северный полюс-4», когда июльское солнце плавило ледяной фундамент лагеря, приближая его к критическому виду, мы мечтали о замороженном поле — о монолитной паковой льдине с добрым, непористым настом, без разрушительных луж и системы искусственных каналов; о льдине, способной надежно противостоять превратностям дрейфа. Живучее, хорошо замороженное поле научной базы и аэродрома — вот что было предметом тревожных грез зимовщиков «СП-4», труд которых, казалось бы, не имел никакого отношения к космосу. Почему же вдруг эти слова на розовой миллиметровке физика? Или он успел побывать на «СП»? Или все же не совсем случайность, что Арктика пробуждает интерес к работам космиков и в трудный момент способствует их пониманию?

— «Замороженное поле» не мое. «Замороженное поле» Альсена, — отчетливо выговорил Дима. В склоненной голове, в поджавшихся губах напряженность, замкнутость, но не такая, как у Чемпалова. Тот застегивал все пуговицы, уходил в броню, а Данков, напротив, готовится чем-то разразиться.

Жду.

— Вначале Альсена, потом уже мое… в известном смысле…

Он полагал, возможно, что я в чем-то осведомлен, и осведомлен неверно; чтобы избежать недоразумений, я начал, что в Арктике, на дрейфующих станциях…

— Не то! — пресек он.

Боже мой, какая муха его укусила? Разбирал свои листы, был тих, насвистывал что-то…

Он разразился наконец тирадой, закипавшей на моих глазах. Но вместо прямых и точных разъяснений, которые были бы так кстати, — как вы думаете, о чем он заговорил? О корпускулярном потоке! И добивался, чтобы я ушел в означенный поток с головой, выварился в нем, сам в чем-то убедился, сделал для себя какой-то вывод… А мне недоставало простейшего — наглядности. Я не знал, как его вообразить, корпускулярный поток.

Чтобы не оказаться вовсе сбитым с толку, я оперся было на деталь знакомого пейзажа: подъезжая к институту, видишь издали башенный телескоп главного корпуса, а над его пожарным шлемом иногда — просвет в тучах, и ждешь, что в узкую щель купола упадет подсиненный солнечный столб… может быть, он и есть корпускулярный поток?

— Что ты! — зашикал Дима, тотчас же выбивая эту подпорку.

Корпускулярный поток не светится, он невидим. Он, точнее говоря, не поток, а облако космических масштабов. По форме он наподобие сигары, — разумеется, тех же космических размеров. Когда такие сигары — или пироги, веретена, как угодно, — отчаливают от поверхности Солнца, растягиваются вереницей, получается корпускулярный поток, в сравнении с которым планета наша не более булавочной головки… Эти сравнения, понятное дело, условны, грубы. Потому, например, что поток, выброшенный из недр светила, может вскоре сам разрушиться, растаять, все равно как облачко в жаркий день. Может… да в том-то и штука, что существуют силы, которые как бы простегивают корпускулярный поток изнутри, придают ему форму, цельность — живучесть, другими словами. Первым предположил эти благотворные, скрепляющие силы Альсен. Он же дал им название: замороженное, то есть «свежее», как бы «со льда», хорошо сохранившееся магнитное поле. Оно-то скрепляет корпускулярный поток, не дает ему разрушиться — «замороженное магнитное поле».

Я внимательней всмотрелся в портрет на шнурочке.

— Это Альсен?

— Да.

— Что же он тут написал? — Жирная размашистая надпись была сделана фломастером.

— «Мистеру Данкову, хотя уверенный результат не всегда достигается смелостью, с пожеланием успеха, искренне Альсен», — процитировал Дима на память, почти без выражения в голосе, а две складки возле рта заострили на потеплевшем лице усилие, какое бывает в момент ненужного смущения. И речь его переменилась, замедлилась. — Я тебе про дождь говорил, про ливень… не все сказал, не все… Дождь в природе тоже неодинаков, замечал или нет? Иной раз укроешься под деревом, а с боков задувает, и прохватит тебя в два счета до самого рубца. А бывает, льет как из ушата, стволы же деревьев не шелохнутся…

При этих словах Данкова вот что мне вспомнилось: холодок отяжелевшей на плечах рубашки, запах папоротника и груздя в сухой бересте, влажный, протекающий навес хвойной лапы над головой… Только шум поверху идет: это капли, ударяя по сучьям, дробятся. От дождя кругом все белесо, а под деревом будто под зонтом…

— А что за шатер над Землей? — осторожно и четко поставил вопрос Данков. — В чем причина, что космические лучи тоже с перепадом, неравномерно брызжут?

Он говорил почти о том же, что два часа назад, но теперешние его медлительные, прибереженные слова вели вглубь, приоткрывали нечто новое, крайне важное для него.

— Альсен разгадку долго искал. Не нашел, другим занялся… Мне вот что еще осталось — попробовать, не его ли, Альсена, «замороженные поля» во всем и повинны…

Ход рассуждений Димы был приблизительно таков.

Из космоса на Землю падают частицы. Со всех сторон. Непрерывный обложной дождь частиц. Круглосуточно ведется наблюдение за этим ливнем, за его силой, интенсивностью. Вдруг частиц становится меньше. («То за минуту шлепалось в ладонь двадцать капель, а теперь — десять».) Какая-то преграда на пути дождя, какой-то заслон. Не потому ли, задумался Данков, что путь крохотной нашей планеты пересекся во вселенной с гигантским «замороженным магнитным полем», что Земля врезалась в него подобно зенитному снаряду, прошивающему толщу облаков?

— Представляешь?.. Такая непредвиденная встреча. Неуловимая перемена космической среды, в которой мы несемся. Все будто и по-прежнему, а Земля — в магнитной оболочке. Влетела в нее и выйдет не скоро. Через день или через неделю… А соседство магнита частицам противопоказано, они от магнита врассыпную… Вот их поступление на Землю и сокращается. Не очень резко, оболочка нельзя сказать, чтобы мощная, я подсчитал… прорех хватает. Но спад неизбежен. Приборы его и фиксируют.

Он умолк, предлагая и мне вдуматься, представить, как скрещиваются в морозной галактике маршруты космических сигар с движением нашей горошины-Земли и как силой магнитного отталкивания, которой наделены сигары — пироги, веретена, — разрежается ливень частиц, несущийся на Землю… Сощурив глаз, Дима ждал чужого мнения, внимательный к нему и равнодушный, потому что, без сомнений, не знал он ничего более дорогого и важного, чем этот дождь…

Что-то мешало мне предаться восхищению, хотя бы и скрытому. То, возможно, что механизм происхождения вариаций, рассмотренный Данковым, ничего не содержал в себе от изощренной сложности «хурала» — был прост, доступен… А еще: не снял ли Дима яблоко, взращенное трудами Альсена?..

Однажды мне показали карту полярного бассейна, датированную 1936 годом. Сейсмолог, ее составитель, впервые выявил тогда и отметил крестиками все неспокойные места, эпицентры арктических землетрясений, указывающие на обязательную молодую складчатость. Крестики, выстроившись, пересекли чашу океана от наших Новосибирских островов до Канадского архипелага… Капли смелости, чуточку фантазии не хватило сейсмологу, чтобы сделать, казалось бы, очевидный вывод о существовании на дне полярного бассейна горной цепи. А двенадцать лет спустя под прямой, прочерченной сейсмологом, был обнаружен гигантский подводный хребет, получивший имя Михайлы Ломоносова, — одно из крупнейших открытий нашего столетия.

Не поставлен ли маститый Альсен удачливым Данковым в положение несмелого сейсмолога?.. Не отсюда ли обостренная готовность Димы объяснять «как все было»?

Дима улыбнулся — слабо, не по-доброму.

— Многие думают, будто так все и обстоит, — сказал он, — будто старый Альсен не видит у себя под носом, будто зоркий, трезвомыслящий Данков попросту его обштопал… Заблуждение, однако, и притом глубокое…

Короче, сравнивать шведа с тем сейсмологом нельзя, просто невозможно. Совершенно разные условия. В интересах наглядности выразимся так: Альсен не видел, не знал расположения своих «крестиков», то есть надежных результатов, полученных в разных концах земного шара, конкретных сведений об интенсивности космических лучей, одновременно засеченной, скажем, в Гималаях, Гренландии и Антарктиде; такими данными Альсен, увы, не располагал. Тут необходимы были помощь и участие всех космиков земли. Такой поддержки лаборатория шведа не имела — тогда, несколько лет назад, никто ее не имел. Он же, Данков, принялся за дело в других условиях. Во-первых, он выработал строгий математический аппарат, позволивший ему судить о том, что происходит за океанской толщей — за толщей Пятого океана, разумеется, за толщей атмосферного столба, неузнаваемо искажающего первичную картину космического излучения. Во-вторых, он сделал это как раз к тому моменту, когда ученый мир планеты, выступив объединенно, покрыл землю сетью станций, «крестиков», ожидавших приложения свежих исследовательских сил, способных к широким обобщениям, ожидавших, в частности, и созданного Данковым математического аппарата…

Этих различий никак нельзя забывать, сравнивая Данкова с Альсеном. Смазывать их — значит искажать реальность, принижать других ученых, мешать движению науки. А после личного знакомства с Альсеном Дима стал в работе осмотрительней, серьезней. Бывало, нащупав в статье шведа слабинку, тут же двигался напролом, рубил сплеча, сокрушал без оглядки. Сейчас не то. Куда!..

В гостинице «Советской», где они впервые увиделись, навстречу им — Данкову и доктору, его научному руководителю, — навстречу им поднялся быстрый, легкий в талии, прямоплечий швед, в последний момент, должно быть, заметивший, что кожаные кресла в холле расставлены для предстоящей беседы не совсем удобно; представление сторон вышло поэтому несколько торопливым, скомканным: едва назвавшись, Альсен поспешил ухватить по креслу в руку и без видимого усилия, как если бы это были детские стульчики, перенес их в середину холла, поставил в кружок, чтобы, беседуя втроем, они хорошо видели друг друга.

Возбуждение улеглось все же не сразу. Научный руководитель Димы был озабочен встречей куда больше, чем сам Дима, главный ее виновник, специально вызванный в Москву самолетом. Медленно листая переплетенную в две тяжелые папки Димину рукопись, доктор излагал гостю «принцип молодого коллеги». Учтиво, мягко, в интонации беглой застольной беседы, как говорится о том, в чем обе стороны не могут быть не согласны, подчеркнул он для начала коренную разницу подходов: в то время как мистер Альсен — улыбка Альсену — исходил из электрической природы «замороженных полей», мистер Данков — небольшой кивок в сторону мистера Данкова — взял за основу их магнитные свойства. Альсен, прекрасно знавший это по кратким сообщениям печати, выразил живейшее удивление, готовность услышать нечто новое, крайне для него любопытное. Доктор с дотошностью, вообще-то ему несвойственной, не опуская частностей, самых мелких деталей, раскрывал путь Данкова «к известным теперь результатам». Доктор был первым, кто поверил в Диму как в теоретика, поддержал авторитетом своего пусть негромкого, однако честного имени. Ни один из западных ученых, подвергнутых Данковым критике, не имел еще случая получить доказательства собственной неправоты в таком полном, развернутом виде, как преподносилось это сейчас Альсену, и никто глубже, серьезнее Альсена не мог оценить всего проделанного Данковым. Вдруг вкрался не замеченный ранее просчет? Обнаружится ошибка, подрывающая всю систему построений? Доктор, вышедший с работами ученика на международную арену, заметно волновался. Холодные глаза Альсена были внимательны, строги; подробности, замедлявшие рассказ, подвергались им внимательному рассмотрению; иногда в лице шведа появлялось выражение, которое можно было понять так: главного я еще не услышал.

Когда сопровождавший его сотрудник Академии наук, войдя в зал, напомнил, что подошло время запланированной поездки, Альсен спросил, нельзя ли ее на час отодвинуть. Сотрудник навел справки, — да, можно; минут через сорок он снова появился в зале. Альсен, извинившись, сказал ему, что, к сожалению, вынужден отменить все, что назначал на сегодняшний вечер… Часа четыре спустя они закончили беседу, и тогда Дима дал наконец выход снедавшему его любопытству: поднявшись, он слегка двинул бедром кресло, в котором сидел, потом немного еще и еще, прикидывая, сколько же в нем будет на вес, и не веря себе: «Такое тяжелое… не представляешь!..»

Все это к тому, что Альсен теперь для него не абстракция, не хрестоматийная отвлеченность. Теперь Данков, выдвигая в очередной статье по частному поводу какое-то новое положение, сто раз все взвесит, а потом еще вместе с ребятами подумает: почему не предложил такого решения Альсен? Не нашел? Или же остерегся? Чего именно остерегся? Таким образом, собственное заключение Данкова выходит в свет в наилучшем виде…

Альсен, так много сделав для разгадки и объяснения механизма вариаций, не сумел — не только по своей вине! — сказать решающего слова, и вот как все сейчас обернулось: убедив других в жизненности его, Данкова, гипотезы, содержащей этот главный вывод, он, Данков, подтвердит тем самым также и плодотворность многолетних исканий шведа…

Разговоры о свободных домыслах, о произвольных догадках быстро сходят на нет, когда появляется количественный результат, цифра.

— Хочешь, назову?

Что-то дрогнуло в его подбородке, и скулы заиграли, когда он назвал цифру, означавшую реальный, вполне рабочий подступ к тайне опасных вспышек космических лучей. Словно бы вся колдовская сила мягкого грифеля передалась ей, цифре, крупно выведенной Диминой рукой на клочке бумаги: десятка, возведенная в минусовую степень, с приставленным к ней именем уже помянутого представителя датской нации: 10–4 эрстед.

Так выглядело предположение Данкова о напряженности «замороженного магнитного поля» в потоке…

Космик от авиации

Естественно, что вскоре я прикатил в лабораторию снова — расширить сферу наблюдений… да подгонял теперь и частный интерес: далекая моя знакомая — цифра «десять в минус четвертой степени эрстед». Ее реальная величина неспособна, конечно, волновать чье-либо воображение, потому что на современных ускорителях стоят магниты, создающие поля напряженностью в десятки тысяч эрстед, а 10–4 — всего лишь одна десятичная эрстеда… Но эта всплывшая сейчас по чистой случайности цифра врезалась в память на школьном уроке почти четверть века назад, я усмотрел в ней как бы знак, свидетельство интереса к физике, не получившего среди моих сверстников в школьные годы серьезного развития (девять из тринадцати одноклассников готовились в сороковом году стать курсантами военных училищ), и очень любопытно было проследить поэтому, во что выльются, чем обернутся 10–4 эрстед для их предсказателя Данкова, стоящего в рядах другого поколения…

Желание Чемпалова лично продемонстрировать мне павильон и во второй приезд было высказано как условие, при котором возможно мое дальнейшее знакомство с космиками, но сам Денис Григорьевич снова куда-то спешно отбывал.

Оставшись один, я из лаборатории не вышел.

Дверь с надписью «Нейтронный монитор» приоткрыта. Виден наклонный пульт, как бы скальпированный: кожух благородных линий с него снят, вся внутренняя проводка обнажена, на ней играют блики. Два техника, сутулясь, врачуют трепанированный пульт. Работа ажурная, требует внимания, я прислушиваюсь: о чем между техниками разговор?

Распрямившись, чтобы передохнуть, и отведя в сторону дымящуюся козью ножку паяльника, один говорит:

— Желаю, пишет, счастья в твоей молодой, цветущей, как роза, жизни… Таков штиль… — Техник ироничен, мнением собеседника, в сущности, не интересуется. — Оноре де Бальзак, «Человеческая комедия», — говорит он, такой безжалостный к своей корреспондентке. — Посвети «мещанкой».

Снова склоняется.

Напарник слушает его почтительно, обращается только по фамилии. Шубочкин, а внешность знакомого мне Шубочкина такова, что больше всего идет ему имя, подправленное суффиксом «очк»: Юрочка.

Проследив за перемещением настольной лампы под оранжевым абажуром — это и есть «мещанка», — Шубочкин требовательно замечает: «Не вижу. Пригни „подхалимку“».

Послушно сгибается эластичная шея другой подсветки, вслед за тем по комнате разносится запах накаленной меди — техники действуют слаженно.

Я завожу с ними разговор и оглядываю монитор, будто вижу пульт впервые. Роль новичка придает мне смелости.

— Прикончить работу, закрыть аппаратную, — раздается в дверях.

Свет на вошедшего падает снизу, от поставленной на пол «мещанки», выделяя выступы темных бровей, особенно их близкие к вискам широкие концы: они загибаются книзу круто, как бы под собранной тяжестью, их рисунок, несколько меланхолический, оттеняет живость светлых глаз. «Здравствуйте, Константин Михайлович!» — приветствуют вошедшего оба парня. Константин Михайлович здоровается и говорит, что Денис Григорьевич, отбывая в город, распорядился перевести их, техников, на другую, более срочную работу. «В технический зал. Сей момент».

— Да ведь он утром нас сюда поставил, Константин Михайлович! — удивляется распоряжению Шубочкин. — Перебрасываю, говорит, на ответственный участок, этот Ездовский все больше языком работает, помогите Ездовскому наладить монитор. И пока, говорит, не закончите…

Над техническим залом, куда им надлежит перейти, я заметил вывеску: «Посторонним вход воспрещен». Не вызвано ли распоряжение Чемпалова моим приходом?

— Чем вызвано, не знаю, — отвечает Константин Михайлович, глядя несколько вбок. — Получил указание.

— Очередное ценное указание, ЦУ. Даже ОЦУ. Очень ценное указание, — говорит Шубочкин. — Пять минут дадите — закончить узелок?

— Пять минут, — соглашается Константин Михайлович.

В намерения Чемпалова не входило, чтобы с лабораторией меня знакомил не он, а кто-нибудь из сотрудников. Не лучше ли все-таки уйти?

— А зачем уходить? — Паяльник Шубочкина нацеливается в недра монитора. — Мы сейчас перекочуем.

Константин Михайлович высказывается иначе.

— Воля ваша, — сухо говорит он.

Чувствуя, что влип, что стал для ребят помехой, я, чтобы смягчить неловкость, вслух и бодрым тоном вспоминаю, как выставляли меня однажды из полярной экспедиции, работавшей близ Северного полюса, обвиняя в самочинном, без какого-то мандата, там появлении. И как худо могло бы все обернуться, если бы не фронтовой товарищ, командир экипажа, склонивший начальство к мнению, что меня следует в наказание поставить на дежурство с сигнальным флажком у посадочного «Т», потому как в лагере нет другого квалифицированного стартера…

— Финишера, — поправляет меня Константин Михайлович, легонько двинув бровями: оказывается, он в прежние годы тоже летал. Вначале на «По-2», потом на «пешке»…

Запах накаленной меди и олова в комнате рассеялся, техник Шубочкин с напарником слушают нас молча; они понятия не имеют, какие ужасные потери несли наши над Прохоровкой, но Константином Михайловичем завладевает прошлое.

— Всех вылетов? — переспрашивает он, темнея глазами. — Около четырехсот. Точнее, триста восемьдесят шесть.

— На «пешке»?!

Он в первый раз улыбнулся:

— На ней!..

Бомбардировщик «Пе-2» не имел брони, воспламенялся над целью от случайной пули и полыхал как цистерна… За двести девятнадцать боевых вылетов на «Пе-2» знакомый летчик дважды удостоен звания Героя, признан одним из выдающихся бойцов бомбардировочной авиации. Триста восемьдесят шесть?! Такого человека я не встречал.

— Но я не командир экипажа, я стрелок, — поспешил разъяснить Константин Михайлович, как будто дюралевый хвост защищал воздушного стрелка надежнее, чем других членов экипажа… Стрелок, сбивший пять вражеских машин, представлялся к званию Героя. Сколько сбитых у него? И чем отмечен?

— В группе сбитых — семь. А в смысле крестов — две звездочки.

Вот так космик!

Вот так встреча!

Но дважды Героев — авиаторов — я, кажется, знаю наперечет…

— Да нет… Вы не так поняли… Что вы! — Он ткнул себя в правую сторону груди. — Два ордена Красной Звезды…

— И все?!

— Медали еще…

Я молчу, Константин Михайлович принужденно улыбается.

Дело, вероятно, в том, что он штрафник…

— Ни одного взыскания.

— Что же так бедно вас отметили? — сочувственно спросил Шубочкин.

— У нас с этим вообще плохо было.

— Надо заново все поднять, — сказал Шубочкин. — Сейчас другой подход. Пожалуйста, Брестская крепость…

— Да ну!.. — Внезапный ход разговора, похоже, выбил Константина Михайловича из колеи. — Готово у вас? — Эта аппаратная, технический зал, распоряжения Чемпалова, я чувствую, утратили сейчас для бывшего стрелка интерес и смысл. Все же, не глядя, правда, на меня, следуя привычке, Константин Михайлович проговорил: — Аппаратную надо закрыть. Я ключ принесу. — И вышел.

Шубочкин сказал ему вслед:

— Чадов — сила. Пичок нащупал.

Я не понял.

— Пичок, — назидательно повторил техник, несомненно убежденный, что заслуги научного сотрудника по обнаружению какого-то пичка (так говорят здесь об остром изломе кривой, позволяющем видеть картину возрастания или спада интенсивности космических лучей) сопоставимы с тем, что испытал и вынес человек, триста восемьдесят шесть раз пикировавший на цель сквозь заслоны истребителей и зениток.

Щелкнул замок в дверях аппаратной, Шубочкин с его напарником продефилировали в запретный для посторонних технический зал.

— Я должен уйти?

— Денис Григорьевич хозяин, — мягко сказал Чадов. — Он решает.

— Но его-то нет?

— Это так. Уехал. Не повезло вам.

Проверил, как сработал замок, помялся перед дверью.

— Я здесь человек новый. Я бы, конечно, мог…

— Совсем немного, Константин Михайлович, а? Я вас не задержу. Про сотрудников… Технический зал меня не интересует!..

— Да в нем и нет ничего такого, в зале… Ремонтируют узлы, которые здесь стоят, — он кивнул на аппаратную. — Ну, а Денис Григорьевич поинтересуется: откуда, дескать, информацию получили, из каких источников?.. Видите… — Он мудро посмотрел на меня. — Давайте так: я сам договорюсь с Чемпаловым, получу «добро» и тогда уже все вам представлю…

…В конце концов, даже к лучшему, что так получилось, — никто не объяснил бы мне всего более наглядно, чем научный сотрудник Константин Михайлович Чадов, космик от авиации.

Век нынешний и век минувший

Чадов в ту пору был студентом. Фронтовик, он поступал на физфак вне конкурса, трепетать за проходные баллы ему не приходилось — льгота была существенна и справедлива, как трофей победы. Какой-то школяр, толкавшийся под дверьми аудитории, обратился к Чадову с вопросом. Сонно помаргивая ресницами и медленно выговаривая слова (могло показаться — от утомления, а малый попросту робел перед фронтовиками), он спросил, какой примерно будет результат, если приемная комиссия узнает из школьной характеристики, что поступающий — «активист-общественник»? Повысит это его шансы или нет? «Медалист?» — уточнил Костя. «Так я еще не кончил… Но медали не будет: троек много. По физике, по математике предлагаю свои решения, а мне говорят: „Так нельзя“. Ну и вот…»

Чадов избрал физфак по примеру старшего брата, ученика Иоффе, погибшего в ночном бою под Ахтыркой. Сознавая честные свои преимущества, Костя с некоторой холодноватостью спросил: почему, собственно, парень так сюда рвется? Есть другие факультеты, не везде такой конкурс… В ответ под сонными ресницами блеснули кошачьи огни, — объяснения не состоялось…

Наибольшую старательность Костя проявлял в английском. На курсе даже получил распространение особый эталон усердия по этому предмету: «чад». Мощностью в целый «чад» обладал, по общему признанию, сам Чадов, прочие обнаруживали десятые, если не сотые его доли. С третьего семестра он стал именным стипендиатом и, если представлялся случай подзаработать, мог действовать с разбором. На киностудии, например, по высшей ставке платили за ночные купания в одежде, так он натягивал свой комбинезон и шел на массовые съемки, когда форсировался какой-нибудь водный рубеж, а в демонстрациях, митингах и потасовках уже не участвовал… Каждодневные порции английского, коллоквиумы, таинственные поначалу и стародавние, как сам физфак, лихорадка сессий — и вдруг в поток событий, замкнутых четырьмя стенами, врывалась как напоминание и призыв большая физика. Вдруг вместо знакомого лектора появлялся на кафедре лысоватый, утомленного вида дядя, предупреждал, что записывать его не надо, и без всяких признаков одушевленности в лице и в голосе говорил: «Несколько слов о том, как проходил запуск первого в нашей стране атомного реактора». В гробовой тишине слушал и рисовал себе Чадов кладку атомного котла, как выбиралась его конструктивная форма, влиявшая на сокращение утечки нейтронов, как на пробных моделях набивали «каменщики» руку и проверяли расчеты. Как росла затем поленница из жирных графитовых кирпичей вперемежку с ураном, с каждым новым слоем приближаясь к критической величине, к началу цепной реакции, которая, по расчетам, должна была наступить на пятьдесят пятом слое. Репродуктор, соединенный со счетчиком, гулким отсчетом извещал все пропитанное черной графитовой пылью здание, где шла сборка, что поток нейтронов, на первых порах медленный, стремительно возрастает, усиливается — тут возможны были явления, никем не предвиденные, — и вот чуть раньше расчетного, на пятьдесят четвертом слое, началась цепная реакция…

То вдруг просачивался из профессорской по лабораториям, по этажам и комнатам общежития поразительный слух: мезоны, давно подтвердившие, казалось бы, догадку мудрого Юкавы, — мезоны совсем не то, за что их долгое время принимали. Открыватель действительных квантов ядра — англичанин Пауэлл! Вслед за слухами появлялся фотодокумент: толстослойная пластинка, позволившая обнаружить и расшифровать уникальный след космической частицы… Физфак ходил ходуном. Отменялись защиты диссертаций, ранее назначенные, перекраивались темы дипломных работ, на спецкурсах бушевали страсти: «Да здравствуют пи-мезоны Пауэлла!», «Наши тоже могли их открыть!» Чадов, впрочем, не митинговал. Чадов запасался терпением. С надеждой думал о тех, кто прошел войну и был с ним рядом, кто поскрипывал на лекциях протезом, приучал к авторучке уцелевшие пальцы или подлечивал раны на жалкие средства профкома. Он не знал, каковы способности каждого, но верил в совместные усилия сильных духом ребят. «Они себя еще покажут!»

Его распределили в экспериментальное бюро К. Д., как называют физики одного своего маститого коллегу. Это было большой удачей. «Мы в книге рока на одной строке», — шутил Костя, вспоминая появление К. Д., доктора физико-математических наук, на фронтовом аэродроме под Тильзитом, в их гвардейском бомбардировочном полку. Визит штатского был кратким и хранился в тайне. Чадов узнал о нем, когда ученый благополучно отбыл, но памятным остался самый факт его приезда на боевой аэродром; этот факт располагал к К. Д. как к человеку. Кроме того, до войны К. Д. какое-то время работал с Костиным братом…

Станция космических лучей, оказавшаяся в распоряжении Чадова, строилась, по воле случая, в большом уральском селе, где в годы войны Костя провел пять месяцев, проходя курс госпитального лечения; где печальные бабы, сострадая безусому раненому солдатику, отслужили молебен «во здравие раба божьего Константина» и где недели за две до выписки схлестнулся он с рыжим молодцем, творившим средь бела дня бессовестный разбой над городскими, пришедшими в село менять последнее на хлеб… Патруль явился, когда от чадовского костыля летели щепки. Начальник госпиталя, заминая случай, предложил: «Документы выдам, обмундирование получишь, но тебя никто не отпускал, понял? Удрал самовольно…» Не зная за собой вины, он такого компромисса не принял. С госпиталем расстался без задержки, но не как беглец и не прежде чем вместо всучившихся ему под шумок зеленых ботиночных обмоток, этих «баллонов» без износу, претящих достоинству воздушного стрелка, получил пару яловых сапог…

Теперь, снова очутившись в мирном селе посреди России, Чадов оказался среди специалистов единственным, кто умел обращаться с ионизационной камерой, тогдашней новинкой, под открытым небом ждавшей монтажа. Морозные с солнцем денечки на срубленных своими руками стропилах, хлопоты по осторожному и быстрому водворению агрегата под теплый кров, жар на лице и блаженная истома в теле к окончанию дневных трудов — жить было можно…

Там же, на Урале, начал Чадов проводить своих сотрудников «в ферзей». В настоящей творческой работе, считает Костя, когда коллектив занят одной темой, каждый научный сотрудник должен быть не пешкой, но ферзем. Достижение этой цели — дело кропотливое и беспокойное, а перед его глазами есть хороший образец: экспериментальное бюро К. Д.

Сотрудником лаборатории Чемпалова Чадов стал сравнительно недавно, но уже во все уголки павильона проникло оживление: что сообщат космики американского пояса на его запрос? Добрая половина сотрудников заинтересована в ответе, настраивается на одну с Чадовым волну, разделяет его нетерпение…

И тут грохочет первый в нашей жизни боевой ракетный залп, и с майских небес низвергается на землю тихий американец Фрэнсис Пауэрс.

Я тотчас поспешил в их домик.

Разговоры, как всегда в моменты таких тревог, по обсуждении последних новостей сворачивали на прошедшую войну. Не на всю войну, больше на ее начало, на первый день, схваченный памятью в цельном виде, и на последний, запечатлевшийся уже в дробных эпизодах и фигурах — от немецкой отчаянной летчицы, приземлившейся на Унтер ден Линден, до Егорова с Кантарией, вознесших наше знамя на рейхстаг под шквалом пуль. («Плакал, а лез», — сказал Егоров, когда к нам спустился.) При этом с тоской и болью понималось — в который раз! — что естественное для мирной жизни спокойствие, хотя бы перед утренним щелчком приемника или свежим номером газеты, по-настоящему еще не наступало…

— Войны всегда начинаются летом.

— А воевать в любой сезон плохо.

— Оставить панику, все рассеется!

— Рассеется… Как ты себе это представляешь?

— Возьмем Суэц. Все поднялись, дело у них и не вышло.

— Не вышло, да не рассосалось.

Чадов в этих разговорах почти не участвовал.

Лазутчик из Америки шмякнулся на холодную пахоту посреди России, вблизи села, где стоял когда-то госпиталь, принявший раненого Чадова, и где позже Чадов создавал станции космических лучей. «Нож в спину», — говорили многие. Костя тоже раз или два повторил это, но словно бы не в фигуральном смысле. В минуту известия о сбитом диверсанте он вообразил обломки с клеймом фирмы «Локхид» на задах знакомых уральских огородов и как раз потому, что обрубок чужого хвоста дымил не в пограничной полосе, а в глубинке, испокон веку заповедных местах, представил беззащитность всей планеты как никогда ясно. Земля виделась ему обнаженной, похожей на болгарский помидор, лишенный шкурки. «Пространство теперь ни для кого не защита, — мрачно проговорил наконец Чадов. — Либо мир без войны, либо война без последнего мира». И неожиданно добавил: «А Дима как ребенок, честное слово, „Ohne uns!“…» Он собирался, похоже, высказаться шире, но тут его позвали: в лабораторию приехали гости.

Смесь сосновой стружки и канифоли, витавшая в домике, расступилась перед парфюмерным облачком, вторгнувшимся через массивную парадную дверь. Глянец ботинок, заостренных клинышком, строгие проборы. Учтивая готовность во всем подчиниться гиду. Гид Чадов отличается от вошедших главным образом вздыбленной копной волос. Вздыбленные волосы делают Костю еще выше. Предводительствуя маленьким шествием, он ведет гостей коридором, открывает дверь аппаратной, где на ажурных стальных опорах покоится экранированный дробью сферический кожух девятисотлитровой камеры АСК. Значение ее теперь уже не так велико, как прежде, — на исследователей начинает работать, и в скором времени должна утвердиться более совершенная аппаратура; но камера — ветеран и реликвия, первые радости и разбитые надежды космиков; ее переменчивую судьбу выправил международный геофизический год, когда твердое единодушие ученых разных стран свалило многие запреты чиновных лиц, распаляющих «холодную войну», и крутобокая ионизационная камера, освобожденная от удавки тяжелого грифа, доставленная в соответствии с продуманным планом на все материки, вдохнула новую веру в научное содружество космиков… Потому-то и клубятся возле нее, как отмечено, разговоры повышенной лиричности, прямо к делу, быть может, и не ведущие, но все же очень здесь уместные; порой звучит в них еще инерция осторожности, невольная опаска, особенно заметная, когда в лаборатории появляются посторонние, — привычки, даже противные здравому смыслу, внедряются с помощью методы, а изгоняются одним лишь временем, но общий тон разговоров свеж; тут узнаешь о японцах, разославших приглашения на конгресс в Токио, услышишь об индусах, взявшихся за эксперимент, важный для наших, но осуществимый только на экваторе и в конечном счете полезный для индусов тоже; о чехах — вот кто ставит дело на широкую ногу, чехи. Быстро, смело, без межведомственных трений и волокиты заменяют в своих лабораториях все старье, все примитивы современным оборудованием, как и следует быть в государстве с плановой экономикой…

С камеры и начинает Чадов ознакомительный маршрут. Отдергивает шторку, включает верхний свет; в простейших его движениях — значительность, истолкованию как-то не поддающаяся. Бордовый шар камеры, приподнятой над полом, не производит на европейских специалистов впечатления необычности, но и безучастными они не остаются.

— А… эс… ка… — выговаривает англичанин, указывая на шар. — Правильно? — Он, должно быть, не упускает случая попрактиковаться в языке.

— АСК, — подтверждает Костя название камеры. — Правильно.

— Правильно, — повторяет англичанин, глядя ему в рот.

Общее легкое движение, обмен быстрыми взглядами — такова первая реакция гостей. Француз, три англичанина, датчанин. С их согласия Костя дает объяснения по-английски. Он привык к вниманию, к тишине аудитории, а сейчас обстановка немного другая, но, он, пожалуй, этого не замечает. Ни словом не касается недавней еще секретности, созданной для камеры на Западе, ничем не выражает своего отношения к вторжению американского «У-2», к полету Пауэрса. Слушатели, надо думать, сами понимают, чем чреват инцидент под Свердловском для них, специалистов-космиков, уже наученных однажды на примере камеры. Двух мнений о виновнике возможных перемен к худшему быть не может, виновник взят с поличным.

Я так объясняю себе их шевеление, их переговоры за Костиной спиной: вряд ли им приятна сейчас беседа в этой аппаратной. Да ведь и у Чадова на душе не праздник. Торопливости между тем он не проявляет. Не оставляет без внимания ни одного узла, входит в детали, в технологию. Подробно останавливается на трудностях, вставших перед создателями девятисотлитровой камеры. Говорит о времени, о средствах, понадобившихся для ее постройки. Возможно, предается прошлому машинально — под впечатлением событий. Но по мере его рассказа, неторопливого, свободного от прямых обращений к злобе дня, бордовый шар посередине аппаратной все более теряет свой специальный, служебный интерес и обращается как бы в немой укор, так что не сразу и поймешь, падает ли на гостей его пунцовый отблеск, или проступила на лицах краска бессильного стыда…

Все так сплелось и накалилось, что космики-европейцы в каждом слове русского коллеги склонны видеть скрытый смысл, намек на завтра, на условия дальнейшего содружества. Должно быть, Чадов сам это почувствовал. Или вспомнил Клаймакс, Линкольн, Барроу? Специалистов-физиков, там работающих и тоже ожидающих сейчас, как разовьются события? Не берусь судить наверняка.

Я только видел, как походя, непринужденно — лишь серые глаза стали цветом гуще — отступил он от заведенного порядка, раздвинул рамки обычного знакомства гостей с павильоном. Вряд ли они могли знать, что экскурсантов никогда не просят задержаться в коридоре перед массивной, на витой пружине парадной дверью, как это сделал Чадов; что со дня основания лаборатории никто из посетителей не получал приглашения взглянуть на электрический звонок над дверью, нынче свернутый набок, на розовый шнур к нему, вырванный с мясом…

Англичанин, жаждущий языковой практики, польщен доверием, восклицает, указывая на бездействующий звонок:

— Самокритика?.. Неправильно?

— Норма, — отзывается Костя, единственным этим словом желая, вероятно, объяснить и то, что раньше у входа стоял вахтер, пускавший в павильон по звонку и пропуску, и то, что весь прежний режим, умерщвлявший геофизику, по нашей воле никогда не возродится. «Норма» — других условий для их науки, для совместного изучения космоса нет. Такая агитация и такая пропаганда.

— Тем лучше, что согласны… К взаимному удовольствию, господа… Теперь прошу взглянуть на телескоп…

Пичок

Утром следующего дня Чадов сидит за своим рабочим столом, погрузившись в листы исчерченной миллиметровки, потом обводит соседей взглядом: не появлялся ли Данков?

— Вроде бы не слыхать.

— Возможно, у себя. Не звонил?

В голосах коллег некоторое удивление: еще не случалось, чтобы Чадов проворонил Димин мотоцикл. Он различает его стрекот в потоке машин, идущих по шоссе, слышит, как влетает тот во двор института. Чтобы проехать к месту своей новой работы, в Физическую лабораторию, Данков должен скользнуть мимо их крыльца. Другие гадают: остановится Данков или нет? А Чадов обычно заявляет уверенно: «Сейчас зайдет», или: «Не ждите». Сегодня он озабочен, как бы ушел в себя; когда раздается треск мотоцикла, подбирается, напряженно ждет… Дверь открывается, на пороге Дима. Одет в цвета и комбинированную форму дворового волейболиста, который не упустит случая «постучать»: наперед, похоже, знает, откуда ждать ему нападения, и атакует первым:

— Как Эвиот?

— Вопрос в «девятку»! — отзывается Чадов. — Эвиот — это вещь. Перевод я еще не закончил…

Не погашая улыбки, Дима проходит к столу, с сочувствием глядит на Чадова:

— Не успеваешь?

— Все очень серьезно, Дима. Очень. С Эвиотом придется повозиться…

Я знаю, говорить об этом он сейчас не расположен, у него к Данкову другое дело.

— Можно, конечно, указать на отдельные противоречия, — продолжает Чадов, — но в целом…

— Разгромить!

Шея Чадова удлиняется.

— Разгромить, — повторяет Дима.

Костя пребывает в неподвижности, потом делает головой не то бодливое, не то усмешливое движение; более точное представление о том, что испытывает Чадов при таких ошеломляющих предложениях — а высказывать их в характере Димы, — более полное суждение об этом сложится, когда я услышу, как выговорил однажды Чадов Данкову в сердцах: «Кабы ты с такой-то решимостью да еще по ближним целям бил, вот здесь, в лаборатории, цены бы тебе, парень, не было!» А Данков ему ответит: «Ohne uns!» — и переменит тему…

Сейчас Дима во власти нового замысла — разгромить Эвиота; он поясняет не горячась, в углах рта теплится улыбка:

— Эвиот допустил ошибку, я, кажется, ее нащупал. — Совсем серьезно: — Надо просмотреть весь текст его статьи.

Тогда Чадов расстилает перед Димой кальку.

— А это видел? — как бы в пику спрашивает он. И вызов, и сомнение в его словах. Робкий вызов, скрытое сомнение. Тыльный обрез его карандаша вдвигается в узкий и острый излом внезапно взлетевшей кривой; этот же готический шпиль предусмотрительно вынесен Чадовым на поля в укрупненном виде — для лучшей наглядности.

— Пичок? — бегло произносит Дима.

Его локоть еще лежит на столе, а носки протертых баскетбольных кедов уже нацеливаются в сторону двери: его интересует Эвиот, цель его визита — получить перевод статьи Эвиота.

Чадов с надеждой ждет.

Пичок — своего рода сюрприз, Данков о нем не знает, если что и мог прослышать, то только стороной: Чадов подготовлял сюрприз в одиночку, с терпением и расчетливо, не вступая до поры до времени ни в какие объяснения с приятелем.

Следует сказать, что не многое впечатляет в жизни с такой обескураживающей силой, как внезапный рывок товарища, работающего рядом, на сходном материале, его стремительный отрыв, успех. Чистый успех, то есть без благосклонного вмешательства влиятельной руки, без дружеских «подсадок», а ценой одного таланта, заблиставшего под воздействием труда, как бы совершаемого между делом, но требующего упорного сведения всех душевных сил в одну точку, требующего самоотверженности, беззаветной верности идее…

Как бахвал, уличенный в бездарности, выслушивал подавленный Чадов длинные речи Данкова, принявшегося задним числом все выводить заново; ободрение, Костина поддержка были ему необходимы. «Не паникуй, — говорил ему Чадов. — „Неэффектная“, „грязная“, уж какая там в самом деле ни есть, а она твоя, эта гипотеза, а возражений-то и не было… Не было!.. Конечно, последнее слово за экспериментом, эксперимент покажет, прав ты или нет, но, признаться, все же удивления достойно, как это Альсен, великий Альсен не испытал свою модель вместо электрических полей — магнитными. Уму непостижимо!..»

Он не Альсена — себя корил, участливо внимая Данкову. Собственные замыслы, еще недавно волновавшие, казались ему теперь пустыми, никчемными, мысль о прозорливце из Якутска не оставляла его, расстраивала, причиняла боль… Только пичок восстановил со временем в его глазах свою серьезность.

И сейчас, когда пичок преподнесен Данкову в качестве сюрприза, вопрос стоит, следовательно, так: этот обнаруженный Чадовым всплеск — «дюле» или же нечто большее? Пичок уловлен и отпрепарирован Костей — не до конца, не так глубоко, как хотелось бы, — вполне самостоятельно, без участия железной, направляющей логики. Данкова (в отличие от случая с «магнитной подушкой» и множества других подобных случаев), и ничто не мешает Чадову предположить взрывную силу, таящуюся в этом частном, единичном, не объясненном пока факте…

— Необходимы данные. Данных явно не хватает. — Дима на пороге кабинета делает ручкой, как три минуты назад, только без улыбки.

«На выпадение не надейся, не тот случай!» — готов, кажется, сказать ему вслед Чадов. Воздерживается.

— Черт его знает, — неуверенно произносит он вслух.

Системосозидателя пичок не взволновал.

— Смакует предстоящее сражение с Эвиотом, — пытаюсь я смягчить горечь момента. — Весь в предвкушении борьбы.

— Возможно, — отвечает Чадов; в его мощных бровях медленно прорисовался скорбный излом. — Возможно, — повторяет он, и в помыслах, вероятно, не отваживаясь на гласные, вслух, разъяснения в том духе, что теоретик, предвкушающий схватку с Эвиотом, среди своих, в лаборатории, бойцом себя, увы, не проявил… Дабы не быть неверно понятым…

Чадов уязвлен краткостью и результатом разговора, уже жалеет, что начал его, не выждав лучшей поры («Жизнь такая, не знаешь, чего завтра ждать…»); все проявилось достаточно ясно: Данков на подъеме, жаждет схваток, выбрал новую цель — Эвиота, готов побить Эвиота; Данков управляет событиями; Чадов же всецело от них зависит, он — раб событий; чтобы мало-мальски успеть в теории — только-то! Не о блестящих поединках и победах речь — он должен неопределенно долго и вполне пассивно ждать…

…Так приоткрываются отношения, в которых находятся космики.

Ездовский

Итак, инженер Сергей Ездовский. Все его несчастья происходят, возможно, оттого, что нет у Сергея преданных сообщников. Над статьями, правда, они трудятся втроем, и с момента появления данковской гипотезы втроем — Данков, Костя, Сергей — в спорах и ругани, как то было, для примера, с «магнитной подушкой», разработали несколько проблем, получивших в специальной прессе заметный отклик. Дабы подчеркнуть равноценность всех членов авторского коллектива, статьи подписываются ими не в алфавитном порядке, как заведено, а по вольной очередности: Чадов, Ездовский, Данков; Ездовский, Данков, Чадов и т. п. Дима, стоящий во главе триумвирата и по алфавиту, внимательно следит за чередованием этих комбинаций… Да ведь что эти статьи Ездовскому? Задумывая их, готовя по частям и связывая воедино, они сходятся втроем, чтобы почувствовать, какие бездны между ними, авторами, и как нуждаются они друг в друге. Их сообщество — лучшее, чем дарят Сергея дни; он готов ежечасно, неусыпно крепить их тройственный союз… но и после месяцев отраднейшей работы с друзьями должен бывает признать, что не много успел в своем желании…

Данков живет теорией потому, что ему открывается в известных или новых фактах чуть больше, чем другим; его может поразить подробность, мимо которой все прошли, и он примется выдвигать и развивать одну за другой свои догадки, поражая всех неистощимостью этого фонтана, не дающего удовлетворения, кажется, только теоретику… Чадов наделен умением уловить, что потребуют теоретики от инженеров-конструкторов завтра, и находит техническое решение близкой задачи.

Ездовский, сравнительно с Данковым и Чадовым, исполнитель. Ему поручены в лаборатории счетчики. И вот когда он приступает к своим экспериментам…

Но любопытно прежде проследить — как, по каким мотивам?

Первое побуждение не бывает связано у Сергея с интересами большой науки, с велением прогресса. «Человек мгновенных эмоций», — сказал он как-то о себе со вздохом. По ходу дальнейшего рассказа я уточню, как он повел себя, когда поступили первые известия о небывалой вспышке космических лучей, а Данкова, для которого это событие имело не меньшее значение, чем, скажем, эксперимент, способный подтвердить предсказанную им в споре с Альсеном величину 10–4 эрстед, — Данкова, увы, ни в лаборатории, ни в близком соседстве с ней не было… Но вот более близкий пример. «Гложет?» — спросил он Чадова, припухавшего без данных, на которые рассчитывал, не знавшего, ждать ему сообщений из Клаймакса, Линкольна и Барроу, верить в них или же ставить на всем могильный крест. Вид скорбно отвисших Костиных бровей расстраивал Ездовского. «Есть могучая идея, старик, — предложил он Чадову, — запустим сцинтиллятор. Зачем терять время? Будем мерить энергию частиц. Тебе же интересна энергия частиц? Видишь, есть шанс нащупать, кто ответствен за твой пичок». — «Ты свободен от плановой темы?» — охладил его Костя. «Счетчик Гейгера нам не поможет, — продолжал Ездовский, — я говорю: давай запустим сцинтиллятор. Сцинтилляционный счетчик. Он ко всем энергиям чуток». — «Да где ты его возьмешь, милый! Сцинтилляторы на спутниках запускают…» (Я, разумеется, рта не раскрыл, но, сославшись на памятный международный симпозиум в Москве, на рассказ Александра Евгеньевича Чудакова о своем малютке-удальце, сцинтилляционном счетчике, мог бы, с одной стороны, подтвердить, что их действительно запускают на спутниках, а с другой — сослаться на прекрасный эффект, полученный как раз посредством сцинтиллятора; повторяю, однако, я молчал.) «Сделаю!» — сказал Ездовский. Чадов улыбнулся тепло и грустно: «Тебе опротивело, у тебя нет больше желания возиться с нашим монитором, перекраивать этот тришкин кафтан, изготовленный Чемпаловым? Тебя осенило, и ты освобождаешь себя от плановой темы?» — «Я не так глуп, как выгляжу, — сказал Сергей. — Разница между лабораторией космиков и сумасшедшим домом та, что в сумасшедшем доме шеф нормальный. Короче, я и говорить с Чемпаловым не буду…»

Так Сергей вызывается на новое дело.

Дальнейшее полно своего интереса.

Слух о всяком инициативном начинании Ездовского распространяется широкими кругами задолго до того, как у автора появятся какие-то рабочие наброски, реализующие прекрасную идею, а может и наброска не появиться. Короче, когда он объявил, что устраивает публичную демонстрацию своего сцинтиллятора, лаборатория после работы не опустела. «Экстра! Перышко! И точен, как атомные часики!» — приговаривал Сергей, вынося свое детище из монтажной, где он обычно таится, на общий стол. Было бы преувеличением сказать, что присутствующие горели нетерпением или что они трепетали за исход эксперимента. Техник Люда расположилась возле вмонтированного в пульт приемника, подстраиваясь между делом на знакомую волну, на голос женщины, которая подает команды самолету. Слушать эту властную, веселую женщину и быстрые, преисполненные готовности ответы летчиков — большое удовольствие для Люды. Сочная зелень ярких лампочек, разбросанных по пульту, оттеняла Людин свитер цвета апельсиновой корки. Лучшее для обзора место занимал научный сотрудник Петр Съедин, напоминающий своей наружностью человека, который набрал полные легкие воздуха, чтобы громко крикнуть, да так и оставшегося с выпяченной грудью, некоторой надутостью в лице. Съедин — старожил лаборатории, ее живая история: «Я всех знаю, меня все знают». Он представляет научную общественность и местную прессу: редактирует отдельский «Космик». Когда-то под псевдонимом «Устин Малопагов» он опубликовал в «Космике» свои фельетоны. Сейчас фельетонов Съедин не пишет. Задержался среди других молодой инженер Битехтин, кормилец обширного семейства. В воскресные дни Битехтин прогуливается со своим выводком по лугам, ищет эффектные ракурсы, щелкает «Зорким-3». О своем семействе (жена месяцами бюллетенит) Битехтин говорит скупо, но с другой стороны, в лаборатории нет лучшего, чем он, знатока и собеседника по вечным проблемам цветного фото, а равно и домашнего рыбоводства. Он — владелец уникальной аквариумной ванны на двести литров, сваренной из стекла и стали; появление ванны связано, по слухам, еще с сорок пятым годом, с трофейным периодом войны, но и поныне никому не удалось соорудить что-нибудь подобное; Битехтин гордится ванной. Он единственный в коллективе лауреат областного конкурса любителей золотых рыбок, очень сведущ в делах такого рода, как, например, способы сбережения хвои новогодней елки от преждевременного осыпания. «Лимонная кислота и мел», — рекомендует Володя, и тут на него можно положиться. Корректность, внимание к работе товарища — вот что проявил Битехтин, оставшись на просмотр. Задал Сергею пару вопросов, исчез, не дождавшись начала демонстрации. Возможно, спешил к семейству, возможно — на солнечный закат: за окном угасал мягкий, щедрый красками вечер… Кто следил за Сергеем пристально, так это техник Шубочкин. Он даже стал набиваться к нему в помощники, соглашаясь быть «кухонным мужиком», «прислугой за все». Сергей отвел его домогания с достоинством, благородно. «Начнем, пожалуй!» — воздел Ездовский руки и опустил их на прибор.

Женщина-авиадиспетчер объявляла маршруты, по которым крылатые экипажи уходят с близкого — слышен гул моторов — аэродрома, и вряд ли видела Люда, что происходит перед нею на столе. Между тем в первый момент у Сергея что-то разладилось.

Все ждали, пока он устранит не ко времени возникшую задержку — пустяк, какую-то ерундовину.

Съедин держал блокнот и ручку на весу. Но ерундовина как-то Сергею не давалась. Шубочкин следил за инженером, немного ссутулившись. Пот лил с Ездовского градом. Сделав шаг назад — все за его спиной расступились, — он пристрелочно воззрился в черный кожух точеного бруска, длинного и узкого, как пачка итальянских макарон; его руки порхнули по клеммам и узелкам, с силой встряхнули прибор. «А!» — распрямился Сергей, обводя всех добрым, пристыженным взглядом. Люда увидела сцинтиллятор. Съедин опустил блокнот. Шубочкин перестал сутулиться, всматриваясь в изделие: опасения техника, видимо, подтвердились, дальнейшее не имело для него интереса. Ездовский снова вперился в молчащий счетчик. «Чепуха, я даже знаю, в чем причина!..» — с этими словами он скрылся в монтажной…

Дня три спустя он быстро, гулко, аршинным своим шагом обходил лабораторию. Широко распахивая двери кабинетов, задерживался на пороге, провозглашал: «Прошу!» Следовал гофмаршальский жест. Народу собралось еще меньше. Сергей включил питание… быстрый, трепетный бег пальцев, взмокшие виски, ожесточенное — душа из тебя вон! — встряхивание бруска, пластика, в котором преобразуется энергия частиц… «Щеточки!» — разочарованно проговорил Ездовский, придавая лицу выражение, по которому все должны были понять и согласиться: неполадка так мала, так ничтожна, что и говорить-то о ней неловко; на экране между тем ничего не появилось.

Третье объявление желающих не собрало: единственным зрителем оказался я. Ездовский этих перемен во внешней обстановке как бы не замечал. Сдувая с пластика незримые пылинки, то поднося к нему, то отдаляя излучающий циферблат своих часов, он говорил, предвкушая торжество: «Гонял голубчика все утро. Высший класс! Визит-эффект не повторится…»

И долго стоял потом, огорошенный, убитый, со склоненной набок головой, пронзая свое безжизненное детище горящим взглядом…

В такую-то полосу тяжких неудач я впервые услыхал от Сергея его проникновенные, выношенные суждения о том, как бы он расставил людей, если бы его об этом попросили или окажись в его руках власть. Это была его любимая тема. Он начинал издалека, с Академии наук, разбирал президиум и шерстил отделения, взглядом реформатора оценивал институтский ученый совет, начхозов, снабженцев, чуть ли не физруков в его составе — таким ли должен быть ученый совет?! — а затем сосредоточивался на лаборатории. Тут, человек пристрастный, он проявлял строгую объективность. И вот что еще бросалось в глаза: высшим доверием Ездовского облекались люди, которым он поручил бы доводку: «Шубочкин и Кучин у меня стояли бы на сборке, а Моторзин… Моторзин хитрован. Жила. Идеями тоже не блещет… Но хватка! Волчья хватка. Все вылижет, ничего не упустит. Его на доводку я бы как раз и поставил…»

Натурный эксперимент

Личные их пожитки были невелики.

У Моторзина — фибровый чемоданчик с расписанной маслом крышкой (зеленые пальмы, синее море, желтое солнце). Ездовский осторожно протиснул в купе свой абалаковский рюкзак. Другой клади у него не было.

Всю дорогу на север Моторзина не оставляла забота о сохранности грузов; на больших остановках он прогуливался в сторону багажного вагона, справлялся, хорошо ли лежат их картонные, игрушечного веса и вида, передатчики и хрупкие, вроде камышовых палочек, только из стекла, счетчики Гейгера. На перевалочном пункте, в городе, Моторзин заявил, что «рассчитывать на поставщика не приходится», поскольку «груз бессловесный, на складе не плачет», и что, короче говоря, без водорода он к месту не поедет. Они убили в городе день, раздобывая заряженные водородом баллоны, на следующее утро двинулись дальше.

Ездовский был за то, чтобы Моторзин, знаток этих живописных мест и дороги, занял место в кабине полуторки, но Федор отказался. Сергей, которому крутые повороты — путь лежал между сопок — и сгущенные теплом пары бензина всегда крайне тягостны, уселся рядом с шофером; ему казалось, что если он, оставив кабину, тоже заберется в кузов, то Моторзин поймет его жалкую слабость, и авторитет старшего группы, все связанные с ним надежды пойдут прахом. Выставляя лоб за ветровое стекло, он крепился. Эту часть пути Моторзин был обеспокоен больше обычного, несколько раз командовал остановки, перекладывал ящики, на поворотах, склоняясь к водителю, кричал: «Аккуратней, парень, яйца в слабой упаковке!» — и так до самой речки Дицы, на берегу которой высится финский экспедиционный домик. Ритм движения, заданный Моторзиным, облегчил положение Сергея, он совладал с собой, выдержал, разве что немного побледнел.

Сгрузив приборы, от исправности которых зависела вся их дальнейшая работа, Моторзин сказал, раздувая ноздри: «Ишь, инженер, природа какая красивая! — Он был доволен исходом трехдневного броска, арсенал рыболовных средств находился у Федора в готовности. — Пойду скупаюсь». Возвратился не скоро, придерживая вскинутую на плечо громадную рыбину, килограммов, должно быть, на десять. У рыбины было тугое светлое брюхо и темная расщепившаяся пасть. От напряжения и торжества Моторзин раскраснелся, рот его был плотно сомкнут; к разделке туши приступил не мешкая и провел ее со сноровкой, простыми средствами: извлек из фибрового чемодана торбочку с солью, вскрыл экспедиционный ящик, пересыпал тушу солью и туго запеленал ее в полиэтиленовые «плащики» — «спецодежду» приборов. При подъеме на высоту полиэтилен предохраняет счетчики от каверз сырости, от влаги, но Моторзин рассудил, что «плащики» хороши и как герметичная упаковка, непроницаемая для воздуха. Упрятав просоленный рыбий кокон в холодное теневое место — под дом, сказал: «К отъезду будет в самый раз».

На всю эту заготовительную акцию — на «плащики», расходуемые не по назначению, на то, что грузы лежат неразобранными и попусту уходит дорогое время, — на все это Ездовский смотрел сквозь пальцы. Еще до отъезда решившись провести самовольный запуск сцинтиллятора, он ясно видел, как поднимутся шансы на успех, если в его планах примет участие Моторзин.

Счетчик Гейгера, как он ни воспет, при всех его заслугах — туповат; счетчик Гейгера не различает важнейшего: прошла по нему частица-муха или же частица эта — слон. «Гейгер» отмечает самый факт появления в нем частицы, и только. Этого, по нынешним временам, конечно, мало. А сцинтилляционный счетчик — если не будет выкидывать коников — сумеет указать главнейшие признаки каждой частицы, опишет ее, определит ее энергию, что сейчас для Чадова крайне интересно. Если же солнце соизволит разразиться вспышкой, вроде той, февральской, когда поток частиц в десятки, сотни раз превысил все, что до сих пор случалось наблюдать, то сцинтиллятор вообще принесет на землю сказочный урожай. Впрочем, виды на урожай Ездовского волнуют мало. Вспышка — пища теоретиков; теоретики набрасываются на нее как акулы, зная, что поток, подобный февральскому, может вызвать переворот в науке. Но он, инженер-приборист Ездовский, вспышки не ждет. Во-первых, происходят такие события, как замечено, не часто — раз в пять лет, а последний мощный выброс был сравнительно недавно, год назад; правда, не такой сокрушительный, как 23 февраля, но и он был неплох. Землю, как всегда, предохранила оболочка атмосферы, но космонавт, окажись он за пределами защитного пояса, был бы обречен… Во-вторых, его, Ездовского, больше устраивают сейчас стандартные условия, спокойная атмосфера. Его задача — опробовать сцинтиллятор, показать на практике преимущества, надежность выбранной схемы. А дальше будет видно.

В дневнике Сергея появилась такая запись: «Индивидуй Моторзин проявил себя рачительным товарищем. Главное — не влопаться с ним в дискуссию. Науке необходим уравновешенный характер. Только сосредоточенный характер добивается на этом поприще успеха».

Сергей умеет ладить с людьми, это известно. Свыше года живет он в гостиничном номере вместе с четой сотрудников, много лет зимовавших в Арктике. «На Диксоне все такие, что ли?! — удивляется, рассказывая о них, Сергей. — Сколько живем — ни одного писка. Ни единого! Характеризует? По-моему — полностью. Люди!»

Важность замысла, серьезность положения прибавляли ему осмотрительности. Он предложил Моторзину действовать в четыре руки: вначале собрать «приемное устройство», потом довести все остальное оборудование, чтобы не распылять сил. Моторзин с таким планом согласился, место «приемного устройства» определил по левую руку от входа и обосновал — почему; место «технической кухни» — в тамбуре.

— Чудесно, чудесно, — поддакивал Сергей. — Складно устроится.

Федор чувствовал себя старожилом, не спеша объяснял удобства и выгоды здешней жизни. Ближайшие соседи назывались у него «милицией», «пожарниками», «медициной» — по номерам телефонов, соединенных автокоммутатором. «Ноль-один» — директор совхоза, «ноль-два» — рембаза. Он всем им представился. Под «ноль-три» оказалась полевая станция космиков. Старшим техником станции была женщина. Разговор Федора с нею на третьей фразе стал простым, свойским. Сергей тотчас отметил, как дается ему эта быстрая легкость, свобода тона. Федору разговор доставил большое удовольствие. Он призывал соседку к сотрудничеству, еще заметнее потеплел, смягчился лицом. «Двенадцать километров — не расстояние!» — заверял ее Федор.

Женская тема, несмотря на недавний отъезд, получила в домике развитие.

— Женщинам в науке, конечно, не место, — говорил Ездовский. — Лично мне известен единственный случай, когда женщина проявила себя настоящим ученым. Да и та — филолог.

— Это примерно о чем?

Сергей объяснял.

Моторзин тоже высказывался:

— Другая, бывает, и без диплома, и денег тех не гребет, а тянет — будь здоров. Моя вон, десять лет грязь на стройке топчет. И в дождь, и в холод со своей трубой. Всю дорогу. Стенки домов знаешь как сводит? Будь здоров. Старший над нею, он только что из института вылупился, у него что ни разметка — то полундра: стены в углах сантиметров на двадцать не сходятся. Вот тебе и геодезист. У моей же всегда впритык.

— Жизнь в науке тем нехороша, — говорил Ездовский, — что сушит, пресекает проявление чувств. Женской натуре это противно. Да и мужчине, надо сказать, ни к чему. Возьми Холина, ионосферщика этого. С ним же встречаться боязно, когда идет. Голову сбычит, белками поводит, как венецианский мавр… Бр-рр-р! Говорят, из загса приехал, велел жене изжарить яичницу и уткнулся в схему. Короче, он ее даже не поцеловал. Теперь, говорят, жена от Холина уходит. И осуждать эту женщину трудно. Я, например, ее не осуждаю.

— Мужниных кандидатских мало, вот и выкобенивается. Рассчитывает к академику подгрести.

Так, переговариваясь, вели они сборку «приемного устройства», чтобы в самых подходящих широтных условиях и на высоте двадцати пяти — тридцати километров процедить сквозь трубку Гейгера космические частицы. Пульт, называемый «приемным устройством», служил для перенесения информации с высоты в их экспедиционный домик. Зорко, с трех сторон контролируется поднятый в стратосферу счетчик Гейгера: приемник подает о космическом потоке звуковые сигналы, осциллограф уточняет его танцем импульсов на экране, а нумератор, похожий на маленький будильник, отсчитывает своими стрелками количество частиц, пронесшихся сквозь прибор. И главный интерес специалистов, толковавших жизнь разно и неуступчиво, состоял сейчас совсем не в споре, начатом давно и как бы приглушенном обстановкой, а в ходе, в самом движении напористой работы, приближающей час, куда более важный для обоих, чем долгий разговор при сборке. Надежность «приемного устройства» и удача запусков покажут всем, кто чесал язык, кто сомневался, оправдано ли, справедливо ли решение Дениса Григорьевича отдать вакантную ставку младшего научного сотрудника технику Моторзину и послать его в экспедицию. Федор верил в этот случай, ждал его, контрольную доводку «приемного устройства» произвел с блеском. Что же до Ездовского, то он с ходу сможет приступить к запуску своего сцинтиллятора, проведет все на уровне зачина, и вот тогда-то…

— Полет в десять утра, Федор. Подъем в девять ноль-ноль.

— Я — спать. Брык, и никаких миражей.

Так у него и вышло.

Переложенные сменой белья и полотенцами, ждали в абалаковском рюкзаке своего большого дня сцинтилляторы. Пристроившись у пульта, собранного в четыре руки, Сергей писал: «Творить, по-моему, — это значит жить душой, заставлять ее неясное, нематериальное тело производить осязаемые, имеющие форму вещи… Своих союзников я не боюсь».

Запуск прошел прекрасно.

— Ну и горлан, ну и горлан, — приговаривал Моторзин, сидя за бортжурналом. — Тридцать два километра наскреб, а все верещит. На рекорд тянет, а, инженер?

Каждая новая сотня метров вызывала у Федора прилив воодушевления; не позволяя зонду остановиться, шугая его с последней отметки бог весть откуда севшим на язык хохлацким восклицанием: «Геть витсиля!» — он замирал в ожидании новых победных сообщений.

Ездовский темперамента не проявлял. Молча наблюдал он колыхание травянистого цвета импульса на экране, плавное движение стрелочек. «Близится старт сцинтиллятора!» — вот что говорил ему этот первый подъем счетчика Гейгера. Радостное предчувствие распирало Сергея — он, умудренный, не доверял ему, не позволял прорываться наружу. Он ведь и Косте не открыл своего замысла. Он задумал взять свои приборы и поднять их за Полярным кругом, когда все было готово к отъезду.

Они сидели над статьей Эвиота, вернее — смотрели, как под быстрой Диминой рукой летят от Эвиота щепки. А когда от бедного Брайена Эвиота ничего уже не осталось и Дима, довольный результатом и утомленный, мог бы, казалось, отвалиться от стола, как он обычно это делал, и, накренив кресло на две задние ножки, побалансировать, выкинув руки в стороны, и предложить затем ему, Сергею, попытаться проделать то же — чтобы наслаждение превосходством было окончательным и полным, — вместо всего этого Дима, не меняя позы и поглядывая на статью Эвиота, сказал: «Нам наступают на пятки. Наступают железными шипами». Он имел в виду не только англичанина Брайена и сделал свой вывод с той строгостью, с какой был выполнен им весь анализ, имевший широкую основу. «Чувствую их дыхание на своем затылке», — в тон Диме сказал Костя.

Тогда он, Сергей, и решил, что прихватит с собой сцинтиллятор, испытает его в деле, на высоте. В случае успеха новые данные пойдут теоретику Данкову густо; возможно, помогут снова оторваться, уйти вперед. Он знал, что Дима станет осторожничать, предостерегать: «Есть сомнения? Не запускай сцинтиллятор. Заваришь кашу, потом не расхлебаешь». О делах лаборатории Дима судит трезво, но взглядов своих не отстаивает. Костя предложил бы действовать официальным путем. А когда? Субботний вечер, утром поезд… он уехал, ничего не сказав. И теперь, стоя перед «приемным устройством», проявляя сдержанность, школил себя. Склонив голову набок, набивал глаз.

Когда «геть витсиля» не возымело действия и стало ясно, что счетчик, прекратив подъем, завис, Федор изобразил на лице гримасу крайней натуги — он все хотел ему помочь. Он даже содрогнулся телом, как это делают шутники, выжимая из перевернутой бутылки последнюю каплю… Заметную холодность Ездовского он относил за счет их прежних неладов, терявших, однако, смысл, когда они без посредника, вдвоем, выполняли за этим пультом работу первостепенной важности для обоих.

Федор держался тех убеждений, что «хорошо поспишь — хорошо и покушаешь». Расхождений тут быть не могло. После обеда они спали, а под вечер разворачивалась подготовка к завтрашней операции. Моторзин рассказывал сны, сравнивал достоинства концентратов, обсуждал консервированную тушенку, строил планы: «Как в отпуск пойду — зубами займусь». Выставлял баллы знаменитым командам и спортсменам. Его суждения на этот счет достигали афористичного звучания. В рассказах Федора из армейской жизни главенствовал старшина по прозвищу Шплинт — личность, определявшая весь цвет, весь смысл их солдатских буден. «Такой мужик — ничего от него не скроешь, правда, все насквозь видит. Строгий очень. Если же кто проявил себя — не обидит. Сейчас же сам в камбуз: „Клава, выдай Моторзину по второму разу!“ Весь камбуз винтом…» Федор питал к старшине глубокие чувства. Шплинт однажды возвысился до того, что вроде как в присутствии самого комбата, пустившего со склада моток ветоши на личного «Москвича», кричал: «Кто здесь хозяин, он или я?!» Правда, сам Федор при таком событии не присутствовал, только слышал о нем, но если рассудить, так, пожалуй, можно и поверить: Шплинт крутой был мужик. Самым ярким событием в службе Федора было атомное учение. Говорил о нем, не вдаваясь в подробности, восхищение подавлялось тихой жутью. Он стыдился, что не умеет скрыть эту жуть, так глубоко в нем засевшую.

Наживляя на прибор гибкие перья антеннок, Сергей развивал свои взгляды на жизнь, особенно о том, как важно и дорого умение человека при всех условиях следовать честности и чувству.

— Дите ты, — отвечал ему Моторзин. — Дите гремит игрушкой, ты на каждом слове — чувством. Ты его видел где, чувство?

— Его не разглядывают. Ему открываются или отдаются.

— Это в работе, что ли?

— Разумеется! Не только! Вообще… Неужели непонятно?

— Батарейку лучше покрой, коронный разряд возникнет…

Долго, сосредоточенно перебрасывал Моторзин с ладони на ладонь скрипучую, соломенного цвета резиновую оболочку, прогревая ее над жаркой электропечью.

— Серега, а Серега, — он поднял резину против света.

Вымоченная в бензине, умятая и прогретая, она сохраняла неровный пятнистый цвет — признак низкого качества. Двухчасовая обработка ни к чему не привела. При подъеме, где-то на полпути, а то и раньше оболочка могла лопнуть, и Моторзин, с тревогой в нее всматриваясь и ощупывая (комплект для экспедиции был выбран им), впервые за долгое время назвал Ездовского по имени. «Индивидуй, ты в людях больше нуждаешься, чем они в тебе», — подумал Ездовский.

Вслух он сказал:

— На заводе знаешь как: неделя спячки, неделя горячки, потом аврал. А мы отдувайся.

Отойдя в свой угол, техник без видимой связи со сказанным заметил:

— Ты по внешности вроде как Алика Кучевского напоминаешь.

— Не помню… Из какого отдела?

— Алик?!

Быть похожим на Кучевского значило в мнении Моторзина примерно то же, что в глазах Ездовского — владение искусством доводки.

— Обескуражил… Он же в сборной страны, Кучевский.

— Знаком с ним?

— Не ручкался, — застенчиво сказал Федор. — Так, со стороны… — И тихим голосом открылся: — Я же всех их по имени-отчеству величаю. Девятнадцать человек… Нет, думаешь?.. Вот послушай…

Он начал перечислять, смущенный этим своим знанием и боясь ошибки; подобие улыбки, как бы подтрунивающего над собой, и вместе напряжение не сходили с его лица, когда он загибал пальцы. «Сказать! — решился Сергей. — Именно сейчас. Ввести в свой замысел, все раскрыть, сделать сообщником». Почему-то вспомнился ему техник Шубочкин, — новичок, как шутливо напрашивался он на роль «кухонного мужика» и сколько при этом было в его глазах серьезности, даже тревоги. Парень, видно, уже успел кое-что понять — и в лаборатории, и в сцинтилляторе, да, кажется, и в нем, Ездовском. Его бы сейчас сюда.

— Лечиться мне надо, — тяжело вздохнул техник, закончив перечисление сборной. Возможно, его подвела память — судить об этом Сергей не мог.

— Чего тебе лечить, Федор? — От прямого, начистоту объяснения с ним Ездовский воздержался. — Ты ведь у нас самый здоровый. Здоровее всех в отделе. Зубы разве…

— Не-ет, — он мял и тискал оболочку, — мне лечиться надо. Не смотри, что шея да грудь… Мне нервы лечить надо. Нервы вовсе ослабели.

План экспедиции предусматривал на каждый день один зонд.

Закончив очередной «полет», они прогревали бока под невысоким июньским солнцем, когда над их головой раздалось:

— Подъем!

Моторзин по-солдатски, вмиг угодил ногами в сапоги, впустил рубаху в брюки — предстал перед военным в наилучшем виде.

— Вы старший?

За спиной военного высились невдалеке кресты антенн, съехавшиеся в одно место, должно быть, с разных направлений.

— Никак нет, товарищ гвардии капитан!

Навык многолетней службы был в Федоре силен.

Не допуская в присутствии офицера пограничных войск нестроевых, вольных движений, он произвел короткий приставной шаг в сторону, вращением белков указывая на старшего.

— Простите мое неглиже… я дома. — Ездовский поднялся не спеша. — Чем обязан?

Финский домик скрывал от него антенны подъехавших пеленгаторов, солдат, пускавших возле машин дымки.

— Вы производите запуск передающих устройств?

— В известном смысле передающих, — уточнил Сергей.

— Разрешение? — Улыбка пышного со сна Ездовского задела, видно, капитана за живое.

— Разрешение? — удивился Сергей, только теперь замечая подвижные радиорамки, выросшие как из-под земли и направленные на их домик. Он отер лицо ладонью, пригладил смятые волосы, соображая, что бы все это могло значить.

— Разрешение на запуски в погранрайоне, — отчеканил капитан, еще строже подтягиваясь. — С приложением технической документации и научной программы. Почему не поставили в известность?

— Вы уже во все проникли, по-моему, — мягко сказал Сергей, кивая на пеленгаторы. Он хотел умаслить капитана.

— Вас не касается!

— Но тут какое-то недоразумение, — миролюбиво сказал Сергей. — Разрешение в принципе есть, и вы это сами знаете…

— Документ! — потребовал капитан. — Нет документа? Накажем. Каждый год приезжаете, должны знать. Строго накажем.

Моторзин тянулся в струнку, поедал гвардии капитана глазами. И без кителя, без погон он был «старший сержант Моторзин». Своим истовым видом и выправкой он не мог не вызвать привычной для военного и отрадной мысли: «Хороший бы солдат вышел».

— Прошу старшего следовать со мной, — распорядился пограничник.

Усаживаясь в машину рядом с шофером, он сказал:

— Вроде как ученый, а я бы вас — в кружок текущей политики для сержантского состава…

И еще раз посмотрел на Моторзина — с сожалением и строго.

Возвратился Ездовский через сутки.

Федор разговаривал по телефону со своей знакомой. Не оживленно и без кокетства, обычно задевавшего Сергея, а цедя слова, каким-то раскаянным тоном…

Ездовский рассказал ему о поездке:

— С солдатами ехал, хорошие ребята… они, видишь ли, обнаружили нас в первый запуск, а засечь не успели, ну и гоняли по сопкам. Начальство по радио запрашивает, скоро ли будут взяты нарушители, а капитан все «нет» да «нет». Он злой как черт, этот капитан. Боится, уволят, ему дослужить надо, так он вдвойне переживает. Прямо как укушенный. Москва разрешение подтвердила, и дело с концом, верно? Он же все не успокоится. Говорит: «Еще к вам наведаюсь, проверю вашу программу». Какой пытливый капитан… Пусть приезжает, нам-то что, а? — Посвящая техника в непредвиденный случай, Ездовский высвобождал из трикотажной упаковки свои сцинтилляторы.

— «Полет» в десять ноль-ноль, Федор.

— «Гейгера» готовы, я свое сделал. От прочего — уволь. Сверхурочных мне не платят.

— Сцинтилляторы эти в программу входят? — спросил Федор.

— Обязательно! — быстро, с непринужденностью отозвался Сергей, продолжая «чистить» импульсы.

— Или свое проталкиваешь?

— В программе, — светло повторил Сергей.

— Денис Григорьевич, как уезжали, ничего не говорил.

— А почему, думаешь, я с капитаном задержался? — Сергей предвидел вопрос техника. — Запрос делал. Насчет сцинтиллятора запрашивал. Потому и задержался. Получил от Комлева «добро»…

— Чистых импульсов вовсе нет, одна муть пляшет. Смажет он тебе картину, сцинтиллятор. Хлебнешь с ним горюшка, инженер.

— Ты бы чем каркать, лампы заменил, Федор Кондратьевич. Прощупал бы рукой мастера, не растряслось ли что.

Техник долго не отзывался, потом раскладушка под ним заскрипела.

— Учти: сцинтилляторы меня не касаются. Я к ним не притронусь. Понял? — Он поднялся. — Лампы поставлю.

…Ночью шел дождь, день забрезжил пасмурный, к утру ветер окреп, громыхал прохудившейся крышей и ставней, сорванной с петель, склоняя Сергея к отмене запуска, — был случай, когда подхваченный порывом зонд понесся, едва не чиркая по земле, прибор с силой ударился о валун и разлетелся в брызги; а сцинтилляторов всего две штуки… Но Моторзин, давший согласие «подбросить», уже принялся за дело и не робел, правил шестерней пузатых ловко. Удерживая связку трепетавших на ветру шаров высоко над головой, он свободной рукой терпеливо ощупывал узелок за узелком, что-то нашептывал над ними, привораживая, похоже, и сплевывал на них для удачи, как рыбак на червяка.

— На приемном устройстве!

— Есть! — отозвался Сергей.

— Пошел!

— Есть пошел!

Сергей не помнил, повторил ли он «Есть пошел!», как скоро возвратился Моторзин в домик; команды были переняты у аэрологов, а первые секунды для космика не слишком важны… все в Сергее напряглось, ждало первого писка младенца…

Наполненные водородом, трущиеся друг о дружку шары несли стеклянную трубку Гейгера и новый прибор, пластик этот, как он его называл, на высоту, сквозь море разрядов, и этот фон, этот резкий, не прерывающийся треск и гудение в наушниках мешали ему понять, подает ли сигналы его сцинтиллятор. Потом он стал выделять отдельные стручковые щелчки и увидел, как под их нестройный аккомпанемент мелькают на экране быстрые, нитяной толщины импульсы — они бежали, завалившись вправо, — и как пошли круг за кругом стрелки нумератора. Но ничто в отдельности не выдавало, каков сейчас напарник Гейгера — сцинтиллятор, — что с ним. От безвестности, в которой скрылась горстка собранных им деталей, Сергею стало одиноко, как бывало в окружении людей, смотрящих на него предвзято, чужими глазами. Вдруг слабо, робко, явственно все же проскочил ни на что другое не похожий звук. «Прорезался!» — дрогнуло в Сергее, и он испытал страх, что не удержит, упустит этот тихий, без внутренней силы сигнал. Он пресек дыхание. Вслушивался не шевелясь, не касаясь кругляша настройки, — голосок бесследно исчез, растаял.

Моторзин разувался за его спиной, испревшая байка забила другие запахи жаркого от гудящих умформеров домика. «Открой двери!..» — снова почудился Сергею голосок с кратким призвуком. Не напористый, слабый, он доносился как бы из-под завала, краткий его призвук был как хрип тяжелого противоборства… Изнемог, исчез. «Открой двери», — повторил Сергей. У него сжало и отпустило сердце. «Этого не хватало», — подумал Сергей. Он сбросил куртку, устроился удобней, прижал наушники. Он пытался воскресить пропавший голосок, сладкая боль и страх давешней краткой минуты жили в нем. Ему казалось, он следит по экрану за бегом наполненных в правую сторону всплесков и терпит дикий вой в ушах целую вечность, и пора бы ему уже признать, согласиться, сказать себе, что улавливать — не его удел, не его призвание. Большого искусства он в этом не достигнет. И Моторзин, хотя и цепкий, и с упорством, — тоже: нет в нем той гибкости, того расчета. Тут незаменимы были бы другие хваты… Так, но и сокрушаться нечего, все впереди, все начнется, когда «шестернею — цугом» впряженные в работу шары вынесут трубку и пластик на высоту прямой, чистой — без преград, без помех — встречи с частицами. Фон ослабнет, сойдет на нет, голосок же получит ясную звучность. Тогда-то все и совершится. Откроется хорошо выявленная интенсивность; кроме того, он узнает подробность, важную для Кости, для многих: он получит известие об энергии частиц, на пути из космоса вонзившихся в холеное тело сцинтиллятора. Таких данных их лаборатория еще не получала. Он отправит телеграмму Косте: «Хвост морковкой, старик!» Он отправит еще одну телеграмму, краткую, бьющую наповал: «Уверенная работа нового счетчика на высоте подтверждена, сбор экспериментальных данных продолжаю тчк Ездовский тчк». Вышлет авиа документальное свидетельство — свой хронометраж. Не все те повара, у кого ножи длинные, — вот в чем суть. На том собрании в отделе он был, конечно, сбивчив, к тому же, когда он выступает, у него сохнет рот, вязнут слова, а графина в аппаратной не было, но он действовал прямо, в открытую: «Когда все расползлись по своим пенальчикам и молчат — в таких условиях коллектива нет и быть не может. В труде дорога чистота отношений, борьба за нее ведет к полезным результатам, поэтому…» Его разубеждали? Опровергали? Ничего подобного. «Мы не можем идти за Ездовским! — вот что раздалось в ответ. — Ездовский пытается толкнуть товарищей на путь интеллигентского самокопания. Категории чистой этики не подменят нашей заботы о главном, решающем — заботы о производительности труда!» Вот что было произнесено Чемпаловым — веско, неприязненным тоном — и долго повторялось затем на всех перекрестках.

…Фон между тем не затухал; напротив, гудение становилось все резче, пронзительней, в ушах ломило, строка развертки осциллографа тоже вышла из подчинения.

— Ты не стукнул приемник? Сапогом? Не сбил? Кабак на экране!..

Но никакой случайный удар сапогом не смог бы объяснить происходящего с нумератором, похожим на маленький будильник.

— Чума болотная, они заткнутся, слышь, ей-ей, заткнутся! — кричал Моторзин, ошалело глядя на прерывистый, скачками, бег стрелочек нумератора; уже не показания, а сохранность прибора внушала ему опасения. — Твой сцинтиллятор, должно, разогнался, причем без всякого удержу… не видывал такого!..

— «Гейгер» тоже разогнался! — огрызнулся Сергей. Не зная, как объяснить происходящее, он сбил попытку взвалить всю вину на новый счетчик.

— Друг дружку возбуждают, — на ходу поправился Моторзин, — никакая аппаратура не выдержит… О, гляди, заткнулись стрелочки, на полшестого заткнулись, я говорил!..

Глядя катастрофе в глаза — на экран, Сергей сказал:

— Заколодило… Повторим! Готовь вторую связку.

— Больно быстр, — не согласился Федор. — Шары на мне висят, они денег стоят. Как запуск, так, считай, получка, да еще по шести штук связка против четырех. В момент профукаешь.

— Беру на себя.

— Ишь, на себя… Я тоже пока в экспедиции числюсь.

— Дать расписку?

— А твоей распиской что подымешь? Водорода и так не остается. Стараешься, на чем бы выгадать, сэкономить, резерва нет… «Повторим!»…

И вот новая связка шла на подъем, а краткий, с деревянным призвуком сигнал не повторялся. «Не оглох ли я? — подумал Сергей. — Или то была галлюцинация?»

Стрелки нумератора, заткнувшись, снова повисли, в наушниках стоял грохот.

— Сцинтиллятор не отлажен, вот и вся причина, — повторил Моторзин с вызовом, готовый к спору.

Сергей промолчал.

Бунтующие счетчики продолжали подъем, и он, стенограф собственной гибели, вел в амбарной книге, приспособленной под вахтенный журнал, хронометраж — без единой цифры, лишенный, должно быть, смысла; он отмечал разряды и трески, в его записи врывались молнии догадок. Несомый лихорадкой воображения, он не мог отвлечься от шершавого листа, чтобы зачерпнуть воды, смочить пересохший от горя и злости рот. Среди чернильных строк и записей ломавшимся карандашом в амбарной книге, когда все было разобрано, оказались такие: «Я предан и остался один, отступник примет позор народа. Звуковые сигналы напористы, очень часты, причиняют неприятную боль вплоть до кровотечения. Прием веду без подмены, так как этот жмот в ответственный момент открыл свое неприглядное нутро дрожащего за место. Сигналы отдаются в височную кость, которая могла быть крепче. Интенсивность, ритм потока врезаются…»

«Вспышка!» — вдруг осенило его.

— Вспышка! — сказал он. — Вспышка космических лучей. Приборы врезались в поток.

Он распрямился наконец и устало повел головой, не умея сообразить, в какую сторону унесло сцинтиллятор, его надежду, да это и не имело значения, потому что вспышка распространяется на всю Землю, она захватила далекую лабораторию Чемпалова, и Симеиз, и шхуну «Заря», плывущую где-то в Индийском океане, и близких их соседей, космиков полевой станции. Они, соседи, сравнительно с Симеизом или шхуной «Заря», в наилучшем положении сейчас: магнитный заслон над ними слаб, вспышка падает на них как бы без преграды, в чистом виде. «Узнать? — мелькнуло у Ездовского. — Узнать, что происходит». — «Как? Вы не в курсе? Огромная вспышка!» — скажет женщина, собеседница любезного Моторзина, к которой он, Сергей, почему-то питал неприязнь. Он впервые в этом себе признался. А она, наверно, мила, и добра, и понятлива. И рада будет все разъяснить единственным для его спасения фактом. «Очень крупная, гигантская вспышка, — скажет она. — Из тех, что происходят раз в пять лет. Как 23 февраля», — добавит она. И каждый поймет, что его маленький, вручную собранный, немощный пока сцинтиллятор на такую нагрузку не рассчитан. Вот и сдал, не выдержал, вся причина — в необыкновенной вспышке, только в ней. Шубочкин, Съедин, Людмила в своем шикарном пуловере — все согласятся, что сцинтиллятор, конечно, ни при чем, если такая вспышка, и подтвердят, не постесняются, где надо, как без отдыха молотил он, Ездовский, дорабатывая схему, а он будет слушать их молча, ни один мускул не дрогнет на его лице. Он вдруг сомлел от этой мысли, поддался вялости, безразличию, в первый раз, должно быть, до конца постигая всю важность и необходимость перемен, которые последуют за признанием его нового счетчика. «На человека надо смотреть серьезно, вот такая малость, — скажет он, когда его спросят. — И все пойдет как следует быть».

С полевой станции ему ответил мужской голос, молодой, добросердечный:

— Приборы спокойны, никаких возрастаний… Взглянуть еще раз? Минуточку… Я же говорю: безмятежны. Дыхание спящего младенца. Никакой вспышки не происходит. Вспышку видят во сне.

Моторзин принюхивался на пороге к своей гигантской рыбине:

— Говорил, к отъезду подойдет, — не ошибся, рыбка высший сорт!..

Огонь из всех блистеров

И вот прилетел с доплатой треугольничек от Федора Моторзина. «Ездовский сорвал экспедицию!» — разнеслось по отделу. Следом явились и сами герои: виновник катастрофы Ездовский, свидетель происшедшего Моторзин. Федор принимал сочувствия, расстраивался от них и злел. Ездовский выслушивал Чемпалова с терпением, склонив виновную голову.

— Что объяснять? — говорил он, покусывая губу. — Виноват, Денис Григорьевич.

— Вас зачем посылали?

— Запускать счетчик Гейгера, — покорно отвечал Ездовский.

— А вы что делали?

— Их и запускал… Потом поднял сцинтиллятор.

— Поднял сцинтиллятор… Вы получили задание на сцинтиллятор?

— Нет.

— Может быть, задание давалось по особым каналам? Без нашего ведома? Через голову отдела?

— Нет.

— На чем же были основаны ваши заверения, будто вы делали запрос, получили «добро»?

Ездовский молчал, покрывшись краской.

— Соврали, мягко выражаясь? Так? Придется ответить. И за монитор, и за срыв экспедиции!..

Разбирательство шло при открытых дверях в точном смысле этого слова: кабинет Дениса Григорьевича был нараспашку, распаленный завлаб присутствием третьих лиц не стеснялся. К тому же факты, которые он приводил, были бесспорны. Лично Ездовскому собственная вина представлялась до того очевидной, что он и не пытался оправдываться.

Но, странное дело, чем заметнее проявлялась покорность затюканного Ездовского, тем резче не совпадала она с настроением, которое складывалось по ходу этой истории за стенами чемпаловского кабинета.

Володя Битехтин, раб и певец цветного фото, привез из Якутска, впервые им увиденного, три цветные катушки. Между тем он ходил из кабинета в кабинет с пустыми руками и речи вел не о проявителе, не о контрастной бумаге, но о грандиозной буче вокруг доклада руководителя якутской лаборатории. «Три дня как на качелях!» — говорил Володя. Он не столько рассказывал, сколько демонстрировал это волнующее событие, включая магнитофон. В тех местах, где записанные на пленку участники якутской дискуссии превозносили достоинства своих новых схем и особенно сцинтилляторов, вторить им в сложившейся обстановке Володя не решался, он замедлял вращение пленки, выражение острого тревожного любопытства на его лице сменялось растроганностью. «Видите!» — призывал Володя свидетелей, указывая на диск…

Послушав якутян, разговорилась за своим столиком Люда. «Все знают, — сказала она, — какую важность придает Константин Михайлович и другие товарищи… да, Данков, хотя он и не наш сотрудник… какие они возлагают надежды на нейтроны, входящие в состав космического излучения. Ведь нейтроны раскрывают тайны магнитных полей! Но что мы видим? Нейтронный монитор два часа пощелкает, два месяца стоит, а Денис Григорьевич самоустранился, взваливает все на других. А так относиться к Ездовскому разве справедливо? Конечно, надо выяснить, что натворил Сергей Трофимович в своей экспедиции, но как он здесь работал — неизвестно. Очень старался, очень много вкладывал сил…» — «Ты чего это разошлась, Людмила?» — «Не разошлась. Вот дождусь собрания… будет же когда-нибудь у нас собрание? Вот тогда разойдусь, все выскажу».

Техник Юрий Шубочкин сочинил басню. Прежде подобная слабость за ним не замечалась. Да и Шубочкин уверял, что в прошлом он безгрешен. Басня сочинялась, объяснял Шубочкин, сама, читал он ее с выражением. Она начиналась эпически: «В одном НИИ, святилище наук, в лаборатории обосновался Жук…» В конце, по закону жанра, давалась мораль: «Наука там не процветает, где серый Жук, оберегая сук, всем ярким мушкам крылья подрезает…» Басня вызвала удивление, восторги, страхи. Раздался возглас: «Съедину, Съедину предложи!» Редколлегия «Космика» испытала замешательство, прения длились два часа. Решающим оказалось слово редактора, ветерана отдела Съедина, писавшего когда-то фельетоны. Он сказал: «Если смолчать, то кого обманем? Себя обманем. Так дальше нельзя. Я — за». Большинством голосов редколлегия приняла басню к печати. Когда это решение было проведено, Съедин издал шумный вздох, давно, казалось, стоявший в его высоко поднятой груди.

«Несогласованный огонь из всех блистеров по одному объекту», — говорил Чадов, понимая, что оставаться в бездействии ему нельзя, и страшась последствий, какие неминуемо вызовет его вмешательство, попытка придать разрозненным залпам организованный характер.

Аттестат зрелости, полученный в те дни Шубочкиным, явился поводом для небольшого торжества. Несмотря на предательский запах хлебной опары, сопровождавший приготовление в аппаратной грога, фактор внезапности удалось соблюсти. Юрия призвали в последний момент, когда все было готово. В своей рабочей лыжной куртке («Пришел-то в чем… срам. Предупредили бы, собаки…») он стоял перед столиком, середину которого занимали чайник с недегустированным напитком, десяток граненых стаканчиков, торт, вафли, и слушал текст коллективного приветствия.

— Пусть этот подарок, — с выражением читала Люда, удерживая до поры одну руку за спиной, — напомнит тебе о необходимости броситься в бой, едва ты увидишь несправедливость или обиженного.

Юра проявил уверенное знание ритуала, левой рукой приняв подарок — статуэтку Дон Кихота, — а правой обменявшись с Людой рукопожатием. Все это получилось у них весьма элегантно.

Подарок Юре понравился.

— Главное, тоже с книгой, — говорил он, рассматривая погруженного в раскрытый фолиант рыцаря и осторожно проверяя, как извлекается из ножен и вставляется обратно золоченая булавка его шпаги.

Деловые тосты шли вперемежку с репликами:

— Ножа нет, торт будем раздавать с отвертки.

— За нейтронный монитор! Давненько я на нем не работал!

— Пусть будут сцинтилляторы!

— Сцинтилляторы и полупроводники!

— Грог напиток морской, надо, чтобы покачало.

Люда, сепаратно чокаясь с Чадовым, говорила:

— Как считаете, Константин Михайлович, могут мне поручить мониторы на «Заре»? Я во все постараюсь вникнуть… Могут, правда? Вот увидите… Вы даже не представляете, как мне «Заря» подходит. Уплыву отсюда, далеко уплыву… а монитор рядом, и снимаю нейтронную компоненту… Я вам тогда открыточку пришлю. С видами острова Пасхи…

— Когда идет работа над одной проблемой, — говорил Костя, — каждый сотрудник должен быть ферзем.

— Голова тоже нужна, — заметил Шубочкин.

— Производственное совещание, — вставил Съедин, — или научно-техническое совещание.

— Нам наступают на пятки, — повторял Ездовский. — О якутянах не говорю — Брайен Эвиот наступает!

— Коллективные обсуждения в масштабе лаборатории — вот что необходимо, — сказал Чадов. — Сразу все прояснится, станет на свои места.

— В лобовую атаку, Константин Михайлович? Так я тебя понимаю? — спросил Шубочкин.

Чадов улыбнулся:

— Так понимаешь. На встречный огонь.

— А что… Я с аттестатом. Могу идти и на встречный огонь.

— Боязнь быть не похожим на других убивает гражданское чувство, — говорил Съедин. — А у нас кто не похож на заданный образец, тот смешон, жалок, опасен… Надо написать обо всем Комлеву. — Смелость, проявленная Съединым при обсуждении Жука, жаждала развития и поддержки.

Трудно сказать, какая судьба постигла бы идею редактора, если бы не появление в лаборатории Данкова. Задержавшись в дверях, он сделал знак Чадову и попятился было назад, но его схватили под руки, вытащили к столу. Дима поздравил именинника, чокнулся со всеми, выждал с полминутки за столом, после чего увлек с собой Чадова и Ездовского — они исчезли. Под конец вечера явился Чадов:

— Завтра пишем письмо Комлеву!

Не подписали письмо двое: Моторзин и Битехтин.

Что мог бы рассказать теоретик

Первым к директору был вызван Чадов.

— Такой цидули мне еще не подносили! — встретил его Комлев. — И кто? Заглавная подпись — парторг отдела Чадов. Позор и стыд! Опуститься до личного дела… Вы понимаете, что после этой стряпни следует заводить персональное дело? Оклеветали, смешали человека с грязью. Я глазам своим не поверил, когда прочел: «Не может обеспечить научного руководства отделом…» Да Чемпалов получает благодарности авторитетных организаций, его чуть ли не профессором называют!..

Костя ожидал, что разговор пойдет круто, и видел свою задачу в том, чтобы устоять против первого взрыва эмоций, естественных в положении Комлева. Если выдержит, то, даже ни в чем не убедив директора, облегчит себе и другим весь дальнейший разговор. А может быть, у Комлева отпадет нужда в беседах с другими авторами письма. «Ему нужны факты, ни о чем другом слушать не будет».

— Чемпалов хлопочет об утилитарном применении космических лучей, — сказал Чадов, — и пытается извлечь из них народнохозяйственный эффект с миллионным наваром. Что есть спекуляция на актуальности, как вы понимаете… А вот регистрация вариаций в отделе поставлена под угрозу полного срыва…

Но дальнейшее объяснение пошло не так, как представлялось Чадову: вопросы — факты.

— Вот что, — сказал Комлев, — разговор начистоту. Есть желание говорить прямо?

— Если и вы будете со мной откровенны.

— Принято. Почему не обратились ко мне раньше?

— Не верил.

— Кому не верил?!

— Говорю, что думаю. Вам, Ананий Ефремович. Вы поддержали письмо Чемпалова в ВАК о присуждении ему кандидатской степени без защиты диссертации? Мы условились об откровенности.

— Этот вопрос, согласен, ему не следовало возбуждать… преждевременно, да… Но я от прямоты не уклоняюсь: коль такое письмо легло на мой стол, я ему не противник. Он же павильон вам поставил, Чемпалов. Собрал всех под одну крышу, обеспечил аппаратурой!

— Вот я и сомневался, не верил, что вы проявите объективный подход к Денису Григорьевичу, оцените его как ученого. Вы в таком неведении, Ананий Ефремович, что каждый новый факт для вас — как ушат холодной воды. Вы присутствовали у нас на собрании, в аппаратной, помните? Товарищи еще тогда пытались сказать…

— Склоку надо давить в зародыше.

— Техник Шубочкин, вы его знаете, Ананий Ефремович, и, кажется, неплохого мнения о нем, техник Шубочкин никого под сомнение не берет, он рассуждает, и рассуждает очень просто. Он говорит: «Если я, который сидит на приборах и головой отвечает за их прогресс, не знаю, что привез мой начальник, посланный ради этих приборов в дорогую заграничную командировку, то я считаю, что начальник мой ездил впустую». И вот почему Шубочкин поставил свою подпись на заявлении. Вы кричите: «Клевета, склока!» А Шубочкин, когда подписывал, сказал: «Дело моей партийной совести».

— Разве он в партии?

— Подал заявление.

— Могли бы, в конце концов, написать: результаты поездок Чемпалова нам неизвестны…

— А вам известны, Ананий Ефремович?

— Мне известен вот этот документ, протокол производственного совещания… Дивные дела творятся на божьем свете. «Постановили: создать комиссию по отпускам и заработной плате». Вы что, братцы, Совет Министров?.. Ну, создали комиссию, взяли отпуска и премии в отделе под контроль. Ничего, в конце концов, ужасного… Но как держит себя этот бродячий проповедник Ездовский! Как поступает! Марат — друг народа! Сам, понимаете, запорол полупроводниковую схему, монитор из-за него три месяца стоял на приколе, сорвал, по существу, плановую экспедицию, а Чемпалов, изволите видеть, должен за все отдуваться?!

«Сейчас вы получите еще один факт». Вслух Чадов сказал:

— И тут говорите с чужих слов. А Данков разобрал бортжурнал Ездовского и показал, что Ездовский, на которого так навалился Чемпалов, обнаружил новый вид вспышки: малоэнергичную вспышку. Она Земли не достигает, проявляется только в атмосфере… Видите? И Данков пришел к мысли, что вспышки происходят, следовательно, не раз в пять лет, как считалось, а несравненно чаще — ежемесячно, если не еженедельно. Вот как все оборачивается, Ананий Ефремович… Мы должны теперь исходить из того, что в стратосфере то и дело возникают условия, опасные для космонавта. Данков показал все это аккуратно, на мой взгляд — убедительно, и как раз — благодаря сцинтиллятору…

Пауза была долгой.

Если бы в разговоре принимал участие сам Данков, он мог бы воспользоваться моментом и рассказать, как занимался амбарной книгой, вахтенным журналом экспедиции, пока в лаборатории шла вся эта кутерьма и нервотрепка. Он бы честно сказал, что вначале, полистав страницы и наткнувшись на запись: «10 ч. 39 м. Заколодило», отложил журнал в сторону. Но потом частный случай со строптивым сцинтиллятором вновь привлек его внимание. Толком он бы сам не объяснил — почему. Конечно, несносен был поднятый Чемпаловым хай. Конечно, обидно было за Сергея. Но что-то еще в нем самом настораживало, в этом странном, с вызовом, запуске; он снова погрузился в каракули Ездовского. Ситуация в целом — если опустить сцинтиллятор — имела обычный вид. Все наблюдательные пункты международной сети сообщали о спокойствии, царящем в космосе, поверхность Солнца подозрений не вызывала — чистый, без пятен, сопутствующих вспышкам, диск. А прорвавшийся в верхнюю атмосферу сцинтиллятор бесновался, прямо-таки выходил из себя. «Звуковые сигналы напористы, очень чисты, — восстанавливал Дима строку за строкой. — Интенсивность, ритм потока врезаются…» Что он хотел этим сказать? В память, в сознание врезаются? То есть необычны, очень сильны?.. Впечатление, будто счетчик вдруг самовозбудился. Но самовозбуждение столь резкой картины дать не может. Что же получается? Все приборы на земной поверхности невозмутимы, а этот вышел из себя, неистовствует, да так, что вовсе надорвался, бедняга. Вся рота не в ногу, один прапорщик в ногу. Верно, сцинтиллятор находился в иных условиях, на высоте. Но Солнце-то спокойно, сильных, видимых вспышек на нем нет. Неисправность? Очередная недоделка в духе Ездовского?.. Вот пусть Сергей сам этим и займется. Пора бы ему, кажется, понять… «Что, собственно, понять? — спросил себя в этом месте Данков. — Чего Сергей не понимает? Недопонимает?» Все понимает. Наилучшим образом. Да вот не молчит, как другие, а прет на рожон… Короче, если взять за исходное, что Сергей сделал все, как подобает такому инженеру, как он, — взять за исходное, что прибор исправен… Сцинтиллятор тем отличается от прочих счетчиков, что необыкновенно чуток, засекает появление частиц самых малых, ничтожных энергий. Таких слабых, что даже атмосфера Земли непреодолима для них. Не с ними ли встретился сцинтиллятор, набрав высоту?!

Так возникла догадка о малоэнергичных вспышках, обтекающих Землю по границе магнитного заслона и проявляющих себя лишь в верхней атмосфере.

Едва появилась догадка, как стало ясно, что вспышки космических лучей происходят, следовательно, не раз в пять лет, как считалось, а несравненно чаще — ежемесячно, если не еженедельно. Их название — «малоэнергичные» — довольно условно, потому что заключенной в них энергии вполне достаточно, чтобы выбивать из корпуса выведенного на орбиту космического корабля гамма-кванты, разрушающие живую ткань. Исследовать эти явления, сказал бы Данков, воспользовавшись паузой, научиться предсказывать их — вот задача, вставшая перед космиками, вот их первостепенная цель, вот в чем действительный народнохозяйственный эффект, от них ожидаемый…

Но Данкова в кабинете Комлева не было, а пауза, как сказано, получилась продолжительной.

Ее вполне хватило Чадову, чтобы всмотреться в усталое, землистых оттенков лицо директора и тоже подумать о частицах обнаруженного излучения, которые слабы, конечно, для взятия, скажем, памятной ему по работе у К. Д. «бетонной скворечни», других защитных средств на Земле, но вполне достаточны, чтобы, бомбардируя корпус космического корабля, создавать гамма-кванты, опасные для человека.

— Хорошая теория — самая практичная вещь, Ананий Ефремович, это верно сказано…

Чем были заняты мысли Комлева, сказать не берусь. Последнее слово он оставил за собой.

— Я продолжу расследование вашего письма. — Но тон его изменился.

Догадка Данкова получила вскоре новые экспериментальные подтверждения, и малоэнергичные вспышки космических лучей стали бесспорным научным фактом.

…В тот вечер троица собралась в павильоне.

Дима был свеж, побрит, причесан. Долго задерживаться здесь он, видимо, не собирался: «Когда очередной автобус в город?» Попросил у Чадова расписание, озадаченно уставился в циферблат своих часов. «Она оригинальна, ни на кого не похожа, я знаю, — сказал Сергей. — Редкая девушка — она не любит опозданий…» Как лучший чертежник, Сергей был занят графиком, елозил животом по розовой миллиметровке. Чадов, сидя в кресле, наблюдал, как выстраивается кривая. «Комлев твою фамилию обошел, Дима, — в сотый, должно быть, раз возвращался Чадов к памятному объяснению с директором. — Всех перебрал, даже уборщицу Маришу, а тебя не задел…»

В сотый раз возвращался Чадов к памятному разговору, но этой подробности коснулся впервые. Именно сейчас, когда минута, их уравнявшая, позади, когда все факты, сходясь воедино, должны подтвердить смелую правоту теоретика, а его пичок погружается в тень — и, быть может, надолго, — не снискав и сомнительной славы «дюле».

Я понял, кажется, почему он так повернул разговор: успех товарища — если все оправдается, — самая прекрасная удача не изменят его, Чадова, мнения насчет кредо Димы Данкова, насчет его «ohne uns». Комлев обошел молчанием Данкова, конечно, неспроста: не хотел бередить старых ран, признавать своей вины. Но ведь и на Диме вина: спасовал перед Чемпаловым, ретировался. Ведь и Диме не простится этот случай. Им, Чадовым, не простится, Ездовским, другими… Нет побед, оправдывающих малодушие.

— Ohne uns — не для нас, — сказал Костя.

Данков промолчал; склонился над листом, всматриваясь в направление кривой, — прикидывал, куда она ведет… Вдруг заметил, что в кабинете жарко; скинул пиджак, снял новенькие туфли, забрался с ногами на диван.

Движение остро заточенного карандаша и быстрой резинки в смуглых пальцах Сергея оттесняло все внутренние несогласия. Данков и Чадов обменивались короткими фразами специального смысла; Сергей, не отвлекаясь, тоже подавал голос — шла сосредоточенная доводка частностей, требующая полного единства между ними. Так сообща ищут слово в почти готовую строку. Все измерения космических масштабов, которыми они привыкли оперировать, сузились до одного цифрового значения, до скромной величины: десять в минус четвертой степени эрстед.

Смуглая рука Сергея заканчивала график.

Все разговоры смолкли.

На меня вдруг пахнуло атмосферой «малого хурала» — тот же нервный озноб в ожидании итога.

Сергей выписал цифру в углу листа, обвел ее карандашом, отодвинул листок, сказал:

— Десять в минус четвертой.

Дима не оставлял своего места на диване. Его отутюженные брюки помялись, волосы успели вздыбиться.

Был тот самый момент, когда предсказание обращается в научный факт и происходит незаметное, как рост бамбука, прибавление в наших знаниях о вселенной.

Но понадобилось немалое усилие, чтобы проникнуться необычностью, значительностью происходящего, уверовать в реальность связи между цифрой, полученной на канцелярском столе, покрытом листом холодящего локоть плексигласа, и магнитным полем, возникшим за миллионы километров от нас, в вечном холоде, где нет тяжести и нечем дышать, куда человек намерен устремиться в пузырьке согретого воздуха…

«Не опоздаем?» — проговорил Дима, снова глядя на часы. Костя, словно бы не принимая Диминых слов или считая их неуместными, сказал, чтобы он особенно не беспокоился. «Хороший подарок скрашивает любое опоздание…» — «Пока доедем, все магазины закроют… Или ты об этом?» — Дима с сомнением повертел листок с цифрой, взятой в кружок. Ездовский пояснил Чадову: «Ты ее не знаешь, старик. — Деликатно добавил: — Земная девушка. Тридцать девятого года рождения».

Озабоченность личными обстоятельствами, затрудненность перед ними; долгожданная минута пробежала буднично.

Я почему-то ждал другого.

Не пышных поздравлений, объятий, поцелуев, но и не этой холодноватости, едва ли не нарочитой спешки к автобусу…

Все объясняется тем, подумалось мне, что слишком отдалены еще время и события, ради которых они выполнили эту работу…

Когда Левитан начал говорить, я находился в центре Москвы, возле телеграфа.

Эхо репродукторов, установленных по обеим сторонам улицы, забивало слова, ветер относил их в сторону. Люди на пешеходной дорожке, заслышав Левитана, стали придерживать шаг — на середине магистрали его голос звучал разборчиво и внятно.

Догадка явилась, пожалуй что, общей: запустили.

Главным желанием в тот момент было знать: кто? Имя?

Я достиг удобной зоны, когда сверху прозвучало:

«…Гражданин Советского Союза Юрий Алексеевич Гагарин…»

Продвигаясь по улице вверх, задерживаясь возле витрин, газетных киосков, я в людской толчее, шумной и говорливой более обычного, узнавал новые подробности.

— Тридцать четвертого года!.. Господи, это сколько же ему?

Мне тоже представлялось, что если майор, то, наверно, за тридцать и, должно быть, воевал… И я как-то не мог сосредоточиться, чтобы высчитать, сколько же ему лет, — новое имя летело к бессмертию, ошеломляя, обескураживая своей молодостью… и потрясала быстрота, мгновенность, с какой это возникшее из безвестности имя впечатывалось в память человечества. Фронт, фронтовая авиация, подымавшая людей моего призыва, учили подвигу как бессчетно повторенному смертному риску, как мужеству, стократно испытанному огнем. Я вспомнил Золотую Звезду своего командира, штурмовика Георгия Чернова, павшего на двести девятом — двести девятом! — боевом вылете, другие незаурядные лица, не только крылатого племени, положившие свой труд, свою мысль, свою жизнь на людское благо… Величие нового в те минуты полному охвату не поддавалось.

Ни с кем не заговаривая, ни к кому в отдельности не обращаясь, я к приходу на Пушкинскую площадь знал о космонавте больше, чем успело передать радио, потому что общая жажда новых подробностей приводила к смешанию фактов с домыслом, едва ли отличимым от правды. Вдоль осевой линии запруженной улицы, положив руки на плечи друг друга, в сторону Красной площади весело катили три велосипедиста. На узком багажнике средней машины стоял паренек в белом халате медика. Напряженно сохраняя равновесие, он тянулся в рост. На его груди красными чернилами был намалеван призыв: «Все в космос!» Возле памятника Пушкину молодые парни качали какого-то майора в авиационной шинели. Майор взлетал, придерживая фуражку. Потом подхватили бородатого кубинца, похожего на Кастро. Потом какую-то девушку.

— Жена, что ли? — не совсем беспристрастно спросила ее сверстница, стоящая рядом, — укол ревности, зависти, а может быть, желание эгоистичной справедливости: пусть воздается одному герою!..

Два дня спустя, когда крыши домов, карнизы, балконы, подоконники, водосточные трубы, столбы уличного освещения, тротуары, и сама автострада Внуково — Красная площадь — за исключением полоски, очищенной и удерживаемой в ширину эскорта мотоциклистов, — когда все это пространство, ничтожное в сравнении с площадью, обжитой семью миллионами, было заполнено, умощено, облеплено поднявшейся на ноги и высыпавшей к одному месту Москвой, не терпевшей увидеть маленькую фигурку с воздетыми и разведенными в сторону руками и выразить космонавту свой восторг, — в тот день, ожидая под солнцем и ветром появление кортежа на Ленинском проспекте, я уже знал, почему опустел домик космиков. Они разъехались загодя, чтобы на юге и севере страны поднять в небо зонды, как это делалось на северной речке, и передать на космодром краткую (так будет, вероятно, и впредь, перед каждым новым стартом), в несколько слов, информацию: малых вспышек не происходит, окрестности Земли, где пролегает трасса космического корабля, свободны от губительных для человека излучений…

Разумеется, никаких добавлений больше.

1964

Ярослав Голованов

Архитектор в мире, где яблоки не падают

История развития науки последних десятилетий изобилует многочисленными примерами того, как достижения в одной области знаний раскрывали новые горизонты перед другой, казалось бы никак с этой первой областью не связанной.

Изучение радиоактивности привело, в частности, к тому, что археологи и палеонтологи смогли повысить точность хронологического определения своих находок. Успехи вычислительной техники позволили психологам и лингвистам провести такие исследования, о которых они раньше и мечтать не могли.

Представляется возможным, что будущее обогатит этот список еще одним, на первый взгляд невероятным, примером: решение некоторых проблем медицины и физиологии сможет коренным образом изменить наши представления о возможностях архитектуры.

Змея и циркуль

Задача будущего освоения космического пространства человеком, вероятно, все в меньшей степени может рассматриваться как задача чисто инженерная, каковой она была в 50–60-х годах нашего века. В самом деле, запуск первого в истории искусственного спутника Земли был делом чисто инженерным: сам принцип полета ракеты в космос был научно обоснован за многие десятилетия до этого. О том, что надо сделать, чтобы улететь в космос, знали даже любознательные школьники. Другое дело — мало кто представлял себе, как это сделать. Прогресс советской науки в целом, новаторские работы в области ракетного двигателестроения, средств автоматизации и управления, аэродинамики больших скоростей, наконец, собственно ракетостроения, общий, относительно высокий, уровень технологической культуры и позволили открыть 4 октября 1957 года эру космоса.

Полет в космос человека увеличил количество инженерных задач во много раз. Назову только две проблемы, на решение каждой из которых требовались усилия многих научно-исследовательских коллективов. Первая — создание надежной системы жизнеобеспечения, которая могла бы гарантировать активную деятельность космонавта на всех участках полета. Вторая — отработка спуска в плотных слоях атмосферы со скоростями, во много раз превосходящими скорость звука. История решения только этих двух проблем — интереснейшие научно-технические эпопеи.

Но полет Юрия Гагарина уже нельзя было считать задачей чисто инженерной. Ведь перед тем, как послать человека в космос, требовалось ответить на очень простой и очень трудный вопрос: «А не враждебен ли космос его физической природе?» Питание, вода, свежий воздух, тепло, нормальное барометрическое давление — все, из чего складывается наше земное физиологическое благополучие, — все это обеспечивалось как раз техникой. Но этот вопрос, самый главный, самый важный, был уже не инженерным вопросом. На него должны были ответить медики, физиологи, специалисты авиационной медицины, все те люди, которые и создали молодое ответвление древнего древа — космическую медицину. И они ответили: «Не враждебен». Они верили своим гипотезам и своим опытам. Они ручались за человека. Просили только, чтобы человек был покрепче, — их можно понять.

Успехи инженерной космической мысли последних лет общеизвестны. «Восток», «Союз» и «Салют» — это не просто разные космические аппараты, это аппараты разных машинных поколений. Орбитальные станции будущего и пилотируемые межпланетные корабли потребуют от своих создателей еще более смелых, остроумных и изощренных научно-технических решений. Во время встречи со студентами Московского физико-технического института космонавт Николай Рукавишников, отвечая на вопрос о сложностях гипотетической «марсианской» экспедиции, воскликнул:

— Покажите мне конструктора, который дает гарантию, что его прибор ни разу не выйдет из строя в течение трех лет непрерывной работы!

Разумеется, все трудности не исчерпываются только требованиями надежности. Их великое множество. Почему же некоторые специалисты в области ракетной техники тем не менее считают, что сдерживать дальнейшее проникновение человека в космос будут не сложности инженерных проблем? Их доводы представляются весьма убедительными.

В принципе уже сегодня нет неразрешимых инженерных задач, которые препятствовали бы полету, например, к Марсу. Подобную программу инженеры берутся разработать, даже не ожидая, скажем, надежного ядерного ракетного двигателя и других новинок, способных облегчить их задачи. Эскизные проекты подобного рода существуют, и ничего фантастического, принципиально невозможного в них нет. Полет человека на Марс с инженерной точки зрения сегодня задача количественная, а не качественная, какой она была для Фридриха Цандера. Безусловно, сделать «марсианский» космический корабль трудно, но как его делать — известно.

Более важным, чем проблемы инженерные, представляется фактор социально-экономический. Напряженность политической жизни, гонка вооружений, препятствия на пути мирного научно-технического сотрудничества мешали и, безусловно, могут мешать в будущем прогрессу космонавтики. Межпланетный полет человека все чаще предстает перед нами сегодня не как некий пункт некой национальной космической программы, а как итог свободного и равноправного научно-технического содружества разных наций. Этого требуют и бесстрастные расчеты экономистов. Если самое дорогое техническое предприятие за всю историю человечества — программа «Аполлон» — оценивалась в 25 миллиардов долларов, то полет человека на Марс оценивается приближенно в 100 миллиардов долларов. Трудно представить себе сегодня страну, которая могла бы позволить себе подобные затраты, даже ради славы стать родиной первопроходцев Марса. Крушение экономики, вызванное подобными затратами, способно омрачить любое торжество национального честолюбия.

Думаю, что нет смысла дольше останавливаться на социально-экономических факторах, влияющих на дальнейший прогресс пилотируемых космических полетов. Тут все ясно, вернее — тут нет спорных для нас с вами вещей: политика мира и сотрудничества — единственная приемлемая для нас политика, а дорогой проект всегда и всюду осуществить было труднее, чем дешевый.

Однако существует весьма важный, если не главный фактор, способный, по сегодняшним представлениям (эта оговорка обязательна), замедлить процесс проникновения человека в космос. Речь идет об одной нерешенной проблеме космической медицины, вернее — о прискорбной ограниченности той области, в которой некоторые выработанные ею закономерности, выводы и рекомендации имеют бесспорную силу.

За считанные годы своего существования космическая медицина добилась исключительных успехов. Однако, как это бывает в сражениях всякой молодой науки с неизвестным, на месте каждой отрубленной головы дракона вырастали две новые. Одну такую голову рубят давно, но шея оказалась чертовски мускулистой, — невесомость.

Было бы трудно дать даже беглый обзор работ, посвященных раскрытию тайн тонкого воздействия невесомости на жизнедеятельность человеческого организма. Интересующихся с удовольствием отсылаю к отличным популярным публикациям академика О. Г. Газенко и других специалистов. Да, известно уже очень много. И тем не менее ни один специалист не возьмет на себя смелость сказать: «Раз человек может жить в невесомости два-три месяца, значит, и год проживет, ничего с ним не случится». Случится или не случится? Что может случиться и когда? Как можно избежать неприятностей? — вот главные вопросы, вокруг которых разворачивают дискуссии на всех конгрессах, съездах и симпозиумах, где встречаются специалисты космической медицины.

Действительно, полеты «Салюта» и «Скайлэба» отодвинули временные границы пребывания в космосе до 2–3 месяцев, но не решили тайны невесомости. Наиболее осторожные специалисты говорят о возможных и сегодня труднопредсказуемых изменениях на клеточном уровне, которые могут возникнуть в тканях под действием долговременной невесомости.

Оптимисты, напротив, уповают на необыкновенную пластичность человеческого организма и его удивительную приспособляемость к самым невероятным условиям. Они надеются, что научно обоснованная методика физических упражнений и дальнейшие успехи фармакологии значительно увеличат допустимые сроки пребывания в невесомости. Но даже оптимисты не выпишут вам билет в космос на три года. Им не позволит это сделать совесть ученого: они предполагают, но они не знают.

Генерал-лейтенант авиации, дважды Герой Советского Союза летчик-космонавт СССР В. А. Шаталов в одной из своих статей признает: «Очень важным для космонавтики остается вопрос о предельных сроках пребывания человека в условиях невесомости. С тем, что такие сроки все-таки существуют, видимо, придется согласиться. Трудно рассчитывать на то, что человек, покинувший Землю, неопределенно долго может находиться в космосе. Но сроков этих мы пока не знаем».

Очевидно, перед нами тот случай, когда земные дискуссии не помогут. Очевидно, слово за «его величеством Экспериментом». И, очевидно, эксперимент, а точнее — серия экспериментов такого рода должна стоять в ряду самых срочных научных дел. Потому что, не отгадав тайны невесомости, мы не сможем начать решать в будущем проблемы чисто инженерные. Помните старый анекдот о том, как звери решали, какой им мост выстроить через речку? Осел сказал: «Прежде всего надо решить, как будем строить: вдоль или поперек?» Так вот, до тех пор, пока мы не узнаем, как долго без ущерба для своего здоровья человек может жить в невесомости, мы не сможем решить, как нам строить мост к берегам далекого космоса: вдоль или поперек?

Представим себе, что в результате проведенных исследований космические медики установили, что, несмотря на все возможные ухищрения, они не могут продлить срок пребывания человека в невесомости больше чем на один год. Что это означает для инженеров? Это сразу определяет предельный срок сменности экипажей на орбитальных станциях. Именно это время должно браться в расчет при определении ресурсов работы их научного оборудования. Что же касается проблемы долговременных полетов в космос, полетов межпланетных, то этот срок диктует инженерам, по существу, всё. Ясно, что для выполнения программы, рассчитанной на один год, корабль не нуждается в устройствах, создающих искусственную гравитацию, а в корабле, предназначенном для доставки экспедиции на спутники Юпитера, такое устройство необходимо. Искусственная тяжесть и связанные с ее созданием дополнительные энергетические затраты неизбежно повлекут за собой усложнение и утяжеление всех конструкций. Это последнее обстоятельство потребует дополнительных мощностей ракетных двигателей носителя, а скорее всего — создания новых ракет. Новые, более мощные, а значит, и увеличенные в своих размерах ракеты приведут к необходимости создания новых, еще более грандиозных (и дорогих) стартовых комплексов. Короче, если говорить о задержках и расходах, то задержки и расходы на создание собственно систем с искусственной гравитацией составят лишь небольшой процент от всех мыслимых задержек и расходов, вызванных необходимостью решить эту проблему. Естественно, вся эта огромная работа способна замедлить темпы развития космонавтики.

Так, в общем-то, лишь одна, частная проблема космической медицины оказывается накрепко связанной с огромным количеством уже чисто инженерных проблем. Как видите, мудрая змея — эмблема медиков — склоняется сегодня не только над спасительной чашей, но и плотно обвивает своими кольцами циркуль инженера.

Жизнь на потолке

Перенесемся в сравнительно недавнее прошлое, когда в конструкторском бюро, руководимом Сергеем Павловичем Королевым, проектировался первый в мире космический корабль «Восток». Что, собственно, проектировалось? Летательный аппарат. Машина для полета в космосе. Несмотря на то что Валерий Быковский в 1963 году пролетал в таком корабле почти пять суток и в газетах справедливо писали, что он «жил в космосе», «Восток» был все-таки аппаратом для полета, а не для жизни, в том смысле, какой подразумевался в газетах. В пассажирском самолете мы с вами едим, пьем, спим, но мы «летим» все-таки, а не «живем» там. В 1970 году А. Николаев и В. Севастьянов уже жили в «Союзе-9»: два отсека корабля создавали иллюзию некой квартиры. Орбитальная станция «Салют» — просто космический дом. Этот прогресс космической техники чаще всего отмечался чисто количественно, сравнивались данные по весу и объему, а ведь свершились важнейшие качественные перемены: за десять лет советская космическая техника, совершенствуясь в разных направлениях, превратила транспортное средство в жилищное. Для подобного превращения в кораблестроении потребовались века. Закон развития науки и техники — от простого к сложному. Двигаясь от простого к сложному, мы получили современную электрическую лампочку, автомобиль, ускоритель элементарных частиц. «Восток» в этом смысле был созданием уникальным: никто нигде никогда не строил космических кораблей. Эскизные наброски Кибальчича, Циолковского и Цандера не представляли практически никакой ценности для его конструкторов. Это был редчайший в науке и технике случай, когда начинали с нуля. Но когда абсолютно новаторская общая задача была разбита на задачи частные, руководствуясь чисто инженерной психологией, конструкторы начали оглядываться: а что более или менее похожее уже существует? Поэтому кресло гагаринского корабля было спроектировано на основе авиационных кресел-катапульт, предком его скафандра был костюм летчиков-высотников. Пульт управления также отчасти напоминал размещение приборов в самолетах и т. д.

Все это говорится вовсе не в укор космическим конструкторам. Авиация — область техники, наиболее близкая к космонавтике, — обязана была поделиться с ней своими достижениями. Если бы космические конструкторы творчески не воспользовались авиационным опытом, они поступили бы крайне неразумно, а процесс создания космической техники затянулся бы на многие годы. Кроме того, к космическим стартам готовились в первую очередь профессиональные летчики, поэтому любые привычные для них «авиационные» конструкторские решения были желательны даже с чисто психологической точки зрения.

Кандидат технических наук С. Дарский в работе «Эргономика на космическом корабле» отмечает, что «при создании корабля „Восток“ была предпринята попытка построить кабину в соответствии с рекомендациями инженерной психологии (или, как теперь говорят, эргономически рационально). Впервые в практике строительства летательных аппаратов была создана единая система средств информации и средств ручного управления. Появились многофункциональные приборы, облегчающие труд космонавта».

Это истинная правда, но все это появилось прежде всего потому, что отвечало последнему слову науки и техники, являлось высшим ее достижением, а не потому, что учитывались условия именно космического полета. В дальнейшем единые системы средств информации и многофункциональные приборы появились на многих чисто земных объектах.

Усложнялась техника, росли космические экипажи, расширялись программы научных исследований, увеличивалось количество клавиш и индикаторов на пультах управления, но это опять-таки были количественные изменения. Философия конструкций оставалась прежней, будь то «аппарат для полета» — «Восток» или «аппарат для жизни» — «Салют». Внутри их делали по земному образу и подобию, все эти кресла, пульты, шкафчики, панели. Оговариваюсь специально: речь не идет о специфических для космической техники системах, таких, как системы ориентации, например, в которых земные образы и подобия отыскать труднее. Я говорю лишь о внешнем мире, окружавшем космонавта в полете. Своеобразие поведения предметов, и особенно жидкостей в невесомости, разумеется, тоже требовало инженерных ухищрений, конструкторского остроумия и придавало (на радость журналистам) определенную пикантность космическому существованию: пища в тубах, электробритва-пылесос, оригинальные ассенизационно-санитарные устройства и т. п. Но если исключить эти чисто специфические детали, космический мир, окружавший человека, внешне очень напоминал мир земной. Сфотографировав пульт управления в спускаемом аппарате «Союза», вы без труда убедили бы даже технически грамотного человека, что перед ним кабина нового воздушного лайнера, а фотографию отсеков «Салюта» легко можно принять за изображение, скажем, подводной научно-исследовательской лаборатории. Любопытная деталь: в работе С. Дарского об эргономике космического корабля, на которую я ссылался, ни разу даже не упоминается слово «невесомость» или его синонимы.

Ту же самую картину мы наблюдаем и в истории развития американской космонавтики. И там авиационные корни, и там подобие земных интерьеров, и там перенос в космос привычного земного окружения. Я далек от мысли о каком-либо заимствовании. Речь может идти лишь о подобии логики научного поиска: и мы, и американцы начали танцевать от одной печки.

Невесомость заявила о себе сразу: Юрий Гагарин вспоминал, как у него куда-то «уплыл» карандаш. Из своего первого 18-суточного полета Виталий Севастьянов привёз домой на намять шерстяные носки с дырками, продранными на мизинцах: именно этими местами он отталкивался, когда «плавал» в «Союзе-9». Андриян Николаев часто отдыхал «на потолке»: там просторнее. Инстинктивно космонавты искали наиболее удобных, естественных взаимоотношений с невесомостью. Астронавт Чарлз Конрад принимал участие в конструировании лунной кабины «Аполлона». Ограниченные размеры кабины мешали установить у пульта управления кресло или даже табурет. Конструкторы упорно искали выход. С большим трудом Конраду удалось убедить их выбросить эту «мебель» и ограничиться фиксаторами для ног. Он, уже дважды летавший до этого в космос, знал, что в невесомости сидеть перед пультом управления ничуть не легче, чем стоять.

В советской орбитальной станции «Салют-4» велоэргометр был установлен на «потолке», что не мешало одному из космонавтов тренироваться в то время, когда другой работал на полу.

Невесомость все время старалась продемонстрировать перед нами наши новые возможности, которые она нам предоставляла. А мы, повинуясь веками выработанному в нас земной тяжестью консерватизму, словно робели воспользоваться ее дарами. Но ужели дело только в робости и забвении всех парадоксов мира невесомости?

Нет. Любая система, аппаратура или прибор создавались с обязательным учетом специфических условий работы в космосе, прежде всего — с учетом невесомости. Но на первых порах трудно было чисто умозрительно представить себе, а как будет лучше и удобнее жить и работать человеку в космосе. Кроме того, подготовка к полету длилась подчас много месяцев, и во время тренировок в земных условиях космонавты должны были отработать всю свою программу, рассчитанную для условий космических.

Конструкторы понимали: то, что хорошо для космоса, может не годиться на Земле, и наоборот. Скажем, панели солнечных батарей раскрываются в невесомости с помощью простого пружинного механизма. Но если этот механизм испытать на Земле, он может и не вытолкнуть панели, поскольку на Земле они имеют вес, а в космосе не имеют. Сила же пружины в невесомости не меняется. Но, допустим, для страховки можно сделать мощную пружину, которая и на Земле раскроет панели. Но тогда «крылья» батарей разрушатся под собственной тяжестью. Для испытаний сложенные гармошкой панели ставили вертикально, наподобие ширмы, внизу приделывали колесики, и когда пружинный механизм срабатывал, панели катились на этих колесиках по гладкому полу.

В отличие от космических кораблей, орбитальные станции, как и солнечные батареи, предназначены для работы только в условиях невесомости. Однако и они конструировались «по земным правилам». Мне приходилось бывать в макетах орбитальных станций «Салют» и «Скайлэб». «Салют» внутри действительно напоминает подводную лодку: есть отсеки, посередине проход, существуют пол и потолок, по бокам — аппаратура и агрегаты. Пространство «Скайлэба» организовано несколько иначе, но и там есть совершенно определенные полы и потолки, и там конкретно и точно существуют понятия «вверху», «внизу», «сбоку». Если продолжить морские аналогии, «Скайлэб» — это скорее машинное отделение большого парохода. Там то же деление на отсеки, но соединены они вертикальными трапами. Короче, на Земле в «Салюте» вы будете чувствовать себя нормально, если станция лежит, а в «Скайлэбе» — если она стоит.

Почему так? Предполагаю, что компоновка лишь отражает многолетние традиции ракетостроения двух стран. Известно, что в Советском Союзе орбитальная станция монтировалась в горизонтальном положении. В этом же положении космонавты проводили в ней все тренировки. Сборка ракеты-носителя, пристыковка к ней космического аппарата, их наземные испытания и транспортировка ракетно-космического комплекса на стартовую площадку также происходят горизонтально: ракета лежит. У американцев те же работы выполняются вертикально: ракета стоит. Таким образом, компоновка внутри орбитальной станции происходит по принципу «как удобнее и привычнее». Удобнее и привычнее для конструктора, но одновременно удобнее и привычнее для космонавта. Инженеры-проектировщики намеренно, вполне сознательно старались создать в космосе земные интерьеры, освободить нервную систему космонавта от необходимости дополнительной психологической адаптации. В космосе на него и без того наваливалось так много разных не изведанных ранее переживаний, что усиливать их непривычной, хотя, быть может, и более рациональной, удобной в новых условиях, обстановкой не следовало. Конструкторы понимали, что в космосе их орбитальные станции не лежат и не стоят, понимали, что пол и потолок в невесомости — абстрактные понятия. Понимали, и закрывали на это глаза, и чертили трапы, бессмысленные уже потому, что они потеряли свои функции.

Только в самое последнее время при размещении различных систем внутри орбитальных станций начали учитывать невесомость и позволять себе такую планировку интерьеров, которая не является наивыгоднейшей для земных условий. Перед полетом «Союза-21» к «Салюту-5» я беседовал об этом с командиром новой космической экспедиции Борисом Волыновым.

— Думаю, что размещение примерно одной трети приборов и оборудования «Салюта-5» подразумевает, что в космосе пользоваться им будет удобнее, чем на Земле, — рассказывал космонавт. — Невесомость способна экономить жизненное пространство. Например, вакуумная емкость, предназначенная для лучшей адаптации организма к условиям полета, расположена на «стене», и влезть в нее можно удобнее всего, двигаясь по «стене». В земных условиях ее надо было бы монтировать на полу, потому что, если бы даже кто-нибудь подсадил бы меня и я влез бы в нее на стене, она сорвалась бы вниз под тяжестью моего тела…

Итак, мы вступаем в пору признания невесомости как одного из решающих факторов космического конструирования. Если начальный этап освоения космоса характеризуется сознательным отходом от тех возможностей, которые предоставляет человеку невесомость — и в этом есть своя логика! — то теперь уже можно угадать в будущем такую организацию пространства, которая может вообще не иметь земных аналогов. Но что такое в принципе организация пространства? Это — архитектура.

«Бублик» выходит на орбиту

Строго говоря, в заголовке этой статьи должен был бы стоять вопросительный знак, поскольку будет или не будет существовать архитектура невесомости — вопрос спорный. Архитекторы просто не знают пока, пустят ли их в тот самый волшебный мир, где не падают Ньютоновы яблоки. Архитектура невесомости непременно возникнет и будет развиваться лишь при условии, что человек будет способен неограниченно долго жить в невесомости. Если же инженеры будут вынуждены создавать для него искусственную тяжесть, речь может идти лишь о неких модификациях архитектуры и дизайна, которые будут отличаться от земных вариантов тем меньше, чем ближе сумеют инженеры подойти к земной гравитации.

Со времен «эфирных поселений», предложенных К. Э. Циолковским, было выдвинуто немало проектов подобных поселений, чаще всего проектов фантастических. Примером может служить «воздушный город» скульптора Пьера Секеля, облетающий за сутки вокруг земного шара. В этом городе, по мысли автора, должен размещаться центр всемирного управления. «Взвешенный город», парящий над Землей, спроектировал скульптор Кошице. Авторы таких проектов обычно не утруждали себя даже прикидочными энергетическими расчетами, предоставляя инженерам возможность решать, а почему, собственно, все эти фантазии должны летать и не падать.

Однако среди проектов «эфирных поселений» есть и технически обоснованные и даже математически описанные в первом приближении. Наиболее распространенный вариант — это, пожалуй, тороидальная конструкция, попросту говоря — «бублик», и схема с далеко разнесенными, наподобие спортивной штанги, массами, вращающимися вокруг общего центра масс. Существуют различные варианты «бублика» — всевозможные колеса со спицами и осями.

В 1973 году в Принстоне американские ученые рассказывали советским научным журналистам о большом принстонском «бублике». Речь шла об установке для генерации горячей плазмы — прообразе термоядерного котла, по типу советской установки «токамак». За прошедшие с той поры годы в Принстоне родилась идея другого «бублика», в тысячу раз больше термоядерного. Так называемая «принстонская группа О’Нейла» — физики, энергетики, конструкторы — разработала проект долговременной орбитальной станции тороидальной формы, вращающейся вокруг Земли по орбите Луны. «Бублик» диаметром в полтора километра, стоимость которого оценивается в 100 миллиардов долларов, по расчетам принстонской группы, сможет принять на борт около десяти тысяч человек. Помимо научных исследований эти люди будут заняты в различных отраслях производства, эксплуатирующих условия космического пространства (глубокий вакуум, невесомость, температурный перепад), а самое главное — собирать, преобразовывать и транспортировать на Землю в виде коротковолнового излучения солнечную энергию. Вращение «бублика» создаст на его борту искусственную тяжесть, близкую к земной.

В 1975 году был опубликован еще один проект внеземного поселения, удаленного на расстояние около 400 тысяч километров от Земли и Луны и рассчитанного на проживание 10 тысячи человек. Этот «эфирный город» представляет собой цилиндр диаметром в 100 метров и длиной в километр. Вращение вокруг продольной оси со скоростью одного оборота за 21 секунду создаст в нем искусственную гравитацию, близкую к земной. Автор проекта П. Паркер считает, что 98 процентов материалов, необходимых для этого космического строительства, можно будет добыть на Луне, для чего там потребуется создать колонию с населением примерно в две тысячи человек. После окончания строительства они станут первыми жителями «эфирного поселения».

Хочу заметить, что кроме довольно значительных энергетических затрат, которых требует искусственная гравитация, она имеет еще одно отрицательное качество. В своей работе «Космонавт в системе космической навигации» космонавт Е. В. Хрунов и кандидат технических наук Н. Ф. Романтеев подчеркивают, что «эвакуация и применение различных астронавигационных средств в полете требуют от экипажа знания звездного неба и устойчивых навыков выполнения процессов ориентации и навигации с использованием системы управления кораблем». Вращение «бублика» неизбежно будет мешать проведению подобных научных наблюдений, выполняющихся подчас с большой точностью. Рассказы членов экспедиций на орбитальных станциях «Союз» убеждают, какой слаженной и тонкой работы экипажа требуют такие наблюдения, не говоря уже о том, что природа иногда очень ограничивает их сроки. Исследования огромной солнечной вспышки 15 июня 1973 года астронавтом Полем Вейцем во время его полета на «Скайлэбе» длилось всего 3 минуты, из которых минута ушла на то, чтобы навести приборы на участок вспышки. Даже не представляю, каких следящих систем или других технических ухищрений потребуют подобные наблюдения на вращающемся «бублике», и очень сомневаюсь в том, можно ли их будет вообще проводить.

Итак, конструкции с генерацией искусственной силы тяжести в рассмотрении интересующей нас проблемы представляют собой некие переходные варианты от земных условий к невесомости, варианты «облегченного мира», в котором жизнь во внешних ее проявлениях будет более или менее походить на земное существование. При определенной сноровке, потренировавшись, можно будет научиться и ходить, и лежать, и держать все подвижные окружающие предметы в относительном повиновении. Экспедиции «Аполлонов», например, показали, что в облегченном в шесть раз по сравнению с земным лунном мире требуется примерно 20 минут, чтобы научиться ходить и приобрести особую «лунную» осанку, которую медики назвали «позой усталой обезьяны».

Все сказанное об «облегченном мире» космических аппаратов с искусственной гравитацией в той или иной мере справедливо, как легко понять, для Луны и всевозможных поселений на Марсе или спутниках Юпитера. Я убежден, что чудовищные природные условия Венеры и Меркурия все-таки не победят всепобеждающего человеческого любопытства и экспедиции землян высадятся на поверхность и этих планет. Однако строительство стационарных поселений на них вряд ли станет делом ближайшего обозримого будущего.

Все названные небесные тела имеют массу меньше массы Земли и являются в этом смысле «облегченными» мирами. Существует опять-таки немало более или менее технически обоснованных проектов поселений с учетом природных условий подобных тел. Большинство из них выполнено для Луны. Известный архитектор-новатор Поль Мэймон, много работавший над проблемами застройки океанского дна, опубликовал проект лунного города, напоминающего внешне раскрытый веер. Каркас из металлических трубок и предварительно напряженных тросов держит крышу из стальной и пластмассовой ткани. Любопытно решена проблема фундамента, который состоит из мешков стальной ткани, заполненных лунным грунтом.

Архитектор и скульптор Кеннет Снельсон создал проект инопланетного поселения с каркасом из труб и тросов, который придает всей конструкции максимальную жесткость и упругость. «Металлические шары» Снельсона, очевидно, могли бы пригодиться марсианским поселенцам, которых ожидают ураганы и пыльные бури. Советские ученые предложили использовать при строительстве на Луне уже созданные самой природой цирки и кратеры. Накрытые крышей и соединенные между собой подземными (точнее, подлунными) переходами, они могут образовать обширное внеземное поселение. В 1975 году был опубликован проект независимой лунной колонии, разработанный американцами Джоном Доссеем и Гиллермо Тротти. Эта колония, рассчитанная на 200 человек, должна располагаться у кратера Св. Георга, неподалеку от места посадки космического корабля «Аполлон-15». Она представляет собой полузаглубленную в лунный грунт конструкцию с тремя комплексами для старта и посадки космических кораблей. В состав колонии входят ангары и ремонтные мастерские космической техники, научно-исследовательские лаборатории, электростанция, фермы для выращивания растений и скота, фабрика для изготовления продуктов, жилые, административные помещения и центр отдыха. Этот проект разработан с учетом сегодняшних возможностей ракетно-космической техники и может быть осуществлен в течение десяти лет.

Этот и другие проекты весьма интересны, оригинальны, но все они прочно стоят на фундаменте земной архитектуры. Города под колпаками, замкнутые поселения с искусственным климатом проектировались и для наших земных нужд: например, для полярных областей. Сферы, подобные сферам Снельсона, разработанные его учителем Бакминстером Фуллером, получили очень широкое «земное» распространение[8]. Строить на далеких небесных телах, конечно, очень трудно, во сто крат труднее, чем в Антарктиде, но все-таки мы более или менее можем представить себе, что и как мы будем там строить. Мы уже знаем, хотя бы на примере Луны, что «облегченный мир» — среда весьма специфическая, что природа новых миров весьма «неохотно», «с ленцой» будет подчиняться нашим земным порядкам. Мы понимаем, сколько усилий, сколько изобретательности потребует от архитектора эта интереснейшая работа вне Земли.

Но «облегченный мир» для нас, землян, есть только переходная среда из мира тяжести в мир невесомости. Это переход принципиальный, качественный. Известно, как меняются законы аэродинамики за порогом скорости звука. Тут же ожидают нас перемены более глубокие. Но прежде чем мы переступим этот новый порог, необходимо сделать одну оговорку. Достаточно убрать один замковый камень из арки, чтобы весь свод превратился в руины. Достаточно убрать из этих умозрительных построений лишь одно предположение, а именно: человек может жить в невесомости долго, — как все эти рассуждения также превратятся в словесный мусор. Сегодняшние победы науки и вечная всепобеждающая пытливость человеческого ума позволяют надеяться, что в будущем невесомость уже не сможет диктовать человеку сроки его пребывания в космосе. И вот тогда, только тогда, перед человеком встанет еще одна задача поистине вселенских масштабов. Задача уже не умозрительная, в условиях которой уже не будет спасительных «допустим» и «предположим», задача конкретная и насущная: создать принципиально новую, ни на что не похожую архитектуру невесомости.

Великая свобода невесомости

Представьте себе на минуту, что люди от природы могли бы летать, как ласточки или пчелы. Насколько одно это свойство изменило бы весь облик земной архитектуры! Где бы жили мы? В гнездах? В ульях? Здесь открывается широчайшее поле для фантазии. Уже то, что архитектура была бы избавлена от самого древнего элемента, присутствующего во все времена, у всех народов, во всех зданиях, от Парфенона до крестьянской избы, — уже одно это — революция.

Но даже крылатые люди жили бы в мире тяжести, и их архитектура продолжала бы подчиняться законам этого мира. Эти законы определяли бы не только всю строительную технику, но и эстетику архитектуры, наши представления о правильном, красивом, гармоничном и т. д. «…Архитектура опирается на постоянные принципы, на вечные законы равновесия, пропорциональности и гармонии», — пишет выдающийся архитектор и общественный деятель, лауреат Ленинской премии мира Оскар Нимейер (разрядка моя. — Я. Г.). Именно постоянный вес, вечные законы Ньютонова яблока определяют лицо земной архитектуры, превращая ее в архитектуру организованных поверхностей. Пол и потолок — порождение силы земного притяжения, и потому они вечны. Какие только замысловатые проекты не осуществлялись в последнее время! Например, французский архитектор Жак Куэлль, отстаивая на практике свою идею использования в архитектуре структур живых организмов, построил криволинейные дома, напоминающие амеб и инфузорий. Но пол в этих фантастических домах обыкновенный, потому что даже самый изысканный сноб не захочет жить в комнате с кривым полом. В одной из зарубежных статей по дизайну справедливо отмечается: «Ноги сами чувствуют, что под ними — каменная плита, или ковер, и особенно чувствительны к наклону пола». «Вертикаль в архитектуре помогает человеку поддерживать тело прямо. Наклоны динамичны уже потому, что они бросают вызов человеческому чувству равновесия», — пишет английский архитектор Митчел Леонард в любопытной работе «Гуманизация пространства». Не касаясь проблем невесомости, он замечает вскользь, что именно гравитация заставляет нас предпочитать горизонтальные поверхности уже потому, что движение по поверхностям наклонным требует определенных усилий для поддержания тела в привычном положении. «В качестве гипотезы я хочу предложить утверждение, что существует соотношение между формой окружающего пространства и величиной реакции на эту форму мускульного напряжения организма», — пишет Леонард. Но ведь это мускульное напряжение — прямое следствие действия силы тяжести. А значит, и любая архитектурная форма также находится в прямой от нее зависимости.

В самом деле, во все времена земные здания, будь то пещерные города древнего Китая или небоскребы Нью-Йорка, всегда членились некими горизонталями, — называйте их этажом, полом, потолком, галереей, балконом — как угодно. Соединение этих горизонталей и составляет суть архитектуры. В принципе коринфские колонны и стена из стекла и алюминия делают одно и то же: соединяя горизонтали, создают объемы. Но нам только кажется, что мы заселяем эти объемы. На самом деле мы заселяем поверхности. Ведь недаром мы измеряем свое жилье не кубическими, а квадратными метрами[9].

Рискну предложить такую формулировку: плоскость, перпендикулярная вектору гравитационного поля, есть основной элемент любой архитектуры, существующей в любом гравитационном поле.

Поэтому, заранее извинившись перед архитекторами, позволю себе назвать земную архитектуру плоскостной. Это представляется мне допустимым в сравнении с воистину объемной архитектурой невесомости. Но что собой представляет эта архитектура?

К сожалению, об этом мало кто задумывался, и ответить на такой вопрос довольно сложно. Предложения «практиков космоса» довольно робки. Вот как описывают «эфирное поселение» космонавт Н. Н. Рукавишников и кандидат технических наук Г. И. Морозов в совместной работе «Космонавт-исследователь»:

«Изменится по сравнению с современными кораблями внешний вид орбитальной станции. На ней будет несколько изолированных помещений, каждое из которых будет представлять собой своего рода самостоятельную лабораторию: медико-биологическую, астрономическую, технологическую, метеорологическую и т. п. В этих лабораториях космонавты-исследователи будут проводить запланированные эксперименты либо лично, либо с помощью автоматической научной аппаратуры, обслуживание которой будет входить в их обязанности. Для отдыха, сна, принятия пищи, выполнения гигиенических и физкультурных процедур предполагается соорудить в составе станции специальный жилой блок со спальными местами, кают-компаниями и бытовыми помещениями. Этот блок будет своеобразной гостиницей для команды и прибывающих на станцию ученых… Некоторые лаборатории могут быть выполнены в виде отдельных самостоятельных конструкций-модулей, которые смогут отходить от базы-станции, переходить на другую траекторию и возвращаться к базе после выполнения определенного цикла задач».

Это замечательно! Но какими будут эти лаборатории, кают-компании и спальные места? Чем космический научный центр будет отличаться от земного центра? Только ли способностью отдельных лабораторий отпочковываться от главного здания? Ведь и на Земле можно сделать большую подводную лабораторию, от которой будут отходить исследовательские подводные лодки и батискафы. А когда мы шагаем из здания аэропорта прямо в самолет через подвижной гофрированный коридор, мы ведь тоже «отпочковываемся».

Все чаще специалисты в области космонавтики говорят не просто о пребывании человека в космосе и даже не только о его научно-исследовательской работе там, но о его активной трудовой деятельности вне Земли, предполагающей создание материальных ценностей для всего общества. Академик В. П. Глушко пишет: «В более отдаленном будущем мыслится постепенно выносить в космическое пространство промышленное и энергетическое производство, чтобы сохранить нашу планету от разрушительного влияния технического прогресса».

Уже недолгий опыт работы в космосе показывает, что всякая трудовая деятельность приобретает существенные особенности в мире невесомости. На Земле мы как бы не затрачиваем усилий для поддержания тела в вертикальном положении. Мы не думаем об этом, как не думаем о том, что надо дышать. Инстинкт и опыт земной жизни выработали у нас и определенные чисто земные навыки в общении с неживой природой, с орудиями труда. Ни обезьяна, ни человек не будут даже пытаться поднять ящик, взяв его за угол. Если вам требуется повернуть тяжелое колесо, вы возьметесь за его обод, а не за ступицу, совершенно инстинктивно, не думая о законах механики; возможно, даже и не зная этих законов. Если вам надо перенести жердь или бревно, то так же инстинктивно вы будете стараться держать его вблизи центра тяжести.

В мире, где бревно можно нести, взявши за самый конец, все эти инстинкты бессильны, а опыт даже вреден. Там требуется выработать иные инстинкты и приобрести иной опыт. И вряд ли у кого-нибудь хватит сегодня смелости предсказать, как же все-таки будет выглядеть научная лаборатория или заводской цех в мире постоянной невесомости, вряд ли хватит воображения нарисовать картину производственного процесса в таком цехе.

Один из создателей современной архитектуры, крупнейший ее теоретик и замечательный практик Вальтер Гропиус с горечью написал однажды: «Нам всегда недоставало науки, но сегодня она выталкивает нас из состояния равновесия… и в своем строительном продвижении затмевает другие компоненты, необходимые для гармонизации человеческой жизни… Вы, конечно, не назовете этот век веком искусства, не правда ли? Это век науки».

Гропиус прожил большую жизнь. Когда он был ребенком — рождалась авиация и кинематограф, когда он стал юношей — расщепили атомное ядро, когда он превратился в старика — в космос полетел человек. Он не дожил двух недель до первой лунной экспедиции землян. Он видел величайшие торжества науки и техники, и горечь его слов понятна, а упрек, наверное, справедлив. Но как же не понял великий архитектор, что именно на фундаменте этого грандиозного научно-технического прогресса и может быть построено здание невиданной архитектуры? Ведь ему принадлежит замечательная фраза о том, что «историческая миссия архитектора всегда состояла в достижении полной координации всех усилий, направленных на создание физической среды человека». И вот перед нами качественно новая физическая среда — невесомость. Каких же усилий потребует она от архитектора?

Ответить на этот вопрос очень трудно. Рекомендаций и правил для строителя дома в невесомости пока не существует. Остается только руководствоваться прекрасными стихами Булата Окуджавы:

Ты строй его — как стих пиши,

как по холсту — рисуя.

По чертежам своей души,

от всей души,

рискуя.

Чего-чего, а риска в таком строительстве будет предостаточно. Когда я говорил о работе над «Востоком», я объяснял, почему построить такой корабль было нелегко: он был первым и не имел аналогов. Постройка в невесомости тоже не имеет аналогов, и можно говорить лишь о каких-то туманных ее контурах.

Всякая среда обитания, в том числе космическая, с одной стороны — определяет, а с другой — требует видоизменения свойств применяемых строительных материалов. До сего времени основным строительным материалом в космосе были различные сплавы легких металлов. Уверен, что в будущем палитра космических строителей станет гораздо пестрее. Мы часто говорим о различных «запретах», налагаемых природой космического пространства на инженерную и конструкторскую мысль. Но неверно думать, что космос всегда будет только «запрещать». Нет, он будет «разрешать» строителям многое из того, что «запрещала» им Земля. В этой связи любопытна работа С. Шварца, в которой разбираются методы изготовления расширяющихся и твердеющих в космосе конструкций. Пропитанные специальными смолами и компактно сложенные, эти конструкции, после их транспортировки в космос, расширяются и твердеют под воздействием глубокого вакуума, ультрафиолетового и инфракрасного излучения и температурного перепада. Таким образом, сама природа космического пространства, «пустота» межпланетной среды, «ничто», становится союзником внеземных архитекторов.

Если же говорить о формах, космос предоставляет им возможности воистину неограниченные. Начнем с того, что архитектура невесомости — это архитектура беспредельных размеров. Высотные здания и телебашни ставят свои архитектурные рекорды. Новые материалы, талант проектировщиков и строителей участвуют в этом необъявленном соревновании. Но я не думаю, чтобы когда-нибудь на Земле построили дом высотой в 25 километров. В космосе подобный чудовищный дом построить можно.

Архитектура невесомости — это архитектура беспредельных возможностей формообразования. Вас не лимитирует вес здания и качество грунта под ним, вас не мучают запреты неуловимого сопромата[10].

Анализируя проекты уже упоминавшегося мною Поля Мэймона, ведущий французский архитектор наших дней Рене Саржер писал: «Современные фантасты остаются непонятыми только теми, кто не представляет себе поистине фантастических возможностей новой техники». Интересно, что сам Саржер еще в 1962 году основал Научно-исследовательский институт техники и архитектуры перенапряженных оболочек. Он создал конструкции оболочек, в которых благодаря двойной кривизне возникали только растягивающие усилия. «Эти конструкции действительно производят впечатление парусов, надутых ветром, — писал теоретик архитектуры Мишель Рагон, — они становятся как бы невесомыми». Архитектор Робишон утверждал, глядя на работы Саржера, что «мы являемся свидетелями архитектуры, выражающей невесомость».

Никак не умаляя новаторства французского архитектора, имеющее, очевидно, большие перспективы в земной архитектуре, надо отметить, что его успехи очень далеки от действительных возможностей архитектуры невесомости. Никакая сверхперенапряженная конструкция не позволит построить вам, скажем, здание в виде буквы «Г» так, чтобы верхняя палочка была бы в 10 (или 100!) раз длиннее, чем высота нижней.

А в невесомости вы это можете сделать! Хотя бы потому, что там не существует верхней и нижней палочки, высота и длина — это тождественные понятия. А раз нет высоты и длины, переднего и заднего, значит, нечто совершенно обязательное для земной архитектуры становится совершенно необязательным для архитектуры невесомости. В земной архитектуре можно говорить о диагональном движении в пространстве; пример тому — классический «Дом св. Джозефа» Фрэнка Ллойда Райта. А в невесомости — нельзя, потому что это бессмысленно. Раз нет высоты, значит, нет и вечных на Земле полов и потолков. Для жителя невесомости безразлично, какой пол в его жилище — прямой, наклонный или кривой. Он заселяет не квадратуру, а объем. Он требует от архитектора организации пространства, а не площади, причем такой организации, при которой, сидя на потолке, как в нынешних орбитальных станциях, он бы и не подозревал о том, что он сидит на потолке. Параллелепипед комнаты естественно и логично вырождается в невесомости в шар — идеальное пространство равных возможностей.

Сфера всегда привлекала земных строителей, в то время как гравитация не позволяла им ее использовать и ограничивала их возможности полусферой, куполом. Привлекательность сферы объясняется, с одной стороны, чисто геометрической ее природой: она настолько емка, что дальнейшее ее членение невозможно; с другой — тем фактом, что она представляет собой геометрическую форму с максимальным объемом при минимальной поверхности. Иными словами, используя сферу (или полусферу), вы тратите для создания единицы объема минимум строительного материала. В этом случае экономические выгоды, бесспорные в земных условиях, будут особенно ощутимыми на первом этапе возникновения «эфирных поселений»: когда строительные материалы будут доставляться с Земли или Луны, потребное их количество станет едва ли не первой характеристикой внеземного сооружения.

Следуя логике невесомости, мы увидим, что, если комната вырождается в шар, коридор превращается в трубу, дверь — в люк. И двери-люки из коридора-трубы будут уже располагаться не направо-налево, а по всей окружности этой трубы.

Впрочем, продранные на мизинцах носки Виталия Севастьянова невольно наталкивают на мысль, что термины «шар» и «труба», очевидно, не совсем точны. Надо думать, что это будет не совсем шар и не совсем труба. Усложненность форм будет диктоваться физическими размерами и кинематикой человеческого тела. В невесомости, как и на Земле, нельзя, скажем, не учитывать, что нога в колене сгибается назад, а не вперед, как у кузнечика. Представьте себе, что вы плывете в некой трубе, для скорости отталкиваясь от ее стенок. Ясно, что плыть вам будет удобнее, если стенки эти будут не гладкими, а гофрированными. И под комнатой-шаром я понимаю, если быть более точным, скорее некий многогранник, некий сложный замкнутый сам на себя объем, внутренняя геометрия которого строится с учетом удобств человека. Поэтому «шар» и «трубу» оставим для простоты, подразумевая условность этих понятий.

Итак, давайте попытаемся оглядеться на нашем космическом новоселье. В комнате-шаре такая простая и удобная вещь, как стол, например, становится сложной, неудобной — нефункциональной, как говорят дизайнеры. Согласитесь: если у комнаты нет пола и потолка, то у мебели не может быть верха и низа. Стол с тумбами или ножками логично вырождается в куб, а еще удобнее, мне кажется, в икосаэдр — многогранник, составленный из равносторонних треугольников. Летающий стол — это неудобно. Его можно закрепить с помощью каких-то жестких соединений или магнитного поля, — это уже вопрос техники. Главное, что в невесомости человеку за столом-икосаэдром будет всегда удобно, с какой бы стороны он к нему ни подсел.

Подсел? Нам уже мешают земные термины. «Человек сел на стул» — в невесомости понятие чисто условное, и стул этот как предмет, лишенный всякой функции, там не нужен. Даже в «лунной» кабине «Аполлона», как вы помните, он уже был не нужен.

В земной жизни есть совершенно определенные глаголы: «лежать» и «стоять», описывающие положения, можно сказать, прямо противоположные. Но в космосе между «я лежу» и «я стою» — знак равенства.

Я вспоминаю Крым в августе 1961 года, когда там отдыхал вместе с Юрием Гагариным только что вернувшийся из своего суточного космического полета Герман Титов. Он много рассказывал тогда о своих «звездных сутках», но когда я спросил о том, как он спал, он сначала задумался.

— А я и не знаю. Может быть, стоя, а может, лежа. Кто знает? Ведь разницы нет, — невесомость.

Помню, эти слова тогда поразили меня больше всего. Необходимо было проделать определенную и весьма непривычную умственную работу, чтобы не только головой, но и сердцем понять, что вертикально стоящая кровать, категорически невозможная на Земле, не будет выглядеть дико в мире, где вертикаль равна горизонтали.

В нашем земном быте любая деятельность человека непременно связана с определенным и закрепленным за ним пространством. Для того чтобы колоть дрова, точить деталь или писать стихи, тело человека должно занять определенное положение, позу. Это правило, очевидно, справедливо и для невесомости. Никогда хирург не сможет сделать операцию, летая вокруг больного, а астроном — вести наблюдения, кружа у телескопа. На Земле тело закрепляет прежде всего земная тяжесть. Мебель во всех ее видах лишь помогает здесь гравитации. Мебель — функция гравитации. Но в невесомости фиксированные тела очень условно связаны с мебелью. Уже первые космонавты быстро поняли, что сказать определенно: «Я сижу в кресле» — можно, только к этому креслу пристегнувшись. Главную функцию несет ремень, а не кресло, уздечка, а не конь.

Невесомость потребует «космического» переосмысления дизайна. Она открывает воистину необъятные перспективы для самого смелого поиска, самого дерзкого экспериментирования. Ведь речь идет о создании новой структуры — том самом крайнем случае, который, по словам Н. Воронова и Я. Шестопала, авторов книги «Эстетика техники», «возникает тогда, когда объектами компоновки выступают новые принципы, закономерности или открытия, еще не получившие формально структурного воплощения».

Кстати, все сказанное выше вовсе не грозит дизайну (в отличие от архитектуры) ломкой его основ. И если одно из правил «земного» дизайна, в основе которого лежит компоновка, гласит, что эффективность конечного результата будет тем выше, чем более преобразуются, видоизменяются и приспособляются друг к другу и к новой общей задаче исходные объекты, то и в мире невесомости это правило сохраняет свою полную справедливость.

Лозунг Ле Корбюзье: «Дом — это машина для жилья» — всегда пугал меня: дом — это дом, а машина — это машина. И какие бы технические новшества ни воплощались в архитектуре невесомости, хочется верить, что жители «эфирных поселений» все-таки не будут жить в машинах. Другое дело, что привычные для нас представления о доме, уюте, красоте обязательно должны будут претерпеть большие изменения.

Может быть, обиходное понятие «родной угол» превратится в космосе в «родной шарик». Живущие в космосе не будут знать прелести просторной гостиной с красивыми тяжелыми занавесками, круглым столом, с оранжевым абажуром или старинной люстрой, с тихо гудящим самоваром и вареньем в бабушкиных розетках. Думая об этом, испытываешь щемящую чеховскую грусть, и тебе становится жалко людей, плавающих в своих шарах вокруг столов-многогранников.

Я представляю себе, что одно из поколений (а может быть, и не одно) косможителей далекого будущего может быть несчастным поколением, поскольку сжатое научным прогрессом время потребует от человеческого сердца забыть Землю до того, когда оно полюбит космос. Но в историческом плане это будет очень короткий период. Люди в «эфирных поселениях» отвыкнут от наших прямоугольных комнат так же легко, как отвыкли мы от пещеры, шалаша, курной избы. И если говорить откровенно, мы, выросшие с водопроводом и электричеством, редко и не всегда искренне грустим о колодцах и лучинах.

Сегодня, когда в космосе не побывало еще и ста человек, нам трудно представить себе будущие масштабы его освоения и заселения. В ближайшие годы космические корабли многоразового действия уничтожат героическую исключительность профессии космонавта, а к началу XXI века мы будем относиться к людям, работающим в космосе, так, как относимся сегодня к участникам антарктических экспедиций. Количество этих людей — летчиков-космонавтов и штурманов-космонавтов, ученых, инженеров, строителей-монтажников, энергетиков, радиоспециалистов, врачей — год от года будет расти в темпе все ускоряющемся, лавинообразном. Расчеты, проведенные известным советским астрофизиком, членом-корреспондентом Академии наук СССР И. С. Шкловским, показывают, что уже через 500 лет, а при самых неблагоприятных экономических условиях — через 2500 лет в «эфирных поселениях» в пределах Солнечной системы будет жить около 10 миллиардов человек — значительно больше, чем живет сегодня на Земле. А даже 2500 лет на шкале истории — это совсем не так много, как кажется. Куда больший срок отделяет нас от Нефертити и Тутанхамона, а фараон Хеопс, прославившийся своей великой пирамидой, стоит от нас на шкале веков в два раза дальше этих будущих косможителей. Эти наши такие далекие и, в общем, близкие потомки будут рождаться в невесомости и жить там постоянно. И, возможно, многие из них никогда и не прилетят на Землю и не узнают, что в доме их далекого предка существовал круглый стол и старинная люстра. А если и прилетят, не покажутся ли им, рожденным в необъятных просторах, смешными и нелепыми наши дома, странными и неуютными наши комнаты? И когда они прилетят, ведь им, наверное, будет трудно и очень непривычно в мире нашей тяжести, в мире, где человек так несвободен, что не может даже летать. И кто знает, может быть, перед физиологами и медиками будущее поставит новую проблему, перевернув наши сегодняшние заботы с ног на голову: а сможет ли человек, рожденный в невесомости и проведший там долгие годы, жить на Земле? Но если успехи сегодняшней науки вселяют в нас уверенность, что невесомость будет побеждена, есть еще больше оснований верить, что могучая наука грядущего справится и с обратной задачей.

Вспоминая фантастические книжки отрочества, ловлю себя на мысли, что подводных жителей «Маракотовой бездны» Конан Дойля или аборигенов «Страны слепых» Герберта Уэллса мне было жалко, а Человеку-невидимке и Ихтиандру я завидовал. Потому что у первых писатели отнимали что-то, что есть у нас, а вторых награждали способностями, нам недоступными.

Все, о чем здесь написано, — лишь наброски, материал к размышлению, не более. Абсолютно уверен я лишь в одном — будущее космонавтики, помимо всех своих научных и экономических побед, глубоко оптимистично, ибо оно способно дать человеку нечто очень важное: ранее недоступную возможность претворения в жизнь своих самых дерзких фантазий. Когда запретное становится доступным, а невозможное оказывается возможным, мы всегда вначале пугаемся этого. Не переживаем ли мы сейчас эту мгновенную робость, остановившись на пороге дальнего космоса и вглядываясь в туманные очертания парящих в звездной бездне городов? Мы скорее чувствуем, чем знаем, что за этим порогом нас ждет воплощение величайшей из всех фантазий, что наступает время соединения всех знаний и талантов, время наиболее полного и высокого проявления человеческой мысли и духа.

1978

Юрий Вебер

Черный хлеб науки

(Из куршских тетрадей)

Перед новой страницей

Сидели на береговой авандюне над пляжем, глядели на море, на валы прибоя и, прищуриваясь от ветра, перекидывались короткими фразами.

— Да, надо начинать, — сказал Гуделис. — Только вот с чего начинать?

— Ну, как и мы начинали, — отозвался Лонгинов. — С растерянности.

Странные, казалось бы, слова в устах такого знатока этих исследований. Познакомились они недавно. Гуделис приезжал из Вильнюса в Москву на совещание. Всесоюзное совещание по береговым исследованиям, впервые созванное через несколько лет после войны. Новая отрасль науки утверждала, так сказать, свое самостоятельное значение. Она выросла в игре стихий, на стыке моря и суши, вот на этой узкой прибрежной полосе, где протягивается лента пляжа и где на подходе к ней в реве и грохоте штормов разбиваются тяжелые вспененные валы. Зона прибоя.

«Береговики» — называют их коротко, этих специалистов, рыцарей новой науки. Они изучают процессы, происходящие в столкновении между морем и сушей, всевозможные перемены, от которых зависит жизнь, развитие морских берегов. В общем-то пока еще они — исследователи-одиночки, но уже готовые к тому, чтобы как-то объединиться. Наступать вместе на свой бурный, неподатливый предмет исследования.

Напористо, наступательно говорил и основной докладчик — профессор Всеволод Павлович Зенкович, один из создателей зарождающегося учения о развитии морских берегов. О нем научный сотрудник Литовской академии наук Витаутас Гуделис знал до сих пор лишь по книгам и статьям. А теперь увидел… Высокий, плечистый, как и полагается покорителю бурных вод. Густой, отчетливый голос, непослушная шевелюра. Докладчик набрасывал перед аудиторией обширную программу действий, в которой Гуделис все время слышал как бы обращение к нему, желающему вступить в эту область. Докладчик подчеркивал: четырнадцать морей страны с их разнообразными берегами предоставляют широкие возможности для всесторонних наблюдений, экспериментов, для добывания все новых и новых фактов, из которых только и может сложиться истинное знание прибрежных процессов. А Гуделис видел при этом свое Балтийское море и свой берег на Куршской косе.

Знакомясь в перерыве заседания, он мог почувствовать, какая рука у профессора, у этого теоретика, который к тому же пловец и ныряльщик.

Тогда же в кулуарах конференции произошло и другое знакомство. Владимир Витальевич Лонгинов, за которым следовало как кличка — «гидродинамика прибрежной зоны». Он как раз изучал процессы преобразования волн в различные виды движения воды у берега — прибойных потоков и оттоков, штормовых течений, способных поднимать и переносить придонные отложения.

Придя в береговую географию из области точных наук, он и стремился перенести сюда их точные методы. Выстроить всю эту кажущуюся прибрежную неразбериху по законам физики и математики в какую-то причинную последовательность, вскрывая между отдельными явлениями определенные связи и соотношения. Не просто описывать то, что видишь, наблюдаешь, а анализировать! Это уже совсем иное дело, чем то, к чему привыкла обычная, традиционная география. Это уже разговор с морем на языке меры и числа. Лонгинов не упускал случая именно цифрами побить ту расплывчатость и неопределенность, что скрывается часто за красивыми общими описаниями. «Железный скептик» — называли его в отместку.

И вот он на береговой дюне Куршской косы, вместе с Гуделисом, обсуждая: с чего же им, литовской группе, здесь начать? Посланец новой науки из Москвы, нисколько не скрывающий перед ними всех предстоящих трудностей. Черной, неблагодарной работы будет достаточно, а ее плоды далеко еще не сразу дадут себя знать.

Перед ними шумит открытое Балтийское море, и самый молодой участник этого заседания на дюне Стасе Мочякене — тоненькая девушка, выпускница Вильнюсского университета, новоиспеченный географ — смотрит молча, расширенными глазами вперед, на бесконечный ледоход белых барашков, наступающих на берег по всей дуге косы, и не знает еще толком, что же ей здесь, на этих берегах, предстоит. Как не знал еще, но правде говоря, и сам Гуделис, руководитель.

А у них за спиной, за валом авандюн, за лесной полосой, всего-то в двух километрах отсюда, уже на противоположной стороне косы, вздымается хребет «больших дюн». Неимоверное нагромождение голых перевеянных песков, вышедших когда-то, сотни и тысячи лет назад, из этих морских глубин и прошагавших под ветром через всю косу на ту сторону, где они стоят теперь застывшими громадами над зеркалом огромного, как море, залива. Куршская коса, или, по-литовски, Куршю Нерия, — узкая, как сабля, полоса наносной земли, протянувшаяся на сто километров по морю, неся над водой свой высокий хребет. Каприз диво-природы в юго-восточной Балтике, у наших самых западных границ.

Гуделис изучал происхождение косы, ее драматическую историю, совершал геологические маршруты по ее сыпучим вершинам, ловил в сети исследования господствующие тут, вечно веющие и тихо поющие ветро-песчаные потоки. Определял дюнный режим.

Но здесь говорят: когда стоишь на вершине больших дюн, не забывай о том, откуда они взялись. Вечный шум моря об этом напоминает. На шум моря и спустился Гуделис вместе со своей группой к воде, на морской берег косы, к началу начал. Открыть еще одну страницу исследований.

Выбор

«Белая полоса» — всего-то каких-нибудь полтора-два километра, на протяжении которых в пене опрокидывающихся бурунов разыгрывается процесс прибоя. Но вовсе не такая узенькая полоса — с точки зрения того, кто должен идти на ее изучение. Она полна самых бурных перемен.

Еще на подходах к ней, в открытом море, раскачиваются ветром волновые качели. Вверх — вниз. Гребень — впадина. На глубоком месте волны свободно совершают свое движение. До дна еще далеко, и волны до него не достают. Но вот прибрежное мелководье, дно уже близко, и волна сразу чувствует дно. Форма ее искажается. Нижняя часть волны, ложбина, начинает отставать. А гребень уходит вперед. И наконец с волной происходит примерно то же, что и с бегущим человеком, споткнувшимся о порожек. Человек клюет носом. И гребень волны, вставший почти отвесно, также в какой-то момент клюет вперед, опрокидываясь. Рушится в пене. Волна споткнулась о мелководье.

Вслед за разрушением формируется новая волна, ближе к берегу. И эта новая волна споткнется о еще более мелкое место. И так много раз на протяжении прибойной зоны: ряды вздымающихся бурунов и через несколько шагов вновь рассыпающихся. Уже другая по форме волна и уже другой характер движения. Несмотря на разные вращения и завихрения, все больше прямого движения воды вперед. Все больше стремления к берегу. Прибойный поток.

И наконец, совсем вблизи у берега происходит последнее разрушение этой последней волны. И весь остаток ее энергии уходит уже полностью на прямой накат, взбегающий по береговому склону. Клокочущий брызгами широкий пенистый язык взлетает на пляж. Заплеск. Заключительный акт того, что происходит на протяжении прибойной зоны. А затем откат языка обратно. В береговой науке так и установлено: прямой поток и обратный поток. Два связанных друг с другом движения, от которых и зависит главным образом обработка морского пляжа.

Движение воды поднимает с близкого дна наносы. Подхватывает их, несет в ту или иную сторону. Песок, гравий, гальку. Выбрасывает на берег или, напротив, смывает с него. Непрестанный, быстро переменчивый процесс. Достаточно одного волнения, чтобы песчаный берег уже изменил свою геометрию: и профиль склона, и очертания по урезу. Гибкая динамика. Ее законы и выявлял Владимир Витальевич Лонгинов, проводя свои многолетние эксперименты над прибойным потоком на разных берегах.

А что же все-таки ему, Гуделису, взять для начала? Он остановил свой выбор вот на этом последнем звене из всей цепи морского прибоя — поток заплеска, лижущий пляж. Решающее соприкосновение воды с сушей. Регулярно работающий механизм: вперед — назад, как качели. И в то же время наиболее близкий к исследователю, находящемуся на берегу. Наиболее доступный пока что для их малых сил, для их группы.

Его бьет по ногам язык заплеска, перекатывая погремушку сотен подхваченных песчинок, а Гуделис думает о том, что в этом простом движении воды уже проявляется нечто гораздо большее. Он знал: где-то здесь, вдоль берегов, проходит, должен проходить так называемый Большой поток.

Большой поток наносов. Его открыл еще в тридцатых годах, накануне войны, рижский инженер-гидротехник Рудольф Янович Кнапс, сначала наблюдая тревожное явление на берегах его родной Латвии: крупные заносы придонными песками портовых каналов и сооружений, образование отмелей, мешающих судоходству. Как видно, все — от постоянного, определенного перемещения этих песков. Первое подозрение на существование какого-то общего потока наносов. А затем Кнапс вычислил его теоретически по формулам, определяя: как же должны передвигаться прибрежные наносы в этом районе Балтики при господствующих здесь ветрах и волнениях?

Он получил: действительно, по всему этому району, начиная с юга, от Самбийского полуострова, откуда протягивается коса, по ее берегам, и дальше, к северу по литовскому побережью, и еще дальше, опять же на север по берегам Латвии до самого Рижского залива, должно происходить общее стремление наносов в общем главном направлении — с юга на север. Как бы единый поток, пробирающийся вдоль берегов на протяжении четырехсот километров. Большой поток.

После войны, когда молодой геолог Витаутас Гуделис копался в песках своего побережья, он находил во множестве вещественные подтверждения такого потока. Золотистые камешки янтаря и зеленоватые зерна глауконита, щедро рассыпанные по берегам наподобие хвоста кометы, — именно так, как показывали вычисления Кнапса, Гуделис и дал в географии это название: Восточно-балтийский поток наносов.

Или попросту — Большой поток.

Он существует уже по крайней мере пять или шесть тысяч лет, откладывая свой могучий отпечаток на весь этот район Балтики. Это он поставлял тот строительный песчаный материал, из которого выросла Куршская коса с ее чудом больших дюн. Он и теперь, несомненно, продолжает оказывать свое влияние на всю жизнь здешних берегов, возникая каждый раз во время прибоя, в перекатах волн, в штормовых течениях, в набегах заплесков, хлещущих сейчас Гуделиса по ногам.

Первый счет

Два Витаутаса встали на первый счет. Витаутас Гуделис — возле одного контрольного стержня, вбитого в песок берегового склона. Витаутас Минкявичюс — возле другого стержня, там пониже к воде. У них в руках по секундомеру. И каждый раз, когда пробегает между стержнями язык заплеска, они щелкают, отмечая время, и громко выкрикивают его. Стасе Мочякене ставит пометку в тетрадочке под каждым номером заплеска. Потом они произведут пересчет времени на скорость. Скорость заплесков.

Уже какой-то подход к буйству стихии.

Часами качается море. Часами стоят они в набегающей воде. Уже мокрые от непрерывных брызг. И ветер пробирает набухший защитный костюм. Фиксация заплесков продолжается, пока другая пара — студенты-практиканты — не станут им на смену. Количество номеров в тетрадочке растет.

А еще чуть подальше от берега — там, где разбивается последняя волна, посылающая прямой прибойный поток и заплеск на пляж, — там двое под непрерывным хорошим душем держат в воде высокую тяжелую рейку, стараясь, чтобы она упиралась все время в дно. И с берега читают в бинокль по разноцветным делениям рейки параметры волн — их высоту, их период. Пытаются прочитать в этих капризных колыханиях вверх и вниз. И все это тоже идет в тетрадочку.

Насквозь «мокрый опыт». Но в результате его можно уже делать сопоставления. Сравнивать показания волн с тем, какая получалась при этом скорость заплеска. Строить графики.

Он остался памятным, тот день, когда уже в Вильнюсе, в Отделе географии, Стасе Мочякене внесла в кабинет Гуделиса готовые, набело прорисованные графики, составленные на основании всех записей в тетрадке. Все, кто был причастен к этим первым наблюдениям на берегу, сгрудились вокруг стола, рассматривая россыпь условных кружочков на разграфленной бумаге. Черные и белые кружочки, означающие прямые и обратные потоки заплесков. То густое скопление их в одной части графика, то рассеивание как бы хвостом, то отдельные резкие вылеты в сторону… Все что-то означало. Те самые зависимости и соотношения, которые ищет наука во всяких явлениях и которые пытались теперь установить они в этом первом знакомстве с работой моря.

Далеко еще не все становилось сразу ясным даже в столь аккуратно выведенных графиках. Многое еще требовало объяснений. Особенно вот эти разные отклонения от только что найденных зависимостей. «Почему?» — стучал карандашиком Гуделис. И было только ясно, что нужно повторять и повторять.

Поток заплеска поглотил их внимание не на один год. С каждым выездом к морю брали они снова и снова эти бегущие пенистые языки под наблюдение. В разные моменты волнения. На разных участках косы и литовского побережья. На разных береговых склонах — то более крутых, то совсем отлогих.

Силу волнения измеряли при этом не только у самого берега, но и там, подальше в море. На береговой авандюне — на той, кажется, где происходил у них первый научный разговор с Владимиром Витальевичем Лонгиновым, — водрузили приборный столик. Самодельный столик, который сколачивали тут же, как робинзоны, из того, что море вечно выбрасывает на берег: бревна, ящики, доски. На нем установили трубу волномера. А потом вдвоем или втроем пускались вплавь, помогая друг другу ставить в море буек с тяжелым камнем, на тросике, как на якоре. По прыжкам этого буйка — красный клоунский колпачок, танцующий на волнах, — определяли в трубу опять же высоту и периоды волн уже более точно. Конечно, насколько мог улавливать глаз. И снова сравнивали с тем, как ведут себя при этом потоки заплесков на пляже.

И следующий шаг. Попытка ответить на самый важный вопрос: что же делают с прибрежными наносами заплески? Куда и сколько их перегоняет эта качель прямых и обратных потоков? Погремушка песчинок, то взбегающая вверх, на пляж с языком заплеска, то откатывающая обратно, все время говорит о том, какая тут происходит перетасовка. А каков ее баланс?

Они вбивали в песок по склону пляжа ряды тонких стержней, гуськом в воде, — «по методу Лонгинова». И подсчитывали линеечкой прибыль-убыль песка у каждого стержня после прошедшего шторма, после того как здесь поработали заплески. Изменения по профилю склона.

А потом придумали разбивать такими же стержнями целую площадку пляжа, как шахматную доску, на клетки-квадраты. И снимали «урожай» наносов с каждого квадрата, подсчитывая их баланс уже по площади. Это уже «метод Гуделиса».

В каждой пригоршне песочка, переброшенной по склону пляжа, зафиксированной линеечкой у стержня, проглядывал этот Большой поток, о котором теперь Гуделис стремился все время что-то еще узнать.

Море не так-то просто отдавало им свои секреты. Уж на что, казалось бы, такая понятная вещь, как обыкновенный поток заплеска. А на самом-то деле… Даже измерить, скажем, скорость обратного потока — уже задача. Обратный поток не имеет того ярко выраженного края, как язык прямого заплеска, взбегающий на берег. Только по мокрому следу, быстро сохнущему, можно следить за движением отката вниз. Неверная, неясная кромка между темным и светлым песком, как бы сползающая по склону, непрерывно меняющая свои оттенки. Они понимали, что измеряют обратный поток пока лишь очень приблизительно. И надо еще подумать, как его схватить. Упрямец «обратный»!

Море жестко диктовало свои условия. Било яростно, когда надо стоять как вкопанному по ходу заплесков с секундомером в руке. Подвергало шеренги и квадраты расставленных стержней иногда такому обстрелу, что все приходило в расстройство. Заносило стержни с головкой, подмывало, разбрасывало по пляжу. И весь опыт надо было повторять сначала.

Ну что ж, и сначала. Еще и еще раз. Это не в тихой пристани, это — море. А работа у моря требует, между прочим, и еще одного: терпения и терпения. «Адского терпения!» — как выразился однажды профессор Зенкович.

Приходилось «ходить на волну» с узким стаканчиком в руках и бросаться вперед, в самое кипение буруна. И в тот же момент производить операцию, которая в обычных условиях где-нибудь в лаборатории сущий пустяк, — наполнить стаканчик водой. А здесь, в ревущем котле прибоя… Надо еще донести стаканчик в сохранности обратно до берега, чтобы его не вырвало, не разбило волной. Он наполнен драгоценной мутью взвешенных в воде песчинок. По этой мути будут определять степень того, насколько вздымает и несет с собой волна рой наносов. Степень взмученности.

Даже сильный, рослый Минкявичюс, неутомимо бродивший по пескам больших дюн, не мог выдержать более двух-трех заходов подряд на волну. Отлеживался, переводя дух, среди береговых холмиков под солнцем. А затем снова: «Пошли!»

Вода в Балтике, скажем прямо, не самая теплая. Только входишь — и брр! А им приходилось и плавать, и нырять, и стоять… Сколько же раз? Кто это считал?

Современных гидрокостюмов в их распоряжении еще не было. Поневоле обращались к домашнему средству. Баночки с вазелином. Густо обмазывали друг друга, собираясь на «водные процедуры». Все-таки какая-то защитная пленка от холода воды. Ходили, поблескивая на солнце как лакированные. Вазелиновые робинзоны. И даже чуточку этим гордились — таким отличием от простых смертных. Особая работа!

Но такая «особая работа» далеко не всем приходилась по нутру. Некоторые не выдерживали. Стасе Мочякене, тоненькая девушка, и та оказалась тверже, терпеливее иных молодцов по виду. Не всякий, кто готовится стать географом, может стать береговиком — сражаться с причудами моря, с этим предметом исследования, как с противником. Гуделис всякий раз угадывал по глазам новичка: готов бить отбой. И вряд ли мы увидим его снова на следующий год здесь, в береговой экспедиции.

И все же за этот начальный период исследований, довольно кустарный и даже в какой-то мере еще ученический, — в течение нескольких экспедиций они сумели собрать не такой уж малый багаж фактов. До двух тысяч разных наблюдений. И все над потоками заплесков. Материал, из которого можно уже извлекать определенные выводы.

Несколько страничек их сообщения на эту тему заняли скромное место в академическом сборнике среди потока других ученых публикаций. Первый голос с литовского побережья. Но его тотчас услышал, оценил внимательный читатель в Москве, Владимир Витальевич Лонгинов. «Эта работа является наиболее интересной из всех известных мне исследований в данном направлении», — приписал он к своей уже выходящей из печати статье. Три строчки краткого примечания, которые они читали и перечитывали у себя в Вильнюсе не один раз.

Но когда Лонгинов снова приехал к ним на косу — «для обмена мыслями», — они вполне убедились, что за этими тремя строчками скупой похвалы надо было читать еще и настоятельное приглашение. Следовать дальше.

«Дальше» — по понятиям береговика — это прежде всего еще глубже в воду, еще смелее по всей широте прибойной зоны.

И дальше, и глубже

Мы встретились с группой Гуделиса, с ее участниками, когда начальный период их исследований остался уже позади и когда они действительно двинулись дальше и глубже. Когда группа получила новое крепкое пополнение. Когда сюда же, на косу, стали приезжать экспедиции москвичей и за первым рукопожатием «здрасьте» или, по-литовски, «лабас» они привыкали работать вместе на одном берегу. Когда с москвичами появилась новая техника со всякой электронной аппаратурой для изучения прибойных потоков и литовские товарищи, войдя во вкус, изобрели, в свою очередь, этакие «механические ладони», которые, легко касаясь воды, отмечали послушно движения тонкой пленочки заплесков туда и обратно и сами же записывали собственное движение электромагнитным пером на ленту. Наконец-то скользкий, упрямый обратный поток, доставлявший им столько огорчений, подчинился точному измерению.

На берегу косы у моря, под защитой холмиков авандюн, был заведен летний палаточный лагерь — опорный пункт экспедиций. Сюда наезжал руководитель москвичей профессор Зенкович, говоривший откровенно об этом мелководье юго-восточной Балтики с его таинственным движением придонных наносов: «Для меня еще загадка!» Всеволод Павлович надевал иногда ласты, маску с дыхательной трубкой и пускался вплавь — осмотреть подводную морфологию. В этом с профессором, пожалуй, никто не мог сравниться. Сущий водожитель! (Он же встретит свое шестидесятилетие у берегов Африки, в месте впадения Нила в Средиземное море, и там на десятиметровой глубине отметит собственный юбилей.)

В этом лагере экспедиции Владимир Витальевич Лонгинов нашел себе верного ученика, поклонника гидродинамики — литовского аспиранта Вайжгантаса Кирлиса — и тут же у воды дал ему первое задание, чтобы затем в горячей переписке Москва — Вильнюс и Вильнюс — Москва приучать и приучать его вводить понятия физики и математики в то, что он здесь наблюдает. Обстоятельный семинар, заключенный в почтовые конверты.

А нам пришлось попасть в этот лагерь немного позднее.

…Солнце на Куршской косе заходит в море. А встает над заливом, расцвечивая его зеркало, чуть золотя вершины больших дюн. В такое раннее розовое утро отправились мы, как нам объяснили, по дороге из поселка Нида на морскую сторону косы, отшагали километра два, свернули в обозначенном месте в лес — вернее, по-здешнему, на лесную полосу — и дальше по следу неглубокой колеи, проложенной в траве какими-то колесами. Колея и вывела нас на открытую песчаную площадку среди дюнных бугров защитного берегового вала, за которым сразу почувствовалось море.

На площадке на фоне песков резко выделялись пирамидки расставленных по-солдатски палаток: темно-зеленые и две поменьше — пронзительно синего и оранжевого цветов. И тут же деревянная будка на каменных опорах, похожая на дорожный вагончик. И длинный попросту сколоченный стол на козлах — возле крайних деревьев. И медный корабельный колокол, висящий на толстом суку. Чуть в стороне застыл в тени мотоцикл с коляской, грязно-голубого колера, под номером «13–73», с двумя разноцветными шлемами на сиденьях. Нам говорили еще раньше: если встретится на дороге «13–73», на нем двое, — так это, наверное, начальник экспедиции Кирлис и с ним практикант Римас Жаромскис, с такой приметной бородкой.

Лагерь, видно, только проснулся, никого что-то нет. Но полная женщина домашнего вида в переднике, стоящая под навесом над шипящей плитой, сообщила: побежали купаться.

— А начальник, Кирлис?

— Начальник там, — махнула рукой. — У движка.

Мы промесили по песку через всю площадку, мимо домика-вагончика, так сказать, на задний двор и услышали вдруг судорожный всхлип, чиханье мотора, тут же заглохшее, и увидели какое-то странное сооружение — шатер из брезента и деревянных щитов, откуда исходили эти звуки. А снизу, из-под приподнятого края брезента, виднелись две пары грязных ног в ссадинах, топтавшиеся на замызганном копотью песочке.

Подойдя осторожно, заглянули внутрь за перегородку. В неглубокой ямине двое робинзонов в набедренных повязках копошились над агрегатом движка. Один с каштановой бородкой, а другой, который без бородки, — ясно, начальник экспедиции В. Кирлис. Широкий разворот плеч, бронзовый загар и острые светлые точки глаз на худощавом лице.

Знакомство наше произошло тут же, в ямине, «без отрыва от производства». Лагерь сидел без света, и нужно было спешно исправить движок. Мы могли наблюдать начальника экспедиции при исполнении одной из его бесчисленных неписаных ролей. Сейчас — монтера-механика.

Бородач Римас Жаромскис сильным рывком крутанул вал, мотор чихнул раз-другой, взревел, затрясся, и движок заработал. В шатер просунулась заросшая физиономия:

— Ура, сегодня побреемся!

Кирлис тщательно обмыл руки бензином, вытер тряпочкой. Он был явно доволен, что удалось справиться с движком. Теперь ему уже ничего не оставалось, как вступить с нами в разговор, хотя он, кажется, всячески оттягивал этот момент. Он пригласил нас присесть на бетонную трубу, бог весть почему лежавшую здесь, на площадке лагеря, и служившую местом вечерних посиделок и даже общих собраний группы в хорошую погоду.

— Так о чем же мы должны говорить? — спросил он с подчеркнутым недоумением.

Понадобилась еще не одна беседа с ним — и на этой бетонной трубе, и в домике-вагончике, и на берегу у воды, — прежде чем он убедился в том, что жизнь их группы на берегу, их береговая работа нас действительно интересуют. Во всех подробностях. Ледок первой настороженности постепенно растаивал. И Кирлис мог уже рассказать иногда о том, что захватывало его как исследователя.

…Мы стоим с ним в тихую погоду на гребне авандюны. Возле самодельного столика, с которого до сих пор здесь следят, когда нужно, в дальномерную трубу за параметрами волн. Он повел широко рукой, показывая на воду:

— Видите? Недалеко от берега, тянется вдоль…

По серой спокойной поверхности воды стелилась светлая, чуть желтоватая полоса.

— Подводный вал! — сказал Кирлис.

Там из глубины проглядывал подводный вал. Мощное длинное песчаное тело, намытое, воздвигнутое работой моря из придонных наносов.

Подводные валы — важнейшая принадлежность прибрежной зоны почти на всех морях и океанах. Они тянутся рядами вдоль берегов — и в два, и в три ряда, и даже больше. И каждый ряд все дальше от берега, дальше в море, до самых границ «белой полосы». Тянутся на многие километры, на десятки, иногда на сотни километров. То становятся выше и круче, то ниже, а ложбины между ними — глубже или мельче. То придвигаются ближе к берегу, то, напротив, от него отступают. То начинают распадаться и даже вовсе исчезают. Потом вновь появляются. А в общем-то, несмотря на всякие временные перестройки, сохраняют свои позиции, составляя типичную подводную картину прибрежного мелководья.

Подводные валы — серьезное препятствие для ближней навигации. Из-за них судам чуть покрупнее к берегу и не подойти. А береговой науке они задают немало загадок, которые не так-то просто раскусить. Почему возникают? Почему распадаются? Почему меняют свою форму и расположение?.. Споры, длящиеся уже достаточно долго. Попытки создать какую-то общую теорию подводных валов успехом не увенчивались. Не получали признания. «Многие на этом зубы поломали», — писал Кирлису Владимир Витальевич.

А пока что береговые исследователи на разных морях и океанах накопляли свои знания об этих странных подводных сооружениях. Англичане Кинг и Вильямс на Средиземном море, американец Иванс на озере Мичиган, наш Егоров на Черном, и там же Николай Айбулатов… Каждый что-нибудь вносил в копилку наблюдений. Зенкович облетывал Азовское море у Темрюкского побережья, прослеживая с птичьего полета линии подводных валов.

Ну и Кирлис не остался от этого в стороне. Решил «ринуться в проблему». Для Куршской косы подводные валы имеют еще особое значение. Они, как линии подводной фортификации, защищают берега от прямых ударов моря. Это на них, как на порогах, спотыкаются набегающие волны, теряя свою ударную силу. Что было бы с узкой косой, если бы не линии подводных валов! Линии обороны.

В тот июль месяц, когда он впервые предпринял свою охоту за подводными валами, в районе косы создались как раз весьма благоприятные гидрометеорологические условия. Нет, это вовсе не те приятные условия, как понимают обычно приехавшие отдыхать на косу в морской сезон. У береговиков-исследователей свой взгляд на этот счет. В тот июль месяц над косой бушевали штормы. Пять штормов один за другим с короткими паузами между ними. Два-три дня тихой погоды, а потом опять… Как раз то, что надо. Будто на заказ.

Каждый шторм ведь что-то изменяет, перестраивает в подводной архитектуре. В тихую паузу удобно это проверить. И таких штормов было пять подряд. Разве не удачная ситуация!

Едва наступало затишье, как они торопились его использовать. Снаряжали лодку и выходили в присмиревшую прибойную зону, забрасывая с борта лотлинь. Прощупывали линии подводных валов и корыта ложбин между ними. А в следующую паузу — опять на лодке по тем же маршрутам измерения.

Кирлис всякий раз удивлялся: как быстро могут происходить перемены в строении вала. Очередной шторм — и после него уже не та высота, по-другому падает склон. Иногда уже нельзя нащупать единой линии вала — вал обрывался. После двух особенно сильных штормов он нашел лишь остатки на месте первой линии валов, а на следующей — глубокие разрушения. Так разметало.

Но вот еще основательное волнение — и картина на дне меняется уже в другую сторону: снова начали прощупываться на прежнем месте вспучины валов. Процесс восстановления.

Все это Кирлис изображал потом на бумаге в виде схемы валов — подводные картинки. Раскладывал их рядышком, сличал друг с другом и даже восстанавливал линии пропавших валов, накладывая одну схему на другую. Производил реконструкцию архитектуры.

А все-таки его упражнения не очень-то уходили далеко от того, о чем предупреждал Владимир Витальевич: «Просто описывать, что наблюдаешь, не очень интересно». А какой же во всем этом смысл, в этих переменах?

В поисках смысла Кирлис отправился на метеостанцию в поселке Нида, к ее начальнику Кайрису. Попросил у него сводки погоды за тот июль месяц, когда плясала над косой эта распрекрасная пятерка штормов. Данные о ветрах и волнах, что четырежды в сутки снимают с приборов сотрудники станции, залезая на вышки.

Полученные сводки разложил он перед собой вместе с картинками подводной архитектуры и принялся сопоставлять то, что происходило тогда на море, с тем, что происходило тогда же на дне. Ввел свои измерения в гидрометеорологическую обстановку.

Ему удалось установить… Судьба валов зависит от направления штормов. Важно, с какой стороны они налетают. Откуда дует ветер, как подходят волны.

Если шторм был с севера, они с лодки потом неизменно нащупывали размывы, разрушения валов. А если штормы приходили с юга, то на дне обнаруживалась как раз обратная картина: линии валов восстанавливались, росли.

Но почему же именно так? Почему здесь перед косой проявляется такая последовательность? Будто кто-то могущественный специально управляет тем, чтобы соблюдалось это «разделение труда» — с севера или с юга.

Ба-а! Да это же Большой поток так себя проявляет!

Сложившееся уже представление о Большом потоке наносов вдоль этих берегов подсказывало ответ. Под влиянием волн и прибрежных штормовых течений Большой поток несет оттуда, с юга, из кладовых Самбийского полуострова, массы песков — обильный строительный материал. И если шторм оттуда же, с южной стороны, то материал этот и питает сооружение подводных валов. Но если подует, напротив, с севера, то материала уже не хватает, и волны с течениями размывают, разрушают валы. А потом новый шторм, другого направления, и снова Большой поток мастерит линии обороны, залечивает их раны. Так эти рассуждения совпадали с тем, что показывали картинки подводных измерений.

Даже такой вечный критик, как Владимир Витальевич Лонгинов, должен был признать в ответном письме: «Это уже похоже на мысль».

Кирлис и дальше продолжал обхаживать подводные валы, еще ближе сводить с ними знакомство. Научился плавать с аквалангом — непременное желание не отстать в этом от профессора Зенковича. Бороздил часто в воде вдоль линии ближайших валов, разглядывая воочию то, что раньше нащупывал только вслепую с лодки лотлинем.

Прошел курс водолазного дела, получив право на спуск под воду до глубин в двадцать метров. Нам пришлось видеть, как он, облачившись в резиновый костюм с баллонами воздуха за спиной, натянув на голову шлем со смотровым стеклом, застегнув пояс с сигнальным шнуром и аварийной веревкой, зажав, наконец, в зубах дыхательную трубку, тяжело вступал в воду, напоминая огромную зеленую лягушку или фантастическую саламандру. И вскоре скрывался в глубине, чтобы направиться туда, к валам.

— Идешь, — рассказывал он, — все в бледном нездешнем свете, проникающем с поверхности. Как в театре, когда показывают лунную ночь. Сначала уклон. Потом ложбина, вроде огромной канавы. Вдруг резкий подъем. Это склон подводного вала. И его гребень. За ним другой склон. Все можно преодолеть здесь, под водой, легким прыжком. Вероятно, так ходят по Луне космонавты. Если хочешь, все можно потрогать, даже поковырять пальцем…

Его сопровождают в лодке. Охраняют. Минкявичюс гребет, Римас Жаромскис крепко держит на всякий случай аварийный конец. А в чувствительной женской руке Стасе Мочякене — сигнальный шнур. Стасе нервничает. Ну чего он не дергает? Каждую минуту обязан дергать: я жив! Или увлекся подводным театром? Стасе дергает сама, вызывая его на ответ.

Шнур сразу сильно натягивается: ну, жив я! И множество пузырей вскипает снизу. Видно, чертыхается там, под водой: зачем зря отвлекают! Но пусть только позволит себе еще раз. Церемониться с ним не станут. Мужчины, сидящие в лодке, тут же потащат наверх за аварийный. На поверхность, как куклу, без всяких разговоров!

Стасе вообще не одобряет этих мужских увлечений. Но что поделать. Ждет своей очереди и Римас. Натянуть костюм и погрузиться. Студент-практикант, который ни за что не хочет отстать в этом от начальника экспедиции Кирлиса. Как и вообще старается ни в чем от него не отставать. И чтобы плотнее облегал шлем, он даже решился гладко побриться.

Между прочим, это одна из легенд экспедиции — о том, как Римас Жаромскис расстался со своей бородкой.

Дрейфующие «медузы»

Итак, прибрежные штормовые течения.

Вся трудность наблюдений за ними в том, что их надо проводить во время шторма. Идти на прибой. Понятно: штормовые течения рождаются только в шторме.

Они возникают в хаосе волнения. В набегах и разрушении волн, в нагонах воды на берег и скатывания обратно. В этой общей кутерьме и проявляются вдруг зоны, полосы особого движения воды. Упорное, последовательное стремление в какую-нибудь сторону, прокладывающее себе путь, как ручей, как речка, среди окружающей взбудораженной массы. Течение.

И, как всякое течение, оно по-своему подхватывает, несет придонные наносы, взвешенный в воде песок. Создает поток наносов. Как ни малы, случайны или разрозненны, казалось бы, эти потоки, но именно из них, из малых и самых разных, часто противоположных друг другу, и складывается в конце концов с течением времени общее движение наносов, омывающее эти берега. Большой поток. А они — его малые ветви.

Особенно важную, ведущую роль играют течения, пробирающиеся вдоль берегов. За ними и должен быть особый надзор. Его не различишь, такое течение, просто на глаз среди бушующих волн. Не уследишь за его бегом. Но оно есть, течет, совершая свое незаметное, но значительное дело.

Создать искусственно штормовые течения в лабораторных лотках или бассейнах не удается. Пока не удается. Слишком это сложное явление, которое зависит каждый раз от множества условий, соединившихся в прибрежной зоне. Лишь сама природа способна разыграть подобный театр действий. Вот и надо исследовать в натуре. А натура предлагает самую жесткую обстановку. Каждый раз — ветер и море во столько-то и столько-то баллов.

Еще в начале работы их группы на берегу Гуделис пробовал достать до течений прямо с пляжа. Стрелять по морю поплавками из рогатки. Поплавок должен упасть на воду так, чтобы красный флажок на нем торчал вверх, — для этого к поплавку привязывали снизу грузило. Куда же он поплывет, этот алый парус? Куда потянет течение?

Но из этой робинзоньей затеи мало что получилось. Яростный штормовой ветер — ветер с моря — отгонял обратно летящие поплавки, кувыркал их в воздухе. Лишь редкий из них достигал нужной зоны. И тот же ветер надувал флажок действительно как парус, отклоняя поплавок в сторону. А где же течение?

— Вероятность попадания ноль целых ноль десятых, — иронически говорил об этих попытках Витас Минкявичюс.

Пришлось отложить охоту за течениями до лучших времен.

«Лучшие времена» пришли позднее, когда к ним сюда, в береговые исследования, пришла новая химия. Ярко-зеленый порошок, заключенный в небольшой непромокаемый пакетик. С интригующе загадочным ярлычком: флуоресцеин.

Все-таки не стрелять по морю издалека, а идти самому, грудью вперед. Того, кто пускается на разведку течений, обвязывают веревкой и держат за ее конец для охраны. «Разведчик» уже не голышом, обмазанный вазелином, а одетый в современный гидрокостюм, предохраняющий от холодных объятий воды. И в руках у него круглый поплавок из пенопласта, а на поплавке прикрепленный пакетик с тем самым флуоресцеином.

Ревет шторм, накатывают волны, разбиваясь в длинные пенистые заплески. Все стоящие на берегу во время опыта невольно поеживаются в плотных куртках, надуваемых ветром. А он идет на привязи в воду. Конечно, не грудью вперед, а бочком, бочком под ударами опрокидывающейся волны.

Одолев положенное расстояние в десяток метров и улучив подходящий момент между двумя волнами, быстро протыкает он гвоздиком в двух-трех местах пакетик на поплавке и пускает поплавок на волю волн. А его самого тянут за веревку обратно.

Порошок почти тотчас же растворяется в воде, и вокруг поплавка расплывается яркое пятно с резко очерченными границами. Большое пятно волшебно изумрудного цвета, послушно колышущееся на волне, подобно какой-то экзотической медузе.

За ним уже следят в несколько пар глаз с берега. Куда направляется?

Но вот «медуза», покружившись на месте, избирает постепенно одно направление. И устремляется по нему, набирая скорость. Все в одном направлении, совершая небольшие эволюции, но сохраняя, в общем, это избранное направление, все туда и туда вдоль берега. Пятно плывет не по ветру, не с волнами. Его подхватило течение. Вдоль береговое штормовое течение. Пятно пустилось в дрейф.

Наблюдатели на берегу стоят на контрольных пунктах через каждые пятьдесят метров, засекая секундомерами проход пятна. Так, бывает, следят за бегуном на стадионе. Только стадионом здесь было взбаламученное море, а бегуном — дрейфующее яркое пятно, хорошо видное даже среди волн. Ветер не может ему помешать, отклонить от течения в сторону, — такая это тончайшая, стелющаяся по поверхности пленка: растворившийся флуоресцеин. Плыви, плыви, изумрудная химия!

Сорок сантиметров в секунду. Шестьдесят сантиметров в секунду… — отмечали наблюдатели. Течение вполне определенно проявляло себя, свою стремительность.

Все же пятно таяло постепенно, размывалось, уступая непрерывным колыханиям воды.

— Лайкас! — выкрикивал Кирлис по-литовски. «Пора!»

И, натянув гидрокостюм, шел снова на привязи в воду, пятну наперерез, с новым пакетиком в руках. «Подкармливать медузу». Пятно принимало свой прежний яркий вид. Дрейф по течению продолжался.

Семь штормов подверглись изучению с помощью пятен. И в каждый шторм — еще в разные моменты волнения. Каждый раз — поход на волну, выбрасывание пятна, подкармливание… Почти как сражение за возможность вести этот опыт. И вот результат: двадцать один случай пойманного, подсчитанного на скорость штормового течения. То в одну, то в другую сторону вдоль берега. Вместе с учетом всей обстановки, в которой это происходило. И сила волн, и угол их подхода, и контур береговой линии… Элементы действительности, которые можно будет положить затем на поле схемы.

Но это течения, близкие к берегу. А те, что подальше?

Для тех приготовили особые «удочки». Пришло по морю из Клайпедского порта специальное судно с оборудованием, с настоящим водолазом — молчаливым богатырем. Забили подальше в прибойной зоне несколько свай с перекладинами, подвесили на них, опустив в воду, тяжелые, массивные приборы — как снаряды или бомбы с красными крылышками по бокам. А попросту говоря, вертушки. И судно уплыло.

В море остались торчать, словно кресты над водой, перекладины с подвешенным грузом. Над ними разражаются штормы, накидываются волны, бьют течения, омывая снаряды. И под напором течений вращаются эти красные крылышки по бокам. Вертушки. А там, внутри снаряда, — там остроумный часовой механизм отсчитывает обороты, печатая на ленте, как на пишущей машинке, буквы и цифры: направление течений, скорость течений.

Часы-вертушки можно завести и на сутки, и на неделю, и даже на месяц. И целый месяц напролет — днем и ночью, в любую погоду, в разные волнения — совершают эти подводные часы свое методичное «тик-так», ведя беспрестанную запись всех оттенков возникающих в этом месте течений.

Истекает срок завода часов. Вертушку снимут с ее креста, возьмут на берег, извлекут из ее нутра ленту автоматической записи и построят по этой записи еще одну схему штормового течения.

…Кирлис расстилает перед нами кальку. План берегового участка на 49-м километре Куршской косы, где проводились опыты. Извилистый контур берега. И вдоль него по водному полю бегут стайкой тоненькие изящные стрелочки — знаки прибрежных течений.

Рядом другая схема. Уже несколько измененный контур берега. И другая стайка стрелочек. Следы того, что было отмечено здесь же во время другого шторма.

А ведь это тоже какое-то отражение Большого потока. Его отдельные следы.

Звезды в палатке

В эту затемненную палатку, расставленную в лагере экспедиции, стремились попасть все, чуть не в очередь. Взглянуть на чудесное зрелище. Звездочки! Они таинственно мерцают там, как на черном небе, на поле экспериментального столика.

Галина Орлова и Наташа Кривоносова охотно демонстрировали новинку. И приглашали подсчитывать всякого, кто пожелает: сколько их там видно, звездочек? Ради такого подсчета, собственно, и проделывают этот опыт.

Давно уже береговая наука искала: а как же все-таки проследить за передвижением придонных наносов в прибойной зоне? Не по косвенным признакам. Не в результате общих соображений. А проследить наиболее прямым, наглядным способом. Чтобы все увидеть сразу как на ладони. Вот после этого шторма. Вот на этом береговом участке. Или после нескольких штормов. Как же на самом деле передвинулись наносы?

Способ вроде бы напрашивался сам собой. Подбросить в придонный песок какую-нибудь добавку — приметные зернышки или частицы. А после шторма взять пробы со дна в разных точках и по ним определить: куда же вместе с песком и в каком количестве перекочевали эти добавки…

Пробовали вносить в песок битое цветное стекло. Пробовали угольный порошок… Не получалось. И стекло, и уголь обладают иным удельным весом, иначе смачиваются, чем песок, — и потому не могут породниться с ним по-настоящему. И потому иначе ведут себя в воде, чем песок. Нет уверенности в том, что следы порошка или стекла показывают действительные пути перемещения песчаных наносов. Только очень приблизительно, в общих чертах — не больше.

В том-то и задача, чтобы придумать такую добавку, которая легко отличалась бы по виду от общей массы песков, но не отличалась бы от них по гидродинамическим свойствам. Понятная задача. Но непростая. Ее всюду выдвигал, объяснял профессор Зенкович, выискивая лаборатории, людей, которые, может быть, могли бы что-нибудь придумать.

Пробовали применять подкрашенный песок, добавляя его к пескам на дне. Это уже полный двойник, с тем же поведением в воде. Никакого отличия. Но и отличия нужного было недостаточно. Подкрашенные песчинки трудно все-таки различить в массе неподкрашенных. Малая контрастность, как говорят. Она-то, малая контрастность, и путала карты.

— Контрастность, контрастность! — просил, требовал всюду Зенкович.

И вот наконец двое сотрудников одного химического института — с созвучными фамилиями: В. Матвеев и В. Патрикеев — предложили метить песчинки совсем еще небывалым образом. Покрывать их слоем особого вещества из семейства люминофоров. Покрывать с помощью какой-нибудь связующей смеси, чтобы прилипало. Ничтожная, невесомая, невидимая пленочка. Но она прочно облекает песчинки. По внешнему виду никак не отличить от песчинок обычных, с которыми их перемешивают. Но если в темноте направить на общую массу ультрафиолетовые лучи, то все эти меченые крупицы, покрытые пленкой, вдруг загораются светом, блестят как искорки, как звездочка, как светлячки в ночной траве. Дивный эффект люминесценции!

И решена задача: ничем не отличаться от обыкновенного натурального песка по тому, как он ведет себя в воде, и резко отличаться, когда нужно за такими мечеными зернышками проследить. Достаточно облучить ультрафиолетом. Контрастность здесь такова, что одно меченое зернышко бросается тотчас в глаза даже среди нескольких миллионов других, немеченых. Миллионов! Звездочка на черном небе. Такой способ.

Профессор Зенкович постарался вынести поскорее найденный способ из стен лаборатории на простор береговых исследований. На поле прибоя — как на поле боя. Айбулатов, Болдырев, Егоров… Ударная команда береговиков под руководством профессора вступила в действие с мечеными песками. На золотистом песочке Анапы на Черном море провели первые опыты. Отрабатывали звездную операцию.

Весть о новом методе меченых песков не то что привлекла внимание, а прямо всполошила ученый мир береговиков. Запросы из Англии, из Франции, из Америки, от ученых социалистических стран. Профессор Зенкович демонстрировал его на Китайском море в Китайской Народной Республике. А потом в Польской Народной Республике — вон там, по ту сторону Самбийского полуострова, вместе с Болдыревым они загружали «звездочки» в польские воды.

Ну и пришла очередь здесь, на литовском побережье, на Куршской косе, влить в прибойную зону хорошую дозу новейшего патентованного средства.

Галя Орлова и Наташа Кривоносова привезли с собой банки с драгоценным звездным веществом (шофер по дороге все допытывался: что там — варенье или какая аптека?). Привезли мощную «солнечную» лампу, фильтры для отсеивания ультрафиолета от других лучей. Новая техника. Но в береговых экспедициях без робинзоньих хитростей все равно не обойтись. Здесь поневоле каждый — мастер на все руки.

По науке, должен быть барабан-смеситель. А у них здесь старая бочка, выброшенная на берег, которую они проткнули осью и положили на самодельные стойки. Чтобы вращать с двух сторон за рукояти. Засыпали в бочку песок, взятый тут же, со дна, на полосе исследования. И туда же в бочку — чудодейственный желтоватый порошок из привезенной банки. И крутили, крутили бочку-барабан, пока там все как следует не перемешается. А потом еще больше туда же песка и еще вращали и вращали эту чертову мельницу. До седьмого пота — все мужчины подряд, пока полновластная Галя Орлова не сжалилась: ну, пожалуй, хватит. По науке полагается, говорила она, по крайней мере оборотов двести. Тогда можно считать, что смесь готова.

А женская часть экспедиции под присмотром Наташи Кривоносовой готовила в котле над костром «зелье старой ведьмы». Бросали в котел сушеную травку агар-агара, варили из нее липкий кисель. (Не хватало только заклинаний!) И когда Наташа сказала: «Поспело!» — влили туда же, в бочку. И опять вращали и вращали. Положенные сотни оборотов.

А потом ждали, чтобы смесь остыла. И после выложили ее на растянутый брезент. И так оставили на солнышке, на ветру. Пусть сохнет. День, другой… А потом промывали. Несколько раз тщательно промывали. И снова — пусть сохнет. Наконец эта рыхлая масса, хорошо перемешанная и, как говорят, насухо просушенная — по виду самый простой песочек, но уже весь превращенный в невидимые звездочки, — наконец масса эта, можно считать, готова к главному действию. Меченый песок.

Главное действие заключается в том, что его надо забросить теперь в море, на дно, в нескольких точках. Забросить — значит идти с тяжелой порцией смеси в полиэтиленовом мешке в намеченную полосу разрушения волн и штормовых течений, и нырнуть там головой вниз ко дну, и вспороть ножом мешок, и высыпать его содержимое именно в то место, куда забит заранее указательный стержень.

Обязательно туда, где стержень. А то нырнет человек под волну, вспорет мешок, быстро высыплет, но… Или он слишком поторопился, или волна откинула его в сторону, или просто потерял там под водой ориентировку. И не попал в точку, отмеченную стержнем. Промахнулся! А надо непременно в точку. Она отмечена стержнем, а стержень запеленгован теодолитом, и номер точки записан в журнал наблюдений. Не попал, так иди снова с мешком и — вниз головой, исправляй ошибку.

Но если и все верно, все равно через каждые два-три часа волнения надо повторять загрузку. Подпитывать высыпанную смесь. «Делать инъекцию». Нахлебаешься!

Кирлис, Минкявичюс, Жаромскис… — все первые пловцы и ныряльщики показывали, на что они способны.

Но вот прошло волнение или серия волнений — и уже другая забота. Проделать операцию обратную. Выловить со дна в разных местах (побольше, побольше точек!) раскинутую по широкому подводному полю звездную смесь. Не всю, конечно, а взятые наудачу грунтовые пробы, в которых могут оказаться следы этой смеси, меченые зернышки. А могут и не оказаться. Пути их капризны.

Они выстроились растянутой цепочкой вдоль берега, лицом к морю. Кирлис, и Минкявичюс, и Жаромскис, и еще двое практикантов. Каждый против очередного створа. Каждый с длинным стаканом-цилиндром в руках. И все разом шеренгой, по сигналу Орловой, идут в воду, неся наперевес стволы цилиндров как боевое оружие. Идут вперед, по грудь, по горло. И там, словно по команде, опускают цилиндры, упирают в дно. И нажимают ногой на боковую педаль — нажимают так, что подвижной стакан глубоко врезается в грунт. А затем стакан, полный придонного песка, втягивают обратно. Взятие пробы. И поворачивают к берегу и тащат с собой тяжелую ношу.

На берегу надо извлечь ее из стаканов. Осторожно, аккуратно! Слегка постукивая по стакану палочкой. Ну, как дети, играющие с песком в куличики. Грунт и должен выйти из стакана целиком, как куличик. Не кусками, не кашей, а столбиком сантиметров в пятнадцать — двадцать. Его и разрежут кухонным ножом на несколько слоев. И отправят каждый слой по отдельности на анализ.

Это всегда любопытная сцена, когда в лагере экспедиции готовят пробы выловленных песков для анализа. Сидят всем скопом за длинным дощатым столом, накрытым гладкой скатертью миллиметровок. И рассыпают, и разравнивают, и отмеривают ложками отдельные порции. И заворачивают в бумажные пакетики — в маленькие, аккуратно сложенные пакетики, как в аптеке. Сосредоточенно занимаясь этим делом, всей артелью. И женщины, и мужчины. И аспиранты, и практиканты, и кандидаты.

Каждый пакетик помечен номером и датой: откуда, из какой точки взято и когда взято.

И начинаются сеансы в затемненной палатке.

Там, в палатке, Галя и Наташа, высыпав из пакетика на маленький походный столик порцию выловленного придонного песка, разравнивают его линеечкой очень тонко, чтобы песчинки лежали по возможности в один слой. И включают лампу солнечного света. И, пройдя через фильтр, падают на столик невидимые ультрафиолетовые лучи. Можно было бы и прямо получать их от солнца, как делают на юге. Но балтийское солнце неверное — в любой момент его может затянуть, и надолго. Приходится брать солнце искусственное. Лагерный движок тарахтит вовсю, как бы возвещая о том, что там происходит, в затемненной палатке, куда он дает сейчас ток.

А в палатке под прикосновением невидимых лучей загораются вдруг на поле экспериментального столика, как на черном небе, яркие звездочки. Одна, две, три… Меченые песчинки. Галя и Наташа их тщательно пересчитывают. И невольно на них любуются.

Сверкают ли они отдельными точками или большими созвездиями, как во мраке вселенной, — все равно их надо все пересчитать по одной. И записать в журнал наблюдений.

«Китайская работа!» — шептали мужчины, потихоньку ретируясь. Даже на веревке в прибой — им больше по душе.

Но вот молчаливую Роже Стаускайте такая работа не пугает. Это ведь ее стихия, ее специальность — бесконечный строй песчинок, сквозь который она воспринимает весь мир береговых процессов. И теперь она сидит часами в затемненной палатке вместе с Галей и Наташей, отмечая каждую искорку меченого песка. Одну за другой. Трое звездочетов, созерцающих глубины подводной астрономии.

Из этих подсчетов составят они «звездную карту». План-схему подводного участка, где производился опыт. Кружочки, кружочки, по-разному заштрихованные. Одни отмечают места, куда забрасывалась смесь в начале опыта. Другие — места, где обнаружены после шторма скопления меченых песчинок. Россыпь кружочков, наглядно показывающая — куда и как передвигались наносы. Пути их перемещения. Как на ладони.

И тут же, на схеме, — уже знакомые нам плавно изогнутые стрелочки. Трассы прослеженных штормовых течений. Легко сопоставить. Движение воды — и движение наносов.

Неужели и впрямь мы видим этот таинственный процесс? Лицо его величества Большого потока, вокруг которого предпринимается столько научных усилий.

— Ну, если и не все лицо, то все-таки уже определенные его морщинки, — рассмеялся Кирлис в ответ на наше воодушевление.

На кончике карандаша

А все-таки как заманчиво: взять бумагу, карандаш и подсчитать в тиши кабинета Большой поток в целом. Представить его не по отдельным «морщинкам» на том или ином участке, где удалось забросить меченые пески, а сразу в общем виде, на большом протяжении. Ну, скажем, по всей дуге косы, которая лежит как памятник его могуществу.

Когда-то такой подсчет произвел Рудольф Янович Кнапс, открывший явление Большого потока. Единый мощный поток вдоль этих берегов, направленный с юга на север. Научное представление, ставшее уже почти азбучной истиной, которую они сами здесь, в группе Гуделиса, не раз повторяли, рассуждая над географией косы.

Но с тех пор как Кнапс утвердил это представление, прошло уже добрых три десятка лет. Немало воды утекло! Да и берега эти стали куда более изученными. И возникала мысль…

— А что, если попробовать? — пришел Кирлис к Гуделису с вопросом. — Попробовать снова подсчитать Большой поток.

— Пробовать всегда полезно, — резонно ответил Гуделис. — Если, конечно, имеется возможность.

Возможность как раз появилась. Интересная возможность. В лаборатории Лонгинова был разработан новый способ теоретических расчетов вероятного движения наносов.

Кнапс вел нить своих вычислений от ветров, которые дуют на море. От ветров здесь все происходит — и волны, и течения, и передвижка наносов. От ветров начинал и Лонгинов. Сила ветров, направление ветров… Но дальше он выстраивал цепочку вычислений иначе, по-своему. И все приводил к величине энергии — энергии наносодвижущего потока. Киловатты на метр — вполне определенная, ощутимая величина, которая сейчас запросто гуляет чуть не по всей современной технике.

— Можно почти потрогать рукой, — говорил Кирлис, пробуя заразить нас своим увлечением новым методом.

Лонгинов сделал и другое. Подумал о тех, кто будет корпеть над такими вычислениями. Как облегчить им трудную процедуру? Перевел уравнения, которые нужно при этом решать, на язык чертежей-номограмм. Сетка построенных точек и линий между ними, по которым, прямо ведя кончиком карандаша, и приходишь к ответу. Куда и с какой интенсивностью на таком-то участке берега, при таких-то ветрах должны перемещаться наносы. Тоже своя привлекательность! Она еще больше зазывала Кирлиса пройтись вот таким образом карандашиком по берегам косы.

Итак, ветры. С них все начинается.

Он снова прогулялся в Ниду на метеостанцию — «попить чайку» у Кайриса. И вышел от него, унося под мышкой целую охапку ветров. Сводки всех ветров, дующих здесь над косой за последние десять лет. Все эти веяния и порывы, которые местные рыбаки именуют «юринис», «саксинис», «зиеминис»… А в сводках выражены метрами в секунду и углами румбов. Западный, юго-западный, северный…

Подсчитал их средние значения и увидел: сводки за шестьдесят третий год отражают наиболее типичный ветровой режим для района косы. Эти ветры шестьдесят третьего года и пустил он в мельницу вычислений по формулам и номограммам нового метода.

Когда месяц спустя Кирлис положил Гуделису на стол результаты своих подсчетов и составленную на их основании схему Большого потока, Витаутас Казимирович долго смотрел на нее, на эту схему, не произнося ни слова.

— Знаете, это надо переварить, — сказал он наконец.

Ему, вложившему в свое время тоже немалую долю в доказательства и признание Большого потока, все это показалось таким, что сразу и не воспримешь.

— А вы не ошиблись? — естественно вырвалось у него.

Кирлис забрал свои бумаги; пришел через две недели. Нет, повторный подсчет ничего не исправил. Опять те же цифры. А главное — опять та же расстановка знаков плюс и минус при них. Плюс — означающий вероятное движение наносов на север. Минус — движение на юг.

Так что же в этом особого, что могло произвести такое впечатление?

А получилось вот что. Цифры и знаки утверждали… Сначала все идет как по Кнапсу. От Самбийского полуострова, от основания косы, по ее берегам, примерно до середины всей дуги. Идет единый мощный поток наносов в общем направлении с юга на север. Знаки плюс в расчетах для этой части косы явно преобладают над минусами. С юга на север. Как привыкли давно уже так представлять.

Но вот дальше… Дальше, уже к оконечности косы, картина на бумаге расчетов складывалась совсем иная. Совсем не похожая на то, что можно считать продолжением того же единого потока. Напротив. Цифры и знаки показывали, что на этом отрезке вдоль берегов должен происходить как раз обратный процесс. Обратный! Преимущественное стремление наносов уже не с юга на север, как полагалось бы, а напротив — с севера на юг. Вот они, знаки минус, которые вылезают здесь на первый план. Значит, что же? Значит, в этом месте косы должен идти другой поток, навстречу первому. Пусть не такой мощный, как тот первый, но все же вполне определенный. Другой поток. Противоположный.

А между ними — прямо как на войне — нейтральная, ничейная полоса, где ни тот, ни другой поток не имеет явного преимущества. В подсчетах примерно столько же плюсов, сколько и минусов. Наносы должны мотаться в обе стороны вдоль берега, и туда и сюда, без заметного перевеса. Берег равновесия — по научной терминологии.

Итак… Его величество Большой поток, который покорял всегда их воображение, которому они невольно поклонялись как язычники, приписывая ему единую безраздельную власть, — Большой поток, выходит, должен вдруг уступить часть этой власти другому. Идущему против него.

Не один, а два Больших потока действуют вдоль косы! Таков вывод, упрямо вытекающий из того, что насчитал карандаш Кирлиса. Есть отчего смутиться!

Но позвольте, в их распоряжении есть еще и другой материал. Наблюдения в натуре, собранные здесь же, на берегах, за эти годы. А что они говорят? Можно вспомнить… И они вспоминали, как по-разному ведут себя подводные валы — в южной части косы и в северной. И как по-разному меняется в этих частях береговая линия, прихотливо изрезанная чередой малых бухточек и мысов. Все — от движения наносов. Все — от работы разных потоков.

И все это как будто не противоречит тому, что показывают сейчас значки на бумаге. Так по крайней мере осторожно резюмировал Гуделис.

— Не противоречит? — переспрашивал Кирлис. — Подтверждают! — уточнил с нажимом.

Он переписал свои расчеты, схему, приложил объяснительную записку и отправил в Москву Владимиру Витальевичу Лонгинову.

Лонгинов ответил без промедлений: «Не вижу в Ваших вычислениях никакой ошибки. А если сходится с наблюдениями в натуре, тем доказательнее».

Конечно, он был доволен, что его кандидат не спит, все время что-то ищет. Даже после того, как защитил диссертацию. А это далеко не со всеми бывает!

Кирлис отправил и другой пакет. В Ригу. Рудольфу Яновичу Кнапсу.

Рига довольно долго хранила молчание. Это что-то уже предвещало. Наконец пришел ответ. Целая тетрадь замечаний. Подробный разбор записки Кирлиса, по объему гораздо больший, чем сама эта записка. Пункт за пунктом о том, как надо понимать явление Большого потока. Контррасчеты и контрвыводы. И некоторые соображения — вернее, сомнения — по поводу нового метода вычислений. Когда дело касается проблем его родной Балтики, береговых исследований, Рудольф Янович не щадит ни времени, ни сил. А уж тем более когда кто-то берется что-либо опровергнуть.

…Квартиру Рудольфа Яновича Кнапса мы разыскали в неказистом доме на безлюдной окраинной улице, особенно тихой в такой воскресный день, когда вся Рига пребывает как бы в некотором оцепенении отдыха, а все, кто может, в такую хорошую погоду укатили в электричках на взморье.

В большом рабочем кабинете, где мы сидим, стены сплошь заставлены стеллажами — книги и пухлые папки, и все по Балтике, по гидротехнике, береговым сооружениям. Нас разделяет внушительный письменный стол старой работы, на обширном поле которого, вероятно, так удобно расстилать простыни карт и схем. Сидим вдали от берегов косы, но в разговоре нашем мы, конечно, там, на этих берегах, которые подверг своим расчетам Кирлис.

— Молодые всегда хотят произвести переворот, — снисходительно улыбнулся хозяин. — Но они не всегда все учитывают. Я написал ему, что я думаю.

Старый знаток Балтики не собирался легко принимать всякие поправки к Большому потоку. Он готов был спорить. Как делал уже не раз на протяжении долгих лет, доказывая и защищая выношенную, выстраданную в разных дискуссиях схему потока.

— Они смотрят слишком близко к берегу, — провел он ребром ладони перед собой по краю стола. — А надо еще вон куда! — потянулся через стол и снова провел ладонью. — Мористее зоны бурунов. Там тоже искать ответы. Тогда и подводить общий баланс, — добавил уже без улыбки. Он растворил дверку массивной тумбы стола, извлек из ящика рукопись и потряс ею в воздухе: — Вот я приготовил. Весь объем вопроса. И как надо вести расчеты. Пусть напечатают. Тогда и сойдемся в открытую!

Глядя на его раскрасневшееся лицо в обрамлении почтенных седин, мы остро почувствовали, что научная истина бывает не только делом эксперимента, наблюдений, вычислений, но и делом собственной жизни.

…Уж так повелось, что профессор Гуделис, вероятно в силу своего характера, должен нередко выступать в роли примирителя спорящих сторон. «Разнимать петухов».

— Да, — подтвердил он, — спор идет. На то и наука. А нам действительно следует шагнуть подальше. Мористее зоны бурунов, как говорит Рудольф Янович. Там, за последними подводными валами, волны в сильные штормы тоже достают до дна, поднимают наносы, образуют течения. И кто знает, может, как раз там-то и проходит основной поток наносов. Его главное русло. И он восполняет тот разрыв потоков у берега, который обнаружил в своих подсчетах Кирлис. Попробуем и оттуда извлечь кое-какие факты. Время созрело.

Словом, чем больше они изучали с разных сторон свойства Большого потока — и в природных условиях, и в кабинетных расчетах, — тем сильнее убеждались, какое это далеко не простое, а сложное, многообразное и даже своенравное явление в жизни прибрежной зоны — Большой поток.

…Мы смотрим в беспокойную даль прибоя, куда зовут исследователей не решенные еще вопросы. Тяжелые вспененные валы перекатываются там на порогах «белой полосы». А надо еще мористее… И по правде, нам показалось: ой, как далеко все-таки, неуютно туда идти! За добычей новых фактов.

«Весулас-67»

Никогда не знаешь до конца, что еще можно ожидать от моря. Оно возьмет да и выкинет вдруг такой номер!

В тот октябрьский день, казалось, ничто поначалу не предвещало того, что потом произошло. Тихий ласковый день, настоящее бабье лето. Коса купалась в тепле солнечных лучей.

К вечеру потянул с моря «юринис». Дело здесь обычное — ветер. Правда, пришло предупреждение: ночью ожидается шторм. Этим здесь тоже никого не удивишь. Пусть даже сильный шторм. В море на ночь, конечно, никто не вышел. Рыбаки, как полагается в таких случаях, оттащили тягачом свои суденышки — дорки — подальше от воды, в глубь пляжа, почти к самому валу авандюн. И коса мирно заснула под привычные шелесты, посвистывание ветра.

Но шелест вскоре обратился в шум. И в свирепый свист. И в рев. И в стон. И какое-то содрогание, словно подземные громы, шло оттуда, с моря, и проносилось по косе. И все сильнее, ожесточеннее. Час, другой, третий…

Люди уже не спали, с тревогой слушая во мраке, что там творится, за их стенами. Электричество отказало.

Оттуда, с запада, все это ворвалось на Балтику, с просторов Атлантики. «Ураган-67», как его потом назовут. «Весулас» — по-литовски, что значит — самый сильный, какой можно себе только представить. Атлантика дула во все мехи. Десять, двенадцать баллов… — считали на метеостанции. Скорость ветра сорок метров в секунду… А дальше… рассказывая про это, только махали рукой.

Это была ночь, когда волны поднимались стеной. И был такой гигантский нагон воды на берег, что море поднялось до краев защитного дюнного вала и перехлестывало через него. Это была ночь, когда поднятые по тревоге рыбаки бросились спасать свои дорки, пытаясь оттащить их еще дальше, за авандюны, но многие суденышки были уже разбиты. Ночь, когда поселки косы уже остались не только без света, но и без всякой связи — и телефонной, и телеграфной. Когда по лесам прокатывался невообразимый гул и грохот, словно ломил по ним напролом фантастической мощи каток. Когда Альфонсас Кайрис кинулся все-таки из своего домика метеостанции у залива и, освещая себе путь лучиком карманного фонарика, пробирался сквозь ураган — и перебежками, и чуть не ползком — на морскую сторону, где стояла его новая метеовышка с приборами. Полез на нее по наружной металлической лесенке, едва отрывая ногу от перекладин, — так прижимал ветер. «Весулас»!

Он бушевал всю ночь. А с рассветом, часам к шести, вдруг успокоилось. Почти так же внезапно, как и началось. Ураган промчался дальше на материк, ломая, сокрушая и там, но все же постепенно истощаясь в своей ярости.

Тишина воцарилась на косе. Странная тишина после всего, что было. Вставшее солнце осветило последствия ночи. Сугробы песков, наметенные в поселке повсюду. Скатерть песков на асфальте. Поваленные столбы, деревья. Опрокинутые, иногда даже сплющенные киоски, будки, сорванная с крыш черепица, осколки стекла… Жуткое похмелье.

В лесах ураган прочесывал не то что прогалины или просеки, а валил сразу по большой площади, превращая стройную рощу в поле павших после сражения — поверженные тела деревьев. Доставалось больше всего высокой гордой сосне, которая не умеет сгибаться, уступая грубой силе. А стоит прямо и так же прямо, ничком рушится наземь. И все они лежали в одном направлении — кроной своей на северо-восток, указывая бег урагана.

Коса оказалась как бы отрезанной от Большой земли. Упавшие деревья завалили главную дорогу, порвали провода. Единственным средством связи между поселками оставалось лишь полевое радио в конторах лесничества. По нему-то и осуществлялись переговоры, когда вышли всем народом на расчистку завалов. И работники лесничеств со своей техникой, и пограничники, и курсанты мореходного училища, и все годные на то жители — кто с чем, как, бывало, на лесные пожары. Пробивались навстречу друг другу из разных пунктов. Шаг за шагом.

Через два дня от перевоза у Клайпеды мог пойти по косе первый транспорт. Фургоны с хлебом. Связисты, как после боя, восстанавливали линии проводов.

…Маленький оперативный отряд из группы Гуделиса отправился по следам урагана на пострадавшие берега. Минкявичюс, Мочякене, Стаускайте. Одетые уже по-зимнему, в толстых стеганках от пронизывающих ветров, объезжали они на газике все знакомое побережье. От границ с Латвией на юг до Клайпеды и по косе, по всем участкам, где им приходилось в последние годы проводить исследования.

Перепаханные пляжи, на которые море выкинуло все, что только могло выкинуть, и, уйдя назад, оставило после себя в назидание. Хаос обломков и мусора. Размытые, обрушенные авандюны. Разбитые рыбацкие причалы.

Но вот и берег их постоянного опорного пункта под Нидой. Но здесь ли они? Берег не узнать. Он какой-то совсем другой. И развороченный защитный вал. Зияющие бреши, проломы. Весь передний склон авандюн срезало совершенно под крутой откос — почти в девяносто градусов. Так обтесало их нахлынувшее море.

Они выгрузили инструменты, произвели съемку береговой линии, подножия авандюн. Сравнили с тем, что измеряли здесь раньше. И что же оказалось? За несколько часов урагана защитный вал отодвинулся, отступил от моря на три и даже на четыре метра. По всей линии. Вернее сказать, настолько съел его прибой.

Пробные измерения показали, какую встряску получил и подводный склон. Казалось, на долгую память.

Но прошло затем не так уж много времени. Ранней весной они приехали сюда опять, в свою обычную экспедицию. Снова все подвергли на берегу контрольным измерениям. И что же? Почти все приняло свой прежний, обычный вид. Как положено на этом участке, в этой части косы. И контур береговой линии, и профиль пляжа, и профиль подводного склона, и позиции подводных валов — почти все восстановилось. Само собой восстановилось.

Природа вновь проявила свой великий принцип — сохранение равновесия. Ураган, как мимолетная крутая сила, ворвался в жизнь берегов, произвел потрясения. Но более глубокие, постоянно действующие процессы, протекающие здесь ежедневно, ежечасно между морем и сушей, все-таки сделали свое дело, возобладали над случаем и привели все к естественному, законному положению. Это не то что лес, которому нужны годы и годы, десятки лет, чтобы возродить то, что погибло. На морских берегах все перемены — и разрушения, и могучая тяга к восстановлению — осуществляются гораздо стремительней. Если, конечно, человек не изуродует этот процесс своим неумелым вмешательством.

— А много ли мы знаем о том, как происходит этот процесс восстановления? По каким схемам? — задал вопрос Гуделис на совещании группы, когда все собрались обсудить итоги последнего выезда на берег.

Спрашивая у других, он спрашивал и у самого себя. «Весулас-67» заставил об этом очень задуматься. Искать формулы равновесия.

Одна тысяча приседании

Что бы они ни изучали здесь, на берегах, какие бы ни ставили опыты, все равно им остается еще одна работа. Постоянная, непременная работа. Именно работа — иначе не скажешь.

Выйдя утром на берег и поглядев на притихшее море, Кирлис говорит:

— Нам любезное приглашение. Собираемся!

Сборы недолгие. Они ставят на берегу пару больших щитов, белый и красный, один за другим, — самодельный створ для ориентировки. Сталкивают лодку в воду, грузят необходимое снаряжение и отчаливают.

Кирлис — на веслах. Минкявичюс — на кормовой скамеечке, с тетрадкой на коленях и карандашиком в руке. Жаромскис — на носу. Между ними уложены стопки пустых геологических мешочков. И тут же, у ног, — свернутый в бухту канатик лота и толстая веревка заборного трала. И сам этот трал — железная разинутая пасть с клыками.

То, что они сейчас должны проделывать, похоже на то, что они пробовали и раньше, когда Кирлис с волнением и надеждой подбирался к тайнам подводных валов. Но теперь такие выходы в лодке стали для них обычным занятием. Будни! И название этому вполне будничное: промерно-грунтовые работы.

А на самом-то деле…

Кирлис гребет, стараясь держать курс лодки все время строго по прямой к берегу, посматривая на створ. Если виден с лодки только один передний щит — белый, значит, гребешь правильно. Но едва из-за белого начинает выглядывать красный, значит, лодка отклоняется от прямой! Поправляй курс! Пока щиты снова не сольются в один. Только так держать, по прямой!

С берега за лодкой непрерывно следят. На холме авандюны у треноги теодолита стоит Роже Стаускайте и, прильнув глазом к трубе, ведет ею за лодкой, словно держа на прицеле. Рядом сидит на песке Стасе Мочякене, на коленях у нее такая же разграфленная тетрадка с карандашиком, как и в лодке у Минкявичюса. Они тесно связаны сейчас друг с другом общей нитью наблюдений — трое в лодке и двое на авандюне.

Пройдя с десяток метров, Кирлис тормозит веслами. Остановка. Минкявичюс высоко взмахивает белым флажком. Это сигнал девушкам на авандюне: засекайте точку! Сам он помечает в тетрадке точку номер один. Теперь надо не мешкать. Римас Жаромскис забрасывает с носа лот. Тяжелая чушка моментально уходит на дно, натягивая канатик. А на канатике — отметки через каждые полметра. Римас выкрикивает глубину. Минкявичюс проставляет ее в тетрадке.

Кирлис и Жаромскис надевают на железную шейку трала мешочек, закрепляют резиновым кольцом и погружают зубастую челюсть в воду, перебирая руками веревку. Чу! Лег на дно.

Медленно протаскивает Римас тралом по дну, чтобы забрать побольше грунта. Трал делает свое дело. Загребает зубами слой придонного песка и сам отправляет его, когда дергают за веревку, в подвязанный мешочек. Словно проглатывает.

Теперь — обратно его, на поверхность. Перебирая веревку с отяжелевшим грузом, перегнувшись над бортом, Римас тянет наверх. Зыбкая лодочка танцует под ногами. Наконец показался! Железную челюсть с мешочком подхватывают вдвоем и кладут на днище. Пузатый, истекающий водой улов. Его отвязывают и снабжают биркой: против какого створа и на какой точке взята эта грунтовая проба.

А на берегу, на авандюне, девушки производят свою операцию. Роже засекла остановку. И громко читает по лимбу теодолита угол, под которым лодка видна в этот момент. Тридцать градусов семнадцать минут! Стасе записывает угол в тетрадку — под тем же номером точки, что записал у себя и Минкявичюс.

Точка зафиксирована. Минкявичюс кружит флажками над головой. Поехали дальше.

Еще несколько метров, и новая остановка. Следующая по номеру точка. И опять та же процедура. И в лодке, и на авандюне. Промер глубины. Взятие грунта со дна. Засечка угла. Обоюдная запись в тетрадках… Монотонно повторяющаяся процедура. Шаг за шагом, по мере продвижения лодки все дальше и дальше по прибойной зоне. Все глубже туда, на дно, падает лот, опускается трал, и все дольше, тяжелее приходится выбирать их обратно.

Даже в трубу теодолита трое в лодке видны уже совсем меленько. И к тому же в перевернутом виде, вверх ногами, — таково уж устройство оптики. Но к этому можно привыкнуть, к столь странному изображению. Лишь бы они сами там не перевернулись со своими приседаниями и перегибаниями через борт вместе с грузом.

А то ведь было однажды… Когда они еще впервые охотились за подводными валами, москвич Юрий Долотов, помогая им, сидел на корме, вел запись в тетрадке, на остановках сигналил флажками. И вот встал в лодке, чтобы с берега было легче различить его взмахи. И вдруг исчез. Бултыхнулся за борт. Только голова его выпрыгивает из воды. Как буек. Одной рукой он под себя подгребает, а другую вытянул вверх и в ней крепко держит тетрадку. Юра отчаянно борется с физическим законом погружения, оберегая драгоценные записи. А то весь опыт насмарку и все проделывать заново.

Так, представьте, первое, что схватили, спасая от гибели, и была эта тетрадка. А уж потом… Юру втащили на борт, посадили на скамеечку. Он страшно сердился, обвинял того, кто был на веслах: «Дернул сразу как сумасшедший!» Но постепенно остыл, вернее — отогрелся, занятый новыми измерениями от точки к точке. И стал уже тоже посмеиваться вместе с другими. А потом и вовсе говорил философически, что наука требует жертв. Вполне законно.

Случай этот запомнился. Он научил их балансировать в лодке. При всех манипуляциях, как и в тот момент, когда они меняются местами. А меняться надо. Хоть немного получить передышки в этой смене обязанностей: кто на весла, кто на поднятие грунта… Нельзя позволить себе все приостановить и просто посидеть отдыхая. Всю серию намеченных промеров надо проделать по возможности сразу, по возможности быстрее. В считанные часы. Море не дает много времени. Каждый час может наступить перелом, пойдет волна и начнет месить, перекраивать подводную архитектуру — и профиль дна, и наносы на нем. Тогда опять все сначала.

Меняются и на авандюне за теодолитом. Глаз очень устает держать все время на прицеле маленькую лодку. Связь между ними неразрывна. Операция продолжается.

Двадцать, тридцать точек надо прощупать на подводном профиле в одном направлении — против каждого створа. Двадцать, тридцать раз забросить и вытянуть лот. Двадцать, тридцать раз опустить и поднять трал с мешочком. А створов они устанавливают обычно не менее четырех, чтобы охватить измерениями какой-то фронт прибрежного участка. Стало быть, все помножить на четыре. И общее количество точек. И собственное напряжение сил.

Кто-то из них в шутку подсчитал: за каждую такую прогулку в море всем надо проделать примерно до тысячи приседаний, опуская и поднимая грузы со дна. Тысячу приседаний.

Черный хлеб науки!

— Надоедает? — спросили мы у Кирлиса.

Он только пожал плечами:

— Работа! — И добавил: — Но если знаешь цель…

Все, что записано у них в тетрадке на лодке и в тетрадке на авандюне, они сведут потом вместе. Величины глубин и величины углов, показанные теодолитом. Номер в номер. И построят по этим данным на листе миллиметровки ряд точек — двадцать, тридцать точек, — соединив их общей линией. Профиль подводного склона. Профиль в том месте, где они прошлись с промерами в лодке, проделывая свою «тысячу приседаний».

Через некоторое время, после шторма или нескольких штормов, они снова пройдутся в лодке по той же линии. И получат новый профиль. И будут сравнивать их друг с другом. И подсчитывать прибыль-убыль наносов по склону.

Профессор Зенкович установил очень важное положение в жизни морского дна. Если бы волны обрабатывали подводный склон все время одинаково, как бы в одну сторону, то последствия были бы печальными, пожалуй, катастрофическими. Ни один склон не устоял бы против такой однобокой утюжки. Его бы беспощадно размыло, свалило бы наносы в бездны глубин или, напротив, вынесло бы все наверх, на пляж, изуродовав его до неузнаваемости. Никакое более или менее устойчивое состояние берегов было бы невозможным.

Но в том-то и дело, что в самой природе моря действует механизм, устраняющий такую угрозу. Зенкович подчеркивал: волна влияет на дно, но и дно влияет на волну. Как только на подводном склоне образуется под действием волн какая-нибудь ощутимая перемена — новый уклон, сильная впадина или горб, — все это начинает влиять на волны, на характер их подхода и разрушения. Стало быть, меняет их работу. Волны уже по-другому действуют на дно, по-другому гонят наносы. Наступает такое положение, что волны и дно приспосабливаются друг к другу. Прекращается однобокий процесс угона наносов. Наступает равновесие. А новый профиль дна становится профилем равновесия.

Странно звучит: устойчивость, равновесие в результате бесконечно непрестанных перемен. Но так оно и есть. В том-то и состоит вся быстротекущая, изменчивая, но вместе с тем и постоянная жизнь морских берегов, прибрежного мелководья. За ней и приходится все время следить, за этой тайной жизнью на дне, снимая все новые и новые профили дна с каждым выходом в лодке. Из месяца в месяц. Из года в год. Почти подряд по всем участкам побережья.

Идут в дело и мешочки с песком, извлеченные со дна. В тихой, молчаливой комнате Отдела географии Роже Стаускайте подвергает каждый улов тщательному опросу: где, в каких точках профиля обнаружены те или иные наносы? Вот полоса более крупных песков. Вот более мелких. Фракция 0,5. Фракция 0,25. Вот песчинки более гладкие, окатанные. Вот с резкими гранями, угловатые. А вот скопление гальки. Великий сортировщик — морская волна раскладывает по дну песчаную мозаику. А Роже Стаускайте раскладывает то же по таблицам и диаграммам.

Особо следит она за разноцветными зернышками тяжелых минералов, таящихся в выловленном песке. Важные спутники прибрежных наносов. Они, как «звездочки» в опытах с мечеными песками, указывают на протекающие здесь процессы, на движение потоков, — эти естественные, самой природой меченные частицы. Зеленоватый глауконит, солнечный янтарь помогли в свое время Гуделису подтвердить существование Большого потока. Тяжелые минералы помогают и сейчас распутывать многие нити береговых перемен. И Роже Стаускайте ведет этим камешкам строгий учет, заставляя их выдавать свое присутствие по степени преломления света под микроскопом.

В комнатах Отдела географии — в шкафах и на шкафах, на столах и подоконниках и даже в углах — живописно располагаются всякие папки, связки, батареи чертежных рулонов… — материалы промерно-грунтовых работ. Профили подводных склонов, диаграммы песков. Их количество растет, накапливается. Отсюда, из этих папок и рулонов, вместе с результатами других наблюдений и должны выйти страницы, главы, а может быть, и тома того, что называют здесь коротким словом — кадастр. Описание родных берегов.

Как существуют для дальних плаваний лоции — описания морских путей, так должны быть свои путеводители и по береговым зонам. Для всех «берегопроходцев». И геологам, и гидротехникам, и строителям, и капитанам прибрежного плавания, и инспекторам природной охраны… Кому только нужно. Карты, схемы, характер пляжей и подводного склона, режимы течений и наносов, составы песков и строение авандюн… Короче — кадастр. Кадастр морских берегов. Идея, которую уже давно выдвигают, выхаживают Зенкович и Лонгинов.

В Москве в лаборатории береговых исследований стоят на книжной полке четыре солидных тома в твердых корешках. Кадастр берегов Черного моря. Результаты многолетних наблюдений, проведенных сотрудниками лаборатории во главе со своим неукротимым профессором. Четыре тома — пример другим. Ученые видят целую библиотеку таких томов: кадастры по всей «белой полосе» вокруг страны. Большая мечта? Прежде всего — большая практическая задача.

Мы продолжаем следить с авандюны Куршской косы, как трое в лодке, продвигаясь шаг за шагом в море, выполняют свою очередную «тысячу приседаний», — и представляем себе еще какие-то томики, выстраивающиеся в ряд той самой будущей большой библиотеки.

Есть служба погоды. Есть служба лесов. Даже служба дюн… А служба морских берегов? Ну, право же, они этого заслуживают.

Прощай, Куршю Нерия!

Уже дуют поздние весенние ветры.

Лагерь экспедиции понемногу пустеет. Работа на берегу закончена. Программа наблюдений, выработанная и обсужденная еще в Вильнюсе на совещаниях у Гуделиса, — программа, в общем, выполнена.

В общем… Природа, игра стихий не всегда хотят пунктуально следовать даже самой разумной программе. Непредвиденный налетевший шторм может задержать наблюдения и на неделю, и на полторы. Еще хуже затяжные дожди, когда в стеклах дальномерных приборов висит какая-то муть. Надо выждать.

Но разные задачи — и разные причины ожидания. Кирлису и Минкявичюсу нужно выйти на лодке для промеров дна — им нужно море спокойное. Игорю Шадрину нужно, напротив, море бурное, — он приехал в лагерь из Москвы на считанные недели, провести эксперимент по динамике прибойного потока, и ему затянувшийся штиль вовсе ни к чему и попросту раздражает. А Людвикас Лукошявичюс, помогая товарищам в прибрежных работах, все-таки с тоской посматривает на горизонт — ему нужно туда, в открытое море, к большим глубинам, где он должен с борта корабля брать грунт с этих больших глубин и по взятым пробам устанавливать канувшие берега древнего Литоринового моря — предшественника Балтийского. Лукошявичюс ждет прихода специального судна, а судно что-то не приходит.

Случалось ли вам видеть киногруппу, приехавшую на натурные съемки и ожидающую погоду? Ждут яркого солнца, а солнца все нет. У группы простой!

Похоже на то и в лагере береговой экспедиции, когда антракт затягивается. Кто забирается в домик-вагончик и, пристроившись у раскладного столика, принимается за первичную обработку ранее собранных наблюдений. Кто почитывает прихваченные из академии научные журналы. Студенты-практиканты раскрывают со вздохом свои опостылевшие записи лекций. Из палаток доносится треск и сдавленный говорок транзисторов. Выискивают какое-нибудь поручение в поселок. Подольше сидят за длинным обеденным столом, растянув над ним брезент… А в общем, все томятся и ждут у моря погоды. Просыпаясь рано утром, Кирлис, еще лежа на раскладушке, пытается по шуму березы над его палаткой определить: ну как сегодня там, за авандюнами на море, сколько баллов?

Изволь потом нагонять упущенное. Но, в общем, все как-то в конце концов устраивается. И нагоняют. И нужные наблюдения накапливаются. Программа осуществляется. Пора в Вильнюс, за лабораторные столы, за камеральную обработку. Уже дуют поздние осенние ветры.

Лагерь свернут. Разобраны и сложены в аккуратные тюки походные палатки. Упакованы приборы, инструменты, мешочки с пробами грунта. Перевязаны в пачки разные бумаги, полевые дневники. Наиболее тяжелое, громоздкое оборудование уже отвезено на метеостанцию к Кайрису, который по старой дружбе хранит имущество береговиков в своих сарайчиках. Остальное будет погружено на машину для отправки в Вильнюс.

Научные сотрудники, аспиранты и практиканты — загорелые, обветренные, намотавшиеся за все месяцы, но уже сменившие свой береговой робинзоний вид на вполне городской — один за другим покинули лагерь, отправившись к себе по домам. Кто в академию, кто за учебные столы университета или пединститута. Лагерь опустел, как-то осиротев.

Остались только двое: Кирлис и его «верный оруженосец» Римас Жаромскис. Они приберут последнее и будут ждать машину. Вдвоем на опустевшей песчаной поляне среди песков авандюн.

Ночуют они теперь не в палатках, а в домике-вагончике, навалив на пол мягкой горкой несколько тюфячков. Кругом — разные экспедиционные вещи. И фотоаппараты, и ящичек с микроскопом, и подводные маски, и полевые бинокли, и карманные фонарики, и резиновые сапоги, и молоточки, и топорики, и связанные чертежные линейки, и механическая заводная бритва (движок демонтирован), и тяжелые стопки книг… Нет только в правой части вагончика импровизированного гардероба: натянутых проволок, на которые члены экспедиции вешали на плечиках под целлофаном свою городскую одежду, платья и пиджаки, — уголок, находившийся все эти месяцы под строгим надзором Стасе Мочякене, всегда требующей соблюдения порядка от беспорядочных мужчин. Теперь, когда ее нет, все снесенное сюда имущество покоится в хаотической живописности, среди которой расположились с чисто мужским комфортом двое оставшихся: Вайжгис и Римас.

Глухие вечера перед сном они коротают в вагончике без света, лениво перекидываясь замечаниями. Строительство домика, «Артве»… О том, что их волнует.

Этот небольшой сборный дом начали возводить рядом с площадкой лагеря, также под защитой холмиков авандюн от ветров с моря. Сами рыли и закладывали фундамент, ставили щитовые стены, покрывали временной крышей, чтобы стройка могла спокойно перезимовать. На следующий год, наверное, удастся все отделать — и будет дом! Настоящий, крепкий, просторный дом. В нем они откроют береговую лабораторию. И многое из того, что сейчас приходится ожидать до Вильнюса, можно будет обрабатывать тут же, на ходу, в их маленькой, но все же лаборатории. Красота!

— А что там сейчас «Артве»? — бросает задумчиво Римас.

— Ничего, спит, наверное, на приколе, — отзывается Кирлис.

Шутка сказать, у них теперь собственный моторный бот для исследований. Сущий кораблик, с палубой, вместительным трюмом, с капитанской кабиной управления и с цветными лампочками клотика на мачте — как у людей! А главное, устойчивый на волне. Он позволит им выходить дальше в море, за полосу бурунов, к этим самым двадцатиметровым глубинам, где их должны ожидать новые открытия и ответы на горячие споры.

На моторном боте можно будет установить эхолот и с его помощью прямо прочесывать профили подводного склона, получая сразу на ленте кривую глубин. С точностью до сантиметров. Вот пойдет работа!

Недавно они провели мотобот по Неману, через залив на косу, гордо стоя на передней палубе. Их встретили в маленькой гавани Ниды всей группой и отдали салют выстрелом пробки из бутылки шампанского, но бутылку не стали бить по обычаю о борт, а тут же дружно опустошили ее вкруговую.

И присвоили кораблику имя «Артве» — короткое, но емкое по смыслу старое куршское слово, означающее пожелание: «Дальнего вам плавания!»

Кораблик стоит сейчас там на приколе, в гавани, слегка покачиваясь во сне. И они вдвоем здесь, в вагончике, уже засыпая, тоже видят лучезарные картины будущего.

Последний вечер. Завтра придет грузовая. И они, навалив на нее весь скарб экспедиции, отправятся вслед на своем «13–73». К вечеру собрали все остатки лагерного мусора, сгребли в кучу посередке песчаной поляны, подальше от деревьев, предупредили лесничество, чтобы там не волновались, и разожгли костер. Прощальный костер.

Оба сидят на бетонной трубе и смотрят, как разгорается. Чем сильней разгорается, тем гуще смыкается вокруг темнота. За спиной из-за дюнного вала глухо доносятся шорохи моря. Впереди, где-то за черным лесом, молча стоят вершины больших дюн. И кажется, что сейчас на всей косе никого, кроме них двоих, больше и нет. Только рядом на песчаном бугорке, в кольце уложенной гальки, стоит, как фантастическая фигурка, воткнутая коряга, обработанная, отполированная морем и ветрами. Покровительница их экспедиций. Стоит в отблесках костра и тоже смотрит.

На огонь можно глядеть так же долго, не отрываясь, как и на море. Пока не погаснет. Прощай, Куршю Нерия! До следующей экспедиции!

1976

Новый дом

Все же мы его увидели, этот новый дом. В следующий приезд. С Куршю Нерия не так-то просто распрощаться, даже если ты и не член экспедиции и никак не обязан. Она тянет к себе и тянет.

Среди просторной песчаной котловины под прикрытием волнистого гребня авандюн красуется этот дом, небольшой, в один этаж, но крепкий, хорошо слаженный собственными руками, на совесть. Видно, такой, какой здесь и нужен, способный устоять в случае чего.

Несколько комнат, подсобных помещений, где располагаются разные подразделения экспедиции. Есть где поставить длинные столы для занятий, расстилать на них простыни графиков и схем. И пообедать в сильную непогоду. На полках, на столиках — приборы, записывающие аппараты. День и ночь во время береговых исследований вращаются на них барабаны лент, вздрагивают перья — идет беспрерывная запись ветров, волнений, потоков заплеска. Все, что составляет так называемую гидрометеорологическую обстановку. Расставлены книги, справочники, сложены папки, линейки, угольники, карандаши — вся канцелярия.

Прибрежное морское дно со всеми его уклонами, впадинами и валами прочесывают они теперь довольно лихо эхолотом на моторном боте «Артве», стоя на его открытой палубе в позе завзятых мореплавателей. Начинают уже забывать, как приходилось им выгребать на веслах целыми днями, шаг за шагом, бросая веревку с грузилом за борт — «тысяча приседаний»! — и вести бесконечные записи промеров в школьные тетрадочки. Эхолот сам выдает на широкой ленте кривую морского дна с мельчайшими подробностями, и они могут сопоставлять ее с записями приборов, что стоят в домике. Удобный домик.

Но по-прежнему в разных местах лагеря под прикрытием дюнных холмиков живописно раскиданы разноцветные палатки — индивидуальные «вигвамы» членов экспедиции. В летнее время истинного «береговика» и не загонишь ночевать в душных стенах.

Новый дом для них — и новый этап исследований. Они многому научились, многое познали за прошедшие два десятка лет, за «робинзоний» период, за последующие уроки береговой науки. Можно ставить и дальнейшие, более глубокие задачи.

Новый подход к изучению пляжа. Его строения. Его динамики. Не надо забывать, что пляж — важнейшая часть береговых сооружений, созданных самой природой. Оборонительная полоса, охраняющая основной берег от разрушительного действия волн. Что здесь было, на месте пляжа, и вчера, и очень давно, и как он образовался, и что с ним будет, что можно ожидать? — вот цепь вопросов, которые интересуют, тревожат не только «береговиков»-исследователей, но и многих инженеров-гидротехников, строителей, хозяйственников, разведчиков геологии, да и просто людей, живущих у моря.

Строение пляжа. Известно, разные волнения по-разному откладывают на пляже наносы. То слои мелкозернистого песка, то гравия, то крупной тяжелой гальки. Чересполосица. А какие особенности такого распределения материала? От чего зависит? И можно ли вскрыть какие-нибудь закономерности? При воздействии различных, как говорится, «активных и пассивных факторов».

Среди палаток лагеря часто появляется теперь и синяя палаточка Юрия Долотова — он регулярно приезжает сюда из Москвы, даже в месяцы своего отпуска. Втроем, с Кирлисом и Жаромскисом, разрабатывали они, как на военном совете, план нового сражения.

Поперек всего пляжа прорыты траншеи — от подножья авандюн до уреза воды. Они залезают в них, ползают согнувшись вдоль стенок, на которых представлена как в разрезе вся толща наносов на пляже. Фотографируют, измеряют отдельные слои, их протяженность, угол наклона. Ведут подробное описание. «Слойки» — применяют они несколько кондитерский термин.

Затем начинают «брать колонки». Плоский металлический ящик вдавливают бортами в обнаженную стенку. С силой, но осторожно, чтобы ничего не повредить, не нарушить. Подрезают слой механическим ножом. Снимают начиненный ящик, берут другой и повторяют ту же операцию на стенке через несколько шагов. Один за другим, один за другим — каждый раз в точно отмеченном месте.

Это последняя новинка в их исследованиях. Отборник наносов. Взятие образцов с полным сохранением структуры отложений, по всему разрезу пляжа, — как они распределяются разными слоями.

Залезают с отборником особого устройства и под воду, в приурезовую ложбину, даже на первый подводный вал, чтобы и оттуда извлечь колонки отложений. Но это может только тот, кто носит звание водолаза.

Взятые образцы надо еще препарировать. Ящики бережно везут в поселок Нида, сушат несколько дней на горячих батареях местной теплостанции, везут обратно и укладывают рядами на складе. Есть теперь возле дома такое обширное, просторное помещение, с широкими стеллажами вдоль стен, где разложены в порядке, каждое на своем месте, необходимые инструменты, подсобное снаряжение, запасные части, материалы — все, чем живет полевой исследовательский лагерь. Мечта всякой экспедиции. Здесь же покоятся аккуратно сложенные «поросячьи тушки» — тугие мешочки с песчаной пробой, которые собирают обычно Роже Стаускайте и Стасе Мочякене для литологического анализа. Здесь проводится всякая черная, грубая работа, которой в экспедиции всегда хватает. И здесь же происходит препарирование колонок, взятых с помощью отборника из траншей.

Это чисто мужская работа. Облаченные в штормовки, с марлевыми повязками на голове наподобие чалмы, опрыскивают они из пульверизатора клейкой жидкостью поверхность колонок в ящиках. Стоит туман над ними, резко пахнет химией. Опрыскивают в три слоя. Покрывают марлей. И дают застыть.

И получается тонкая пленка на марлевой подкладке — весь целехонький зафиксированный разрез морских отложений. Его зеркальное изображение. Точный слепок отложений в натуральную величину, со всеми вариациями разных прослоек. Действительно как слоеный пирог. Удобно рассматривать, сравнивать, измерять. А главное, можно свободно манипулировать. Если сложить, например, один к одному штук двадцать таких пленочных монолитов, то получается полная наглядная картина — строение пляжа в разрезе по всему профилю от подножья авандюн до уреза и дальше по подводному склону. Картина, на которую смотрят они сначала как завороженные, а потом начинают дотошно изучать, осмысливать.

И так по одному профилю, по другому. На одном участке побережья, на другом участке. После одного шторма и после другого. После серии штормов. В то время, как там, в домике, работают днем и ночью приборы автоматической записи всей гидрометеорологической обстановки. Учет всех «активных и пассивных факторов», от которых зависят непрерывные перемены на пляже, причудливые перестроения его прослоек.

Глубокая осень. Конец ноября. По всему побережью гуляет пронзительная стужа, падают мокрые хлопья. Обычно все было уже давно свернуто в экспедиции, упаковано и увезено, и «береговики» сидели прочно на своих академических местах в институте на речном берегу Нерис в Вильнюсе, занимаясь вполне сухопутной камеральной обработкой. Но теперь они снова здесь, на морском берегу. С ящиками отборника в траншеях. В конце ноября налетают особо свирепые штормы, когда почти трехметровые волны захлестывают часто до самых авандюн. Очень важные, «продуктивные» штормы — наиболее мощные переработчики пляжей. Можно многое перетерпеть, лишь бы пройти по их следам.

Работают в эти дни в плотных, непродуваемых куртках, а поближе к воде — в гидрокостюмах поверх всего шерстяного. Приходится залезать и в воду, и по «самое горлышко».

Но есть теперь дом, где можно и обогреться, прийти, так сказать, в состояние аналитической способности, сводить данные наблюдений и, наконец, усталым растянуться на ночлег. Домик светится в ранних сумерках огнями, электрокамин пышет уютно теплом, и ток для всех приборов бесперебойно поступает от подведенной высоковольтки с трансформатором, мужчины могут побриться. Домик-лаборатория. А старый трудяга движок уже не тарахтит более и дремлет безмолвно под чехлом в укрытии — так, на всякий случай.

Возвращаются они в Вильнюс с драгоценной осенней добычей — новая серия пленочных монолитов. Их подвергают еще одной операции. Монолиты накладывают на пластины из оргстекла, проклеивают. Все видно как на витрине и надежно в смысле сохранности. Монолит законсервирован. Продержится хоть десятки лет.

И уже возникает мечта: составить постепенно, с годами, целый атлас таких монолитов-картинок. Для истории. Для широких научных обобщений. Законы строения пляжей на побережье юго-восточной Балтики. Ключ к расшифровке — как же происходило строение берегов, пляжей, когда разливались и бушевали здесь в древности гигантские озера и моря…

* * *

Всякая наука становится точной наукой, когда может говорить языком чисел, количественных соотношений. В это точное русло все больше и больше стремятся они ввести свои береговые исследования.

Динамика пляжа. Беспрестанно переменчивые процессы его размывов и аккумуляции. Сколько внимания уделяют этому капризу природы «береговики» разных стран! Сколько общих описаний, сколько общих соображений! Кирлис и Роже Стаускайте подходят теперь к этой проблеме со строгой задачей: выразить процессы размывов и аккумуляции в мере и числе, найти количественные соотношения. Мощность процесса подсчитывают по формуле. Темпы подсчитывают по формуле. Строят кривые изменений, выводя из уравнения, — «кривая близкая к гиперболе»! Устанавливают, когда темпы размыва или аккумуляции становятся то функцией времени, то функцией интенсивности волнений… Вы замечаете, на каком языке они начинают говорить? Математика, наложенная на великую игру моря и суши. Так пытаются они вскрыть самый механизм явления.

Трудно сказать, во что больше всматривается теперь Кирлис в поисках ответа: стоя ли на берегу, в буйство набегающих волн… или в немые бури, разворачивающиеся на лентах автоматической записи. Что же в переплетении различных факторов является главным, ведущим для развития пляжа? Как бы выявить, схватить этот ведущий фактор!

И вот он как будто дает о себе знать. Особая вздымающаяся волна, отличная от обычных ветровых волн. Она приходит, как показывают ленты записей, примерно через каждые сорок — шестьдесят секунд, а то и через несколько минут. Ее период раз в девять больше, чем обычных ветровых. Потому они ее и называют в своих отчетах «длиннопериодной волной». И она несет, эта волна, самый большой нагон на берег, дает максимальные заплески с дробью наносов, вызывая затем интенсивный сгон обратно. Наибольший размах «качелей».

Уже проверено по траншейным исследованиям, по сличению пленочных монолитов, что разные прослойки песков на пляже образуются как раз под воздействием максимальных накатов, — а это ее работа, длиннопериодной волны. И она же, надо думать, наиболее энергично формирует, лепит тот или иной профиль пляжа: вогнутый, выпуклый, ступенчатый… Главный скульптор.

Да, ее появление приходится чаще всего на девятый раз. Стало быть, что же — «девятый вал»! Легендарное число в жизни моря. Старое как мир. Пугавшее еще древних мореплавателей — самая могучая, грозная волна, посылаемая богами в наказание. «Девятый вал», поражавший воображение Гончарова в его плавании на фрегате «Паллада» и ставший темой знаменитого полотна Айвазовского. Они и сами говорят здесь для простоты, вместо длинного «длиннопериодная волна», коротко: девятый. Старый миф, вызывающий у многих лишь снисходительную улыбку, — «девятый вал» — вдруг выступил на сцену их береговых исследований. Проглянул в процентах, выведенных по показаниям приборов.

А нам, безусловно, радостно, что даже современные научные изыскания, с оружием всякой автоматики и электроники, не развеивают все же легкой дымки одного из волнующих преданий человечества.

Профессор Гуделис сказал:

— Мы надеемся, что на основе всех исследований сумеем давать прогнозы. Примерно раз в пятнадцать лет на наше побережье обрушивается сильнейший ураган. «Весулас»! От нас ждут, что же может произойти тогда с береговой полосой, на том или ином участке? Какие пертурбации? И как подготовиться? Надеемся, сможем ответить. Должны ответить.

…Прощаясь на этот раз с лагерем экспедиции, мы нарочно прошли мимо прежнего места его стоянки. Пустынная голая площадка среди дюнных холмиков, на которой ветры уже не раз перевеяли все пески, заметая следы того, что здесь было. Только сбоку, возле деревцев, одиноко стоит по-прежнему невзрачного вида домик-вагончик на кирпичных подставках. Заколоченные окошки, навешенный большой засов. Он, старый друг, служивший им столько лет крышей над головой, прибежищем их научных размышлений!

Все убрали с этой площадки. Но вагончик не тронули. Рука не поднялась. Пусть стоит.

…На одной из центральных улиц Ниды, почти в географическом центре Куршской косы, высится на зеленой площадке стройный деревянный столб резной работы Эдуардаса Ионушаса, — художник поселился прочно здесь, на косе, посвящая свои картины и скульптуры ее природе, ее людям.

Четыре точеных лица смотрят с верхнего пояса столпа на четыре стороны света — разные по выражению. От сонливо спокойного до сердито раздувающего щеки. Символические образы ветров, господствующих над косой, вечно пересыпающих ее песчаные богатства, формирующих ее берега, холмы, высоченные дюны. Недаром поставлена скульптура «Четыре ветра» на одном из самых видных мест. О ветрах здесь всегда следует помнить.

1979

Г. Башкирова

Эти три мушкетера…

В течение нескольких лет это было проклятием моей жизни. Каждый раз повторялось одно и то же — регулярно и неотвратимо.

— Сочинение пришел писать, — объявлял Лешка. — Мама просила вас помочь.

Взрослым было скучно. Взрослые обитатели нашего дома немедленно набрасывались на Лешку с вопросами — о школе, учителях, уроках. Лешка вяло бормотал себе что-то под нос, потом, улучив момент, когда насыщенные общением взрослые разбредались, осторожно вытаскивал с полки том Дюма и направлялся в мою комнату. Там он пристраивал свои кеды поудобнее на кушетке, укладывался, раскрывал книжку… Раскрывалась она сразу на нужной странице, читал Лешка всегда одно и то же: приезд д’Артаньяна в Париж, скачку за подвесками, завтрак на бастионе в Ларошели. Сначала было слышно, как Лешка шевелит губами, потом раздавалось сопенье — следствие до сих пор не вырезанных гланд. Потом Лешка начинал покрикивать, чем неосторожно привлекал внимание мальчика дошкольного возраста. Мальчик благоговейно просовывал голову в комнату, наблюдал за Лешкой долго, громко объявлял:

— А Лешка не учится, Лешка книжку читает!

— Митька, прикольщик, иди сюда!

— Читаешь «Трех мушкетеров», — соображал Митя.

А дальше… Дальше доставались мушкетерские плащи, расшитые разноцветными крышками из-под кефира и ряженки, появлялись самодельные деревянные шпаги и новейшие пластмассовые забрала. За закрытой дверью что-то крошилось, летело, ломалось. Существовать в квартире становилось немыслимо. Работать тем более. Я порывалась вмешаться, домашние останавливали: литературная игра развивает воображение.

Развитие воображения обрывалось, едва раздавался звонок в дверь: за Лешкой приходили мама или бабушка. Мама или бабушка благодарили за помощь, попутно обсуждая на кухне рецепты консервирования овощей и фруктов.

Лешка улучал момент:

— Мама, можно я возьму с собой «Трех мушкетеров»?

— Нет! — вспыхивала мама. — Нельзя!

Мои домашние опускали глаза: Лешкина мать не признавала необходимости развития воображения.

— Я понимаю — в пятом классе, ну в шестом. Но ты уже в седьмом! Посмотри на себя, ты их перерос!

— Конечно, перерос, — встревала я в разговор, жалеючи Лешку. — Ваш Лешка акселерат, а мушкетеры совсем как мы с вами — обыкновенные люди. Даже в их доспехи Лешка не влезет: и питание у мушкетеров было хуже, и родители о них меньше заботились.

Лешка радостно хохотал. Лешкина мать испепеляла меня презрением (очередное сочинение уже было написано, меня можно было испепелить, так она, бедняжка, надеялась) и уводила своего персонального мушкетера доделывать уроки.

И все-таки мушкетерам не суждено было уцелеть. Лешке их просто запретили: родители его сочли, что пора ковать Лешкино будущее. В совместном разговоре (меня в него вовлекли вследствие тесного квартирного соседства) вырабатывалась стратегия поведения. Бесславное Лешкино будущее его мать тесно связывала с печальным его настоящим:

— Мальчик выпал из своего возраста. Он инфантилен, он собирает солдатиков, он дружит с малышами. А мушкетеры? Это что за занятие? Мушкетеры — символ катастрофического отрыва нашего Леши от школьной жизни, уход в мир, где легко покарать врага, где кругом отвага и благородство. В жизни так не бывает! — Лешкина мама печально подергала носом, поправляя очки. — Мушкетеры — симптом того, что Леша упущен. Нет, он не поступит в институт, он погибнет. Его затолкают с его романтическими задатками. — От волнения Лешкина мама утратила обычное многословие и заговорила почти афоризмами: — Он попадет в армию и обнаружит, что шпаг там нет, зато есть дисциплина. Дисциплину он не выдержит, это ясно. Нужны срочные меры!

— По борьбе с мушкетерами? — спросила я.

— Начинать, во всяком случае, следует именно с них. Дальше посмотрим.

— Хорошо бы разъяснить ему, — вставил Лешкин папа, — что ему предстоит жить и работать не при кардинале Ришелье, а в век научно-технической революции. — Лешкин папа тоже, видимо, подготовился к сегодняшнему вечеру. — Главное в возрастной категории Леши — накопление информации. Игры отменяются. Они заслоняют от Леши цель. Совместными усилиями мальчика нужно переориентировать.

Лешкин папа — научный работник, и потому он разговаривал с нами так, словно диктовал своим аспирантам план диссертаций. Перебить его было невозможно, возражать — бессмысленно, он все давно распределил, каждому из нас он отвел свой участок работы. Мне, в силу моей профессии, надлежало «проведение с Лешей короткой конструктивной беседы на литературные темы».

Иными словами, предстояло штудировать «Трех мушкетеров» — к беседе с Лешкой надо было готовиться.

1. Пасьянсы

Итак, требовалось совсем немного: отлучить от мушкетеров одного непокладистого мальчишку. В процессе чтения выяснилось: мушкетерами придется заняться вплотную, слишком много сомнений, сопоставлений, выводов принесла с собой зачитанная до дыр, расхватанная по цитатам, виденная-перевиденная на экране книжка. Слишком много неожиданностей принесли с собой в XX век эти четыре крайне мало симпатичных мне персонажа.

В самом деле, при внимательном чтении все четверо вызывают неодолимую неприязнь. Прежде всего раздражал сам Дюма — своей легковесностью, безмятежно-небрежным отношением к историческим фактам, полным нарушением элементарной логики. Кардинал Ришелье, самый осторожный и коварный из героев Дюма, ведет себя абсолютно безрассудно исключительно по одной причине: он безнадежно влюблен в королеву. Причины его поступков, его «мотивационная сфера», выражаясь языком современной социологии, способна вызвать только ироническую усмешку: «Ришелье знал, что, победив Англию, он тем самым победит Бекингэма, что, восторжествовав над Англией, он восторжествует над Бекингэмом и, наконец, что, унизив Англию в глазах Европы, он тем самым унизит Бекингэма в глазах королевы».

Даже д’Артаньян, далеко не самый умный из героев, зато самый трезвый из них, не всегда выдерживает историческую логику Дюма-отца. Он не возмущается, не иронизирует, куда уж там ему, но даже он в мушкетерской суматохе способен удивиться, даже ему, бедняге, случается остановиться и помыслить: на каких неуловимых и тончайших нитях висят подчас судьба народа и жизнь множества людей? Остальные мушкетеры тоже изредка удивляются, явно выбиваясь из схемы Дюма; они спорят между собой, стоит ли ввязываться в очередную драку: трудно удержаться от споров и размышлений, когда речь идет о собственной жизни и смерти.

«Черт возьми, — воскликнул Портос, — но раз мы рискуем быть убитыми, я хотел бы по крайней мере знать, во имя чего!»

«Должен признаться, — сказал Арамис, — что я согласен с Портосом».

Когда речь заходит о жизни и смерти, герои перестают слушать своего создателя. Автору в этих случаях помогает только один человек, чье имя до поры до времени не хотелось бы называть. Именно его Дюма сделал носителем высокой и безрассудной чести. «Стоит ли жизнь того, чтобы так много спрашивать?.. Я готов идти…» Остальным приходится только присоединиться к этому меланхолически-героическому заявлению и дать согласие на скачку за алмазными подвесками в чужую враждебную страну ради спасения чести чужой королевы-испанки, враждебной по отношению к родной им Франции.

Но позвольте, в чем же здесь мушкетерская отвага, в чем мушкетерская честь? Это обыкновенное предательство чести в том понимании, которое разделяет XX век. Если бы кто-нибудь сейчас, в конце XX века, ставил перед собой и своими друзьями подобные благородные цели, его бы сочли психически ненормальным.

Но сколько бы ни сомневался д’Артаньян украдкой от своих друзей и от самого Дюма (действовать-то приходится больше всего ему, есть отчего впасть в сомнение), Дюма непоколебим на страже своей схемы — он отлично знает: без нее повествование рассыпалось бы.

В том-то все и дело! Пусть Дюма сто тысяч раз заблуждался. И сам это отлично понимал. Его мало трогали собственные ошибки. «История — это вешалка, на которой я развешиваю сюжеты», — любил он повторять. Он был человек веселый и легкий, легко относился и к собственным сочинениям, и к собственной литературной репутации. Он вовсе не скрывал, что на него работает целый концерн литераторов-невидимок.

Вот это так! Но ведь он победитель! Никуда от этого не деться! Мы играем в его выдуманных героев больше ста лет подряд: нельзя играть в тех, кого не любишь. Он победил нас их характерами, занимательной интригой, жизнью, превращенной в бесконечное приключение.

Стоп! Давайте повнимательнее приглядимся к их характерам, интригам, приключениям. Взглянем на них глазами трезвого мышления XX века.

Приключения — как трафарет, приложил к стене — и малюй себе на здоровье; заранее известно, какой выйдет узор: обязательно кровь, обязательно чья-то смерть, обязательно конечная победа.

Интриги — на редкость малоинтересные, куда им всем до Ришелье.

Характеры? Да они же просто не знали, чем заполнить свою жизнь! Откуда развиться масштабной личности при таком ничтожестве целей и замыслов?

Первый раз в жизни при чтении «Трех мушкетеров» не летели — медленно переворачивались страницы. Накапливались карточки — свидетельства обвинений. Все до одной карточки «работали» против замечательно благородных мушкетеров.

Сижу, раскладываю пасьянсы из Атоса, Портоса, Арамиса, д’Артаньяна. Как ни раскладывай — все одно. Род повседневных занятий — одеваются, переодеваются, нашивают галуны на плащи, скрещивают шпаги: «Сударыни, не беспокойтесь, я только убью этого господина, вернусь и спою вам последний куплет».

Люди как таковые для них вообще не существуют.

В науке социальной психологии есть такое понятие — референтная группа. Это группа людей, реальная или воображаемая, чьи взгляды, поведение, идеалы служат как бы руководством к жизни, к действиям. Действовать и поступать надо только так, чтобы твои поступки вызвали одобрение со стороны членов твоей референтной или эталонной группы.

Наши мушкетеры жили в сословном мире, наши мушкетеры — дворяне. Их должна была бы трогать репутация только в глазах дворян — психология для XVII века естественная. Ничуть не бывало: им и на своего брата дворянина наплевать. Жизнь человеческая не ставится ими ни в грош. Референтная группа для них только рота мушкетеров. Но что за убожество — «система ценностей» этой роты. «Небрежно одетые, подвыпившие, исцарапанные, мушкетеры шатались по кабакам… орали, покручивая усы, бряцая шпагами, из ножен с тысячью прибауток выхватывалась шпага. Случалось, их убивали, и они падали, убежденные, что будут оплаканы и отмщены; чаще же случалось, что убивали они, уверенные, что им не дадут сгнить в тюрьме».

Лидер этой довольно опасной в своей неуправляемости команды — капитан де Тревиль. Его обожают наши герои. Вот его представление о себе и своем назначении: «Де Тревиль был один из тех редких людей, что умеют повиноваться слепо и без рассуждений, как верные псы, отличаясь сообразительностью и крепкой хваткой».

Светоч разума, высокий образец для подражания, «капитан мушкетеров вызывал восхищение, страх и любовь — другими словами, достиг вершин счастья и удачи». Светоч разума советует своему юному протеже, нищему гасконцу, завоевать Париж: «Завязывайте полезные знакомства». Д’Артаньян и завязывал: познакомился и подружился с тремя мушкетерами. Дружба немедленно принесла реальные плоды. Король Людовик XIII, капризный, слабохарактерный кретин, не без удовольствия подсчитывая результаты столь пылкой дружбы, мягко пеняет «своим» мушкетерам: «Как это вы вчетвером за два дня вывели из строя семерых гвардейцев кардинала? Это много, чересчур много. Одного — еще куда не шло, я не возражаю. Но семерых за два дня…»

Дорогие поклонники мушкетеров, перелистайте-ка Дюма! Вы с легкостью убедитесь: семь гвардейцев — напрасные жертвы. Скажите на милость, зачем их было убивать? Жили бы они себе и жили, как все тогда жили. А ведь заставили их драться и помирать наши славные мушкетеры! Чести своей и славы ради, ради своей неотмытой и невежественной референтной группы!

Больше того, для д’Артаньяна — это первые в жизни убийства. Первые! Убить человека, с маху преступить грань, — оказывается, это очень легко. Никогда больше, ни разу на протяжении многотомного повествования не вспомнит он, как это произошло с ним впервые. Выхватил шпагу, убил, ну и что? Какие мелочи!

…И вспомнился мне один эксперимент. Студент возраста д’Артаньяна рассматривает картинку: убитая женщина, мужчина стоит над ней, скрестив руки. Студента попросили рассказать любую историю по этой картинке. И он придумал.

«Два шпиона, он и она. Она проговорилась. Им грозит провал. Ему приходится ее „убрать“. Он ее убивает. Убил. Сейчас он стоит смотрит на нее. Это его первое в жизни убийство».

До сих пор в рассказе все как будто в порядке: инфантильно-романтический юношеский сюжет. Но студент не обрывает свой рассказ. Он продолжает, хотя его никто не тянет за язык:

«Впоследствии ему еще придется много убивать. Он ни разу в жизни не вспомнит больше об этой женщине и первом своем убийстве. Но сейчас ему противно».

Экспериментаторы переглянулись. Все прекрасно, но какое место в рассказе отведено сомнениям, укорам совести, мыслям о ценности человеческой жизни? Студенту-испытуемому едва исполнилось 18 лет. Почти наверняка он никогда в жизни никого физически не убьет. Но в нем уже отформовывается жестко-утилитарный тип личности. Он уже решил для себя: с годами все забываешь. Потом бывает вовсе не стыдно, страшно и жутко за содеянное тобой. Бывает противно.

…Мальчишка-студент живет в XX веке, когда ценность человеческой жизни куда очевидней, чем в далеком XVII, хотя и тогда уже жили люди, которые это понимали. Опасность не только в этом: д’Артаньян убивает открыто и открыто счастлив при этом.

Вполне возможно, что мальчишка с подобной жизненной философией станет наносить удары исподтишка. И не ради своей эталонной группы — только ради себя. И не шпагой, а другими, бескровными способами. И радоваться будет исподтишка. И не вспомнит о своих тайных жертвах.

С испытуемым провели воспитательную работу, объяснили ему, что он такое сказал. Может быть, он и сам о себе этого не знает, это у него еще подсознательная, еще не реализовавшаяся установка; может быть, психологи не опоздали — вмешались вовремя. Может быть. Остается только надеяться!

Во времена мушкетеров психологов не существовало. Некому было подправлять их жизненные установки. И потому давайте разбираться в готовых характерах, прибегая к методам науки, которая им, к сожалению, еще не могла помочь…

Растасуем карточки по порядку.

Итак, их четверо. Итак, если обратиться к социометрическому методу исследования этой микрогруппы, мы увидим…

Но сначала совсем немного о социометрии. Каждый участник маленькой группы — друзей, случайных попутчиков, сослуживцев, вынужденных соседей по купе в поезде, по скамейке дилижанса, по тесной каюте парусника, по каменному креслу в античном театре или ободранному стулу в современном крошечном студенческом театре — невольно оценивает своего случайного соседа или спутника и оценивается им тоже. Если складывается более или менее устойчивая группа, в ней со временем возникают взаимные симпатии и антипатии, определенные «шаблоны» восприятия друг друга.

Новейшие исследования показали: несмотря на обязательное появление лидера, дальнейшее расслоение группы происходит вовсе не всегда, оно не непременное условие для нормальной деятельности микрогруппы. Скажем, вполне допустимо, чтобы А. доминировал над Б., тот в свою очередь над С. и Д., но С. и Д. вполне могут преобладать над А. Все большее число зарубежных ученых, не говоря, разумеется, о советских, твердо отрицающих подобный чисто иерархический принцип построения общения между людьми, склоняется к тому, что здесь наука сталкивается со сложнейшими, малоизученными явлениями. Здесь начисто исключена категоричность: явления эти требуют совершенно новых антропологических, физиологических, психологических, математических процедур для анализа. Начинать приходится с каких-то очень простых вещей, но и относиться к ним надо просто, не приписывая полученным результатам слишком широких выводов.

Одна из таких простых вещей — социометрия. Американский психолог Джон Морено «изобрел» ее для исследования отношений между людьми в малых группах. Мы не будем касаться его философских построений. Они сложны, запутанны и грозят увести нас слишком далеко от мушкетерской темы. Экспериментальная же его мысль проста и продуктивна. Морено опрашивал каждого человека в группе, что он думает о другом: с кем хотел бы дружить, вместе работать, веселиться, кого предпочитает избегать. Всю полученную информацию он изображал в виде диаграммы-круга. Внутри этого круга располагались все члены группы с их «притяжениями и отталкиваниями».

Человек может нравиться одним, быть неприятен другим, глубоко безразличен третьим. В любой небольшой группе могут выделяться двойки-диады: в диадах, как правило, действует ситуация выбора — двое заметили друг друга. Бывают триады — трое или симпатичны друг другу, или один из них использует остальных двух в своих целях. Морено рассматривает и четверку, и пятерку…

Социометрический метод Морено, где для подсчетов приходится применять высшую математику, — только первые подступы к изучению законов жизни микрогруппы. Но метод этот, несмотря на свою примитивность, уже позволяет обо многом догадываться и многое предсказать заранее: настроение, меру активности, распределение авторитетов внутри группы.

Мушкетерская дружба весьма любопытна с точки зрения социометрической методики. В их «межличностных связях» все вроде бы в абсолютном ажуре. Полное уважение друг к другу, полное согласие в основных занятиях. Все без конца играют в кости, все пьют в невероятном, свинском количестве с раннего утра до поздней ночи — анжуйское, бордоское, бургундское, — все рьяно добывают пистоли для достойного представительства четверки. Ни одному из них ни разу не приходит в голову обмануть другого тайно или явно.

Все у них происходит как в любящей семье: ведь грубишь человеку, которого любишь, он-то тебя непременно простит!

Вроде бы полное равенство! Но приглядимся повнимательнее. Проведем социометрические стрелочки от треугольника к треугольнику. (Женщины и девочки в подобных исследованиях отмечаются кружочками, мужчины и мальчики — треугольниками.) Д’Артаньян — мальчишка, ему едва исполнилось восемнадцать лет, но все стрелки, все маршруты и уличных передвижений по Парижу к улице Могильщиков, 12, и маршруты принятия логических решений стягиваются к нему.

Вот он едва объявился в Париже, а какие разумные мысли посещают эту юношески простодушную голову: «Его озабоченный ум деятельно заработал. Он пришел к заключению, что союз четырех молодых, смелых, изобретательных и решительных людей должен преследовать иную цель, кроме прогулок в полупьяном виде, занятий фехтованием и более или менее остроумных проделок».

К чему же клонит юный гасконец? А вот к чему: четыре кулака должны… пробить себе дорогу к намеченной цели, как бы отдалена она ни была или как бы крепко ни была защищена.

Дальше идет фраза, предсказывающая все, как будет: «Удивляло д’Артаньяна только то, что друзья его не додумались до этого давно… он ломал себе голову в поисках путей, по которым должна быть направлена эта необыкновенная, четырежды увеличенная сила, с помощью которой — он в этом не сомневался — можно было, словно опираясь на рычаг Архимеда, перевернуть мир».

Значит, мотор нашей четверки — д’Артаньян. Средство, с помощью которого он надеется — лично для себя! — перевернуть мир, — дружба. Дружба, оказывается, всего лишь способ. А как же быть тогда с бескорыстием — непременным спутником, так принято считать, любой настоящей дружбы?

Пусть поклонники юного гасконца обвиняют меня в пристрастности и недоброжелательности, пусть! Я действую научным методом! Да здравствует Джон Морено! Да здравствует Александр Дюма! Механику взаимоотношений и интересов внутри микрогруппы он осознавал ничуть не хуже основоположника социометрии.

Д’Артаньян движет действие, он побуждает, увлекает, завораживает. Это его ненавидит миледи, им восхищается Бекингэм, это его мечтает перетянуть к себе на службу Ришелье. Мы неусыпно следим за его возвышением до той минуты, когда исполняется наконец его мечта «перевернуть мир»: умирающий от разрыва ядра новоиспеченный маршал Франции тянется к маршальскому жезлу. Конечно, д’Артаньяна следовало убить именно так, на вершине славы, истребив его в открытом бою: с помощью интриги к нему не подступиться.

Но умирать, сжимая в скорчившейся руке маршальский жезл, тянуться, умирая, к пустому, призрачному знаку власти — в этом есть что-то глубоко жалкое.

Суетность и хвастливость физиологически торжествуют в конце столь блистательной жизни…

* * *

Хорошо, допустим, д’Артаньян не очень годится, скажете вы мне. Действительно, слишком шкурный у него подход к жизни, к дружбе, к приключению. Зато есть в книге Атос, благородный и какой же жизненный персонаж! Жизнь, подчиненная только высоким принципам! Разве не встречаются нам (правда, очень редко) такие же замечательные герои, разве не благотворно воздействует на окружающих сам факт их присутствия!

Давайте посмотрим, что несет подобное поведение близким людям. Давайте примерим этому насквозь благородному господину костюмы современных методов психологических и социологических исследований.

Сначала — его положение в микрогруппе. Он не лидер, он не принимает решений, с видимым облегчением соглашаясь с мотором — д’Артаньяном. Он и не так называемый оппозиционер, человек, который по привычке никогда ни с чем и ни с кем не соглашается, он не неизбежное лицо в маленьком коллективе, оттеняющее своей поверхностной оппозиционностью правильность всех решений. Зато Атос тот, без кого трудно обойтись, он та самая — в единственном числе! — эталонная группа, на которую беспрерывно оглядываются все остальные не в поисках точных путей принятия жизненно важных решений, нет, в поисках рисунка внешнего самочувствия среди других людей.

Атос — развернутая, строго ритуализированная программа поведения. Мало того, он к тому же эталон так называемого «хорошего человека» в том смысле, в каком понимают «хорошесть» очень многие люди, взрослые и невзрослые и в XVII, и в XIX, и в XX веках. Изысканная внешность, ироничный ум, всегда ровное расположение духа, вспышки душевного величия, редчайшее хладнокровие, разносторонняя образованность. Что еще надо? К тому же честность его безукоризненна. Правда, он игрок, играет всегда несчастливо, но никогда не берет денег у своих друзей, хотя его кошелек для них всегда открыт. «Если он играл на честное слово, то на следующее утро, уже в шесть часов, посылал будить своего кредитора, чтобы вручить ему требуемую сумму».

Благородно, не правда ли? А если бы вы дали кому-нибудь деньги в долг, вам было бы приятно, если бы вас подняли за это с постели в шесть часов утра?

А если у всей компании нет денег и Атос швыряет последние в качестве чаевых, это удобно? А если он отдает кошелек с золотом не своим, а чужим слугам, это справедливо?

Все в восторге.

Всем подсознательно досадно.

Отдать последнее не из любви к ближнему, а чтобы не выглядеть смешным. Разве каждому из нас не присуще это в той или иной мере? Разве мало среди нас бродит подобных Атосов? Мучиться, давая шоферу такси на чай: сколько ни дашь, все мало, а не дать нельзя, нарушишь ритуал, будешь выглядеть в глазах человека, с которым столкнулся раз в жизни и разминулся навсегда, жалким провинциалом. Эффектно оставить последние деньги в ресторане, а потом до стипендии или зарплаты давиться пельменями…

Перечитайте-ка все сцены, связанные с Атосом, только с этой точки зрения. Сквозь все многотомное повествование проходит чванливый лозунг, фраза, сказанная им, когда ему предложили стать лейтенантом мушкетеров, давно ставшая расхожей цитатой: «Слишком много для мушкетера Атоса, слишком мало для графа де Ла Фер».

Беда в том, что Атос ни то и ни другое. Он выпал из своей основной социальной роли и не совсем по правилам играет новую. Если бы не осмотрительность д’Артаньяна, на первых же страницах повествования нашим доблестным мушкетерам не сносить головы: Атос не удосуживается склоняться под ядрами. В шляпе с плюмажами разгуливает он там, где любой здравомыслящий человек — во все века! — проползет на брюхе.

Есть такое несколько наивное в своей прямолинейности, тем не менее очень точное по смыслу своему выражение: «А пошел бы ты с ним в разведку?» Так вот, доложу я вам, с мушкетером Атосом лично я в разведку бы не пошла: нас бы ухлопали немедленно. Ухлопали бы из-за его копеечной бравады. Он принадлежит к числу тех так называемых благородных, кому наплевать не только на собственную жизнь, но и на жизнь своих друзей. Из каждого его поступка выпирает одно — боязнь показаться трусом, то есть тоже своего рода страх и неуверенность в себе. Он человек глубоко несвободный и своей несвободой связывающий свободу других людей.

(Поведение своих ближайших друзей, с кем мы пошли бы в разведку, и любимых литературных героев, с кем мы могли бы пойти, живи они на самом деле, стоит додумывать до конца: стоит знать, с кем имеешь дело — в жизни и в воображении.)

Нет, Атос малопривлекателен в роли мушкетера.

Граф де Ла Фер еще менее симпатичная личность: человек, способный поднять руку на женщину! Допустим, его честь была возмущена открытием королевской лилии на ее атласном невинном плече. Но вешать ее за это! Если этот факт его уязвил, пусть вешается сам, зачем же другими распоряжаться! Откуда ему было известно, что наказание справедливо: миледи в те годы была совсем девочкой. Талантливая, честолюбивая натура, миледи имела все основания озлобиться после того, как ее случайно «недоказнил» благородный любящий муж. А вначале он и впрямь вел себя благородно! Женившись на бедной девушке, пренебрег сословной честью. Отдадим должное его незаурядной для XVII века гражданской смелости. Но простить заклейменную воровку! Нет, слишком много для графа де Ла Фер!

Я рассматриваю картинку в книжке: миледи болтается на дереве с нелепо вывернутыми руками. Мне грустно. Прощайте, мушкетер Атос, граф де Ла Фер. Я прощаюсь с вами, возможно, и потому, что я из второй половины XX века, слишком щедро он полит кровью, наш век, а уж казнить женщину без суда и следствия — это отвратительно!

…Вместо величественного в своем небрежении к жизни и смерти «эталона» — перед нами человек жестокий, несчастный и слабый.

Слабый еще по одной причине. Об истоках таких слабостей много спорят в современных науках о человеке. Какими бы ни были все остальные мушкетеры, у них есть свои цели, высокие или не очень — неважно, важно, что они сами меняются на протяжении повествования, о чем-то мечтают, куда-то стремятся.

Окостеневшим в своей гордыне оказывается один Атос. Только у него одного неизменно то, что социологи обозначают сложными и внушительными словами — «мотивационная структура личности».

О происхождении мотивов, о побудительных силах, толкающих человека по жизни, существует огромная литература. Много десятилетий (не прерываясь) идет среди ученых острый спор. С конца прошлого века, со времен первых работ Зигмунда Фрейда, в психологии установилось прочное деление на мотивы сознательные и бессознательные. (В философии, древнейшей из наук, оно было отмечено гораздо раньше.)

Человек может не осознавать, почему он поступает так, а не иначе. Он может обращать внимание на вещи несущественные, отказываясь видеть совершенно очевидное, грозное, живя так, как будто это очевидно грозное как бы не существует, и не догадываясь, что не замечает это преднамеренно. Он может быть свято убежден, что стремится к одному, а на самом деле хочет-то он совсем другого. Задача психиатра, психолога, психоаналитика — в разговоре с пациентом выявить истинные мотивы его поведения и тем самым помочь ему.

Мы не будем обсуждать здесь гипотезы Фрейда. Важно одно: он подтолкнул мысль исследователей в новом направлении, он обратил их внимание на сферу бессознательного.

Так или иначе, но человек, сам о том не догадываясь, подготавливается, дозревает до того или иного поступка, решения, выбора. Хорошо показал это в своих работах советский психолог Дмитрий Николаевич Узнадзе. Проведя большое количество экспериментов, он выдвинул гипотезу об установке — общей готовности человека к той или иной деятельности.

Человек непрерывно что-то совершает, самореализуется, выражаясь научно. Но прежде чем самореализоваться, он «самоактуализируется»: готовит к действию все свои силы, все таланты, отпущенные ему природой. Но почему, с какой стати он их готовит, собирает? Самоактуализация — следствие сложнейшего переплетения и борьбы мотивов, столкновений, очень часто трагических, с теми или иными обстоятельствами жизни.

Исследованием побуждений к самоактуализации пристально занимаются ученые. И это понятно. Это основа основ личности. Это тот межевой идеологический знак, который разделяет отношение исследователей к человеку, к обществу, к законам, по которым общество развивается.

Ученые по существу спорят о двух моделях личности: модели равновесия, баланса, непрерывного устранения любого напряжения, как цели всякого поведения, и модели личности деятельной, жаждущей бесконечного развития и совершенствования.

Непрерывное развитие, возникновение все новых желаний, стремлений, интересов, глубоко пристрастное отношение к внешнему миру — вот что такое вторая модель, вот что такое самоактуализация.

Можно ли изучать поведение наших мушкетеров с позиции этих двух противоборствующих моделей? Что касается идеи равновесия и умиротворения, то ею, грубо говоря, на страницах «Трех мушкетеров» как будто бы и не пахнет. Что же касается самоактуализации личности в ее конкретно-исторических условиях, то о ней, видимо, стоит поговорить в применении к характеру Атоса.

Прямо скажем, Атос — совсем не простой случай по части самоактуализации: дела с ней обстоят у него плоховато.

* * *

Тут, пожалуй, следует сделать небольшое отступление. В наших психологических оценках легко впасть в ошибки социально-исторического свойства. Каждый век, каждая эпоха выдвигает свои мотивы, свои самоактуализации (что поделать, приходится использовать это мудреное словечко). Психологические же структуры человека меняются очень медленно. Во все времена людям присуще чувство долга, совести, чести, гордости, мужества, красоты. Чувства, казалось бы, одни и те же, мы называем их одними словами, но каждый век наполняет их собственным содержанием. Меняются не наши чувства, меняются объекты приложения чувств, то, что имеет для нас особо важное значение, — «система ценностей».

Предмет грез для дворянина XVII века — улыбка королевы, протянутая ею для поцелуя рука; естественно, подобные сцены вызывают у нас только легкую усмешку. Вещи же глубоко серьезные, то, из-за чего люди так легко шли на смерть, вопросы веры, вопрос о том, на каком языке читать молитвы, на латыни или по-французски, требует от нас не понимания, нет, — понять это можно, — а особой сосредоточенности для «вчувствования».

То, что для них — естественные правила общения, для нас — унижение. Их и наши понятия о гордости и чести в сфере ритуала — диаметрально противоположны. Представьте, вас вызывает начальник к себе в кабинет: «Иван Петрович, вы прекрасно справились с заданием, вот вознаграждение», и вам в руки летит кошелек с банкнотами. А вы его не ловите: вы знаете, что это взятка. И вообще что-то подозрительное. Вам хорошо известно, что оценка работы производится у нас обществом в лице руководителя предприятия; от имени общественных организаций мы получаем грамоты, кубки, медали и премии.

А у них… «В те времена понятия о гордости не были еще в моде. Дворянин получал деньги из рук короля и нисколько не чувствовал себя униженным».

С другой стороны, если нас с вами обругали на улице разными нехорошими словами или поглядели косо на работе, нам конечно же неприятно, но не более того. А в XVII веке? Дворянин обязан был хвататься за шпагу, это был вызов чести, пусть жалкий буржуа побежит прятаться в свою лавку и загребать деньги, дворянин обязан отомстить, иначе ему носа потом не высунуть в общество, его засмеют. Это одна из категорий морали XVII века.

Если бы мы на каждый косой взгляд, за каждую отдавленную ногу в перенаселенных городах бросались бы мстить обидчикам, людей на земле осталось бы, наверное, довольно мало.

Другое ценилось, за другое умирали, по другим причинам страдали, другим событиям радовались. Другое поражало воображение даже в мелочах, которым мы не придаем ровно никакого значения.

Тысячелетиями восхищались люди водопадами. И вполне естественно: это было величайшее чудо природы.

Для современного человека они не чудо, а нечто, связанное с электрификацией, искусственными плотинами, водопроводом, трюками с рекламным спусканием в бочках в водопадной струе, как это делают американцы. Техника, самореклама убила чудо кипящей водопадной струи. Сфера чудесного, так же как и сфера увлечений, переместилась.

В Голландии, да и во всем мире очень любят тюльпаны, но представить себе маньяка, одержимого только ими и готового отдать за них жизнь, — трудно. А в те давние времена в соседней с Францией Голландии царило помешательство на тюльпанах, и тот же Дюма зарегистрировал его в своем романе «Черный тюльпан».

Этими выхваченными из самых разных областей жизни примерами мне хотелось бы показать только одно — мы все время забываем, что наш «словарь мотивов», словарь последней трети XX столетия, вовсе не универсален. Бессмысленно пользоваться им, читая о людях других веков. Мы же, читая книги, невольно приписываем «их героям» свои мотивы.

Под влиянием развития производительных сил меняются производственные отношения, меняется мир, меняются объекты приложения чувств, то есть то, на что именно чувства человеческие направлены. Меняются мотивы. Но сам-то человек остается, остается его жизненная активность. Во все века остается созидательный труд, формирующий личность.

«Труд создал человека» — создал и создает ежечасно. Это не прописная школьная истина, это научное положение, которое экспериментально подтверждает каждый живший и живущий на земле человек. Нелепо считать, что «трудовой» эксперимент проводили на себе только наши далекие предки: дескать, иначе, едва спустившись с деревьев и забравшись в пещеры, они не только не вышли бы из них, но и не нарисовали бы на скалах своих бизонов и мамонтов и первых охотников за ними — первых мушкетеров. Нет, все гораздо сложнее и в истории развития человечества, и в истории одной судьбы.

Человек трудится, человек создает себя в процессе труда, «человек обязан быть тем, чем он может быть», — утверждают психологи. Иными словами, человек обязан перед собой, перед другими, перед будущим реализовать в себе то, что заложено в нем природой. Иначе он погибает не физически — духовно. Если бы этой социально обусловленной тяги к реализации в людях не было, не родилось бы современное человечество.

* * *

…Нашему Атосу отпущено и природой, и воспитанием гораздо больше, чем остальным. Но все то, что ему дано, пропадает втуне. Больше того, ничего, кроме зла, не несет в мир его прославленное благородство.

В конце романа десять здоровенных мужчин под руководством «хорошего человека» Атоса казнят своей властью женщину. Д’Артаньян не выдерживает: «Я не могу видеть это ужасное зрелище». Атос отстраняет его и хладнокровно продолжает спектакль незаконного суда. Он свято убежден в своей правоте и чудовищных злодеяниях бывшей жены, хотя, кто его знает, не послужило ли поведение Атоса той ракетой-носителем, которая вывела на орбиту безудержное честолюбие и жажду мести этой женщины?

Атос казнил ее, подчиняясь только собственным прихотям и чувствам.

Все совсем другое, все совсем непохоже. Похоже только одно — темперамент, его проявления. Атос, лишенный иллюзий относительно достоинств рода человеческого, немного смахивает на Печорина, опрокинутого в XVII век. «Надо рассчитывать на пороки людей, а не на их добродетели» — разве это не мог бы сказать не Атос — Печорин?

Лермонтов писал своего «Героя нашего времени» в те годы, когда мушкетеры еще не родились из-под скорого пера Александра Дюма. Но и сам Лермонтов, и его герои увлекались остросюжетными историческими романами. Помните, накануне дуэли Печорин читал «Шотландских пуритан» Вальтера Скотта, «увлекшись волшебным вымыслом». Атос при всем различии литературных жанров — слегка Печорин. В совсем разные исторические костюмы они одеты, но и Печорин жесток. И Печорин слаб. И Печорин выбит из седла (совсем другими, политическими, но тоже печальными) обстоятельствами жизни.

* * *

…Как плотно заселена мировая литература как будто бы совсем разными, не похожими друг на друга людьми! Даже если нам рассказывают не о человеке, а о растениях, животных, птицах, предметах вещного мира, все равно с удивительным однообразием речь идет только об одном — о нас самих и наших взаимоотношениях. У Киплинга в «Маугли» действуют звери. Там Багира, черная пантера: в ней заключено все, что есть страшного и очаровательного в женщине. Балу — вот каким должен быть учитель. В Змейке мудрость и сила. Согласитесь, редкое сочетание: как часто мудрость бессильна, а сила — тупа. Звери Киплинга — прообразы некоего идеального мира человеческих отношений. Вот, должно быть, почему мне вспомнился Редьярд Киплинг: у Дюма его герои и их жизнь тоже прообразы, по мнению тысяч читателей, идеального мира бесконечного приключения.

У Киплинга его звери, у Дюма его люди — воплощенные фигуры. Все носители тех или иных, так кажется авторам, так кажется и читателям, идеальных человеческих качеств.

Читая книги разных веков и о разных веках, читая книги по правилам, заключенным в них, а не в нас, то есть не путая «словари мотивов», все равно неизбежно мы ищем — для этого-то мы книги и читаем! — чтó между ними и нами общего, вечно человеческого.

Но стоит читать книги еще по одному правилу, стоит присмотреться, что общего между литературными персонажами разных времен и народов, существует ли между ними ускользающая от нас похожесть.

Давайте попробуем! И тогда мы увидим. Нет, Атос и Печорин слишком поверхностная, чисто «характерологическая», как сказал бы психолог, аналогия. И потом, их разделяют всего каких-то два века! А если «мерить» тысячелетиями?

Тогда мы увидим: в герое древневавилонской «Повести о невинном страдальце», ужаснувшемся злу, царящему в мире, его глобальности в масштабе глинобитного городка, семьи, родной общины:

День — усталость, ночь — рыдания мои.

Месяц — причитания, уныние — год.

Жалуюсь горько все дни мои,

В песне стоны я испускаю.

От слез опущенные веки опухли.

Срок мой истек, я вижу пределы в жизни.

Оглядываюсь кругом, о ужас, — вокруг зло, только зло! —

в неспособности безвестного страдальца этому злу противостоять, понять его истоки чудится немыслимо далекий прапрапредок шекспировского Гамлета. Разумеется, на «гамлетовские вопросы» он отвечает по-древневавилонски — горьким смирением: торжествует психология человека X века до нашей эры. Но «невинный страдалец» уже усомнился! Великая победа в процессе становления человека! Гамлет, через XXVII веков он родится! В «невинном страдальце» — его робкое обещание.

А в буйном герое великой эпической поэмы о Гильгамеше просматривается Фауст Гёте с его вопросами о тайнах мироздания, о смысле поисков и страданий человеческой мысли.

В тоске моей плоти, в печали сердца,

В жару и в стужу, в темноте и во мраке,

Со вздохом и плачем — вперед пойду я! —

восклицает Гильгамеш после горечи утраты, после гибели своего друга Энкиду.

В гомеровском Одиссее, хватко прибирающем к рукам все, что плохо лежит, одержимом жаждой гнаться невесть куда невесть зачем, заключено такое количество самых разномастных литературных героев, что затруднительно их и перечислить.

«Невинному страдальцу» далеко до хитроумного Одиссея. А жили они, кстати, приблизительно в одно и то же время. Географический мир тех лет был далеко не так неподвижен, как принято было до недавнего времени считать в исторической науке. Исходя из нашего «словаря мотивов», вместо того чтобы стенать на глиняных табличках, взял бы и сбежал в соседнюю деспотию, авось бы больше повезло. Но ни безымянный автор, ни его герой не посмели выйти за пределы своего города — это означало бы выход за пределы своего времени: люди ближневосточных деспотий не субъекты, а объекты чужого выбора и действия.

А с другой стороны, нашему европейскому любимому Одиссею далеко до шумеро-вавилонского Гильгамеша — не тот масштаб дерзаний и страданий духа. А ведь Гильгамеш — старший брат «невинного страдальца». Он старше его по крайней мере на… две тысячи лет. Значит, по той же арифметике, Одиссей путешествовал по своим морям, гротам, островам и нимфам на целые две тысячи лет позднее путешествия Гильгамеша на дно океана за травой бессмертия.

Одиссею далеко до Гильгамеша — их разделяют две тысячи лет.

Но и нам ведь не всегда близко до Фауста и Гамлета. Бывают минуты, мы им завидуем. Завидуем странной завистью: их несчастьям, их сомнениям.

* * *

Нет, аналогия Атос — Печорин неправомерна.

Наш Атос в исторической перспективе просто счастливчик по сравнению с Печориным. Темпераменты их, безусловно, сходны, ничего не скажешь — похожи. Но Атосу и не снилась мера одиночества, доставшаяся «лишнему человеку» в России в первой трети XIX века. У Атоса нет целей и смысла существования, но у него есть друзья, их еще не отняло историческое время. Невозможно представить себе Печорина в кругу приятелей — кругом вражда и непонимание. Даже добрейший комендант крепости (чем не тень Портоса в робком, российски забитом, жалостливом его варианте?) и тот для Печорина тягостен и ненужен.

…И все-таки, все-таки в Атосе очень много от галереи философических героев, со спринтерской быстротой бегущих в приключения от собственных внутренних неудач. В нем много, если читать очень-очень внимательно, не пропуская деталей, от героев современной западной литературы, растерявшихся, мечущихся, выливающих на мир вспышки так называемой спонтанной (неожиданной, непреднамеренной) злобы или агрессии, разряжающих с помощью разнообразных подручных средств свое дурное настроение и скуку.

Скуку — вот, пожалуй, главное слово. В XVII веке от скуки убегали в приключение. В XX веке с приключениями стало туговато. Приходится изыскивать другие методы. Приходится срочно их организовывать. Искусственно организованные приключения, как роботы в фантастических рассказах, то и дело выходят из-под контроля их создателей, приобретают социально опасный характер. Вот ведь где заключен очередной парадокс наук о человеке! С одной стороны, психологи и физиологи внимательнейшим образом начали изучать — буквально в самые последние годы — феномен так называемого сенсорного голода, то есть недогрузку органов чувств, зрения, слуха, осязания впечатлениями извне. Сенсорный голод может возникнуть в глубоком одиночестве, при суровых и однообразных условиях работы, в кабине батискафа, в космическом корабле, на одинокой зимовке. В связи с возникновением новых профессий, связанных с возможным сенсорным голоданием, проводятся многочисленные эксперименты: через сутки после полной изоляции и отсутствия внешних шумов с человеком, его психофизиологией происходит что-то. Через двое суток начинаются галлюцинации, через трое… и так далее. Психическое состояние человека резко меняется: появляется беспокойство, тревога, злобность даже, снижается уровень самоконтроля, растет внутренняя напряженность. Нервная система человека устроена таким образом, что она не выдерживает нехватки впечатлений — под угрозой распада оказываются не отдельные органы, сама личность.

Тех, которых мало, которые напряженно на всех на нас работают, потому что они убеждены: еще не все открыто на земле и в самих себе, — словом, людей сильных и цельных, — наука изучает и старается им помочь: какие меры предпринимать, когда человек в своей работе сталкивается с сенсорным голодом и голод этот мешает ему мыслить?

А вот людей слабых, жалких, трудных, одержимых «бесом» сенсорного голода, тех, кому требуется реальная психологическая помощь, наука изучает с трудом и робостью — как к ним подступиться?

В самом деле… о какой недогрузке органов чувств может идти речь — сплошные перегрузки: только уши уже не слышат и глаза не видят, и любые мысли — докука, и тело бежит труда: все опостылело. Накопившаяся скука разряжается в мир выхлопами неожиданной злобы — так называемой спонтанной агрессии.

Открывать уже нечего, все давно открыто Гильгамешами, Одиссеями, Буддами, Колумбами, Резерфордами. Скучно!

Одержимые сенсорным недоеданием толпами мечутся по миру, переполненному шумом и грохотом!

В XVII веке со спонтанной агрессией было куда проще. Для избранных, для феодалов она легко прикрывалась ритуалом — коли шпагой, задирайся, никто тебя не осудит. У тебя скука, разочарование, лилию ты обнаружил на любимом плече, у тебя, как любезно разъяснили бы в XX веке, сенсорный голод личности; выход прост — легко обрушиться на других, зависимых от тебя, слабых, излить на них свое раздражение и скуку: «Атос без малейшего гнева избивал Гримо. В такие дни он бывал несколько разговорчивее». Слуг в те далекие годы избивать, разумеется, не возбранялось, но уж слишком много обмолвок подобного рода позволяет себе по отношению к своему любимцу писатель.

И вот ведь чудо репутации «хорошего человека» — эпизоды спонтанной агрессии Атоса, а они разбросаны по всему роману (то он избивает своего слугу, то он заставляет его жевать и проглатывать записки, то приучает молчать и изъясняется только жестами, то заставляет пить, то, напротив, выпить не дает), — эти эпизоды мы не замечаем!

Это в XX веке скуку и пустоту жизни трудно не заметить, ибо их труднее подменить действием: полуузаконенным убийством, законной дракой, ссылкой на соблюдение ритуала. Спонтанная агрессия носит далеко не ритуальный характер: общество слишком далеко продвинулось вперед по пути соблюдения законности и защиты прав личности. В нашей же стране закон в равной мере распространяется на всех. И если вернуться к вопросу о возможной жизни героев в ином времени и иных социальных обстоятельствах, то от благородства графа-мушкетера в конце XX века не осталось бы ровным счетом ничего.

Атос несет в мир только разрушение (в рамках «Трех мушкетеров»). Уж лучше хвастливый гасконец, уж лучше лукавый, увертливый Арамис!

* * *

Правда, с Арамисом у меня всегда были сложные отношения. Вот уж кого я всегда терпеть не могла: только и знает пощипывать мочки ушей, чтобы выглядели прозрачными и розовыми, только и потряхивает поднятыми вверх руками, пытаясь придать им белоснежность. Не мужчина — кокетка, чьи карманы набиты надушенными платочками с герцогскими вензелями. Арамис чисто формальный член нашей микрогруппы, он ни на что не притязает. Его присутствие среди мушкетеров чисто внешнего свойства. В мыслях своих он далеко-далеко, он метит выше, он провозвестник развала юношеской дружбы и начала взрослой жизни, где у каждого — свое. Для него больше, чем для всех, дружба — состояние временное, та полоса безумия, которую необходимо пройти юному человеку. (В этом смысле он более бескорыстен в дружбе, чем остальные: ему меньше от всех других нужно.)

Современные психологи азартно разрабатывают теоретические модели дружбы, прослеживая в истории ее социально-психологические истоки. Они учитывают все: пространственную близость — она облегчает регулярное общение, психологические плюсы и минусы общения — дружба не разрушится, если удовольствия, которые она доставляет, больше ее неудобств, похожесть друзей друг на друга, и многое, многое другое…

Для Арамиса в дружбе, если принять пункты социологов, существенна только пространственная близость: пока друзья маячат где-то рядом, он хотя бы внешне следует за ними. А так он целиком погружен в свой внутренний мир, состоящий из латинских стихов, молитв и увлечений знатными дамами. В дружбе важен элемент взаимодополнительности, утверждают социологи. Дружить могут люди очень разные, прямо противоположные по своим характерам. Эта-то разность и сближает: противоположности, как правило, взаимно дополняют друг друга. Арамис не нуждается ни в какой взаимодополнительности. Для истинной дружбы он человек случайный: слишком себе на уме. «Себе на уме» — его жизненное кредо, правило, от которого он никогда не отступает. «О милый д’Артаньян, — советует он в печальную минуту своему приятелю, — послушайте меня, скрывайте свои раны, когда они у вас будут. Молчание — это последняя радость несчастных; не выдавайте никому своей скорби. Любопытные пьют наши слезы, как мухи пьют кровь раненой лани». Арамис никогда и ничего не рассказывает даже своим друзьям. А ведь за них он готов отдать жизнь.

Но — и в этом парадокс всяких непростых человеческих объединений — «себе на уме» делает его крайне необходимым для процветания всей четверки. В социометрических построениях стрелочки тянутся к Арамису только тогда, когда следует для безопасности группы знать все последние новости.

Итак, теперь понятна роль Арамиса? Он «хорошо информированная личность». Он в своем XVII веке обладает главным оружием века XX, как сказал бы о нем Лешкин папа, — «высокой степенью информативности».

И все-таки Арамис слишком предусмотрителен, слишком ловко для своих 23 лет прячет он концы в воду. Слишком он дальновиден.

Дальновидность хвастливого гасконца даже привлекательна — она откровенна. У Арамиса же все прикрыто пышными словесными декорациями — любовью к философии, стихам. Арамис — деловой человек, прагматик. Арамис хочет простого — закулисной реальной власти, а ведет себя — сложно!

…Итак, любить в этой четверке вроде бы некого. Разве что Портоса, эту груду невинного в своей глупости мяса. Вот уж кто, кстати, фигура наинеобходимейшая: три ярких индивидуальности одновременно — это слишком много: им трудно договориться. Для «прокладки» нужен четвертый, ведомый, на все согласный, не задающий вопросов, не пытающийся даже соображать, что происходит.

Портос как надежные тормоза: на нем можно спустить любой груз неприятных сюрпризов. В любой дружбе в любые времена нужна такая фигура. Недаром его любят больше других. На общение с ним не нужно тратить душевные силы. Эта гора мускулов — легкий друг. И потом — ничтожный человек нужен рядом, чтобы время от времени ощутить мир на уровне ничтожества его потребностей, почувствовать ценность просто жизни: вкус глотка вина, хорошо прожаренного куска мяса, тепло мягкой постели. В любой дружбе безобидные, самые обыкновенные люди всегда на вес золота.

Они недостаточно ценят своего Портоса, эти заносчивые мушкетеры!

Ни они, ни сам Дюма, пожалуй, не понимают, насколько большой вклад вносит Портос в эту дружбу: он единственный растворяется в ней целиком и тем самым ее скрепляет.

Он цемент самого высокого качества.

Он глуп, надежен и тем прелестен.

2. Анкета

Пора было делиться с Лешкой своими уничтожающими его любимчиков выводами. Пусть восторжествует наконец высокая информативность развивающейся Лешкиной личности. Языки, математика, физика, русский (для вступительных экзаменов) — вот в чем смысл жизни ученика седьмого класса!

Да будет так!

Так не вышло! Получалось все наоборот.

В эти дни я невольно разговаривала с разными людьми о моих мушкетерах: если каждый вечер раскладываешь пасьянсы из карточек, поневоле разговоришься. Разговоры были всякие, но смущало в них одно: взрослые и не совсем взрослые говорили о них с радостью, заметно оживляясь, как о чем-то своем, включенном в жизнь, только существующем где-то там, в стороне, словно мираж, увиденный, пережитый и оставшийся в памяти.

Однажды проездом забрели ко мне в гости психологи. Ехали они из одного конца страны в другой, ехали поездом, погода была нелетная. Уже успели измучиться в дороге. Впереди путь тоже предстоял дальний. Разговор шел о конференции, куда они везли свои доклады, о трудностях развития нового дела, о нехватке квалифицированных кадров, о необходимости развивать и поддерживать новые психологические направления, о том, что психологические исследования нельзя отдавать в ненадежные инженерные руки, а инженеры и технократы рвутся перехватить инициативу, уверенные, что их точная наука и хорошо устроенные головы все одолеют.

Поезд их пришел в Москву в четыре часа утра, явились они ко мне из вежливости только в девять, бродили все утро неприкаянно по холодной осенней Москве. Завтракая, рассказывали о своих делах и докуках, и вдруг под руку одному из них — мушкетеры. И пауза неожиданная среди шума, и улыбка откуда-то издалека.

— Вы читаете Дюма? Как я вам завидую! Какие чудесные ребята!

И подавленный вздох, и смутная печаль, и возвращение — с усилием — к прерванному разговору. И откровенная зависть: живут же люди уютно, наслаждаются, Дюма перечитывают.

…А потом еще один случайный разговор с человеком военным, деловым, педантичным, хотя педант и обладатель Золотой Звезды Героя Советского Союза, и степени доктора технических наук.

— Мушкетеры? Я их помню почти наизусть. Во время войны выучил. Они мне тогда очень помогли. В 1943 году я лежал в госпитале, мне дали читать «Три мушкетера». Потом я узнал, что на Дюма была очередь и давали книжку только тем, у кого тяжелые ранения. Человек слаб, наверное. Я уже достаточно хлебнул войны в натуре и с удовольствием отдыхал от нее в воображении. Отдохнул и снова пошел воевать.

Вот после этого разговора я и засомневалась: одну-единственную на весь госпиталь книжку читали только тяжелораненые — Дюма считался проверенным лекарством. Сама я вольна думать об этих проходимцах что заблагорассудится, но имею ли я право учить Лешку, выполняя сугубо утилитарные поручения его родителей?

…Выход нашелся. Самый что ни на есть простой.

Социология. Мушкетерская социологическая анкета, призванная осветить истинное положение дел.

Любая анкета состоит из двух частей. Первая часть, в социологическом просторечье «объективна», собирает объективные сведения, разбирая опрашиваемых по каким-то определенным категориям: пол, возраст, образование, профессия, житель сельской или городской местности. Вторая состоит из вопросов по существу. Главное — найти ключ для обработки: «объективку» нужно связать с вопросами по существу, вскрыть между ними необходимые статистические закономерности — корреляции.

Вопросов для простоты обсчета семь:

1. Кто из мушкетеров вам больше всего нравится?

2. Если они вам не нравятся, то почему? Назовите основные отрицательные черты.

3. Как вы считаете, бывает ли такая дружба в реальной жизни? Есть ли она в вашей жизни?

4. С кем из мушкетеров вам хотелось бы познакомиться и поговорить?

5. Играли ли вы когда-нибудь в мушкетеров?

6. Вытеснили ли мушкетеров со временем другие литературные герои? Кто и когда?

7. Осталась ли эта книга в числе ваших любимых книг?

«Объективна» ориентировалась в основном на возраст: пятый класс, восьмой, десятый, 30 лет, 40 и 50.

Сто анкет, сто ответов. Сто разных почерков, сто людей, обремененных чрезвычайно разным жизненным опытом.

Пятиклашки единодушны — всем до единого больше всех в четверке нравится д’Артаньян. Отрицательных черт в мушкетерах нет. Всем без исключения хотелось бы познакомиться и поговорить с Атосом. Все твердо убеждены, что такая дружба встречается, сами они дружат точно так же. Все играли и продолжают играть в мушкетеров.

Восьмой класс. Единодушие разрушено, симпатии распределяются между д’Артаньяном и Арамисом. Отрицательных черт в мушкетерах по-прежнему никаких. Посоветоваться о своей жизни хочется не только с Атосом, но и с Арамисом. Восьмиклассники убеждены, что такая дружба возможна и встречается достаточно часто.

Десятый класс. Полная неожиданность. Почти всем (16-ти из 18-ти) нравится… Портос… Отрицательных черт у мушкетеров довольно много. По душам предпочли бы поговорить с Арамисом. В свое время в мушкетеров играли с удовольствием. Разумеется, давно перестали. Нет, дружба такая почти не встречается, разве что в раннем детстве. Никто никуда мушкетеров не вытеснил, зато рядом теперь новые герои.

30-летние. Самый привлекательный из всей четверки — Арамис. Отрицательных черт у мушкетеров множество. Дружбы такой не бывает вообще. В детстве в мушкетеров не играли. Никуда они из памяти деваться не могут: то, что читаешь в юности, не забываешь, хотя мушкетеры (в большей половине анкет) народ несерьезный — их нельзя любить, они могут только нравиться.

40-летние. Арамис. У всех остальных масса недостатков. Потолковать любопытней всего тоже с ним. В жизни такой дружбы не бывает — смешно на это надеяться. В детстве в мушкетеров не играли, тем не менее какое-то место в памяти они продолжают занимать.

50-летние. Единственный безусловный герой — Атос. Атос выбивает 16 из 16-ти. Поговорить о жизни, о всяческих проблемах разумней всего с Арамисом. Дружба такая, безусловно, бывает, есть и будет встречаться до тех пор, пока существуют люди.

Вот голая статистика.

Не стану подробно описывать, как добывались эти сто анкет: в школах на переменках и на уроках литературы, как подстерегались внезапными вопросами знакомые и незнакомые. Получился бы отдельный рассказ о том, как люди, за исключением дисциплинированных, ко всему привыкших по новой программе пятиклассников, глубоко убежденных в том, что личной тайны не существует и тебя имеют право спросить обо всем: и об Илье Муромце, и об отрицательных числах, о пестиках и тычинках и о переживаниях, связанных с умиранием осеннего леса, и о замечательной девочке Маше, спасшей от верной гибели своего брата Колю, а значит, и о мушкетерах тоже, хотя они и не по программе, как все люди, после 11–12 лет, предпочитают не раскрываться, не сообщать посторонним о себе лишнего.

Уже восьмикласснику ясно, что, отвечая на вопросы, он рассказывает о себе, а вовсе не о литературных достоинствах и жизненности персонажей Александра Дюма.

Анкеты подтверждали тайные опасения: одним махом расправиться с мушкетерами, видимо, нельзя и просто нечестно. Предстояло осмыслить полученные результаты, установить корреляции между возрастом опрошенных и сущностью их ответов.

Тут начиналась область сугубо гадательная: наука, с помощью процедур которой был проведен этот опрос, не занимается подобными обобщениями. Современная наука вовсе не обязана отвечать на так называемые субстанциональные, то есть качественные, вопросы.

Наука занимается количествами.

Социология, социальная психология, психологи не рассматривают содержательную сторону деятельности человека, содержание его сознания. Они изучают структуры, механизмы, внешние связи, — словом, все, что угодно, но только не индивидуального человека, не индивидуальное сознание.

Она любит его, он любит другую, а другая любит третьего.

Почему так бывает, никто не знает. Вся жизнь состоит из «никто не знает, почему». Наука к этим «почему», то есть к тому, что и составляет основу нашей жизни, не имеет ровно никакого отношения. Больше того, пока она не в состоянии осмыслить результаты собственных исследований.

Десятиклассники привержены тупице Портосу, восьмиклассники ценят жизненную хватку Арамиса — почему, современная наука не ответит на это никогда. Для этого она должна коренным образом измениться. Как, какими путями, мы не знаем. Но со времен Иммануила Канта — он первым об этом заговорил — мы знаем, что сознание человека и мир внешних явлений, расположенных в определенном пространстве и времени, следует изучать разными способами. В философских категориях сознание и внешний мир — разные субстанции. Нужны совершенно новые, не открытые еще наукой методы для изучения индивидуального сознания. Обо всем этом круге идей, развивая кантовские представления, много пишет известный советский философ Мамардашвили.

…А пока любая наука о человеке та же машина, работающая то хуже, то лучше, то совсем хорошо. Но ведь всего лишь машина! Нужно выяснить какую-то проблему — пожалуйста! Закодировали данные (в нашем простейшем случае мушкетеров). Проиграли по проторенным научным тропинкам (в нашем случает проанкетировали сто испытуемых). Наука-машина сработала. Вот она выплюнула нам какую-то информацию. Пятиклассники, вприпрыжку спешащие на ярмарку жизни, отвечают так-то. Пятидесятилетние, собирающиеся с ярмарки, думают то-то.

И все. Больше наука ничего не знает. И ничего не может. Здесь кончается сфера ее применения, здесь она сталкивается с процессами, в отношении которых нет точной информации, нет способов их получения и обработки, нет категорий, которые поддаются формализации.

Сто анкет, сто ответов — живой общечеловеческий опыт в чистом его виде.

Нет, неправда, что опыт этот не отражается ни в каких категориях. Категории эти существуют, только в сегодняшнюю науку они не вводятся. Она топчется перед ними, не зная и не смея, не посягая даже.

Речь идет о категориях нравственных. Они есть, они столь же значимы и объективны, как и категории научные. Просто они не поддаются научной обработке.

Когда-то, очень давно, в начале 30-х годов, известный советский психолог Л. Выготский выделил в психологии понятия житейские и научные. Житейскими понятиями, надо сказать, он пренебрегал, занимаясь в основном сложными теоретическими построениями.

К двум понятиям, выделенным Выготским, следовало бы, пожалуй, добавить третье — понятия общечеловеческие, не научные и не узкожитейские — всеобщие. Правда, в разных поколениях они могут разниться друг от друга. И это естественно: у каждого поколения свои победы, обиды, огорчения — свой жизненный опыт. К этому опыту, к объяснению его механизмов мы подбираемся с помощью все тех же нравственных общечеловеческих категорий (куда более долговечных, чем беспрерывно обновляющийся научный инструментарий). Люди разных поколений оценивают и переоценивают эти категории на основании опыта — своего собственного и своего поколения.

…Можно сколь угодно долго искать в сотнях ученых книг ответ на вопрос, почему одним нравится Атос, а другим — д’Артаньян, а третьим вообще на всех наплевать — и на людей, и на мушкетеров. Можно, но ответа не найти, даже ответа по аналогии. Только зря время потеряешь.

«— Кто там на бизань-мачте?

— Привет, Сильвер!

— Ребята, глядите-ка, д’Артаньян. Ты-то здесь откуда?

— Приказ ее величества королевы, срочно переправьте меня в Англию.

— А нам наплевать на твою Анну Австрийскую, правда, ребята? Больно шустрый этот д’Артаньян. Не вздернуть ли нам его на рею?

— Сильвер, прохвост, тебе грозит опасность остаться без последней ноги. На руках ходить неудобно. — Д’Артаньян схватился за шпагу.

— Остроумный он парень, этот д’Артаньян. Не пригласить ли его к нам в компаньоны, как ты думаешь, мой старый товарищ, мой верный Израэль Гендс? Тут наклевывается одна прогулка, господин мушкетер, выгодное дельце, я верно говорю, мой верный боцман?»

…Остроумие — крайне существенная вещь в двенадцать лет. Остроумие на уровне Сильвера и д’Артаньяна. Остроумие на уровне «оторву последнюю ногу». Нахамить так, что весь класс грохнет, учительница хлопнет дверью, а к директору не вызовут — не к чему прицепиться.

Острая жажда справедливости и доброты. Но одно не отменяет другое. Добро приветствуется, быть добрым — хорошо. Но добро хорошо только как деяние. Все вокруг должны быть добрыми и справедливыми, но самому тебе стоит делать добро так, чтобы все видели и заметили: «Какой хороший мальчик, какая милая девочка!»

Добро должно быть громким и демонстративным!

О твоей доброте должны узнавать тут же, немедленно! «А как же „Тимур и его команда“? — возразите вы мне. — Они делали „тихие“ добрые дела». Какие же тихие! Бегут, торопятся, давятся от смеха, сплошной восторг! Но главное — у них высшее честолюбие, в этот момент их всех объединяет тайна… никто ничего не должен знать. Но когда-нибудь все узнают.

Доброта с невольной, такой естественной в этом возрасте оглядкой на будущее признание.

…Несколько лет назад я жила в маленькой деревеньке. Восемь изб жалось к берегу водохранилища. Тихо-тихо. Подъездных дорог нет, их затопило. Или иди в обход лесом, или подплывай на катере. Только по субботам остановится раз в день катер, сгрузит иногда городских родственников, да подплывут на байдарках за молоком туристы.

Как-то ночью я проснулась от звука пилы, пилили рядом, пятно слабого фонарика бегало по кустам, что-то шаря, нащупывая. Я стояла на заднем крыльце, размышляя, что делать: что за люди, откуда? Может, пьяные туристы развлекаются, не хочется им спать? И тихо глядеть на землю вокруг тоже не хочется, на черные в темноте силуэты стогов, на двойную излучину воды. А может, куражатся чьи-то приезжие родственники? Кто их знает, пилят же, не грабят!

Наутро был переполох — у соседской бабки Лизаветы неизвестные перепилили все дрова; бабка испугалась, бегала по усадьбе, проверяла, не стащили ли чего. Бабка была отродясь злой, с тех пор как ее помнили в деревне. Не немощная, не безобидная. И на руку нечиста. Вспомнила потом Лизавета, что приходили к ней днем ребята, обзывали себя неизвестным словом, предлагали помощь, бабка прогнала их: «Уходите, хулиганы, хорошо ли, плохо ли живу, а мое не троньте». Хулиганы вернулись и перепилили дрова ночью — из вредности, как решила бабка Лизавета.

Спустя тридцать с лишним лет в заброшенной деревне повторилась гайдаровская ситуация: вредная бабка и добрые тимуровцы, не подозревавшие, что именно эта бабка не нуждается в поддержке пионерской организации. Но можно ли было им после того, как их выгнали, удержаться и не прийти: вот где настоящее приключение, ночью по лесу километров десять от ближайшей деревни, а потом быстрей-быстрей, чтоб собак не спустили, чтоб поспеть до петухов.

Вся деревня безвестных тимуровцев единодушно осудила: «Не зовут — не лезь».

Да как же «не лезь»! Что понимают выжившие из ума старики и старухи! Куда же девать подвиг, бесстрашие, лес с привидениями! Сколько бы ни запрещала им бабка Лизавета пилить дрова, все равно перепилят, пришло их время.

Сколько бы ни запрещали некоторые учителя и родители вроде Лешкиных читать ненужные книжки, все равно будут читать, все равно будут играть, все равно будут идти в ночь, чтобы испытать себя!

* * *

А для восьмого класса все далеко позади. Скачет где-то сам по себе д’Артаньян за подвесками, ковыляет, припадая на костыль, Сильвер, а я уже не с ними. Мне уже другое интересно в литературе.

В литературе — значит в жизни. Вот д’Артаньян никого не любил, хоть и влюблялся, для него любовь всего лишь приключение.

А вот мне ужасно важно, что же это такое — настоящая любовь, и невероятно существенны все ее атрибуты — охи, ахи, записочки через весь класс. И уж если речь зашла о мушкетерах, то лучше всех конечно же Арамис: сплошное любовное томление, тайны, вышитые инициалы на надушенных платках. Вот уж когда я поняла, что наш Лешка действительно недоросток: его ребята перекочевывали к Арамису, в сферу чувств, а он все еще хватался за игрушечную шпагу.

Арамис пишет стихи. И я пишу. Хорошие они или плохие, неважно, важно, что мне их хочется писать.

Мне тоже хочется быть красивым. Почему бы ему и не пощипывать в своем XVII веке мочки ушей, чтобы они выглядели прозрачными! Пусть себе щиплет на здоровье, если это модно.

Почему бы мне и не отрастить длинные волосы и не ходить в джинсах с бахромой в трескучий российский мороз — тоже модно. А если бы еще достать настоящий тулуп, овчину. Тулуп да джинсы с бахромой — вот где высший класс. Да разве они позволят! Разве они поймут, что такое красота!

Так хочется красоты! Хочется познакомиться и влюбиться в красавицу герцогиню, как Арамис. Не в титуле дело, как в веке XVII. Надо, чтобы все видели — красавица! Как в двенадцать лет доброта, так в четырнадцать-пятнадцать красота должна быть громкой, бросаться в глаза, сбивать с ног!

И еще одно хорошее в Арамисе: он совсем, как я, уже догадался — пора приниматься за дело. Он учится по мере сил, образовывается.

Его не переспоришь в диспутах.

Я тоже хочу быть первым на диспутах, выступать не стесняясь, не путаясь в словах. Я тоже уже догадываюсь: полезно и эффектно что-то знать.

Учителя надоели, родители надоели.

Но все равно — никуда не деться, пора решать, что делать после школы.

* * *

А в десятом классе…

Какие-то хмыри пришли в класс и предложили заполнить анкету. Еще чего не хватало, проверять меня собрались! Вы ждете от меня благородства — пожалуйста! Вот вам! Люблю Портоса, и… катитесь подальше.

Возможен такой ход мысли? Вполне! Я сама бы так ответила, чтобы от меня отвязались: все равно ничего о себе не расскажу. Этот мотив сознательный и вполне в духе семнадцати лет.

Но ведь кроме мотивов сознательных существуют и бессознательные. К десятому классу я уже личность, я уже многое испытал — так мне хочется думать, — я уже дружил и влюблялся, разочаровывался и в дружбе, и в любви. Я уже не очень-то верю в дружбу до гроба. Я замечаю, что каждый в классе начинает смотреть в свой угол. Каждому важно свое, какой-то свой предмет, который я, допустим, ненавижу. Разные интересы разводят нас в разные стороны: как дружить, если он бежит на математический кружок, а меня тошнит от математики…

С каждым днем все больше выступает не «мы», а «я». Чем ближе к экзаменам, тем большее происходит обособление. Все больший вакуум меня окружает, вакуум выборов, сомнений. Так называемые взрослые только мешают, они норовят куда-то вести, подсказывают, советуют, помогают по-своему, не понимая, что обессиливают меня своими заботами. Я хочу быть сильным, я сам хочу кого-то вести. У меня много друзей. Но сейчас мне нужней всего друг не рассуждающий, а надежный. Все примет, все простит, ни в чем не усомнится: все вокруг только и знают, что во мне сомневаются, и без конца осуждают за бездеятельность. А с этим… в техникум, или в институт, или в армию, если провалимся, мы пойдем вместе. Ему все равно, он мне верит, он всюду пойдет за мной!

Партос мне нужен! Нужен, чтобы я ощутил себя личностью! Арамиса — поговорить — я всегда найду, и д’Артаньян у меня есть, заправский устроитель вечеринок, турпоходов, гитарист, доставала новейших магнитофонных записей.

А Портоса рядом нет.

К семнадцати годам доброта и простая человеческая надежность оказываются вовсе не показными и абстрактными добродетелями. Доброта не на вынос, не на люди, неторопливая, медлительная, нерезкая оказывается самым большим дефицитом.

Детская доброта слона — мы все любим слонов.

«Мне нравится Портос — он самый хороший из всех».

За внешней бравадой: «Ждите Атоса, получите Портоса», вполне возможно, стоят эти неосознанные мотивы. За позерством (я скрываюсь за ним, как за ширмой) начинают маячить призраки одиночества, симптомы тяжелой болезни — повзросления. Интуитивно приходит знание (пониманием оно становится гораздо позднее, иногда и не становится вовсе), что с одним приятелем интересно поговорить, с другим играть в шахматы, с третьим путешествовать, с четвертым ходить на футбол. Каждый хорош в своем роде. У каждого свои частные достоинства.

А любить при этом можно совсем другого, неприметного: не самый он на свете умный и не самый ловкий, и не с него стоит брать пример, как жить. Восхищаешься и лепишь себя с одного, а любишь и ведешь за собой — иногда всю жизнь! — совсем другого.

За внешней бравадой проклевывается понимание сложности человеческих взаимоотношений — рубить сплеча уже не получается. Шум, азарт — собраться всем вместе, двигаться, двигаться, танцевать, драться, полушутя, полувсерьез, мотануть с гитарой по ночным улицам, пугая прохожих, — с каждым новым днем жажда утвердить себя с помощью движения, крика, дружбы со всеми сразу, без разбора отшелушиваются, слетают, как слетают от неосторожного движения струпья на заживающих болячках и ссадинах.

Сохраняются рубцы. Сначала они болят, потом затвердевают, потом остается едва заметная рябинка — следы познания мира с помощью активного в нем действия.

А потом…

«Мне больше по душе люди, которые имеют определенную цель в жизни и добиваются этой цели не путем внешних подвигов, а своей жизнью, какая она есть на самом деле» (десятый класс, мальчик, шестнадцать лет, Москва).

А потом — начало взрослой жизни со всем многообразием современных ее проблем, требующих от человека огромного духовного напряжения.

3. О наших Вовках

И все-таки какое изумление — спустя много лет узнать, что тот, с кем дрался когда-то, давным-давно, живет себе и ни с кем не дерется. Какое неописуемое изумление, что он чем-то реально увлечен кроме драки и шкоды. Все давно миновало, все слилось в размытый ряд картин приятных и незабвенных. Атосы и д’Артаньяны детства словно намертво затвердели в памяти, они скульптурно завершеннее, чем литературные герои, — судьбы друзей детства и юности не перечитать заново: не книжки они — жизнь.

…Он позвал меня на банкет по случаю защиты докторской диссертации. В тостах научных руководителей и оппонентов раскрывался целеустремленный характер человека одновременно скромного и вместе с тем незаурядно одаренного, сумевшего к 30 годам защитить докторскую на актуальную и хозяйственно необходимую тему. Тостов было много, лично для меня звучали они загадочно — речь шла о химии полимеров и ее новейших ответвлениях. Тосты поднимал и сам диссертант. Он, по-видимому, переживал сейчас счастливейшие минуты: все позади, уже слегка пьян, уже несешься куда-то, голова же ещё ясная, мысли раскованные, легкие, телу тоже легко и приятно, словно вырвался из тесной клетки условностей на волю, к самому себе, к тому, о ком забываешь постепенно, с кем встречаешься реже и реже. Что за чудная встреча! Какая приятная неожиданность! И потому-то, видимо, один из его тостов прозвучал приблизительно так:

— Я хочу выпить за подругу своего детства! Выпьем за телесные повреждения, полученные мной от этой женщины: чем раньше мы вступаем в борьбу, тем активней действуем впоследствии! На, гляди! — Диссертант, не удержавшись на высокой ноте, вскочил со своего почетного места и, протиснувшись сквозь химические плечи коллег, приблизил ко мне лицо крупным планом.

В крупном плане поперек щеки его тянулся к левому глазу тонкий аккуратный шрамик.

— А может, это не я? Может, тебя жена бьет?

— Ты, ты! — завопил диссертант радостно. — Это наша эвакуация, помнишь?

— Ах так! А ты, получается, меня в эвакуации не бил? Да? Смотри.

— На прелестном лице подруги моего детства прослеживается метка кочерги, — шутовски пропел Вовка. — Смел ли я на это рассчитывать, сударыня?

— Вовка, уймись, — не выдержала я. — Они ничего не знают, они же чужие. А ты все такой же дурак!

А Вовка между тем продолжал орать:

— Слыхали, как к нам относятся наши друзья детства? Я сегодня диссер защитил, и я же дурак. Слыхали, какое у меня было детство! С такой подружкой не соскучишься!

…Как будто с ним можно было соскучиться! В 1941 году нас везли из Москвы в эвакуацию в одном вагоне две недели. Мы оба умирали с голоду в маленьком уральском городке, нас перевозили на одной телеге в глубинку, в колхоз, — спасали. Все наши родные были на фронте, потом Вовкиного отца убили, я помню день, когда принесли похоронку, длинный вечер — нам запретили играть, — лицо Вовкиной матери. Я не врала, когда кричала ему, чтобы он заткнулся: в каком-то высшем смысле за сегодняшним праздничным столом все для нас с Вовкой чужие; своих химиков он видит каждый день, а мы не виделись лет десять.

Наши матери работали в колхозе, возвращались поздно. Что мы делали целыми днями, не помню. Помню только драки в пустой избе. Помню длинную лавку — она была линией фронта, Берлином и рейхстагом одновременно. Мы брали ее приступом. Помню, как Вовка едва меня не задушил: он назначил меня Гитлером, как-то особенно ловко сосчитав считалку, потом привязал к Берлину-рейхстагу-лавке и тянул до тех пор — меня, не лавку, — пока не пришлось вытаскивать тощую шею из петли и бежать в сени за водой: откачивать.

Помню вкус крови на губах — подбил нос. Помню летом холодные листы подорожника на щеках — подорожником он заживлял все раны.

Лето с тех пор — всегда подорожник!

Помню, как Вовка ударил меня кочергой и жутко испугался и кричал почти таким же диким голосом, как сейчас: «Глаз где, ищи глаз!» — огромный синяк натянуло мгновенно, мы не успели догадаться, что глаз просто скрылся за ним, как за синей тучкой.

Вообще это была злосчастная кочерга. Едва исцелился глаз, как я на эту раскаленную кочергу наступила — мы с Вовкой тайно топили летнюю печку на дворе. Вовка отволок меня в избу, сбегал за подорожником. Дней пять я не слезала с лавки-Берлина, сидела, покрыв ногу какой-то тряпкой, — в эти дни наступление Красной Армии на Берлин шло в Вовкином лице особенно успешно. А до Берлина было далеко-далеко! Наши сражались за Курск.

Помню, как натравливал он на меня гусей. Дождевые ямы на разбитой дороге, по которым плывут, галдя, гуси, чтобы меня заклевать, были ли глубже с тех пор? С одной стороны канавы — Вовка в полной боевой готовности, с другой — тянут шеи гуси: он в детстве ставил исключительно удачные эксперименты и так же радостно хохотал при этом, как сейчас.

А длинными зимами приходили под окна волки, выли страшно, и глаза их светились зеленым. Не знаю, какой, по науке, цвет глаз у волков. Твердо помню — у тех были зеленые. Надо ли пояснять, как хорошо овладел Вовка умением выть по-волчьи…

Вовке было одиннадцать, мне — пять. У меня не было выхода: я росла и училась защищаться, а потом и нападать. Вовкины шрамы — всплески отчаяния, первая тоска о мужском благородстве. С их помощью я прожила потом вполне благополучное детство: в огромном московском дворе меня боялись, Вовкина наука работала безотказно.

Но вот сегодня на банкете выясняется, что и я его чему-то научила: овраг, на краю его сруб — пятистенка, где мы все живем, и если что не так, если игра не по правилам, катись, Вовка, считай шишки.

Давно опали шишки, а опыт, оказывается, пригодился.

«Мушкетеры — герои не любимые, а необходимые», — написал в анкете один рассудительный десятиклассник. Вовка был необходимым мушкетером моего детства. Нет, я не обольщаюсь ни на его, ни на свой счет. Мы не были незаменимы друг для друга — не Вовка, так другой или другая. Не Вовка был необходим: нужен был конфликт, в просторечии — драка.

Вы думаете, я сейчас шучу или что-то утрирую: дескать, любые детские воспоминания сладостны? Нет, это очень серьезно, и на практике драка — не очень сладостное занятие. Но что поделаешь: из тех, кто не бьет в ответ, когда его задирают, вырастают впоследствии не совсем полноценные люди.

Конечно, речь идет не о шайке ребят, подчинивших себе всю округу, не о дворовой морали, где прав только сильный, — речь идет об обыкновенных ребятах, сверстниках. И если ты не сумел защититься от такого же, как ты сам, какие-то механизмы развития личности затормаживаются в зародыше, чтобы или умереть навсегда, или пробудиться вновь слишком поздно, приобретя для самого человека тягостные и не утоляемые никаким успехом формы постоянной потребности в самоутверждении.

Дидактика против драк. Еще бы! Это так хлопотно и опасно. Любым способом, но пресечь!

В учебниках школьного и дошкольного воспитания этот вопрос деликатно обходится: тем самым мы все, в том числе и авторы этих учебников, как бы никогда не дрались. А раз не дрались, обсуждать нечего. Это Макаренко, человек с гениальной педагогической интуицией, в своей системе воспитания исходил из реальности, из той данности, с которой столкнула его жизнь: трудные, издерганные, неуравновешенные ребята. Кулак и угроза для них единственный способ общения, более того — мышления. Бить маленьких, подчинять себе силой слабых — это Макаренко отменил. Но не исключил стыдливо столкновение как способ разрешения конфликта, как метод знакомства, как естественную обыденность растущего человека.

Это Януш Корчак, великий польский педагог, написал в своей «Книге для взрослых»: «Двое мальчишек дерутся. Какой взлет воображения, какой вихрь мыслей и чувств!»

Корчак сочинял сказки для детей и притчи-советы для взрослых. Он не успел теоретически обобщить свой громадный опыт. Он был одним из величайших в науке педагогов-практиков. И когда в Варшаве фашисты ликвидировали гетто и пришла очередь отправлять в газовые камеры его воспитанников, сирот детского дома, даже фашисты предложили ему свободу: Корчак при жизни был мировой знаменитостью. Он отказался. Он взял за руку самого маленького из своих ребят и повел их к поезду, увозящему в смерть.

Говорят, их колонна шла спокойно и организованно: они бесконечно верили своему учителю. Говорят, по дороге он рассказывал им сказки. Говорят, эсэсовцы, стоявшие на их пути, отворачивались.

Януш Корчак — врач, психиатр, психолог, этнограф, философ, писатель. У него было множество удачных броских профессий и только одно тихое неприметное, неблагодарное призвание — помогать детям. Он не успел объяснить нам, почему, когда он видел дерущихся детей, он догадывался, что за дракой стоит огромный, еще не познанный взрослыми мир. Даже если бы он успел нам что-то объяснить, его голос, прозвучавший в предвоенной Европе накануне того, как были уничтожены десятки миллионов человеческих жизней, вряд ли был бы услышан и осмыслен по-настоящему.

Он не успел нам оставить теоретических трудов. Ну что ж. Любые, даже гениальные теории пусть не устаревают, но все равно уходят в прошлое, каменеют классикой. Корчак оставил то, что не устареет никогда, — веру в возможность победы человеческого духа в нечеловеческих условиях.

…Почти пятьдесят лет прошло с начала уникальных экспериментов Макаренко. Тридцать лет минуло со дня гибели Корчака. Если не сами учебники, то наука о детях заметно продвинулась вперед. Наука эта, детально изучая детские игры, классифицируя их, рисуя схему, приходит к выводу, что игры детей — сложнейшее явление, которое следует рассматривать в разных связях и аспектах. И может быть, особенно внимательно следует отнестись к играм в их остром варианте — столкновении. Может быть, следует во всеоружии современных экспериментальных методик изучить «подозрительную», с точки зрения дидактики, увлеченность детства «драчливыми» литературными героями, людьми лихого и безудержного действия.

…Мы деремся, познавая в драке мир и себя. Академик АПН Алексей Николаевич Леонтьев в своем университетском курсе лекций приводил такой пример. «Обязательно нужно наткнуться на объект, чтобы обнаружить, что пройти нельзя», — говорил Алексей Николаевич. И живое подвижное лицо его с крупным носом и нависшими бровями, обладающими замечательной способностью уходить куда-то к самому лбу, а потом и словно вовсе исчезать, как исчезает задник театральной декорации, — так вот, лицо его, и нос, и брови погружались в печаль. Алексей Николаевич доносил до студентов момент трагический — столкновение с невозможностью получить все и что захочется, и главное — получить сразу. Вот я, вот объект, когда на него натыкаешься — больно. Нужна боль, чтобы понять — в жизни существуют запреты. Когда ребенок впервые натыкается на горячий утюг, ему больно. Когда человек натыкается на другого человека, обнаруживая, что пройти нельзя, ему еще больнее.

«Драка-натыкание» — один из способов познания чувственного мира. Настоящая драка-игра, по существу, сплошной запрет: ниже пояса нельзя, в глаз нельзя, по голове нельзя, по ногам нельзя! Избить без всяких правил другого человека — нечестно, вот в чем штука: тебе больно, но и ему больно тоже.

Есть возраст, когда верить запретам только на словесном уровне трудно. В справедливости их надо убедиться на самом себе, на чувственном уровне. «Игра-натыкание» — обучение на уровне чувственном. С ее помощью гораздо быстрее, чем с помощью родительских указаний, перестаешь быть стихийным солипсистом. Все мы крайне субъективные идеалисты, солипсисты, все, до поры до времени, сторонники философского учения, утверждавшего, что несомненная реальность только ты сам, все остальное существует только в твоем сознании. Но когда натыкаешься на «объект» и «объект» дает тебе сдачу, перестаешь быть солипсистом, понимаешь не на словах, телом — существует другой.

…Из стада, из стаи человек когда-то, миллионы лет назад, вышел. Выходил долго, трудно. Какое неимоверное количество запретов понадобилось изобрести, чтобы стать людьми! Какое количество правил понадобилось усвоить, чтобы «натыкание» на другого, на других приобрело человеческий характер: не схватить камень или палку — убить! Научиться вступать в контакт, суметь подчиниться или подчинить, суметь подружиться, суметь что-то делать вместе. Какой трудный опыт! Сколько миллионов уроков, сколько крушений в сфере практического солипсизма! Сколько горечи за одним маленьким примером Леонтьева!

В заброшенной уральской деревне мы с Вовкой с помощью синяков и шишек учились культуре человеческого общения — игре по правилам. Мы сами нащупывали эти правила. Без помощи родителей — им было не до нас. Без помощи книжек — их у нас не было. Отсутствие книжек означало излишний перебор вариантов в игре: правила мы постигали интуитивно, словно они еще не изобретены. Попадись Вовке тогда под руку «Три мушкетера», насколько легче сложилась бы моя жизнь в деревне и насколько — кто знает — труднее пришлось бы мне по возвращении в Москву. Вовка заложил в меня избыток прочности материала. Несомненно, мушкетеры в известной мере его облагородили. Он бы более элегантно, смягченно, по-мушкетерски играл свою роль. Он бы никогда не огрел меня кочергой, даже случайно. «Ударить женщину! Атос, это невероятно!»

…Я представляю себе, какими слабыми, жалкими оборванцами выглядели мы со стороны. Какими дикарятами мы были на самом деле! Но в наших слабых, жалких телах, растущих при постоянной нехватке витаминов, жила страстная жажда подвига, мы хотели сбежать на фронт. Вовка без конца уточнял, как это сделать (я по молодости лет только поддакивала), как увести колхозную лошадь, сколько суток скакать до города, куда потом девать скакуна, как садиться в эшелон… Неловко даже пересказывать, все, как у всех, только мы спешили не в джунгли и прерии, не на пиратскую палубу, мы торопились на фронт, помогать, на войну, мы были до краев переполнены потребностью в отваге и благородстве. Мы не знали, что все в мире, даже такая прекрасная вещь, как благородство, как-то воплощается, облекается в те или иные — в зависимости от исторического времени — формы и ритуалы. Мы не знали, что все человеческое имеет свой ритуал, даже заурядная дворовая драка.

Мы не знали, что даже за дворовой дракой стоит огромная историческая традиция, норма культуры особого типа. Мы не догадывались, что в будущей, только создающейся педагогике игры-натыкания, идея необходимости конфликта займет свое достойное место. Что участие в конфликтах и пути их разрешений дают растущему человеку возможность усваивать новые средства поведения.

Мы не знали, что ребятам непременно нужна помощь взрослых и… книг. Это действительно так.

Книги очень часто подсказывают правила игры. По простой причине: в десять — двенадцать лет веришь в реальность книжных героев и стараешься быть на них похожим — они же живые! И пусть там действуют совсем иные ритуалы — неважно! Неважно, что там шпаги, камзолы, дуэли. Важно, что всегда, везде и во всем существуют правила ЧЕСТИ.

Конечно, нам с Вовкой могли бы помочь книги. Их у нас не было. Мы снаряжались в дорогу житейского опыта методом «натыкания»: иными источниками информации, кроме сенсорных, то есть чувственных, мы с ним не обладали. Мы огребали шишки и чудом не переломали друг другу руки и ноги. На своих шкурах мы испробовали, что значит быть отключенным от благ цивилизации.

…Что поделаешь, слепой продвигается по дороге жизни медленнее зрячего. Грамотность испокон веков считалась в народе вторым зрением. Научился читать книжки — прозрел.

4. Формула

Нет, мы не играли в мушкетеров, я не посмею отвечать на вопросы собственной анкеты: я не могу на них ответить. Мушкетеры не были нашими героями.

Тридцатилетние уже в них играли. Сорокалетние еще успели поиграть. Мы попали в серединку — войну. Мы сейчас самые молодые из тех, кто хоть как-то помнит войну. Мы — последние, за нами — обрыв.

Говорят — поколение. Говорят — судьба поколений. Очень любят ссылаться на разницу в поколениях. Слово «разница» всегда звучит угрожающе. 20–30 лет — безнадежно, не достучаться, не докричаться друг до друга.

Очень редко разница в судьбе поколений измеряется годом-двумя. Это когда случаются события чрезвычайные: революции, войны. Это как землетрясение: разверзлась земля, щели рядом на расстоянии считанных метров-лет. А щель эту не заполнишь, время успело или не успело опалить магмой духовного опыта.

Мы, не успевшие поиграть в мушкетеров, успели другое. Не по рассказам, щенячьим жалким страхом мы помним бомбежки. Война нас прижала к земле голодом, мы все низкорослые, наши мальчики пошли вширь, а не в рост. Лишь бы зацепиться за почву, за жизнь, как деревьям на севере. Мы последние, кто без вранья может помнить начало Великой войны: в три еще можно что-то запомнить. В два — вряд ли, если ты не Лев Толстой, который помнил себя с пеленок.

Мы первые, кто пошли в первый класс без войны; в руках мы несли полевые цветы, скромные остатки лета, других цветов не было.

От второго класса сохранилась фотография: ряд за рядом застыло глядят в объектив сорок ребят. Ничего примечательного в старом, плохо отпечатанном снимке. У многих такие хранятся, не интересные никому в мире, кроме этих сорока, давно выросших. Но оцените, в руках у учительницы — гладиолусы! Поразительно! Всего год прошел. На искромсанной земле почти каждый из нас, живших в Москве и под Москвой, был обладателем настоящей каски, только последний растяпа не находил ее в лесу или не выменивал у ребят, почти каждый прятал по домашним тайникам коллекции гильз и патронов. Страшно подумать — на всех ребят хватило!

А через год сквозь землю, заваленную зловещим металлом, проросли гладиолусы. Кто-то их вырастил, потратя силы не только на картошку. Значит, кто-то сквозь всю войну сохранил луковицы, проветривал их, беспокоился — верил!

Гладиолусы соседствуют в памяти с еще одним чудом: появлением завтраков на третьей перемене — бублик и лиловая конфета-подушечка. Мы все ждали субботы, в субботу давали два бублика в счет воскресенья. Так, во всяком случае, было в нашей школе.

В старших классах внешне мы уже ничем не отличались от младших — такие же дети. Только они спокойно осваивали послевоенный мир. Нас же в мирную жизнь выбросило неожиданно, словно нас тоже демобилизовали. Нам трудно было приспосабливаться. Мы замыкали ряды тех, кто привык к принятию самостоятельных решений — их нам дала война. Она же снабдила нас высоким чувством ответственности. Мы оказались слишком взрослыми, слишком личностями каждый. Нас никто никогда не провожал в школу. Где бы мы ни жили, мы ездили сами. На старой фотографии вытянувшиеся в струнку непомерно крохотные фигурки, белые воротнички нашиты на нелепые кацавейки, косматые головы, и… никто не улыбается, у всех серьезные глаза.

Зачем нам заполнять мушкетерскую анкету. Не в них мы играли, не их мы любили. Мы играли в Тимура и его команду, в разведчиков, в «Красную Армию, которая всех сильней». Время подарило нам другие игры. Их почти не нужно было выдумывать, они шли рядом с жизнью и выливались из нее, из фронтовых рассказов взрослых, превращавшихся в легенды при пересказе во дворе, из ожиданий, когда вернутся и к кому быстрее отец, дядя, старший брат. Лето и осень 1945 года — время возвращений с фронта.

В нашем доме было шесть подъездов. К концу войны все квартиры на всех шести этажах, во всех шести подъездах стали общими. Мы вели соревнование: в какой подъезд вернулось больше фронтовиков. Представителям подъезда-победителя разрешалось в День Победы своего подъезда колбасить по всему двору (территория, как у заправских зверенышей, была негласно поделена), колбасить и делать что хочешь — в этот день победители были неприкосновенны. Им покорно отдавали коньки, столь дефицитные в те годы, покататься, коньки или один конек! Им безропотно подставляли спины. Им разрешали, сметая всех, скакать через весь двор на веревочке.

Какая, в сущности, несправедливая справедливость! Мы все вместе радовались за тех, кому и так привалило счастье. Но при всей жажде справедливости — а она обуревала нас в те годы особенно остро — мы не печалились с теми, кому плохо. Зато — и в этом наше великое преимущество перед взрослыми — мы умели радоваться искренне, без зависти. Мы соглашались даже терпеть некоторые неудобства во имя того, чтобы праздник для одного стал настоящим праздником для всех и праздником везде, где обитает душа юного человека, — дома, в квартире, в подъезде, во всем дворе! Мы неукоснительно следовали этому правилу, и горе было тому, кто его нарушал.

Московские игры послевоенных лет — справедливые игры! И сколько бы ни разорялись наши Вовки на банкетах и в других местах, где в один прекрасный день они достигают зримого успеха, не верьте их внешним успехам.

Признаюсь по секрету: нам сложно жить. С раннего детства мы готовились к подвигу. Мы росли в ожидании своей очереди, часа. Мы были совсем маленькими, но так уж вышло, пока шла война, мы верили: мы успеем.

Не успели.

Мы последние из «сознательно» военных детей.

Последним всегда трудно.

* * *

А вот те, кому сейчас 25–30, они все книжки вовремя прочитали, вовремя проиграли свое, детское. Они делились в своих играх не только на «наших» и «фашистов». Мушкетеры, индейцы, ковбои, джек-лондоновские искатели золота появились снова, будто и не уходили никуда. Отмененные литературные герои снова стали необходимы — наступали иные времена.

Нам же традиционные герои и игры были противопоказаны. Даже в «Острове сокровищ» нам нравились не то и не те — совсем другое. Не море, не Сильвер (а нравиться должен ведь именно он, он, и Флинт, и Билли Бонс, это неизбежно), не божественные бизань-мачты и фок-мачты, не волшебное слово пиастры, а мальчишка Джим Хокинс и его подвиг.

«Готовы ли вы?..» — спрашивали с нас пионерскую клятву на Красной площади. Майские дни, третий послевоенный год. Продувной ветер — на Красной площади всегда дует… Красные галстуки первый раз на груди. Мы отвечаем слишком серьезно: «Готовы!»

Мы очень всерьез были готовы — нас обучила война.

…Конечно, она обучала нас далеко не так сурово, как нынешних — условно говоря, 50-летних, — они ее прошли, а нас она только коснулась. Правда, 50-летние, в отличие от нас, успели поиграть в извечные детские игры, успели прочитать «детские» книги. По анкете им всем, без исключения, нравится Атос.

…К этому свидетельству стоит прислушаться и стоит над ним задуматься.

* * *

Литературные герои Дюма, казалось бы, так просты. Так точно определил им автор, носителями каких именно свойств каждому из них надлежит быть; строгая экономия, поштучная раздача: сложите их всех вместе — получится один идеальный герой. Можно, наверное, даже вывести формулу, прикинув, сколько в тебе от каждого из четверых.

Я = Α Атос + Α Арамис + Α Портос + Α д’Артаньян

Каждое из альф — коэффициент, доля, в которой они во мне участвуют:

— доля Атоса

— доля Арамиса

— доля Портоса

— доля д’Артаньяна.

Это мои качества, разбитые между четырьмя людьми. Единица — я сам, такой, какой я есть, или себе кажусь, или хочу себе казаться!

Может быть, и выкладки, и формула, даже такая простенькая, отраженная (что может быть отраженней нашего отношения к литературным героям, сочиненным век назад, а действовавших и вовсе в XVII веке?), может быть, формула рассказывает не столько о каждом из нас? Так или иначе и формула, и анкеты отражают время, в которое мы живем, пусть очень причудливо и отдаленно освещают какие-то грани нашей жизни, обстоятельства ее, наши представления о самом главном — чести, человеческом достоинстве, долге, мужестве, доброте. Такие, казалось бы, примитивно сконструированные герои поворачиваются к разным поколениям разными оттенками характера. В разные времена люди черпают в них свое.

Атос сейчас, в середине семидесятых годов, кого-то раздражает, у кого-то вызывает ироническую усмешку. Но было время, когда то подчеркнуто внешнее, что нас раздражает, оказывалось очень существенным.

Умение достойно держаться при любых самых сложных и трагических обстоятельствах — вот что, видимо, оказывалось главным.

Подчеркнутым хладнокровием, пусть чрезмерным, показать всем, что тебе не страшно, хотя тебе и очень страшно! Что так ты и будешь себя вести до конца, что бы с тобой ни происходило — смертельная опасность, разочарования, предательства, обиды. То, что может показаться в строго ритуализированном поведении слабостью и фальшью, при иных обстоятельствах становилось глубоко продуманной внутренней позицией личности. Надменное презрение к опасности, маска равнодушия к смерти, скрытность внутренней жизни — то, что представляется нам сейчас крайней зависимостью от внешних текущих событий, при иных поворотах судьбы становилось формой самозащиты человека от бомбы и пули, от фатальной случайности, от унизительного постоянного страха. Души высокая свобода, попытка ее отстоять среди беды, среди войны: быть героем так трудно! Сколько бы ни писали в книжках, что это легко, естественно и просто, это всегда нелегко, неестественно и непросто — это тоже требует правил и соблюдения ритуалов, не буквы их — а нам сейчас отсвечивает только буква, — а их сути.

Пойди расшифруй эту странную странность — всего один ответ на один вопрос, а за ним жизнь, стиль поведения, подытоживание опыта прожитых лет.

Ничто не отринуто, не предано забвению, не осмеяно, как детские иллюзии, разрушенные годами, нет! «И Атос, и такая дружба, как у них есть, была и будет существовать до тех пор, пока существует человечество» (анкета, 50 лет, мужчина, врач, г. Кострома).

Мы ни единого удара

Не отклонили от себя.

Но в мире нет людей бесслезней,

Надменнее и проще нас, —

писала Анна Ахматова в 1922 году, подводя итоги нравственного опыта первых пяти послереволюционных лет. Ей казалось тогда — она подводит итоги судеб тех, кто принял революцию и участвовал в ней. Прошли десятилетия. В новом цикле стихов она поставила эпиграфом:

Но в мире нет людей бесслезней,

Надменнее и проще нас.

Строчки оказались пророческими: сквозь все, что довелось испытать — войну, блокаду, голод, трудную победу, — шли, вышли, выжили, выстояли — бесслезно, надменно и просто.

Мушкетер Атос! Мне остается извиниться перед вами за резкость тона и неприятие ваших правил.

Это не мы вас выбрали.

Это распоряжалось время.

5. Время

Время — таинственная штука! Это оно и так и эдак поворачивает наших мушкетеров. То в одного заставит влюбиться, то другим околдует, то третьего ни за что, за выдуманные провинности, закидает каменьями, а четвертого, опять-таки ни за что, возведет на пьедестал.

Вот уж кто искренне удивился бы этому обстоятельству, так это сам Дюма! Он помышлял о деньгах, когда их сочинял, а вовсе не о бессмертии своих героев. Невероятно щедрый, он всегда был по уши в долгах, современники посмеивались, что его блестящие динамичные диалоги типа:

«— Что вы видите?

— Отряд!

— Сколько человек?

— Двадцать.

— Кто они такие?

— Шестнадцать солдат землекопной команды и четыре солдата.

— За сколько шагов отсюда?

— За пятьсот.

— Хорошо, мы еще успеем доесть эту курицу и выпить стакан вина за твое здоровье, д’Артаньян», — что эти самые диалоги плод не столь блистательного таланта, сколько вечно пустого кошелька: Дюма платили построчно, коротенькая реплика чеканила лишнюю монету.

Дюма восхитительно небрежно обращался со сложнейшей философской категорией — временем, еще небрежней — с историей. Он обожал прошлое за то, что из него гораздо веселее и проще, чем из сухого настоящего, делается приключение. В прошлое, так он считал, дозволено отослать любые проявления чувств. Не задумываясь он навязал прошлому свой «словарь мотивов». Любое неправдоподобие под его пером превращалось в прошлом в увлекательную правду. Читатель безоговорочно принимал его шкалу ценностей.

Из прошлого, только из него лепил он свои бесчисленные драмы, комедии, мелодрамы, романы, путевые заметки. Он сумел заставить своих современников просиживать в театре с шести вечера до трех утра, развлекая их похождениями мушкетеров, хорошо им известным по уже вышедшей книге. Он захватил подвалы всех ведущих газет и журналов Франции — он перекраивал, перевирал в них для своих читателей — «продолжение в следующем номере» — историю их страны. Он был одним из создателей многосерийного детективного фильма — сериала — задолго до того, как к этой идее обратилось наконец телевидение. Дюма — это телевизор, это огромное телехранилище, настолько зрелищно и осязаемо домашне то, о чем он пишет. Именно телевизор, а не кино. В кино может быть две-три серии от силы. У Дюма их 277!

На свете нет ни одного человека, прочитавшего всего Дюма.

Все на свете читают его книги, посвященные прошлому. Многие при этом отдают себе отчет в том, что на самом деле в прошлом все совершалось иначе. Ну и что? Какие пустяки! Зато он нежно любил выдуманное прошлое. Он сочинял его с наслаждением, он искренне был убежден, что для человека смелого и отважного невозможного не существует. Он был начисто лишен комплексов неполноценности; для этого незачем подробно изучать его биографию, достаточно открыть любую его книгу на любой странице: он щедро вкладывал себя в своих героев. Но поскольку невозможное в реальной жизни все-таки, как ни странно, изредка встречается, он отправлялся сам и отправлял своих героев в прошлое.

Он обожал своих мушкетеров, он с восторгом присоединился бы к ним — пятым!

Он любил себя в прошлом — таком, каким оно могло бы быть, руководи этим прошлым он сам, писатель Александр Дюма.

* * *

…Мы любим мушкетеров по той же причине, потому что любим… себя. Мы любим себя во всех четырех измерениях, отмеченных простенькой формулой:

абстрактное моралите Атоса,

ум, изящество и женолюбие Арамиса,

сила, жажда прямолинейного успеха и доброта Портоса,

предприимчивость д’Артаньяна.

Все четверо в нас присутствуют. Больше того, все четверо присутствуют в нас с детства. Всякие наши, часто и не слишком возвышенные, качества (а к годам пятнадцати мы уже отдаем себе отчет в том, что в нас есть не только хорошее, но и, мягко говоря, не совсем хорошее) приобретают тем самым романтический характер.

Когда-то, очень давно, мушкетеры были для нас живыми людьми. С годами они все больше отчуждались от реального мира, облагораживая тем самым и нас самих, и наше прошлое. Пусть они давно уже некие символы, заключенные в некоем тексте, известном под названием «Три мушкетера». Пусть! Но это с нами было. С Дюма только могло бы быть — он же их сам сочинил! А с нами — было!

Что поделаешь, таковы законы человеческого восприятия: идее благородства и всемогущества легче опираться на прошлое. Эффект удаленности, освобожденности прошлого от мелочной и «низкой» повседневности текущего бытия свойствен нам и в воспоминаниях о собственном детстве, и в восприятии исторического прошлого.

Вовкины шишки сейчас прекрасное воспоминание, а тогда было больно.

Мушкетеры замечательны, с детских лет им приписано лучшее, о чем мечталось, хотя в самом тексте заключена масса разоблачительного «противомушкетерского» материала.

Мы отдаем им на откуп все самое лучшее так же искусственно, как отдаем в своих воспоминаниях лучшее детству.

В прошлом возможен благородный вояка, благородный разбойник, благородный головорез. Что-то ни разу не приходилось читать о благородном разбойнике, вскрывающем сейфы в наших сберкассах. Мы не поверим, что он благороден, даже если нас постараются в этом убедить. Он обыкновенный бандит. Это-то мы знаем точно. Мы же его современники. Мы знаем правила, мы знаем, что он крадет государственные, то есть наши с вами общие, деньги, мы знаем, что, спасая свою шкуру, он не задумавшись убьет. Нам легко представить себе конкретного бандита, нарушающего конкретные правила.

Но вот бандит «помещается» в прошлое. Это пожалуйста! Во-первых, мы не в состоянии вообразить, каковы же были особи этой разновидности рода человеческого в прошлом. Конкретных людей в прошлом не видно. Слегка высвечивают только их правила. Но ведь это их, а не наши правила! Легче примириться с их нарушением. Бандит в прошлом легко оборачивается для нас благородным разбойником. Обыкновенному уголовнику легко приписать одну из форм социального протеста против существовавшей в те годы социальной действительности. В прошлом были и те, и другие — и бандиты, и благородные бунтари.

Прошлого не видно. Мы легко путаем персонажи, мы легко всех, даже разбойников с большой дороги, наделяем благородными порывами: в человеке всегда живет тоска по благородству. Мы невольно опрокидываем в прошлое мир наших идей о том, как должен быть устроен человек.

Очень естественное и очень человечное заблуждение! Аберрация сознания, выражаясь современным языком. Дюма строил на ней свои романы.

Сегодня трудно представить идеальную святочную историю в духе Чарлза Диккенса. Сию минуту, сейчас не живут на свете бесконечно добрые диккенсовские героини. Но ведь это неправда, наверняка живут, нам только не повезло встретить одну из них или мы ее не сумели разглядеть. Мы-то знаем, что человеческая душа бесконечно сложна — столько всего в ней намешано! Проще поверить, что доброта — маска, а не существо человека.

Рядом с нами не имеет права на прописку Золушка: человеческое злословие и неблагодарность непременно лишат ее «Золушкиного ореола». Но люди не могут жить без мечты, без Золушки: чтобы не разочаровываться, мы запихнули ее в сказку. И договорились: Золушка остается Золушкой до тех пор, пока не исчезнет ровно в полночь.

Печальная метафора извечной жажды добра, красоты, тяги к самопожертвованию и неумению разглядеть их в реальной жизни — сегодня, сейчас. Непременное низведение прекрасного до уровня скучной обыденности.

Страх перед буднями.

Когда начинается «сегодня», когда Золушка уже под боком — ходит, смеется, обижается, ссорится со своим принцем, ревнует, плачет, — прекрасный в своей обыденности быт уже не прекрасен: он происходит сейчас, он переполнен скучными деталями, у Золушки болит горло, у нее скверное настроение, она посылает в магазин за картошкой. Выясняется: хорошо было только тогда, когда, исчезая с горизонта, она теряла свой хрустальный башмачок.

…На прошлое, на мушкетеров оглядывался Дюма в середине XIX века. Он тянул читателей в век XVII: именно там было славное прошлое Франции. Дети и внуки граждан Великой французской революции — читатели Дюма — млели от восторга.

Кости последних монтаньяр еще не превратились в перегной. Кости солдат армий Французской республики еще были разбросаны по всей Европе. Еще! Это еще происходило совсем недавно; события, повернувшие ход человеческой истории, выдвинувшие основные принципы, на которые мы опираемся до сих пор, еще не совсем отошли в прошлое. И потому, как это ни парадоксально, были не так интересны, как приключения четырех бравых молодых людей, лишенных каких бы то ни было гражданских принципов. Кровь дедов еще не успела забыться, еще помнились подробности, еще были живы детали, еще легче было осудить, чем изумиться содеянному и преклонить колена.

(Но святая убежденность Дюма: невозможное возможно, справедливость торжествует, короли — ничтожества, кардиналы — мерзавцы, была пропитана опытом Великой французской революции. Осмысление того, что произошло столь недавно, уже происходило. Только совершалось оно незаметно и для самого Дюма, сына легендарного революционного генерала, а уж для его читателей, увлеченных в давнее, то ли бывшее, то ли не бывшее — поди проверь, как там все было на самом деле, — прошлое тем более.)

…Тот же извечный механизм «дальней» дистанции работает внутри романа самого Дюма. Для «эталона эталонов» Атоса истинный эталон сдвинут в прошлое. Это Франция времен Франциска I. Та действительность, в которой суждено жить Атосу, кажется ему гнусной и обманной, лишенной малейших черт благородства прошлой истории. А во времена Франциска I черной завистью завидовали, наверное, эпохе Людовика IX — эпохе крестовых походов. А самому-то Людовику IX как «повезло» — умер геройской смертью от моровой язвы в тех краях, куда им (современникам великого, с точки зрения Атоса, времени) и глазком не глянуть — кончились времена грандиозных походов и великих характеров.

Стоит ли продолжать перечисление… В эпоху эллинизма превыше всего почиталась сила гомеровских героев. А на кого ориентировались бедные догомеровские герои?

Этот феномен, эта историческая аберрация возникли, видимо, давным-давно, когда люди вынуждены были, презрев текущую, хорошо знакомую, трудную действительность, вырабатывать эталоны, традиции, ритуалы. Они вынуждены были для скрепления рода, племени, общины обращаться к прошлому, к авторитету предков. Именем прошлого настоящее творилось тысячелетиями.

Наши бытовые и исторические иллюзии теснейшим образом связаны с философской проблемой времени, его направленности, понимания его в разные эпохи. В прошлое обращена стрелка времени у всех древних народов. На прошлое оглядываются, с прошлым, как с часами, сверяют время, к прошлому старательно подкручивают стрелки настоящего, не дай бог забежать вперед. Часы-прошлое никогда не обманывали, так считалось, они всегда работали точно; худо тем, кто не заметил, который час.

К небрежению настоящим приучали тысячелетиями. Это исторически объяснимо. У многих из нас сейчас осталась привычка, за которой тянется многотысячелетний социально-психологический хвост. В мелочах, в быту, в серьезном хвост метет, заметая настоящее.

Мы, так нам кажется, знаем настоящее отлично. Мы, так нам опять-таки кажется, отлично знаем своих современников, друзей, соседей, сослуживцев, их дела, поведение. Истина всегда конкретна: бытовое настоящее для каждого из нас состоит из конкретных людей и их поступков. Мы знаем, что за каждым, даже мелким, поступком стоят мотивы самые разные, такое сложное их сцепление, что нередко приходится разгадывать происходящее как ребус. Мы подозреваем, и часто не без основания, что даже за внешне благородным поступком может стоять подлость или благородная, пока не доступная расшифровке, но корысть.

Утомительно без конца разгадывать ребусы.

Мы с умилением нежим себя воспоминаниями о прошлом. Это не утомительно, это не требует постоянной работы души, только прихотливо-бесконтрольный полет воображения. Активность поиска в настоящем незаметно подменяется пассивной созерцательностью. Даже живые хорошие люди — все равно люди, все равно с ними трудно. С теми, которые когда-то, давным-давно, были или, еще лучше, не были, а только придуманы, с теми, которые только встретятся тебе на жизненном пути, общаться куда спокойнее и проще.

Куда девается настоящее? Откуда у нас такое неуважение к каждому своему дню и часу, а значит, и к себе, и к людям этого дня и часа? Откуда наивная убежденность, что «вчера» и «завтра» заманчивее «сегодня»?

…Хронический, трудно поддающейся лечению тысячелетний дальтонизм. Сложная и кропотливая эта работа — отделять зерна добра, благородства, осмысленности от плевел повседневной обыденности. Мы редко даем себе труд углубиться в это кропотливое занятие — искать подлинность в настоящем, в обыкновенных людях, которые рядом, в тех событиях, которые происходят сейчас.

Но ведь тем они и замечательны, что происходят сейчас!

Психологически тут все понятно и оправдано. Наше заблуждение длиной в тысячи лет сейчас, в зрелом опыте XX века, вполне объяснимо.

Будущее любого из нас — только невоплощенная идея, только бесконечное, очищенное от деталей ожидание и надежда. Прошлое в нашем сознании, равно как и будущее, тоже освобождено от быта. В нем заключен только некий эталон, только идея. Так от голода военных лет остается не ежедневное сосание под ложечкой и зависть к тому, кто при тебе сию минуту жует булочку, а чувство приобщения к высокому подвигу народа и общим страданиям. Тяжкий быт военных лет не ушел из памяти — отодвинулся на задний план: голод стал возвышенным воспоминанием.

Любое «сегодня» — тяжкое, скучное, прекрасное, обычное, надоевшее, необходимое — всегда происходит между «вчера» и «завтра». Освободиться от приниженного бытовизма текущего момента? Как? Как осознать, что этот самый момент тянется из уже очищенного прошлого и обращен в будущее — надежду?

Так смерть оборачивается тяжким бытом и болью, если в ней не заключено ощущение прожитой жизни и понимания места своей, пусть очень скромной, жизни, пусть в очень скромном и простом, но будущем. Человек может умереть осмысленно, жертвуя собой во имя высокой идеи, совершив подвиг. Очень часто о его подвиге узнают все.

Человек умирает осмысленно (хотя об этом может никто не догадаться, кроме него самого), если что-то останется, если рядом родные и близкие, если дети прибежали и сотрудники теребят. Если не проваливаешься в пустоту.

…Череда наших «сейчас» — замаскированные лики наших «вчера» и «завтра».

Череда наших «сегодня» — умение слушать время.

* * *

В самом конце XVIII века в одной крестьянской семье в Шотландии родился мальчик. Мальчик вырос, перепробовал несколько респектабельных профессий. К концу жизни он стал всемирно известным историком. У Томаса Карлейля была своя концепция истории и ее законов. Он считал, что историю делают только героические личности, только они определяют ход прогресса. Он любил писать о Кромвеле, о Фридрихе Великом.

Однажды в парламенте Карлейль при обсуждении одного острого вопроса сказал:

— Час велик, а почтенные джентльмены, должен заметить, так мелки.

Мы не можем принять концепцию Карлейля. Он не понимал законов развития общества, он вообще не заметил в истории роли народных масс, он не подозревал о классах и классовой борьбе. Он был историком-идеалистом. Но он пристально интересовался личностью. Для психолога его работы представляют несомненный интерес. Знаете, как он закончил ту свою речь?

— Вы любите повторять, что бывает великое время и тогда приходят великие люди. Вслушайтесь! Время не зовет. Оно орет! Как же у вас хватает нахальства говорить, что время мелкое?

Вдохновенный певец прошлого, создавший в своих трудах культ прошедших времен, более благоприятных, с его точки зрения, для героических деяний, Карлейль в небольшой речи парадоксальным образом опровергал самого себя. Разговор в парламенте шел о настоящем Англии и ее насущных проблемах. А Карлейль как-то вдруг забыл о прошлом. Напротив, он призвал внимательно вслушаться в настоящее, заглянуть в себя и ответить себе.

С Карлейлем-историком можно только спорить. Его основная гипотеза глубоко неверна. Но в коротенькой речи есть высокий нравственный пафос, осуждение попытки оправдать себя временем. «Время мелкое, и я мелок».

Карлейль написал десятки книг и статей о героях, а в речи своей сказал совсем иное, он обратил внимание почтенных джентльменов на то, что бывает не только мелкое время. Бывают к тому же еще глухие и мелкие люди. И даже когда время вынуждено орать, они все равно его не слышат: таким людям крик не поможет.

Томас Карлейль-гражданин оказался несравненно мудрее и человечнее Карлейля-теоретика.

* * *

Когда мы растем, прошлого для нас вообще не существует. И потому нет его идеализации. Прошлое то же настоящее, только происходит оно в другом месте.

Качается где-то рядом на соседней речке (а может быть, и на нашей?) пиратская палуба, скачут по нашему шоссе мушкетеры, безбилетные кладоискатели убегают из дому на электричке.

— Мама, мама, хорошо, что ты рано пришла! Скорей готовь обед, сейчас к нам приедет д’Артаньян!

— Какой д’Артаньян? — устало не удивилась мать, нагруженная сумками.

— Тот самый мушкетер! Позвонил какой-то дядя, я спрашиваю: «А ты кто?» — «А я д’Артаньян! Можно я приду к тебе сегодня обедать?» Я говорю: «Можно». А он говорит: «А куда я дену свою лошадь?» А я говорю: «Ничего, приходи с лошадью!» Мама, куда мы денем лошадь?

В ближайшие дни мама не знала, куда ей самой деваться, мальчик отказывался есть вообще, молчал — ждал. На все уговоры родителей он твердил одно: «Мушкетеры всегда держат свое слово». Мальчикин папа, писатель, сыгравший эту злую шутку, сконфуженно объяснял мальчикиной маме, что он писатель для взрослых, а не для детей, и не учел особенности детской психологии.

Вот ведь в чем сложность! Мы растем, слушаем разговоры взрослых. Хорошо еще, когда они просто развлекаются нами как живыми игрушками. Чаще всего бывает хуже. Среди взрослых попадаются не только добрые люди. Среди них много злых, много неумных, немало обиженных. И уж совсем не так много среди них людей, наделенных педагогическим тактом. Для растущего человека с остро развитым нравственным чувством очень многие разговоры взрослых губительны. Они искажают его мир, словно ребенка насильственно заключили в комнату с кривыми зеркалами.

Взрослым кажется, что они открывают нам глаза, рассказывая при нас все, как есть.

Они рассказывают, как не должно быть. Мир великанов и героев, среди которых мы естественным образом живем в детстве, выплескивая собственную усталость и обиды, они превращают для нас в мир злых карликов. (И сами становятся для нас карликами, а как же может быть иначе?)

…Человечество в целом давно переросло Карлейля-теоретика. Больше того, к идее героя, повелевающего толпой, каждый взрослый, кроме всех теоретических посылок, чисто практически относится с большой опаской.

Но есть у нас и еще одно отличие от Карлейля. Его хорошо показали классики марксизма. Мы уже знаем: каждый человек может быть потенциально велик, в каждом можно увидеть и воспитать большого человека.

Большого! Теоретически мы это уже знаем. А взрослые талдычат нам, что все вокруг маленькие. Взрослые сами заталкивают нас в прошлое, объясняя, что в книгах — одно, а в жизни — другое. Они разрушают мир, где все цельно и стройно, где Золушка, Серый волк, мушкетеры и живые люди обитают вместе. И где все прекрасны. А зло всегда наказано. Взрослые, вроде Лешкиной мамы, не позволяют нам надолго задерживаться в выдуманном, так им кажется, мире.

Но какой же он выдуманный? Он реальный! В этом реальном мире реально то, что кажется взрослым подчас затянувшейся игрой, недомыслием, инфантилизмом, даже глупостью. В таком же реальном мире жили и взрослые в свой черед. Теперь же они тщательно, методично затаптывают душевные состояния, которым никогда больше не суждено повториться.

Одна девочка по имени Лена из села Камень-рыболов Приморского края доверчиво поделилась с «Пионерской правдой»: «Я очень люблю книги, полные неожиданностей, тревоги и таинственности, потому что они часто встречаются в жизни». А другой мальчик, пятиклассник, высказался еще определеннее: «Если бы мне велели сосчитать население Земли, я бы обязательно прибавил всех героев любимых книг. Например, Павку Корчагина, трех мушкетеров и Красную Шапочку». И впрямь, наверное, прибавил бы, хотя ему тоже наверняка без конца внушали дома, что все это блажь, а Красную Шапочку пора бы забыть еще в детском саду. Мальчику наверняка внушали, что прежде всего надо как можно лучше учиться, работать, готовиться к серьезным делам.

Время взрослых и время людей растущих — разные времена! Не по группе детского сада ведется отсчет, не по классу, в котором учатся. Красная Шапочка может умереть, едва родившись в душе, а можно, оказывается, и в одиннадцать лет искать ее среди живых людей. Путать разные времена, навязывать ребенку свои узаконенные педагогической традицией «облавы» на «маленьких принцев» не приводят к добру. Все мы, когда растем, «маленькие принцы» из сказки Сент-Экзюпери: недаром, почти единственная из сочиненных в XX веке сказок, она молниеносно завоевала мир. Беда в том только, что, вступая на престол, бывшие принцы нередко начинают мстить своему отравленному прошлому и становятся дурными королями, дурными взрослыми: отравленное прошлое тревожит их призраками печальных воспоминаний.

…Мальчик живет в насыщенном, переполненном людьми и событиями мире. Реальность круто замешена на воображении. Что было, чего не было — он еще не знает. Все было, есть и будет, не распалась еще «связь времен».

Взрослые же из самых добрых побуждений уверяют: нет, не было и не будет — распалась! Взрослые, сами о том не догадываясь, самоотверженно, не жалея сил, портят ему жизнь, создают в ней разреженные пространства, вакуум, где, как известно, живое существо, в отличие от сказочных маленьких принцев, обитать не может: нужна маска, как космонавтам.

Когда мы растем, мы и в самом деле космонавты, все вокруг неисследованные вселенные! Но зачем надевать скафандры на земле? Она и так снабжена кислородом.

Кислород выкачивается во имя будущего. Сегодняшнее вообще не принимается в расчет. Как взрослые бывают удивлены, когда обнаруживают, что сумели своим скепсисом, насмешками, запретами расшатать огромный внутренний мир и… и ничего не дать взамен.

Производство скафандров против психологической безграмотности некоторых взрослых, к сожалению, пока не налажено…

И потому нередко приходит день, когда они могут торжествовать пиррову победу: подрастающий человек внезапно ощущает пустоту в мире, ему ничего не хочется. У него и целей-то нет никаких: цели, навязанные извне, никому еще не приносили даже мимолетной радости.

А может случиться наоборот. Жизнь заполняется слишком конкретными целями: поступить в институт, уклониться от распределения в сельскую местность, научиться зарабатывать много денег, программно, что ли, их зарабатывать; не потому, что их любишь, а потому, что будущее преуспевание, «дензнаки» становятся неким качественным мерилом, знаком мобильности и динамизма. Растущий человек под давлением взрослых начинает чувствовать себя в прагматизме конкретных целей как рыба в воде.

Он не знает еще, что конкретные цели очень часто кончаются — в них не хватает смысла. Книги в обоих случаях начинают обретать новое качество. В них больше не живут, в них спасаются, убегают от тех необходимостей и истин, на которых преждевременно сосредоточивают внимание. Книга-скафандр! Как страшно! А книга только развлечение, только отклонение от реала? Почитать, как поспать, как поваляться на диване? Еще страшнее!

До этого растущий человек читал про мушкетеров просто потому, что он в них играл. Его любовь к ним была полна бескорыстия.

Теперь он про них читает, чтобы не задохнуться или… чтобы отвлечься на полчасика от великих прагматических замыслов.

Взрослые (не все, но многие) любят литературных героев своего детства потому, что слишком уж любят себя. Они любят в себе давнее, возвышенное — лучшее из оставшегося. Они любят себя и в себе то, что так старательно (конечно же непреднамеренно) выкорчевывают в молодых во имя созидания их будущей судьбы. Они искренне хотят охранить юность во имя успешного завтра.

Откуда им ведомо, что такое успех и счастье? Их завтра — «сегодняшнее вчера», «пусть у нее, у него, у наших ненаглядных будет так, как должно быть».

А как должно быть?

Преждевременные, не пережитые истины — всегда неправда, всегда не истина: всего лишь кривые зеркала. Но заботливо подсовывающие их взрослые забывают при этом, что жизнь не «комната смеха», из нее не выскочишь, весело хохоча, швырнув в урну ненужный билетик. И потому далеко не каждый из нас, подрастая, отваживается замахнуться на мир кривых зеркал, прописных мещанских истин. Слишком легко пораниться.

Время — сложнейшая не только философская, но и психологическая категория. Время психологии — не простая длительность, это количество пережитого и происшедшего. С ним, как со стеклом, в обычной жизни следует обращаться с осторожностью. Метафора эта нуждается лишь в одной легкой поправке: бьется при этом не стекло — бьются человеческие судьбы.

Поймут ли это когда-нибудь взрослые?

7. О сосновых иголках

Сколько ни топчись вокруг героев Дюма, не рассуждающая, слепая приверженность к ним сейчас, в конце XX века, — тайна. Время должно было бы расправиться с ними решительно и бесповоротно. Для раздраженного беспокойства Лешкиных родителей есть как раз будто бы все основания. Время, то, которое на часах, отсчитываемое бесстрастным секундомером, призывает как будто бы совсем к другому: другим играм, другому чтению, путешествиям воображения по другим, более конкретным и перспективным дорожкам.

Время, то, которое на часах, явственно теснит мушкетеров.

Деловитость, конкретность, запечатленность каждого события, часа, минуты, секунды — где уж тут им выжить, лихим, беспутным! Время завело свои досье на каждую утраченную секунду. «В поисках утраченного времени» — назвал свой многотомный роман-исследование Марсель Пруст. Заголовок, которому суждено было надолго стать метафорой.

На наших глазах она умирает.

В начале XX столетия утраченное время еще надо было искать. К концу его на утраченное время заведена отчетность, документ. Во всех нас, живущих на излете века, словно генетически запрограммирован секундомер.

Сотые доли секунды — мы знаем, что это такое, мы знаем, как они тратятся, на что уходят. Мы все их видим, не только исследователи в своих научных экспериментах. Мы наблюдаем их в быту, когда смотрим, например, спортивные состязания по телевизору. Сотые доли секунды — осязаемая реальность. Их нам замедляет, укрупняет, останавливает, как бабочку на лету, телекамера: «Смотрите не на то, как он-она закинули ногу, как наклонили туловище, как проплывают над планкой, нет! Смотрите, как он-она умеют гениально распоряжаться своим телом во времени, как точно, вплоть до тысячных долей секунды, им-ею все рассчитано. Смотрите, в чем залог победы, откуда дует ветер славы, чем звенит золото олимпийских медалей! Секрет — в овладении временем».

Мы смотрим и видим: камера не врет!

Новое качество времени диктуется атмосферой научно-технической революции, каждый день, каждый час несущей с собой новое.

Внутри нас у всех не только секундомеры. У нас у всех установка на беспрерывное получение нового, на постоянную смену впечатлений, которые приносит с собой научно-технический прогресс. Мы даже и не задумываемся уже, что испокон веков все не так было. Для нас это естественное психологическое состояние — ориентация на «точную новизну», на точное знание, на широчайший круг общения, на сопричастность всему, что происходит в мире.

Ориентация на точный, размеченный в определенном пространстве и времени — факт, свеженький как пирог, только что вынутый из духовки. Еще горячий. Точность и острота мышления, молниеносное принятие решений, веер противоборствующих друг другу выборов, угнетающее порой изобилие возможностей, — вот что сопровождает нас по жизни.

И так — каждый день.

* * *

Сел в автобус или в машину — через полчаса ты за городом, в лесу. В городе осень, слякоть, мерзость и грязь. В городе тошно, и хочется, если выпала свободная минута, скрючившись на диване, уютно полистать еженедельные газеты, посмотреть очередную многосерийную картину, потрепаться по телефону, что вот, мол, как все неудачно: осень, слякоть, мерзость и грязь.

А в лесу… как странно! В лесу — лес. Гомонят воробьи, сорока полетела предупреждать всех, всех, всех, что мы прибыли. По одну сторону тропинки проскакала белка с рыжим хвостом — не успела облинять, лентяйка; по другую — навстречу нам пушит серый зимний хвост белка-приспособленка и нагло сыплет нам на голову шелуху разгрызенных шишек.

Вечная, деятельная, своя, закрытая от нас, таинственная уже для нас жизнь. До чего медлительная! Экзотика для городского человека, вызывающая ненормальное умиление и приступы острой мимолетной сентиментальности.

До чего долог осенний день в лесу, до чего неприкаянность какая-то охватывает! И потому скорей обратно, к благам прогресса. И наконец — чувство облегчения, «вылазка на природу» с ее некоторыми неудобствами — «а если дождь пойдет, а если ноги промочим, а если заблудимся?» — уже позади. Уже можно принять горячий душ, щелкнуть колесиком телевизора — утихнуть в привычном уюте готовой информации — или жадно схватить трубку: не случилось ли чего в городе, в твоей микрогруппе, пока ты шлялся по лесам и разглядывал хвосты у белок. «Что тебе Гекуба», на кой черт тебе эти хвосты и воронье! Чем занимался Колька в это время, не удачнее ли он сорганизовал воскресенье — вот в чем вопрос.

Мы разучиваемся жить иначе. Мы еще только привыкаем к нашему новому нестабильно стабильному миру. Хорошее тоже нуждается в освоении и осмыслении. К хорошему тоже нужна привычка. Психологический переключатель скоростей восприятия — его еще только предстоит отладить.

* * *

Веками, тысячелетиями все происходило по-другому. Человек, обыкновенный человек просыпался, вставал, говорил с детьми, женой, с соседями, шел на работу — в небольшую мастерскую, в поле, — с ним здоровались, судачили, его заставляли что-то делать. Почти во всех случаях обращались к нему самому. Это была личная обращенность. По воскресеньям — церковная служба. Это сигнал коллективной обращенности. Ближе к новому времени к человеку стали обращаться как к читателю.

…Сейчас человек встает и включает радио. Он уже слушатель. За завтраком он листает утреннюю газету. Переключение — он читатель.

Человек едет на службу, не идет пешком, как прежде, — он уже пассажир. Больше того, он пассажир с дифференцированной психологией. Есть психология пассажира метро, пригородной электрички, есть психология «сидячего» пассажира рейсового автобуса и вечного «стояльца» на одной ноге, то ли физически сильной личности, то ли невротика, не умеющего ждать.

Пассажир входит в школу, техникум, институт, отбивает карточку у проходной — вот он уже школьник, студент, служащий.

Потом он снова пассажир, зритель кино или любого экрана, читатель.

Сигналов коллективной обращенности человек получает больше, чем сигналов, обращенных к нему лично. Это символ только нашего — XX века, его последней трети, символ того, как плотно человек включен в общество. До этого в обыденной жизни он устанавливал преимущественно личные контакты. Теперь он узнает новости не от соседа — через Николая Озерова, Юрия Левитана, Нину Кондратову.

«Это общество ко мне обращается. Я чувствую себя причастным. Я живу в мире непрерывно происходящих событий».

Работает программа «Время», слышны позывные телепередачи, и самые занятые люди бросают свои дела и садятся у телевизора — за полчаса можно узнать все, что произошло сегодня у нас и за рубежом. Все, вплоть до того, какая сегодня погода в Ашхабаде и в долинах Армении. Ни при какой погоде я не брошу дела и не ринусь в Ашхабад, правда? А узнать — интересно, некоторым даже необходимо. Почему?

В прошлые века человек в повседневности вечерних часов жил своей семьей, мыслями о своих заботах. Никаких молниеносных психологических переключений не происходило. Никогда прежде человек не соучаствовал в мире событий всей планеты ежесекундно.

Никогда прежде он не ощущал так полно свою социальную полноценность. Человек знает, что где случилось, произошло, какие приняты меры. С самых ранних лет включается он в круг общения со всем миром: через телевизор, через радио, через свои детские газеты и журналы.

Невольно, с детских лет, создается психологическая установка на то, чтобы знать только то, что было.

МУШКЕТЕРЫ — ЭТО ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО!

Установка на то, чтобы знать только то, что было, смыкается и в какой-то мере диктуется всей установкой современного производства и обучения, требующих от человека точного, логически подвижного мышления, движений, навыков. Наблюдать и участвовать в научно-технической революции своим трудом — захватывающе интересно, но прежде всего это сверхточная работа. Сверхотработанное переключение внимания, сверхскоростное привыкание к постоянной новизне. Сверхнеобходимость постоянного переучивания.

Невольно со всех сторон нас «подпирает» реальная потребность в фактологии. Растущий человек невольно с малолетства тянется к факту, искусству документа. Отсюда успех документальных фильмов, документальных книг-дневников, мемуаров, успех фотографии как нового вида искусства.

Рассматриваешь фотографию в журнале, в книжке, в авторучке, заплывающей маслом, плавает красотка, мелькают кадры в теле- или кинофильме — каток, девушка, она скользит, кружится, у нее заметно покраснел кончик носа. И все время не оставляет мысль, что она замерзла.

И в литературе нашей факты начали вытеснять вымысел, упрямо толкая к достоверности, к тому, чем мы окружены повседневно и к чему мы действительно привыкли. Девочка с покрасневшим от холода кончиком носа — достоверность, которую мы всюду ищем, и если не находим, сердимся и не верим.

Как обстоит дело с кончиком носа у Сикстинской мадонны? Ведь ей же наверняка было довольно прохладно там, на небе, среди облаков. Почему же Рафаэль… Я вдруг ловлю себя на мысли, что вообще не помню, какой у нее нос.

В мадонне Рафаэля трогает до слез совсем другое. Все оказывается мелким и неважным, когда память озаряет свет ее лица.

* * *

Достоверность и вымысел. «Дело — не дело».

Мадонна Рафаэля — вымысел или достоверность?

Разные виды времени сложно уживаются в душе современного человека. То время, которое на часах, безусловно побуждает к действию. То, которое «лицо Сикстинской мадонны», — к чему оно побуждает? С исторической непривычки трудно совмещать эти времена, слишком они психологически разведены, слишком большие усилия требуются для переключения с одного на другое.

Но еще сложней обстоят дела с разными временами в современном детстве: впервые в истории человечества время расцепилось так четко. Есть дела — это конкретное время. Есть не дела. Это…

С одной стороны, не «два плюс три», как всех нас учили в первом классе, а «икс плюс игрек». С одной стороны, математика девятого класса в пятом. Новая физика, новая биология. С одной стороны, необычайно раннее созревание интеллекта, стремительное его повзросление. Чрезвычайная самостоятельность и деловитость. Казалось бы, совсем взрослые люди — по кругу интересов, по склонности, по росту, наконец: попробуй дотянись до сына-акселерата! Шапку ему, и на цыпочки вставши, не поправишь.

С другой стороны, эти невзрослые взрослые продолжают жить в своем вековечном, законном времени, где они просто дети, где они растут, играют, дерутся, поют во все горло, где больше всего им нужно… ненужное. Это выглядит очень странно и непонятно: такой большой, такой умный, такой прагматичный… и такой дурак!

Конфликт времен в современном детстве еще не разрешен, еще многим взрослым кажется, что победит первое — осязаемое, достоверное, перспективное. Взрослым непонятно, что сложней всего сейчас детям.

Взрослым непонятно: как же так?

Человек, привыкающий к строгой неодолимости фактов с пеленок, к тому, что звездное небо — объект изучения науки астрономии, Луна — место посадки космических кораблей, Антарктида — всего лишь природная лаборатория для изучения залежей полезных ископаемых и прогнозов погоды; он, этот строго организованный с пеленок ум, швыряет портфель в сторону, хватает книгу, хватает шпагу и…

— Прекратите, не скрещивайте шпаги, какая нерациональная трата времени и сил! — взывают взрослые. — Садитесь и готовьтесь к будущим экзаменам, сейчас ведь спрашивают на вступительных не по школьной программе. Бегайте, укрепляйте здоровье, повышайте, как сказал бы Лешкин папа, информированность собственной личности. Словом, перестаньте наконец заниматься ерундой.

МУШКЕТЕРЫ — ЭТО ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО!

Не рассыпан под копытами мушкетерских лошадей слой достоверно-конкретных листьев.

А при чем тут достоверно-конкретные листья?

…В науке это явление называется механизмом проекции, то есть вынесением себя во внешний мир с помощью… воображения. В науке это называется: сила представлений так велика, что способна действовать как реальное действие.

Почему взрослым это изредка можно: вопреки всем достоверностям на свете, сила представлений действует на них иногда как само действие — и взрослый плачет, слушая музыку или глядя на любимое полотно.

Почему людям выросшим это можно?

Почему это нельзя людям растущим?

1974

Александр Русов

Сольфасоль

(История одного изобретения)

Знал ли? Чувствовал ли? Предчувствовал ли? Нет, ничего такого, пожалуй, не было. Правда, незадолго до того странный мне снился сон. Будто стою посреди ромашек и высокой травы на огромном всхолмленном лугу. Птицы щебечут, небо голубое. Голова кружится, вот-вот упаду. Тянет вниз, клонит к земле, как ель на подмытом крутом берегу, а не падаю. Словно подошвы ботинок прочно к почве приклеены. С неба чье-то пение льется, и от этого еще больше кружится голова.

Саня Поздов, справившись у своей бабки, мастерицы разгадывать сны, сказал, что видеть цветы и слышать пение —

ЭТО ОЧЕНЬ ПЛОХО.

Она интересовалась также, не видел ли я кровь. Но ничего такого я не мог припомнить.

Через несколько дней Саня Поздов принес в институт старые потрепанные картинки, и мы сами принялись разгадывать мой сон. Старинное написание букв и сплошные, без перерывов между словами, надписи затрудняли чтение. А из самих рисунков мало что можно было понять. Посреди листа, который рекомендовали Сане для разгадывания моего сна, было написано крупными печатными буквами:

СОНПРАВДУСКАЖЕТДАНЕВСЯКОМУ.

Вокруг надписи много мелких картинок. На одной, например, изображены бородатые люди в круговерхих шапках. Перед ними на коленях безбородый, щуплый, маленький и без шапки. Большой положил ему руку на голову, то ли благословляя, то ли грозясь убить. На второй — не то парень, не то девка (не разобрать) сидит в печи огненной, в самом пламени. На третьей картинке изображена птица Сирин с крыльями и хвостом — из тех бабенок, что, облокотившись о подоконник, часами могут глядеть на улицу; а на четвертой — та же бабешка, но только голая и без крыльев, хватающая с постели за руку одетого в кафтан молодца. Ну и так далее.

Во сне я видел ромашковый луг или поле — как правильнее? — хотя только-только весна начиналась. Первые капели. Первое солнце, едва греющее через оконное стекло. Это для людей хорошо — солнце. Для кошек там, для собак. Автоматическим весам АВТ-2, стоящим в угловой комнате Сани Поздова, солнце мешало нормально работать. Из одного окна тянуло холодом, из другого припекало. Автоматические весы АВТ-2 не любят таких перепадов. Поэтому холодное окно на лето занавешивали плотной шторой, и комната становилась похожей на одноглазого пирата.

Я передал Сане Поздову два пузырька, донышки которых были едва прикрыты порошками, напоминающими сахарную пудру, крахмал, питьевую соду, соль «Экстра». Порошки предназначались для анализа на термовесах АВТ-2. Я передал образцы Сане Поздову и забыл о них, потому что это был самый что ни на есть

РЯДОВОЙ АНАЛИЗ.

Очередная характеристика очередных образцов.

Сколько времени провалялись на моем рабочем столе результаты анализа, прежде чем я удосужился на них взглянуть?

Каждый день мы проводили с Саней Поздовым положенные полчаса в институтской столовой, обсуждали институтские новости, но в тот период, насколько помнится, ни о чем таком особенном речи не шло.

На перфоленте с редкими прожилками тонких бледно-голубых линий, напоминающих оптические прицельные перекрестья, были отпечатаны кривые — цепочки мелких, близко расположенных, мимикрически сливающихся в сплошные линии цифр 2 и 6. Отпечатанные автоматическим устройством термовесов АВТ-2 кривые сплетались поначалу в плотный жгут, затем расходились все дальше, и это расхождение было ненормальным. Я отнес его к теплоизоляционным свойствам оконных стекол, к оттаиванию природы, набеганию капелек на сосульки, к появлению из-под грязного снега прошлогодней травы, похожей на выцветшие от времени и свалявшиеся клоки рыжей собачьей шерсти.

Я попросил Саню повторить анализ.

Термовесы АВТ-2 продолжали барахлить, кривые 2 и 6 — расходиться.

— КАКОГО ЧЕРТА, САНЯ,

ТЫ НЕ НАЛАДИШЬ ТЕРМОВЕСЫ?

— Мы проверяли по эталону, — говорит Саня. — Весы в порядке.

Раз весы в порядке, значит, какая-нибудь дрянь попала в образцы.

Я велел лаборантке переосадить порошки, почистить, тщательно высушить. На это Ясный, с которым мы работаем в одной комнате, заметил, что

ТЕРМОВЕСЫ КАЖДУЮ ВЕСНУ БАРАХЛЯТ.

— Так ведь еще рано. В прошлом году они только в конце мая испортились.

— Акселерация, — усмехнулся Ясный.

— Ладно, — сказал я. — Поживем — увидим.

Наша лаборатория — новое, чистое, хорошо оборудованное помещение. Недавно переехали. Из окна видна деревенька — ближайшая потенциальная жертва капитального строительства нашего института. Из угловой комнаты Сани Поздова, когда одно окно шторой не занавешено, можно увидеть сразу две картины. В холодном окне — сверкающие на солнце крыши, белые, будто из снега вырезанные короба новых построек, за ними — тусклое марево мелких прямоугольников и трапециевидных форм, а в другом — деревенька на окраине пустыря, который превращается летом в ромашковый луг.

— Вот, — говорит Саня, — пожалуйста. Повторили анализ. Точка в точку. Так что прибор тут ни при чем.

Я смотрю на аккуратно отрезанный кусок перфоленты, на туго скрученный из цифр 2 и 6 жгутик, который на пятом сантиметре начинает вдруг раскручиваться, расползаться, как гнилая нитка, на два клубничных, рачьих, жучьих, тараканьих уса.

«Стоп, — говорю себе. — Почему именно тараканьих?»

— Ты, — спрашиваю Саню, — куда те картинки дел?

— У меня они, — отвечает. И достает из письменного стола картинки.

Я сразу нахожу нужную. На ней изображен огромный, страшенный, диковинный таракан с точно такими усами, как на куске перфоленты. Даже расстояние между усами такое же. На картинке написано:

ЧТОБЫ ТАРАКАНЫ ПРОПАЛИ ВЗЯТЬ ИХ СТОЛЬКО СКОЛЬКО ЖИЛЬЦОВ В ДОМЕ И В ЛАПТЕ ПЕРЕВОЛОЧЬ ЧЕРЕЗ ПОРОГ И ДОРОГУ.

Аж холодные мурашки по спине пробежали.

— Раз прибор ни при чем, — говорю Сане, — то образцы тоже ни при чем. Мы их переосаждали, отмывали, чистили, сушили. Такого быть не может, потому что неоткуда такому взяться. Значит, куда-то еще какая-то дрянь попала.

— Куда, — спрашивает Саня, — могла она попасть? Откуда? Если прибор в порядке и образцы чистые.

Я хотел с досады выбросить образцы, но забыл.

За окном капало, капало. Голуби садились на подоконник, кляцкали коготками о жесть, урчали. Поле за деревней застыло, словно съежилось от холода, нахохлилось, как воробей зимой, чуть потемнело. Самые лыжи сейчас. Тепло. Можно в одной рубашке. А то и в майке. Если быстро идти, не замерзнешь.

Весной вечные истории. Авитаминоз, грипп, простуда. Ни спорт не помогает, ни закалка. Что бы там ни говорили,

ВЕСНУ НАДО ПЕРЕЖИТЬ.

Никуда от нее не денешься. Сначала вроде ничего: солнце, даже приподнятость какая-то. Но это у кого как. Ясный, например, не замечает прихода весны. Он живет исключительно внутренней жизнью. Для него что весна, что зима. Что день, что ночь. У него, как у Эль Греко, —

СВЕТ ВСЕГДА ИЗНУТРИ.

А другой наш сотрудник, Вася Полубугаев (имя у него очень уж удачное, очень соответствует он своему имени), тот — стоит потеплеть — весь обеденный перерыв проводит на улице. Видно, солнечные калории ему полезнее, чем продовольственные. Выйдет во двор, прислонится к стенке и щурится.

Уже в феврале ощущается тревога какая-то. Будто впереди все смутно и каждую весну кто-то решает, быть тебе или не быть. Словно каждый раз заново рождаешься, и еще неясно там, наверху, выживешь ли.

Саня Поздов говорит:

— Забери наконец вещества. Долго будут они место у меня занимать? Тебя не интересуют результаты?

Разумеется, я испытываю неловкость. Будто Саня Поздов виноват в чем-то. Он, можно сказать, навстречу пошел, вне очереди анализы сделал, результаты воспроизвел, термовесы АВТ-2 проверил — и он же в чем-то еще виноват.

— Что ты, что ты, — говорю. — Просто забыл, замотался.

Саня Поздов молчит. Видно, обиделся.

— Ведь правда, — говорю, — интересные результаты, а?

Пытаюсь восстановить нарушенный контакт. Еще не хватает поссориться из-за такой ерунды.

— Что особенно интересно, — говорю, — так это необычный характер кривых.

— А воспроизводимость? — начинает оттаивать Саня.

— Воспроизводимость поразительная! Как тебе удалось добиться такой воспроизводимости на термовесах АВТ-2?

— Я тут одно приспособленьице сделал, — потупившись, говорит Саня.

— Попытаемся разобраться. Если здесь что-то есть…

— То это мировое открытие, — смеется Саня.

Потом мы с ним вспоминали-вспоминали, не могли вспомнить, кто какие слова говорил, и говорил ли тогда Саня Поздов что-нибудь про

МИРОВОЕ ОТКРЫТИЕ.

Лично мне сдается, что говорил. Тогда или позже? Во всяком случае, не на Экспертном совете. Это точно. На Экспертном совете он бы такое не сказал. Саня Поздов понимает толк в политике, потому что он сам — член Экспертного совета.

А пока дело до Экспертного совета дойдет, много снега растает и воды утечет с территории нашего института. Еще больше воды утечет с того луга за деревней, который хорошо виден из окна лабораторной комнаты.

Снег к тому времени растает и луг зазеленеет, а я стану похож на Ясного, у которого свет всегда изнутри. Я буду светиться изнутри, как светлячок, ночничок, гнилушка.

Если бы кто раньше сказал, я бы не поверил. Я бы заметил, что расходящиеся в разные стороны кривые, похожие на тараканьи усы, никак не могут казаться нормальному человеку прекрасными. Но, видимо, в жизни каждого наступает момент, когда его уже нельзя считать вполне нормальным.

Раньше мне казалось прекрасным то, что кажется прекрасным всякому другому: футбол, кино, вино, телевизор, жена моя Леночка, секретарша Верочка, обеденный перерыв, день зарплаты, премии, поле за окном. А теперь — стыдно признаться — тараканьи усы. Скоро Леночка выгонит меня из дому. Уже теперь:

— Что есть у меня муж, что его нету.

МОЖЕТ, У ТЕБЯ ПОЯВИЛАСЬ ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА?

Дождь за окном. А под окном зонтики. Розовые, оранжевые, голубые. Словно там, внизу, проходит колонна демонстрантов с большими бумажными цветами.

В лаборатории светло: мы включили лампы дневного света. Наши отношения с Ясным стали несколько натянутыми, потому что я тоже стал жить исключительно внутренней жизнью. Одинаково заряженные тела, как известно, отталкиваются. Чем больше заряд — тем сильнее отталкивание.

Иногда я спрашиваю себя: почему именно мне такое выпало? Тут, конечно, есть что-то необъяснимое. Когда Саня Поздов передал мне те перфоленты, я смотреть на них не хотел. Слишком сильно они меня раздражали. Необъяснимостью, должно быть. Они меня так раздражали, что я несколько раз порывался их уничтожить. Бывало, к столу подойду, перфоленты увижу, раздражусь, от стола отойду и постараюсь о них поскорее забыть.

Только забудусь, к столу за чем-нибудь подойду, тараканьи усы увижу — и хоть на стенку лезь. Вконец меня измучили те кривые: я от них глаз оторвать не мог. Как магнитом притягивали. Словно там, на столе, убийство произошло и лежал изуродованный труп, а я заставить себя не смотреть не мог. И уйти далеко не мог. А если уходил, так непременно возвращался.

Сяду на стул, глаза закрою, и тотчас те усы тараканьи из мерцания выплывают, подступают к самым глазам. Постоят — и в сторону. И снова наплывают издалека. Как в стереокино, когда в тебя, зрителя, на полной скорости врезается автомобиль. Раз врезается, два врезается — и каждый раз страшно. А главное — назойливо и на нервы действует.

Тьфу! Устал раздражаться. Сидел расслабленный за столом и назло себе разглядывал тараканьи усы. Голова гудела, точно по земле пустую бочку катили. Вспоминались какие-то глупые стишки, обрывки фраз, формул — примитивный, невообразимый вздор.

И словно бы я даже заснул. И увидел луг за деревней совсем зеленым, как если бы наступило лето. Я видел луг, ромашки, и мне казалось, будто я иду по этому лугу, трава шуршит, щекочет ладони. Ноги то проваливаются, то утыкаются в кочки, но идти легко.

Вот тут-то на меня и накатило. Как волна в шторм, если по неосторожности чуть дальше в воду зайти. Я оступился, упал, меня несколько раз перевернуло и бросило — почему-то в душистую траву лицом. И от запаха той травы я начал терять сознание. Земля уплывала, я чувствовал, как она прокручивается на своей оси. Инстинктивно хватался за жизнь, за край стола, но было поздно. Последнее, что слышал, — лязг металла о металл, — видимо, звук хирургического инструмента. Как будто лежал я теперь на операционном столе: мое сердце должны были удалить, чтобы вставить другое. То, которое может

СВЕТИТЬ ИЗНУТРИ.

Очнулся на том же лугу или на том же поле — как сказать правильнее? — и по щеке моей полз усатый жук, лесной таракан. (Видимо, имеется и такой в природе, раз существует лесной клоп.) А над головой в мерцающей неопределенности разверзлось голубое небо.

Потом словно очнулся во второй раз.

Сидел, расслабленный, за своим рабочим столом. На улице шел дождь. В лаборатории горел дневной свет. Небо было налито свинцовой серостью, а поле за деревней лежало в голой, неприглядной своей черноте.

Так зародилась догадка, возникли предположения, смутные контуры того, что Саня Поздов с явным преувеличением, разумеется, назвал мировым открытием. Это было преддверием счастья. Или несчастья. С какой стороны посмотреть.

Постепенно становилось все более ясно, почему кривые расходятся в разные стороны. Почему топорщатся тараканьи усы, почему термовесы АВТ-2 показывают одни и те же, необъяснимые на основе всего известного результаты. Вполне верные результаты, несмотря на то что не за горами лето, когда весы действительно начинают барахлить.

Началась другая жизнь. К прежней жизни прибавился свет изнутри. Я все время чувствую, как он из меня истекает, и к этому состоянию надлежит привыкнуть.

Каждую минуту перед глазами или мысленным взором — как лучше сказать? — крутится этакая маленькая штучка — машинка, вечный двигатель, который работает на энергии

СВЕТА ИЗНУТРИ.

Машинка крутится, стрекочет, точно сельскохозяйственный самолетик-вертолетик, опрыскивающий поле твоего зрения. Только вместо полосы ядовитого дыма из нее, как из самописца весов АВТ-2, выползает лента с зашифрованными значками, к которым ты приглядываешься с неослабевающим вниманием, чтобы разглядеть, разобрать, разгадать их.

Опускаешь глаза, и машинка опускается. Смотришь вверх, и машинка на небе оказывается. Попробуй-ка разберись, что первично, что вторично. То ли свет изнутри питает машинку, то ли машинка генерирует свет изнутри.

Ты и твой вечный двигатель — одно целое. Пей, пой, люби, путешествуй — двойник повсюду будет с тобой: за столом, в театре, в постели, в солнце и в дождь. Когда машинка крутится вхолостую или вполсилы, ты испытываешь великую муку, великое изнурение и истощение, а когда — случайно почти — угадываешь очередной тайный знак, на тебя снисходит величайшая радость, которую не смогут отныне дать ни кино, ни вино, ни мужчина, ни женщина, ни пеший, ни конный.

По институту поползли слухи. Слухи разных видов, подвидов и классов. Поползли, побежали, поскакали, поплыли. Спрашивали у Сани Поздова, спрашивали у меня, у Ясного, потом разносили.

Четвероногие друзья, косолапые слухи дошли и до начальника нашего отдела Эдуарда Игоревича Бледнова. Эдуард Игоревич попросил меня представить ему служебную записку с изложением сути дела. Первопричины слухов, так сказать.

Я написал служебную записку и приложил к ней копию рисунка с расходящимися кривыми. И еще несколько рисунков с несколькими кривыми, полученными уже после тех, первых кривых.

Через несколько дней мне позвонила секретарша Верочка, попросила зайти. Общение с Верочкой — всегда праздник. Верочка — это

МАЛЕНЬКИЙ ОТДЕЛЬСКИЙ ПРАЗДНИК

в приемной Эдуарда Игоревича Бледнова. Верочка вернула мне мою служебную записку с улыбкой и подсунутой под скрепку бумажкой, на которой аккуратной рукой Эдуарда Игоревича было написано: «Прошу придерживаться терминологии в системе СФС. После исправлений прошу вернуть». Далее следовали число и подпись.

Я как-то совсем из виду упустил: написал служебную записку, используя устаревшую терминологию, тогда как в нашей структуре для деловой научно-технической переписки принята разработанная смежной организацией

НИИСТАНДАРТПРОЕКТ

универсальная система сольфасоль (сокращенно СФС).

Эта система долго не приживалась. Авторы ее, решив унифицировать терминологию, с которой дело обстояло не вполне благополучно, а также форму записи всей входящей и исходящей информации, предложили использовать семь нот от «до» до «си» в качестве

БАЗОВЫХ ЭЛЕМЕНТОВ

новой системы.

Преимущества такой системы могли, по мнению авторов, сделать ее конкурентоспособной в европейском и даже мировом масштабе.

Примерно такие же системы разрабатывались одновременно за рубежом. По существу, речь шла о создании искусственного языка деловых бумаг, директив, совещаний, приказов, решений, постановлений.

В течение нескольких лет авторы с помощью своих дивизионеров, миссионеров, пионеров, функционеров внедряли язык сольфасоль в практику, а потом система СФС была подана на межотраслевую премию наряду с другими научно-исследовательскими работами отрасли.

Когда комиссия рассматривала этот вопрос, большинство высказываний было в пользу системы СФС: она-де не банальна, проста, оригинальна, достаточно региональна и в то же время с учетом, мол, развития международного научно-технического сотрудничества вполне универсальна. Самое время, мол, дать ей первую премию.

Тут, говорят, слово взял академик Ризоположенский, который до тех пор молчал — только нижнюю губу жевал.

— О чем, — спросил академик Ризоположенский, — мы тут рассуждаем, товарищи? О какой такой системе сольфасоль? Таких, — сказал, — систем не счесть, не перечесть. И именно такая, — сказал, — система давным-давно известна, только называется она не сольфасоль, а сольресоль. Изобрел ее сто шестьдесят лет назад один француз.

И даже как будто фамилию того француза припомнил. Не то Сидр, не то Сюдр. А может быть, Федр. Все члены комиссии так и ахнули.

Академик сказал:

— Нечего глупостями заниматься, когда у нас с новыми научно-техническими разработками дела совсем не так хороши, как хотелось бы. Нам, товарищи, новых технических идей недостает, а не новых систем. Долго ли мы будем эсперантизмом, флоберизмом, бюрократизмом заниматься?

Рассказывали, что выступление академика прозвучало

КАК ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА.

Кто-то, правда, попытался выступить в том смысле, что-де мало ли там какие глупости какому-то французу сто шестьдесят лет назад в голову могли прийти, а тут, мол, разработка своя, ведомственная, на новой, так сказать, основе, для иных, разумеется, целей. Но академик Ризоположенский был неумолим. Еще молодой тогда Эдуард Игоревич Бледнов его поддержал. Надо сказать, что и академик Ризоположенский, который был оппонентом на защите диссертации у Эдуарда Игоревича, тоже его поддержал. В свое время.

Таким образом, премию работе не дали, а система укоренилась. С некоторыми изменениями и дополнениями, правда, но прижилась. Так что получилось совсем как с тем зерном, которое в самую грязь втоптали, а оно возьми да и прорасти.

Поначалу кое-что из терминологии СФС просочилось в документацию. Потом в спецификацию. Потом даже мода такая возникла — говорить на языке сольфасоль. Свои питомники нового языка нашлись. Свои питомцы. Свои энтузиасты нашлись, свои комнаты, кабинеты и лестничные площадки, где этот язык прижился. Словом, язык сольфасоль стал живым разговорным языком. Или, может, лучше сказать так: живой разговорный язык стал языком сольфасоль. Идешь, бывало, по этажу и слышишь эдакое щебетанье:

— Соль соль.

— Ля соль.

— До ми. Фасоль. Ля-ля-ля-ля!

А тут еще новый отдел организовали — стандартизованно-унифицированной информации. Он-то и узаконил новую систему окончательно.

Служебную записку, само собой, я исправил, привел в полное соответствие с системой СФС. Но вот что любопытно отметить: Эдуард Игоревич Бледнов, который в свое время вместе с академиком Ризоположенским был противником системы, теперь ни одного документа, не соответствующего системе СФС, не пропускал.

Судя по заметкам Эдуарда Игоревича на полях служебной записки, могло сложиться впечатление, что он вовсе разучился воспринимать обычный, традиционный наш язык. Или он наложил свою резолюцию исключительно в воспитательных целях? Во всяком случае, даже они, эти заметки и резолюция, свидетельствуют о жизненности системы, а также о ее преимуществах перед другими известными системами.

Теперь во мне живут два человека. Я заметил: эти люди несовместимы, и один из них постоянно выпадает из системы сольфасоль. Именно этим, наверно, следует объяснить недостатки первого варианта служебной записки, тогда как выпадение из системы можно сравнить с выпадением зуба во сне. Всем известно,

КАКОЙ ЭТО ПЛОХОЙ СОН.

Бывает, проснешься утром со свежей головой, идешь на службу, ворошишь в памяти текущие дела, продумываешь, какие бумаги куда направить, с кем переговорить, кому позвонить, кому что сказать, и вдруг почувствуешь, что вроде бы соринка в глаз попала. Не то чтобы режущая боль, но замутнение взора какое-то, и улица, по которой идешь — весенняя, светлая улица, — погружается в туман. Потом возникает звук: что-то вроде «трик-трак» — будто кто-то поблизости старый будильник или послевоенную детскую заводную игрушку «стреляющий танк» заводит. Или таксист прокручивает ручку счетчика.

Если так начинается день, то даже на самом удачном плане текущих дел можно поставить крест. Или ноль. Кому что нравится.

ВЫПАДЕНИЕ ИЗ СИСТЕМЫ СОЛЬФАСОЛЬ

НЕ ПРИНОСИТ СЛУЖЕБНЫХ УДАЧ.

«Зато приносит новое понимание причин расхождения очередных кривых на очередной перфоленте», — скажете вы. Вот именно. А для человека, выпавшего из системы сольфасоль, понимание истинных причин важнее всего.

Коротко о сути изобретения. Или открытия, если угодно. Между тем и другим не поставишь китайской стены. Считается, что изобретение приносит практическую пользу, содержит полезные рекомендации, а открытие по природе своей ни полезно, ни бесполезно. Хотя, конечно, с какой стороны посмотреть. Скажем, установление того факта, что Земля вращается вокруг Солнца, — это открытие, тогда как рецепт превращения лягушачьей икры в кетовую — безусловно, изобретение.

Так вот, о сути. Порошки, которые я передал Сане Поздову, подобно чудотворной воде, исцеляющей больных и оживляющей мертвых, обладали свойством защищать некоторые материалы от порчи, гниения, горения, тления. Вопрос: считать ли обнаружение чудотворной воды изобретением или открытием?

ЗАГАДКОЙ ПРИРОДЫ

назвал удивительные порошки Эдуард Игоревич Бледнов, прочитав мою докладную записку.

— Явление солюбилизации, — сказал он при личной встрече, — очень интересует нас.

— Вы хотели сказать: стабилизации, — уточнил я.

— Вот именно, — поддержал меня Эдуард Игоревич. — Лично я давно подумывал о развитии в нашем отделе ряда направлений, связанных с сенсибилизацией[11], и поэтому ваше предложение склонен рассматривать как продолжение и в некотором роде развитие моих идей.

Позже мне посоветовали включить Эдуарда Игоревича в соавторы, поскольку он проявил интерес к работе и склонен был ее поддержать. Я включил Эдуарда Игоревича в соавторы

БЕЗ КОЛЕБАНИЙ.

Столь необдуманно я поступил лишь потому, что в то время был выключен из системы сольфасоль. В другое время я поступил бы, наверно, так же, но при этом дал бы понять, что мои сознательность, признательность, простодушие, великодушие и прочее требуют понимания, великодушия и прочего со стороны Эдуарда Игоревича в других вопросах. А так получалось, что и одолжения в этом нет никакого. Получалось, что меня вроде бы облапошили. Что я сам себя надул. Ведь Эдуард Игоревич не настаивал на соавторстве. Но я-то знал, что не включить его в соавторы — обойдется себе дороже.

ВЫПАДЕНИЕ ИЗ СИСТЕМЫ СОЛЬФАСОЛЬ ЧРЕВАТО НЕПРИЯТНОСТЯМИ.

В этом все дело. Как говорится,

НЕ ВЫПАДАЙ!

Я обсуждал вопрос выпадения с Ясным. У него такие же симптомы. Перед тем как впасть или выпасть, человек чувствует сильное возбуждение, странные образы теснятся в его голове. Будто летит он сначала по воздуху, а потом неведомая сила долго влачит его по земле, как приземлившегося при сильном ветре парашютиста. То фантазии его одолевают, то воспоминания.

Мне, например, часто вспоминается один из первых моих институтских праздничных вечеров сразу после окончания вуза и распределения на работу. Руки совсем юной тогда Верочки робко и плавно опускаются мне на плечи. Она легка, послушна, улыбчива. Мы как бы изначально созданы для этого мудрого, ритуального, все объясняющего и соединяющего нас танца.

С годами моя бывшая партнерша по танцам, секретарша Верочка, как и я, в совершенстве овладела системой сольфасоль. И языком сольфасоль, разумеется. Может, в ней умерла Джоконда? Вера? Надежда? Любовь? А кто умер во мне? Кто умер или родился на том зеленом, душистом ромашковом лугу, под голубым, как на старинных итальянских картинах, небом?

В отдел поступил светокопировальный прибор «ксерокс». Чудо, а не прибор. Несколько тысяч копий в час. Можно копировать служебные записки, приказы, распоряжения, выписки, письма, рисунки, чертежи, статьи.

Мы с Саней Поздовым пошли на прибор взглянуть. От деревянной обшивки прибор освобожден, полиэтиленовый чехол снят, бумага сорвана, смята, из комнаты вынесена.

Костя Брагин, которому поручили прибор отладить, ходит вокруг него, точно конюх вокруг породистой лошади: остановится, погладит, дальше пойдет.

— Поздравляем, — говорим.

— Такая машина, — смущается Костя.

Мы с Саней тоже пристроились ходить вокруг и быстро поняли, какое это большое удовольствие — гладить серебристо-серый «ксерокс», похожий на роскошный легковой автомобиль.

— Давай так договоримся, Костя, — предлагаю я. — Мы с Саней первые тебя поздравили, а ты нам в первую очередь ксерокопии будешь снимать.

— Ладно, ребята, — соглашается Костя. — У вас нет какого-нибудь листка, чтобы и текст на нем был и рисунок? Чтобы я мог по нему прибор настроить.

— Есть, — говорит Саня.

— Надо, чтобы штриховой рисунок был, без полутонов.

— Ясно, — говорит Саня и приносит бабкины картинки с надписями. — Выбирай.

Костя, ясное дело, принимается рассматривать картинки. Одну посмотрит, посмеется, другую берет. Конечно, художник или художники, если их было несколько, намеревались сделать рисунки смешными, но, думаю, это не слишком хорошо удалось. Или Костя Брагин более восприимчив к искусству?

Наконец, Костя Брагин останавливается на картинке, где солдат протягивает руку, чтобы погладить пекущую блины девицу по бедру, названному здесь гораздо более откровенно. Оба в неловких позах смотрят на зрителя: она со сковородкой на длинном ухвате, он с треугольной шляпой в согнутой руке. Костю привлекает эта картинка тем, что текст написан разными шрифтами: если такой рисунок даст хорошую копию, то другие, более простые, — тем паче. Слова солдата «щаслив, что одну дома миленькую нашел» написаны совсем мелко, угроза девицы «замарать сковородником» — средним, нормальным шрифтом, а ответ солдата — самым крупным:

ХОТЯ СПЛОШЬ ВСЕГО ЗАМАРАЙ РАСТВОРОМ ТОЛЬКО ЛЮБОВЬ НАДО МНОЙ ПОКАЖИ ВМЕСТЕ С СОБОЮ НА ПОСТЕЛЮ СПАТЬ ПОЛОЖИ.

— Что надо, — говорит Костя и принимается за дело.

Бывает, так намаешься за день, что домой придешь — и язык не ворочается.

ЯЗЫК СОЛЬФАСОЛЬ ОТБИВАЕТ ОХОТУ К ЧАСТНЫМ РАЗГОВОРАМ.

Иногда мне кажется, что он похож на пение искусственного соловья в искусственных кустах с зелеными коленкоровыми листочками. К нему надо приноровиться. Он краток, удобен, экономит силы и время. Некоторые так привыкают к языку сольфасоль, что уже не могут обойтись без него, как не могут обойтись без телевизора, автомобиля, лифта и прочих современных удобств, хотя последние нередко приводят к преждевременному ожирению, одряхлению, старению и так далее.

Насколько проще сказать: «Лясоль фасоль Иванов доми», нежели такую тяжеловесную фразу: «Решение этого вопроса в настоящее время связано с решением другого вопроса, рассмотрение и согласование которого поручено тов. Иванову». Конечно, и в том, и в другом случае это всего лишь канцелярские штампы, но на языке сольфасоль штампы получают легкую, благородную, музыкальную окраску. Язык сольфасоль как бы освежает и припудривает их.

Таким образом, язык СФС (как и система СФС) выполняет определенную производственно-эстетическую функцию. Придает старому бюрократизму новый колорит в духе современного научно-технического прогресса.

Одни схватывают СФС на лету, другие (и я в том числе) усваивают его с трудом. Освоение этого языка, в отличие от всех прочих, влечет за собой перестройку организма, характера, психики — всего человеческого существа. Период овладения языком сольфасоль сродни переломному возрасту. И некоторые организмы в силу природного консерватизма противятся перестройке. У меня, например, целыми днями болела голова, поясница разламывалась, я то и дело терял равновесие, по ночам видел страшные сны. Потом ничего — привык.

Правда, долго еще я не мог отделаться от разного рода непроизвольных ассоциаций, вызываемых языком сольфасоль.

Напишу, бывало, «реми». Напишу и повторю про себя: реми. «Реми», — повторю и увижу бурное цветение сада, пучки травы по левую сторону от садовой тропинки и краешек фасада дома. «Стоп, — думаю. — Куда это я попал? Где оказался?»

Или вдруг заструится, точно из дырявого мешка: соль, соль, соль…

Весна. Май. Первая зелень. Щебетание птиц. Непримятость травы. Будто кто-то надвое разломил зимний, заспанный мир и там, внутри, оказалось все это.

Пора подводить первые итоги. За два месяца столько набралось результатов, будто сейчас не весна, а осень. И будто это не результаты вовсе, а грибы, уже не умещающиеся в моей небольшой корзинке. Необходимо избавиться от этой избыточности. Нужны публикации, ознакомление научной общественности с полученными результатами, их широкое обсуждение.

Но публикации могут появиться не раньше, чем будет подана авторская заявка и получено авторское свидетельство. Потому что

РАБОТА СОДЕРЖИТ ЭЛЕМЕНТ ПОЛЕЗНОСТИ.

Будь она бесполезной, можно было бы публиковать полученные результаты.

Впрочем, вопрос о полезности — сложный вопрос. Можно даже сказать: всегда открытый вопрос. Полезно ли длительно сохранять свойства материала неизменными? Смотря какого материала.

Это все равно что вопрос о вечной молодости. Или о том, стоит ли человеку и впредь оставаться таким, каков он есть.

Смотря какому человеку.

— Подавай заявку, — говорит Саня Поздов.

— И не сомневайся, — вторит ему Вася Полубугаев.

Я им на это:

— Может, лучше так дело представить, что обнаруженный эффект не сулит пользы? Ведь это с какой стороны взглянуть, каким боком повернуть. Скажем, парники. Покрытые прозрачной полимерной пленкой поля. Пленка рвется, пачкается — куда ее после использования девать? Отсюда задача: пусть отработавшая свой сезон пленка сама собой разрушится. Чтобы ни следа не осталось. Значит, надо не стабилизировать ее, не защищать от разрушения, а даже совсем наоборот.

— Это верно, — говорит Саня. — Но нашей-то фирме…

— Но нам-то, конечно, нужны долговечные материалы, — соглашаюсь я.

— То-то и оно.

— Все это так, — говорю. — Однако

БЕСПОЛЕЗНЫЙ ЭФФЕКТ В НЕКОТОРОМ ОТНОШЕНИИ ГОРАЗДО ЛУЧШЕ ПОЛЕЗНОГО.

Я бы мог уже сейчас с докладом на конференции выступить, статьи опубликовать. Пока с заявкой определится, год пройдет. Пока статью опубликуют — еще год. За это время мало ли кто чего наоткрывает, наобнаруживает, напридумывает. Научный приоритет не воробей: вылетит — не поймаешь.

— Полезность защитишь — бесполезность упустишь, — то ли в шутку, то ли всерьез говорит Ясный. — Насчет способа, позволяющего шарику вращаться вокруг ролика сто лет без капитального ремонта, все будет в порядке, а вот насчет взаимоотношений Земли и Солнца вопрос останется открытым.

С Ясным нельзя не согласиться. И в самом деле бывают случаи, когда Земля и Солнце, с одной стороны, а шарик с роликом — с другой, представляют собой в некотором роде

ОДНО И ТО ЖЕ.

— И не думай, — говорит Саня Поздов, присутствующий при разговоре, — подавай заявку. Что такое год? Пролетит — не заметишь. Заявлять, патентовать надо.

Я сначала внимания не обратил на эти его слова, значения им не придал, и только потом, много времени спустя, о них вспомнил.

Потому что когда что-то открывается тебе, когда апрельским солнечным днем ты дергаешь неподатливую раму окна в старой квартире с застоявшимся за зиму воздухом и жесткая от клея полоска бумаги, отстав с одной стороны, скребет о подоконник, а в лицо ударяет струя сырого, прохладного воздуха, когда возвращаешься в страну своей юности или находишь клад монет в таком месте, где никто не ожидал их найти, — твоя жизнь начинает подчиняться иным ритмам, иному распорядку. Ты становишься другим человеком. Тем, кем хотел стать когда-то в детстве. Мудрым, всевидящим и одержимым одновременно.

Твоя жизнь наполнена, переполнена, уподоблена сгустку энергии.

Днем светло — ночью темно. Работаешь — светло, не работаешь — мрак непроглядный. Светло — темно, светло — темно. Так светит солнце. Так светит Маяк.

— Готовьте заявку, — сказал мне начальник отдела Эдуард Игоревич Бледнов. — Мы мигом организуем заседание Экспертного совета. Рассмотрим в тот же день.

Теперь деваться некуда.

— Ладно, — говорю.

— Отзыв на заявку сможете организовать?

— Попробую.

— Возьмите все в свои руки.

Пожалуй, оно и лучше так. Спокойнее. Полное самообслуживание. Сам заявку или статью пишешь и отзыв на нее — сам. Или, скажем, диссертация. Пишешь сначала диссертацию. Потом автореферат. Потом организуешь отзывы на автореферат. Пишешь, подписываешь, вкладываешь в дело. Потом пишешь отзывы для оппонентов. Потом обзваниваешь всех членов ученого совета — организуешь ученый совет. И так далее.

— На самотек пускать такие дела нельзя, — говорит Эдуард Игоревич. — Ко всякому делу руки и ноги приставлять надо.

— Век организации, — соглашаюсь я.

Разумеется, всякое дело нужно организовать. Успех. Неуспех. Признание. Звание. Ваша организация. Наша организация. Их организация. Мы вам — вы нам. И так далее.

И правда, думаю, сколько всего накоплено, изобретено человечеством, нагромождено. Такая избыточность. Как при переезде на новую квартиру. Остается все расставить по своим местам, и нового ничего не нужно. Вот, кстати, один из доводов, одно из объяснений того, почему новое пробивается на свет божий с превеликим трудом. Почему его не приходится крепко держать под уздцы, точно норовистого коня, а пробивать тараном, как ворота средневековой крепости, где окопались хранители наличных богатств, предками накопленных. Те, от кого зависит, чему какое место определить, чему что предпочесть. Что как организовать.

Однако открытия, прозрения, изобретения, любовь, страсть, увлечения с трудом поддаются организации. Потому хранители их не жалуют. Они любят то, что можно подготовить, подать соответствующим образом, утопить, водрузить, направить с помощью связей. Путем подсчета голосов. Посредством нажатия кнопки. Переключения рычажка. В одну сторону повернули — одно. В другую — совсем другое. Они любят все, что более или менее управляемо.

И если некто неуправляемый изобретет очередной будильник, впервые изобретенный бог знает когда, он может биться головой о стену сколько угодно — ничто не поможет. Пусть будильник этот сто раз полезен — будет найдена тысяча разных доводов, чтобы изобретателю отказать. А вот если человек изобретет шарик, который будет сто лет вращаться вокруг ролика без капитального ремонта, — это совсем другое дело. Ему ни кнопки не в состоянии помешать, ни рычажки, ни стены, ни ворота, ни те, кто их охраняет. Отсрочить — да. Нервы попортить. Седых волос прибавить. Но чтобы закрыть нечто принципиальное, впервые открытое — никогда.

Крутится двигатель. Я бы назвал его «вечным двигателем». Или «блуждающим двигателем». Потому что он переходит от одного к другому. От поколения к поколению. Вроде блуждающего миража.

Крутится двигатель, вырабатывает свет. Что-то подобное стигматизации электричеству без гальваники. Кончики пальцев пощипывает, состояние взвинченное. И жить без него не можешь, и с ним жить тяжко. Выключается машина — свет меркнет. Ты продолжаешь работать, служить, организовывать, подписывать, решать, а жизнь совсем по другому руслу течет. Потому что жизнью называется теперь

СОВСЕМ ДРУГОЕ СОСТОЯНИЕ.

Жизнь — это когда сидишь за рабочим столом, обложенный графиками, рисунками, расчетами, когда перед глазами крутится, под вытяжным шкафом тоже крутится, а в ушах звучит нечто небесное. Когда вдыхаешь аромат цветущего за деревней луга, осязаешь легкое прикосновение воздушных струй, живешь как во сне, спишь как наяву. День и ночь сливаются в сплошное сияние. Чем больше работаешь, тем меньше устаешь, тем больше сил, тем обширнее планы, которые разбегаются, как вселенная, разлетаются, как воробьи, если бросить в них горсть хлебных крошек. Разлетаются и вновь слетаются — в еще большем количестве.

А жена страдает, спрашивает сквозь слезы:

— МОЖЕТ, У ТЕБЯ ПОЯВИЛАСЬ ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА?

— Какая женщина?

— Такая, — отвечает. — Почему ты теперь редко дома бываешь? Почему меня не замечаешь? Зачем мучаешь?

И тебе так жалко ее становится. «Господи, — думаешь, — разве можно близкого, хорошего, живого человека на коллекцию каких-то тараканьих усов променять? Да пусть это будет самая расчудесная коллекция, какой ни у кого нет. Что из того?»

Твою душу сжигает раскаянье.

Ты вспоминаешь лучшие минуты совместной жизни с Леночкой, ее тревожные глаза, приблизившиеся к твоим, ее поглощенность тобой, ее преданность тебе, больному и здоровому, заботу о тебе, видишь ее губы, слышишь ее голос, вдыхаешь запах ее загорелой кожи, чувствуешь мягкое прикосновение груди. Со жгучим стыдом вспоминаешь свой роман с Верочкой, танцы-манцы, часы, проведенные в лаборатории, поглотившие основную часть твоей жизни, — и недоумеваешь, как быстро пролетели годы этой вашей совместной жизни. Куда они делись? Во что воплотились? Чем отплатил ты ей, постоянно занятый своими делами сольфасолист? Или лучше сказать — сольфасольщик?

Твою душу сжигает раскаянье.

Решаешь начать жизнь заново, хватаешь первое, что подворачивается под руку, — молоток. Хочешь расколотить ту машинку, которая — ты знаешь — всему виной. Но

ТУ МАШИНКУ НЕЛЬЗЯ РАЗБИТЬ МОЛОТКОМ.

Ее вообще ничем нельзя разбить. Ты ожесточаешься. Потом тебе снова становится стыдно.

Твою душу сжигает раскаянье.

Потому что та машинка — это не совсем чтобы твоя личная собственность. Ибо открытое тобой, изобретенное, придуманное, изображенное — часть общего света, энергетического запаса, принадлежащего тебе, твоей семье, твоей стране, твоему времени, поколению. И еще — будущему. Но в минуты сомнений ты хочешь, чтобы все твое принадлежало одной только Леночке.

Отзыв на заявку я, разумеется, организовал. Сам написал, отпечатал и дал подписать профессору Липышеву. Профессор спросил, знаком ли с заявкой Эдуард Игоревич.

— Конечно, знаком, — сказал я. — Он ведь соавтор.

— Мало ли что соавтор. Будто все соавторы свои соавторские произведения читают. — Профессор испытующе и недоверчиво посмотрел на меня и подписал отзыв, не заглянув в текст.

Тут я должен заметить, что система сольфасоль применительно к научной организации труда в нашей фирме предусматривает блочный характер структуры. Институт наш, наподобие современных приборов, состоит из блоков. Блок действует как одно целое. Если блок выходит из строя, его обычно заменяют целиком. Внутри блока оформление документации осуществляется с минимальной затратой времени. Отзывы на статьи, заявки, диссертации подписываются без всяких затруднений. Уверенность в той группе людей, чьи интересы ты представляешь, является

БАЗОВЫМ ЭЛЕМЕНТОМ,

обусловливающим безаварийную работу всей системы.

Все-таки меня задело, что профессор подписал отзыв, даже не заглянув в заявку, не поинтересовавшись. Как он мог? Не ожидал от меня результатов, достойных внимания?

Именно эти вопросы мучили меня тогда, потому что профессор Липышев много лет занимался проблемой, связанной с разрушением материалов, то есть очень близкой к предмету нашей заявки.

ПРОБЛЕМА РАЗРУШЕНИЯ И ПРОБЛЕМА ЗАЩИТЫ — ОДНА ПРОБЛЕМА.

Хотя со стороны может, пожалуй, показаться, что это антипроблемы. Со стороны мало о чем догадываешься.

Конечно, профессор Липышев столько всяких бумаг написал и подписал за свою жизнь, что бумаги способны вызывать у него только аллергию. Все это понятно. Да и время такое — сплошные бумажные ливни и эпидемии. Можно допустить, что Липышев мне просто поверил.

Ведь это очень хорошо, успокаивал я себя, когда человек верит человеку больше, чем бумаге. (Внутри одной структуры, одного блока, разумеется.) Но бумага обладает большей пробивной силой, чем человек. Подпись за подпись цепляется, подпись рождает подпись, и, если критическая масса наличествует, начинается цепная реакция. А что такое цепная реакция, что может она создать и что разрушить, объяснять не приходится.

Всякий вопрос, подобный моему, надо сначала

СТАВИТЬ,

потом

РЕШАТЬ.

Мало утрясти вопрос внутри блока. Каждый блок имеет в Экспертном совете несколько голосов, а остальными голосами следует заручиться. Для этого необходимо

ПРОВЕСТИ РАБОТУ.

На самотек такие дела пускать нельзя. Особенно если заявка носит принципиальный, престижный, приоритетный характер. Потому что

МОГУТ НЕ ПОНЯТЬ

или

ПОНЯТЬ НЕПРАВИЛЬНО.

Что значит «понимать правильно», лучше остальных знают те, кто в совершенстве владеет «ля» (терминология сольфасоль). На русский язык перевести понятие «ля» практически невозможно. Оно соответствует совокупности таких слов, как «торговля», «прикуп», «разъяснение», «истолкование», «лоцманское искусство» и так далее. Ни одно из этих слов, взятых в отдельности, значения «ля» не передает. Ни о какой торговле в буквальном смысле слова «речь» здесь не идет. «Ля» — специальный термин, идиома. Тот, кто вершит научно-техническую политику фирмы, в совершенстве владеет искусством «ля». Или профессией «ля».

В последние годы «ля» завоевывает новых адептов и поклонников с невиданной скоростью. Думая о «ля», вспоминаешь старую игру в цветы. «Я садовником родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме

РОМАШКИ.

Ромашка: я. Садовник: что с тобой? Ромашка: влюблена. Садовник: в кого? Ромашка: в розу…» И так далее. Через несколько ходов выясняется, что ромашка уже влюблена в василек, а садовнику надоела ромашка. В этой игре не существует устойчивых привязанностей. Любит — не любит — снова любит — снова не любит. В зависимости от ситуации. От конъюнктуры. Любят того, кого надо, когда надо, полезно, удобно, выгодно, приятно любить. В этом-то и заключается одна из фундаментальных основ искусства «ля».

Луг за деревней цветет. Совсем недавно он был нежно-зеленым, едва оперившимся, и вот уже цветут одуванчики. Ярко-желтые на ярко-зеленом.

ТАК РИСУЮТ ДЕТИ.

Я тут как-то пробовал сынишку языку сольфасоль обучить, чтобы потом ему в жизни легче пришлось. Но ничего из этого не вышло. Другие пробовали — у них, говорят, тоже не получилось. Из этого можно сделать вывод, что

ДЕТИ К ЯЗЫКУ СОЛЬФАСОЛЬ НЕВОСПРИИМЧИВЫ.

Будто у них природный иммунитет. Вот ведь что странно: дети любят игры, тайны, шифры, и язык сольфасоль должен им нравиться. Но — не нравится, и педагогика тут бессильна. Мы с Васей Полубугаевым обсуждали эту проблему и успокоили себя тем, что ничего, мол,

ВЫРАСТУТ — НАУЧАТСЯ.

Сын мой на первом же занятии языком сольфасоль попросил:

— Знаешь, — попросил, — давай лучше каля-маля рисовать.

Стали мы с ним каля-маля рисовать, а получился луг за деревней в ту пору, когда на нем цветут одуванчики.

Я смотрю из окна лаборатории на эту желто-зеленую первозданность, которая возникает из ничего каждый год вот уже сотни, тысячи, миллионы лет. Возникает, погибает, вновь рождается. Я спрашиваю себя: хотел бы я стать пчелой, тяжело садящейся на огненно-рыжую, пружинящую поверхность цветка, сочетающего сладкий запах разогретой солнцем травы, кисловатый запах земли с душным запахом тлена и подземелья? Хотел бы я иметь крылья столь тонкой, совершенной структуры, столь невесомое тело?

Бабочкой, пчелой, букашкой, жуком?

Хотел бы я одним махом по вознесенной в лазурное поднебесье белокаменной ламарковской лестнице сбежать к самому ее подножию — сбежать, чтобы оказаться естественным существом на том естественном лугу среди пестрых стеблей и листьев и цветочной пыльцы?

Нет.

Ни бабочкой, ни пчелой, ни жуком, ни букашкой.

Хочу остаться самим собой и иметь то, что имею, — самолеты, автомобили, цветы, горы, книги, снега, луг за деревней, лабораторию, весы АВТ-2, Ламарковскую лесенку и так далее. Хочу и впредь подниматься по тем ступеням.

Но воздух все более разрежен, двигаться трудно, дышать тяжело. Тело все невесомое, будто вот-вот оторвет тебя, поднимет, унесет неведомо куда. И становится так тревожно, что невольно задаешь себе риторический вопрос насчет благословенной природой нижней ступени.

Эдуард Игоревич несколько преувеличил, когда сказал, что заявка будет рассмотрена тотчас, как я ее подам. Около недели ушло на то, чтобы совместно с патентным отделом составить формулу изобретения. Потом Экспертный совет никак не могли собрать.

Изобретение не влезало в формулу, а загнанное в формулу, переставало быть тем, чем было. Формула, которая устраивала меня как автора, не устраивала патентный отдел, потому что нарушала правила, установленные для составления формул такого рода.

Конечно, заявка заявке рознь. Существуют полезные рецепты приготовления пищи, устройства жилища, шитья одежды. Но вот вы подсмотрели у природы нечто удивительное, что-то поняли и перевоплотили в нечто такое, что нельзя назвать ни открытием, ни изобретением, ни научным сообщением. В нечто странное, возникшее из смешения областей, жанров и стилей, находящееся на грани анализа и интуиции, рационального и эмоционального, полезного и бесполезного.

Что представляет собой патентная формула луга за деревней? Того луга, который существует тысячу лет и который вы видите сейчас из окна? Полезен ли он?

ЛУГ ЗА ДЕРЕВНЕЙ НЕ ИМЕЕТ ПАТЕНТНОЙ ФОРМУЛЫ.

Много сил было потрачено совершенно впустую на войну с патентным отделом. Исход войны был заранее предрешен. Потому что металлический рубль не пролезет в щель турникета и не пропустит в метро, как ни старайтесь. Или разменивайте рубль, или ждите, пока он сотрется до размеров пятака в итоге перетирающих усилий времени.

В ходе войны с патентным отделом мое открытие, моя «Венера перед зеркалом», мой «Пейзаж с Голиафом» были фрагментированы, сегментированы, обезображены до неузнаваемости. У Венеры были отсечены руки и ноги, от Голиафа осталась малая часть предплечья. В нескольких строках весьма вульгарным образом излагалось то, что некогда было цветом, формой, картиной. Я не узнавал своего детища, но, когда понял, что операция неизбежна, жизнь моя упростилась.

Практически я переписал заявку заново, придав ей строгость хорошо выверенной конструкции. Я обнаруживал в ней теперь то, чего первоначально вовсе не имел в виду. Меня не раз одолевало сомнение, правильно ли я поступил. Не стоило ли подать на открытие? Но открытие требует общественного признания, обстоятельной аргументации, изложенной в опубликованных работах. О каких публикациях могла идти речь? Либо следовало изначально пойти на обман, доказав практическую бесполезность полезной работы, либо делать то, что я делал теперь.

— Так нельзя, — то и дело поправлял меня наш патентовед Валентин Валентинович.

— А как можно? — спрашивал я.

— Не знаю, — пожимал он плечами. — Вы автор.

Он срабатывал уродца моими руками. Он ломал мою волю. А в мою задачу входило, оказывается, ломать тонкие сочленения лучезарного замысла.

В первоначальном тексте имелось множество восхитительных подробностей, которые потребовалось убрать из заявки. В нем было много противоречий. Сталкиваясь, они высекали искру истины. На противоречиях фактов я строил доказательства. Я сводил их воедино, как сводят заряженные металлические шары, чтобы получить электрический разряд.

Валентин Валентинович был мастером конструкции. Колористические детали мало интересовали его. Восхитительные подробности представлялись ему досадными мелочами, противоречия — недопустимыми просчетами. Решительными руками гробовщика он укладывал хрупкий замысел в деревянный ящик заведомо малого размера. Его логика повергала меня в трепет. Он сочувственно улыбался, помогая мне справиться с самим собой. Оперировать себя самого.

— Я все понимаю, — говорил он тоном взрослого, умудренного человека, которому надо довести начатое дело до конца. — Еще одно усилие, пожалуйста.

Когда текст заявки был отпечатан на пишущей машинке, я прочитал его снова, чтобы исправить огрехи. И снова не узнал. Если перевести окончательную редакцию предмета изобретения с языка сольфасоль на русский язык, то применительно, скажем, к ромашковому лугу получится примерно следующее:

«Способ получения ромашкового пастбища, отличающийся тем, что с целью стабильного привлечения домашнего скота семена ромашки сажают рядами на расстоянии 3–4 сантиметров, а ряды располагают на расстоянии 6–7 сантиметров».

Из этого можно лишь заключить, что формула — это нечто прямо противоположное ромашковому лугу. Точно так же неясные признаки луга, который я видел во сне, и того, за деревней, противопоказаны формуле. Что поделаешь, если

РОМАШКОВЫЙ ЛУГ ВЕСЬ СОСТОИТ ИЗ НЕЯСНЫХ ПРИЗНАКОВ…

Из объекта анатомирования текст заявки превратился в бодро вышагивающего на костылях инвалида. Это жизнестойкое существо на трех ногах — одной настоящей и двух искусственных — в сравнении с другими АС[12] — существами подобного рода, рождаемость которых едва ли отстает теперь от уровня человеческой рождаемости, выглядело этаким бодрячком.

Но только какое отношение имело оно к лугу за деревней, к спящей Венере, Голиафу, к лесному таракану, ползущему по щеке?

Это было сочинение на ту же тему, написанное кем-то другим. Этот другой был узколоб, косноязычен, примитивен, убог.

Одна из очередных внутрилабораторных забав. Тесты Ясного. Оценка коэффициента умственного развития.

— На что похоже стрекотание кузнечика?

— На стрекотание электрического счетчика.

— А пение птиц?

— На магнитофонные записи пения птиц.

— Майские жуки?

— НА БОМБАРДИРОВЩИКОВ.

— Навозный жук?

— НА ТРАКТОР.

— Следы муравьев на дороге?

— НА ПЕЧАТНЫЕ ПЛАТЫ — ФОЛЬГИРОВАННЫЕ ДИЭЛЕКТРИКИ.

— Светлячки?

— НА ГАБАРИТНЫЕ ОГНИ САМОЛЕТОВ.

— Луг?

— НА ВЗЛЕТНОЕ ПОЛЕ.

— На что похоже первичное?

— ОНО ОЧЕНЬ НАПОМИНАЕТ ВТОРИЧНОЕ.

— А вторичное?

— ТОЛЬКО САМО НА СЕБЯ.

Таковы вопросы Ясного и ответы на них Васи Полубугаева — людей, родившихся в середине XX века, выросших в городе, получивших образование в городе, ныне живущих в городе и успешно работающих в одной из лабораторий одного из научно-исследовательских институтов.

На этот раз я выглядываю из окна коридора и вижу институтский наш парк. За окном — теплый весенний вечер. В такие часы жизнь наполнена тайным, особым смыслом. Все мелкое, будничное отступает на задний план. Человек чувствует свою стыдливую, первозданную связь с природой и высокую от нее отделенность.

Он остался почти неизменным — он так изменился, замороченный современными ритмами, алгоритмами, вавилонским смешением культур, наук, языков, интеграцией, дифференциацией, всеобщей вовлеченностью и причастностью к тайная тайн. Он несет в себе такие чудовищные несоответствия, такие противоречия, такую смесь высокого и низкого, естественного и фальшивого, искреннего и ханжеского, канцелярского и творческого, свободы и рабства — такие полярности и непомерности, какие не уместило бы в себе, не вынесло бы ни одно живое существо.

Приглядитесь к себе пристально и беспощадно — хотя бы в такие вот вечера, — к тому, каким бываете на работе и дома, к себе, смеющемуся или плачущему, к себе, выступающему с высоких трибун. Вспомните все свои лики и ту поразительную легкость, с какой привыкли отрекаться от себя одного ради себя другого, и легкость, с которой научились вновь возвращаться к себе, уже однажды отвергнутому. Найдите среди них образы отвратительные и прекрасные, соедините воедино и попробуйте узнать себя.

И еще. Зачеркивайте все, что написано вечером, при косом свете заходящего солнца, ибо такие часы редки, опасны для здоровья, а ваша жизнь не должна подвергаться риску, выпадать из общего ритма, отклоняться от общепринятых правил и норм.

Уничтожайте вечерние, а также ночные записи — утром они покажутся выспренними, невнятными и нелепыми…

Зажглась луна над институтским парком — маленькая небесная иллюминация, а в институте отключили электричество, и работать больше нельзя. Поздно уже. Пора домой, к Леночке.

Среда — день заседаний, научных докладов и сообщений. К сожалению, день этот часто пропадает впустую. Неинтересных докладчиков и докладов гораздо больше, чем интересных. Так же, как интересных людей… Ну и так далее.

Всякий научный работник — это потенциальный докладчик. Но много ли институтов, в которых каждый пятидесятый или даже сотый сотрудник делает что-то действительно интересное, важное? Других институтов гораздо больше. А сколько научных работников в стране? В мире? Сколько дней в году? Сколько сред?

Ничего не поделаешь — массовая наука.

И вот сидишь слушаешь. Вокруг тебя такие же участники тихих игр. Докладчик конструирует словесные конструкции, обсуждает общеизвестное, малоинтересное или очевидное. Опытного докладчика ограничивает только время, то есть форма — не содержание. Если упразднить регламент,

ОН БУДЕТ ГОВОРИТЬ ДЕНЬ, МЕСЯЦ, ВСЮ ЖИЗНЬ.

Водный каскад. Покатость и радужность водяных струй.

По неопытности иной раз пытаешься разглядеть, что там, за этими дворцовыми струями, за этой радужной водяной пылью — какой луг, какие ромашки скрываются. Но перед глазами, как ни напрягай зрение, лишь блестки и переливы, блестки и переливы.

С годами, с седыми волосами, с мудростью, к подобным докладам привыкаешь настолько, что умудряешься выискивать в них что-то новое, важное, о чем можно говорить, что можно обсуждать.

Что же касается нашего Васи Полубугаева, то он проводит часы заседаний в институтском саду — на скамейке с книжечкой. «Для пользы дела», — утверждает он. Вася не питает к словам ни любви, ни доверия. Он экспериментатор. Весь его ум в руках. В лаборатории он говорит, что пошел на заседание, а на заседании кто-нибудь из нас, его товарищей, замечает как бы между прочим, что Вася не может прекратить начатый с утра эксперимент.

ВАСЯ ПОЛУБУГАЕВ — НЕУЛОВИМЫЙ ЗАЙЧИК.

А для меня среда проходит в волнении. Завтра наконец решится судьба изобретения.

Экспертный совет собирается по четвергам раз в месяц. Или в два месяца раз. К этому времени успевает накопиться несколько авторских заявок, которые на нем рассматривают.

Я сижу в сторонке, а за центральным большим столом расположились члены Экспертного совета. Знакомый интерьер замдиректорского кабинета: деревянная обшивка стен, лаковый блеск, наполированность. Утробное урчание, журчание, мурлыканье, дребезжание телефонов. Таинственный аэрофлотовский запах поднебесья.

Когда очередь доходит до моей заявки, я коротко излагаю ее суть и зачитываю предмет изобретения. Председатель предлагает задавать вопросы. Первый вопрос задает, конечно, начальник проблемной лаборатории Петров. Он всегда первый задает вопросы. Он самый активный член всех советов. Все его знают, все боятся. В этом его сила.

— У меня такой вопрос, — с ходу говорит Петров. — Почему вы решили использовать для целей стабилизации сольдо, а не досоль?

Петров наклоняется к моему соавтору Э. И. Бледнову и шепчет ему на ухо что-то смешное.

— Мы не используем в своей заявке сольдо, — отвечаю я. — И досоль тоже.

Петров продолжает шептать, Бледнов розовеет от смеха.

— Вы удовлетворены ответом? — спрашивает председатель Петрова.

Петров шепчет, жестикулирует, не слышит.

— Вы удовлетворены ответом, Вениамин Игнатьевич? — громко спрашивает председатель.

Петров вскидывает голову, мгновение медлит, словно бы для того, чтобы сориентироваться или обдумать мой ответ, потом согласно кивает.

— У кого еще будут вопросы?

У профессора Липышева заалела щека. Он тоже хочет спросить, но ему неудобно спрашивать — он давал внутренний отзыв.

В кабинете воцаряется молчание. Молчание и тишина. Даже телефоны не тренькают. Ни у кого нет вопросов. У меня внутри что-то сжимается, превращается в тяжелый камень.

— Кто давал заключение? — спрашивает председатель.

— Я давал заключение, — говорит профессор Липышев, суетливо надевая очки.

Он начинает читать, путаясь и сбиваясь, с трудом разбирая мой почерк в тех местах, где поправлено от руки.

— Кто хочет выступить? — спрашивает председатель.

— Все ясно, — вяло говорит кто-то неразличимый.

— Если разрешите, я скажу еще несколько слов, — поднимается с места профессор Липышев.

Видимо, то, что он услышал и прочитал, произвело на него впечатление. Наконец-то

В НЕМ ЗАЖГЛОСЬ ЖИВОЕ УЧАСТИЕ.

— Пожалуйста, — говорит председатель.

— Предмет этой заявки необычен, — звучит голос профессора. — Предлагается надежный способ защиты материалов от разрушения. Такого способа, насколько я знаю, нет нигде в мире…

Саня Поздов хитро смотрит на меня. Я ловлю его промелькнувшую улыбку. Позже мне пришло в голову, что именно он подкинул профессору идейку дополнительного выступления, хотя Саня это категорически отрицал.

— Изобретение имеет общее, я бы сказал, философское значение, — продолжал профессор. — Оно позволит сохранить приметы времени… Материалы… Произведения… Как Колизей, Парфенон, египетские пирамиды… Мы получим долговечные материалы, по которым наши потомки смогут судить о нас и… судить, наслаждаться и…

Профессор Липышев

УМОЛКАЕТ, ВЗВОЛНОВАННЫЙ.

— Кто еще хочет выступить? — спрашивает председатель.

— Все ясно, — говорит кто-то неразличимый.

И тут возникает это робкое замечание. Вроде как шепоток. Из рядов, так сказать. Анонимно. Оно повисает в воздухе, как легкое табачное облачко, хотя в кабинете никто не курит. Возникает и рассасывается.

Но в следующее мгновение вновь возникает, уже в другом конце замдиректорского кабинета.

— Кто хочет выступить? — строго стучит карандашом по столу председатель.

Тут берет слово Саня Поздов. Концентрирует, так сказать, дым. Фокусирует рассеянный свет.

— Нет никаких сомнений, — говорит Саня.

И еще говорит что-то комплиментарное.

— У меня предложение, — говорит Саня Поздов. — Патентовать за рубежом.

— Вот именно, — вновь оживляется профессор Липышев. — Вот именно!

— Этот вопрос надо тщательно проработать, — говорит кто-то, кажется, Петров.

— Фирма мистера Твистера, например, — говорит Саня Поздов, — наверняка заинтересуется изобретением и со временем купит лицензию.

— Тише, товарищи, — призывает председатель. — Давайте по порядку.

— Колизей… Парфенон… египетские пирамиды… — лепечет профессор Липышев.

— Может, в Италии следует запатентовать? — замечает кто-то робко.

«Потому что Колизей, — соображаю я. — Музей-Колизей».

— В Италии, Франции, Соединенных Штатах Америки…

Я сижу вроде как ни при чем. А в кабинете все оживились, отовсюду сыплются предложения. Члены Экспертного совета валят в кучу страны и континенты — все это Заграничье, Заокеанье — на большой замдиректорский полированный стол.

— Вопрос ясен, — торопит кто-то неразличимый.

— Прошу голосовать, — командует председатель. — Кто за то, чтобы патентовать изобретение за рубежом, прошу поднять руку.

ПРИНЯТО ЕДИНОГЛАСНО.

Вот и все. Луг за деревней, волшебный зáмок — мир, закрытый для посещений. О его существовании знают несколько человек, которые, так сказать, официально открыли его, зарегистрировали в соответствующем реестре, перерезали розовую ленточку, вдохнули аромат цветов, свежескошенной травы, отведали плодов его сада и оставили меня в качестве охраны. Врата распахнуты, но в них никто не войдет. До поры до времени.

Мой рот на замкé. На замкé зáмок. Я не могу никому рассказать о моем открытии, никого не могу повести в тот сад. Написанные стихи заперты в письменный стол; картины, совершенство и новизна которых должны поразить человечество, поставлены лицом к стене. Вот с чем можно это сравнить.

НУ И УСТРОИЛ ТЫ МНЕ ВЕСЕЛУЮ ЖИЗНЬ, САНЯ ПОЗДОВ!

С другой стороны, пусти туда сейчас всех, кто захочет войти, что останется от незащищенного зáмка, от оставленного без присмотра сада? Пустота и разрушение, пустота и разрушение. Вот с чем можно это сравнить.

Волосы мои выгорели, пожухли от работы под ярким солнцем. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслями о мире, который открылся мне однажды. С каждым разом я все увереннее берусь за кисть, чтобы выразить то новое, что удалось разглядеть и понять.

Вот с чем можно сравнить работу в лаборатории, когда открытие в твоих руках.

Мной движут любовь и преданность. И еще неудовлетворенность, родственная чувству несправедливости, вызванному теми многочисленными аннотациями и формулами изобретений, которые я вынужден был написать за свою жизнь.

…Все-таки слишком много было сказано нелестного об аннотациях. Одностороннего. С другой стороны, аннотация — это рисунок, выполненный единым движением пера. Контур. Абрис. Ясная линия носа, губ, подбородка, груди. Совершенная крутизна плоти. Самое характерное. Суть. Короткий рассказ. Крупный план.

Искусство извлечений, отшелушивания второстепенного, выявления неявного — вот что такое аннотация. Костяк теории. Структура произведения, его рентгеновский снимок.

ТО, НА ЧТО НЕЛЬЗЯ НАПИСАТЬ АННОТАЦИЮ, НЕ СТОИТ ВЫЕДЕННОГО ЯЙЦА.

Саня Поздов приносит картинку, на которой изображен воин петровских времен верхом на коне. Вид у воина бравый, родинка на левой щеке (неотразимый мужчина). В руке пистолет, из которого он палит. Дым из пистолета похож на моток курчавой шерсти. Один глаз воина заплыл, точно после пьяной драки, другой чуть косит. Но эти недостатки следует отнести за счет несовершенной техники исполнения. Зато камзол, богатая попона у коня и зáмок с башенками за спиной всадника олицетворяют образ победителя.

СЛАВНЫЙ РЫЦАРЬ ЕВДОН.

— По случаю чего, — спрашиваю, — такой подарок?

— На стенку повесишь. Это копия, — говорит Саня. — Костя Брагин на «ксероксе» снял.

— Надо же, — говорю, — какая прекрасная копия. Ничуть не хуже, чем оригинал.

— Даже лучше, — подтрунивает надо мной Ясный, который не терпит эрзацев. — Мало тебе своих оригинальных рисунков.

Альбом моих рисунков — это журнал лабораторных записей. Я обрабатываю экспериментальные данные, компоную их, перегруппировываю, меняю местами, отсекаю лишнее. Наклеиваю куски перфолент, рентгенограммы, спектры, черчу схемы, графики, ставлю недостающие эксперименты. Искусство коллажа увлекает меня. Картина постепенно меняется, и как существенны изменения!

Перекомпоновка элементов картины меняет всю картину. Потому что

А+В В ИСКУССТВЕ НИКОГДА НЕ РАВНО В+А.

Я аннотирую, привожу в порядок, донашиваю результаты, которые со временем усохнут до аннотации в реферативном журнале (РЖ) или в бюллетене изобретений и открытий (БИО). Превратятся в небольшой абзац монографии. Тогда вся эта суета, маета, оформление, горение пройдут, уйдут, забудутся. Другой этап настанет, другие дела на смену придут. И, наткнувшись однажды в стареньком томе РЖ на реферат старой работы, почувствуешь легкий укол в сердце и, оглянувшись, увидишь то, что было жизнью твоей, работой, что осталось следом твоим на земле. Что с полным правом можно назвать твоим делом.

Как мог бы сказать:

МОЙ ДОМ, МОЙ ГОРОД, МОЯ СТРАНА.

Часто ли случается оглянуться? И хорошо, что не часто. Оглядки известно чем кончаются.

Но день приходит, и день уходит. Вместо рубенсовского буйства жизни, вместо уюта дома и Леночкиных ласк перед тобой все та же аннотация — беглый рисунок пером, а сам ты все в той же лаборатории, окно которой одиноко светится, как единственный глаз великана. Как дыра в шторе затемнения. И тогда ты говоришь себе: будет завтра. Но завтра

НИЧЕГО ДРУГОГО НЕ БУДЕТ.

И все-таки приходит день, час, минута, когда такое случается. Когда оно приходит. Счастье, признание. Когда приходит она. Судьба, женщина, радость. Когда они уже вне тебя, не в прошлом твоем и не в будущем —

СЕГОДНЯ.

Потому что счастье может быть только теперь, сейчас, сегодня. И никогда больше. И оно почему-то всегда запаздывает. Оно приходит слишком поздно, когда ужин остыл, а сам ты смертельно устал и, не дождавшись его, отправился спать.

Так и живешь: то слепым, то зрячим. То глухим, то с обостренным слухом. Работаешь — видишь. Не работаешь — слепнешь. Конечно, хорошо постоянно иметь глаз художника, слух музыканта и ясную голову, в которой, как в оранжерее, всегда цветут цветы прекрасных идей и замыслов.

Но это уж как кому повезет. Одному — только раз в жизни, другому — ни разу, третий же, как в субтропиках, снимает по нескольку урожаев в год.

Вдруг кто-то включит рубильник — и все в тебе разом осветится, засияет. А потом вдруг — раз! — вырубят свет, и на годы погружаешься в темень и мрак. Тускло горит ночничок. Своим прошлым подпитываешь свое незавидное настоящее и медленно угасаешь. Но вновь загорается полный свет — и начинаешь жить заново.

Я пишу и рисую теперь точно одержимый, изо дня в день. То цветущее деревце, то вечнозеленые ветки на подоконнике, то дорожки парка, то беру вдруг перо, тушь и одним росчерком наношу на бумагу силуэт: волну волос, стремительно сбегающую со лба, миндалевидный разрез глаз, мягкий поворот головы, плавный изгиб бедра.

— У ТЕБЯ ПОЯВИЛАСЬ ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА? —

не верит мне Леночка.

Вечнозеленый тополь. Эксперимент Ясного.

ЭКСПЕРИМЕНТ ВЕКА.

Год назад Ясный подобрал в институтском парке срезанные тополиные ветки, поставил их в колбу с водой, и у веток выросли большие белые корни. Корни так разрослись, что извлечь их, не повредив, было уже нельзя.

Ясный исходил из той предпосылки, что дерево, мол, сбрасывает листья, реагируя на изменения температуры окружающей среды при переходе от лета к зиме. Своим опытом он хотел проверить, можно ли, создав для веток благоприятные условия, заставить их остаться вечнозелеными.

Прошлым летом распустившиеся было листья засохли и опали, потому что мы с Ясным ушли в отпуск, а Вася Полубугаев, которому был оставлен ключ от комнаты, с присущей ему беззаботностью забыл доливать воду в колбу. Поскольку имело место отклонение от благоприятных условий, Ясный решил продолжить эксперимент. Теперь тополиные ветки вновь были зелеными. Эксперимент продолжался.

— В каком-то смысле они всегда зеленые, — пояснял свой замысел Ясный. — Мы просто помогаем тополю реализовать скрытые возможности.

— Хочешь опровергнуть диалектику, — посмеивался над ним Вася.

— Диалектику? — не то переспросил, не то удивился Ясный, поправив очки на переносице.

В такой манере он начинал обычно свои знаменитые поединки с Васей.

— Просто смешно слушать такое в наше время.

— В наше время… — саркастически заметил Ясный. — Наше время — это царство атомов.

— Вот именно, — согласился Вася.

— Кто это, кстати, сказал?

— Как кто? Все. Общеизвестный факт.

— Например?

— По радио. По телевидению.

— А еще?

— Сказано — все. Чего пристал?

— Так вот, Вася. Лет двести пятьдесят назад их говорила глупенькая, распутная госпожа де Сенанж своему любовнику.

— Откуда ты знаешь?

— Это всякий мало-мальски культурный человек знает.

Вася насупился.

— Ты, Вася, одни специальные книги читаешь, — продолжал Ясный наставительно, — и потому такой темный.

— Ладно, — говорит Вася, — мне это необязательно.

— Ты узкий специалист, Вася, а не ученый. Таких, как ты, сегодня сотни тысяч. Усредненных представителей массовой науки. И сколько специальных книг ни читай, ученым от этого не станешь. Познакомишься с тобой, поговоришь и не поймешь, кто ты — физик, шофер или торговый работник.

— Слава богу, — говорит Вася, — сословные привилегии отменены.

— Человек с таким кругозором никогда не сделает ничего принципиально нового в науке. Ни раньше не мог, ни теперь не сможет.

В такие минуты я не устаю восхищаться миролюбием Васи, похожего на крепкого молоденького бычка, одного движения головы которого достаточно, чтобы уложить на месте любого из нас. Я восхищаюсь миролюбием Васи и смелостью Ясного, нашего хрупкого интеллектуала, беззащитно поблескивающего очками в тонкой золоченой оправе.

— Я не против диалектики, Вася. Но чем объяснишь ты досадные мелочи нашей повседневности, живучесть и действенность тех простеньких уловок, на которые попадаются такие умники с высшим и даже наивысшим образованием, как мы с тобой? Тех примитивных интриг, в сети которых мог бы попасть разве что самый захудалый гражданин Древнего Рима и которые тем не менее срабатывают теперь столь же безотказно. Какого ты мнения о современном человеке? Чем, скажи на милость, объяснить, что к истокам реки, питающей человеческую культуру, к познанию священных тайн бытия допущен ты, человек, в общем-то, темный, и наш уважаемый собрат, — указал на меня Ясный, — открытие которого переживет его самого?

— Ладно, Ясный, — сказал я, смутившись. — Будет тебе.

Все-таки я склонен думать, что Вася Полубугаев не побил Ясного и даже своей пассивностью как бы поощрил его к подобным рассуждениям по той же причине, по какой большая, сильная собака не трогает малыша, даже если последний больно ткнет ее пальцем в глаз.

— И вообще, — горячился Ясный, — если в следующий раз, оставшись ответственным за комнату, ты не будешь поливать наши вечнозеленые ветви, я расценю это как злостный саботаж, направленный против важных начинаний научной общественности.

Правду говорят: в человеке есть все. Микробы, бациллы, шарики красные и шарики белые, гены и бог знает что еще. И грипп, и рак, и мудрость, и глупость. Все в нем есть, а уж что там выявится, что наружу выползет, зависит от иммунитета. От склонности. От природы. От условий. От погоды даже.

Надо сказать, что погода в течение тех нескольких дней стояла прекрасная. Мы даже окна открыли и вытяжную вентиляцию выключили, чтобы стекла не разбило ветром, — настолько было тепло. Я потому так хорошо помню, что проверял влияние на обнаруженный эффект различных небольших примесей, а у меня в это время азот в баллоне кончился. Кончился азот, и мои опыты приостановились. Ближайший завоз наполненных баллонов ожидался через неделю. Взаймы, как назло, азот ни у кого не удалось достать. Ясный с гелием работает, ему одного баллона чуть ли не на пол года хватает для его хроматографа. Вася Полубугаев — с аргоном.

— Достаньте, — прошу я в отделе снабжения, — баллон с азотом. Срочно. Ради бога.

— Откуда, — отвечают, — мы его можем достать, когда ближайший завоз через неделю.

— Знаю, — говорю. — Но у меня опыты. Достаньте где-нибудь.

— Это сложно, — мне отвечают.

— Понимаю, — говорю, — что сложно. Я, со своей стороны, в долгу не останусь. Если что надо…

— Как же, — говорят, — непременно надо. Спиртику немного — пишущую машинку протереть.

— Сколько немного? — спрашиваю.

— Вот столько. — И показывают большим и указательным пальцами, сколько надо, то есть в переводе на объем — кубиков триста.

— Куда, — спрашиваю, — так много? Для пишущей машинки и двадцати граммов хватит.

— Так нам, — отвечают, — не только для машинки. Еще смазка для рук нужна — руки обветриваются.

«Как же, — думаю, — обветриваются. Что таким ручищам сделается?»

— И в том месте, где можно баллон достать, тоже просили. Катализировать им нужно.

— Какой нужен спирт? Абсолютный? Гидролизный?

— Лучше гидролизный, — пояснили. — Абсолютный уж больно в нос шибает.

— Что за катализ, — спрашиваю, — с гидролизным спиртом?

— Да вот уж такой, — отвечают, — какой ни на есть. Мы в этом не разбираемся. Нам что? Наше дело — сказать, а там — как хотите.

— Ладно, — говорю. — Когда зайти?

— Через часок, — отвечают ласково.

Захожу.

— Как дела? — спрашиваю.

— Все в порядке. Договорились. Только ехать придется самому.

Поехали мы с шофером в другую организацию, погрузили баллон, взмокли порядком, потому что кроме баллона пришлось кое-что еще погрузить — за одним баллоном грузовик не погонят. А тут у самого входа в организацию бочка с квасом стоит. Квас был вкусный, холодный. А на следующий день я потерял голос.

Сначала вроде ничего — только тише говорить стал, словно в горле у меня маленький глушитель установили. Потом все тише, задавленнее. Как если бы вместо голосовых связок у меня были струны рояля, суконным одеялом переложенные.

В конце следующего дня голос совсем сел. Я раньше представить себе не мог, как это жить без голоса, когда ты сам по себе, а окружающий мир сам по себе. Раньше все говорил, говорил, а теперь слушаю, слушаю.

Бывало, затихнет к вечеру институт. А у нас с Ясным работа в полном разгаре, мы позже всех уходим. Вдруг кто-нибудь вспомнит:

— Не сварить ли нам кофейку?

— Сварить!

Варим. Потом пьем, расположившись за моим столом (потому что на столе Ясного негде чашку поставить — хаос и свалка). Ясный непременно заметит какой-нибудь торчащий из кипы уголок миллиметровки. Точно профессиональный картежник, он наперед знает, что за каким уголком кроется. Я листок из-под бумаг вытяну, Ясному покажу.

— Смотри, — скажу. — Поразительная штука, а?

— Да, — скажет Ясный, в глубокой задумчивости откусывая печенье. — Действительно. Ты, кстати, не пробовал в адиабатических условиях? Ты попробуй.

В это время дверь открывается. Саня Поздов.

— Что домой не идете?

— А ты чего?

— У меня насос на режим выходит.

— А мы вот кофе пьем. Присаживайся.

Саня Поздов прихлебывает кофе, тоже смотрит на график, молчит.

— Здесь еще копать и копать, — говорю я.

— Ты бы приготовил для меня образец, — включается Саня. — Вот такой, — тычет он пальцем в график.

Это и есть истинная, несравненная, ни с чем не сравнимая жизнь в том зáмке, на той земле, среди тех архитектурных ансамблей, женских лиц и цветущих деревьев. Но чтобы вести такую жизнь,

НУЖНО ИМЕТЬ ГОЛОС.

Я решил побороть безголосье. Ведь в человеке, как известно, есть все: и болезнь, и здоровье, и скрытые резервы, и от него самого зависит, в какую сторону все это повернуть. Я решил не обращать внимания на воспаление голосовых связок. В один из тех вечеров мы снова собрались втроем и принялись о чем-то спорить.

Ясный сказал мне:

— Помолчал бы ты лучше.

— Ладно, — не понял я его, — сам молчи.

— Смотри, — сказал он, — как бы хуже не стало.

— Пустяки, — прохрипел я. — Пройдет.

— Тебе виднее.

А на самом деле виднее было ему. На следующий день у меня совсем пропал голос.

Это только сказать легко — пропал голос.

Представьте себе жизнь человека, от природы жизнелюбивого, жизнерадостного, шумливого, говорливого, привыкшего обо всем иметь, а главное, высказывать свое мнение, — представьте себе жизнь такого человека, лишившегося вдруг голоса.

Поначалу он напоминает перерубленного лопатой дождевого червя, обе половинки которого подпрыгивают, извиваются, будто вновь надеясь соединиться или укусить обидчика, хотя у дождевого червя нет зубов, да и лопату не больно укусишь. Проходит время, и безголосый начинает походить на корову, одиноко пасущуюся на лугу. Корова жалобно мычит, страдает от избытка молока, а к ней никто не идет. Наконец приходит день, когда человек без голоса становится просто несчастным человеком, который все про себя и про других знает, а сказать не может. И оттого мысли его обретают довольно высокую концентрацию и даже, случается, озлобленный, угрюмый характер. Как если бы кто другой виноват в том, что он не может сказать что хочет. Другие. Многие. Продавщица кваса, например. Шофер грузовика. Работник снабжения. Господь бог. Ну и так далее.

Хотя жаркую погоду никто для него специально не организовывал, квас не остужал, пить этот квас никто не принуждал и разговаривать громко с уже севшим голосом, когда нужно было бы помолчать, тоже никто не просил. Он сам себе

ВСЕ ЭТО ОРГАНИЗОВАЛ.

Начиная с азотного баллона и кончая безголосьем. Потому что зачастую это только кажется, что другие. На поверку оказывается, что все это —

МЫ САМИ.

Что

НИКАКИХ ДРУГИХ НЕТ.

Их просто в природе не существует.

Конечно, всякий имеет право холодный квас пить и громко говорить, когда не следует этого делать. Но тогда уж изволь и отвечать за себя. Тогда, и теперь, и после.

БУДЬ ОТВЕТСТВЕННЫМ ЗА СВОЙ ГОЛОС!

А то сначала квас холодный выпил, потом в червяка превратился, потом — в млекопитающее, затем — в несчастного человека. И вроде бы по Ламарковской лестнице взошел.

Все это я в те дни говорил ради успокоения. Ну ладно, говорил, хочешь ты что-то сказать и не можешь. В конце концов и с голосом, и без голоса все определяется не тем, что хочешь сказать, а только тем, что можешь. Так и следует, видимо, ставить вопрос:

ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ СКАЗАТЬ?

Что у тебя за душой? Что в твоей голове? Чем живешь ты, чем дышишь?

ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ — МОЛЧИ.

Писать можешь — пиши. Рисовать — рисуй. Пахать — паши. Экспериментировать? Что-нибудь другое делать? Делай. И молчи.

Вот какие мысли приходили в голову в той новой для меня ситуации. Тем более что и врач наш институтский, Татьяна Александровна, то же самое мне говорила.

— Молчите, — сказала она, — если не хотите неприятностей. Своим лихачеством вы никому ничего не докажете, а горло загубите.

На лбу у Татьяны Александровны зеркало с дырочкой, которое ей не идет. С помощью зеркальца, крепко зажмурив один глаз, она целит зайчик в мою раскрытую пасть.

…Она смело смотрит в мою раскрытую пасть, а я словно бы хочу ее съесть.

— Слышите? — спрашивает Татьяна Александровна. — Вам нельзя разговаривать. Я скажу, когда будет можно.

— Да, — говорю.

То есть не говорю — киваю.

— Это очень серьезно. Бывают случаи перерождения. Бывают очень нехорошие случаи.

С ГОРЛОМ И С ГОЛОСОМ ШУТИТЬ НЕЛЬЗЯ.

Почему она так мне нравится?

Я люблю мою жену Леночку. И нашу секретаршу Верочку тоже люблю. Но совсем по-другому. И вот Татьяна Александровна мне нравится. Опять-таки совсем по-иному, чем нравится Верочка. Каждая из них волнует меня, каждой хочется сказать что-нибудь нежное. Каждая кажется беззащитной. Видимо, это очень нехорошо, что три женщины нравятся мне одновременно. Это потому, что я легкомысленный. Или потому, что в любом человеке много всего имеется: легкомыслия, тугомыслия, свободомыслия, нежности, жалости

И ТАК ДАЛЕЕ.

Тем временем из Института патентной экспертизы пришло решение о выдаче авторского свидетельства. Решение с желанным полосатым красным уголком. Заявку рассматривали вне очереди, поскольку в решении Экспертного совета имелась приписка о целесообразности патентования за рубежом.

Теперь я занят был тем, что готовил документацию для патентования на предприятии «Патент» с патентоведшей по имени Валентина Валентиновна. Имя и отчество ее я легко запомнил, потому что оно такое же, как у нашего институтского патентоведа. Поначалу она все выспрашивала у меня, откуда, мол, я знаю, как в молекулах атомы устроены, если я эти самые молекулы никак не могу увидеть. Почему я рисую ромбики, лодочки, гробики, а не иные фигуры. Словом, уровень интеллекта у Валентины Валентиновны был весьма высок, порукой чему служило ее любопытство.

Поначалу я подумал, что она разыгрывает меня. Ведь такое любой школьник знает. Но она настоятельно просила ответить, и тут на меня вдруг столбняк напал. Как в школе иногда случалось: урок выучишь, а к доске выйдешь — все из головы вон. И не в том вовсе состояла трудность, что мне разговаривать было нельзя: мы с помощью записочек объяснялись. Загвоздка заключалась в том, что насчет ромбиков и гробиков ничего путного, вразумительного не приходило мне в голову. Этот вопрос, тоже мучивший меня поначалу в школе, потом в институте, давно уже мучить перестал. Видимо, я когда-то все это понял, но потом забыл — за давностью лет и ненадобностью. Привык к тому, что все записывается так, как записывается, — и не иначе.

Задав свой коварный вопрос, Валентина Валентиновна на миг погрузила меня с головой в мир едких школьных запахов, в бурлящий поток юности, в атмосферу экзаменационных кошмаров. Я не нашел ничего лучшего, как написать:

ПОТОМУ ЧТО ТАКАЯ ЗАПИСЬ САМАЯ УДОБНАЯ.

Она недоуменно пожала плечами. Я приписал:

ВЫГОДНАЯ.

Она смотрела на меня широко раскрытыми от удивления глазами. Мне стало стыдно за те прилагательные, которые все мы употребляем обычно в таких случаях. Я написал:

ПОТОМУ ЧТО ОНА НАИБОЛЕЕ ТОЧНО ОТРАЖАЕТ ИЗВЕСТНЫЕ НАМ СВОЙСТВА.

Меня удивило ее удивление.

— ВЫ НЕ ХИМИК?

— Нет, — ответила она. — Я готовлю разные патенты.

«Понятно, — написал я. — Знание химии для вас необязательно».

— Конечно, — сказала она, — вполне достаточно ваших знаний.

«Системы сольфасоль тоже не знаете?»

— Не знаю.

«Потому и сохранили такой естественный взгляд на вещи», — написал я без всякой иронии.

Валентина Валентиновна нарисовала таблицу и велела мне нарисовать такую же. Заглядывая в примеры заявки, я стал заполнять графы, ставить точки и крестики, а Валентина Валентиновна ставила крестики у себя. Игра заключалась в том, чтобы в каждой графе оказался хотя бы один крестик. Названия граф определяли пределы авторских притязаний, крестиками фиксировалось истинное положение дел, находящее отражение в примерах.

Наигравшись в «морской бой», мы принялись за слова. Бодрому инвалиду на костылях предстояла еще одна мучительная операция. Это все равно как если бы по роману делали рассказ, по рассказу — фильм, по фильму — оперу, потом балет, симфонию. Ну и так далее.

Валентина Валентиновна тыкала карандашиком в каждое слово. То в одно ткнет, то в соседнее — и большинство соседств ее не устраивало.

— Это неточно, — говорила она. — Слишком неопределенно. Двусмысленно.

Она развивала мое логическое мышление. Под ее руководством я разрушал с таким трудом построенное ранее и строил заново. Адская была работа.

Нашим встречам не было конца. Нашим играм — тоже.

Но тут возникло непредвиденное осложнение. Петров поссорился с Бледновым. Внезапно. Спонтанно. В те дни его вдруг остро стала интересовать наша заявка. Потому что Э. И. Бледнов — мой соавтор. Петров ходил к замдиректора и говорил, что он хорошо знаком с материалами работы: эксперимент выполнен на низком уровне и не внушает доверия.

— Напрасно, — говорил Петров, — выпустили эту заявку из института. Мы компрометируем себя. Мы платим валюту за патентование. Мы несем ответственность.

Замдиректора послушал Задиру и приостановил патентование.

После этого к замдиректора пошел Бледнов и сказал, что Петровым руководят не интересы дела, а личные мотивы. И что как непосредственный руководитель Петрова замдиректора должен обратить на это особое внимание. Э. И. Бледнов сказал, что тормозить патентование заявки рискованно — можем потерять приоритет. Тогда как за потерю приоритета мы все, мол, несем персональную ответственность. Потеря приоритета может быть чревата известно чем. И все такое.

Как я был дальновиден, сделав Эдуарда Игоревича своим соавтором!

Замдиректора прислушался к словам Э. И. Бледнова и снова дал делу ход.

Я же все это время молчал.

МОЛЧАНИЕ — ЗОЛОТО.

Что и говорить, тяжелый металл. Поноси-ка. Хотя бы маленький чемоданчик с золотом. Пока я его носил, командировка на конференцию подоспела — в миленький южный городок. Гнутое, мятое, чеканное серебро листвы. Розы-мимозы. Просто розы: вылепленные из алых лепестков чашечки, в каждую из которых будто бы мимоходом брошена щепотка жухлой, сухой, перетертой травы. Парки, запахи, ароматы. Пушистые, мохнатые, пернатые, сладостно благоухающие, цветущие чудеса. Стрекотание. Пение. Прозрачность, воздушность и легкость.

На конференциях известно как: встречи старых друзей, ветеранов. Расспросы.

— Ну как, — спрашивают, — жизнь? Как успехи?

А ты молчишь. То есть показываешь знаками, что у тебя голос пропал, что тебе говорить нельзя.

— Что-нибудь серьезное? — спрашивают участливо.

А ты улыбаешься как дурачок — беззаботно так улыбаешься. Ерунда, мол, пройдет, застудил немного.

Ну и ладно, нельзя так нельзя. И тебя ни о чем больше не спрашивают.

Это-то и обидно. Будто и рассказать тебе не о чем. И достижений у тебя никаких. Сидишь на заседаниях, слушаешь чужие доклады. Ясный выступает. Саня Поздов выступает. А ты молчишь.

Ты молчишь, и никому дела нет до того, что ты открыл, какие зáмки, парки, какие способы и методы, какие секреты вечной молодости. Все это существует вполне объективно и в твоем сознании тоже, но для других ничего этого нет. Вот один выступает: «К вопросу о влиянии…» Взгляд в нечто. Двести двадцать третье сообщение из серии, третье поколение исследователей, а конца не видно. Академик Ризоположенский: краткое изложение собственной монографии, опубликованной двадцать лет назад. Профессор Липышев: небольшой фактический материал с пространными философскими обобщениями. Живо и увлекательно, как всегда, но тотчас забывается.

А твой доклад, твой доклад прозвучал… нет, взорвался бы как бомба посреди цветущего луга, возвестив о начале разработки нового великого месторождения.

Тебе есть что сказать, только голоса нет.

…Ничего, в следующий раз. Так утешаешь себя. Когда он будет, следующий раз? Через пять лет намечают провести очередную конференцию.

Пять лет — это, конечно, не срок. Отсчитай пять лет назад: так ли уж много переменилось? Не было зáмка, парка, сада, лесного таракана, расходящихся кривых, вечнозеленых тополиных веток. Очень много переменилось, что бы там ни говорил Ясный.

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД У МЕНЯ БЫЛ ГОЛОС.

И какой! Только он не был так нужен мне, как сейчас. Зато теперь у меня есть луг, зáмок, сад.

Море. Делегаты конференции любуются пеной прибоя. Смельчаки лезут в воду. Мне нельзя, потому что у меня нет голоса. Смешно сказать: не купаюсь из-за отсутствия голоса. Будто в воде нужен голос.

ПОД ВОДОЙ НЕ РАЗГОВАРИВАЮТ.

Делегаты шутят. Делегаты обсуждают красоту морского прибоя. Делегаты обмениваются мнениями. Мне ничего этого нельзя: ни шутить, ни обсуждать, ни обмениваться. Такая настала полоса.

ПОЛОСА МОЛЧАНИЯ, КАК ПОЛОСА ПРИБОЯ.

Номер в гостинице. Телефон. Телевизор. Кнопки. Ящики. Пластики. Комфорт. Вид из окна: подернутый южной, томительной дымкой рай. На подоконник села птица. Сучит лапками, зовет меня взглядом и криком своим и вымолвить хочет: давай улетим!

А что, думаю, совсем было бы неплохо.

Только некуда мне лететь. Разве что домой. К Леночке. В лабораторию. К лесным моим тараканам.

На прощанье все делегаты конференции собрались на берегу моря. Все, кто занимается материалами. В той или иной мере. Материалы бывают естественные и искусственные. Деревянные, металлические, синтетические, жесткие, пластические, эластические, антистатические, антисептические. Вода, воздух, земля. Коровы, овцы, жучки, червячки. Человеческий материал. Мы эти материалы познаем, создаем, защищаем, разрушаем. Стабилизируем, деструктируем. Устанавливаем сроки их жизни и гибели. Потому что одни материалы нужно беречь, с другими сосуществовать, третьи потреблять, четвертые уничтожать.

Поэтому в каждом из нас, делегатов, живет созидатель и разрушитель. Пахарь и воин. Летающее, млекопитающее, пресмыкающееся. Бог и дьявол.

НУ И ТАК ДАЛЕЕ.

Я возвращаюсь домой с охапкой южных цветов, и дверь открывает счастливо улыбающаяся Леночка. Самая красивая женщина на земле. Самая желанная. Самая добрая. Любящая. Она любит меня с голосом и без голоса, угрюмого и веселого, здорового и больного, сильного и слабого. Она любит во мне человека, в котором много всего имеется. И я люблю ее. Всегда. Везде. На всех отпущенных мне протяженностях времени и пространства. Только не всегда вспоминаю об этом, не всегда могу так вот явственно ощутить, нащупать, обнаружить в себе.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ — СВОЕГО РОДА КАТАРСИС.

Почти намеренно я почти ничего не рассказываю об открытии. Почти ничего или очень мало. Совсем недостаточно для того, чтобы вы отчетливо могли представить себе, о чем идет речь.

Защита материалов, их долговечность — не более чем скучные технические определения. Даже для меня скучные, потому что главное не в них. Я ловлю себя на том, что, сколько ни стараюсь, не могу выразить главного. Оно утекает как вода сквозь пальцы.

Взять конференцию, о которой упомянул. Ну, встретились. Поговорили. Погуляли. Покупались. Как говорится, за государственный счет. Известное дело. Хотя дело опять-таки совсем не в этом. Они очень важны, эти общения, контакты. Для дела важны, для любви к делу, для чувства простора, свободы и принадлежности к роду людей. Для работы вечного двигателя. Для света, который изнутри. Для возникновения света и его поддержания. При всем при том, что и погуляли, и покупались, конечно.

Если бы у меня был голос, и право на голос, и право рассказать о том, о чем рассказать пока не могу, я бы просто повел вас в тот зáмок, в тот сад, в тот парк, к тем цветам и деревьям, аромат которых едва ли долетает до ваших домов.

А пока приходится молчать. Я молчу, и они молчат — иностранцы. Патентующие страны. Противоположные стороны, так сказать.

КТО КОГО ПЕРЕМОЛЧИТ.

Каждый день пишу Сане Поздову проникновенные записки:

«Ну и удружил ты мне, Саня!»

Если писать под копирку, получается сразу пять экземпляров. Пять дней. Рабочая неделя.

Саня приходит ко мне объясняться.

— Слушай, — говорит, — чем, — говорит, — ты недоволен? Вот запатентуют, — говорит, — твой способ за рубежом. Лицензию купят. Для страны какая выгода! Для института. Новое первоклассное оборудование купим. Вместо стареньких весов АВТ-2 закажем современные автоматические весы. Таких дел наделаем! Стране — прибыль, институту — польза, тебе — реноме.

Я молчу.

— Ты сам все правильно понял, — продолжает Саня напористо. — Понял и поступил как следовало. Профессор Липышев во всем разобрался. И Экспертный совет тоже. И Комитет. И остальные.

Я молчу, потому что мне нельзя говорить.

Молчу, а про себя думаю: не мистификация ли это? Не сам ли я заварил всю эту кашу? Не на пустом ли месте? В конце концов, разве не сами мы все наши дела инициируем, организуем, налаживаем? А потом, когда дело обрастает людьми, материалами, письмами, копиями, подписями, не мы ли смотрим на него как на чужое? Когда, отделившись от нас и став нас сильнее, разукрашенное входящими и исходящими номерами, оно начинает командовать нами, подчинять нас себе, мы стонем под его гнетом, жалуемся, ищем и находим виновных. Хотя

ОРГАНИЗОВАЛИ ВСЕ ЭТО МЫ САМИ.

Высказывание о том, что ад — это другие, кажется мне сомнительным.

Не знаю, как бы пережил я те дни, сомнения, колебания, терзания, если бы не расходящиеся кривые, полученные на весах АВТ-2, и не многочисленные последующие эксперименты — объективные доказательства моей правоты. И хотя организация в наше время приобретает все большее значение, доказательства вроде тех, которые я имел, организовать было бы невозможно. Ни организовать, ни реорганизовать. Хотя некоторым кажется, что организация всесильна, что с помощью организации можно сделать все. Что при желании можно организовать Землю, небо, ромашковый луг. С помощью устроительства, попустительства, поручительства. С помощью искусства «ля».

— Старик, — доверительно спрашивают порой такие искушенные искусители, — как тебе удалось организовать?

Будто и в самом деле можно организовать открытие.

Нет и еще раз нет. Можно только попытаться сохранить способность удивляться, недоумевать, выспрашивать про ромбики и гробики, задавать наивные вопросы, полагаться на непосредственное впечатление, не погрязнуть в условном, искусственном. Не отрываться от живого. От природы.

ОТ КОРНЕЙ.

Все это ох как легко, хорошо, удобно, полезно и современно: и искусственный язык, и схематизм, и примитивизм — до тех пор, разумеется, хорошо, пока находится на живом дереве, питается живыми соками. Но беда в том, что создаваемые нами легкие материи имеют способность отделяться, отъединяться, отчуждаться от дерева, на котором выросли. И как шарик, наполненный легким газом, их влечет черт знает куда: к потолку, к небу, к линиям высокого напряжения.

Известно, чем кончается подобная самостоятельность. Ветка высыхает, и первый сильный ветер обламывает ее. Ветер или человек. Всегда найдется, кому ее обломать.

Вскоре после моего возвращения из командировки Татьяна Александровна разрешила мне говорить. Но прежде с помощью какого-то дьявольского инструмента с загнутым концом она впрыснула мне в глотку изрядное количество отвратительного снадобья. Приходил я к ней через день, на язык марлю накладывал и что есть силы держал его в высунутом состоянии. Потому что языку моему никак нельзя было доверять. Я держал непослушный язык, а Татьяна Александровна взбалтывала белую кашицу в пузырьке, втягивала в шприц и просила:

— Скажите: «а-а-а».

Я говорил: «а-а-а», и она, сосредоточенно наморщив лоб, впрыскивала мне в горло солоновато-приторную дрянь. Когда, задохнувшись, я начинал кашлять, она говорила:

— Хорошо.

Хотя чего уж там могло быть хорошего?

Стали приходить первые письма из патентных ведомств, от экспертов и патентных поверенных. Тексты, отпечатанные типографским способом, напоминали почтовые карточки, в которых выражалось соболезнование по поводу смерти матери, отца (ненужное зачеркнуть) или содержались поздравления по случаю рождения дочери, сына (нужное подчеркнуть).

Вежливые французы присылали свои послания на прекрасной бумаге: «Месье, мы рады…» — и т. п. Американцы вовсе не обращались, будто речь шла о вызове на дуэль. От итальянцев было получено письмо на очень плохой зеленой бумаге (четвертая или пятая копия на пишущей машинке) с концовкой, звучащей как серенада: «Con perfetta osservanza. Уфиццо Котлетти. Инженер М. Спецци».

Из японского письма, пришедшего вместе с текстом описания, ясное дело, понять ничего было нельзя. Единственными ориентирами служили цифры и формулы. Живой текст перевоплотился в совершеннейшую абстракцию. Точнее, более или менее понятная специалисту абстракция трансформировалась в непостижимую реальность. В том, что все эти крохотные домики из тончайшей соломки, из паутинки, проволочные головоломки, бирюльки, волосяные силки для птиц, сороконожки, каракатицы, инфузории, — что все это твой текст, ты сам, — во всем этом было что-то мистическое.

«Уважаемые господа» — начинали и «С совершенным почтением» — заканчивали свои послания корректные англичане. Пунктуальные немцы…

НУ, И ТАК ДАЛЕЕ.

Письма приходили все лето.

Потом наступил сентябрь. Золотая осень. Деревья в парке флегматично роняли листву, земля и асфальт покрылись желто-зеленым ковром, который не выдерживал чистки — деструктировал. По утрам луг за деревней все чаще серебрился инеем.

В эту пору как-то тихо и почти незаметно в институт просочились социологи. Раздали анкеты. «Ваше мнение об организационной структуре института. Какие меры следует принять, чтобы повысилась эффективность работы?» Через неделю вернулись, потребовали вернуть анкеты. Я сказал, что куда-то задевал свою. Дали новую. Я сказал, что у меня нет времени заполнять анкету, но им была нужна статистика, которая для социологов превыше всего. Не отставали.

Тогда я написал, что идеальной представляю себе организацию, построенную на дружеских, деловых, а не на казенных началах. Предложил отменить язык сольфасоль как официальный. Все это я мог себе позволить, поскольку анкеты заполнялись анонимно.

Конечно, мои предложения не были реалистическими. Я хотел только сказать, что помимо трудовой дисциплины, субординации, аттестаций и прочего для полноценной работы необходимо что-то еще. Человек работает по строгой программе, а также по программе с программными отклонениями, с программными изменениями. Он доводит, улучшает, усовершенствует то, что необходимо усовершенствовать, до тех пор, пока что-то не случается с ним. Пока он не выпадает из системы сольфасоль, из системы ценностей «ля». Такое выпадение позволяет

УВИДЕТЬ НЕВИДИМОЕ, УЗНАТЬ НЕЗНАЕМОЕ, ОБНАРУЖИТЬ СКРЫТОЕ.

Выпадение из системы дает возможность творить, любить, чувствовать, ошибаться, заблуждаться — жить.

Следом за социологами пришло письмо из Франции, в котором сообщалось, что в результате решерша (ресерша, ресерча, ресоча — примерно так переварил я это жесткое, шершавое, несъедобное слово в довольно-таки сочное, понятное, английское, означающее «исследование») были найдены патенты, которые, месье, могут быть противопоставлены вашей, месье, заявке. В обстоятельном ответе я проанализировал ситуацию, что-то отметая, с чем-то соглашаясь, что-то исправив, ограничив и устранив.

Сквозь скупые строчки французского письма тайнописью проступала усталость человека, обремененного многодетным семейством и неинтересной работой. Почтенному месье Жувалю, назовем его так, было далеко до беспечной жизнерадостности юного синьора М. Спецци.

Вполне возможно, что месье Жуваль по-прежнему пламенно любил жизнь, но его желудок и печень не выносили жирного, соленого и острого. Из этого можно было сделать вывод, что месье Жуваль страдает гастритом, колитом и холециститом. Вот почему в его письме чувствовались вялость, расслабленность и некоторая раздражительность. Складывалось впечатление, что он не вполне хорошо понял, о чем идет речь в заявке — о каком зáмке, парке, луге, о каких цветах и деревьях. Отпечатанное на пишущей машинке с красивым шрифтом, письмо имело целью скрыть истинный образ месье Жуваля. Но поскольку

ТАЙНОЕ ВСЕГДА СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ,

скрыть ему ничего не удалось. И хотя я легко мог представить себе количество заявок, с которыми имел дело месье Жуваль за свою долгую службу в патентном ведомстве, готов утверждать, что ничего подобного не проходило через его руки. В этом я уверен, как и в том, что, попав в незнакомую, совсем не похожую на Францию страну, дистиллированный месье Жуваль не пережил бы даже слабого, пусть скрытого, волнения.

Я вовсе не ожидал, что месье Жуваль откликнется панегириком. Но тайный знак сердца, восхищенного, взволнованного необычайной картиной, мог бы он мне подать?

Тополиные ветки на подоконнике по-прежнему оставались зелеными.

— А если они не опадут за зиму? — многозначительно кивал в их сторону Ясный.

— Корни разорвут колбу или задушат сами себя. Им долго не вынести водной диеты.

— Достанем кадку, разобьем колбу и пересадим.

— Куда мы ее поставим?

— Представь, что нам удастся все-таки вырастить вечнозеленый тополь. Мы уйдем — придут другие. Дети подрастут.

— Можно посадить дерево во дворе.

— Да, — согласился Ясный, — но это совсем не то. Оно не сможет остаться вечнозеленым. Важна непрерывность, — пытался он выразить туманную свою мысль.

Трава на лугу за деревней пожухла, состарилась, изнемогла в борьбе с холодами. Но отсюда, из окна нашей комнаты, зелень казалась темной, сочной, даже буйной, что совсем не соответствовало истине.

У меня было такое ощущение, будто за последние месяцы столько всего случилось — я родился заново, умер, объехал весь мир, снова родился. Будто у меня теперь были другие глаза, уши и сердце. На себя, вчерашнего, я смотрел с легким, хотя и дружеским, недоумением. Что казалось чудом еще недавно, оказалось рядовым, очевидным, обыденным. То, что явилось как чудо сегодня, ранней весной было удалено на космическое расстояние нескольких световых лет.

На месте месье Жуваля я ответил бы себе, вчерашнему, так же, как ответил мне он. Но дело в том, что я никогда не окажусь на месте месье Жуваля, а он, боюсь, никогда не окажется на моем. Ведь не смог же он заразиться теми чувствами, какие я испытал полгода назад, когда понял, почему расходятся кривые на перфоленте.

НЕУЖЕЛИ ОН НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ?

Пленник системы — какой-нибудь сольресоль, бедняга Жуваль пишет письма в мое далекое прошлое, даже не догадываясь об этом. И я отвечаю ему из далекого, доисторического прошлого, находясь в настоящем. В этом смысле месье Жуваль как бы моложе меня, поскольку до него еще не дошел свет, который освещает нашу лабораторную комнату. Хотя, может статься, он гораздо дряхлее меня и ближе к тому, что принято называть печальным концом. Так работает эта странная машина времени, похожая одновременно на детский заводной паровозик, бегающий по кольцу, и на полет бумеранга.

В ответ на мое последнее письмо месье Жуваль сообщил, что патентное ведомство Франции вынесло решение о выдаче патента.

В институтском коридоре я сталкиваюсь с профессором Липышевым. Нос к носу. Откуда-то он прослышал, что французы согласны выдать патент.

— Поздравляю, — трясет мне руку профессор. — Я ведь был первым, кто заметил вашу работу. Заметил и поддержал. Кажется, даже отзыв давал?

В момент рукопожатия из-за поворота выскакивает вездесущий Петров и чуть не сшибает профессора с ног.

— С чем поздравляете? — спрашивает Петров, лихо затормозив.

— С патентом, — отвечает профессор.

— А, — говорит Петров, — и вы уже знаете! Между прочим, я узнал первый. Узнал и доложил в дирекцию. С вас причитается, — говорит Петров, заговорщически подмигивая. — Прекрасная заявка. Лично у меня никогда не возникало сомнений. Поздравляю, — трясет мне руку Петров. — Поздравляю от души.

— Спасибо, — говорю.

Весь я какой-то ватный, бесчувственный. В общем-то мне все равно, что говорит Петров сейчас, что скажет завтра. От его слов в этом мире ничего не меняется. Ничего, кроме того, что мы чуть быстрее изнашиваемся, стареем, деструктируем.

ПЕРВОЕ РЕШЕНИЕ ПАТЕНТНОГО ВЕДОМСТВА США:

«Пункт 1 отклоняется как слишком широкий и основанный на неясном описании.

Пункты 1–4 отклоняются как противоречащие конституции США.

Пункты 1, 2 отклоняются как предвосхищенные патентами А, В, С.

Пункты 3, 4 отклоняются как предвосхищенные патентами А и В, взятыми в отдельности или в сочетании с патентом С».

И все. Ни здравствуй тебе, ни до свидания. Анонимный машинописный текст. Только в конце решения корявым детским почерком ЭКСПЕРТА (Экзаменера) даны ссылки на соответствующие патенты и фамилия самого Экзаменера — то ли Крузо, то ли Краузе.

А теперь по существу. Текст заявки — все тот же. Те же зáмок, парк, луг, цветы и деревья. Те же доводы, свидетельства, доказательства. Патенты А и В не имеют никакого отношения к нашей заявке. Патент С — тем более. Это очевидно не только для меня, для патентоведши Валентины Валентиновны и патентоведа Валентина Валентиновича. Это кажется очевидным также безупречно вежливому Эрику Хэйдену — представителю посреднической фирмы, защищающей наши интересы. Всю переписку мы будем осуществлять через мистера Хэйдена. Письмо мистера Хэйдена прилагается.

«Эрик С. Файер

Эрик Ф. Скай

Джон Г. Айер

Г. Джон Хелпфилд

Файер и Айер

Патенты и торговые знаки

Телекс 715271

Робер Г. Файер

1901–1973

Авиапочта

Уважаемые господа:

В своем решении Экзаменер отклоняет 1-й пункт как слишком широкий и основанный на неясном описании. Мы полагаем, что Экзаменер желал бы несколько сузить пределы притязаний Апликанта (т. е. заявителя), ограничив их той областью, которая оговорена во 2-м абзаце 1-й страницы описания. Неясности описания связаны, видимо, с терминологией. Мы постараемся снять эти возражения самостоятельно.

Просим Вас представить подробный анализ всех трех патентов, противопоставленных Экзаменером, обращая особенное внимание на основные отличительные признаки заявки Апликанта. Основываясь на Вашем ответе, мы могли бы составить аргументированный ответ с тем, чтобы снять остальные возражения. По нашему мнению, патенты А и В описывают совершенно иные процессы, чем тот, который описан у Апликанта. Патент С также не имеет к нему прямого отношения.

Пребываем в ожидании Ваших дальнейших инструкций.

Искренне Ваши

Файер и Айер.

По поручению фирмы Эрик Хэйден».

Если засохшую хлебную корку намазать маслом, она не покажется столь жесткой. С одной стороны — Крузо, с другой — Эрик Хэйден. Совсем другое дело. Вроде даже и существо меняется. А казалось бы — только форма. Так ведь бывает: форма оборачивается существом, а существо — формой.

Если бы мне пришлось отвечать непосредственно мистеру Крузо, я бы, конечно, указал ему на то, что в таком тоне не начинают знакомство. Я бы, пожалуй, даже заметил вскользь о вреде алкоголизма и о расстройстве умственной деятельности, какое он неизбежно вызывает. Потому что трезвый человек вряд ли найдет сходство между патентами А, В, С, с одной стороны, и нашей заявкой — с другой. Я бы также написал Экзаменеру Крузо, что бить незнакомого человека по пунктам, как бьют по физиономии, не только невежливо, но и рискованно. Ну, и так далее.

Поблагодарим всевышнего, Крузо, что мне предстоит отвечать Эрику Хэйдену. Мне ничего не остается, как прикинуться дурачком. Прилежным Апликантом, дающим подробный сопоставительный анализ.

И вот я пишу, что в патенте А в качестве ДОРЕМИ используют СОЛЬДОСОЛЬ. Тогда как наше изобретение

НЕ ПРЕДУСМАТРИВАЕТ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ДОРЕМИ.

А сольдосоль в нашей заявке

ИСПОЛЬЗОВАНО БЫТЬ НЕ МОЖЕТ.

Затем я пишу, что в патенте В идет речь о танке, а в нашей заявке — о зáмке, о парке, о цветах и деревьях.

Что касается патента С, пишу я, то этот патент ни в отдельности, ни в сочетании с А, ни в сочетании с В не дает ничего, на нашу заявку похожего. Точно так, пишу я, как если просочетать танк с тараканом, то от такого сочетания получится только раздавленный таракан —

И НИЧЕГО БОЛЬШЕ.

На подоконнике, в холодных лучах осеннего солнца, стоит колба с вечнозелеными тополиными ветками, куда я тоже доливаю воду и иногда меняю ее. Так что мы с Ясным можем с полным правом считать, что у нас на двоих имеется одно дерево, которое, как известно, должен вырастить за свою жизнь каждый.

Это дерево или даже деревья, поскольку речь идет о нескольких ветках, должны нас пережить, и вырасти они должны на той же земле. И молодая поросль взойти там же. И так далее. Во всем этом есть великий смысл. И даже, если угодно, цель. И даже счастье, если эти, в общем-то разные, понятия можно было бы совместить в одном.

Не исключено, что к такого рода мыслям меня подтолкнуло письмо мистера Крузо. Не исключено, хотя конечно же не оно является их источником. Но когда вас обижают, а вы не имеете возможности дать сдачи, вам хочется прижаться к матери, жене, обнять своего ребенка. Все это, в общем-то, естественные желания.

Петров встретил меня в коридоре и даже не поздоровался. Не заметил. Сане Поздову он сказал, что мою заявку навряд ли запатентуют в США. Значит, интересовался. Он сказал, что получить патент в США очень сложно. А во Франции — легко. Что Франция по любой заявке патент выдает. И что в нашей заявке нет ничего нового. Саня Поздов не согласился с ним, и Петров не стал продолжать разговор.

ОН ОСТАЛСЯ ПРИ СВОЕМ МНЕНИИ.

Саня с ним тоже спорить не стал, но на следующий день в его рабочей комнате рядом с весами АВТ-2 появилась копия картинки

МЫШИ КОТА ПОГРЕБАЮТ.

Огромный кот с задранными кверху лапами привязан к саням, а маленькие мыши тащат его на веревках, как бурлаки баржу. Или как лилипуты Гулливера. Слух о том, что у Сани Поздова в комнате вывешена такая картинка, быстро распространился по институту. Кому-то показалось, что одна из мышей похожа на заведующего отделом Бледнова, а другая, стоящая на запятках саней, напоминает Петрова. Петрову, конечно, донесли. Бледнову тоже. Сане Поздову грозили неприятности, но он словно бы не догадывался о них.

Вскоре в комнату как бы невзначай зашел кто-то из руководства и как бы случайно увидел картинку.

— Что это? — спросил между прочим.

— Мыши кота погребают, — невозмутимо ответил Саня.

— В каком смысле?

— Народное творчество, — пояснил Саня.

— А почему вы повесили это здесь, в рабочей комнате?

— Увлекаюсь русским лубком.

— А какое, простите, отношение имеет русский лубок к производственному процессу?

— Прямое, — сказал Саня. — Эта копия демонстрирует высокое качество фотокопировальных работ, осуществляемых в нашем отделе.

И крыть руководству было нечем.

Увеличивался поток писем. Писали из Англии, Австрии — отовсюду. Интервалы между письмами сокращались. Я был похож теперь на шахматиста, играющего сразу на многих досках. Или на жонглера, которому несколько ассистентов одновременно бросают тарелки, а он молниеносно возвращает их, управляясь со всеми.

Мистер Крузо, или Краузе, не оставлял меня своими заботами. Недавно он прислал второе заключение с грозной припиской, вернее — припечаткой на машинке:

ЭТО ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ.

Насчет конституции, правда, во втором заключении ничего не говорилось и даже не упоминалось, относительно широты и неясности — тоже. Экзаменер напирал на патенты А, В и С, по поводу которых я уже дал исчерпывающие объяснения.

«Апликант, — писал мистер Крузо, — в качестве ДОРЕМИ использует СОЛЬДОСОЛЬ, то есть то же самое, что описано в патенте А. Кроме того, в качестве одного из примеров он использует танк, как в патенте В, а в качестве другого — таракана, как в патенте С. Пункты 1–4, — писал далее мистер Крузо с настойчивостью, достойной лучшего применения, — отклоняются, как предвосхищенные патентами А и В, взятыми в отдельности или в сочетании с патентом С».

Складывается впечатление, что Экзаменер не удосужился даже пробежать мой ответ глазами и

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

написал, используя первое, написанное под копирку. Я подумал:

ЗАЕЛО ПЛАСТИНКУ.

Такое же впечатление сложилось и у добрейшего мистера Хэйдена, который, однако, в своем письме использовал более осторожные выражения.

«Эрик С. Файер

Эрик Ф. Скай

Джон Г. Айер

Г. Джон Хелпфилд

Файер и Айер

Патенты и торговые знаки

Телекс 715271

Робер Г. Файер

1901–1973

Авиапочта

Уважаемые господа:

Благодарим Вас за Ваше письмо. В окончательном решении Экзаменер утверждает, что Инвентор в своем изобретении в качестве ДОРЕМИ использует СОЛЬДОСОЛЬ. Насколько мы можем судить, в изобретении ничего не говорится о ДОРЕМИ.

У нас создалось впечатление, что Экзаменер недостаточно внимательно ознакомился с нашим ответом.

Сообщите нам, правильно ли мы понимаем этот вопрос?

Мы намерены подать прошение в Патентное ведомство и ждем Ваших дальнейших инструкций.

Искренне Ваши

Файер и Айер.

По поручению фирмы Эрик Хэйден».

В одном месте мистер Хэйден допустил опечатку, которая была аккуратно замазана белилами, а сверху столь же аккуратно впечатана правильная буква.

ЭРИК ХЭЙДЕН ВЫГЛЯДИТ ЧЕЛОВЕКОМ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫМ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ.

Из письма поверенного следовало, что грозная приписка Экзаменера относительно окончательного решения —

ЭТО БЛЕФ.

Добрейший Эрик Хэйден намеревался подать куда-то какое-то прошение. Видимо, существовал крючок, которым можно было подцепить Экзаменера. И, надо думать, не один.

— По-моему, они морочат нам голову, — сказал я нашему патентоведу Валентину Валентиновичу.

— Возможно, — ответил он.

— Ну и мы им тогда поморочим.

Именно в силу этого обстоятельства, несмотря на то что голос теперь у меня есть, говорить о своем изобретении я могу далеко не все. Только то, что уже сказал.

И НИ СЛОВА БОЛЬШЕ.

Слишком много приходилось заниматься старым, которое отчасти уже потеряло смысл. То есть тем эскизом, наброском, этюдом, после которого были десятки других и который был положен в основу большой картины.

На что дни уходят? Ведь жизнь у человека очень короткая. Занимаясь перепиской со всеми этими господами, я не успеваю делать нечто гораздо более существенное. Быть может, на мой век отпущены еще один зáмок, парк, сад. И может, мне не хватит на то, чтобы дойти до них, именно тех дней и часов, которые были потрачены на суету, пустяки и ненужные письма.

Я устал. От мистера Крузо и от мистера Хэйдена. Оттого, что приходится валять дурака. Устал от усталости месье Жуваля и от беспечной бодрости синьора Спецци. Не хочу слышать никаких голосов: ни нью-йоркских, ни римских, ни лионских, ни лондонских. Хочу за город, километров за сорок. Или хотя бы в лес, с которым граничит луг за деревней.

…За время обширной переписки я приобрел два псевдонима, клички, прозвища. Одни называют меня Апликантом, другие Инвентором, что, в сущности, одно и то же.

С одной стороны — Апликант, с другой — Представитель. Лаборатории, отдела, института, страны. Такова моя нынешняя функция, и никуда от нее не денешься. Это все равно как если бы моей печени вдруг надоело вырабатывать желчь, сердцу — биться, легким — дышать. И они перестали бы вдруг работать. Что бы стало тогда со мною? Известно что. Но печень продолжает работать, легкие дышать. Худо ли, бедно, но продолжают. И никуда им от этого не деться.

Приходят письма. Я отвечаю на них. Подписываюсь: Ваш Инвентор. Временами мне хочется написать: Ваш несчастный Инвентор. Но я не могу себе этого позволить.

Снег.

Снег покрыл крыши домов, припорошил луг за деревней.

Леночка спрашивает:

— Признайся, ты влюбился? У тебя появилась другая женщина?

— Да, — говорю. — Хочешь знать, как ее зовут? Ее зовут Крузо. Она — алкоголик. Крыса. Как тебе это нравится?

— Совсем не нравится. Ты все шутишь.

— Какие уж тут шутки, — говорю.

За последние несколько месяцев Леночка сильно осунулась, стала печальной и молчаливой. Видно, мистер Крузо добрался и до нее. Через меня — до нее.

ТАК ПЕРЕДАЕТСЯ УСТАЛОСТЬ, ИНФЕКЦИЯ.

Наш сынишка смотрит на меня большими умными глазами и вроде бы осуждает. Жалеет маму. Верно, он тоже считает, что

У МЕНЯ ПОЯВИЛАСЬ ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА.

Или крыса, с которой я провожу все свободное время. Он слышал этот наш разговор. Женщина или крыса — ему все равно. Так долго он просил нас с Леночкой купить щенка, а мы ему отказывали. Говорили, что негде его держать, некому ухаживать.

А вот я взял и тайком завел себе крысу. На стороне.

У каждого, сдается мне, есть своя машинка. Машинка, похожая на мираж, или взаправдашняя, последней марки машина. Примус, телевизор, велосипед, кабриолет. И каждый, у кого она есть, крутит ее в меру сил своих и способностей. Педали крутит, руль, керосин подкачивает. Есть, конечно, такая машинка и у мистера Крузо.

Это как в кукольном театре: сверху куклы — внизу люди. Или наоборот.

Иногда мне кажется, что никакого м-ра Крузо, Экзаменера, не существует в природе. Что м-р Крузо — это мистификация. Обман. Мираж. Что это машина мне отвечает. Электронная. Вычислительная. Машина, а не человек. И что детский его, корявый почерк — это тоже сконструированный машиной почерк. Имитация почерка. Что все эти уловки предназначены для инвенторов-наивняков. Простаков. Дурачков. Чтобы не догадались, что им отвечает машина. И что машине наплевать на их доводы и аргументы. Не для того она куплена и не для того запущена, чтобы аргументы выслушивать. У нее, у машины, четкая программа. Заданная. Она знает все, что ей нужно и чего не нужно. Есть машины, запрограммированные на положительные решения. Есть — на отрицательные.

ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ТОГО, КАКОЙ МАШИНЕ ПОРУЧИЛИ ВЕСТИ НАШЕ ДЕЛО.

У меня поэтому есть только один путь освободиться от мистера Крузо: победить.

КТО БЫ ОН НИ БЫЛ — ЧЕЛОВЕК ИЛИ МАШИНА.

Машина или человек.

И все-таки нужно постараться быть объективным. Видимо, я не вполне справедлив к мистеру Крузо. Мне незнакомы те законы, по которым он судит наши дела. Не им они установлены. И форма не им диктуется. И стиль.

Чуть поостыв, я чувствую, что был пристрастен в своих оценках. Мной руководили веления сердца, а не доводы разума. Сердце плохой советчик в таких делах. Но когда режут овечку или кролика и они дергаются, брыкаются, вырываются, ими движет инстинкт самосохранения. Потому что доводы разума были бы в пользу смирения.

Для меня это тоже борьба за жизнь. Ибо дело мое — мой зáмок, парк, ромашковый луг — это и есть моя жизнь. Одна-единственная. Другой нет и не будет. И когда мистер Крузо занес свой праведный нож, я стал брыкаться.

Да простит меня мистер Крузо. Я же постараюсь простить его.

На бланке фирмы «Файер и Айер. Патенты и торговые знаки» мне отвечает с некоторых пор Флоренс Голден — Золотая Флоренс. Видимо, Эрик Хэйден находится в долговременном отпуске. Или он заболел? Может, с ним случилось что-то плохое? Судьба мистера Хэйдена волнует меня. За время нашей переписки он успел стать близким человеком, единомышленником, как бы родственником. Хочу верить, что с мистером Хэйденом ничего не случилось.

Моя судьба отныне в руках Золотой Богини. Нежной, заботливой, умной, тактичной Флоренс Голден. И конечно же я опять влип — влюбился, потерял голову, попался на удочку. Я испытываю самые нежные чувства к Флоренс Голден и ничего не могу поделать с собой. Золотая Флоренс — четвертая в моем донжуанском списке. Леночка, Верочка, доктор Татьяна Александровна и она. Впрочем, Флоренс никогда меня не видела, а я никогда не увижу ее. Возможно, ей далеко за сорок. Или даже за пятьдесят. Исключительно платоническая любовь. Роман в письмах. Тем не менее у меня действительно появилась

ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА.

Было бы глупо отрицать это.

К сожалению, даже в письмах я не могу обратиться к ней как к «милой Флоренс» или «дорогой Флоренс». Мне стыдно признаться, но я называю ее «наш поверенный».

Самое же печальное заключается в быстротечности нашей связи: после двух-трех писем с каждой стороны мы расстались навсегда. Патентное ведомство США вынесло решение о выдаче нам патента.

Мы расстались навсегда с Флоренс Голден. Так устроена жизнь, ничего не поделаешь.

Около двух лет продолжалось все это. Ведомства постепенно сдавались. Крепости распахивали ворота. Те, что не хотели сдаваться, брались штурмом. Или измором.

Приходили минуты усталости и отчаянья. Приходили и уходили. Случался голод: кончались запасы воды и продовольствия. Мы должны были победить, и мы победили.

Теперь я могу рассказать все о нашем изобретении. От начала и до конца. Раньше не мог, а теперь могу.

СЛУШАЙТЕ!

Я постараюсь подобрать такие эквиваленты, чтобы вы поняли. Гораздо более точные, чем подбирал до этого: зáмок, парк, сад, цветы, деревья, ромашковый луг, женский профиль, вечнозеленый тополь. Нет, нет. Это только запутает нас.

Попробую рассказать на том языке, на каком обычно излагаются подобные вещи.

СОЛЬДО РЕ СИ МИЛЯРЕ ЛЯ…

Но что я? Вы не поймете. К величайшему сожалению. А я так хотел рассказать. Все, как есть. От начала и до конца.

Моя фотография висит теперь на Доске почета среди фотографий других рационализаторов и изобретателей — на щите величиной с чертежную доску и с надписью

БРИЗ.

Легкий вечерний бриз рябит водную гладь, и лодку покачивает на волне. На вынесшей меня волне.

Меня ввели во вновь организованный Экспертный совет, который по-прежнему собирается раз в месяц. Или в два месяца раз. Как получится. По мере поступления заявок.

Мы собираемся в замдиректорском кабинете, где пахнет деревом, пластиком, проспектами, каталогами зарубежных фирм и почему-то немного — аэропортом. Петров и Бледнов сидят, как и раньше, рядом. Помирились. Петров шепчет Бледнову в ухо что-то смешное. Бледнов краснеет и трясется от смеха. Председатель стучит карандашом о полированный стол, призывая собравшихся к порядку.

Со мной «проводят работу» — привлекают в разные блоки. Петров — в свой. Бледнов — в свой. А мне не хочется. Ни в тот, ни в этот.

На заседаниях я сижу обычно рядом с Саней Поздовым. Поговаривают, что мы собираемся организовать

НОВЫЙ БЛОК.

Но мы ничего подобного организовывать не собираемся.

Когда меня спрашивают, как мне удалось все это ОРГАНИЗОВАТЬ, имея в виду патенты, открытие, введение в Экспертный совет и прочее, я только улыбаюсь в ответ. Когда спрашивают, как я всего этого добился, я отвечаю, что никак этого не добивался, хотя такому моему ответу не всегда верят. Просто однажды сидел усталый за рабочим столом — усталый, измученный, расслабленный, — и мне померещилась та машинка. А потом увидел луг в цвету, хотя была ранняя весна и снег на лугу за деревней еще не сошел. Я увидел луг, цветы, а потом все это стало друг за друга цепляться: цветы за луг, жуки за цветы, и пополз по моей щеке тот самый длинноусый лесной таракан, если только такой существует на свете. Я не сопротивлялся и не содействовал. Я любил. Верил. Мучился. Был счастлив. Как мальчик с пальчик, я сидел в кармане у великана, переносившего меня семимильными шагами на неведомые расстояния, и бросал на дорогу камушки, чтобы потом не сбиться с пути.

— Матерь божья, — ворчит наш сторож дядя Панкрат. — И зимы теперь не те, и лета не такие, как прежде.

— Ясное дело, — вторит его жена, гардеробщица. — В космос понапускали всего, химию развели.

То, что в космос понапускали и химию развели, — это верно. И что наше время — это царство атомов, как говаривала жизнелюбивая мадам де Сенанж, — тоже верно. И что нам как-то объясниться, понять друг друга надо — еще вернее. Еще важнее. Объясниться просто необходимо. Только мало на нас надежды. Мы как породистые собаки — много знаем, многое умеем, много думаем, а сказать не можем.

И когда дядя Панкрат вопрошает: «О господи!» — это вроде бы к нам призыв. К тем, от которых все зависит, но которые мало говорят, а только все усовершенствуют, строят, защищают, разрушают, запускают.

1980

Ф. Кривин

Поездка в Итарию[13]

Лучшая климатическая пора в Карелии — июль; лучшее анестезиологическое время — октябрь; 16 октября наш ежегодный праздник.

Из письма А. П. Зильбера

Лучше стираться, чем ржаветь.

Девиз царства Итарского

1. Интервью в гостинице «Север»

Октябрь — анестезиологическое время: природа засыпает, чтобы не чувствовать зимних холодов, чтобы не слышать воя метелей и вьюг и не видеть склонившихся над ней белых халатов. Конечно, они добры, конечно, вмешательство их необходимо, но лучше этого не видеть, лучше уснуть до более теплых времен.

Жизнь природы — это, в сущности, чередование анестезии и реанимации: осеннего усыпления и весеннего оживления. И при этом не бывает неудачных исходов: еще никто не помнит случая, чтобы природа весной не ожила.

Жизнь человека требует бóльших забот. Смотришь: и солнце светит вовсю, и земля цветет, наполняясь весенними соками, а человек не оживает. Как подумаешь: до чего человек смертен! — просто руки опускаются.

Едва увидел я сей свет,

Уже зубами смерть скрежещет… —

заметил наблюдательный поэт Гавриил Романович Державин, который, кстати, был в Петрозаводске губернатором.

Однако не будем пессимистами. «Пессимист — это человек, который стоит у себя на пути», — говорит Анатолий Петрович Зильбер, тоже житель Петрозаводска. (Поэт Державин частенько становился у себя на пути, иначе бы ему никогда не стать губернатором.) С этим человеком (разумеется, не с Державиным, а Зильбером) я познакомился весной 1972 года в Петрозаводске. До этого мы несколько лет переписывались, и меня поразила его способность кратко формулировать то, что в природе существует в многословном состоянии. Даже несущественное он умел облечь в столь блестящую форму, что все существенное отступало на второй план. Такие способности нередко превращали врача в литератора (примеров достаточно в истории литературы), но Анатолий Петрович Зильбер остался врачом. Более того, он стал профессором и возглавил отделение анестезиологии и реанимации в Карельской республиканской больнице.

Май был осенним и даже снежным, и мы отогревались в гостинице «Север», которая заменяла нам юг. Строгая гостиничная обстановка располагала к интервью.

— Анатолий Петрович, поскольку вы реаниматолог, то есть человек, говоря упрощенно, оживляющий людей, с вами естественно вести разговор о жизни и смерти. Какие вы знаете классические определения жизни и смерти?

— Определений жизни и смерти так много, а жизнь так коротка, что перечислять их не стану — не успею. Могу предложить собственное определение: жизнь — это состояние, при котором нет нужды думать о смерти.

— Но возможность думать все же сохраняется?

— В идеальном случае — да. С точки зрения медицины, думать даже полезно. Как замечено неоднократно, мыслители живут дольше романтиков.

— Ни для кого не секрет, что с годами представление о смерти меняется. Как бы вы объяснили смерть, во-первых, начинающему жизнь и, во-вторых, оканчивающему ее?

— Начинающему жизнь сказал бы: смерти нет, не бери ее в голову, иначе она тебя возьмет. Оканчивающему жизнь повторил бы слова Эпикура: «Не надо бояться смерти! Пока мы живем — ее нет, когда она пришла — нас нет».

— И в заключение, Анатолий Петрович, ответьте, пожалуйста, на вопрос, который вы сами считаете уместным.

— Поскольку человек приход смерти всегда считает несвоевременным, уместно спросить его: когда бы он сам хотел умереть?

— И как бы вы ответили на этот вопрос?

— На следующий день после того, как останусь доволен своей работой и не захочу ее переделывать.

Отвечая так, Анатолий Петрович ничем не рисковал: он знал, что никогда не будет доволен своей работой.

2. Два дантиста

В Бостоне, штат Массачусетс, и в Хартфорде, штат Коннектикут, стоят два памятника, которым никогда не встретиться друг с другом. Таковы судьбы памятников: они могут устремляться как угодно высоко, но им никогда не встретиться друг с другом, они обречены на вечную славу и вечное одиночество. И никогда не встретится бостонский Вильям Мортон с хартфордским Хорасом Уэлсом.

Сто тридцать лет прошло с тех пор, как 16 октября 1846 года в бостонской больнице дантист Вильям Мортон впервые применил наркоз во время операции. Впрочем, не впервые. За два года до этого в той же больнице другой дантист, Хорас Уэлс, попробовал применить наркоз, но попытка его окончилась неудачей. Присутствовавший при неудачном опыте Мортон решил присоединиться к чужому неуспеху в расчете на будущий успех. Так возник союз двух дантистов, приведший к революции в медицине.

Впрочем, союз этот был недолгим, и к своему победному финишу Мортон пришел один (правда, не совсем один, так как по пути использовал открытия Чарлза Джексона, с которым впоследствии не захотел делиться славой).

Мортон был энергичный и деловой человек, он оставил позади и Джексона, и Уэлса, слабость которых состояла в том, что они спешили поделиться своими открытиями, чтобы избавить человечество от страданий. Мортон не спешил избавить человечество от страданий, он держал свое открытие в тайне, выжидая, пока человечество как следует раскошелится.

Неудачник Хорас Уэлс покончил жизнь самоубийством. Удачливый Вильям Мортон умер нищим на улицах Нью-Йорка. Время стирает грань между удачей и неудачей, и впоследствии трудно определить, кому больше повезло. В Бостоне, штат Массачусетс, и в Хартфорде, штат Коннектикут, стоят памятники, которым никогда не встретиться друг с другом: памятник счастливцу Мортону и памятник несчастливцу Уэлсу… Воздвигнут памятник и Чарлзу Джексону, окончившему жизнь в психиатрической больнице…

В Карельской республиканской больнице лечат зубы под наркозом. За один наркоз — четыре часа — излечивают тридцать зубов. Больные, приезжающие за тысячи километров, говорят, что им дешевле уплатить за проезд, чем на месте вылечить зубы. Могли ли предполагать Мортон и Уэлс, что их изобретение приведет к осуществлению вековечной мечты дантистов? И думал ли Вильям Мортон, что 16 октября, день его удачного наркоза, будут ежегодно отмечать карельские анестезиологи?

3. Путь туда и обратно

Перевозчик Харон любил свою работу, но его огорчало то, что пассажиры у него были всегда в одну сторону и обратно приходилось возвращаться порожняком. Кто из перевозчиков любит возвращаться порожняком? Некоторые вообще скорее откажутся везти, чем согласятся делать обратную ходку без пассажира.

Но Харон был добросовестным перевозчиком, и за всю свою многовековую практику он ни разу не отказался перевезти пассажира с одного берега Стикса на другой. Хотя всякий раз ворчал, что неплохо бы брать плату в оба конца, потому что обратный путь ему никто не оплатит. Путь туда в Древней Греции, как известно, оплачивали: когда человек умирал, ему клали в рот монету, чтобы он уплатил Харону за перевоз.

Стикс, в общем, река как река, за исключением того, что это река смерти. И если по одну сторону Стикса живут люди пока еще живые, то по другую сторону живут люди уже мертвые. Впрочем, как живут? Как обычно живут мертвые — то есть совсем не живут. И вот для того чтобы человек, живущий на этой стороне, мог не жить на той стороне, его нужно перевезти через реку Стикс. Этого требует древнегреческий миф, и старый Харон должен выполнять это требование, потому что он сам из этого мифа. Он живет в этом мифе; впрочем, как живет? Так, как живут те, кто давным-давно умер, а то и вовсе не жил: исключительно в памяти потомства.

И все же старый Харон любит свой миф и свою реку Стикс, а также свою профессию перевозчика, несмотря на то что у него никогда не бывает обратных пассажиров и всякий раз приходится возвращаться порожняком. Утешает, однако, то, что по крайней мере туда он не переправляется порожняком: на этой стороне, где живут, пассажиров всегда хватает, не то что на той, где вообще никто не живет.

Однажды, взяв пассажира на этой стороне, а именно в Карельской республиканской больнице, перевозчик Харон, поворчав для порядка, что назад придется возвращаться порожняком, потихоньку отчалил от берега и доплыл уже до середины реки, когда вдруг увидел еще одну лодку. В лодке был только один человек, и Харон, естественно, посчитал его перевозчиком и возблагодарил Гермеса, покровителя перевозчиков, что он прислал ему помощника в этом нелегком деле. Вдвоем работа пойдет веселей, насколько может быть веселей, когда возишь людей от жизни к смерти.

— Ты кого отвозил? — спросил Харон, заводя разговор, который любят заводить между собой перевозчики, даже если они видят друг друга впервые. Профессия нас объединяет, а если нас что-то объединяет, то почему бы не завести разговор?

Человек в другой лодке улыбнулся, отчего по Стиксу пошли круги: на этой реке еще никто никогда не улыбался.

— Я никого не отвозил, — сказал Анатолий Петрович Зильбер.

Представьте себе, это был он: профессор, уважаемый человек, сидел себе в лодочке, вместо того чтоб заниматься наукой.

— То есть как — не отвозил? — удивился Харон. — А зачем же ты тогда здесь?

— Я хочу взять вашего пассажира, Харон Эребович. — Как истинный интеллигент, профессор Зильбер, во-первых, обратился к собеседнику на «вы», а во-вторых, назвал его по имени-отчеству (как истинный эрудит, он знал отчества не только своих коллег и друзей, но даже совершенно посторонних мифологических персонажей).

Услышав свое отчество, которого он прежде никогда не слыхал, Харон растрогался. Он вспомнил об отце своем Эребе, и о матери своей Никте, и о дедушке Хаосе, и о дяде Тартаре, и о тете Гее, а также о братьях Гипносе, Эфире и Танатосе и о сестрицах Гемере и Мегере…

Воспоминания о родственниках не отвлекли, однако, перевозчика от его основного дела, и, сообразив, что у него хотят отобрать пассажира, он закрыл один глаз, чтобы собеседнику стало ясно, что он подмигивает:

— Ничего, своего пассажира я сам довезу.

— Я в этом не сомневаюсь, Харон Эребович. — Профессор опять улыбнулся, да так, что на Стиксе поднялись волны. — Но дело в том, что я отвезу его на противоположную сторону.

— Это, что ли, обратно? Да ты что! Такое на нашей речке не водится.

— Харон Эребович, — сказал Анатолий Петрович Зильбер, — знаете ли вы, что такое клиническая смерть?

— Какая смерть?

— Клиническая.

Харон пожал плечами:

— Всякие смерти знаю: и от ножа, и от огня, и от воды… А этой… клинической… этой я не знаю…

Он хотел плыть дальше, но Зильбер зацепил его лодку багром…

На реке начинался шторм: Зильбер улыбался.

— А кто разрешил? Плутон разрешил? — уцепился Харон за авторитет, потому что больше ему не за что было уцепиться.

— Клиническая смерть входит в компетенцию не Плутона Кроновича, а Эскулапа Аполлоновича…

— И он, этот Аполлонович, сказал, что нужно везти обратно?

— Нужно, Харон Эребович. И как можно скорей.

Волны стихли, перестали идти по реке круги, и Харон понял, что собеседник не шутит.

— А можно, я сам его назад отвезу? У меня еще никогда не было обратного пассажира… Все порожняком да порожняком…

— Ладно, — кивнул Зильбер. — Только я поплыву вперед: буду показывать дорогу.

— Это мне-то показывать дорогу? Да я этих пассажиров знаешь сколько перевозил?

— Много. Но вы их возили туда, а теперь их нужно везти обратно. А между жизнью и смертью туда и обратно дороги разные…

Разные дороги… В этом-то вся беда. В этом-то вся трудность работы реаниматолога, перевозчика на реке смерти — не в ту, что Харон, а в обратную сторону…

4. Царство Итарское

Мы сидим в ординаторской. У нас обед. Сегодня нас кормит Галина Семеновна Сильвестрова — врач, главный архивариус и ученый секретарь КАРОАР. А сегодня она к тому же и повар (кстати, хороший повар: это я могу подтвердить как гость, которому приготовленный ею будничный обед показался поистине праздничным). Завтра поваром будет Борис Емельянович Шунько, врач и главный электронщик отделения, послезавтра — Елена Васильевна Трухан, врач, биохимик, а также министр увеселений и искусств. Каждый врач в отделении, кроме своей основной, серьезной, профессии имеет дополнительную, несерьезную, но крайне необходимую коллективу. Впрочем, несерьезность этой дополнительной профессии чисто внешняя, она лишь в шутливых названиях — директор, министр, — но выполняется она всерьез и требует много сил и энергии. Юлия Ивановна Быстрицкая директор библиотеки отделения, хранитель библиографической картотеки. Илья Григорьевич Хейфец — главный переводчик отделения (английский, французский, немецкий). Михаил Георгиевич Фулиди — главный художник отделения. Эдуард Эдуардович Белковский — главный фотограф и музыкант… В этом отделении все главные, но душой всех главных является, конечно, Анатолий Петрович Зильбер — главный врач, главный научный руководитель, а в дополнение к этому — главный поэт, главный композитор, главный юморист…

Не правда ли, странно звучит: главный юморист? Юмористы обычно никогда не бывают главными, а если они становятся главными, то они уже обычно не юмористы.

Но, оказывается, все может быть иначе. Оказывается, юмор нисколько не вредит серьезному делу и не роняет авторитет руководителя, а даже наоборот: укрепляет авторитет руководителя и сплачивает вокруг него коллектив.

Шуточная жизнь отделения ИТАР (Интенсивная Терапия, Анестезия, Реанимация), почти неотделимая от его серьезной жизни — вследствие того, что преследует цели и добивается результатов, которые можно смело назвать нешуточными, — эта жизнь имеет свои законы, закрепленные в Кодексе царства Итарского:

«§ 1. В Итарстве[14] можно делать и говорить только то, что приятно большинству или приемлемо им в силу здравого смысла.

Замечания, какими бы справедливыми они ни казались автору, запрещены: разрешены только предложения.

§ 2. Все итарцы и итарки равны в своем достоинстве и правах, они наделены разумом и совестью и должны относиться друг к другу в духе братства и любви.

§ 3. Каждый может пригласить в Итарство человека или группу лиц, если это действие удовлетворяет § 1 Кодекса.

§ 4. Каждый вкладывает в Итарство идеи, труд и материальные ценности в соответствии со своими возможностями и велением совести, но не в противоречии с § 1 Кодекса. Все графики работ, дежурств, выборы должностных лиц, временные и постоянные мероприятия и т. п. не могут противоречить § 1 и § 2 Кодекса.

§ 5. Ничто в настоящем Кодексе не может быть истолковано как предоставление отдельному человеку или группе лиц права совершать действия, противоречащие Духу и Букве Законов Итарства».

И хотя эпиграфом к этому «своду законов» стоит легкомысленная надпись над входом в Сад Эпикура: «Тебе здесь будет хорошо: здесь удовольствие — высшее благо», — но упоминание о графике работ, дежурствах и выборах должностных лиц указывает на то, что здесь речь идет не только об удовольствиях. Просто серьезная, ответственная и даже изнурительная работа сбросила свой скучный серый халат и облачилась в потешный наряд, в котором ей легче и веселее работается. Царство Итарское выполняет все функции Интенсивной Терапии, Анестезии и Реанимации, но ему интереснее сознавать себя не отделением, а царством.

Вероятно, каждая работа, если добавить к ней щепотку юмора, становится и легче, и веселей, а если делаешь ее с тяжелой душой, то и она становится от этого тяжелей. В этом смысл царства Итарского и его шутливого Кодекса, в котором, если вдуматься, серьезен каждый параграф. Этот Кодекс определяет зависимость человека от коллектива, но такую зависимость, которую никак нельзя назвать несвободой. Потому что это не только зависимость человека от коллектива, но и зависимость коллектива от каждого человека, его составляющего, от нужд, интересов, потребностей каждого человека. Личность и коллектив не являются антагонистическими понятиями, — конечно, при условии, что каждый член коллектива непременно является личностью, то есть содержит не только свои собственные интересы, но интересы своих товарищей, общества, в котором живет, а также всего человечества в целом. Чем больше содержит личность не своих интересов, тем личность богаче и значительнее, ибо масштабы человека в конечном счете определяются масштабами его интересов.

Царство Итарское… Это шуточное, сказочное царство. Но то, что в 1974 году через него прошли три с половиной тысячи больных, — это уже не шутка, не сказка. Но не шутка ли, не сказка ли способствовали тому, что больные стали здоровыми?

По своему административному положению Итарское царство входит в Кароарское государство (КАРОАР — Карельское общество анестезиологов и реаниматологов), так что каждый итарец является одновременно кароарцем. Не каждому повезет иметь два таких звучных названия. Впрочем, везение ограничивается названиями, все остальное — результат собственных трудов и забот.

Монолитность и неделимость граждан царства Итарского символизирует коллективный скульптурный портрет. Это не групповой портрет, а портрет одного человека, но лоб у этого человека — итарца Казанского, а нос — итарца Мальцева, и весь он состоит из различных частей, принадлежащих различным членам Итарского коллектива. Эта шутка невероятно похожа на правду, с той лишь разницей, что каждый итарец отдает себя коллективу не по частям, а целиком…

Мы сидим в ординаторской. У нас обед. Необычная обстановка ординаторской: рубленая изба, в которой скрывается кухня, диковинные фигуры из дерева (так называемые «капы» — главное увлечение итарца) — все это уводит из действительности в сказку. Но действительность рядом, за дверью, и я замечаю, что мои собеседники неслышно выходят один за другим, чтобы сменить друг друга в этой действительности, а другие возвращаются и включаются в разговор, как будто они не покидали сказку.

И все же чувствуется, что главное для них — там, за дверью, ведущей в действительность.

Потому что — что там ни говори — ведь не действительность существует для сказки, а сказка — для действительности.

5. Гераклиды

Первым реаниматологом, по преданию, стал знаменитый Геракл. У него не было никакого специального образования, и метод его значительно отличался от современных методов реанимации. По древним понятиям, он был проще, по современным — намного сложней нынешних методов. Случай был тяжелый: царица Алкестида не только согласилась умереть вместо своего мужа Адмета (какая жена не согласится умереть вместо своего мужа?), но и действительно умерла. Муж Адмет был в отчаянии. Даже если б он умер сам, он бы не был в таком отчаянии, — во всяком случае, чувствовал бы себя намного спокойнее.

И тогда Геракл решил совершить подвиг. Он не был специалистом-реаниматологом, поэтому для того чтобы произвести реанимацию, ему пришлось совершить подвиг. И он его совершил. Геракл спустился в подземное царство и направился прямо к богу смерти Танатосу. О Танатосе шла дурная слава: говорили, что он не принимает даров. Если бог принимает дары, тогда с ним легко поладить смертному человеку, но как быть, если он не принимает даров? И надо же, чтобы из всех богов таким патологическим бескорыстием страдал именно бог смерти! Не зная, как иначе к нему подойти, Геракл вызвал Танатоса на единоборство. Борьба длилась долго, Танатос оказался крепышом, но ведь и Геракл был не какой-нибудь заморыш. Ему не раз приходилось посылать своих врагов в подземное царство, но в данном случае трудность состояла в том, что Танатос уже находился там и посылать его фактически было некуда. Поэтому Геракл не стал никуда его посылать, а просто скрутил бога смерти и заставил его отпустить покойницу. Операция прошла удачно.

Нужно сказать, что с Танатосом не раз проводились такие операции. Герой Сизиф не только скрутил Танатоса, но даже приковал его цепями к скале. Досталось богу смерти за то, что он не принимает даров, но он так и не образумился, и с ним и сейчас невозможно по-хорошему договориться.

Гераклиды (так называют многочисленных последователей первого реаниматолога), унаследовав самую суть — оживление, коренным образом изменили методы и выработали совершенно другие приемы. Они не схватываются с богом смерти врукопашную, хотя, возможно, и могли бы его победить — если не физической силой, то числом и умением. Они предпочитают более профессиональные методы: массаж сердца, искусственное дыхание, ибо реанимация в буквальном переводе, собственно, и означает «вдыхание жизни».

Очень трудно вдохнуть в человека жизнь, когда она из него окончательно «выдохнется», поэтому главной заботой современных гераклидов является не реанимация умершего, а предупреждение смерти. Это-то и есть интенсивная терапия — временное искусственное замещение жизненно важных функций больного.

Успех, конечно, не стопроцентный, но гераклид Михаил Георгиевич Фулиди с обстоятельностью кандидата наук объясняет:

— Один оживленный из ста — это много или мало? Мало, но для него, для оживленного, это практически сто процентов.

Для покойницы Алкестиды (теперь она уже опять умерла, так что ее можно опять называть покойницей) ее оживление тоже составляло сто процентов, хотя всех остальных мертвых подземного царства Геракл не оживил.

Гераклу было легче: он знал, что его покойница никуда не уйдет, что он успеет ее оживить и через год, и через три года. А современному гераклиду дается 20 секунд, чтобы при неэффективности закрытого массажа сердца вскрыть грудную клетку, околосердечную сорочку и начать прямой массаж сердца для восстановления кровообращения. Право, легче побороться с самим богом смерти Танатосом, только где его сыщешь в наш атеистический век, когда ни на земле, ни под землей не осталось ни одного бога?

Приходится обходиться без богов. Без них, как уже неопровержимо доказано, обойтись можно, а вот без людей обойтись никак нельзя. Пока к человеку, находящемуся в состоянии клинической смерти, прибудет врач, окончится клиническая смерть и наступит смерть самая настоящая, то есть в организме произойдут необратимые процессы. Поэтому стоит задача: обучить искусству реанимации население, чтобы каждый школьник умел сделать массаж и искусственное дыхание, то есть оживить человека, пока его еще есть возможность оживить.

Обучением населения занимается Аннушка. Она ездит по всей Карелии, добирается в самые отдаленные уголки и всюду демонстрирует передовые методы реанимации. Конечно, ездит она не одна, а в сопровождении врача-реаниматолога, но это ей, Аннушке, делают массаж сердца и искусственное дыхание, и, если правильно делают, Аннушка покрывается счастливым румянцем, а если неправильно, она остается такой же бледной, как и была.

Аннушка — кукла, но на ней учатся оживлять людей. Ведь это так важно — научиться оживлять людей, и, может быть, сознавая это, Аннушка покрывается счастливым румянцем…

Двое убитых током электриков оживлены своими товарищами. Не гераклами, не гераклидами, а простыми электриками возвращены к жизни.

Такого не бывало в прежние времена. Отнять жизнь — это да, это мог сделать каждый… Но чтоб вернуть человеку жизнь — такое наблюдалось только в легендах.

6. Оживление живых

Если исходить из формальной логики, ожить может только мертвый, а умереть — только живой. Таким образом, у мертвых более отрадные перспективы. Но перспективы мертвых в большинстве своем так и остаются перспективами, и никакая формальная логика им не помогает. Поэтому нужно думать не столько о мертвых, сколько о живых.

Что делает живого человека мертвым? Убийство, болезнь, прожитые годы — и это все?

Вот какое дается определение здоровья в преамбуле к Уставу Всемирной организации здравоохранения: «Здоровье — это состояние полного физического, психического и социальною благополучия, а не только отсутствие болезней или физических дефектов».

По этому поводу А. П. Зильбер замечает:

— Каждый, кто считает себя здоровым в соответствии с этой международной формулировкой, пусть бросит в меня камень… Что-то я не вижу града камней.

Физическое благополучие — понятно. Социальное благополучие — понятно. Но как достичь психического благополучия? Как сделать, чтобы человек не выходил из предписанного ему равновесия из-за всяческих мелких неурядиц, которыми полна жизнь?

Того, кто отнимает у человека жизнь целиком, называют убийцей. А того, кто отнимает ее по частям? Сколько их, отнимающих у человека жизнь по частям, — в бюрократических учреждениях, в сфере обслуживания, просто на улице и даже в собственной семье! Сколько их, не числящихся в убийцах, отнимают жизнь у незнакомых, малознакомых, у близких, друзей и родных! Как же достичь предписанного Всемирным Уставом психического благополучия?

Абсолютного средства нет. Даже при самых идеальных объективных условиях человек будет относиться к ним субъективно. И будет возмущаться справедливостью, субъективно воспринимая ее как несправедливость, и будет мучиться из-за мелочей, субъективно не считая их мелочами, — и, словом, будет нарушать свое психическое благополучие и тем самым укорачивать себе жизнь.

Что же может спасти человека от самого себя?

В значительной степени — юмор.

— Жаловаться на неприятности — удваивать зло; смеяться над ними — его уничтожать, — говорит Конфуций.

— Когда человек улыбается, а еще больше — когда смеется, он словно продлевает свою жизнь, — говорит Лоуренс Стерн.

А Михаил Георгиевич Фулиди высказывается о юморе более обстоятельно:

— Мы все на работе настолько заряжены, что нам необходима разрядка. И здесь нас выручает юмор: на другую разрядку просто нет времени. Кстати, юмор — надежный метод интенсивной терапии. Самой ценной чертой этого метода, по сравнению с другими, является отсутствие противопоказаний к применению.

Высказывания Конфуция, Стерна и своих непосредственных сотрудников обобщает и одновременно конкретизирует А. П. Зильбер:

— Юмор — великий лекарь, и он нам нужен для продления не только наших собственных жизней, но и для продления жизней наших больных.

Очень важно, что этот лекарь работает в отделении анестезиологии и реаниматологии Карельской республиканской больницы.

Мы с ним встретились на шуточной сессии КАРОАР, посвященной 129-летию первого наркоза. Он, великий лекарь, с помощью своего ассистента А. П. Зильбера делал доклад на тему «Первые туристы-реаниматологи» (ибо сессия проходила под знаком содружества реаниматологии и туризма, являющегося одним из видов реаниматологии).

Великий лекарь Смех принимал участие в каждом пункте программы юбилейной сессии, он руководил и табором знаменитых капитанов-анестезиологов, и ансамблем «Фторотон» (всего одна буква изменена в названии наркотизирующего средства «фторотан»), и турниром поэтов.

В этом коллективе нашли свое подтверждение слова Толстого: ничто так не сближает людей, как смех. К этому можно добавить: и ничто так не оживляет людей.

Потому что, вопреки формальной логике, оживлять нужно не только мертвых, оживлять нужно прежде всего живых. Чтобы они почувствовали жизнь, чтобы они по-настоящему прониклись жизнью, которую они имеют свойство не замечать до тех пор, пока не приходится с ней расставаться, — их нужно оживлять высокими идеями, благородными чувствами и мечтами, а также юмором, который по своей природе несет в себе жизнь. И продлевает жизнь, в отличие от очень многих вещей, которые, к сожалению, ее укорачивают.

7. Родство противоположностей

У бога вечного мрака Эреба и богини ночи Никты было два сына-близнеца: Танатос и Гипнос. Хорошие были мальчики, внешне очень похожие друг на друга, только характерами разные: Танатос пошел в отца, а Гипнос — в мать.

— Если уж мрак, то навечно, — говорил Танатос, погружая людей в вечный мрак.

— Ну зачем же навечно? — возражал ему Гипнос, следуя непостоянству матери — Ночи. — Пусть на ночь они погружаются во мрак, а утром опять возвращаются к свету.

— К свету? — подозрительно косился на сына старый Эреб, всю свою вечную жизнь ревновавший жену к богу света. И, видимо, не без повода: дочка-то у него, у Эреба, — Гемера, богиня дня. А откуда у бога вечного мрака появиться дочке — богине дня?

Хотя, конечно, дети любят все делать наоборот: ты им — мрак, они тебе — свет. Ты им — свет, они тебе — мрак. И никогда не знаешь, что из них вырастет. Вот хотя бы близнецы эти, Танатос и Гипнос: выросли, и один стал богом смерти, а другой — богом сна, то есть, можно сказать, богом жизни, потому что сон для жизни необходим.

В те давние (как, впрочем, и в самые недавние) времена анестезиологии еще не было как науки. Конечно, люди спали, но каждый сам по себе, когда ему вздумается. А так, чтобы человека усыпить и, пока он спит, сделать ему какую-нибудь целебную операцию, — этого, конечно, не было в те мифические времена.

И тут у Гипноса родился еще один брат — Эфир. (Впоследствии он стал богом самого лучезарного слоя воздуха, что отнюдь не ослабило подозрений его отца относительно бога света.)

Гипнос и Эфир — это уже почти анестезиология. Вдвоем они могли усыпить так, что им позавидовал бы и сам Танатос. Правда, задачи у них были разные: Танатос усыплял для смерти, а Эфир с Гипносом — для жизни. В одной семье — и такие противоположности. Мрак и свет, жизнь и смерть — все в этой семье перепуталось. Может быть, тут свою роль сыграл дедушка, которого звали Хаос.

Впервые анестезиологические способности Эфира обнаружил Теофраст Бомбаст Парацельс, уже не мифический, а реальный человек, имевший дело не с мифическим, а с реальным эфиром. В 1540 году Парацельс обнаружил, что эфир способен не только усыпить человека, но даже усыпить в нем ощущение боли, что очень важно, когда хочешь сделать ему операцию.

Все это Парацельс обнаружил. Но до первой такой операции оставалось еще триста лет. А до настоящего расцвета анестезиологии — целых четыреста, а то и пятьсот.

Древняя фирма Гипнос и Брат занималась только усыплением. Функции современной анестезиологии значительно шире. Еще сравнительно недавно считалось, что анестезиология — это обезболивание; сегодня задачи анестезиологии формулируются иначе. Это, во-первых, обеспечение безопасности больного на фоне обезболивания; во-вторых, наблюдение за функциями работы сердца, почек, дыхания и других органов; в-третьих, интенсивная терапия.

Ни одна серьезная операция немыслима без анестезиолога: он управляет всеми жизненно важными функциями организма. Без него больной — неуправляемый корабль, который в любую минуту может сесть на мель, пойти ко дну, потерпеть самую серьезную аварию. Поэтому современная анестезиология — это не только специалист-анестезиолог и наркозная маска, — это сложнейшая аппаратура, которой тоже нужно уметь управлять. Главное преимущество карельских анестезиологов не в том, что у них много аппаратуры, а в том, что она работает (такое далеко не всегда бывает). За этим следит врач, являющийся одновременно главным электронщиком отделения, Борис Емельянович Шунько.

Много ли нужно человеку? Совсем немного, если все его органы в порядке. А если они не справляются или вовсе бездействуют? Если сердце отказывается работать? Сколько нужно громоздкой аппаратуры, чтобы заменить портативные органы человеческие, чтобы простое человеческое дыхание заменить вентиляцией легких…[15]

Мы не дорожим тем, что нам дается даром. А если бы давалось не даром? Если бы надо было дорого уплатить и за естественное дыхание, и за нормальное биение сердца, и за работу почек, печени… Как бы мы тогда ценили эту аппаратуру, подаренную нам природой, аппаратуру, которую никогда не смогут заменить машины, даже самые совершенные…

Объявление из недалекого будущего:

«Граждане! Выпивая очередную бутылку вина, не забывайте откладывать деньги на новую печень!»

Но это тоже не выход из положения. Когда за человека живет машина, это уже не та жизнь.

Вот лежит в отделении больной, за которого живет машина. Он спрятал от жены бутылку водки в туалете, в бачке с водой. Потом, когда именно этой бутылки ему не хватило, он полез за ней, сорвался и проломил себе голову. И вот за него живет машина. Если б она, машина, жила так, как он (то есть вела бы такой же, как он, образ жизни), ее бы давно сдали в металлолом. А возле него хлопочут, ночей не спят. С машины строже спрашивают, хотя какой с нее спрос? Главный спрос должен быть с человека.

Главный спрос с человека — особенно это относится к врачу. Поэтому здесь, в Итарии, уделяется внимание не столько подбору машин, сколько подбору людей.

Четырнадцать врачей. Четырнадцать представителей самой удивительной в мире профессии.

— Для нас самая большая трудность — выключить дыхательный аппарат, — говорит Михаил Георгиевич Фулиди. — Всякий раз возникает вопрос: кто его выключит? Надежды нет никакой, человек мертв, но пока работает аппарат — будет биться сердце и не прервется дыхание… Это иллюзия жизни, остается выключить аппарат… Но кто это сделает?

Все дело в том, что врач — не машина. Если он машина, пусть даже самая совершенная, то он не врач.

Нельзя привыкнуть не чувствовать чужой боли, чужого страдания. Даже если ты навечно прописан рядом со страданиями, если чужие страдания — твоя повседневность, к ним все равно нельзя привыкнуть. Врачу-реаниматологу не легче оттого, что его больные не стонут, не кричат, что они спокойно лежат без сознания. Не такое это легкое зрелище — видеть, как за человека дышит машина. И приходится, все-таки приходится выключать дыхательный аппарат…

Аппараты, машины… Вот современное лицо анестезиологии. Некоторые из этих аппаратов изобретаются и конструируются здесь, буквально у изголовья больного.

8. Хозяева снов

Мы спим треть жизни. Вот почему у нас нередко такие беспокойные сны: нам совестно просыпать так много. Но, с другой стороны, не проспать тоже нельзя. И мы ворочаемся по ночам, не зная, как умоститься, чтобы проспать эту треть жизни как можно более достойным образом.

Вот тогда-то мы совершаем великие открытия, сочиняем бессмертные симфонии и поэмы, — словом, делаем то, что в остальные две трети жизни нам сделать не удается. А просыпаясь, мучительно пытаемся вспомнить, что мы там наработали, в своем сне. Пытаемся — и не можем. И мы опять ворочаемся, пытаясь уснуть, чтобы вернуться в свое высокое состояние, но мысли о сне не дают нам уснуть.

Одна лишь анестезиология научилась использовать сон в интересах человека: уснет человек больным, а проснется здоровым. Вот это уже не обидно — по крайней мере, не зря поспал.

Но ведь нельзя треть жизни проспать на операционном столе. А как все-таки быть с третью жизни? Как ее достойно проспать?

Видимо, тут не приходится рассчитывать на анестезиологов: у этих морфеев у самих не все в порядке со сном. А. П. Зильбер, который приходит на работу в пять утра и уходит домой в пять ночи (цифры приблизительные, но, увы, близкие к истинным), признается в частной беседе, что он хронически хочет спать. Е. В. Трухан хочет спать периодически, но сны ее не приносят ей настоящего удовлетворения, так как они, оказывается, перестают быть цветными. Раньше они были цветными, но профессия анестезиолога постепенно их обесцветила, и теперь они — как рентгеновские снимки.

Вот они, морфеи, хозяева снов! Врачу, исцелися сам!

Нет, не может исцелиться анестезиолог. Как бы он ни старался, ему не удается безмятежно проспать треть жизни и при этом видеть цветные сны. Где уж ему, анестезиологу, сочинять во сне поэмы и симфонии и совершать открытия, которые потрясут мир. Тут бы просто уснуть, без сновидений.

Но если и специалисты по сну нам не помогут, что же нам остается делать с третью своей жизни?

Только одно: достойно прободрствовать остальные две трети.

9. Читайте «Дон Кихота»

Наблюдающий итарца со стороны сразу отметит, что он полон жизни. Естественно, врач, возвращающий жизнь, должен сам иметь ее в достаточном количестве, чтобы было чем поделиться с пациентом. И все же, несмотря на то что всякий раз, возвращая пациенту жизнь, врач добавляет к ней частицу своей собственной, жизнь итарца не убывает, не обедняется, а скорее даже наоборот. Почему?

А. П. Зильбер объясняет это следующим образом:

— В древнем Китае был закон: если ты спас кому-нибудь жизнь, то берешь на себя ответственность за его дальнейшее существование, потому что вмешался в предначертанную судьбу. Мы постоянно вмешиваемся в предначертанную судьбу, поэтому на нас лежит огромная ответственность. По нашим перфокартам проходит около трех тысяч пациентов в год — на каждого врача больше двухсот спасенных от смерти. Это наши реанимационные дети, которые, как всякие дети, доставляют нам немало забот, но они, как всякие дети, наше богатство. Вы спрашиваете, почему не обедняется наша жизнь? Производите в год по двести детей, и вы поймете.

Отличие реанимационных детей от обычных не только в том, что они преимущественно рождаются взрослыми, вполне зрелыми людьми, но и в том, что они никогда не знают своих родителей. Лишь только к ним возвращается жизнь, их тотчас же переводят в другое отделение, и первый врач, которого они видят, приходя в сознание, — не реаниматолог. И врач, которого они благодарят за возвращенную жизнь, — не реаниматолог. Поэтому справедливо сравнение анестезиолога-реаниматолога с режиссером, который умирает в актере, чтобы жил спектакль. Реаниматолог умирает в хирурге, терапевте и врачах других специальностей, чтобы жил человек, который без этого бы умер.

Все это похоже на сказку: в Итарском царстве, в Кароарском государстве жили-были итарцы-кароарцы, причем не только сами жили, но и другим давали жизнь. Совершенно чужим, незнакомым людям они давали жизнь и даже не слышали за то благодарности, потому что эти люди, едва ожив, сразу сбегали в другое царство — терапевтическое или хирургическое… Обычно это были хорошие люди, но иногда среди них попадались и не очень хорошие, а главный закон реанимации: «Не реанимируй негодяев!» — существовал только в виде грустной шутки, а на практике не находил применения. Может быть, его следовало применять хоть частично, то есть оживлять человека не целиком, а лишь в лучших его качествах?

Нет, это было невозможно.

Итарка Ю. И. Быстрицкая по доброте душевной считала, что негодяев не так много, больше дураков. Итарец Ю. И. Казанский полагал, что реанимировать человека надо целиком, а уже потом, из живого, выколачивать нежелательные качества; а итарка Е. В. Трухан утверждала, что, если оживлять только лучшее, мир станет добрым, дух слабым, а тело немощным. И так все граждане царства Итарского сходились на том, что, оживляя людей, не следует делать ни для кого исключения.

Сколько вокруг людей, которым нужно возвратить жизнь! Ты ее не отнимал, не ты ее отнимал, но ты должен ее возвратить, потому что ты — реаниматолог.

На вопрос, что читать, чтобы стать хорошим врачом, Томас Сиденгхам, выдающийся медик XVII века, ответил: «Читайте „Дон Кихота“».

Почему он так ответил? Ведь «Дон Кихот» — не медицинское сочинение, и никаких сведений о медицине из него не почерпнешь.

Благоразумные люди предпочитают не воевать с мельницами даже тогда, когда перед ними не мельницы, а реальное зло, с которым воевать следует. Та злосчастная мельница, вошедшая в поговорку благодаря славному Рыцарю Печального Образа, помогает им отмахиваться от любых действий, которые могут им хоть чем-нибудь повредить. И, уходя благоразумно в свои насиженные кусты, они рассудительно заявляют: «Не стоит воевать с мельницами».

Так постепенно мельницы изменили свое значение. Теперь это уже не воображаемая опасность, а, наоборот, опасность весьма серьезная, против которой рискованно воевать. Антидонкихот — это рыцарь без меча, все вооружение которого состоит из щита, на котором начертано:

«НЕ СТОИТ ВОЕВАТЬ С МЕЛЬНИЦАМИ!»

Вот почему нужно читать «Дон Кихота»: чтобы научиться не уходить от борьбы даже тогда, когда она кажется борьбой с мельницами. Читайте «Дон Кихота», чтобы уметь продолжать борьбу, даже когда продолжать ее безрассудно. Даже бесполезную борьбу. Даже безнадежную борьбу… Не в этом ли суть работы реаниматолога?

Я уезжаю из Петрозаводска.

Потом я вспоминаю о нем…

Из письма А. П. Зильбера: «…я, как всякий человек, готов переплыть море слез, чтобы получить каплю радости…»

Читайте «Дон Кихота»…

Врач — это человек, который бросает себя в пучину слез, чтобы получить каплю радости, и радость его — его жизнь, хоть частично осушившая эти слезы.

1980

Э. Дубровский

Изгнание из рая

1. Причуды памяти

История, о которой я собираюсь рассказать, случилась несколько лет назад, и, наверно, сами участники успели ее позабыть, но мне она почему-то запомнилась во всех подробностях.

Вот ведь странность, причудливость памяти! Сколько с тех пор произошло событий более значимых для меня, более волнующих, а я все возвращаюсь к этой истории. Открываю папку с записями и документами этой истории.

Например, вот такой: «История эта задела тебя потому, что оказалась связана с твоими собственными иллюзиями!»

Поясню эту туманную фразу. В пору моего знакомства с Отделом я был уже сравнительно зрелым человеком (по крайней мере по возрасту), достаточно поскитавшимся по белу свету, испробовавшим массу различных профессий — от старателя до журналиста — и, естественно, подрастерявшим за это время массу розовых иллюзий о людях и их отношениях между собой. Однако среди обломков и развалин все ж таки оставалось одно «святое местечко». Именовалось оно несколько абстрактно — «Наука», но от этого не теряло своей привлекательности и романтичности. Рожденный в конце тридцатых годов, к середине пятидесятых, то есть ко времени появления сознательного отношения к жизни, я, как и большинство моих сверстников, был заворожен успехами точных наук. Этой завороженности способствовало и то обстоятельство, что я никогда не мог понять до конца ни физических формул, ни тайн инженерного конструирования, ни способов проникновения в глубь клетки и потому с двойным уважением глядел на чудеса, которые наука извлекала из живой и неживой материи.

Под влиянием этого восхищения, вызванного собственным невежеством и неспособностью к усвоению точных знаний, я создал себе особый миф не только о всесильности науки, но также о людях, которые ею занимались. Я представлял себе некую «Утопию», в которой царствует разум и абсолютная объективность. Независимо от должностей, степеней, характеров, люди тут всегда честны и справедливы друг к другу и заняты только одним — творчеством. И как бы здравый смысл ни пытался разрушить этот миф, напоминая о недавней трагической истории с нашей биологией, нашептывая на ухо сплетни о великих ученых (дескать, все мы не без греха), «Утопия», созданная моим воображением, держалась неколебимо, Олимп, где люди выше мелких страстей и слабостей, оставался Олимпом.

Вот почему я так прочно запомнил ту историю!

Есть, однако, и другой ответ на причуды памяти: «Ты столкнулся с загадкой, которую не разгадал до конца, ты остановился перед самым трудным парадоксом — противоречивостью человеческих отношений!»

О этот зыбкий, неопределенный, постоянно меняющийся мир отношений между людьми! Он привлекает своей неповторимостью и пугает вечной тайной: неожиданные всплески эмоций, непредсказуемые поступки, непонятные мотивы поведения, невидимые столкновения симпатий и антипатий. Есть ли тут что-либо прочное, постижимое, понятное?

Загадочность квантовых и нейтронных частиц выглядит кристально ясной по сравнению с механизмами поступков человека, связывающих его с близкими друзьями или приятелями, родственниками или просто случайными знакомыми.

Мы догадываемся, конечно, что каждое событие — малое звено в бесконечной цепи других событий, часть какого-то неизвестного целого, узор гигантского калейдоскопа. Но не знаем, случаен ли всякий раз набор стеклышек, дающий мозаику конкретной истории? Случаен ли толчок, меняющий эту мозаику, или все-таки за всем тем, что происходит в отношениях, скрыты неведомые еще закономерности?

Конечно, социальная психология многое уже прояснила, нащупав наблюдениями и экспериментами какие-то узлы и точки в связях людей друг с другом, но граница неизвестного тут еще, рядом, совсем близко, и надежда узнать что-то новое о людях подталкивает к новым и новым вопросам. Не поэтому ли так прочен мой интерес к истории, случившейся в одном из крупных научно-исследовательских институтов Киева, в одном из отделов, который я, дабы не тревожить участников тех событий, назову просто — Отдел?!

Итак, место действия названо, пора рассказать о действующих лицах…

2. Измерение первое: восхищение

С первых же дней в Отделе я понял — моя «Утопия» существует! Все нравилось мне тут — и слава института, подтвержденная не только союзным, но мировым признанием, и сам Отдел, уже известный в свое время практическими разработками, связанными с физиологией человека, и новая задача, которую этот коллектив поставил перед собою, — грандиозная, гигантская, великая задача постижения человеческих эмоций с помощью электронных машин, попытка поверить гармонию человека алгеброй чисел в программах ЭВМ.

Даже непонятный поначалу язык семинаров (типа «у экстравертных индивидуумов тормозные процессы развиваются более быстро и рассеиваются более медленно, чем у интравертных», «при воздействии различных стрессоров изменяются многие нейрофизиологические и эндокринные функции») не пугал, а вызывал священный трепет своей таинственностью, а уж осциллографы, энцефалографы, экранированные кабины, датчики, наклеиваемые на кожу тех, кто становился испытуемым, кошки и кролики, которых то трясли электрошоком, то погружали в сон по нажиму кнопки, и какие-то совсем простейшие организмы, разрезаемые до мельчайших нервных волокон, — все это только подтверждало значимость дела, которым тут занимались.

Кого только не было в штатном расписании Отдела: физиологи и математики, психологи и инженеры-электронщики, биологи и программисты, врачи и даже один философ!

Все нравилось мне тут — и эксперименты в строгом молчании, с зажженной над лабораторией надписью «Идет эксперимент», с коротким чертыханием, когда в самую важную минуту подводил прибор, и забавы со знаменитым когда-то «детектором лжи» (оказавшимся обыкновенным энцефалографом), на котором в свободное время выясняли симпатии и антипатии. Не избежал этого испытания и я — сначала меня проверили по обычному угадыванию задуманной цифры, а потом — это было на седьмой день моего пребывания в Отделе — называли поочередно имена сотрудниц отдела, а безжалостные и объективные самописцы по физиологическим показаниям сопротивления кожи, частоте пульса и другим показателям регистрировали мою реакцию; и семинары, где любой, даже самый невежественный из аспирантов мог высказать идею, не опасаясь критики, где шеф никогда и никого не обрывал, где властвовал дух свободной дискуссии и равенства в споре, где можно было лишь слегка поиронизировать над противником, но ни в коем случае не оскорблять его или ставить под сомнение полезность высказанной им мысли.

Тут были свои прочные традиции, которые не разрешалось нарушать никому, даже руководителю Отдела, «шефу» (с ним познакомимся ниже), — к примеру, если «Генеральный совет», который избирался перед каждым праздником, назначал кого-либо сочинить частушки или придумать эпиграммы в стенную шутливую газету, никто не имел права отказаться. Веселые вечера — «паноптикумы» — готовились заранее, как и фирменный «морс» с изрядной долей спирта, и не было случая, чтобы какой-либо праздник прошел скучно или тривиально, чтобы когда-либо кем-либо подчеркивалось деление на должности и степени, чтобы кто-либо, грубо говоря, перепил или разгулялся.

Невидимая, но ощутимая атмосфера терпимости сразу сгущалась, стоило человеку подойти к грани тех неписаных норм, которые поддерживали в чистоте и здравии жизнь этого коллектива.

Все нравилось мне тут; даже когда я освоился немного в Отделе и увидел под официальной сеткой должностей (руководитель Отдела, его заместитель, руководители групп, старшие и младшие научные сотрудники, инженеры, аспиранты) некую «структуру влияния» — «ядро», «ближайшее окружение», «одиночки», «периферия», — это не удивило меня.

Такая неофициальная структура естественна для любого объединения людей, имеющих общую цель, общую форму деятельности. В сравнении с официальной иерархией должностей тут были свои парадоксы: например, человек без степени мог принадлежать к «ядру», а кандидат наук оказаться на самой «периферии» или в «одиночках»; сотрудник со стажем в десяток лет не менял своего положения годами, в то время как какой-то аспирант, без году неделя появившийся в Отделе, вдруг пробивался к самому «ближайшему окружению». Это происходило без приказов и решений, как-то само собой, незаметно и постепенно; были тут неожиданные взлеты и горькие падения, откатывание на прежние позиции; были тут и прочные, устойчивые, не меняющиеся годами авторитеты. Трудно проследить все причины, которые приводили к изменению «места под солнцем», — аргументированное выступление (и не одно) на семинарах, умение отстоять свою точку зрения, способность разработать и корректно провести эксперимент, интересная публикация, но отнюдь не лесть в адрес «шефа», не спекулятивная разработка «сиюминутной» тематики, не громкая демагогическая фраза на собрании.

Эти «места» в «структуре влияния» не приносили ощутимых материальных благ, как степени или должности, но ценились намного дороже, так как давали чувство подлинного признания среди своих, ощущение правильности избранного пути и, что скрывать, тешили самолюбие, что весьма немаловажно в любой творческой деятельности.

Да, тут было свое неравенство, но неравенство, основанное на ясных критериях способности к творчеству, увлеченности, искренности в отношении к своему делу!

Это была в самом деле искомая мною «Утопия», которую свято берегли те, кто стоял у истоков Отдела, те, кто принадлежал к «ядру» как по должности, так и по подлинному авторитету. Теперь познакомимся с ними поближе, потому что вскоре им предстоит сыграть главные роли в том конфликте, который чуть было не разрушил прекрасную «Утопию».

Первым идет, конечно, «шеф», доктор наук Иван Степанович — интеллигентный, мягкий человек с тихим голосом, добрыми, чуть усталыми глазами, спрятанными за толстыми стеклами очков. Никто не помнит, чтобы «шеф» сказал когда-нибудь громкое слово, приказал, а не попросил, несправедливо обидел или подставил под удар. Его уважало вышестоящее начальство и обожали подчиненные; благодаря его покровительству и подсказке в выборе темы кандидатские защищались успешно. Отдел выполнял планы и отражал нападки недоброжелателей (которые есть у всех), утверждавших, что цель, поставленная Отделом, нереальна, излишне грандиозна и вряд ли выполнима в обозримом будущем. Кстати, о цели. Это была грандиозная идея связи оператора в автоматических системах и ЭВМ, которая могла бы всякий раз улавливать, расшифровывать и предупреждать состояние стресса, напряжения у человека в аварийных ситуациях.

«Шеф» со свойственной ему ироничностью язвительно высмеивал на научных советах института отсталые взгляды оппонентов и потихоньку выбивал новые ставки, чтобы у его подчиненных была возможность и материального роста.

Следом за «шефом», без всякого сомнения, следует назвать любимца Отдела Михаила Михайловича, а попросту — Михмиха, человека ясного разума, редкой одухотворенности и, что главное, тончайшей совестливости. Он так остро переживал малейшие отступления от нравственных норм, так искренне страдал, когда сталкивался с несправедливостью или бесконечностью, что сама мысль о подобном поступке в Отделе при нем казалась кощунственной. Степени и должности его не интересовали.

Теперь пришла очередь Клавдии Львовны — крупной миловидной женщины, заводилы всех розыгрышей и праздников, которая совершенно преображалась на семинарах, превращаясь в строгого, порой даже излишне жесткого оппонента тех, кто хотел бы скользнуть по поверхности явления, не углубляясь в тему. Она уже давно защитила кандидатскую и сейчас подходила к завершению докторской диссертации.

Четвертым в этом «ядре» был Яша, медвежеватый, большеголовый математик, то медлительный и спокойный, то неожиданно взрывающийся яростью, остроумием, даже грубостью. В глубине его глаз, смотревших исподлобья, таилось что-то непонятное: то ли насмешка, то ли равнодушие ко всему, что не касается математики.

И пятый — самый молодой, самый подающий надежды — Железнов. Я не называю его по имени, потому что все обращались к нему по фамилии: Железнов — и все. В самом деле, и облик его, и характер как-то очень подходили к этой фамилии — рациональный, точный, холодный ум, обтянутая одноцветным свитером крепкая спортивная фигура. Весь он как стрела, выпущенная из лука уверенной рукой, — не свернет, не отклонится, попадет точно в цель.

Таковы были пятеро — основа, фундамент, мозговой центр Отдела. И остальные двенадцать (я расскажу о них по ходу действия) были под стать «ядру». Чего стоил, например, аспирант Расторгуев, ставший незаменимым с первого же дня работы в Отделе благодаря своим золотым рукам и способности учуять неисправность любого прибора за минуту до поломки; или Эмилия, большеглазая, темноволосая женщина, никогда и ни по какому поводу не скрывавшая своего мнения; или загадочный, окончивший два института — юридический и медицинский (факультет психиатрии) — лысоватый и хитрый Вареник, от которого никогда не знали, чего ожидать: то ли осторожной, обходящей острые углы речи, то ли прямого, жесткого откровения «невзирая на лица»…

Словом, как можно видеть по этим описаниям, я был буквально влюблен в Отдел и в его сотрудников и, начиная понемногу разбираться в мудреной физиолого-математической фразеологии, упивался остротой столкновений на семинарах, наслаждался непринужденным и тонко организованным весельем на «паноптикумах» и даже попробовал хваленый фирменный «морс», секрет которого хранился в тайне, — как негаданно грянул гром с ясного неба: в одной из бесед была упомянута незнакомая фамилия в таком контексте: «Помню, этот Икс тогда так шефу врезал, что наш Иван Степанович заерзал!»

Меня поразила и сама фраза (кто-то кому-то «врезал» — это не вязалось с отношениями в Отделе), и явно незнакомая фамилия. Я спросил: «Кто этот Икс?» Мой собеседник замялся: «Да у нас тут один. Ушел по собственному…» А сосед поправил: «Как это делается? Вежливенько, под ручку, и выперли человека!»

Возможно, я и прошел бы мимо той фразы, если бы меня не насторожила интонация поправки, насмешливо-язвительная в отличие от интонации первой фразы, смущенной и какой-то виноватой…

Да и странно мне показалось в ту пору моего восхищения, как это из такого прекрасного Отдела мог кто-то уйти?.. Я стал расспрашивать.

И пошло-поехало, чем дальше в лес, тем больше дров.

Вот какая открылась передо мною картина.

3. Измерение второе: растерянность

Контур самой истории, сюжет ее, каким он выкристаллизовался из нескольких рассказов, был сравнительно прост. Вот он: пришел в Отдел новый человек — Икс. На первый взгляд ничего особенного: ростом невелик, лицо одутловатое, не без приятности, взгляд, правда, какой-то резкий, прямо в глаза. А в остальном парень как парень, анекдотец рассказать любит, когда есть что выпить — не откажется, а если нечего, то рваться к выпивке не будет, на семинарах шустр, боек, как-то сразу оживает, и хватка крепкая — вцепится: «Это бездоказательно!» — не сразу отпустит. Не стал приглядываться, кто с кем ладит, кто чью сторону держит в спорах, а сразу полез в дискуссию очертя голову и в первый же раз наголову разбил… «шефа», припомнив какой-то зарубежный эксперимент, о котором тот не знал. Кое-кто заворчал, дескать, «шустрый, хочет доказать, что самый умный здесь», но шефу понравилась эта задиристость и активность: в тот день семинар прошел живее, чем обычно. Иван Степанович стал Икса поддерживать. А тот еще больше разошелся — уже подсказывал старым зубрам экспериментаторам, где слабина в эксперименте, уже и к математикам подбирался, а те всегда в сторонке были, святая святых — теоретическое осмысление!

Сначала в Отделе на все это внимания не обратили. «Хочет человек показать себя, молодой, пусть. Сам угомонится, когда поймет, что сразу вот так, нахрапом, ничего не делается». Но когда Икс на одном из семинаров резко и справедливо оборвал Михмиха, выступившего с очередной идеей, назвав это «пустыми мечтаниями», «маниловщиной, укрытой научными терминами», Отдел заволновался. Не принято было тут давать подобные резкие оценки, а уж обрывать на полуслове ни в какие ворота не лезло. Была предпринята попытка объяснить Иксу, что Михмих тем и ценен, что дает идеи сами по себе, пусть не разрабатывает их до конца, но будит мысли других, а Икс на это ответил, что идеи нужно защищать, за них нужно драться, а не уходить в кусты, если уж на то пошло.

И все-таки Иксу многое прощали, так как видели его прямо-таки исступленную работоспособность, его святое отношение к делу и, наконец, его знания.

Однако неприятные случаи, столкновения с некоторыми сотрудниками по мелочам, споры, принимавшие ожесточенный характер, продолжались. А однажды Икс испортил праздник, предложив на «паноптикуме» тост за неподвижность и благополучие, которые никогда не приведут к открытию, за тупики, в которых очень удобно отсиживаться! За столом, как говорят, воцарилось молчание. Потом кто-то свел все к шутке, но осадок остался. Еще один случай (во время конференции Икс, миновав шефа, напросился на выступление, выступил от своего имени с идеей каких-то особых экспериментов, сорвал аплодисменты зала) привел к охлаждению отношений между Иксом и Иваном Степановичем, чье выступление оказалось не таким ярким и блистающим новизной, как речь сотрудника.

Развязка приближалась.

И хотя у Икса появились в Отделе сторонники и последователи, судьба его была решена. «Ядро», встревоженное конфликтом, назревающим в Отделе, собралось однажды на «тайную вечерю» и большинством голосов решило «посоветовать Иксу, чтобы он подавал заявление». Наутро это решение было передано Иксу: «Коллектив с тобой не сработался». Тот спорить не стал, написал заявление «по собственному» и ушел в другой отдел. Все произошло тихо и мирно.

Через шесть месяцев в другом отделе Икс стал руководителем группы. Так что, как в поговорке, «нет худа без добра» или «волки сыты и овцы целы».

Таков контур, пунктир истории. Все сравнительно просто.

Однако стоило мне только затронуть своими вопросами это недавнее прошлое, как сотрудники, с которыми я беседовал, разделились на нисколько непримиримых групп. Одни безоговорочно утверждали, что Икс был вреден для Отдела, что все его идеи гроша ломаного не стоили, что ничего святого у него за душой не было и не могло быть, а в некоторых поступках он показал себя просто безнравственным человеком, преследующим свои карьеристские цели (это подтверждает его успешная карьера в отделе, куда он перешел). Другие старались занять объективную позицию. Они говорили: да, он, конечно, талантлив, умен, искренен, но, подчиняясь своим эмоциям, часто не ведал, что творит, его нетерпимость к чужим слабостям и ошибкам и слепота к собственным промашкам могли вывести из себя самого спокойного человека, а уж его жадность (творческая), жажда охватить все сразу, всем подсказать и всех наставить на путь истинный, конечно, неизбежно привели бы к конфликту открытому.

Но были и третьи, абсолютные сторонники Икса, утверждавшие, что он был трижды прав, когда обрушился на цели Отдела, столь далекие от реальности, когда говорил, что мало наметить первые два шага к цели и кричать на всех углах о том, что цель достижима, надо спрогнозировать весь путь, а не замазывать себе и другим глаза красивыми словами и грандиозными перспективами. Да, он высмеивал те малые конкретные успехи, которые достигнуты в Отделе, доказывая, что они не имеют прямого отношения к той большой цели, которая поставлена перед Отделом. Да, он мог сказать резкие слова, но это была жестокая правда, а не насмешка над товарищами. Он мог откровенно признаться в том, что ему мало жалкого места МНС — младшего научного сотрудника, — но карьера для него была лишь способом служения делу.

Честно говоря, я растерялся. Версии, предположения о причинах поступков буквально наползали друг на друга. Ясная картина Отдела стала затуманиваться. Самое обидное — моя «Утопия» ускользала от меня. Я уже не мог с прежним восхищением смотреть на жизнь Отдела, я же знал — эти милые люди, этот дружный коллектив каким-то образом вытолкнул человека! Теперь за спокойствием семинаров мне чудилась неискренность, за тишиной экспериментов — скрытое равнодушие, за весельем «паноптикумов» — лицемерие.

И как я ни цеплялся за спасительную подсказку («может, в самом деле человек негодный, выскочка, такого не перевоспитаешь, а коллектив всегда прав»), сомнения разрастались, парадокс (хороший коллектив против талантливого индивида) оставался непонятым. Да и сами сотрудники, рассказывая об этом, словно недоумевали: «Как это все случилось?», «Почему?» — ведь никто этого изгнания лично не хотел.

Истина таилась где-то в пересечении мнений, в фокусе коллективного отношения к этому загадочному Иксу.

И тогда я предложил Отделу провести эксперимент, который, как я надеялся, помог бы мне и всем сотрудникам найти единый ответ на те вопросы, которые до сих пор тревожили коллектив.

4. Эксперимент — ступени в неизвестность

Теперь пора пояснить, что привело меня в Отдел и подтолкнуло к исследованию отношений между сотрудниками. Этот интерес не случаен — в течение многих лет я занимался киноисследованиями внутри различных коллективов. Тут был и коллектив маленькой метеостанции, затерянной в снегах одного из дальневосточных островов, и группа подростков, наводящая страх на прохожих в одном из микрорайонов, и два больших коллектива: колхоза и экспериментального хозяйства, в которых проводилось сравнительное исследование причин активности и пассивности крестьян при разных системах управления. Фильм о научном коллективе должен был завершать эту серию, и все поначалу шло ровно и гладко (проводились анкеты о симпатиях и антипатиях, снимались семинары и «паноптикумы»), пока я не столкнулся с историей изгнания Икса, происшедшей незадолго до моего прихода в Отдел.

Это была истинная завязка фильма (притом без всякого вымысла), и, конечно, я не мог пройти мимо нее. Но как вернуть прошлое на экран?

И родилась идея эксперимента, который наша съемочная группа провела под руководством социального психолога академика Академии педагогических наук Артура Владимировича Петровского. Да, это был необычный эксперимент. Собственно, в строгом значении этого слова его и нельзя было так назвать. Скорее уж проба, тест, испытание с добровольного согласия всех сотрудников Отдела. Притом коллективное. Я намеренно подчеркиваю эту сторону эксперимента, потому что самым трудным во всей этой истории было найти его форму. Срез коллективного состояния, коллективного отношения к каким-либо событиям возможен только в определенной ситуации, которую еще предстояло найти.

У французского социального психолога Морено есть такой метод — разыгрывание психодрамы. Он использовал его для излечения неврозов. Суть метода в том, что одному из больных предлагается для разыгрывания на микросцене ситуация, близкая к той, которая в реальной его жизни привела к нервному срыву. Остальным больным раздаются роли участников этой ситуации, врач становится своеобразным режиссером, и начинается действо… Предполагается, что вторичное переживание событий, смягченных более спокойным исходом, а затем анализом поведения героя, снимет напряжение, освободит от болезненного состояния. Это выведение конфликта наружу с помощью повтора ситуации я решил использовать для эксперимента. Только разыграть ситуации должны были не сами сотрудники, а актеры. Коллективу Отдела предлагалось участвовать в обсуждении трех ситуаций, которые последовательно предъявлялись им на экране.

Но какие ситуации показать им на экране?

В исследовании ленинградского социолога И. И. Леймана было проанализировано 120 конфликтных ситуаций в научных коллективах. Данные были сведены в таблицу. Всю таблицу я приводить не буду, приведу лишь одну группу конфликтов, касающихся отношений руководства и подчинения (тип вертикального конфликта: сверху — вниз или снизу — вверх):

а) Грубость и администрирование руководителя — 14,1 %;

б) Порочащие и нетактичные высказывания руководителя о подчиненных — 7,5 %;

в) Присвоение руководителем результатов чужого труда (неупоминание лиц, выполнявших работу, или постановка подписи к работе, в создании которой он не участвовал) — 10 %;

г) Научные разногласия с руководителем коллектива — 5 %.

Как мы видим, добрая треть всех конфликтов в научных коллективах связана с этим типом конфликта — с отношениями руководителя и подчиненного. Так, может, и здесь за всеми противоречиями мнений скрыто ядро подобного конфликта? Только какого из них?

Пункт «а» отпадает, «шеф» явно не способен к администрированию и грубости; пункт «б» также отпадает (если уж я, человек посторонний, никогда не слышал никаких порочащих сотрудников мнений, то внутри коллектива этого тем более нет). А вот пункт «в»? Конечно, маловероятно, но о подобных вещах обычно вслух не говорят. Кто его знает? Какая кошка вдруг пробежала между Иваном Степановичем и Иксом? (Пункт «г» я оставил в стороне, уж больно малый процент он занимал в таблице.)

Попробуем…

Сотрудники Отдела сидят в маленьком кинозале, а на экране перед ними встречаются два человека: А — тихий, улыбчивый, из тех, кто «мягко стелет, но жестко спать», и Б — немногословный, замкнутый, с упрямым выражением на лице.

А (сидит за столом, листая рукопись). Рад, искренне рад! Наконец-то появилось нечто стоящее. (Кладет руку на рукопись.) И главное, что меня привлекает в вашей работе, — свежесть, новизна идеи! Есть, конечно, наивность, но это легко убрать.

Б. Спасибо!

А. Я, правда, взял на себя смелость подправить тут ряд формулировок, уточнил кое-где… Не возражаете?

Б. Что вы! Это же моя первая работа, и вы…

А. Вот именно! Скажу вам прямо — трудно будет! Есть еще у нас консерваторы, они не поймут: дескать, никому не известный человек, да вот так сразу… в калашный ряд… Идея-то необычная, рискованная… (Чувствуется, что он чего-то недоговаривает.)

Б (поднимает голову, всматривается в собеседника). Но ведь вы сами сказали… И вам нравится…

А. Другое дело, если бы за этим стоял коллектив, ну, это я не буквально говорю… Ну, авторитет Отдела, что ли?

Б (догадываясь). Я понял. Тут не хватает вашей фамилии.

А. Я вас не заставляю, ради бога! В ваших же интересах…

Б. Как вы, оказывается, печетесь о моих интересах!

А (более резко). Подумайте… Вы только начинаете свой путь в науке, а это трудный путь… Здесь один в поле, сами понимаете…

Б. Премного благодарен за помощь!

А. Не спешите, проверьте все «за» и «против»… Мы всем коллективом доведем вашу работу до точки, до совершенства… Коллектив — это сила…

Б молча берет свою рукопись со стола и уходит; А со снисходительной улыбкой смотрит ему вслед.

Экран погас. Я затаил дыхание — как поведут себя сотрудники Отдела? Проявят ли свои личные пристрастия, отношения или начнут говорить формально и абстрактно? В диалоге я намеренно сгустил краски, разграничил добро и зло, — не покажется ли это им слишком простым для обсуждения?

Итак, стенограмма обсуждения с поясняющими комментариями и предположениями автора…

— Ну, этот тест несколько примитивен. Дело в том, что жизнь богаче формами. И не так просто все выглядит в жизни, как на экране… Иногда бывает трудно разобрать, стоит ли идти на компромисс или не стоит… Обычно это делается так — деликатно. И остаешься безоружным. И охотно соглашаешься с этим…

Это Михмих. Как будто признает такую возможность, даже намекает, что «такое бывает», но говорит он слишком, слишком, обобщенно! Вслед за ним в спор вступает еще один сотрудник — Виктор Лазарев, полноватый, ровный характером, спокойный парень со вдумчивым, серьезным лицом. В Отделе не так давно, но уже пользуется авторитетом — умен и рассудителен.

— Здесь все зависит, я думаю, от величины его открытия. Если это среднее явление, то лучше, чтобы его протолкнули, или взять себе в соавторы человека, который посодействует. А если это идея, за которую стоит сражаться, то есть смысл сражаться до конца!

Неожиданный поворот! Нравственная проблема размывается. Компромисс не вызывает осуждения. Просто и спокойно взвешивается: стоит или не стоит идти на компромисс? Никаких тебе моральных проблем!

— И вообще неизвестно, какими материалами этот Б. пользовался. Может, материалами всего Отдела?

Реплики:

— Это нетипично!

— Почему нетипично, мы все время спорим обо этом!

Вмешивается аспирант, который обычно молчит и находится на «периферии» событий в Отделе, Коля Городецкий:

— Но бывает же такой вариант, что задача разбивается на две части — обеспечение и обработка материалов, все разделено: одни идеи толкают, другие обеспечивают исполнение, третьи — аппаратуру настраивают… Спрашивается, кто автор? Это тоже проблема.

Сценка, показанная на экране, задела струны этого тихого, неприметного паренька, вечного исполнителя. Даже в коротеньком его выступлении какая-то скрытая боль — ведь он вечно остается в стороне.

И вдруг он осмелел — проявились его претензии ко всем «высоколобым» в Отделе.

Реплики:

— То, что на экране было, для нашего Отдела не проблема, а вот то, что говорит Коля, это важно…

— У нас такого, конечно, нет…

Кажется, реплики подтвердили то, что я хотел узнать, — в Отделе таких проблем, к чести «шефа», никогда не возникает. А сейчас берет слово Иван Степанович:

— Для меня лично это неприемлемая ситуация, и мне кажется, более актуально то, о чем говорили, — соавторство в коллективе, чем, допустим, грубый нажим руководителя: «Вот ты меня припиши, я тебя пропихну», — это как-то несовместимо с нормами советского ученого…

Похоже, «шеф» взвешивает каждое свое слово. Говорит что положено. Словно надел мундир и застегнулся на все пуговицы. Трудно узнать обычно искреннего, откровенного «шефа»; что на него так подействовало? Микрофон, обстановка? От фраз его веет этакой официальностью. Все чувствуют этот холод, и снова берет слово Михмих (будто хочет смягчить слова «шефа»):

— Очевидно, это распространенная штука. Я думаю, есть случаи, когда можно осудить и когда можно не осуждать… считается ведь, что человек молодой делает работу под чьим-то руководством…

По-прежнему в обсуждении идет спокойная классификация случаев — когда можно идти на компромисс, когда нельзя. Эта отстраненность лишний раз доказывает, что лично никого в Отделе эта проблема не волнует. И еще один выступающий, Железнов, тот самый спортивный молодой человек, который считается самым рациональным в Отделе, это подтверждает:

— Такая проблема может возникать тогда, когда есть расхождения в личных нормах морали. Например, этот Б считает, что он сам делал работу, а значит, соавтор не нужен. У руководителя другая точка зрения — любая работа, которая делается в Отделе, должна идти под его именем… Это столкновение разных норм морали! И всё. Кто какую мораль исповедует. Каждый по-своему прав.

Реплики:

— Ты-то на чьей стороне?

— Тут еще надо разобраться!

Только логика, почти никаких эмоций. Все разложено на полочки, моральные принципы будто и ни при чем! Неужели никто в Отделе не назовет вещи своими именами, ведь так любая истина может превратиться в кисель — «с одной стороны, с другой стороны…».

— О какой этике может идти речь, если я у кого-то что-то ворую!

Это прорезался загадочный Вареник, решив поставить все точки над «и». Но следующая же фраза становится уклончивой, запутанной:

— Я говорю, в нашем Отделе этого нет. Он представляет собой исключение, в этом смысле он может быть идеалом вообще для других коллективов. А то, что показано на экране, — это явное криминальное безобразие…

Странный реверанс в сторону Отдела, ведь на эту тему уже было достаточно сказано. Создается впечатление, что Вареник не то грубо льстит, не то иронизирует… А сейчас — Эмилия. Горячая, быстрая речь:

— Это страшно, когда присваивают чужое. Но только сначала. Потом привыкаешь, ведь так повсюду. Лишь иногда посмотришь и подумаешь: разве это по-человечески? И слава богу, что у нас…

Она не досказала фразу, видимо вспомнив лесть Вареника, запнулась, но в этой запинке еще раз прозвучал ответ на мой вопрос к Отделу — подобного конфликта здесь и в помине не могло быть!

Как бы ни настораживал меня излишне официальный тон «шефа», как бы ни удивлял излишне аналитический подход к этической проблеме, поставленной в тесте, я чувствовал — обсуждение было искренним, как прямые, так и косвенные ответы говорили об одном: корни конфликта нужно искать в иных слоях отношений. Может быть, на горизонтальном уровне? Например, в несоответствии ценностных представлений о карьере ученого у сотрудника Икс и большинства сотрудников Отдела? Это вполне могло послужить причиной напряженности — уже первое обсуждение показало склонность к рациональному, прагматическому мышлению и отношению к людям у многих сотрудников. А Икс с его эмоциональностью, исступленным служением идее, «идеализмом» — в лучшем понимании этого слова — не пришелся по душе Отделу?

Что ж, попробуем этот путь!

Следующий тест, разыгранный актерами, условно назывался «Дружеская беседа». Его персонажи:

В — целенаправленный, рациональный, трезво оценивающий свои силы человек, понимающий влияние обстоятельств на судьбу.

Г — излишне наивен для своих тридцати трех лет, эмоционален, удивлен окружающим его цинизмом, всегда готов горячо защищать свои взгляды на науку и свою позицию в ней.

Г (нерешительно). Слушай, это правда?! И ты согласился?

В (с некоторым раздражением). Смотря что ты считаешь «правдой»?

Г. Насчет кандидатской… Ты берешь эту тему?

В. Беру! А что? Будешь соболезновать или возмущаться… Давай, давай, а то, я вижу, ты в последнее время все косишься… Обличай!

Г (мнется, ему неловко). Я просто хотел узнать — как же тогда «наша» тема? Ведь мы хотели…

В. Вот ты о чем! Это никуда не уйдет… Годы нужны, а тут — верняк! Раз — и в дамках! А то застрянем в младших надолго… Шеф прав: надо остепенятья… Время-то идет. Слышишь: тик-так, тик-так… А наша с тобой идея никуда не денется, больше того — станем кандидатами, возможности иные… Конечно, пару лет на эту бодягу уйдет, ничего не поделаешь!

Г. Ты говоришь «бодягу», а сам у шефа-то восторгался… Благодарил… Как же так?

В. Брось ты простачком прикидываться! Не видишь, что вокруг происходит? Как все по этим ступенькам карабкаются? И в конце-то концов, не случайно эта система придумана: кандидатская, докторская… Ступеньки роста…

Г. Роста, а не карьеры! Это стимул, а не самоцель.

В. Вот спасибо, разъяснил. А то я до сих пор не знал, не ведал! Ты мне другое скажи — сам чего хочешь? Ангелок-бессребреник от науки! Может, за твоими громкими словами, за презрением к «вернякам» всего-навсего бессилие? А?

Г. Хочу уважать себя. Уважать то, чем занимаюсь!

В. Это я уже слышал… Знаю! Только никто от уважения еще сыт не бывал. Пока не поздно — иди к шефу, он тебе подбросит что-нибудь перспективное.

Г. Не меряй всех на свой аршин.

В. Чудак! Ну и оставайся со своими идеями, но ко мне с советами не лезь. Заруби это себе на носу. Ясно?

Я не ожидал услышать прямые ответы. Я хотел с помощью этой сценки проявить характеры, отношения, атмосферу. И, может быть, в интонациях, репликах, оговорках проскочит искомая грань истины. Здесь уже реакция на сцену была более острой.

А начиналось все спокойно.

— Конечно, существуют в жизни такие ситуации, когда защита диссертации необходима для того, чтобы начать научное исследование на каком-то высоком уровне, чтобы никто не мешал… Бывают же такие случаи, когда человек хочет заниматься своей темой, для него интересной, но не может: другие, «остепененные», захватили и приборы, и время ЭВМ, и помощников… Не так-то все просто! Может, обходной путь и нужен?

Это уже не абстрактный разговор, тут уж личная боль, неосуществимость каких-то собственных надежд. Вероятно, не все так гладко в Отделе, как показалось мне на первый взгляд?

— Когда, предположим, твои сокурсники кругом защитились, а ты — нет, не может ли этот моральный фактор подтолкнуть: чем я хуже других?

Это — Эмилия. По сути дела, оба выступления неожиданно оправдывают решение В. Видимо, я был прав, предположив, что «идеалист», максималист типа Г не имел сторонников в Отделе? Но обождем делать выводы.

— Ему, думаете, легко? Это только так внешне, хорохорится. Была у человека одна мечта, а ему приходится заниматься другим. На него постоянно оказывают давление, и обстоятельства, и семья требует более высокой зарплаты, да и сам он нуждается в авторитете, чтобы работу продолжать… Вот и приходится расстаться с мечтой! Кто-то докторскую защитил, а я по-прежнему простой смертный?

М-да! Придуманный мною идеалист, кажется, терпит полный крах. Ситуация в Отделе, видимо, многих заставляет защищать позицию В, большинству пришлось отказаться от собственных идей, подчиняясь обстоятельствам.

— А мне кажется, что тут вопрос о зарплате вообще отодвигается на задний план. Безусловно, есть семья, которая ждет повышения и так далее, но не в этом дело. Твои цели не могут осуществиться по иным причинам: во-первых, ты можешь попасть не в тот отдел, куда хотелось, не в то направление; ну, а во-вторых, руководитель не заинтересован в твоей теме… В общем, трудно…

Это рассудительный Виктор, говорит он с какой-то грустью — сама жизнь заставляет расставаться с сияющими надеждами юности: все сложнее и труднее.

— А вот мне очень понравилось высказывание одного моего знакомого: и диссертацию и науку можно делать на чем угодно. Возьмите вольтметр, возьмите амперметр…

Тут легко узнать Железнова — никаких сомнений в правильности выбора В. Похоже, все убеждены — собственная идея в условиях большого института, крупной организации обречена, если не вписывается в общее направление.

— Правильно, но вот вопрос: что делать, а не как делать?

Это подал голос Михмих. Уж его-то спор должен был задеть. Он один из всех в «ядре» не защитился, то метался от одной любимой темы к другой, то отказывался от спекулятивных тем.

Последующий диалог передаю без комментариев:

Железнов. Если человек берется за работу и переоценил свои силы, он не получит результатов, как бы ни бился. Какой тогда толк от его принципиальности?

Михмих. Если я знаю, что та тема, которой я занимаюсь, очень важна, актуальна, да я могу двадцать лет на нее потратить! А ты предлагаешь отказаться? Ради однодневки?

Железнов. Поработай один год, получи какие-то конкретные результаты — и защищайся на здоровье, а не строй из себя недотрогу! Придумай только подходящее название, чтобы вписалось в план Отдела, — всего-то и забот!

Михмих. Ты так считаешь, а я не считаю… Не в названии дело, а в содержании.

Тут начался общий шум, все говорили, перебивая друг друга, и стенографистка успела записать лишь некоторые фразы:

— Можно ведь и параллельно делать. Есть вещи обязательные, куда от них денешься?

— Правильно, тогда ты идешь своим путем…

— Без всемогущего диплома с кандидатской ты кто? Так, пешечка.

— Это начало компромисса…

Кто-то попытался внести умиротворение, сформулировать такой постулат:

— Если рассматривать науку с точки зрения потребностей общества, то та и другая работа принесут пользу общему делу.

— Точно. Станешь кандидатом, получишь лабораторию, несколько человек и будешь свою идею двигать дальше.

— А может, снова пойдешь на компромисс, оправдывая себя железным «надо»?

— Есть люди, которые могут пойти на компромисс, такие найдутся всегда.

— Есть просто люди порядочные и непорядочные! Я за чудаков, которые выбирают идею, невзирая на обстоятельства!

— Какие-то дилеммы всегда будут возникать, и каждый из нас должен выбирать, во имя чего, во имя какой идеи… Это ведь не просто так — пойти проходным двором, напрямик или переулком, это вопрос чести!

— А я думаю, что неизбежны и те и другие — и влюбленные, и трезво рассчитывающие… И я не согласен, что мы определяем настоящего ученого как чудака. Идея — штука непростая, может и в тупик завести…

Этот итог подвел Железнов, а не «шеф». Иван Степанович в этот раз молчал, то ли не видел смысла говорить на тему, которая лично его не волновала, то ли считал, что сотрудники высказались более чем достаточно. Что меня поразило — при всей трезвости рассуждений на тему «карьера» или «идея», романтическая, максималистская направленность встречалась вполне благожелательно. Не было резкого уклона ни в сторону возвышенных иллюзий, ни в сторону прагматизма — спокойно, терпимо рассматривалась правота обоих персонажей.

Так почему же тогда вынужден был уйти Икс?

Ответа все еще не было, и тогда я решил показать сотрудникам Отдела ситуацию, сходную с той, которая случилась у них, но дать трактовку намеренно заостренную, вызывающую на откровенность.

Тут уж я действительно волновался не на шутку.

Если и сейчас обсуждение будет абстрактным, разговором «вообще», то вся моя затея провалилась. Конечно, трудно ожидать, что все будет названо своими именами, но хотя бы намек, зацепку — повод для объективного анализа! Я верил, что этот третий тест откроет мне потаенный смысл происходившего, — в этом меня убеждала и их искренность в предыдущих ответах, и уверенность в том, что при определенной настроенности само присутствие товарищей, коллег, не позволит слукавить, уйти от прямого ответа.

Тест третий — «Изгнание».

Кафе. За столиком — девушка и четверо мужчин (от 30 до 45 лет). Мы застаем конец спора, который идет уже давно.

Первый. Да чепуха все это, выеденного яйца не стоит.

Девушка. Хватит вам спорить. Отдышитесь!

Пятый. А я так больше не могу. В чем дело? Почему мы стоим на месте? (Пауза.) Молчите! Считаете — много на себя беру. Вначале лез с какими-то завиральными идеями, потом предлагал, чтобы каждый выдвинул новые идеи, а теперь вот обвиняет всех и вся! Вы снисходительно посмеиваетесь за моей спиной, а ведь за всем этим — ваше благодушие к застою, ваше всепрощение друг друга… (Он обводит всех взглядом, надеясь увидеть на лицах отзвук сопереживания, сочувствия, но выражение лиц или выжидающее, или равнодушное, или скучающее.) Прислушайтесь к собственным выступлениям: тишь да глядь. Присмотримся к собственным предложениям — вариации пройденного. А наши замыслы? Перепевы старого! Мы как машина в песке, колеса крутятся, а движения нет! И в самом деле, зачем движение — все кругом тихо и хорошо. Какие все славные, милые люди. Никто не лезет вперед, никто не отстает. Равновесие!

Четвертый. Что ты предлагаешь?

Пятый (оживляясь). Называть вещи своими именами: бездельника — бездельником, пустозвона — пустозвоном, отжившую идею — отжившей! Разбить отдел на самостоятельные группы, пусть каждый отвечает за результат — раз! Выйти на принципиально новую разработку темы — два! Решайте, вы же всё можете, если захотите.

Девушка. Пророк! Восстань и внемли… Пригласил бы меня потанцевать.

Пятый (грустно улыбается). Идем!

Второй. Я устал от этих призывов! Ну, послушаем его, пойдем, а если провал? Если и это тупик? Знаете, позиция «журавль в небе» — шаткая штука…

Первый. Дело серьезней, чем кажется. Если он останется в отделе — он его развалит… Надо решать: он или коллектив?

Четвертый. Что страшного? Парень-то дельный. Пусть остается. Эх, мне бы его уверенность! Начать бы все сначала, а?

Второй. Чего там спорить — решим голосованием. Кто за то, чтобы он остался?

Четвертый. Я «за». (Поднимает руку, но его никто не поддерживает.)

Второй. Ну вот, все ясно. Объясним помягче, что, дескать, коллектив против, и точка.

Пятый и девушка возвращаются к столу.

Экран погас.

Я смотрел на сотрудников. Еще в полутьме зала я видел — многие из них узнавали ситуацию, перешептывались, но сейчас все как один молчали. Минуту, другую…

Это молчание уже становилось тягостным и неприятным.

Первым, как ни странно, заговорил снова Городецкий, тот «забитый», тихий аспирант, который по всем анкетам и признакам находился на «периферии» Отдела. Я никогда не слышал его выступлений ни на семинарах, ни на «паноптикумах». А тут его рвение удивляло еще и потому, что он пришел в Отдел после «той» истории и ничего конкретного, кроме разноречивых слухов, о происшедшем не знал. Это был типичнейший человек-исполнитель. И вдруг — на тебе, такая активность! Казалось, он впервые в жизни обрел наконец трибуну для высказывания своих взглядов.

— Очень реальная ситуация. Тут все понятно — они пришли к такой жизни, что стали вариться в собственном соку. Новых идей не стало. А тот предлагает какой-то вариант. Но дело в том, что от него ничего не зависит, а зависит от руководителей Отдела, которых это все не устраивает… Все же идет нормально: отчеты, диссертации… А этот человек предлагает вполне разумные вещи: разбиться на группы. Работа в общем коллективе как-то скрывает личность, все усредняет.

Вот оно в чем дело — Городецкий преломил этот тест сквозь свои боли, свою горечь и неудовлетворение. Ему очень хотелось выступить первым, но сначала он не знал, о чем говорить, — стал пересказывать сюжет, и вдруг — вырвалось наболевшее, обида за собственную незаметность, «исполнительность», малую роль в научной жизни Отдела. И ведь так четко заметил то, что в тесте было расплывчато, — ответственность руководителя!

Но почему так упорно молчат остальные?

После его выступления наступила долгая пауза. Неужели обсуждение пойдет в сторону абстрактных фраз? Неужели они сделают вид, что не узнали ситуацию? Как обидно! Но вот Михмих поднял голову, замялся и начал говорить:

— Лично мне мешают говорить на эту тему воспоминания. Это похоже на то, что у нас как-то произошло в Отделе. Напоминание… Да. Но не совсем так это было… И когда я пытаюсь говорить о том, что случилось, мне кажется…

Михмих запнулся и замолчал. И отвернулся, не желая больше участвовать в разговоре. Вот так штука! Только-только началось настоящее и тут же оборвалось. А я так надеялся именно на Михмиха, его прямоту и совестливость. Видимо, ему мешают говорить не только воспоминания, а нечто другое, глубоко личное, иначе бы он так не взволновался… И все же он своим волнением подтолкнул лавину. Слово взял математик Яша, который все предыдущие тесты только посмеивался, поглядывал иронически на говорящих и спорящих:

— Да, в свое время нечто подобное случилось у нас. Но я скажу — человек тот далеко не новатор и никуда не рвался, просто скверный характер, хотя и способный, хороший работник. Но, повторяю, никуда он не звал и никакой перестройки, собственно, не требовал. И если большинство отказалось с ним работать, это что-то значит. Значит, здоровый коллектив!

Большинство? Напомню, что Яша был категорически против пребывания Икса в Отделе. Но почему он стал противником — только из-за «скверного» характера Икса?

— Я уже говорил, если коллектив отказывается работать с каким-то человеком, то руководитель, если он хочет сохранить работоспособный коллектив, очень должен к этому прислушаться. Для меня, например, важно, если я иду на работу и знаю, что там сидит неприятная мне морда (!), а я ее видеть не могу, ну… действует на нервы… А такое бывает, очень часто бывает. То есть я здесь не только себя имею в виду. (Смех.)

Яша повторяется не случайно, он намеренно подчеркивает, что только личная неприязнь была основой его отношения к Иксу.

— Очень часто так бывает!

Лед тронулся, признание увиденного на экране произошло, и дальше надо только разворачивать этот взрыв в нужную сторону. Яша продолжает, не обращая внимания на реплики:

— В коллективе нужно сосуществовать, и если этого нет, то о достижениях и успехах говорить не приходится…

Тут я решился спросить:

— А мог быть другой выход из ситуации?

Яша только пожал плечами, но мне быстро ответил Михмих, будто ждал этого вопроса:

— Нужно было расширить круг тех лиц, к которым он имел право обращаться с призывами. И тогда в решении принимало бы участие то большинство, которое позволяет считать последним и окончательным принятое решение.

Яша. По-твоему, решение принято лицами, которые не отвечали за коллектив?

Михмих. Отвечали. По положению. Только не числом, а должностью.

Яша. Но и ты там был?

Михмих (тихо). Ты же знаешь, как я голосовал.

Яша. Знаю, ушел в кусты!

Накал нарастал, и Иван Степанович решил вмешаться в диалог, который становился неуправляемым:

— Можно мне? Понимаете, здесь нам всем немножко трудно. Я думаю, весь коллектив в общем разделяет ту точку зрения, что если это новатор, то с ним поступили неправильно. Если это человек прогрессивный — душить его, конечно, нельзя, даже во имя сплочения коллектива! Но давайте разберемся, а в самом ли деле это так, как навевают нам наши воспоминания? Икс не был полностью (?) новатором. Способный, талантливый человек — я это считаю до сих пор. Но во имя того, чтобы коллектив жил, он должен был уйти. Тут не было, собственно, остракизма, человек сохраняет с нами хорошие отношения. В какой-то мере даже сотрудничает с нашим коллективом, и не было уж такого конфликта — изгнания нечестивого из общества хороших людей…

Яша подает реплику:

— С дурным характером человек, воду мутит в Отделе — что с ним делать? Гнать в три шеи!

Иван Степанович успокаивает его:

— Хорошо, хорошо! Давайте спокойнее, эмоции в сторону. Допустим, этот мне нравится, а этот не нравится. Но если я буду переносить свои отношения на коллектив, то это будет опасно. Даже при условии талантливости такой человек в коллективе работать не может, он будет разлагать коллектив или откалывать от него части, создаются группировки, склоки, нервозность, и, естественно, нормальной работы не будет.

Иван Степанович старательно ставил все на свои места — в своих многочисленных «если» он словно оправдывал свою позицию в той истории и объективную необходимость изгнания. Остался только один вопрос: был ли Икс действительным новатором или просто человеком со склочным, тяжелым для общения характером? Только я собрался спросить об этом, как обсуждение круто повернуло в другую сторону. Началось все с выступления Виктора, того полненького, спокойно-рассудительного парня, который в прошлых тестах очень точно и объективно анализировал ситуации. Его первые же слова прозвучали как взрыв:

— Я считаю, что если бы в коллективе был настоящий руководитель, то никакого конфликта не произошло бы! А весь этот разговор и родился-то из-за того, что руководитель… как вам сказать, отказывается быть подлинным руководителем, он хочет стоять на месте.

Все замерли, еще не понимая, то ли Виктор абстрактно говорит о показанной ситуации, то ли прямо о ситуации в Отделе.

— И голосование он это устроил для того, чтобы обеспечить себе широкую поддержку. А почему? Как должен поступать руководитель, когда он должен выбирать между атмосферой коллектива и работой, опасностью потерять хорошие отношения и опасностью прозябания? Стать на какую-то сторону, а не оставаться посередине…

Иван Степанович не выдержал; я никогда не видел его таким взволнованным. Даже реплика Михмиха о том, что решало меньшинство, не подействовала на него так, как рассуждения Виктора.

— А если это был демагог? Такого человека нужно было гнать!

И тут произошел интересный обмен репликами, вот такими:

— Всегда? (Этот вопрос задал кто-то из младших сотрудников из-за спины Ивана Степановича.)

— Всегда! — уверенно ответил Иван Степанович.

— Всегда? — снова послышался тот же вопрос совсем с другой стороны, это спросил Михмих, правая рука «шефа».

— Всегда! — уже без прежней уверенности ответил Иван Степанович.

Только одно слово, а сколько за ним стояло эмоций!

И сомнение в правильности этого безапелляционного «гнать», высказанного Иваном Степановичем, причем сомнение откровенное, прямое; и жесткая позиция «шефа», несколько неожиданная для его характера, открывавшая какую-то новую грань его поведения в Отделе; и мучительное решение Михмиха здесь, во время обсуждения, открыто встать на сторону Икса, и понимание Иваном Степановичем скрытого ранее факта несогласия Отдела с изгнанием Икса.

Это был пик спора, его кульминация — та самая, которая не произошла в свое время.

Теперь уже сотрудники не стесняясь высказывали свое мнение по этому поводу:

— Новатор не с коллективом конфликтует, а с начальством.

— Кому приятно, когда называют вещи своими именами: бездельника — бездельником, эксперимент — переигрыванием прошлого? Конечно, никому это не понравится! Для многих получается — погладить против шерстки!

И следом еще одна сотрудница:

— Если коллектив работает давно, если сложились прочные отношения, а толку нет, — тут руководитель должен решиться…

Снова Виктор начинает свой безжалостный, спокойный анализ:

— Любое дело, любая работа в Отделе может замереть, задохнуться, если нет человека, который сдвинет с мертвой точки. Коллектив должен развиваться. Если этого не будет — конец, пустота, одна видимость. И если говорить честно, Икс предлагал, как мы помним, другой путь — к нему не прислушались. Почему? Это трудный вопрос…

Виктор замолчал. Я понимал, что он мог бы ответить и на этот вопрос, но ведь он и так сказал много, а ему предстояло работать в Отделе еще долго, — и он решил не забираться в дебри отношений. Но неожиданно завершением этой трудной и острой дискуссии стало последнее выступление — кого бы вы думали? — Вареника, философа и любителя парадоксов. Он уже все обобщил и выдал вполне готовый вывод:

— В основе лежит то, что никто не желает понять разницу между человеком и идеей, которую он провозглашает. Если бы здесь это понял руководитель, в общем-то человек хороший и так далее и тому подобное (снова не поймешь у Вареника, то ли реверанс в сторону «шефа», то ли ирония), то к человеку отнеслись бы прекрасно, он остался бы в данном коллективе и так далее… Отождествление идей и человека в одном лице — вот где ошибка, вот что создало драматическую ситуацию. Нужно различать такие вещи. И не только поддерживать, допустим, хорошую идею, но и по-человечески относиться к человеку!

Это эффектное, хотя и несколько общее выступление завершило обсуждение.

Все расходились, смущенно улыбаясь в молчании, как будто острота спора заставила их по-новому взглянуть на события, происходившие в Отделе несколько месяцев назад. Какая-то истина вырвалась наружу, какая-то правда из неясных сомнений облеклась в слова и вызвала эту растерянность и неловкость.

Теперь, когда вся информация о случившемся была высказана, попытаюсь рассмотреть более внимательно и последовательно конфликт с сотрудником Икс.

5. Гипотеза о третьем измерении

Я не решаюсь утверждать, что мои выводы бесспорны и абсолютно истинны. Тем более в случае, где участвуют семнадцать человек, семнадцать характеров, переплетенных между собою сложнейшими отношениями руководства и подчинения, соперничества и товарищества, симпатий и антипатий. Поэтому мои последующие размышления — это лишь попытка гипотезы, предположения о подлинном смысле и мотивах поведения людей в истории изгнания Икса из Отдела.

Начнем теперь с финала той истории — с голосования.

Сейчас, когда мы несколько ближе познакомились по нашему коллективному интервью с «ядром», их взглядами и ценностями, их поведением «на людях», попытаемся понять, что заставило каждого индивидуально голосовать «за» или «против» сотрудника Икс.

Результаты голосования: три — за изгнание, один — против, один — воздержался.

Итак, их было пятеро, решавших судьбу Икса.

Кто же голосовал за изгнание?

Первым идет, конечно, Яша; вспомним на обсуждении третьего теста его слова: «Если я иду на работу и там сидит неприятная мне морда, скверный человек…» — как-то уж очень грубо говорит Яша. Он математик, — значит, научные интересы его и Икса не пересекались. Что же могло вызвать такое ожесточение? Обычная антипатия, неприязнь? Что ж, такое бывает — невзлюбишь человека сразу, с первого взгляда, и уже ничего сделать с собой не можешь… Вполне допустимый мотив для отрицательного голосования… Но не слишком ли малый?

Затем — Клавдия Львовна (ее на обсуждении тестов не было, непонятно, по какой причине — то ли заболела, то ли намеренно отказалась участвовать). Какой мог быть индивидуальный мотив ее выбора? Не антипатия же снова? Обида личная (как мы знаем, Икс был несдержан и говорил что думает) или творческая — ведь Клавдия Львовна шла на докторскую, и часть экспериментов, которые планировались в Отделе, работали на нее. Не эти ли эксперименты назвал отжившими Икс? Тогда мотив более или менее ясен — дальнейшее пребывание Икса в коллективе представляло опасность для докторской, слухи о вторичности экспериментов могли просочиться из Отдела, да и вообще этот Икс с его настойчивостью мог добиться их прекращения. Тут есть над чем подумать, когда поднимаешь руку «за» или «против».

Следующим среди тех, кто без колебания поднял руку, был Железнов. Насколько он был активен в первых двух тестах, настолько молчалив и пассивен в последнем обсуждении. Словно воды в рот набрал. Самый молодой из «ядра», он, казалось бы, должен был поддержать Икса, хотя бы из чувства объективности, присущего ему. Но почему он был так решительно «против»? Можно предположить, что фанатичность, «идеализм» Икса раздражали прагматическую натуру Железнова, но разве это основание для такого серьезного решения? Или Икс пересекал какую-то из дорог, намеченных Железновым в его движении к цели? Это вероятнее всего. Железнов не любил, чтобы его останавливали на полдороге. Но где эта точка пересечения — в сфере научных интересов или должностных?

Я слышал — предполагалась ставка старшего научного сотрудника, и кандидатом на нее был Железнов. Не испугало ли его возможное соперничество при неравных силах — Икс был опытнее (он и раньше работал по этой тематике)? Трудно сказать. Ясно одно — эти трое были единодушны в своем решении.

Кто же выступил против? Иван Степанович, «шеф»! Снова загадка: на обсуждении теста он столь решительно заявил «гнать», а при голосовании был против? Что же он — пересмотрел с тех пор свое решение? Или тогда, на голосовании, он просто надел маску доброжелателя, сделал хорошую мину при плохой игре, чтобы остаться и тут в своей привычной роли мягкого, терпимого «шефа», никогда ничего не навязывающего сотрудникам? Ведь все равно большинством судьба Икса была уже решена. Так, может, его «против» на самом деле было «за» — по тону, интонациям, некоторым фразам и настроению остальные участники могли уловить его отношение к Иксу и понять, как голосовать. Хотя, может, «шеф» и действительно сомневался — ведь он, как никто другой, понимал, что с приходом Икса в Отдел влилась новая кровь, идеи стали свежее, оригинальнее. Это был фермент возможного обновления Отдела. Но, с другой стороны, этот фермент, хотел он этого или нет, подрывал авторитет «шефа» — и на конференции вылез вперед, и на семинарах разбивал гипотезы Ивана Степановича. Да, тяжко было Ивану Степановичу во время голосования.

Но, пожалуй, тяжелее всех пришлось Михмиху. «Совесть Отдела». Такой же идеалист, только более непоследовательный, чем Икс, чудак, который ценил лишь новизну идеи, уж Михмих понимал больше других нужность и полезность Икса. Не случайно он так замялся на обсуждении сначала, а потом говорил о необходимости решения вопроса всем Отделом. Больше того, во время спора перед голосованием он горячее всех защищал Икса и… тем не менее голосовал не «против», что весьма поколебало бы чашу весов — трое против двух! Михмих воздержался, тем самым придав большинству голосов весомость почти всеобщего решения.

Что помешало этому искреннему, глубоко честному человеку поднять руку в защиту Икса? Как ни парадоксально, но… именно честность! Если Михмих почти всегда поддерживал Икса на семинарах, то некоторые поступки Икса коробили Михмиха, его мучительно раздражала безапелляционность, самоуверенность, этическая «неопрятность» Икса, который часто целью оправдывал средства. И эта заноза, глубоко сидевшая в Михмихе, вылезла во время голосования. Он воздержался.

Так была решена судьба Икса.

Причины-то в большинстве своем оказались глубоко личными — и боязнь сильного соперника, и беспокойство об авторитете, и простая антипатия, и опасения потерять желанную должность.

Как удобно было бы на этом месте поставить точку и, воззвав к гражданской совести, судить тех, кто во имя личных интересов устранил из Отдела талантливого, яркого человека. Но что-то мешает мне это сделать.

Какой-то очень важный мотив их поведения при голосовании наверняка ускользнул от моего внимания.

Когда мы говорим «коллектив», то обычно сразу представляем себе некий монолит, где порой неразличимы конкретные лица, где желания и страсти людей нередко теряются в очертаниях чего-то большого и единого.

Это взгляд сверху. Есть и иной взгляд — снизу. С точки зрения конкретного человека «коллектив» иногда распадается на ряд мелких ячеек, объединенных лишь симпатиями и антипатиями, лесенками служебной зависимости, ситуациями, которые на время соединяют людей, вырываясь из хаоса отношений. Казалось бы, вполне правомерные точки зрения. Но где же главное? Какова движущая сила данного коллектива, его цель? Вот, видимо, ясная точка отсчета для всех последующих умозаключений.

Представим себе группу людей, например компанию, собравшуюся на пляже, чтобы вместе провести воскресенье. Что их объединяет? Прежде всего симпатия друг к другу, сходные характеры, радость от общения. Кто-то больше нравится, кто-то меньше, один властный, другой помягче, всегда готов подчиниться, сделать что-либо за другого, кто-то говорит больше других, а кто-то молчит, умеет слушать, а тот легко соглашается с высказываемыми мнениями.

Но все эти отношения пока поверхностны — зайдет солнце, похолодает, наступит вечер, и компания распадется.

Допустим теперь, что знакомство этой группы не ограничилось пляжем или пикником, а продолжилось дальше. Обнаружились общие интересы — будь то увлечение автомобилями, марками, загородными поездками. Постепенно рождаются традиции, свойственные только этой группе, свои нормы и даже ценности. И поведение отдельного человека уже определяется не только личными симпатиями, эмоциями, но и степенью отношения к группе в целом: служат ли для меня эти люди ориентиром в поведении? Согласен ли я поступиться какими-то своими интересами во имя этих людей? Всегда ли я буду подчиняться общим решениям?

Лидер, который сначала был выдвинут ситуацией, становится постоянным; больше того, он даже одергивает тех, кто отступает от норм или традиций.

Таков второй, более глубокий слой группы — тут главным становится отношение к ней, тут «я» как бы помещается внутри «мы», а поведение человека зависит от того, насколько он принимает «правила игры» этой группы. Однако цели, которые связывают людей воедино, еще расплывчаты, и при всей кажущейся прочности такого объединения группа не представляет собой подлинного коллектива.

Когда же он возникает?

Изменим резко ситуацию с нашей условной компанией. Допустим, что они очутились на необитаемом острове. Один из вариантов ситуации описал У. Голдинг в романе «Повелитель мух». Подростки, оставшись одни на острове, создают организацию типа племени, где властвует право сильного и инстинкт жестокости, а всяческое отступление от норм сурово подавляется.

Но возможна и другая ситуация — сама необходимость выжить в трудных условиях ставит перед группой цель общей деятельности. Эта цель диктует систему отношений. Простая помощь, которая раньше особенно не обязывала, станет нормой; обычное угощение превратится в форму справедливого и общего распределения пищи, ответственность за судьбу всех будет главным критерием в выборе лидера, а отступление от взаимоустановленных норм может рассматриваться как предательство. Цель словно наполняет содержанием прежние структуры и вместе с тем дает толчок и направление индивидуальным порывам и стремлениям.

Такой третий слой отношений, превращающих обычное объединение людей в коллектив. В основе подлинного коллектива всегда лежит социально значимая цель.

А теперь вернемся к нашему Отделу. И попытаемся рассмотреть его с новой точки зрения — эволюции коллективных отношений.

Восстановим историю Отдела. Сначала была кучка энтузиастов — мы знаем их поименно: «шеф», Михмих, Клавдия Львовна. Их работы имели успех — родился Отдел. Мечты о «рае» отношений, о единомышленниках, увлеченных единой идеей, о творчестве, которое еще и вписано в план, — все осуществилось. Штатное расписание росло, приходили молодые, впитывали традиции, нормы, ценности, которыми горели те, кто основал Отдел.

Разрабатывали идею, рожденную еще при основании Отдела, и… отработали ее полностью! Как шахтеры вырабатывают угольный пласт, как старатели выгребают золотую жилу — до крупинки…

Где-то на границах физиологии человека и электроники была нащупана новая идея, под которую были получены новые ставки в штате, новые средства на приборы и исследования, но скоро наступило охлаждение, прежние способы достижения успеха не срабатывали, движение стало замедляться, мельчать и излишне конкретизироваться — наступило время микроцелей. Внешне же ничего не изменилось: славные традиции, воспоминания о победах, прекрасные отношения, отчеты и количество защитивших ту или иную степень — все удовлетворяло, радовало, давало ощущение уверенности в завтрашнем дне. И постепенно происходила подмена — сами отношения, их устойчивость стали целью, а деятельность — процессом их поддержания. Ведь чувство причастности к коллективу само по себе прекрасно, а далекая, пусть пока недостижимая цель так убаюкивает, так успокаивает, что на серость сегодняшних результатов не хотелось обращать внимания.

Незаметно происходил и отрыв «ядра» от «периферии» — это показали анкеты, да и обсуждение первых тестов тоже; у тех, кто находился «в стороне», все чаще слышится неудовлетворенность — они вынуждены быть только исполнителями; кроме того, и надежды выбиться в «ядро» все меньше — сама устойчивость Отдела и его структур препятствует этому.

Это предкризисное состояние, которое может тянуться долго, так как еще сильна инерция прежних удач, и застал Икс, когда пришел в Отдел.

Да, это был ершистый, неприятный в своем максимализме человек, не знающий удержу в жажде реализовать идеи, которые у него рождались. И в этом своем стремлении он затронул не только слои руководства и подчинения или сложившихся товарищеских отношений, он, возможно сам того не осознавая, грозил взорвать все «устойчивые» на первый взгляд внутренние структуры Отдела. В одной из типологий, приводимых польским криминологом Ю. Подгурецким, рассматриваются определенные типы людей по отношению к группе и ее целям. Подгурецкий делит их на пять категорий:

а) конформисты — люди, принимающие и цели коллектива, и те методы, которыми предполагается достигнуть этих целей;

б) ритуалисты — те, кого интересуют только методы, сама форма, ритуал и не волнуют цели, которые поставлены;

в) новаторы — люди, которые, принимая цель, отрицают средства, которыми группа ее достигает, и предлагают свои методы;

г) эскаписты — эти не принимают ни целей, ни методов, но и сами ничего не предлагают, просто отстраняются;

д) бунтари — предлагающие и свои методы, и свои цели.

Не случайно в любом человеческом объединении почти всегда можно выделить подобные категории, у каждого «типажа» есть своя роль в организации и движении группы. Возьмем любой из них; например, конформист. Слово это стало нарицательным, синонимом соглашательства, слепого подчинения мнению большинства, но, с другой стороны, это стремление может быть осознанным, как солидарность с группой. Конформность, способность подчиниться влиянию часто становится тем цементом, который скрепляет группу в единое целое. Так что однозначного понимания роли конформистов в группе быть не может.

Так же и с ритуалистами — по сути дела, это роль чрезвычайно важная для группы, люди этого типа склонны к закреплению сложившихся отношений, традиций, превращению их в ритуалы. И снова, в зависимости от ситуации, они могут играть как положительную, так и отрицательную роль.

Но уж, казалось бы, новатор — здесь все ясно, понятно, однозначно. Нет, на разных стадиях жизни группы они то являются ядром, вокруг которого происходит сплочение, то выдвигают идеи совершенствования, то своими идеями способствуют нарушению равновесия группы. А эскаписты, отрицатели? Вот уж кто совершенно ни к чему со своими сомнениями, рефлексиями!

Но анализ эффективности коллективной деятельности показал, что без людей сомневающихся, часто даже ищущих «минус» там, где только «плюсы», группа быстро скатывается к абсолютизированию истины, застою, консервативности.

Сходную роль играют в коллективной жизни и бунтари — обе последние категории представляют как бы вторую половину тех качелей, которые постоянно раскачивает смена обстоятельств, условий, столкновений характеров и несходство людских мнений. Причем в чистом виде каждый из названных типажей встречается редко, каждому из нас приходилось, наверное, не раз выступать в любой из этих ролей.

Ценность этой типологии в том, что она позволяет в каждом конкретном случае определить социальную роль того или иного участника группы.

Возможно, и причина конфликта в Отделе — в той социальной роли, которую взял на себя Икс, а не только в его нравственных, творческих, личных качествах. Появление Икса и его поведение заколебало все: и привычную очередь в защите диссертаций, в назначении старшими научными сотрудниками, и привычные представления о важности цели и методах ее достижения, даже сложившуюся систему научных ролей в коллективе.

Анкеты о том, «кто есть кто» в Отделе — «стратег» или «экспериментатор», «генератор идей» или «сомневающийся», «новатор» или «исполнитель», — показали прелюбопытнейшую картину. Например, только половина сотрудников признала «шефа» стратегом, а вторая — около этой роли поставила прочерк. Очень важная деталь, — видимо, эта половина уже не поддерживала идею, которую защищал Иван Степанович.

О «генераторе идей» высказались почти единогласно, назвав Михмиха, но… Его такое же количество и назвало «сомневающимся» — и это не случайно, видимо, Михмих не мог довести свои идеи до конца, разбивая их собственными сомнениями.

В одной из анкет была дописка около имени Михмиха: «Конечно, генератор идей, но никому это не нужно».

В «экспериментаторы» дружно выдвинулись Железнов и Виктор Лазарев.

Странно, что имен Яши и Клавдии Львовны вообще не написано, хотя они полноправные члены «ядра». Не говорит ли это о том, что коллектив уже вывел их из «ядра»? Тогда причины их голосования за изгнание еще понятнее — потеря собственных социальных позиций всегда вызывает обостренную реакцию.

Да, слой за слоем, все пришло в движение, еще незаметное, но ощутимое для тех, кто давно привык понимать друг друга с полуслова, а кроме того, это движение почувствовала «периферия», зашевелилась, стала высказывать недовольство, объединяться в группировки.

Назревал конфликт — и это уже прорывалось на семинарах, слышалось в репликах, вспыхивало в спорах. Каждому человеку обидно терять, да еще когда не знаешь, что приобретаешь! А тут вдвойне — роли, авторитет, перспективы, сколько личного стоит за кризисом коллектива!

Выбор встал перед всеми — прежняя тихая жизнь или непонятный еще взрыв? Покой или ломка, меняющая все — критерии, ценности, отношения? Мог ли быть иной выход из конфликта?

Думаю, что тогда даже при голосовании всем Отделом Икс был обречен на изгнание. Инерция покоя еще была сильнее, чем жажда движения, связи прочнее, чем потребность в правде о самих себе.

И сработал «закон вытеснения».

Все благие намерения, личная доброта или терпимость словно потеряли свою силу, уступив место этому ложному, но еще не осознаваемому как ложное чувство ответственности «за коллектив»!

И такие индивидуальные мотивы, как зависть и самолюбие, неприязнь и соперничество (в обычное время у порядочных людей скованные этическими нормами и не проявляющиеся в поступках), в кризисные моменты жизни коллектива, словно прикрытые этим ложным чувством от света совести, рождают проявления, сходные с тем голосованием, которое решило судьбу Икса.

Такой мне видится разгадка парадокса с сотрудником Икс.

Это только гипотеза. Предположение.

Возможно, если копнуть еще глубже, появились бы другие версии, ведь как-никак семнадцать характеров, семнадцать мнений, семнадцать поступков, которые, переплетаясь, сталкиваясь, образуют удивительный, сложнейший, уникальный феномен, именуемый «коллектив».

* * *

Так что же «Утопия»? Существует ли она на самом деле? Или это плод моей фантазии, игра воображения и надежд, вечная мечта об утерянном рае, отмененная железными законами людских отношений?

Не знаю. Как бы мой здравый смысл ни убеждал меня в этом, я знаю — она есть, потому что живет в душе у каждого из нас, а значит — надежда не потеряна! Я знаю — она возрождается из пепла разочарований всякий раз, когда возникает необходимость движения — в группе ли, в коллективе, в обществе!

1980

IV

Даниил Гранин

Повесть об одном ученом и одном императоре

I

Имя Араго хранилось в моей памяти со школьных лет… Щетина железных опилок вздрагивала, ершилась вокруг проводника… Стрелка намагничивалась внутри соленоида… Красивые, похожие на фокусы опыты, описанные во всех учебниках, опыты-иллюстрации, но без вкуса открытия.

Маятник Фуко, Торричеллиева пустота, правило Ампера, закон Био — Савара, закон Джоуля — Ленца, счетчик Гейгера… — имена эти сами по себе ничего не означали. И Араго тоже оставался прикрепленным к железным опилкам и магнитной стрелке, пока не попалось мне трехтомное его сочинение: «Биографии знаменитых астрономов, физиков и геометров».

В разного рода очерках по истории науки я встречал ссылки на эту книгу.

Историки часто пользовались ею. Она была написана в пятидесятых годах прошлого века, и было странно, почему до сих пор к ней сохраняется интерес. Ее цитировали почти все в кавычках и без. Если можно судить о ценности работы по количеству ссылок на нее, то книга Араго в истории науки занимала одно из первых мест.

Книга сама служила первоисточником — вот в чем был секрет. Большей частью она состояла из воспоминаний Араго о своих современниках.

Это были его учителя — Лаплас, Пуассон, Гаспар, Монж.

Его друзья — Фурье, Ампер, Френель, Малюс, Гумбольдт.

Он работал с Томасом Юнгом, Жаном Био, Пети.

Он знал Лагранжа, Деламбра, Дальтона, Кювье, Гершеля.

Однако «Биографии» заинтересовали меня не только фактами.

Выход в литературу у больших ученых всегда своеобразен. Автобиографии Алексея Крылова, Чарлза Дарвина, Норберта Винера, книги о науке Освальда, Шкловского, Вавилова, Капицы, Бернала отличаются от прочих мемуаров и научно-популярных работ, пожалуй, прежде всего свободой. Такую же свободу я почувствовал у Араго. Работы его предшественников для него живая плоть, из которой вырастали его собственные исследования. Он может судить о великих своих друзьях самостоятельно, ему не надо заручаться чужими авторитетами. При этом ему иногда удавалось решить труднейшую, уже чисто литературную задачу — связать научную характеристику с человеческим характером ученого. Показать, как житейские качества, склонности проникают в систему мышления, сказываются на результатах работы.

Блестящий экспериментатор, Араго знал, как опасно пренебрегать «мелочами». Он описывал, казалось бы, общеизвестные и поэтому малоприметные тогда подробности быта, привычек; спустя столетие его «мелочи» стали драгоценностями. Он был прав: откуда нам знать, какие детали нашей жизни поразят людей следующего века?

Его повествование вызывало действие, которое хочется назвать (ничего лучшего я не могу придумать) авторским эффектом, автоэффектом.

Араго писал о других, он сам увлекался и увлекал читателя перипетиями их научных поисков, зигзагами судеб в бурях Великой французской революции, наполеоновских войн, он с блеском специалиста раскрывал разные манеры мышления — все это захватывало, и в то же время возникал совершенно непредусмотренный интерес — к самому автору.

Где-то за фигурами героев, как шорох за сценой, как вычерки в рукописи, появлялась личность автора. Причем появлялась против его воли — вот что было любопытно: он всячески прятал себя и тем самым проступал, обозначался из умолчаний и недомолвок о самом себе.

Временами голос его срывался, бесстрастный тон переходил в крик — он не замечал этого, поглощенный любовью к своим героям. Каждого он любил по-другому. Откуда он брал столько чувств, не уставая восхищаться, гордиться их успехами, страдая от их слабостей, каждый был неповторим, любого «…можно заместить, но никогда нельзя заменить».

В биографии Ампера он все отдавал Амперу, почти не говоря о собственных опытах, на которых Ампер основал свою теорию.

Он писал о Малюсе, стараясь не упоминать, что, продолжив исследования Малюса, он, Араго, открыл хроматическую поляризацию.

Рассказывая о Френеле, он не выделял собственных опытов, подтвердивших теорию Френеля. Выяснить из биографии Френеля, что Араго вместе с ним установил законы интерференции поляризованных лучей, невозможно. В крайних случаях он неохотно сообщал о себе в неопределенной форме: «один из членов академии», «один из его друзей».

Не так-то часто в науке встречаешь подобную скромность.

Известно, что в спорах о природе света, об электромагнетизме он резко расходился с Пуассоном, Био, Фурье, Гей-Люссаком, но нигде он не позволял себе никаких выпадов. Последующие годы подтвердили правоту Араго, он имел право торжествовать — он этого не делает. Он только свидетель, летописец. Единственное, что он прячет, — это свою влюбленность. Никогда не скажешь, что его научные заслуги не меньше, а иногда и больше тех, о ком он пишет с таким уважением и восторгом.

Порой он проговаривался — не то чтобы о себе, а о том, что мучило его:

«Действительно ли люди, занимающиеся отлично науками, становятся равнодушными ко всему, что другие считают счастьем или бедствием, становятся холодными к переменам в политике и нравственности?»

Я бы тоже мог задать этот вопрос многим из знакомых физиков.

Но не потому ли это мучило его, что ему самому надо было отвечать?

Значит, были в его жизни события, когда приходилось выбирать.

«Для истории человеческого ума полезно доказать, — пишет он, — что люди могут обладать гением в своей специальности и в то же время быть посредственностью в житейских делах».

В конце третьего тома была приложена его автобиография, вернее — короткие заметки о его молодости. Себя он не успел написать. И это жаль, потому что биография его была неожиданной.

Кто знает, когда, чьими стараниями возник образ ученого как человека, далекого от мирских дел, затворника, погруженного в свою не понятную никому науку. Сто, а то и двести лет существовал во всяких романах, повестях, пьесах бородатый сутулый чудак, рассеянный, неуклюжий, наивный, колдующий среди книг, рукописей, приборов. Он, конечно, одержим своей идеей, он страдает, мучается, ищет, но внешне судьба его не примечательна яркими событиями, нет в ней особых приключений, опасностей…

Конечно, таких ученых было немало. Можно вспомнить биографии Фарадея, Павлова, Ньютона, Эйлера, Фурье, Эйнштейна. Но, оказывается, не меньше было и других великих ученых, чья жизнь богата приключениями, и опасностями, и подвигами. Ломоносов, Франклин, Галуа, Карно, Жолио-Кюри, Курчатов — список этот можно продолжать, обнаруживать в нем героев войны, революционеров, политиков, дипломатов, путешественников. Никто из них не был любителем приключений. Обстоятельства втягивали их, и жители лабораторий, тихих кабинетов проявляли мужество, находчивость, выносливость. И вот что примечательно — они умудрялись во всех своих превращениях оставаться учеными.

II

Сначала мне хотелось написать повесть «для среднего возраста», назидательную повесть о невероятных похождениях молодого Франсуа Араго в Испании и Африке…

Она писалась весело и легко, и, может быть, я зря от нее отказался.

Приключений было много, их хватило бы на большой авантюрный роман в добрых традициях старой, но нестареющей литературы.

А можно было сделать лихой кинобоевик: актеры играют в алых камзолах, дерутся на шпагах, стреляют из длинноствольных пистолетов…

Там были бы переодевания, побеги, рабство, пираты. Главный герой — изящный молодой француз, немножко д’Артаньян, немножко хитроумный Одиссей, влюбчивый, храбрый, любознательный и легкомысленный. Что бы ни случилось, он благополучно выкручивается из самых отчаянных ситуаций.

Получилась бы занятная, веселая картина, тем более что все кончается как нельзя более счастливо. И незачем доказывать, насколько это исторически соответствует, что все так и было. Никому и в голову не придет сличить факты. Какое мне дело, соблюдал ли историческую правду Александр Дюма в «Трех мушкетерах»! И правильно делал, если не соблюдал.

«Похождения Доминик-Франсуа Араго» — мысленно я ставил картину и прокручивал для себя. Актеры играли превосходно, только все героини были похожи на женщин, которых я любил. А главный герой — на моего приятеля, тренера по волейболу. Ничего в нем не было от научного работника, а тем более от великого ученого. Стреляли пушки, хлопали паруса, рычали львы, и никакой науки…

Появлялся Наполеон, на мгновение, как взмах клинка, и потом где-то он все время присутствовал. Их жизни скрещивались упорно. Наполеон и Араго. Слишком настойчиво — Араго и Наполеон, — и тут я вдруг почувствовал нечто большее, чем приключенческий сюжет.

Была в этом радость сравнения. События располагались подстроенно четко, почти симметрично, не надо было ничего сочинять. Оставалось лишь срифмовать факты, обнаружить их скрытый рисунок, соединить звезды, как это когда-то делали астрономы, в фигуру созвездия.

Лучше всего начать с поступления Араго в Политехническую школу. Ему было шестнадцать лет. Он приехал сдавать экзамены в Тулузу, мечтая о военной карьере. Шел 1802 год. Только что был заключен Амьенский мир и Бонапарт, герой войны, стал героем мира. Слава его манила, казалась такой доступной…

Мальчиком Араго изучал главным образом музыку, фехтование и танцы. Почему-то в его маленьком Перпиньяне считалось, что именно эти предметы должен знать офицер. Сам он учил математику. Она появилась в его жизни случайно и захватила его как недуг. Он самостоятельно одолевал Эйлера, Лагранжа, Лапласа. У него и в мыслях не было стать математиком, ему просто нравилось понимать математику.

Экзамены были трудные. До него отвечал его товарищ и провалился; немудрено, что экзаменатор Монж предупредил Араго:

— Если вы будете отвечать так же, то мне бесполезно вас спрашивать.

— Мой товарищ знает лучше, чем он отвечал, — возразил Араго. — Я, конечно, тоже могу не удовлетворить вас, хотя надеюсь быть счастливее его.

— Ну, знаете, неподготовленные всегда оправдываются робостью, — сказал Монж, начиная сердиться на самоуверенность этого провинциала из Перпиньяна. — Так вот, лучше не экзаменуйтесь, чтобы не стыдиться.

Араго ответил заносчиво:

— Больше всего я стыжусь вашего подозрения. Спрашивайте, это ваша обязанность!

— Однако, сударь, вы много о себе думаете. Ну что ж, сейчас увидим, имеете ли вы на то право.

Монж начал с геометрии. Араго ответил. Затем пошла алгебра. Араго знал работы Лагранжа как свои пять пальцев. Щеголяя, он разбирал вариант за вариантом, ответ его продолжался час. Монж помягчел. Хвастливый юнец заинтересовал его, и ради любопытства он решил проверить его сверх программы. Араго простоял у доски два с лишним часа. Монж был в восторге, он поставил имя Араго первым в списке.

Спустя год, при переходе на второй курс, Араго сдавал экзамен знаменитому математику, геометру, академику Лежандру. Он вошел в кабинет Лежандра, когда слушатели выносили упавшего в обморок студента. Лежандр нисколько не был смущен, он сразу же накинулся на Араго:

— Как вас зовут? Араго? Вы не француз?

— Если бы я не был французом, то не стоял бы перед вами.

— Я утверждаю, что тот не француз, кто называется Араго.

— А я утверждаю, что я француз, и хороший француз.

Поскольку странный этот спор зашел в тупик, Лежандр отправил Араго к доске. Однако вскоре он возвратился к прежней теме:

— Вы, без сомнения, родились в департаменте Восточных Пиреней.

— Да.

— Так и надо было говорить. Вы, значит, испанского происхождения?

— Я не знаю происхождения моих предков, знаю лишь, что я француз, и этого достаточно.

Оба, учитель и ученик, стоили друг друга в своем упрямстве. Взбешенный Лежандр закатил вопрос, требующий двойных интегралов, и тотчас прервал ответ:

— Этот способ вам Лакруа не читал, откуда вы его взяли?

— В одной из ваших работ.

— Ага, вы его выбрали, чтобы мне понравиться?

— Я об этом и не думал. Выбрал я его потому, что он кажется мне лучшим.

— Тогда объясните мне его преимущества, иначе я поставлю плохую отметку, во всяком случае за ваш характер.

Араго объяснил, поигрывая в небрежность и скуку.

Лежандр потребовал определить центр тяжести сферического отрезка.

Араго протяжно зевнул и заметил, что вопрос этот слишком легкий.

Лежандр усложнил вопрос. Араго ответил улыбаясь…

Надо было обладать величием Лежандра, чтобы прервать поединок признанием таланта этого наглейшего из учеников.

По этим выходкам рано о чем-либо судить, пока что это может остаться всего лишь обычной кичливостью самонадеянного, знающего свои способности студента. Но вот совершается поступок, и сразу недавнее поведение обретает смысл. Поступок всегда раскрывает шифр вчерашнего вздора и невнятицы. Молодость Араго тем и привлекательна, что она состояла из поступков.

В 1804 году первый консул Франции надел на себя корону императора.

Студентов Политехнической школы выстроили в актовом зале присягать Наполеону. Один за другим, вместо того чтобы отвечать: «Я клянусь!» — они отвечали: «Я здесь!» Это никак не могло означать повиновения новому императору Франции. А студент Бриссо (запомните эту фамилию!) выкрикнул с полной определенностью:

— Я не желаю присягать на повиновение императору!

Начальник школы приказал арестовать его. Араго командовал бригадой. Он отказался выполнить приказ.

Накануне в числе других он отказался поставить подпись под поздравлением императору. Начальник школы принес Наполеону список непокорных студентов.

Первым стояло имя Араго. Первым не по алфавиту, а как первого ученика.

— Я не могу выгнать лучших воспитанников, — сказал Наполеон, — жаль, что они не худшие, оставьте это дело.

Так Наполеон впервые узнал о существовании некоего восемнадцатилетнего республиканца Араго. Он и понятия не имел, что только что монаршая его милость определила судьбу человека, который в последние дни царствования определит его собственную судьбу.

Первый поступок Араго быстро и непредвиденно вызвал за собою следующий, он в свою очередь породил другой, и долго еще, не затухая, волна эта бежала по его жизни.

На первый взгляд, автобиография Араго написана не ученым. То есть там ученый и научные занятия — предлог, чтобы поведать удивительную, презабавнейшую одиссею одного молодого человека наполеоновских времен. О самих исследованиях — вскользь, без особой увлеченности, не это главное…

В Испанию Араго отправился в 1806 году по настоянию Лапласа. Незадолго до этого Лаплас добился у правительства ассигнований, чтобы продолжить работы по измерению меридиана.

Мечты об офицерском мундире еще томили Араго, он был разочарован в Наполеоне, но военные подвиги молодого Бонапарта по-прежнему кружили ему голову. Нехотя он согласился на эту скучную командировку, не смея отказать Лапласу.

Измерение меридиана началось во времена Великой французской революции. Конвент постановил ввести во Франции метрическую систему мер. Мерой длины предложили метр — одну десятимиллионную долю четверти длины меридиана. Но для этого надо было эту четверть измерить. Была послана экспедиция. Деламбр во главе первой группы поехал в Дюнкерк, Пьер Мешен стал двигаться ему навстречу от Барселоны. Война прервала работу, и двадцатилетний Араго, назначенный вместе с Жаном Био комиссаром Комиссии долгот, должен был продолжить измерения меридиана дальше из Каталонии.

Шесть месяцев он провел на метеостанции в пустынных горах. Изредка вырывался в Валенсию, на ярмарку или к землякам.

Стремительные романы с местными красотками, дуэли из-за них и трактирные драки занимали его больше, чем измерения. В горах бродили отряды испанских партизан и разбойничьи шайки. Они нападали на купцов, на путешественников, на геодезистов.

Однажды Араго спас предводителя всех разбойников округа. Араго дал ему приют в своей горной хижине и от него получил за это право беспрепятственно ходить в горах от станции к станции в любое время. Он был единственный, кто ночью шел не таясь, размахивая фонарем, распевая песни. Стоило ему назвать свое имя, как его отпускали. Гарантия действовала.

Никто в округе — крестьяне, монахи, даже горожане — не понимал, чем заняты эти странные люди, о чем сигналят они желтыми огнями с вышек, что измеряют диковинными кругами, трубами, угломерами. Партия геодезистов пробивалась напрямик по глухим тропам…

Шли королевские войска, преследуя разбойников, гремели выстрелы, пастухи пасли стада коз, в городах еще хозяйничала инквизиция, по улицам Валенсии везли на осле колдунью, вывалянную в черных перьях, на перекрестке дорог лежали тела четвертованных разбойников…

А Франсуа Араго с товарищами безостановочно, день за днем, шагал, вымеряя свой незримый меридиан, утешаясь смиренной гордостью чернорабочего науки.

Линии геодезических треугольников пересекали провинции, страны, границы, скрепляя навсегда единым обручем Землю, уточняя фигуру земного шара, маленькой, сплюснутой в полюсах планеты.

Работа была безвестной, безымянной — может быть, первая работа, которая соединила ученых разных стран и ученых разных поколений.

Давно уже умер Борда — ученый, воин и моряк; затем, после восьмилетнего пути, умер на этом меридиане Пьер Мешен; приходили другие, продолжая этот путь, верста за верстой, мимо монастырей, селений, через войны, суеверия, лихорадки, обвалы, смены правительств, восстания.

Войска Мюрата вступили в Мадрид, нещадно расправляясь с патриотами. Провинции поднялись против интервентов. Крестьяне, ремесленники вооружались, готовясь к отпору. Испанские патриоты бросили вызов Наполеону — началась герилья, ожесточенная долгая народная борьба за независимость.

Био, заболев, вскоре уехал домой; теперь, когда Испанию охватила гражданская война, Араго тоже имел полное право собрать свои инструменты и вернуться во Францию. Вместо этого он отправился на Мальору заканчивать измерения. Ему хотелось измерить «одним треугольником дугу параллели в полтора градуса». Мальорка была для него не центром восстания, а точкой, которую надо было соединить геодезически с Ивзой и Ферментерою. Что поделать, таков был путь меридиана, не Араго его выбирал.

С точки зрения здравомыслящего человека, меридиан не испортился бы, если его покинуть на годик. Никуда он не делся бы, и даже партизаны не могли его повредить.

Однако в науке здравый смысл не такая уж ценность.

Сам Араго, конечно, считал себя весьма здравомыслящим человеком: попадая в очередную передрягу, он действовал хитро, находчиво, гибко; вопрос лишь в том, чего ради он постоянно из одной передряги попадал в другую, с какой стати он отправился в самое пекло, где его не ждали ни награды, ни слава, куда ему никто не приказывал лезть?

В столице Мальорки на главной площади Пальмы неделю горел огромный костер, толпа заталкивала в огонь кареты дворян, сторонников Годоя, кричала: «Долой временщика! Долой французов! Смерть французам!»

Араго преспокойно устанавливал свои приборы на метеостанции над портом. Сочувствуя испанцам, он полагал, что их угрозы к нему не относятся. Пусть Наполеон воюет сколько ему вздумается, каждый занимается своим делом, он, Араго, вместе со своими друзьями испанскими комиссарами Родригесом и Шэ тем временем выяснит, насколько Земля сжата у полюсов…

Поскольку испанцы не знали ничего о его сочувствии, а сжатие у полюсов им тоже казалось делом не экстренным, то они заключили, что француз, который сигналит огнями на виду французской эскадры, — обыкновенный шпион.

Рассуждения их были вполне логичны. И когда разъяренная толпа подступила к метеостанции, у Араго хватило здравого смысла не рассказывать им об эллиптических функциях, а переодеться крестьянином. Отлично владея мальорским наречием, он незаметно смешался с повстанцами. Он подзадоривал толпу не церемониться с французом. Ему нравилась игра с опасностью, балансирующая пробежка по краю жизни. И вообще, если б не его работа, он не прочь был бы остаться с повстанцами. Не следует думать, что ученые так уж любят свою работу. Большей частью они рады отделаться от нее — и не могут. Почему так — то ли это какая-то хворь, то ли врожденное устройство души, — неизвестно. В самом деле, что заставляет красивого ловкого парня, владеющего шпагой, быстрого на язык, просиживать годами над приборами, уточняя какую-нибудь четвертую цифру после запятой, вместо того чтобы стать купцом, пиратом, офицером, наконец, императором?

Ночью Араго пробрался в порт на корабль экспедиции. Капитан отказался укрыть его. Тем временем преследователи обнаружили беглеца, они заняли причал. Араго с несколькими верными матросами спрыгнул в шлюпку и поплыл к Бельверской цитадели. За ним гнались на лодках. Толпа бежала вдоль берега. В схватке ему располосовали бедро, чудом ему удалось забраться в крепость, укрыться там в тюремной камере. Он смеялся: это был побег наоборот, побег в тюрьму. Он стал арестантом и был спасен. Спасен для новых опасностей. Какой-то фанатичный монах потребовал отравить заключенного. С монахами у Араго постоянно возникали нелады. Большей частью его интерес к духовенству кончался тем, что его порывались убить или отравить.

Иногда, со стороны, его поведение выглядело более чем странным. Представьте себе следующую сцену. Вместе с Био он является к архиепископу Валенсии. Им надо заручиться содействием церкви, чтобы получить помощь местного населения. Аудиенция проходит успешно, архиепископ обещает покровительство, Био и французский консул выходят, совершая при этом непростительную небрежность, — они забывают поцеловать руку монсеньору. Араго почему-то остается оцепенелый и безучастный. Чрезвычайно рассерженный архиепископ сует ему руку прямо в зубы, даже не руку — кулак. Грубость нисколько не возмущает Араго; наоборот, с нежностью, зачарованно он склоняется над волосатым кулаком архиепископа.

Попробуйте разгадать эту сценку, понять, что тут произошло. А между тем все дело заключалось, оказывается, в перстне. С первой минуты Араго заинтересовался перстнем архиепископа и стал прикидывать, какие оптические опыты можно поставить с великолепным большим аквамарином, сверкающим перед его глазами. С этими учеными никогда не угадаешь, что может взбрести им в голову.

III

В тюрьме он прочел в газетах душераздирающее описание жизни молодого астронома Араго, покорно позволившего себя повесить.

Многообещающий поворот, конец первой части и начало новых приключений Араго.

Он не пишет формул на стене своей камеры, не пересыпает свою речь научными словечками. У него иные заботы. Самые элементарные. Ему надо бежать из крепости. С помощью своего друга Родригеса он, ловко обработав губернатора, бежит на рыбачьем барке в Алжир.

Итак, барк подан, впереди Средиземное море. Астронома Араго больше нет, не существует, он казнен, есть таинственный незнакомец, и дальше на выбор — сражение с корсарами, захват фрегата английского, испанского, любого; можно возглавить отряды испанских партизан, стать грозой наполеоновских войск — «неуловимым Доминик-Франсуа», — полководцем, диктатором, и представляете — время от времени Парижская академия получает подписанные инициалами «Ф. А.» записки. Чтение их производит переполох. Открытия в метеорологии, электричестве, оптике следуют одно за другим. Кто он, гениальный автор?..

Скорее всего он вынужден будет оставить науку, почти как Наполеон.

В игре этих замыслов — несостоявшиеся варианты его судеб. У каждого человека есть несколько несбывшихся биографий, набор случайно несостоявшихся судеб.

Пока барк медлил с отплытием, сюжеты ветвились один заманчивее другого. Араго в этот явно неподходящий момент грузил на барк свои приборы. Не знаю, каким образом друзья умудрились утащить их со станции, и вот теперь он грузил ящики со всякими треногами, барометрами, медными кругами, угломерами. Самым что ни на есть банальным приемом показывал он свою преданность науке. Словно какой-нибудь служака лаборант. С этими учеными никогда не знаешь… Кажется, характер, самой природой назначенный для приключений: лихой, фатоватый мушкетер, которому море по колено, созданный для поединков, подвигов; так нет, обязательно испортит приключение, нарушит темп и вылезет нудный педант, готовый рисковать жизнью не ради возлюбленной или власти, а ради каких-то железяк, годных на то, чтобы измерить угол чуть поточнее…

С разными приключениями, которые так и льнули к Араго, добрался он до Алжира. Раздобыв фальшивый паспорт, он наконец сел на корабль и отправился в Марсель. Трое суток плавания, вот уже Лионский залив, конец путешествия, а там отчет в Комиссии долгот, и можно вернуться в обсерваторию, а можно уйти в армию, надеть мундир, саблю… Увы, в самую последнюю минуту их настигает испанский корсар, берет в плен, тащит назад и доставляет в Розас.

Чиновники во главе с судьей должны были установить личность пленных. Араго пришлось проявить все свое искусство, чтобы замести следы. Допрос напоминал ему привычную обстановку экзамена, с той лишь разницей, что неудачный ответ означал расстрел.

— Кто вы?

— Бедный торгаш.

— Откуда?

— Из страны, где вы никогда не были.

— Откуда?

— Я из Швеката.

— Нет, вы испанец, испанец из Валенсии, это слышно по вашему выговору.

— Да? А может, я из Ивзы?

— Попались! — сказал судья. — Вот здесь солдат из Ивзы, поговорите с ним.

Эффектная пауза. Толпа замерла, предвкушая развязку. И вдруг Араго чистым высоким голосом запел песню пастухов Ивзы. «Бе-бе-бе», — припевал он, блея козой и прищелкивая по-пастушьи. Где, когда успел он подхватить это характерное наречие? Солдат из Ивзы со слезами восторга поклялся, что перед ним земляк. Но Араго, хохоча, уже доказывал, что он француз. И бывший офицер бурбонского полка после нескольких фраз Араго тоже подтверждал — француз. Ничего подобного — перед судьей уже был не француз, а сын какого-то мотарского трактирщика. А через минуту он превратился в комедианта-кукольника из Лериды.

Замороченный судья хватался за голову, толпа гоготала. Араго разыгрывал представление у старой мельницы близ Фугераса. Чем только не наделила его природа — он жонглировал своими способностями, полный молодых сил и дерзости. Кто он — иллюзионист, актер, чревовещатель? Сейчас он начнет показывать фокусы, он превратится в арабского шейха, в мага-волшебника, предсказателя судеб…

Будь он вымышленный герой, он сорвался бы по касательной, вознесясь над знаменитыми авантюристами прошлого, вплоть до Казановы и Калиостро, поскольку он обладал еще разными научными сведениями. Но в том-то и секрет его молодости, что всякий раз какая-то центростремительная сила удерживала его.

В Алжире было полно испанских офицеров, в любую минуту беглеца могли опознать и отправить на казнь.

Уговорив часового, Араго передал письмо капитану английского корабля, стоящего на рейде: «Вы можете меня вытребовать, потому что я имею английский паспорт. Если этот акт будет для вас труден, то, сделайте милость, возьмите у меня рукописи и отошлите их в Лондонское Королевское общество».

Вот что его мучает. Рукописи. Хоть бы переправить в Европу результаты измерений. Хотя бы в Англию. Наплевать, что идет война и Англия — заклятый враг Наполеона. Измерения сделаны не для англичан и не для Наполеона. Важно, что с их помощью теперь можно вычислить меридиан и сжатие Земли у полюсов и сравнить с тем результатом, который Лаплас добыл теоретически.

Капитан пришел. Они переговаривались, стоя по краям карантинной площадки, огороженной канатами. Вытребовать Араго он не мог. Ну а рукописи? Взять с собою рукописи и передать в Королевское общество?.. Араго вытащил из-под рубашки грязную связку листков, испещренных цифрами. То, что он спас всяческими хитростями. Капитан рассердился. Он полагал по меньшей мере увидеть солидный фолиант в сафьяновом переплете. Было бы из-за чего рисковать. Какую ценность могла иметь пачка мятых бумаг, которой размахивал этот оборванец!

Английский капитан Джордж Эйре ничем не отличался от многих своих земляков, любивших видеть науку в строгих мантиях оксфордских докторов, среди громоздких приборов, обязательно непонятных и дорогих.

Что оставалось Араго? Бежать. Тщательно изучив местность, он ночью заполз в кустарник и оттуда благополучно пересек линию часовых. В это время в лагере поднялся шум. Вспыхнули факелы. Его хватились. Он метнулся назад, притворно потягиваясь, вошел в барак. Если бы его поймали, ему грозила верная смерть. Оказалось, что его спутники, взятые с ним в плен турки, арабы, евреи, искали своего защитника и спасителя, они боялись погибнуть без него. Он увидел их отчаяние и остался.

Злополучная рукопись вновь легла под солому, она снова была в плену, и он был прикован к ней, как каторжник к пушечному ядру.

Пленников перевели в каземат, оттуда в форт, оттуда в темный трюм на понтоне. Им давали сухой хлеб и горстку рисовой крупы, которую негде было варить. Иногда их выпускали в город. Заросший бородой, в лохмотьях, Араго бродил по кривым улочкам и рыжим базарам Паламоса, выпрашивая подаяние.

Во Франции его давно считали погибшим. Спустя двадцать лет Араго вспоминал о своих скитаниях с легким удивлением и завистью к себе, молодому, выносливому.

Рукопись, приборы… Он упоминает о них нехотя, они ему порядком осточертели. Кажется, что если бы он переправил рукопись в Англию, во Францию, то взмыл бы, свободный, легкий, ринулся бы в политику, в войну. Наука не могла поглотить весь его темперамент и энергию.

Тяжелее всего пришлось, когда пленных поместили в маленькую часовню. Каждое утро приносили из госпиталя умерших. Ночью, когда Араго лежал радом с холодными телами, он мысленно возвращался в свое прошлое, ему хотелось проверить неизбежность траектории, которая привела его сюда. Ночь сладко пахла трупным тлением. Покойники все казались одинаковыми. Только раны были у них разные. Они умирали от французских штыков, французских пуль и ядер. Араго привык к виду смерти, но тут ее было слишком много, йодистый привкус ее сводил скулы. Его собственная смерть переминалась с ноги на ногу за порогом вместе с караульными крестьянами. Всякий раз, когда открывались кованые двери, можно было ждать, что его поведут на казнь. Обидно было умереть без имени, без вины, ни за что ни про что. В душе его не было злобы к партизанам. Их считали фанатиками, но он-то знал праведность их ненависти к французам. Европа впервые увидела такое отчаянное сопротивление целого народа. Ему было стыдно за Францию.

Лунный свет сквозь узкие витражи пестро расцвечивал лица покойников. Бегали крысы. Сонно вскрикивали обезьяны. Неукоснительно прямая линия меридиана соединяла эту часовню с Парижем и нынешнюю жизнь Араго с его прежней. Сквозь все случайности и нелепости пробивалась, в сущности, жестокая связь. Как будто он тронул цепь, и движение отозвалось в том дальнем, первом звене его поступка, в актовом зале Политехнической школы. Сперва он отказался арестовать Бриссо, потом спустя несколько месяцев Бриссо, уже исключенный из школы, пришел не к кому другому, а именно к Араго, сказать, что он хочет освободить Францию от тирана. С инженерной тщательностью он разработал план покушения на Наполеона. Долго тренировался в стрельбе из пистолета. Нанял маленькую комнату на площади Карусель. Окно ее выходило на место, где Наполеон обычно устраивал смотр гвардии. Бриссо стрелял без промаха. Ничто не могло поколебать его руки и намерений.

Откровенность Бриссо поставила Араго в отчаянное положение. Донести он не мог, об этом он и думать не хотел. Но и быть соучастником убийства, а это было убийство, он тоже не мог.

Несколько недель он потратил, уговаривая Бриссо отказаться от замысла.

Прав ли он был, спасая жизнь Наполеона? Наполеон виноват в войне с Испанией. Война сделала Араго пленником… Не пожинает ли он сам ныне плоды посеянного им? Поразительное, конечно, сцепление обстоятельств, которое привело его сюда, но, глядя назад, в прошлое, он мог отыскать неизбежность, похожую на возмездие. Все же оно существует, возмездие, должно существовать. Где-то в начале пути совершается выбор, казалось бы, незначительный, и вот через годы вдруг предъявляет счет. Вот теперь, испытав на своей шкуре несправедливость этой войны, увидев сотни невинно погибших, остановил бы он Бриссо?..

К ноябрю 1808 года по ходатайству алжирского дея Араго получил свободу и отплыл в Марсель.

На сей раз уже показались сахарно-белые дома на холмах Марселя, когда налетел шквал, корабль погнало на юг, сломало мачты и спустя неделю выбросило на берега Африки. Все начиналось сызнова. Араго бредет с караваном опять в Алжир, через селения, охваченные междоусобной войной.

Вокруг костров бродили львы. Араго стрелял в жаркую черноту. В одном из селений его узнали, он избежал смерти, прикинувшись паломником, готовым принять мусульманскую веру. Он творил намаз по всем правилам Корана, а под рубахой у него топорщилась все та же связка рукописей — седьмая часть четверти меридиана, дуга, измеренная им с точностью, доселе недоступной, земной эллипсоид, который он тащит за пазухой…

Бродячий Атлант однообразен, как будто обречен спасать и спасаться, приключения давно превратились в испытания, ему давно следовало погибнуть, сдаться, а он? Все еще жив и упрямо волочит за собою приборы и затрепанную рукопись.

В Алжире выяснилось, что дей, отпустивший их, казнен, а новый дей объявил войну Франции. Согласно правилам, Араго внесли в список невольников.

Новые приключения ничего не могли изменить. Они лишь нанизывались на растущее упорство Араго. Прошло несколько месяцев, и он опять на корабле и в третий раз плывет в Марсель.

Перед родным берегом английский фрегат чуть было не захватил их в плен. Судьба соревновалась с Араго в настойчивости, и вдруг в последний момент не то чтобы сжалилась, она сдалась, признала себя побежденной — стало ясно, что, сколько ни отбрасывать этого человека назад, он все равно будет возвращаться.

Препятствия не превратили его в одержимого. Слава богу, его не причислишь к лику маньяков науки, поглощенных лишь своей идеей. Достаточно взглянуть, чем он занимался, сидя в каюте корабля. Приводил в порядок рукописи? Готовил вычисления? Научный отчет? Как бы не так! Он наслаждался захваченной французами почтой испанских горожан с Мальорки. Он знал там многих. Без стеснения он вскрывал письма известных ему девиц, большинство упоминали о нем весьма лестно и откровенно обсуждали слабости его соперников. Ему исполнилось двадцать три года, и он раздувался от гордости. Это чтение было поинтереснее научных статей.

Воскрешение Араго произвело во Франции сенсацию, кандидатуру его немедленно предложили в Академию.

За день до выборов Лаплас позвал к себе Араго и сказал:

— Напишите письмо в Академию, что вы желаете избираться только после открытия вакансии для Пуассона.

Он считал, что Пуассон, учитель Араго по Политехнической школе, должен быть избран раньше. Пуассон был учеником Лапласа, его гордостью. Лаплас считал Пуассона лучшим математиком. Может, он и был прав, и, что еще важнее, он не мог быть неправым, он был властителем Академии, он был гордостью Франции и любимцем Наполеона. Спорить с ним было немыслимо. Но Араго был весел и счастлив, секрет его состоял в том, что он не рвался в Академию. Мундир академика прельщал его меньше, чем офицерский.

— Гумбольдт предлагает мне ехать в экспедицию на Тибет, — сказал Араго Лапласу, — там звание академика не поможет. Так что я могу и подождать. Но я бы не хотел поступить нетактично в отношении Академии. На мое письмо мне будут вправе сказать: «Откуда вы знаете, что о вас думают? Вы отказываетесь от того, что вам не предлагают».

Он отклонил просьбу Лапласа. Почтительно и твердо. Несогласие с Лапласом было дерзостью. Граф Лаплас, сенатор Лаплас возмутился. Достаточно ли вообще у этого юнца заслуг, чтобы быть избранным, не слишком ли он молод?

Если бы в эту минуту прокрутить перед Лапласом сцену тридцатилетней давности… Чтобы он увидел и услышал себя после того, как его забаллотировали в Академию. Он был так же самоуверен, кичлив, как Араго, ему тоже было двадцать три года, и ему говорили те же слова, и как он негодовал! Но сейчас он об этом не помнил. Он начисто забыл — вот как удобно устроена у человека память. Она стирает все, что неприятно.

Что другое, а сомнение в заслугах задело Араго. Сам он мог называть себя лоботрясом и неудачником. Он считал, что ничего не успел, потратил впустую три года в Испании, карабкаясь на тонконогих мулах по тропам Кабилии, пробиваясь сквозь воюющую страну, сидя в тюрьмах. Но то, что он не сделал, — это его забота, а ваша, милостивые государи, — изумляться тому, сколько он сделал. Самомнения у него хватало. И все же не без страха он попробовал подсчитать.

Вместе с Био он сделал несколько работ по атмосферной рефракции.

Провел наблюдения для проверки законов качания Луны.

Вычислил орбиты многих комет.

Определил коэффициент для барометрической формулы.

Изучил преломление света в различных газах.

Там, в Испании, он впервые применил турмалиновые пластинки для определения преломления света в воде.

Окончил самую большую триангуляцию для продолжения парижского меридиана.

Неплохо. Он сам не мог понять, когда он все это успел.

Осторожный, расчетливый, предусмотрительный Лаплас, пожалуй, впервые терпел поражение. Ему возражали и Био, и Лежандр, и Галле. За Араго вступился и Лагранж, а затем и Деламбр.

Араго выбрали почти единогласно.

Французских академиков пленило его «…мужество в самых затруднительных обстоятельствах, которое способствовало окончанию наблюдений и спасло инструменты и полученные результаты».

В конце концов и Лаплас подал голос за избрание Араго.

Получив зеленый мундир, расшитый золотом, Араго явился на прием к императору во дворец Тюильри. Таков был новый порядок. Наполеон лично знакомился с избранными академиками.

Церемония имела разработанный ритуал. Возвращаясь с мессы, Наполеон в сопровождении своих маршалов и министров производил смотр творческим силам империи.

Шеренги писателей, артистов, художников, ученых выстраивались под присмотром руководителей Академии, секретарей отделений. Желающие могли преподнести императору лучшие свои работы. Остальные так или иначе старались быть замеченными, удостоенными, упомянутыми.

Гений императора был всеобъемлющ — он с успехом наставлял архитекторов, давал указания художникам.

«Не бородавка на носу придает сходство, — учил он, и слова его повторялись как откровение. — Никто не осведомляется, похожи ли портреты великих людей: их гений — вот что должно быть изображено».

Наиболее сведущим Наполеон считал себя в естественных науках. В молодости, слушая лекции Лапласа и Монжа, он мечтал стать ученым. Он даже написал трактат о внешней баллистике. И как знать…

Приятно было погрустить о несостоявшейся научной карьере. Наполеон писал Лапласу: «Весьма сожалею, что сила обстоятельств удалила меня от научного поприща». Не будь он императором, он, конечно, занимался бы математикой или артиллерией, а может, астрономией, но, увы, приходилось быть императором.

«Как только у меня будут шесть свободных месяцев, я употреблю их на изучение вашего прекрасного творения», — обещал Лапласу, автору «Небесной механики», знаток механики земной. Это «шесть месяцев» должно было всем показать уважение к сложности труда Лапласа. Шутка ли — потратить полгода своей императорской жизни, лишь бы насладиться творением Лапласа… Вот до чего доходила его любовь к науке. К счастью, этого не случилось, но стало ясно, какими способностями он обладал, ибо надо быть незаурядным математиком, механиком, чтобы разобраться в трудах Лапласа. Недаром молодого генерала Бонапарта избрали вице-президентом Египетского института наук и искусства и членом по математическому отделению. Пожелай он — и был бы президентом, но он решительно отказался, предложив президентом великого геометра и своего друга Гаспара Монжа. Предложение его после приятного сопротивления было принято. Монж — президент, гражданин Бонапарт — вице-президент и гражданин Фурье, великий математик и теплотехник, — непременный секретарь. Так что гражданин Бонапарт по своему ученому весу располагался где-то между Монжем и Фурье.

Французская революция подняла авторитет ученых.

Молодой, еще стройный, прямо-таки худенький генерал Бонапарт искал их поддержки. Он был полон почтения к своим недавним наставникам, он доверял им, советовался с ними — скромный солдат, «самый штатский среди военных»; казалось, он мечтает создать власть ученых и политиков, инженеров и военных.

Ему верили. Эти математики, астрономы, механики всегда верят в разумные вещи. Они считали, что если ученые бескорыстны, преданы родине, талантливы, то, следовательно, они могут заниматься государственными делами. Эти чудаки всегда рассматривают идеальную схему. И хотя Наполеон, став диктатором, постарался освободить их от всяких надежд, они долго еще продолжали держаться за свою утопию. И Араго тоже был убежден, что государством должны управлять ученые. Культ науки у него переходил в культ ученых. Ученые бескорыстны, образованны. Стремление к истине, свойственное естествоиспытателям, оздоровит государственную машину. Но как раз тут научное мышление изменило ему, он не сумел, а может, не желал понять того, что происходило у него перед глазами. Хотя бы с его учителем Лапласом. А пример был поучительный.

Наполеон назначил Лапласа министром внутренних дел. И величайший правитель Франции, и величайший ученый Франции поначалу были довольны. Однако вскоре выяснилось, что министра из Лапласа не вышло. К счастью или к сожалению, но не вышло. Взялся он за дело со всем усердием исследователя. Пытался вести управление по математическим расчетам. Формализировать аппарат. Внедрить математические методы. Но оказалось, что администрация новой империи работала по иным законам. Канцелярские интриги не поддавались расчетам. Интересы чиновников были посильнее формул, эти интересы исходили не из целесообразности и, уж во всяком случае, не из интересов страны. Лаплас заслужил славу неудавшегося министра. По своему характеру он и в самом деле не мог оставаться министром. Но неслыханный его провал примечательнее успехов некоторых прославленных наполеоновских министров.

Став императором, Наполеон стал мудрее, образованнее генерала Бонапарта. Император все знал сам и не нуждался в советах астрономов или ботаников. Он был достаточно умен, чтобы не отталкивать от себя Академию, он ласкал ее, награждал и щелкал по носу, выбивая вольнодумство.

На торжественном заседании, посвященном десятилетию его правления, секретари отделений зачитали обзоры успехов наук, обязанных заботам императора.

Зал был переполнен. Академики соревновались в эпитетах и сравнениях: «Величайший гений…», «Праздник природы…», «Редчайшее сочетание…»

«Бог, сотворив Наполеона, почувствовал необходимость в отдыхе!»

«Наконец-то человечество получило достойную награду».

…Увековеченный в скромном сером сюртуке, император шел, сопровождаемый свитой, сиянием звезд, лент, золотого шитья. Араго смотрел, не чувствуя в себе волнения и удивляясь прежним мечтам своим.

Наполеон изменился, обрюзг, отяжелел. Еще больше преобразились люди, окружавшие его. За три года отсутствия Араго исчезли остатки якобинских замашек. Каждое слово императора ловили как наивысшую истину, преувеличенно ахали, преувеличенно смеялись, истово замирали от восторга. Лица «бессмертных», знакомые Араго по портретам, потно блестели от страха и обожания. Здесь взвешивался малейший жест, учитывались интонация, молчание.

Бархат, толстые золотые эполеты, бриллианты, напомаженные склоненные головы… Только что Араго так же подставлял голову обезьянам, которые ловко истребляли вшей в его волосах, и только что он протягивал холщовую торбу, выпрашивая банан и кусок хлеба.

Наполеон остановился перед ним.

Испания избавила от многих иллюзий, и все же Араго чувствовал силу, исходящую от этого человека, она действовала вопреки воле и разуму.

— Вы очень молоды, — сказал Наполеон. — Как вас зовут?

Один из академических чиновников опередил Араго со стремительностью личной охраны:

— Его зовут Араго!

— Чем вы занимались?

Другой чиновник, а может, то был ученый, Араго не успел посмотреть, проворно ответил:

— Астрономией!

— И что вы сделали в этой науке?

Тогда первый, перехватывая, крикнул:

— Он измерил дугу меридиана в Испании!

Араго восхитила шустрость этих молодцов. Они знали о нем наверняка всё. Император, кивнув, отошел, решив, очевидно, что перед ним немой или идиот, обалдевший от робости и восторга.

Он не успел сказать Наполеону ни одного слова. Да и о чем? Что следует говорить императорам? Бесстрашные истины, которые нравятся школьным историкам? Но надо, чтобы это еще нравилось и императору. Или, во всяком случае, чтобы не очень ему не нравилось.

С каким чувством он ехал во дворец? После избрания он считал себя героем — он спас не только ценные инструменты и рукописи, он сохранил результаты многолетних измерений, стоивших Франции огромных средств. Строились станции в глухих горах Каталонии, Арагоны, Валенсии. Караваны мулов перетаскивали по горным тропам оборудование. Ураганы опрокидывали вышки… Правда, на фоне дворцовой роскоши эти суммы съежились. И работа его вряд ли могла поразить придворных сановников. Другое дело, если бы он обнаружил новую планету, открыл всемирное тяготение или, в крайнем случае, изобрел динамит. Они напоминали того английского капитана — Джорджа Эйре. Вереница джорджей, милых, сочувственно удивленных: стоило ли так трястись над этой пачкой грязных листков? Что от них останется? Лишь несколько цифр в справочнике.

Свита озирала с жалостью недотепу новичка, этого простофилю, который упускал счастливый случай ввернуть что-нибудь приятное и тем удержаться в памяти императора.

Он улыбался.

«Ваше величество, — мог бы он сказать, — кроме меридиана я еще кое-что сделал».

«Что же?» — спросил бы Наполеон.

«Я спас вашу жизнь».

В его распоряжении оставались еще две или три секунды. Наполеон был рядом. Можно было сказать:

«Вы изволили заметить, ваше величество, что я очень молод, но это не помешало мне еще шесть лет назад отвести руку убийцы. Бриссо уже умер, — добавил бы он, — теперь я могу назвать его имя».

Кто еще в этом зале мог похвастаться чем-либо похожим? В запасе у него были и новые подзорные трубы, и разные сведения, полезные для войны. Несколько слов — и положение его могло круто измениться. Всего один шаг отделял его от обладающих славой, богатством, властью. Ничего не стоило ему очутиться среди них. Привычная отчаянность и дерзость подмывали его. Было так легко сделать этот шаг. За ним мерещились бурная пена славы и разные прелести столичной жизни, по которой он стосковался, дворцовые балы, орден Почетного легиона, покровительство монарха, карьера, карьера…

Молча он смотрел на круглую спину Наполеона.

Может быть, он вспомнил ночные трупы в часовне…

Что-то с ним происходило.

Может, он не хотел отойти в сторону от меридиана… Слишком долго он шел, сверяя свой путь с меридианом.

У меридиана были свои законы. Участок, измеренный Борда, давно слился с отрезком, измеренным Кассини, а тот — с отрезком, измеренным Мешеном; теперь к ним добавится дуга, измеренная Араго.

На меридиане не пишут имен, на нем не будут обозначены три года жизни Араго, его скитания, свист пуль, кровь, чума, там будут лишь градусы, минуты, секунды.

Наполеон уходил не оглядываясь. Еще шесть лет было до того дня, когда ему придется долго ждать ответа Араго.

История — лучший драматург, она позволяет себе любые условности, симметрию почти геометрическую. Шесть лет назад и шесть лет вперед, а посредине — Араго в зале Тюильри…

IV

Это случилось после Ватерлоо. Наполеон приехал в Париж 21 июня 1815 года. Палата непрерывно заседала, предместья бушевали, готовые стать на защиту императора: «Долой палату! Не нужно отречения! Император и оборона!» Но для Наполеона все было кончено. 22 июня он подписал отречение и удалился в Мальмезон.

Гаспар Монж — академик, создатель начертательной геометрии — был один из немногих, кто не оставил в эти дни Наполеона. Ежедневно он являлся в опустелый дворец к своему кумиру. Двадцатилетняя дружба связывала знаменитого геометра с императором.

Монж заслуживал полного доверия, и однажды Наполеон открыл ему свой план: наилучший выход из создавшегося положения, последнее произведение великого стратега — уехать в Америку. Не ради спасения своей свободы, а для того, чтобы начать новую, достойную наполеоновского гения деятельность.

— Бездействие для меня убийственно, — говорил он Монжу. — Судьба отняла у меня надежду когда-нибудь возвратиться к моей армии.

Что же ему оставалось, чем еще он мог заполнить свою душу, ум? Имелось ли что-либо в этом мире, равное славе завоевателя, вершителя судеб народов и государств? Конечно, нет. Но была наука — его первая, молодая любовь. Ему вдруг показалось, что он и в самом деле любил ее и втайне был верен ей. Пожалуй, наука, только она может вернуть ему душевное равновесие, удовлетворить его честолюбие.

Когда-то, еще будучи первым консулом, он сказал академику Ламерсье, который отказался от должности государственного советника:

— Вы хотите полностью принадлежать науке? О, как я понимаю вас! Если б я не сделался военачальником и орудием судьбы великого народа, неужели я стал бы бегать по департаментам и салонам, чтобы добиться портфеля министра! Потерять независимость и самого себя — нет! Я занялся бы наукой, точными науками! Я вступил бы на дорогу Галилея и Ньютона. И поверьте, я всегда добивался того, чего хотел, в любых самых великих походах и предприятиях, так же было бы и в науке. Я прославился бы не меньше своими открытиями…

Ему внимали с умилением. Он и сам верил в универсальность своего гения. Легенда была удобной — в любой области он добился бы своего. Не властолюбец, не карьерист, он жертвовал своим призванием ради славы Франции.

При всяком удобном случае он разукрашивал этот образ, пока сам не уверился в своем неосуществленном таланте. В Америке он намерен был вести научные экспедиции, обследовать весь Новый Свет — от Канады до мыса Горн. С истинно наполеоновским размахом он готовился завоевать, в смысле науки, обе Америки. Что именно изучать, неважно: то, что еще неизвестно. В Америке этого добра хватает, насобирать открытий можно сколько угодно. Одна лишь загвоздка — найти спутника, который натаскает его до современного уровня науки, введет в курс. Это должен быть талантливый ученый, отважный, закаленный, чтоб хоть как-то соответствовал Наполеону… Такой, как Монж, но помоложе, сам Монж из-за ветхости не потянет.

Решено было оказать эту честь Араго. Разработана была финансовая часть предприятия. На деньги Наполеон не скупился. Естественно, за потерю работы и должности во Франции Араго будет щедро вознагражден. В любом случает он получит большую сумму. Будет закуплено лучшее оборудование, приборы астрономические, физические, метеорологические…

Монж воспринял этот план с энтузиазмом.

В своем рассказе Араго изо всех сил сдерживает иронию, сохраняя невозмутимость беспристрастного летописца.

Отказ Араго изумил Монжа. Как же так? Известно, что дружба великого человека — благодеяние богов. О чем еще можно мечтать — стать спутником Наполеона, удостоиться быть ему верным помощником, соучаствовать в его грандиозном замысле. Монж продолжал верить в звезду императора. Ореол божества еще сиял для него над челом Наполеона. Со всем красноречием Монж уговаривал Араго, не понимая, как можно уклониться от столь лестного предложения.

Это уже спустя десятилетия Араго иронизирует. В те дни замысел Наполеона не выглядел фантазией. Наполеону удавалось все. Поражение, разгром, Ватерлоо — не в счет. Побед было больше, чем поражений. Отречение? Ну что ж, однажды он уже отрекался. Чудо Ста дней смутило самые трезвые умы. Вслух уверяли друг друга, что дело императора проиграно, исторически обречено. Фурье не побоялся сказать это в лицо Наполеону. Однако втайне тот же Фурье побаивался — а вдруг… Не верили и верили. От Наполеона можно было ожидать чего угодно. Казалось, для него не существовало неодолимого. Снова, в который раз, все могло перевернуться.

Надо было иметь смелость отказать Наполеону. Он продолжал оставаться опасным, великим, могущественным. Изо всех сил Араго пытался стряхнуть с себя гипнотическую силу этого человека, вернуться к действительности.

— Англичане и пруссаки подходят к столице! Франция гибнет!.. Как можно думать сейчас о путешествии на мыс Горн! — доказывал он Монжу. — Это немыслимо, Наполеону сменить оружие на барометр! В такую минуту! Когда надо защищать нашу независимость!

Насчет войны Наполеон знал побольше Араго, войну он проиграл до конца, до последнего шанса. Сидя в Мальмезоне, он нетерпеливо ждал известий от Монжа. Это была последняя ставка Наполеона, запасной сокровенный козырь его фортуны. Согласие Араго не вызывало сомнений. В глазах Наполеона он оставался тем самым обалделым, онемелым от восторга малым в новеньком зеленом мундире академика, замершим на вощеном паркете белого зала Тюильри…

Монж не терял надежды уломать своего ученика.

Никто из приближенных не понимал, почему Наполеон тянет, откладывает отъезд. Снова, не объясняя, приказывает распрягать лошадей. Дорог был каждый час. Два фрегата ждали его в порту Рошфор, готовые отправиться в Америку. День проходил за днем. Он подолгу стоял у окна. Подъезжали конники, кареты, и все было не то, не то… Наконец 28 июня Наполеон покинул Мальмезон и ехал не торопясь, словно ожидая кого-то. Утром 3 июля он прибыл в Рошфор. К этому времени аглийская эскадра блокировала гавань. Но еще можно было пробиться. Офицеры предложили вывезти его ночью на небольшом судне. Он отказался.

Момент катастрофы, крушения великого человека вызывает у потомков почему-то особый интерес. Биографы расплетают нить событий на волокна тончайшие, самые тончайшие. Любая нелогичность, любое нарушение структуры становится тайной. О странности этих решающих, трагических дней спотыкались почти все специалисты. Осторожные исследователи отмечают непонятную нерешительность Наполеона, никак не свойственную его натуре, военному опыту. Другие смелее: они догадываются, что Наполеон явно медлил с отъездом, как может медлить человек ожидающий… Чего? Научная добросовестность молча пожимает плечами.

На острове Святой Елены Наполеон в разговорах и воспоминаниях перебирал всю свою жизнь. Однако сколько-нибудь удовлетворительного объяснения своему поведению в последние дни свободы он так никогда и не дал.

Историку, вероятно, свидетельства Араго недостаточно. Не знаю, существуют ли другие подтверждения его рассказа. Да это и не так существенно, мне важна была не подлинность, а возможность.

По-видимому, можно найти доказательства; когда хотят, их находят. Но зачем мне доказательства, я верю Араго, как верят правде; когда правде не верят, тогда ее начинают доказывать, и тогда уже говорят «я согласен», а не «я верю».

Рассказ Араго мог ускользнуть от внимания историков, затеряться; они из разных миров, эти два человека, не приходит в голову сопоставлять их интересы. Но стоило обнаружить их случайное скрещение, как сразу все сцепилось, выстроилось, и представилась утлая, отчаянная надежда Наполеона начать на новой земле новую жизнь, с иными радостями и ценностями. Может, впервые он пожалел о своем юношеском выборе. Ничего не осталось от его побед, от его империи. Все осыпалось как тлен, труха. Стоило ли тратить на это свой гений! Он мог стать великим ученым, таким же, как Лаплас, а может, и больше.

…Он обнял Араго. Наконец-то. Еще не поздно. Америка, экспедиции, лаборатории, не одна, не две, лучшие мастера, десятки ученых — все это скреплено именем Наполеона, его славой, его миллионами, его волей, его гением, ведь гений его в полной силе… Не правда ли?

— Не знаю, ваше величество, — уклончиво сказал Араго. — Я никогда не начинал сначала, я умею только продолжать.

Можно было счесть это дерзостью. Ничего не стоило приказать арестовать, связать этого человека, заставить его, припугнуть, да мало ли средств еще оставалось у низложенного императора? Отныне Наполеон был свободен от всяких обязательств. Но он был уверен, что Араго поймет, преисполнится. Ему давали славу — неслыханную славу помощника Наполеона, деньги, каких не имел ни один ученый, новую жизнь, полную приключений, открытий, власти — да, да, полнота научной власти над экспедициями, лабораториями…

— Ах, ваше величество, если б я не был занят! Видите ли, я сейчас выясняю, какой поляризованный свет способен…

На какой-то миг перед Наполеоном словно приоткрылись пространства вселенной, внутренняя сущность вещей, где колебались, расходились волны света, бесшумно мчались планеты, возникали заряды, поля; мир, который не подчинялся никаким императорам, который был неподвластен политике, силе, войнам, где царили иные, вечные, нестареющие законы.

— …Иногда я удивляюсь, ваше величество, чем заняты все остальные люди, если только они не изготавливают мне приборы и линзы… — Араго улыбнулся над собственным простодушием. Он хитрил, но он и не хитрил. — Почему вы не можете уехать сами, ваше величество?

Уехать самому? Но что такое он сам, не император, не полководец, просто господин Бонапарт, мистер Бонапарт, частное лицо… Вдруг предстать перед всеми обыкновенным человеком — толстенький, маленький, плохо воспитанный корсиканец. Лишенный министров, полиции, солдат — что же останется? Заурядная личность?

На него показывают пальцами, удивляются, разочарованно переглядываются. Его высказывания любой сможет счесть банальностью, над вкусом его можно будет безнаказанно смеяться. На Эльбе его защищал ореол узника, опасного пленника, его боялись, его сторожили. В Америке он будет никем, просто беглец.

Без миссии поездка в Америку становилась бегством. Бесславный побег ради спасения жизни. Нет, это не для Наполеона. Он хотел оставаться Наполеоном, любой ценой, но Наполеоном.

Смешно, что судьба Наполеона ныне зависела от какого-то Араго, вернее — от увлечений этого Араго, от какой-то поляризации, линз…

Наполеон, привыкший повелевать народами, государствами, королями, должен был упрашивать, уговаривать этого человека, не имеющего ни власти, ни денег, ничего…

…Это я заставил Араго догнать Наполеона. Меня мучило отчаянье Монжа, холодная, черствая неуступчивость Араго и даже уязвленное самолюбие Наполеона.

Я видел, что отказ Араго нанес последнюю рану, сквозь которую выходили энергия, предприимчивость…

На самом деле этой встречи не было, и разговора этого не было. Но мне хотелось, чтобы Араго согласился. Все-таки это был Наполеон. Рушилась грандиозная эпоха, и, кажется, если бы Араго решился, примчался в последнюю минуту в Рошфор, Наполеон воспрянул бы и не было бы острова Святой Елены и тихого, бесплодного угасания этого могучего духа.

Монж делал все, что мог. «Никогда любовь Монжа к Наполеону, — пишет Араго, — не обнаруживалась с такой силой, как в продолжение этих переговоров».

Араго не осуждал Монжа, противиться очарованию Наполеона умели немногие. (До конца своих дней Монж сохранил верность опальному другу. За это его исключили из Академии. Травить бонапартистов было выгодно и безопасно. Власти запретили участвовать в его похоронах. Араго выступал в защиту памяти Монжа. Он требовал уважения к Монжу за его верность. Араго не допускал мысли, что большой ученый может быть безнравственным человеком. Для него нет сомнений, что и Лавуазье казнен несправедливо — «он благороднейший гражданин и великий химик». Он обличает тех, кто казнил астронома Бальи. Они невиновны, жертвы тех кровавых лет, — и Ларошфуко и Кондорсье, и Мольбер.)

Он уверен, что творческий гений и злодейство несовместны. Наука нравственна, и занятия наукой нравственны, они требуют бескорыстия, честности, товарищества. И непреклонности…

Восьмого июля Наполеон поднялся на борт фрегата «Заале» и вышел в море, все еще собираясь отправиться в Америку. Он действовал как бы по инерции — пассивно и вяло. Его офицеры попросили англичан пропустить фрегат. Английский капитан сказал, что если Наполеон выедет в Америку, то нет гарантии, что он не вернется и не заставит Англию и Европу принести новые кровавые жертвы.

Капитан другого французского фрегата вызвался напасть на англичан, отвлечь их на себя, и тем временем «Заале» проскользнет, выйдет в океан. Это было в духе Наполеона, однако он не дал согласия. Он предпочел плен.

Ньютон однажды заметил: «Надобно чувствовать в себе силы, сравнивая себя с другими».

Нынешний Араго осмеливался сравнивать себя с Наполеоном. Не в смысле военном. Есть ученые, способные командовать армиями, но даже великий полководец не может стать ученым. Призвание к науке требует осуществить себя смолоду. Наполеон когда-то сделал свой выбор…

Теперь Араго вел собственное сражение с защитниками теории истечения света. Его соратник Френель получил законы новой волновой оптики. Давняя борьба перешла в решающую битву, впрочем не известную никому, кроме десятка-другого умов, распаленных своими знаниями и заблуждениями. Не обращая внимания на европейские катастрофы, они напрягались ради новой, пока что безупречной истины. Только что Араго сумел поставить победный опыт, подтверждая формулы Френеля. Теперь они готовили следующий удар, желая установить законы интерференции поляризованных лучей. Речь шла о природе света — это было поважнее планов Наполеона и любых обещаний.

Предложение Наполеона никак не взволновало Араго.

Наука не прибежище для потерпевших неудачу монархов.

Спустя тридцать лет он вспомнил об этом эпизоде без всякого тщеславия, мимоходом, лишь в связи с Монжем.

Казалось бы, сама возможность такого поворота могла ему льстить. Шутка ли — уехать с Наполеоном в Америку, какие сюрпризы истории таились в этом варианте и для Араго, и для Франции, и вообще… Все зависело от него. А для него это был курьезный случай, не больше. Нечто несущественное в сравнении с тем, что произошло дальше. А что же произошло?.. А ничего. Он остался в своей обсерватории. Он сделал десять, а может, двенадцать неплохих работ. Вот, пожалуй, и все, ничего больше.

…Через два месяца император-победитель, вступивший в Париж, Александр I, пригласил Араго переехать в Петербург работать в Академии наук. Александр искал славы просвещенного монарха. У Екатерины были Эйлер, братья Бернулли, у него будет Араго.

Узнав об этом, другой победитель, Фридрих, король прусский, пригласил Араго работать к себе в Берлин, пригласил сперва через Гумбольдта, а потом и сам явился в обсерваторию.

Араго даже не предложил ему сесть. Был солнечный день, и он торопился закончить опыт.

Он отказывал монархам быстро и небрежно. Ему было не до них. Он гонял луч света сквозь всякие пластинки, призмы, вертел его зеркалами, ломал, гасил… Его мучили загадки мерцания звезд. Он чувствовал себя волшебником, хозяином вселенной. Он чувствовал себя ничтожеством перед неистощимым хитроумием природы…

…Но все это будет не скоро, через шесть лет. Пока что он стоит в зале Тюильри. Он впервые говорил с Наполеоном, то есть Наполеон говорил с ним и двинулся дальше, и за императором двинулись министры, маршалы, герцоги, уже прославленные навечно своими подвигами, изменами и милостями Наполеона. Казалось, не будет конца могуществу и счастью этого маленького, легко полнеющего человека. Араго смотрел ему вслед, слушал, как Наполеон отчитывает и поучает Ламарка. Старик плакал от унижения и обиды, на которую он не мог ответить. Араго запоминал каждое слово.

В такие моменты запоминается все, любая малость.

Ему было стыдно и грустно.

Великий Ламарк плакал перед этими князьями и генералами; Наполеон решал, быть ли ему, Араго, академиком. Расшитые зелеными ветвями мундиры академиков были для наполеоновских придворных ливреями, и они были правы — это были ливреи. Они считали, что это им, для них Араго тащил свою рукопись. Вот он, финиш скитаний и всех его злоключений.

Но почему, по какому праву они были высшими судьями — миловали и казнили? Кто из них понимал, что такое Ламарк? И что такое путь меридиана?

Не проще ли быть с ними, тоже вершить суд… Или с этими, в зеленых ливреях? Такова цена за науку. Он презирал и жалел своих наставников и учителей, жалел и себя за то, что он был не лучше, ему тоже хотелось, чтобы Наполеон поблагодарил его: «Вы молодец, Араго, родина не забудет вас». Он жаждал похвал, он ведь шел сюда и за этим. Отныне его место здесь, в этой шеренге склонных и ждущих милости. Весь его путь сквозь Испанию, Африку приводит, оказывается, в эту шеренгу. За все надо платить, и за прямоту пути тоже, выходит, надо расплачиваться молчанием или поклоном.

Сидя в тюрьме, попрошайничая на улицах Паламоса, он был свободней, чем здесь, где надо притворяться, выслушивать поучения, терпеть, унижаться… Чего ради? Только для того, чтобы делать свое дело, чтобы иметь возможность осуществить себя, остаться самим собой, чтобы остаться… Если б он хотя бы знал, что у него получится, сколько он сделает в электричестве, в оптике, в метеорологии, ему было бы легче, все было бы легче, все было бы оправданно…

Никто и ничего не мог ему подсказать, облегчить этих минут.

Это как мистика — вжиться в судьбу давно ушедшего человека, очутиться вместе с ним в каком-то часе его жизни, он-то и знать не знает, что будет дальше, а мы уже знаем все, до последнего его дня и после смерти, что будет с его книгами, с разными его теориями, какие он совершит ошибки, что будет с Наполеоном, что произойдет от этой встречи, что будет с этой юношеской обидой на то, что Наполеон никак не отметил, не увидел, не сказал…

И слава богу, что ничего не сказал! Отныне Араго был свободен. Больше он не будет нуждаться в этом, в этих наивных иллюзиях молодости. Молодость его кончилась. Иные судьи, иные боги, иные награды ждали его.

1971

Борис Володин

«Родился я в городе Рязани…»

Первые двадцать лет Ивана Петровича

Смертность в Петербурге преобладает над рождением, но переселение в него так значительно, что не только покрывает эту потерю, но дает еще некоторый прирост.

Памятная книга города Санкт-Петербурга

1

В удивительную память Ивана Петровича, цепкую, емкую, долговечную, были врезаны даже события, которые произошли, когда ему минул всего год.

Он, например, помнил, как нянька принесла его впервые из дома при церкви, где он жил сначала среди множества родни, в другой дом на той же Никольской улице, где они стали жить дальше только своею семьею: отец, мать, он и меньшие братики, уже здесь появлявшиеся на свет. При них, правда, еще ютились убогие приживалки, непременные в священническом доме, и чуть не всякий месяц менявшиеся девчонки-горничные, которым тем сильней доставалось от матери Варвары Ивановны, чем больше ее мучила мигрень, а позднее в трех маленьких светелках тесового мезонина, вместе с ним, Митей и Петей, и еще в двух чуланах — там же, наверху, у лестницы, — стали жительствовать мальчики-бурсаки, которых отец принимал на пансион, но они были уже не семья.

В том, втором доме прошли все его детство и юность до отъезда в Санкт-Петербург, в университет. Но и в тридцать лет, и в сорок, и в семьдесят он мог одинаково ясно увидеть опять, как нянька в первый раз вносит его, маленького, на руках в еще незнакомый дом, а внутри необычно — там перестилают полы, там весело пахнут и шелестят стружки; он просится наземь, а нянька боится, чтобы он не ступил в какую-нибудь из дыр, и не спускает Ивана Петровича с рук.

Мир, в котором начиналась его жизнь, был замкнут и небогат даже малыми событиями. Годы спустя там помнили, когда и кем подарена шаль или пяльцы, надколото блюдо или куплена книга. Кем, когда и что сказано. Что, когда и кому приснилось. А переезд в новый дом — это ведь не малое событие. Он был в 1850 году, в ноябре, на Максима Юродивого, и, значит, то первое воспоминание Ивана Петровича о времени, когда ему всего год и два месяца, — удивительная память!.. И еще он точно в сей час видел, как хоронили дядю, брата матери, — несли на полотенцах разрисованный картинками гроб, — и как болела бабушка, и много другого — все из того же времени.

И, кстати, не будь у него такой особенной памяти, Иван Петрович не стал бы тем, кем он стал.

И, кстати, о том, как начиналась его жизнь, известно в первую очередь благодаря этой памяти. Ведь от семейного архива, собранного его отцом, Петром Дмитриевичем, уцелел, собственно говоря, только один листочек с записями, сделанными по фамильной надобности, когда отец готовил бумаги для сенатского департамента герольдии — на семьдесят третьем году жизни с очередной наградой он получил право на потомственное дворянство и заготовил сведения о прямом своем потомстве — с датами рождения всех десятерых детей и кончины пятерых из десяти: трое умерли во младенчестве, один — восьми лет, один погиб на двадцать пятом году от роду. И — что уж точно — эти выписки сделаны не из церковных книг, ибо в книгах обозначались только год, месяц и день, а в листочке указаны даже часы и минуты рождения. Так и стало известно, что Иван Петрович родился не просто 14 сентября 1849 года, а вот именно в 9 часов 35 минут того утра. И напрашивается мысль о летописи важнейших семейных событий, какую мог вести отец, Петр Дмитриевич, заняв под это церемонное дело добротную тетрадь в клеенчатой или даже в кожаной обложке. Вскоре объяснится, почему неведомо точно, вел ли Петр Дмитриевич такую летопись или не вел и какая была обложка. Но это подходит ему по складу. Священник Павлов был, рассказывали, ценитель словесности — книг, высокой беседы, эпистолярного общения, а проповеди его Рязанская консистория даже издавала как образцовые. И он любил, рассказывали, сидючи в своем кабинете за своим простым, всего об одном ящике, письменным столом, обитым черной клеенкой, писать письма — особенно на меднозвучной латыни, которую в свое время, пока дожидался после семинарии прихода, он даже преподавал в духовном училище.

«Amabillime mi fili, quamudeo videre te progredi via cognitionis», — выводил он своим твердым, довольно красивым почерком. («Возлюбленнейший мой сын, как не радоваться мне, видя твои успехи на путях познания».)

Или еще: «Amabillime mi nepos» («Возлюбленнейший мой племянник») «…item felix sum cognitus te pecunias meas ad tempus accepisse» («…также я был счастлив узнать, что деньги от меня тобою получены вовремя»), — так он писал, благо сыновьями и прочей родней бог его не обидел. Кроме своих детей три племянника воспитывались в его доме, а всем племянницам он справлял приданое, как самый преуспевающий в своем роду.

Хотя господь и устроил мир так, что человеку, каждому, точно пчелиной личинке в сотах, даже в своем сословии определена была ячейка, все-таки Петр Дмитриевич, сын дьячка из села Кривополянье, что под Раненбургом, да внук тамошнего же дьячка, да тамошнего же давешнего пономаря из крепостных правнук, из своей ячейки выломился. Вытерпел двенадцать лет голодного бурсацкого казенного кошта, розог и прочего. Не сломился, не смялся, — напротив, несколько затвердел, а главное, обрел любовь к умственным занятиям, веру в правду — как он ее понимал — и буйную жажду деятельности.

Будто юная цикада, которая сбрасывает с себя личиночью шкурку даже с роговицей глаз, он оставил в прошлом оболочку деревенщины бурсака, настороженного и вечно голодного. На нем уплотнилась кожица лучшего семинарского выученика, любимца педагогов, записного эрудита по части древних языков и гомилетики — теории проповеднического красноречия, убежденного, что он должен занять в церковном мире только то место, которое стоит его энергии и талантов. Не стал ради хлеба едина хоронить себя в сельском приходе. Не пошел на диаконскую вакансию в городской церкви. Год перебивался неведомо чем, но дождался и добился места учителя, а потом — архипастырского благословения на венчание с сиротой иерея Успенского и — во «взяток за нею» — получил ставленную грамоту на приход церкви Николы Высокого в самой Рязани. Хоть приход и окраинный — за церковной оградой начинались тогда обывательские покосы, — но из тысячи семисот приходских душ более трети — из семей купеческих, дворянских и военных; и были еще в приходе казенные заведения, при которых были духовные должности. Тестенька покойный ни одной не занимал — не ладил с начальством — и даже скуфью в награду не выслужил, но Петр-то Дмитриевич сразу принялся черпать из нетронутого кладезя, преуспел и шаг за шагом, благодаря трудам своим, достиг всего, чего можно было достичь в белом духовенстве.

…А сын его со временем не просто выломился из ячейки, отведенной по вековечным устоям. Он улетел в другой улей. В другой мир. И остальные сыновья за ним потянулись.

И вот ведь обида какая!

Папаша Петр Дмитриевич, как и полагалось ему по должности, постоянно, красочно и подробно говорил в проповедях о бренности всего человеческого. Но сам он никакой поправки на вышеупомянутую бренность не вносил ни в одно из собственных дел. Напротив, был совершенно неравнодушен к признанию своих заслуг и заслуг и талантов своих детей. Всячески стремился сохранить память по себе в земной жизни. Тщательно собирал разные бумаги, письма и, конечно, письма сыновей и хранил их табели, а тетради с семинарскими сочинениями, особенно Ивана, хранил вместе с изданными и неизданными своими проповедями. Все это, конечно, не могло уместиться в единственном ящике его письменного стола и занимало в кабинете целиком особый шкаф. (Семейная летопись, если он ее вел, хранилась бы в нем же.)

И, увы, весь этот архив, и разные другие семейные реликвии, и его набедренники и камилавки — знаки протоиерейского сана, не без треволнений под старость Петром Дмитриевичем полученного, и другие награды — наперсные кресты за пожертвования на девиц-сирот духовного звания и за обращение в православие шестидесяти двух иноверцев еврейского, магометанского, лютеранского и старообрядческого законов, и знаки ордена святой Анны 3-й и 2-й степеней за службу увещевателем при городской полиции и тюремном зáмке, и еще — давшие ему право на дворянство ордена святого Владимира 4-й и 3-й степеней за многолетнюю службу по военному ведомству, духовником при арестантской роте и при инвалидном батальоне, — все это вместе со шкафом, где Петр Дмитриевич их держал, и со шкафом, где хранились многолетние комплекты «Рязанских епархиальных ведомостей», «Губернских ведомостей», «Московских ведомостей» и комплекты «Нивы» с приложениями классиков, и другие книги и журналы, которые он читал и любил и которые читали в детстве сыновья, и рояль, на котором дети один за другим долбили бессмертные упражнения Ганона и бренчали неизбежную «Молитву девы», и настенные фотографии в латунных рамках, и музыкальный ящик, игравший при гостях «Не белы то снеги во чистом поле», и деревянный умывальник с педалью, и прочая домашняя мебель и утварь, вместе с домом, где она стояла, — все погибло в пламени пожара среди солнечного сухого августовского дня 1901 года.

Впрочем, это был не тот дом с мезонином, в котором прошли детство и юность Ивана Петровича. Тот дом жив и по сей день. Он теперь музей.

Сгорел другой, стоявший на отшибе от города, — церковный дом при Лазаревском кладбище. Нехороший человек, преосвященный Алексий в 1868 году перевел Павлова-отца в тамошний храм в отместку за строптивость. Через три десятка лет в том доме летним вечером Петр Дмитриевич и расстался с жизнью.

Когда его час пришел, он решил, что ни доктор, ни коллега священник, за коими послано, могут не поспеть, и сам прочитал себе отходную — свидетельницами сему были племянница жены и еще кухарка, так что два архиерея соборне его отпели со спокойной совестью, поскольку предусмотрительный Петр Дмитриевич отдал свою душу с соблюдением надлежащих правил. Он и дела загодя привел в порядок. И поговорил с кем надо, чтобы должность, а с ней церковный дом и сад перешли бы к младшему сыну, Сергею Петровичу. Даже обревизовал фамильный склеп, который соорудил на кладбище, — такой, какой подобает настоящему дворянскому роду.

…Вдруг тогда забеспокоился, действительно ли его супруга Варвара Ивановна скончалась от рака, не спит ли она там, измучившись от боли, летаргическим сном — в те годы летаргия была ходячим сюжетом многих сочинений и пересудов. Вот и подговорил amabillimum nepotem suum — любимого внучатого племянника, последнего своего воспитанника Сашу Павлова, тогда уже чиновника по министерству путей сообщения, — вечером, когда никто ничего не увидит, сдвинуть плиту, сойти в склеп и заглянуть в гроб. Самому спуститься было не по силам — вниз сошел Александр Федорович и псаломщик Леонид. Но, стоя у отверстия с керосиновым фонарем, Петр Дмитриевич увидел, когда крышку отодрали, что под нею — сплошной, вроде ватного, белый покров из сухой пушистой плесени, даже тела не видно. И все — не сон, а тлен.

И словно подтвержденье этому был пожар, который случился через два года, когда в доме удобно жил Сергей Петрович, единственный из братьев Павловых вернувшийся к отцовской профессии. Он после семинарии поискал сначала счастья в военной карьере, но не нашел. Извелся офицерским нищенством — 41 рубль 25 копеек поручицкого жалованья, а к четвертой звездочке штабс-капитана прибавка два рубля с четвертаком. Вышел из полка. Метил было в полицейские приставы либо даже в охранку. Добрые люди отсоветовали соваться в ищейскую службу, к тому же считавшуюся нечистой, женили его, устроили в Уфе на хорошее диаконское место, а потом в Рязани он заступил в отцовскую должность. И вдруг — такая беда!

…Вспыхнули само собой в жару фейерверочные припасы для ракет, огненных колес, римских свечей — преподобный Сергей Петрович любил такие штуки мастерить, он обучился этому еще в детстве у брата Мити, химика, и запускал при малейшем поводе. Почивали они с женою по-русски после обеда и очнулись от неги в пальбе, дыму и пламени. Еле выскочили в чем были, — слава богу, сами целы остались. Весь дом как костер. Сушь стояла. И когда еще доскакали от городской каланчи за окраину пожарные линейки и бочки!.. На пепелище нашли только свадебные женины сережки да оплавившиеся отцовские наперсные и орденские кресты, которые потом ювелир купил только как золотой и серебряный лом…

Тогда, в 1901 году, для профессоров Ивана Петровича и Дмитрия Петровича Павловых главная беда виделась в том, что их младший незадачливый братец вмиг остался «аки наг, аки благ», — подумаешь, бумаги сгорели! Но беды Сергея Петровича давно быльем поросли, а нам теперь всего горше, что сгорели-то именно бумаги! Семейные документы. Семинарские сочинения Ивана Петровича на русском, латинском и греческом языках. Быть может, его юношеские дневники. А уж наверняка — письма, которые он писал Петру Дмитриевичу из Петербурга в течение тридцати без малого лет. Конечно, пока мамаша была жива, письма адресовались обоим родителям, но ведь Варвара Ивановна была неграмотна. Покойный дед по особой прихоти и сам ее не обучил ни читать, ни писать и другим запретил, ибо старшую его дочь Марию грамотность довела до беды: сестра Варвары Ивановны начиталась чувствительных книжек, обвенчалась против родительской воли с дворянином Пущиным, а тот ее потом оставил с двумя дочерьми. Посему неграмотность и в мамаше не вызвала ни тени чувства неполноценности. Она, напротив, считала, что муж, латинист и книгочей, если чего и добился, то благодаря женитьбе на ней — ничему более, и передразнивала его неистребимый мужицкий говорок ходячей в Рязани присказкой: «Ён ходить, гуляить, батьку паминаить», и горделиво дымила папиросками, чему взамен грамоты была обучена своим покойным папенькой с лечебной целью — от головных болей и для бодрости…

Сгорели письма. Все документы сгорели. Вот потому-то всему, что известно о юности Ивана Петровича, мы и должны быть благодарны его удивительной памяти, которая оставалась такой же всю жизнь, до конца.

Он же, когда стал ученым, помнил до последней мелочи не только свои опыты, но и опыты всех своих сотрудников. Рассказывали, как и в шестьдесят, и в восемьдесят лет, когда сотрудник докладывал работу в среду утром, да еще иной молодой — по тетради, чтоб не сбиться, Иван Петрович, бывало, вскинет седую бороду и оборвет на полуслове:

— Как вы сказали?.. Это доподлинно так?.. Э, нет, господин хороший!..

А это не просто привычка — это закон был: ни единой неточности не пропускать, сию же секунду останавливаться, выяснять. Доклады — не парад, а думание сообща, что получилось, что не получилось, что делать, как жить дальше. Он и себя требовал перебивать тотчас. Даже студентов, которым читал курс, просил, если оказалось в лекции непонятное место или у студента какая-то мысль возникла, тотчас его перебивать, чтоб не упустить у него того места, а у себя той мысли. Ну, так вот, перебьет он сам докладывающего на полуслове:

— …Тут вы ерунду говорите. Столько-то капель было у вас на первый сигнал, а столько-то было уже на второй. Все наоборот. Я точно помню. Да и повторный рефлекс должен быть ярче. — Это он про капли слюны из собачьей фистулы. — Ну-ка, найдите протокол… Видите?!.. Черт знает что за работник! Собственного опыта не помнит! Вам же теперь совсем верить нельзя! Я ведь к вам только зашел посидеть на опыте — и все помню, а вы ставили его и не помните!.. О чем-то другом думаете, что ли? Черт знает что!.. Продолжайте!..

Все всегда помнил! И под настроение, а то и по делу красочно рассказывал о своем детстве и юности.

Иван Петрович ведь все на свете анализировал — и себя самого тоже. И не из любования собой — этого в нем не было. Просто считал самопознание частью своей ученой работы — вроде как бы жизнь ставит над ним опыт. И хотел разобраться в изначальном, как он сам сказал, — в «тех элементах, из которых, скажем так, должно было сложиться мое существо».

Книгу о себе он не написал, хотя ему советовали написать про свою жизнь, и он мечтал, что напишет, «если только будет достаток времени для этого». Книги о себе ученые обычно пишут, когда останавливается для них главная работа, а он, дожив до восемьдесят седьмого от роду года, не дожил до остановки работы и не получил того достатка времени.

Но остались его письма невесте — пространные, исповедальные. Осталась коротенькая, в четыре странички, автобиография 1904 года. Врачи, вместе с ним окончившие Медико-хирургическую академию, к 25-летию своего выпуска составили сборник таких автобиографий: каждый писал, кем был, чем стал, и он — тоже, начав весьма обыкновенно: «Родился я в г. Рязани в 1849 году в семье священника. Среднее образование получил в местной духовной семинарии…» В тех четырех страничках на первые двадцать лет жизни Иван Петрович отвел два абзаца, на университет — абзац, на учение в Медико-хирургической академии — столько же. И в них только о том, что счел самым главным. Но главным он счел написать не о себе, а о своих учителях, о людях, которые потрясли его воображение и предопределили его жизненный путь и жизненные позиции.

И еще раз взялся было за перо: «Буду сначала писать просто, что только вспомнится, что уцелело в памяти, начиная с самого детства». И снова принялся всматриваться в людей, среди которых начиналась его жизнь, и искать в них элементы, из которых он сложился. Что-то (события, конечно) отвлекло его от воспоминаний — они прерваны посреди пятой страницы на фразе: «Читать учился у соседки-горбуньи, занимавшейся обучением детей грамоте». А больше Иван Петрович к мемуарному жанру не возвращался. Но его рассказы о юности донесены до нас в воспоминаниях жены, племянника, учеников, а о дальнейших годах его, как он сказал, «долгой, длинной жизни» и о событиях тех лет свидетельств предостаточно.

И потому, милостивые государи и многоуважаемые товарищи, — а именно такими словами сам Иван Петрович обращался обычно к слушателям, к студентам, к коллегам, — попробуем, идя по вехам, которые он сам расставил, вглядеться в историю Ивана Павлова так, как вглядывался в нее он, ища в себе рефлексы в первоначальном значении этого слова, то есть отсветы людей, прошедших сквозь его жизнь, и книг, будивших его разум, и событий, современником которых оказался он, проживший почти целый век, потрясающий век русской истории.

2

Главными людьми начала своей жизни он в первую голову называл отца и мать, которые приучили его к труду и простой, невзыскательной жизни и дали возможность получить высшее образование.

За ними — крестный, титулярный советник Тимковский, который принял монашеский постриг, стал из Павла Афанасием, а далее игуменом третьеразрядного монастыря в трех верстах от города. С восьмилетним Иваном Петровичем случилась беда: он свалился в сенях с высокой полки на каменный пол и так расшибся, что думали — не жилец. Даже маменька отступилась, хотя муж признавал ее авторитет в медицине. Она знала много надежных средств: предписывала, например, тем, кто заболел желтухой, запускать в таз с водой живую щуку, смотреть в упор, как рыбина там, в тазу, бьется, пока от смотренья не зарябит в глазах, и повторять процедуру до выздоровления… Но Ванечке ни одно из ее средств не пособляло. Крестный прослышал, что крестник тает на глазах — к врачам у Павловых не было в обычае обращаться, — сам приехал, забрал к себе в Троицкий, сам лечил по науке, кормил по-барски бульонами и курятиной. Сам стал заниматься с ним гимнастикой, обучил ездить верхом, кататься на коньках и еще — ухаживать за яблонями. Объяснял не только как, но и зачем их подрезают да прививают, да что в деревьях, по словам ученых людей, происходит. И вообще заботился и о теле, и о духе. Выписывал для него особые детские книжки. Читал ему вслух. Приохочивал к словесности. Не разрешал от себя забирать. А вернул в дом через полтора года — и совсем другой ребенок! Крепенький. Румяный. Рассуждает как проповедник. Стишки наизусть. А игумен тут же объявляет, что открыл в питомце божью искру: Ванечка, мол, по его наущенью стал уже и сочинения писать — вот, пожалуйте, его письменное рассуждение о басне «Квартет», — быть ему смиренномудрым богословом или знаменитым российским литератором!

Папаше Петру Дмитриевичу впору было сквозь землю провалиться. Он ведь, как древний афинянин, считал, что воспитание мальцов — бабье дело, а его долг — достижение высот служебных и умственных и благополучие дома. И как раз подумывал, поднатужившись, сторговать где-нибудь поблизости второй домик и расширить дело с пансионерами — их отцы, уездные церковнослужители, сверх поставляемых продуктов платили по гривеннику в день с носа. А главное — он увеличил сад и завел доходный плодовый питомник с хорошими сортами. Когда Иван научился у соседки складывать слова, но к чтению охоты не проявил, отец отмахнулся: пойдет в бурсу, и все уладится! И ведь помнил же, как сам выбивался в люди и всегда так красно рассуждал о поддержании талантов, пропадающих в народе, а в своем доме таланта не заметил!.. Для жены Петр Дмитриевич был деспот — коса на камень нашла, — осердясь, лишал ее табака и даже ключи от кладовых держал у себя, сам отвешивал провизию, сам назначал стряпухе, что варить. Но в душе-то он был либерал. И друзей имел либералов. Читывал педагогические статьи Пирогова. Избегал сечь детей без крайнего повода — он был по горло сыт пережитым, когда ему по службе приходилось соборовать солдат из арестантской роты, забитых шпицрутенами. И посему если наказывал, то ладонью, а не кулаком, и никогда по голове, а лишь по мягкой части тела, и запаса розог не держал вообще.

И теперь, когда игумен так наглядно доказал, что с первенцем давно надо было возиться прилежней и бережней, чем с саженцем, тотчас сам стал готовить Ивана сразу в третий класс духовного училища, чтоб наверстать время, пропущенное из-за болезни. Наставлял всякую книжку прочитывать дважды, дабы досконально вникнуть в мысли сочинителя. Тоже стал брать в помощники по садовым хлопотам, не боясь, что чего-то не так подрежет, и еще твердо решился следовать совету преосвященного кума, поклонника Песталоцци, — не ломать естественных наклонностей мальчика; на первых порах это значило немного — Иван Петрович был левшой, его и перестали переучивать.

С первого дня училища покровителем Ивана Петровича сделался его меньшой брат Митя, в том же 1860 году поступивший в первый класс. В Мите трогательно преломился страх, пережитый всей семьей в пору Ивановой болезни, и он стал добровольным нянькой старшего брата, таскал ему лакомства, чуть ли не нос вытирал. Митя и в девять лет был человек житейский, цепкий, а одиннадцатилетний Иван Петрович, воротясь из монастыря, оказалось, вошел в хрестоматийную роль будущего смиренномудрого философа: избегал драться с мальчишками и, провинившись в чем-то, с каноническим простосердечием не лгал и не выкручивался, как все нормальные люди его возраста. Митя много лет спустя, когда уже он и сам стал ученым, служил на кафедре Менделеева, рассказывал будущей свояченице: «Удивительный был мальчик этот Ванька — по рассуждениям мудрец, а в жизни таракан его за нос проведет! Порвали мы с ним новые штанишки. У меня осталось шито-крыто — сбегал к тетеньке, и она все починила, — а Ваньке мамаша в сердцах здорово уши надрала! И так всегда и во всем. Беда была бы ему, если б я его не охранял!»

А из четырехлетия, проведенного Иваном Петровичем в училище, вот что важно.

Очутившись в тамошнем суровом мальчишеском обществе, сытенький и заласканный Иван Петрович сразу сильно выделился среди одноклассников зазорной дисциплинированностью. Стараниями крестного и родного отцов ему был привит вкус к богословской премудрости и ко всякого рода словесности. Он внимательно вслушивался во все, что несли с кафедры учителя, и, конечно, раздражал этим великовозрастных балбесов второгодников с «камчатки». В разрядных списках учеников училища и семинарии, которые в конце каждой учебной трети печатались в «Рязанских епархиальных ведомостях», он стал занимать первые места в своем классе. К тому же он был на особом счету у начальства — его папаша ревизовал от консистории экономические дела заведения. Ивану Петровичу розги не доставались, а другим доставались (его кузен, телепень-второгодник Феденька был высечен даже в день своих именин — за святого Федора Тирона, покровителя стражников и полицейских). Зато папаша излишней своей предусмотрительностью создал повод для особых насмешек над сыном: он из экономии велел сшить Ване и Мите долгополые мундирчики не из нового казинета, а из своих старых ряс. И даже спустя десятилетия однокашники поминали, из чего была пошита форма у сына столь известного, столь преуспевающего священника — одежда одного из лучших в классе учеников, записного книгочея, будущего профессора, академика, тайного советника, нобелевского лауреата, патриарха мировой физиологии. Классика. Гения!.. И пока он не обрел своих будущих высоких степеней, обитатели «камчатки» жаждали задать ему перцу, «показать Москву», угостить его «щипчиками». Правда, Митя, если видел, что на старшенького нападают, вступался с отчаянностью уличной дворняжки. Но всегда нуждаться в чужой защите — это ж признавать, что ты слабей других, хуже других.

Его отец если играл в «дураки» с сыновьями и мальчишками-пансионерами, то, проигрывая, ужасно кипятился, кричал, швырял карты и заставлял играть еще кон и еще, пока не выйдет полным победителем. И он сам точно так же неистовствовал при проигрыше — неважно, в «чижика», в городки или в те же «дураки». А однажды он забрался на дерево так высоко, что сам не мог с него слезть, но, не желая нипочем выказать свою слабость, просидел на макушке чуть не до ночи, отзывался на оклики одним пыхтением и, лишь исчерпав все духовные ресурсы, заревел там, на дереве, от досады — его снял дворник. И когда ходили по грибы, ему непременно нужно было добыть сто один гриб. Он мог извести всякого, с кем шел, но нипочем не хотел возвращаться, не достигнув заветного числа. Таскал всех за собой. Оставался даже в одиночестве, но своего достигал. (Эта привычка набирать обязательно не меньше, как сто один гриб, засела в нем до последнего хождения по грибы — уже в старости.)

В их доме слабость не ценилась. У них ценились другие достоинства. Достоинством было добиваться, как отец, положения и уважения, на зависть иным-прочим. Достоинством было нести, коль выпало, свой крест, не ропща и не жалуясь, как несла его тетенька Марья Ивановна, мамашина сестра. Вот жила она с дочерьми, брошенная мужем, в разваливающемся доме при церкви. Весь достаток — плата от постояльцев. Свою кормилицу корову и ту соломенная дворянская вдова сама пасла на лугу за церковью. И ни единой жалобы, — напротив, настоящее ли горе случилось в благополучном сестрином доме или Варварушка просто свалилась в мигрени оттого, что горничная расколошматила вазон с любимой розанелью, Марья Ивановна вмиг прибежит помочь, утешить, успокоить, утихомирить. Вот оно, достоинство!.. А кто был предмет особой отцовской гордости?.. Дядя-богатырь Иван Дмитриевич-младший, царствие ему небесное (у отца было два брата, и оба — Иваны). Первый на всю Рязань кулачный боец, любимец публики из купцов, солдат и, натурально, духовенства. Его уже и в сан положили, он все равно выходил драться. И убили-то его в свалке на льду Трубежа подлым приемом, потому что в честном бою никто не мог одолеть.

Так какую же при таком боевом семейном настроении Ивану Петровичу избрать линию?.. Помучился, переломил себя и стал давать сдачи. И удивил обидчиков: мускулы-то у него оказались крепкие. Да и Митя по-прежнему возникал рядом, и еще двоюродный братец Федя. И в училище сложилось твердое общественное мнение, задирать компанию братьев Павловых себе дороже.

Вскоре в этот клан вошли и другие лица, но клану было суждено просуществовать в Рязани и в Петербурге еще два десятка лет как раз под именем компании братьев Павловых. Вожаком, лидером в ней сделался Иван Петрович. И лидерство его всегда зиждилось не на грубой, а на интеллектуальной силе. Хотя мальчишкой он и решился отстаивать право на собственную линию поведения общепринятым способом, в нем на всю жизнь сохранилось еще в детстве усвоенное отвращение к насилию, которое на склоне лет он назвал воплощением межживотных отношений, позорных для человечества. И это в нем шло не от семинарского воспитания, а от того ощущения достоинства каждой человеческой личности, которое культивировали тогда все мыслящие люди России.

Заметим: Иван Петрович и в тринадцать-четырнадцать лет умел слышать не только голоса, вещавшие то, что считалось в тогдашнем мире незыблемыми истинами, но и голоса еретические, посягающие на святая святых. Один из таких голосов время от времени раздавался в их доме на Никольской и принадлежал второму брату отца, тоже Ивану Дмитриевичу. Об этом своем дяде Иван Петрович мягко заметил в воспоминаниях: он «оставил по себе во мне яркую память».

Старший Иван Дмитриевич, кончив курс прежде братьев, получил приход в хорошем селе. Устроил хозяйство. Народил детей. И, увы, стал попивать. И вдруг случилась беда: в его селе на кладбище стали по ночам восставать из могил покойники в белых саванах. По одному. То из одной могилы, то из другой. Идет одинокий путник, и вдруг на него из тьмы с хохотом такая страсть — люди чуть с жизнью не прощались. Отца Ивана уж и литии просили служить на могилках, чтоб мертвецы успокоились, — ничего не помогало, пока несколько отчаянных парней, тайно на кладбище спрятавшихся, не дождались, чтоб очередной покойник, восстав из земли, кинулся на одинокого прохожего. Они поймали привидение, вытряхнули из савана и опознали в нем своего же сельского батюшку отца Ивана, притом не очень даже пьяненького.

Ивана Дмитриевича, конечно, побили. Донесли становому. Донесли благочинному. Последовали архипастырские кары — лишение сана, ссылка в монастырь, суровые епитимьи, а по выходе из узилища определение в пономари той же самой церкви, — и ничего не подействовало. Он продолжал богохульствовать. И даже угроза потерять уже пономарскую должность — какой-никакой, а все-таки кусок хлеба — его не остановила.

Мир повернулся его глазу какой-то особой стороной. Он и трезвый выкидывал такие шутовские трюки, от которых несло полной дьявольщиной, издевался и над собственной семьей, и над собой, а более всего почему-то над самою смертью. То он темнейшей ночью привязал веревку от церковного колокола к хвосту заблудившегося теленка, и набатный звон, раздавшийся в кромешной тьме, согнал все село то ли на пожар, то ли на Страшный суд. То спрятал крышку от гроба покойника, которого принесли в церковь отпевать, и вдосталь насладился ужасом, охватившим всех провожавших. То, наконец, читал он как-то в избе псалтырь по усопшему — родня покойного тем временем судачила на завалинке; Иван Дмитриевич, поразмыслив, поднял труп со стола, приставил к стене, подпер ухватами под мышки, чтоб держался прочнее, открыл подпол перед дверью горницы и выскочил на улицу с криком: «Идите туда, там ваш покойник воскрес!» Вбегавшие успевали увидеть страшную картину и тотчас проваливались в тартарары, один на другого.

Конечно, из пономарей его выгнали. Семью раскидало по родственникам (сына Федора приютил Петр Дмитриевич). Дядя то сидел в пустой своей избе, то бродяжил. Жил чтением над усопшими. Когда усопших не было, разузнавал, не предвидится ли где-нибудь покойник, и брал с его родных водкою авансы под будущее чтение псалтыря. Пьяный и трезвый спал по канавам. Мерз на холоду, мок под ливнями, но ерничества не оставлял. А намаявшись сверх мочи, заявлялся в Рязань, к своему благоденствующему брату:

— «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим!..» Брат! Брат! «Что будет, если мы просим от бога прощение грехов наших, а сами не прощаем?» Знаешь? Знаешь? А ведь сказано: «…Не получим и мы прощения». Так-то, брат! Так-то! Прости же!..

Петр Дмитриевич кряхтел в предвидении перебранки с женою. Махал рукой, велел топить баню, спалить вшивые лохмотья, подбирал брату исподнее и верхнее из своего поношенного. (Брату оно оказывалось широко и коротко, да ведь конь-то дареный…)

Дядя поначалу глаза не мозолил, жил при кухне, чинил крыши на сараях, работал в саду и помалкивал. Потом оттаивал. Когда поблизости брата, невестки и доносчиц приживалок не было, подмаргивая и заходясь хихиканьем, принимался рассказывать о своих проделках прислуге, племянникам, а всего охотнее арестантам, которых Петр Дмитриевич одалживал в остроге на сенокос, и обильно пересыпал речь «музыкой» — офенскими и босяцкими словами. Повествовал, как «за гомзу мастырил в одной курехе у клёвой астонки» — «за вино работал в одной деревне у красивой бабы», и что у него с ней получилось, и еще — про свои фокусы с покойниками. Наконец совсем уставал от тихой жизни. Разживался водкой. Изобретал блудни. При скандалах куражился и на проклятья брата и невестки богохульно кричал, что наказывали его всегда лишь люди, а не бог!.. И земля под ним не разверзалась! И годы его не укоротились: пятый десяток разменял — и восьмой разменяет! (И вправду дожил до семидесяти пяти.) После этого дядя отбывал в новые странствия, изрядно наплевав в колодец, из которого еще не раз предстояло испить.

А через некоторое время Петр Дмитриевич начинал поговаривать, будто бы непутевый брат всего лишь большой комик, и когда племянник Феденька отправлялся на вакации в деревню, посылал с ним и деньжат, и одежонку.

И вот уж думать не думал, что пресловутые трюки Ивана Дмитриевича вдруг зазвучат неожиданным эхом в его собственном благополучном рязанском доме. Но году, видимо, в 1862-м к Петру Дмитриевичу явился, держа в руках пук бумаги и дранки, квартальный надзиратель — и не с поручением от начальства, а для конфиденциального разговора. Повод был чрезвычаен: на старом кладбище за слободой стало, как стемнеет, появляться привидение с горящими глазами. («Господи, — подумал отец, — ведь шалопутного-то братца сейчас в городе нету!..») Это привидение, заметьте, не ходило, а даже летало и нагнало сильного страху на обывателей. И те двое-трое, что видели, и те, кому они о том рассказывали, и те, кто слышал о нем из вторых и третьих уст, узрели знамение — то ли к мору, то ли еще к какой беде. Квартальный получил от начальства нагоняй за небдительность. Опросил очевидцев, установил примерное место, откуда привидение появлялось. Принял для храбрости. Самолично устроил засаду и, когда привидение взлетело, на всякий случай осенив себя крестным знамением, выскочил и обнаружил двух или трех подростков, запускавших в сумерках бумажного змея хитрой конструкции — с прорезями, а в прорезях фонарики со свечками. В форменной шинели, при шашке, при возрасте, через могилы за мальчишками не угнаться. Змея уронили, но удрали. Однако опознать удалось — и Митю, и старшего.

И хотя Петр Дмитриевич сам был на должности в полиции, ситуация показалась ему настолько серьезной, что он тотчас отправился в свой кабинет. Там был завешенный синей китайкою угол, который в доме называли «кабак». В углу на полу и печной лежанке стояли двухведерные бутыли с разнообразнейшими наливками из собственных плодов и с настойками водки на травах, на ягодах и ржаных сухарях. А когда квартальный, отведав по стаканчику из многих бутылей, отплыл, Петр Дмитриевич сошел вслед с крыльца и, изменив себе, все же нащипал из метлы два пучка розог.

Ни за четыре года училища, ни затем за пять лет семинарии Ивану Петровичу не пришлось изведать того, что досталось множеству настоящих российских бурсаков — казеннокоштных семинаристов. Он был своекоштным — приходящим. Кончались занятия, и вместе с братьями и мальчишками, жившими в их доме, он несся домой по всей Семинарской, дугою подслеповатых домишек повторявшей изгибы недальнего Трубежа. Несся по грязи, по снегу в желтых пятнах конской мочи, мимо стройного белого храма Бориса и Глеба к своему домику на Никольской улице. Здесь ему приказывали умыться и почиститься, журили за непорядок в мундирчике, кормили хоть незатейливо, но уж не щами из позапрошлогодней кислой капусты, расспрашивали о делах и утешали в огорчениях. Потом он шел на улицу с братом и сверстниками, а потом садился в своей светелке за уроки, решал задачки из греческого и арифметики, читал заданное по географии и из евангелия и проглатывал книжки, которые регулярно дарил ему крестный, и книжки из отцовского кабинета, а потом, лет с пятнадцати, — книги из семинарской и из городской библиотек. А то утыкался в гербарий или в коллекцию бабочек, которые пополнял год за годом от весны до осени. Часами рассматривал жилки в листьях, чешуйки на крыльях, всякий раз заново дивился рогатым жучиным челюстям, перекалывал на картоне свои сокровища, чтоб жуки были расположены по ранжиру — но длине усов или чтоб цвет жучиных надкрыльев составлял гамму. Среди подарков крестного были особые книжки про гербарии, про жуков и бабочек, и, разглядывая картинки, он грезил, как поймает такую и такую бабочку, а то вырастет и поедет на Мадагаскар или на Амазонку с миссионерами и там поймает уж такую, каких ни у кого нет не только в Рязани, но, может быть, и во всей России!..

И не был над ним властен второгодник-авдитор, надзиравший за однокашниками, пока они вшестидесятером долбили вслух в спальне заданное из катехизиса. И не только фискалы-«старшие», особо назначаемые в каждом классе, но и сам училищный инспектор не отваживался входить в дом его отца с проверками.

К тому же, когда он перешел из училища в семинарию, то есть в собственно бурсу, оказалось, что бурса переменилась.

О прежней бурсе известно немало. Известно, что она могла сломить и обезличить своего питомца и она же могла закалить и даже ожесточить, повернуть нарождающийся безудержный темперамент к борьбе политической. Дмитрий Писарев, пророк молодых шестидесятников, размышляя о знаменитой книге Помяловского, нашел уже одну бурсацкую жизнь достаточной, чтобы «приготовить самое полное торжество отрицательных идей», если почерпнуть их из серьезных книг.

Но с Иваном Петровичем не случилось ни того, ни другого. Напротив, он сам в своей коротенькой автобиографии вспоминал о семинарии с благодарностью, как о замечательном учебном заведении, где была мудрая педагогика и несколько отличных учителей.

Имена этих учителей известны. Самая яркая фигура из них — друг его отца, учитель греческого языка Феофилакт Антонович Орлов. Далее — словесники Дмитрий Никольский и Михаил Грандилевский и математик и философ Николай Глебов, перешедший из Пензенской семинарии, где он был любимцем учеников и имел изрядные трения с начальством за свое вольномыслие, в Рязанскую.

К Глебову продолжали тянуться его прежние пензенские ученики, и один из них, в ту пору студент Московского университета, Василий Осипович Ключевский, летом 1862 года, очутившись в Рязани дня на два, конечно, кинулся его искать. Нашел в полном благополучии и тотчас сообщил в письме приятелю все впечатления о Глебове, о здешней семинарии и умонастроениях.

«Проездом в Рязани мне пришлось много кой-чего наслушаться. Но я тебе скажу о семинарии. Туда я ходил, чтобы узнать адрес Глебова. Вот здание-то! Полы чугунные, над классами доски с надписью, двор чистый, лестницы — что в университете, церковь семинарская — просто шикарство. Вечером был у инспектора училища с Глебовым — иеромонаха… позабыл. Но славный человек — на обратном пути опять увижусь. И теперь у меня смутно бродит в голове смесь всего, что он говорил при мне Глебову: так много было говорено современного, что опасаешься за пищеварение…

А Глебов — прежняя дельная голова: читает философию по современным немецким материалистам — Бюхнеру, Молешотту и Фохту, от одного имени которого дрожат католические отцы-проповедники. При этом он занимается еще по крестьянским делам в комитете губернии. Да, этот человек — действительно семинарист: его не стыдно назвать этим именем; многие не стоят этого имени, понеже оно значит многое, чего нарочно не выдумаешь и не вычитаешь, а что создается только под удушливым веянием семинарской жизни».

В словах Ключевского о «действительно семинаристе» — корпоративная гордость. У «действительно семинаристов» как бы свои неписаные святцы, и они заносят в них не епископов и не монастырских отшельников, а тех, кто выбивался на медные деньги в настоящую науку, ибо не захотел дышать спертым воздухом схоластики, или тех, кто отваживался, продолжая носить рясу, отстаивать права разума. Свою генеалогию все они непременно вели от Ломоносова — Михайло Васильевич как-никак начинал в Славяно-греко-латинской академии, ныне Московской духовной. Гордостью рязанцев было, что из их семинарии вышли профессор-терапевт Иустин Дядьковский и физиолог Иван Глебов. Саратовцы гордились Иринархом Введенским, прекрасным светским педагогом и литератором-просветителем. Это он подарил русскому читателю первые переводы Диккенса и Теккерея и сыграл большую роль в судьбе двух других саратовских семинаристов — Николая Чернышевского и Григория Благосветлова, редактора «Русского слова», тоже сделавшихся предметом гордости всей корпорации, а не одних земляков.

Но вернемся к письму. В нем есть упоминание о главе рязанских духовных властей — преосвященном Смарагде. Ключевский характеризует его как человека многогранного: «Архиерей-торгаш, известный своим монгольским отношением к поповскому карману, и без того не плотно набитому… Но в другом, светском обществе Рязани… о нем говорят как о ловком, светском немножко человеке, но не сухом педанте. Из этого ты можешь воссоздать во всей первобытной свежести его образ». Итак, иерарх деловито шагает в ногу со временем. Каждая из его рук делает свое дело. Десницей он лихо набивает мошну, а шуйцею владыка зарабатывает моральный капитал либерала.

А в Рязани либералы были сильны — среди них люди, известные всей России. Например, беллетристка Надежда Дмитриевна Хвощинская, которая по тогдашнему обычаю публиковала свои сочинения под мужским псевдонимом «В. Крестовский». Недавно нашумел ее сентиментальный роман «Баритон» — о бедных и честных семинаристах, о гибели таланта, загубленного неумолимыми традициями жизни. Но этот роман — лишь бледное отражение идей другой, много более мощной здешней личности — Дмитрия Ивановича Ростиславова, бывшего профессора физики Петербургской духовной академии. При «незабвенном» государе Николае Павловиче профессора отправили в отставку — и в Рязань, на родину, за составленный по служебной линии проект реформы духовной школы (в нем предлагалось даже взамен порки ввести в бурсах преподавание естественных наук). Дмитрий Иванович легко отделался: Рязань — не Колымск, пенсион действительного статского — не ссыльное содержание. А только времена переменились. Ростиславов тотчас, так сказать, вышел из-за туч на родные небеса: добился у губернатора и владыки разрешения читать публичные лекции о пользе просвещения вообще и о новейших достижениях физики, минералогии и естественной истории в частности. Вначале он их читал в актовом зале семинарии, но она вскоре оказалась мала — так много собиралось слушателей разного сословия, — и лекции перенесли в Благородное собрание. Кроме того, профессор извлек на свет свою записку о духовной школе — ее много читали и обсуждали. Одни хвалили проект за смелость. Другие предостерегали автора от крайностей. А приятель Хвощинской, рязанский вице-губернатор Михаил Евграфович Салтыков, по прозвищу «вице-Робеспьер», восславил Ростиславова в своем ехидном сочинении «Для детей» под именем Сапиентова, отметив, что проект проникнут тем духом «постепенности», какой подобен волшебному букету цветов, который тотчас удаляется от носа, стоит попытаться его понюхать, или, что то же, незримому кукишу, присутствие коего все же ощущается меж вторым и третьим пальцами руки. Тем не менее, к неудовольствию начальства, записка была напечатана в Лейпциге. Но к этому времени Смарагд уже дозволил произвести некоторые преобразования в подведомственной ему семинарии, и все получилось превосходно: уездный поп, правда, кряхтел от поборов, зато в губернском городе — товар лицом — учебное заведение всем на зависть. Содержать в чистоте здание, построенное тридцать лет назад, нетрудно — метлы дешевы. Новейшие педагогические идеи бесплатны. Пусть новый преподаватель философии разглагольствует об учениях Молешотта и Фохта — ведь все это подается под соусом ознакомления будущих деятелей церкви с теми ересями, против которых им и надлежит бороться. И пусть инспектор, глава семинарской полиции, болтает себе по-современному: пар выйдет — варево останется. Не беда, если даже семинарист-другой и уйдет из сословия — всех не удержишь, — да и он уйдет без вражды к заведению, его вскормившему, а значит, и к самой церкви.

Все, что дозволено в семинарии Смарагдом, — в духе времени. Шестидесятые годы только начались. О них будут вспоминать как о годах надежд, о времени реформ, и слова «реформы» и «шестидесятые годы» даже станут как бы синонимами, а потом получится, что, вопреки календарю, «шестидесятые» закончатся на 1866-м. Реакция их обрубит, приостановит реформы и примется усекать уже сделанное. Но все это еще впереди. А пока что просветительные идеи в ростиславовском духе проповедовала вполне благонамеренная столичная газета «День». Сам редактор «Дня» Иван Сергеевич Аксаков писал статьи против старой, казенной семинарской педагогики, которая «душит свободное и благое развитие мысли и сердца и губит нередко в самом начале столько дарований и прекрасных наклонностей». Писал, что духовная школа пополняет образованный класс людьми от самой почвы народной и обязана поддерживать любые таланты, к чему бы они ни были по природе направлены — к пастырской деятельности, к просветительской, к коммерческой или к ученой, ибо эпоха «великого царского слова СВОБОДА» — так было принято называть ее в газетах — требует деятелей способных и энергических.

В каждой епархии, в каждой семинарии дело шло или не шло по-своему. Перечень новшеств, введенных в Рязани, следует дополнить еще одним, важным. О нем написал в 1904 году сам Иван Петрович:

«Вообще в семинарии того времени (не знаю, что потом) было то, чего так недоставало печальной памяти толстовским гимназиям (и теперешним, кажется, тоже), — возможности следовать индивидуальным умственным увлечениям. Можно было быть плохим по одному предмету и выдвигаться по другому, и это не только не угрожало вам какими-либо неприятностями, до увольнения включительно, а даже привлекало к вам особенное внимание: не талант ли?»

Порядок этот был предназначен, чтобы в учениках легче могли проклюнуться и расцвести естественные задатки новых Платонов и Невтонов. И когда речь шла о подлинном таланте, право, он был уместен.

Иван Петрович, например, не приобрел вкуса к математике, которую ему преподавал, увы, не Глебов, а кладбищенский священник Харлампий Романский. И еще с одной дисциплиной дела шли совсем худо — с нотным пением, ибо у Ивана Петровича совершенно не было музыкального слуха. Еще когда отец принялся готовить его к училищу, ему пришлось усомниться, выйдет ли из сына мало-мальски приличный священнослужитель. Ведь литургия — не что иное, как музыкальная мистерия о жизни и страстях Иисуса. Чтобы мистерия прозвучала как надобно, ее исполнителю-священнику если и не оперный голос, то уж слух-то нужен обязательно. А у Ивана Петровича и с годами мало что переменилось: сколько ни возились с ним регенты, он непременно рушил в хоре сложный лад фригийского или лидийского многогласия. И когда на святки семинаристы ходили ряжеными по домам славить, его брали с собой за компанию, но с уговором петь неслышно.

Но вот поскольку он был силен в других предметах, а в этих двух дела шли неважно не по лености, а от отсутствия склонностей к ним, то это даже не отразилось в его табелях. Там во всех графах стояло: «Прилежания весьма ревностного, успехов отлично хороших», лишь в худшем случае «очень хороших». И правление семинарии постановило занести имя Павлова Ивана в «Книгу успехов».

3

Он немало заставил погадать своих учителей, куда же все-таки обращен его талант.

Сначала увлекся греческим языком. Сыграли ли в этом роль пристрастия его отца — неизвестно, но обаяние Орлова — наверняка.

Он корпел дома над Аристотелем и над подлинными текстами евангелий, и папаша Петр Дмитриевич и архимандрит Афанасий, его крестный, очень радовались такому направлению — заправский богослов, да и только: быть ему в духовной академии!..

При этом Ивана Петровича ничуть не смущало и даже раззадоривало, что в «звук умолкнувшей эллинской речи» из всех в классе вслушивался он чуть ли не один-одинешенек. В компенсацию за это после орловских уроков он напоказ повторял им самим сочиненную и ему самому очень нравившуюся сентенцию:

— Если боги есть, то они говорят только по-гречески!

А будущим приходским батюшкам, равно как и многим будущим деятелям иных полезных сфер, тяжкие аористы, гекзаметры и подлинные тексты были нужны поистине «как попу гармонь». Пол-урока под партами в карты дулись, хорошо, не очень шумели, чтоб отца Феофилакта не обидеть.

Орлова любили. Он на деле признавал за учениками право увиливать от его предмета — лишь бы нашли свой настоящий интерес! Зато он то и дело на пол-урока отклонялся от собственно языковой материи и начинал (по-русски, конечно) рассказывать об Элладе и Риме — о Перикле, Сократе, Муции Сцеволе и Гракхах — и рассуждать о верности долгу и стоицизме. Еще император Николай усвоил роль этих образцов для якобинца иноземного и ниспровергателя отечественного: «Он в Риме был бы Брут, в Афинах — Периклес, а здесь он офицер гусарский», — и изъял греческий язык с его литературою из гимназической программы. Но из семинарий не изъял, упустил. Вот Феофилакт Антонович и воспевал на античные мотивы правду, нелицеприятно говоримую в глаза и власть имущим, и разъяренной толпе. Воспевал гражданское мужество и нравственную чистоту. И было видно, что это его подлинный «modus vivendi»[16]: Орлов перед начальством не заискивал и наживал неприятности, постоянно защищая ученические интересы и самих учеников. «Высокий идеальный тип», — написал о нем Иван Петрович.

И как раз гражданственные мелодии Орлова поспособствовали тому, что Иван Петрович в духе времени повернулся от древних текстов к текстам современным. В те дни стар и млад спорили о пользе общественной деятельности, о путях, для нее открытых «великими реформами». Без высоких слов о служении общественному благу не было ни газеты, ни журнала. Сам Михаил Никифорович Катков и тот помещал еще в своих изданиях статьи о высочайше дозволенных успехах земских начинаний.

Что только не обсуждалось! Взаимное обучение и гражданский брак. Общественные библиотеки и воскресные школы. Теории разумного эгоизма и «чистого искусства», женское образование. Столичные нигилисты, их общежития, их артельные переплетные и швейные мастерские, через которые они хотели распространить социализм.

Обсуждали, ниспровергали, утверждали — кто сомневаясь, кто захлебываясь от злости, кто восторгаясь — чиновники, священники, деятели, бездельники, гимназисты, семинаристы, адвокаты, даже трактирщики и компетентные жандармские офицеры.

Обсуждали в собраниях, в заведениях, на прогулках и дома, за столом с закусками, за пустым чаем, из любви к праздной болтовне, из жажды настоящего дела, кто жарко, кто с благоразумной осторожностью, кто со специальной памятливостью.

В ученическом кругу Ивана Петровича проблемы «служения» обсуждались сквозь призму реализма, каким его проповедовал в «Русском слове» сам Писарев.

Писаревские статьи печатались либо без подписи, либо под фамилией Рагодин: автор содержался в Петропавловской крепости. Но кто автор статей и где он, знали все. За книжками журнала охотились. Иван Петрович со своим кружком — брат Митя, пансионеры Быстров и Чельцов, одноклассник Коля Терский и еще кое-кто — в вёдро, в дождь, в грязь, в мороз по часу прежде открытия толклись на Почтовой у дверей общественной библиотеки, чтобы первыми захватить свежий номер.

Когда готовилась драка меж классами или меж семинарией и гимназией, Иван Петрович с приятелями демонстративно проходил вдоль шеренги бойцов, снимавших пояса и засучивавших рукава, выдергивал оттуда брата Митю, склонного и к таким развлечениям тоже, и, раздвигая непременных зрителей, с достаточной громкостью объявлял, что их компания отправляется к более достойному делу. И конечно же с конкурентами гимназистами, вместе с ними мокшими и мерзшими у запертой еще библиотеки, они не дрались, а дружелюбно пикировались, как и подобает просвещенным реалистам, даже пятнадцати лет от роду. И те, хоть и в красных воротниках, хоть и из другого отсека жизни, тоже не чванились. Правда, как только дверь отпиралась, просвещенные реалисты толкались с негалантным азартом — тут и локти шли в ход, и топот сотрясал коридор, и библиотекарь взывал: «Господа, господа! Извольте вести себя прилично-с!» Ну как без этого в пятнадцать-шестнадцать лет, тем более изысканные условности — тоже предрассудок.

И все повально пробовали себя в публицистике. Иван Петрович, конечно, тоже. Семинарских к тому подталкивал их словесник — Дмитрий Никольский. Задавал сочинения на темы времени. Предлагал, например, доказать тезис: «Поэзия не есть ли одно безделье, когда она в своих картинах и образах не следует действительности в том виде, как она есть на самом деле?»

Никольский украшал сочинения ученика Павлова Ивана лестными замечаниями. Так что при юношеской пылкости Иван Петрович вполне мог ощутить в публицистике свое будущее. Но тогда в его кругу все говорили, что не знают жизни, живя в стороне от нее, а не зная жизни, как станешь писать? К тому же Писарев полагал высшую пользу не в словесной, а в конкретной деятельности. Почти единственно — в ученой. Звал не петь «сладкогласной сиреной», а делать реальное дело в храме науки. Он благовествовал слогом высоким, как в Нагорной проповеди:

«В науке, и только в ней одной, заключается та сила, которая, независимо от исторических событий, может разбудить общественное мнение и сформировать мыслящих руководителей народного труда. Если наука, в лице лучших своих представителей, примется за решение этих двух задач и сосредоточит на них все свои силы, то губительный разрыв между наукою и физическим трудом прекратится очень скоро, и наука в течение каких-нибудь десяти или пятнадцати лет подчинит все отрасли физического труда своему прочному, разумному и благодетельному влиянию!..»

Эту проповедь Иван Петрович ощутил обращенной прямо к нему.

Из двух отделений храма науки Писарев настаивал выбрать не «левое, атласно-палисандровое», где господствовали историография Маколея и «пестрейшая толпа» законоведческих наук — римского, гражданского, государственного права, — к ним-то как раз семинария неплохо готовила. Он навязывал «правое отделение», где «наличным обитателям решительно некогда заниматься песнопениями: один добывает какую-нибудь кислоту, другой анатомирует пузырчатую глисту, третий исследует химические свойства гуано — примеры специально были подобраны наиболее резкие, — четвертый возится с коренным зубом какого-нибудь Eiephas meridionalis[17], пятый прилаживает отрезанную лайку лягушки к гальванической батарее, шестой анализирует мочу помешанных людей, и так далее, и так далее, и так далее, все в том же прозаическом направлении…»

В том отделении храма и тебя самого накормят, оденут, обуют, и покажут, кроме того, как кормить, одевать и обувать других людей, а в этом-то и призвание мыслящего человека: «Для реалиста — идея общечеловеческой солидарности есть просто один из основных законов человеческой природы». Исполнением этого закона и должна быть положительная деятельность — ученая или промышленная — все то, что способствует одолевать пропасть, отделяющую страну и народ от другой части мира, которая, как говорили кругом люди, в ней побывавшие, достигла высот машинной цивилизации, жила в просвещении и в чистоте.

И столь драгоценные пятнадцатилетнему Ивану Петровичу жуки и бабочки и чудо клейкого листика, развернувшегося на яблоневом черенке, привитом его руками, — все оказались как раз по ведомству именно отделения положительной деятельности, научного реализма и человеческой солидарности.

Иван Петрович смалу слышал о том, что ему в горних сферах выпал жребий служить людям «словом божьим». Но семинарская наука об этом слове, изящная на первый взгляд, даже в их просвещеннейшем заведении, года за два ему уже совсем осточертела оттого, что вся была посвящена не делу, а хрии — сиречь риторической речи: хрии естественной, искусственной, превращенной и афонианской, формам толкования, непременно изолированным от сути — без права прикосновения к главному. Главное было объявлено делом веры, которое было недопустимо осквернить сомнением и осязанием. Но именно это и порождало то противодействие «удушливому веянию», которое преображало бурсака в действительно семинариста.

А Писарев воспевал именно сомнение и осязание. Он писал о пламенной и бескорыстной любви к истине, которая составляет исключительное достояние немногих избранных и богато одаренных личностей. Немногих потому, что любить истину и переносить ее ослепительное сияние может только тот человек, для которого святые и великие умственные наслаждения выше всех остальных радостей житейских. Для такого человека размышление не является достижением какой-то практической задачи или приобретения удобств или благ, оно — средство удовлетворить самую настоятельную свою органическую потребность, неудержимую как жажда: «Каждый из нас счел бы для себя настоящим мучением, если бы его заставили пить постоянно вонючую воду или есть постоянно испорченную пищу… Так что и человек, одержимый потребностью размышлять, не может терпеть в своем мышлении никакой фальши, никаких искажающих стеснений, никакой посторонней регламентации…»

В этом пламени и лягушачьи лапки, прилаживаемые к гальваническим батареям, и моча помешанных, и брошенный в химическую реторту птичий помет — средство улучшения плодородности земли — виделись Ивану Петровичу как бы водруженными на жертвенник дела, которое одно сможет решить все проблемы мира.

Не следовало идти далеко, чтобы увидеть, как велика нужда в его служении. Собственной улицы хватило для этого. Все было даже в благоденствующем отчем доме — больные и темные, смиренные и беснующиеся, как дяденька.

Позднее — уже в тридцать лет — повзрослевший и, казалось бы, много уже узнавший его читатель и почитатель Иван Павлов в одном из писем любимой написал истинный гимн молодости. И своей собственной — тоже:

«…Только молодости принадлежат истинные чувства и истинный вкус жизни, только в ней человек всего более походит на человека. Вся остальная жизнь есть какое-то систематическое безобразное, возмутительное изувечение человеческой породы. Человека как будто окармливают каким-то ядом — и, потерявши сознание, он начинает все делать наперекор его истинным потребностям, его истинному счастью.

В молодые годы человек живет жизнью мысли: он хочет все знать, надо всем останавливается, усиленно читает, спорит, пишет, он знает бури и ненастья мысли, но и трепещет временами от радости познания, решения, отгадки. И главное, он чувствует, что это и есть суть жизни, что не будь этого, не стоит и жить.

В молодые годы человек любит той живой и широкой любовью, какой любили Христы и другие, той любовью, которая не понимает, как можно наслаждаться, когда около тебя страдают, которая только тогда наполняет душу пьяным восторгом, когда вольная мысль унесется в те золотые времена, когда все — правда. И этих минут не стоят все мелочные радости вместе со всей остальной жизнью.

В молодые годы человек понимает жажду дела, ее резкие мучения, но и незаменимые радости борьбы с собою, с другими, успехов, побед…»

В пятнадцать-шестнадцать лет он уже проложил для себя маршрут на будущее и тянул туда же приятелей. С детства, от отца, он впитывал в себя принцип основательности, необходимой при любом начинании. А любимый его пророк только тем и занимался, что воевал в своих сочинениях с верхоглядством, с краснобайством, прикрывающим высокими словами неумение делать конкретную полезную работу: «Учитесь сами и вовлекайте в сферу ваших умственных занятий ваших братьев, сестер, родственников, всех тех людей, которых вы знаете лично и которые питают к вашей особе доверие…» — и практично перечислял в статьях, какие сочинения необходимо проштудировать, дабы изготовиться к положительной деятельности: «Химические письма» Либиха, «Целлюлярную патологию» Вирхова, «Исследования о животном электричестве» Дюбуа-Реймоиа, «Историю новой философии» Куно Фишера, «Физиологию обыденной жизни» Льюиса, «Физиологические эскизы» Молешотта, который твердил еретически, будто души нет, а мысль есть такой же продукт мозга, как желчь — продукт печени.

«Эскизы» и прочее в том же роде добывали из общественной библиотеки либо у счастливых обладателей. А Льюисову «Физиологию обыденной жизни» Иван Петрович захватил первым, проштудировал и даже уговорил отца приобрести для дома. И Петр Дмитриевич купил том Льюиса, хотя чем дальше, тем больше поворот интересов Ивана, Мити и мальчишек, доверенных родителями ему на пансион, вызывал у Петра Дмитриевича тревогу.

Нет, не тем, что они увлеклись вместо богословия наукой, — это не было заказано. И не тем, что увлеклись естественной историей. Напротив, коллекцию Ивана не грех было гостям показывать. Лучшая ее часть в ящике со стеклом красовалась в гостиной: махаоны, «траурный плащ» и главная редкость «красная орденская лента» — изловил ее таки сын. Такие занятия подобали и священнику: «Познавая мудрость природы, познаешь мудрость и творца».

И в книге Льюиса — не только купленной, но, как и все по его обычаю, непременно дважды прочитанной Петром Дмитриевичем — была масса достовернейших сведений, изложенных с приятной живостью и не подрывающих, казалось бы, никаких устоев.

В ней говорилось, что голод — вот уж истинно! — движет людьми, заставляя в поте лица перерезать железными дорогами равнины, прорывать горы, сидеть у ткацкого станка, строить дворцы и тюрьмы, ходить за плугом, добывая пищу в виде хлеба и в виде денег. Он — нерв жизни, благодетельный и страшный, ибо может заставить людей поедать ближних. Его причина — необходимость пополнять пустеющую печь, восстанавливать ежеминутно разрушаемые частицы тела.

И что ощущается голод оттого, будто желудочный сок растягивает в стенках желудка какие-то трубочки, — ведь сок может излиться в желудок, только когда туда попадет пища (по словам Льюиса, это установил доктор, наблюдавший над больным, который после ранения живота имел в желудке фистулу, через каковую доктор и наблюдал все там происходящее).

И также — что сонный боа-констриктор ест только раз в месяц, а подвижной кролик — раз двадцать в день.

И про то, как нервы передают чувствование и заведуют движением мышц. И, наконец, что жизненные явления зависят от химических, но сами они не химические и не могут быть объяснены химией — в них есть нечто особенное, что необходимо выходит за черту химических законов: «…Не должно никогда пытаться решать вопросы одной науки с помощью ряда понятий исключительно свойственных другой», — вот уж истинно!

Не сама наука смущала Петра Дмитриевича, а то, что Иван и вслед за ним Дмитрий, обожатель и добровольный денщик старшего брата, избалованного общим вниманием, сперва молчаливо, а потом уже и в произносимых суждениях стали отделять от дел природы мудрость божию. А с апреля 1866 года неясная тревога превратилась в страх за сыновей.

4

О покушении Каракозова — впрочем, имя не сразу стало известно — канцелярию губернатора известили по телеграфу того же 4-го числа к вечеру. Тотчас из консистории было указано во всех приходах срочно служить благодарственные молебствия за чудесное спасение государя. Петр Дмитриевич служил, и душа его разрывалась от горести: «Да кто такой мог поднять руку на Самого Освободителя!»

Всё ему объяснили надежные «Московские ведомости». Уже сам номер газеты от 7 апреля крайне наглядно показывал всю ужасную меру несовершившегося злодеяния. Первая страница была вся отведена повседневным делам государя, пекущегося о благе. О происшедшем ни слова — лишь «Высочайшие приказы» о производстве в следующие чины, об открытии в городе Верее училища для девиц третьего разряда, о возвращении отставным чинам резервного флота сумм, вычтенных в эмеритальную кассу, о высочайшем дозволении начать постройку пожарной каланчи в Чите и, наконец, относительно содержания при оренбургском стрелковом батальоне верблюжьего обоза вместо форменного колесного, с ассигновкой на довольствие каждого верблюда по восьми рублей в год и по пяти рублей серебром на жалование верблюдовожатым-киргизам, но без отпуска особых сумм на устройство вьючных ящиков.

И представлялся государь неусыпно думающим о каланчах, девицах, верблюдах и вьючных ящиках, обложенным отчетами пенсионных касс и указами о производстве, исключении и награждении верных своих слуг, прямо из-под пера отправляемыми в самую верную ему газету, в таком количестве, что для потрясающего известия относительно покушения на его неприкосновенность место нашлось лишь на второй ее странице.

Там, рядом с объявлениями о продаже в книжных магазинах Глазунова, Ушакова и Салаева, сочинения Корша «Мир насекомых», о переводе поликлиники доктора Леманна в Газетный переулок и о семейном танцевальном вечере для господ членов артистического кружка (по 1 рублю серебром с персоны), и звучал, наконец, вопль, полный содрогания и благоговения:

«С нами Бог! С нами Бог! С нами Бог!

Какую весть принес нам нынешний день… Весть ужаса о нечестивом злоумышлении на драгоценнейшую для России жизнь, на жизнь ее Царя Освободителя!..»

И тут уж сразу четыре пространных корреспонденции из Петербурга одинаковыми словами описывали все, что произошло у решетки Летнего сада. Корреспонденции разнились лишь редакцией слов, произнесенных царем и стрелявшим человеком, да деталями описании торжественного царского выхода в Зимнем дворце, где был представлен двору и офицерам лейб-гвардии царский спаситель — «один из тех миллионами считаемых людей, которым Александр II дал свободу», шапошник из костромских мужиков, что толкнул руку, нацелившую пистолет. Далее газета извещала о манифестациях в театрах, во время которых выносили на сцену царский портрет и пели гимн. О благодарственных молебствиях с торжественным поднятием святых икон — Казанской и Иверской. О скором издании стихов Некрасова в честь верного шапошника и о приеме кондитерами С. Сиу и К°, что на Тверской в доме Варгина, заказов на пирог имени новоиспеченного дворянина Осипа Ивановича Комиссарова.

И лишь засим шли публицистические рассуждения о том, кто направлял руку злоумышленника. О том, кто стоит за его спиною.

Этот вопрос надолго стал главным для «Московских ведомостей». Им занимался сам редактор Михаил Никифорович Катков. Вскоре было объявлено о связях Каракозова с сообществом московских нигилистов — тех, кто насаждали артельные мастерские и распространяли книжечки про естественные науки. И Михаил Никифорович требовал искоренить зло, дабы все противоправительственные направления исчезли навсегда, а в рязанской полиции, где иерей Павлов по совместительству исправлял должность увещевателя, стало известно о мерах, предпринимаемых по искоренению, — об арестах в Москве, в Петербурге, в провинциях, в том числе и у них в городе. Сажали молодых и старых, чиновников и офицеров, мировых посредников и мужиков, князей и мещан, литераторов и женщин, даже совершенно юных девушек, — достаточно было, чтобы имя оказалось упомянуто в письме, отобранном у лица, уже арестованного. Дошел слух, будто граф Муравьев, глава особой следственной комиссии, уже повелел заготовить сорок виселиц и шестьсот гробов, — очень на него похоже. В Петербурге закрывали журналы. «Неверные звуки» некрасовской лиры не спасли: «Современник» скончался, «Русское слово» умолкло. В Рязани своих журналов не было, пришлось ограничиться одним запрещением благонамеренных лекций Ростиславова, на которые уже ходили и Павловы-младшие.

Петр Дмитриевич тоже стал принимать меры, — как всегда, одновременно и в своем приходе, и в доме.

В приходе, дабы поднять патриотические и верноподданнические чувства паствы, он затеял сооружение часовни «в память чудесного спасения Государя Императора 4 апреля 1866 года» и первым сделал внушительное пожертвование. В доме кричал на сыновей. Стращал каторгой, на которую ведут такие, как у них, увлечения. Запрятал Писарева и Льюиса подальше от чужих глаз, чтобы не навести сослуживцев из полиции на мысль попристальней познакомиться с его библиотекой как-нибудь среди ночи. Умолял Ивана и Дмитрия бросить свои бредни и пойти по жизни надежным наследственным путем.

Но сыновья словно не слышали. Гремел — отмалчивались. Умолкал — Иван принимался опровергать его чувства даже не столько доводами, сколько цитатами, и все из того же Писарева, целыми страницами впечатанными в его фантастическую память.

Как ни странно, те цитаты были способны хоть на считанные часы, но все же умерить отцовскую тревогу. Сын вслед за своим пророком твердил, что весь ход исторических событий определяется количеством и качеством умственных сил, накопленных в обществе — в тех его классах, которые не задавлены нищетой и физическим трудом, — и что есть два пути изменения общественной жизни.

«Иногда общественное мнение действует на историю открыто, механическим путем, — декламировал Иван Петрович, вдохновенно вытягивая юношескую шею. — Но, кроме того, оно действует еще химическим образом, давая незаметно то или другое направление мыслям самих руководителей… А внутренняя сторона, то есть экономическая деятельность, почти вся целиком находится в руках общества. Оживить народный труд, дать ему здоровое и разумное направление, внести в него необходимое разнообразие, увеличить его производительность применением дознанных научных истин — все это дело образованных и достаточных классов общества, и никто, кроме этих классов, не может ни взяться за это дело, ни привести его в исполнение».

Ну как тут не поуспокоиться Петру Дмитриевичу, коль, слава богу, сын отдавал предпочтение не революционному, не «механическому», а «химическому» пути, то есть пути постепенных преобразований, и убежденно повторял за любимым писателем, что до сих пор всегда и везде в той или другой форме физический труд был управляем капиталом, а накопление капитала всегда, мол, — было основано на физическом и умственном превосходстве накопляющих, и оно-де будет вечным, это превосходство, это неравенство, ибо оно — не что иное, как явление самой живой природы, не поддающееся и не подлежащее реформирующему влиянию человека.

«Ну-ну! — скажет скептический читатель. — Знаем этих авторов: взял из Писарева длинные выдержки, вложил в уста героя и гонит страницу за страницей».

Увы, автор поступил так не по своей воле. Вот свидетельство человека, ближе которого у героя не было никого:

«…Иван Петрович был самый начитанный, но самый неуемный и горячий спорщик, причем был очень находчив, что называется — не лез за словом в карман. Обладая блестящей памятью, он мог цитировать на память целые страницы из статей Писарева, из любимой его книжки Льюиса „Физиология обыденной жизни“ и из „Самодеятельности“ Смайльса».

А о своих горячих спорах с отцом сам Иван Петрович написал, что у них даже доходило до серьезных резкостей и споры кончались порядочными размолвками, которые гасила тетенька Марья Ивановна, главная охранительница мира в доме: «Произойдет семейная сцена — она уговаривает и примиряет… ходит от одного к другому, объясняет, извиняет до тех пор, пока не достигнет восстановления прерванных отношений».

Но ведь это, только со стороны глядя, легко говорить, что Петру Дмитриевичу можно, мол, и успокоиться. А ему-то каково было, когда кругом творится бог знает что! В царя стреляют. Придешь в тюремный зáмок — а в камерах люди, с которыми мог за одним столом сидеть (и сиживал!). Привычная газета бьет в набат об опасности, притаившейся чуть ли не в каждом доме. Правда, аресты немного спустя поутихли, и в благонадежности дома Петра Дмитриевича, слава богу, никто не успел усомниться.

А вскоре все в том же 1866 году, к концу августа, вышла июльская книжка издаваемого тем же Катковым журнала «Русский вестник» с очередной частью захватывающего уголовного романа «Преступление и наказание». Его читали взахлеб. Ждали новых выпусков: что же будет, как все распутается? Иван Петрович тоже ждал. И Петр Дмитриевич тоже. И оба спорили, чем навеян автору замысел: скандальным ли убийством ростовщика в Москве или делом 4 апреля…

Как раз в этом номере оказалось, что Раскольников, прежде чем убить процентщицу, написал и напечатал в одной газете статейку о том, что есть преступление. И она хорошо запомнилась приставу следственных дел Порфирию Петровичу. А Раскольникова тянуло ходить в горячие места. Сперва пошел в опустевшую квартиру, где зарубил старуху и ее сестру Лизавету, и даже звонил в колокольчик, как в тот самый день. Теперь пошел к следователю — будто бы поговорить о своих закладах у старухи. Там, натурально, зашел разговор про статейку, и тут он произнес слова, которые сами связывались буквально с событиями, только что пережитыми:

«…Я только в главную мысль мою верю. Она именно состоит в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда, на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал… и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово… Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны: большею частию они требуют, в весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего».

Именно так, жадно следя за судьбами персонажей и за мыслями, которые были созвучны самым главным злободневностям, Иван Петрович и упивался романом. Его увлечение Достоевским не знало перепадов. Позднее, в тридцать лет, он просто принялся сравнивать себя с Иваном Карамазовым и, когда писатель умер, поклялся следовать его заветам. А этот роман был для него злободневен, как газетный фельетон.

«…Нет, батюшка Родион Романович, — восклицал в нем писатель устами мудрого Порфирия Петровича, — тут не Миколка! Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное, нашего времени случай-с, когда помутилось сердце человеческое; когда цитируется фраза, что кровь „освежает“; когда вся жизнь проповедуется в комфорте. Тут книжные мечты-с, тут теоретически раздраженное сердце; тут видна решимость на первый шаг, но решимость особого рода…»

И все читавшие эти строки — уже не в июльской, в августе вышедшей книжке журнала, а в другой, в ноябрьской, — знали, о чем и о ком там речь. Уж недаром не только в родном отечестве, но и в другой стране этот роман был назван потом «историей болезни России». Ведь сколько лет, с крымской катастрофы, говорили, что Россия больна; одни надеялись, что принесут плоды уже принятые средства, а другие принялись искать новые, даже хирургические. (Поди-ка докажи папаше, что ты минешь сей путь!..)

Но ведь не одного писателя Иван Петрович избрал себе в учителя, а двух, и к тому же непримиримо, казалось бы, противостоящих. И на вопрос, что делать, чтобы проложить путь к выходу, он отвечал себе по Писареву.

Достоевский предлагал исцеление религией, нравственным самоочищением, объединением вокруг православной церкви. Папаша Петр Дмитриевич был, конечно, во всем с писателем согласен, а Ивану Петровичу, уже тоже профессионально в религии сведущему, этот путь не представлялся надежным. Он детально знал технологию культа, противоречия догматики и те стороны церковного быта, что укрываемы от мирских очей, и он еще не сросся с церковью, как отец. Наконец, бездейственность религии была несовместима с его темпераментом. А кроме того, он ведь сделался настоящим «реалистом», верящим во всемогущество положительной деятельности и особенно науки.

И он отверг бога. И очень испугал этим отца.

Уже в старости Иван Петрович обронил, что именно в эти годы, в семинарии, увлекшись Писаревым, его всесокрушающим сомнением, он задал себе вопрос: «Если бог создал мир, то кто же создал самого бога?..» Вопрос бил по первым положениям катехизиса: «Кто называется Вечным? — Тот, кто не имеет ни начала, ни конца, но всегда был, есть и будет. — Вечен ли мир? — Нет, он получил начало. — Из чего Бог создал мир? — Из ничего. Словом своим…» И с этого, по словам Ивана Петровича, начался его «афеизм».

Пожалуй, он все-таки упростил путь, которым пришел к полному отрицанию бога. Прежде чем капля переполнит чашу, в чашу должно упасть много других капель. И фраза «…кто же создал самого бога?» важна лишь датировкой определенного этапа его эволюции. Все наверняка было сложнее. Ведь он не пришел тогда к другим «отрицательным идеям». И, так рано став атеистом и почти всю жизнь утверждая, что вера в бога несовместима с «рациональным миросозерцанием», Иван Петрович считал, что некоторым людям религия все же нужна: невежественным — как «нравственный тормоз», слабым — как утешительница.

И люди все-таки делились в его сознании на два разряда — на обыкновенных и на тех, «кто имеет дар или талант сказать в своей среде „новое слово“», — как у Раскольникова, как у Писарева, как у сотен тогдашних интеллигентов, одновременно мечтавших о постижении природной народной мудрости и цепеневших в ужасе перед народной темнотой.

Споры Ивана Петровича с отцом насчет избрания жизненного пути продолжались почти до самого отъезда в Петербург. И вот, можно сказать, почти перед отъездом отец вдруг в них оказался в крайне невыгодном положении: он утратил один из своих главнейших аргументов — довод о надежности профессии священнослужителя. Его подвел новый архиепископ, преосвященный Алексий.

Как раз осенью 1868 года рязанские священники надумали избрать Павлова-отца городским благочинным: при своем складе и красноречии он бы ревностно отстаивал их интересы пред владыкою. Но архипастырь, оказывается, косо смотрел на Петра Дмитриевича за то, что тот не толокся в его передней и осмеливался ему возражать, и через людей передал о. Павлову совет отказаться от баллотировки в пользу другого кандидата — о. Романского. Но Петр Дмитриевич совету не внял. Тогда владыка легонько нажал на самих избирающих, и священники тотчас прокатили своего защитника на тех выборах. Вот епископ и перевел нового благочинного Романского из кладбищенской церкви на открывшуюся вакансию в Борисоглебский собор, а Петра Дмитриевича — в кладбищенскую церковь, и его отличный приход Николы Высокого отдал своему родичу, сопляку, вчера рукоположенному в сан.

Петр Дмитриевич об архиепископе и его присных пыхтел на латыни: «Stultitia et stultis plena sunt omnia» — «Дураками и дурью все кругом полно». Но это же одно сотрясение воздуха. А ему-то пришлось всю жизнь свою менять. Перебираться в церковный дом при кладбище, дабы не терять доходов от новой должности. Ведь коли вздумается родственникам навестить старые могилки, так священнику следует быть на месте, умиротворить скорбящих и получить причитающийся за литию рубль, из коего сорок пять копеек идут ему, диакону — тридцать, псаломщику — пятнадцать, а гривенник — алтарю. А тут еще он обнаружил, что в его отсутствие дошлый лазаревский диакон выдает себя дальним паломникам за попа и, накинув священническое облачение Петра Дмитриевича, самозвано служит литии у могилок, присваивая те рубли…

Пришлось спешить. Оставить старый доходный сад без постоянного своего глаза — на работника. Он стал искать арендаторов для старого дома. В нем выпросили разрешение остаться на год (оказалось — на два) Иван, Митя, Федя и компания. Мол, и семинария рядом, не надо дважды в день таскаться за семь верст киселя хлебать, и нет крику четырехлетнего Сережи и новорожденного братца Николеньки-третьего: покойнее готовиться к университету. Поступать туда решили все, кроме Федора. И еще на Никольской после уроков в своем первом классе допоздна околачивался третий сын — Петя. Он тоже уже и коллекции собирал — бабочек, птичьи яйца, — и всеми этими книжками увлекался… Все плыло из отцовских рук.

Прошение о выходе из семинарии Иван с приятелями подали в 1869 году, но им напортил все тот же владыка Алексий. По его указке бумаги отступникам были выданы лишь осенью, когда экзамены в университете уже прошли. Но все это время Никольская светелка пустила на самообразование. И осталось Петру Дмитриевичу истово одному в своей церкви молиться, чтобы господь, и пресвятая богородица, и Иванов святитель Златоуст упасли бы сына от пагубного влияния хитроумных столичных нигилистов. Даже осунулся перед расставанием, а ведь он, хоть минуло ему только сорок, был весьма дороден и бороду носил широченную, совсем протоиерейскую.

5

В августе 1870-го Иван Петрович приехал в Петербург и поселился на Васильевском острове — на углу Среднего проспекта и Первой линии, в доме баронессы Раль.

Первые дни его не оставляло ощущение чего-то нереального оттого, как бурно принялось обрастать плотью предприятие, много раз, шаг за шагом, рассчитанное, распланированное и теперь уже не в мечтах, а наяву начатое, чтобы повернуть свою жизнь поперек ветру, который дул ему прежде, как говорят, флотские, оверштаг.

Гигантское пространство в целых восемьсот верст, разделявших отчий дом и Васильевский остров, было поглощено за мгновение, состоявшее из двух дней и двух ночей.

Все земное, что сопровождало этот почти вневременной перенос, только оттеняло фантастичность — тряские зеленые двухосные вагоны третьего класса на обеих дорогах, Московско-Рязанской и начинавшейся от Москвы Николаевской, одинаково запыленные снаружи и заплеванные внутри; и узкие сиденья, особенно жесткие под мигание ночных свечек; и полупьяные откровенности попутчиков, плач гармоник и младенцев, храп и кислый дух заношенной одежды и вагонного клозета, кондукторские возгласы, свистки и колокола; и одинаковые, точно близнецы, станционные здания с одинаково голубым жандармом у каждого; и одинаковая станционная публика, выходившая погулять к приходу скорого, людей посмотреть и полюбопытствовать, как зовется низенький, замасленный, нагло щеголяющий латунными поршнями, поручнями и обводами локомотив встреченного поезда.

Здесь в полосе отчуждения от мира все вещи и действия обозначались особенно — словами морского обихода: стрелочники маячили машинисту сигнальными флагами и сигнальными фонарями, а поезд, медленно пыхтя, подходил к дебаркадеру, и сам локомотив имел имя — как корабль. Только морские пароходы и корветы носили имена великих или древних князей, богатырей, святителей или римских богинь, а пароход сухопутный вызывающе был наречен фамилией железнодорожного подрядчика: «С. Поляковъ». Оно красовалось на паровозе, как на банковском распоряжении или государственном подрядном контракте, полученном за невообразимые взятки. А как только оно возникало на контракте, вмиг уже начинали рубиться просеки в лесах, и степи уставлялись геодезическими вехами. И целые деревни, забросив тощие пашни на бабий присмотр, в несбыточной мечте сколотить деньгу на обзаведение шли гатить болота, возить землю для насыпей, таскать шпалы и рельсы, связывать лесобиржи и хлебные пристани со столицами и с Европой и совершенно алхимически перевоплощать гравий путевого балласта в оборотливые миллионы — не для них, конечно, а для автора того незатейливого росчерка и для его прилипал.

…Паровоз примчал к дымному лесу фабричных труб, выросших на северных болотах, к сквозным коридорам проспектов, заново обстраивавшихся зданиями банков, торговых, доходных и публичных домов. Зеленый вагон вытряхнул из пыльного своего нутра на столичную вокзальную пристань почти всю Никольскую светелку. Не было Мити, ему еще год следовало проучиться, и кузена Феди, — слава богу, хоть аттестат получил и дяденька исхлопотал ему приличный сельский приход.

У Терского родня жила на Охте. Быстров с Чельцовым отправились на первое время по рекомендации добрых людей в дешевые номера на Лиговке. А Иван Петрович — на Литейный: там жил с семейством двоюродный брат мамаши и тетеньки, дядюшка Васильев, — управлял двумя доходными домами.

В родственной квартире Иван Петрович выпотрошил на столичный стол плетеную корзинку с гостинцами родне и дорожным провиантом, напасенным ему в дорогу в таком количестве, будто путешествие происходило в ломоносовские времена. Невпопад ответил на вопросы о маменькиной мигрени, тетенькиных постояльцах и папашиных хлопотах. Пришел все-таки в себя и переоблачился в сюртучную пару, справленную ему для новой жизни в лучшем рязанском модном магазине Штейна с хорошей скидкой. Магазинщик всячески угождал папаше: тот обратил его в истинную веру и даже сделал старостой Лазаревской церкви. Сюртук был пригнан на Ивана Петровича под личным наблюдением хозяина. Родичи Васильевы оценили солидность, которую он придавал облику; только одиннадцатилетняя Зиночка, по-столичному бойкая, пискнула, что настоящие студенты такого не носят, а носят пледы.

То была единственная тень тех первых дней. Родительский барьер был позади. Здесь предстояли новые, но далее все пошло так гладко, что Иван Петрович суеверно ждал, когда же и что сорвется. Не срывалось.

В университетской канцелярии молодых людей с прошениями оказалось видимо-невидимо: был последний перед приемными испытаниями день. Ждать предстояло добрых два часа. И они своей компанией вышли из университета — пройтись без цели, оглядывая дома, дворцы, привыкая к многолюдности, к бурному движению. Тут, даже не на Невском, а на удаленных, казалось бы, от городской сердцевины линиях острова, не успевала одна карета свернуть за угол — уже катила другая, или лихач, или дроги с товаром.

И вдруг посреди такого кипения в доме с табличкой, на которой значилось вельможное имя владелицы, увидел прилепленный хлебом к стеклу белый билетик «сдается комната» — место-то какое! Комнату сдавала, конечно, не баронесса и не ее управляющий, а вдовая немка, коммерции советница, арендовавшая девятнадцатый нумер в том доме. Она назначила с Ивана Петровича и Коли Быстрова — компания уговорилась расселиться по двое — за комнату и за самовар утром и вечером по семи с полтиной в месяц: все-таки перекресток Среднего и Первой линии и окна не во двор, не на помойку, а на улицу. Васильев потом бранил его, что снял квартиру, не спросясь знающих людей: хоть в Санкт-Петербурге, как во всякой столице, квартиры дороги, однако на Петербургской стороне, подальше от Каменноостровского, на травяных деревенских, будто в Рязани, улицах комнаты были даже на три и на пять рублей дешевле. А у василеостровских немцев цены тем дороже, чем ближе к университету. Но Ивану Петровичу очень хотелось жить близ университета. Это потом он, пообвыкнув, понял, сколь сие неважно. А поначалу петербургские расстояния после привычных рязанских казались огромными. В нем бился первозданный трепет провинциала опоздать к откровениям науки, ради которой он приехал в северную столицу. Вот и отсек от своего будущего бюджета стоимость пяти-шести, а если самых дешевых — то и десяти обедов, хоть и знал о некоторых предстоящих ему трудностях.

Со следующего дня вся их компания начала держать экзамены. И там тоже все было гладко. А 31 августа 1870 года совет Императорского Санкт-Петербургского университета собрался на заседание, посвященное делам нового учебного года, и его превосходительство Карл Федорович Кесслер, университетский ректор, начиная заседание, сказал, что по делу и по обычаю совету надлежит в первую очередь утвердить зачисление в университет выпускников казенных классических гимназий, подавших о том прошения. Далее ознакомиться с результатами приемных поверочных экзаменов, которым были подвергнуты выпускники иных учебных заведений, и тоже утвердить зачисление новых студентов.

Ректор передал слово главе экзаменационной комиссии профессору Благовещенскому. Доклад Благовещенского был крайне серьезен. Нигде более, как на этих экзаменах, не становятся так ясны огрехи значительной части отечественного просвещения, ибо здесь к его результатам прикладываются мерки, рожденные не в самих учебных заведениях и не в умах их попечителей, а в высокой университетской науке. Наука же требует развитости мысли и реальных первичных знаний.

Состояние этих первичных знаний глава комиссии анализировал по категориям школ, из которых пришли на экзамены юноши: отдельно — из военных гимназий, отдельно — из частных гимназий и пансионов и, наконец, — из семинарий (семинаристов в том году экзаменовалось 129 душ).

«Наибольший процент не выдержавших поверочных испытаний приходится на долю духовных семинарий, — сообщил Благовещенский. — …Ученики духовных семинарий по умению письменно излагать свои мысли никак не уступают воспитанникам гимназий; что же касается сведений литературных, то в некоторых провинциальных семинариях они неудовлетворительны по все еще сохранившейся за ними привычке считать сочинения некоторых авторов, например Гоголя, запретными для воспитанников… Познания экзаменовавшихся по русской истории, несмотря на весьма умеренные требования экзаменаторов, оказались весьма шаткими… особенно у учеников духовных семинарий».

Члены университетского совета задумчиво чиркали карандашами. На лежавших перед каждым листках бумаги появлялись росчерки подписей, цветочки, лошадки — иногда с гусарами на них. А то просто квадратики и кружочки. В дальнем конце стола, где шепот уже не мешал докладчику, стратеги тихо обсуждали, как Мольтке теснит Мак-Магона от Вердена к Мецу и что Наполеону III грозит участь его дядюшки. Было известно, что сейчас докладчик предложит и все согласятся в очередной раз довести упомянутое до ушей графа Дмитрия Андреевича, благо он един в двух лицах — и министр просвещения, и обер-прокурор святейшего синода. Да, довести и попытаться все-таки втолковать ему наконец, какой голод испытывает наука, не получая нужных ей свежих сил. Тем более государь на недавних юбилейных торжествах университета высказал столько заботы о науке, даже милостиво пожаловал изрядное число новых стипендий для талантливых, но малоимущих студентов… Предугаданное было предложено. Ректор Кесслер принес членам экзаменационной комиссии благодарность за их труды. Выводы из доклада во благовремении были принесены на стол графу Дмитрию Толстому, и на них тотчас было в очередной раз экзекутором помечено, что бумага оставлена министром без последствий.

А Иван Петрович и его однокашники по Рязанской семинарии Николай Быстров, Иван Чельцов и Николай Терский назавтра, в первый день учебного года, обнаружили свои имена в списках счастливцев. Им повезло — Рязанская семинария оказалась воистину одной из лучших в стране. Их учителя не считали запретными ни Гоголя, ни даже Тургенева. Да и сами они явились на экзамены не с кондачка. Они всерьез занимались самообразованием почти все пять лет, а последний год особенно.

Казалось, тут бы и покончить с историей поступления Ивана Петровича в университет. Но на прошлых страницах был как бы невзначай обронен неразъясненный намек о барьерах, его ожидавших, и на то, что был некий особый план и Иван Петрович волновался, будто этот план не удастся.

Так вот, после зачисления Ивану Петровичу, заметим, нужно было решить два материальных вопроса: получить освобождение от платы за обучение (сумма для него немалая — пятьдесят рублей в год) и изыскать деньги, на какие он будет жить. К его личному делу университетским канцеляристом было приобщено особое свидетельство, в котором городской благочинный протоиерей Харлампий Романский удостоверил бедность его отца. Свидетельство было написано высоким, экспрессивным слогом, полно красочных аргументов и несколько расходилось с истиной.

Отец Харлампий написал, что священник Павлов обременен большой семьей и это было полной правдой, — но он написал, что доходу Петр Дмитриевич от исправления треб в кладбищенской церкви имеет около трехсот рублей в году, а это было уже третью или, может быть, четвертью правды. О других должностях отца благочинный просто не упомянул, зато посетовал, что дом священника Павлова теперь расположен далеко от центра города и залучить постояльцев туда трудно, а с дома еще вносится налог в казну и в земство (доходное владение на Никольской оказалось Романским как бы забыто). Перед Петром Дмитриевичем благочинный чувствовал себя не очень ловко да еще памятовал, что судьба переменчива. Он очень старательно поработал над свидетельством и увенчал его выводом, что, по всему изложенному прежде, священник Павлов не сможет вносить плату за обучение своего сына Ивана, если тот будет зачислен в Императорский Санкт-Петербургский университет.

В университетскую канцелярию каждый сентябрь такие свидетельства сыпались десятками, и обычно они подавались вкупе с двумя видами прошений: от первокурсников — об освобождении от платы, от второкурсников — о стипендии. А после того как ректор высказывал то или иное суждение на очередном заседании университетского совета, означенное суждение докладывалось и получало ход.

День следующего заседания был известен — в том сентябре он приходился на 17-е число. Все студенты, чья бедность была официально удостоверена, подали свои прошения в первые же дни месяца, а Иван Петрович специально медлил. Только взял у инспектора удостоверение на право свободного проживания в столице, прописался в полицейском участке, а с главным все медлил.

Наконец на десятый день занятий он пошел в канцелярию и подал прошение. Одно. Он считал, что не может подать сразу два и не может подать это свое прошение раньше. Солидней было подать его даже позднее — просто условия не позволяли более ждать.

То был дипломатический демарш — самый важный и самый скользкий этап его плана достижения намеченной цели, до сих пор бывшего тайным, но сейчас все фигуры окажутся у нас разоблачены, а все умолчания оглашены.

«Его превосходительству Господину Ректору Императорского С.-Петербургского университета студента того же Университета Юридического факультета 1 курса Ивана Павлова

ПРОШЕНИЕ

Рассудивши заниматься естественными науками, покорнейше прошу Ваше Превосходительство переместить меня с Юридического факультета на Физико-математический по естественному отделению.

1870 года, сентября 10 дня.

Студент Иван Павлов».

Не правда ли, это все-таки неожиданность, что Иван Петрович поступил сперва на юридический — в это левое «атласно-палисандровое» отделение храма науки, где толчется «пестрая толпа» римского, гражданского, уголовного и государственного права?.. Ведь только проглотил Льюисову «Физиологию обыденной жизни», и все уж было решено: не левое, а правое отделение храма. Не зубы ископаемых слонов, а «истины человеческого тела»!.. (Уже знаменитейший, старенький — в семьдесят, в восемьдесят — он открывал Льюиса, который всегда был у него на полке, и, тыча в страницу со схемой пищеварительного тракта, нарисованную самим Клодом Вернаром, смеялся: «С нее-то все и началось!.. Так-то, господин…»)

И когда достал-таки исходивший уже чуть ли не пол-Рязани, замусолившийся, истершийся от читательской жадности номер «Медицинского вестника» с сеченовскими «Рефлексами головного мозга», то все проштудировал и насладился этой радостью свободной мысли. Все понял — так казалось. Ему еще многое предстояло познать, чтоб ощутить ту книгу до конца. Но, во всяком случае, в спорах о душе он принимался теперь цитировать на память еще из Сеченова:

«Для нас, как для физиологов, достаточно и того, что мозг есть орган души, то есть механизм, который… дает в окончательном результате тот ряд внешних явлений, которыми характеризуется психическая деятельность».

«Для нас, как для физиологов»! Ведь Иван Петрович, черт побери, себя уже почти им чувствовал.

И еще:

«…Смеется ли ребенок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге — везде окончательным фактом является мышечное движение. Чтобы помочь читателю смириться с этой мыслью, я ему напомню рамку, созданную умом народов и в которую укладываются все вообще проявления мозговой деятельности. Рамка это — слово и дело».

В спорах о душе — они в тогдашних компаниях были горячи и бесконечны — Иван Петрович, натурально, настаивал на сеченовском единстве и полной взаимозависимости слова (как мозгового отображения действительности) и дела, которое есть рефлекторный мышечный ответ на действительность.

Но, увы, в столь кардинальном вопросе, как избрание поприща, слово и дело у него, оказывается, поначалу разошлись. Их единство следовало восстановить.

Правда, этот факт, неожиданный для читателя, не показался чрезвычайным профессору Кесслеру, когда ему доложили о прошении студента Павлова. Произошло это, как свидетельствует источник, 15 сентября.

Нарисуем в воображении кабинет.

На одной стене — портрет Петра I и царствующего Александра II.

На другой — небольшой дагерротип великого Карла Бэра.

Письменный стол, огромный как Марсово поле.

И удобное кресло.

Ректор сидел в нем очень прямо. Меж отворотами синего вицмундирного фрака с золочеными орлеными пуговицами, под самым горлом, виднелся орден святой Анны: красные лопасти крестика подпирали седоватую бороду клином.

Карл Федорович был ректор не назначенный, а выбранный университетским советом по либеральному уставу. Сухого чиновного педанта, как понимаете, по такому уставу постараются не выбрать. А Кесслер был хороший лектор и крупный ученый, один из родоначальников российской зоогеографии: это он собственноручно пополнил библиотеку отечественной ихтиологии и орнитологии очень точными описаниями птиц, водившихся тогда и в Крыму, и в северных русских местностях, и в тамошних реках.

Он очень высоко чтил порядок и в ректорстве своем блюл букву университетского устава, а как большинство немцев обрусевших был горячий российский патриот и с присущей ему некоторой сентиментальностью мечтал о рождении в заведуемых им стенах новых собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов. И ко всем делам — в том числе и студенческим — он подходил вдумчиво. Когда правитель канцелярии доложил среди прочего, что вот есть еще прошение студента Павлова о переводе с 1-го курса юридического на 1-й курс естественного отделения физико-математического факультета, Карл Федорович сразу осведомился, что за студент. Оказалось, из семинаристов, но полагавшиеся для юридического поверочные испытания по русской литературе и истории сдал весьма хорошо. Говорит, что ходит к естественникам на лекции — там учатся его друзья детства — и будто бы считает, что сделал серьезный промах.

И Карл Федорович задумался: разрешать или не разрешать?

Иван Петрович знал, что ректор об этом задумается, — все дни, пока его прошение лежало и ждало, боялся этого. Вспомнит — и сразу примется нервически шагать по комнате в доме баронессы Раль. У его сожителя Коли Быстрова в глазах мелькало — так он метался, теребя свою пушистую русую бородку: «Разрешит или не разрешит?» (Борода была не запущенная по-семинарски для приобретения «образа божия», а подстрижена вроде как a la Писарев, только без усов.)

А Кесслер, которому такие прошения докладывались каждый год, тихонько покачал головой: ну вот, опять — молодость, экспансивность, переменчивость настроений! То ли юноша не мог сразу определить свое призвание, то ли изменил было своему интересу под влиянием минуты, — быть может, от рассказов о лаврах и о высоких гонорарах, достающихся присяжным поверенным… Как знать, может, из него выйдет хороший естественник, но все упирается в порядок, который Карл Федорович чтил по-немецки. Вот в заграничных университетах порядок другой. Там нет экзаменов. Записался в студенты — и ходи с факультета на факультет, хоть двадцать лет ходи, только плати за каждый год. А здесь семинаристам полагаются испытания, и проситель экзамены сдавал только для юридического. На физико-математическом надо бы еще сдать математику, и по ней-то проситель подобающего испытания не прошел.

Зная, что сегодня в этот час должна решиться его судьба, Иван Петрович направился было уже по знаменитому длиннющему университетскому коридору, что во втором этаже, к канцелярии, чтоб дождаться, когда выйдет от ректора ее правитель, и узнать свой приговор. И тут случилась беда — у него на штейновском сюртуке оборвалась пуговица. У демократической части университетских, особенно уже у старших студентов, небрежность в одежде была даже как бы обычна — бедность не порок, — а у иных не бедных даже модна. Не то что без пуговицы ходили, но и в пятнах, и в косоворотке под пиджак, и вообще поэтический беспорядок под пледом через плечо… Но он был новичок-первокурсник, еще не проникся духом, а сейчас особенно трепетал начальства, которому вся эта небрежность вряд ли уж так симпатична. Он побежал — благо недалеко — на квартиру пришивать свою пуговицу, и все думал, как вот сейчас доложат ректору его прошение, и точно знал, что ректор обязательно подумает про экзамен по математике. Потому что на самом деле вся история с поступлением туда и переводом сюда была затеяна именно из-за него. У него уши горели от стыда, когда подавал свое прошение, — так вся эта история шла вразрез с идеей служения одной только истине. Ну, когда речь о плате за обучение или бы о стипендии — там резоны, что от государства не убудет и он свое отечеству отслужит. А здесь-то ведь сам лгал! Довод в прошении — «рассудивши заниматься естественными науками», якобы родившийся на второй неделе ученья, был такой же фикцией, как и описания отцовской бедности, раскрашенные пером благочинного Романского, который, кстати, и преподавал в его классе математику — вдобавок к основному промыслу — не очень складно. А у них при либеральном-то порядке «можно было быть плохим по одному предмету и выдвигаться по другим» — и без осложнений. Лишь узнав, что без математики не попасть на естественное отделение, он ухватился за нее — да поздно. Даже за последний год, целиком посвященный подготовке к экзаменам, не смог догнать Быстрова и Чельцова, у которых математические способности оказались так хороши, что им и Харлампия в учители было достаточно. Они экзамена не побоялись и выдержали. А он боялся, что не выдержит, и не стал держать. И осталось одно — придумать всю эту хитрую цепочку, а если ректор разрешит ему перевод, тотчас подать покорнейшее прошение об освобождении от платы. Нельзя ведь, чтобы на одном заседании совета были сразу два твоих прошения. А до следующего заседания не отложить — уже срок выйдет. Конечно, две недели — время для серьезных раздумий несолидное, но бог с ним, когда такая охота добиться своего!..

Об Иване Петровиче уже рассказано, и как он дрался, как учился, что думал, читал, цитировал, мечтал, как хитрил.

Не было сказано одного: как жил. А был он при всем прочем совершенно не от мира сего, совершенно отстранен всю жизнь от малейших мирских забот. Вот, прибежав домой, взял он у хозяйкиной кухарки иглу и нитку. А ведь та пуговица была первой в его жизни, которую предстояло пришить самому. Прежние все двадцать лет если не мамаша, не тетенька, не прислуга, то ему их Митя пришивал. И вот теперь здесь, в доме на Васильевском острове — этом, как писал один публицист, «отсыревшем подоконнике окна в Европу», — Иван Петрович неловко втыкал иглу, путался в длинной нитке, втыкал снова и вдруг ощутил такое свое одиночество и незащищенность, что даже расплакался в бороду.

А быть может, именно тем временем Карл Федорович Кесслер подумал: мол, если он сейчас откажет просителю, то малоимущий юноша, из которого вдруг может выйти добрый естественник, зазря потеряет год. И поскольку он был не только немец, но еще и россиянин, то искони знал, что самое высокое подтверждение порядка — это возможность облеченных властью лиц делать из него исключения. Судьба Ивана Петровича решилась быстро. Не более, а то и менее полуминуты прошло от мгновения, когда Кесслер задумался, до момента, когда он продиктовал докладчику резолюцию: «Определено: переместить Павлова на 1 курс естественного разряда».

Узнав через час свою судьбу, Иван Петрович чуть ли не до потолка подпрыгнул там же, в канцелярии. Правитель очень сурово на него посмотрел, но новое прошение — освободить от платы, — конечно, принял. Даже посоветовал написать, что оно исходит от студента уже физико-математического факультета.

Но позднее Иван Петрович совершил другой серьезный промах: зимою на каникулах он имел неосторожность рассказать братцу Мите не только о всех треволнениях, но и об той пуговице и тех слезах. И Дмитрий Петрович сделал из истории концертный номер «Как Ванька пуговицу шил». И постоянно показывал его в компаниях: первый год — в семинарской, начиная со второго — в студенческой, а со временем — и в профессорских компаниях. Впрочем, его подтрунивание не казалось Ивану Петровичу обидным. Да ведь в предыдущем столетии пролить слезу считалось много менее зазорным, чем в XX веке, так мало склонном к сантиментам.

…Итак, в итоге он достиг того, что хотел, всего при небольшой издержке, которой стал тот Митин номер. И проблема хлеба насущного постепенно устроилась. Большим достатком, конечно, не пахло, но жаловаться было все-таки грешно. Сентябрь прошел на рязанские деньги. В октябре испросил и получил от университета пособие — дали двадцать рублей. (Кстати, в следующем семестре он снова испросил пособие, но получил уже десять рублей.) Но не на пособие он жил! На репетиторство. Осмотрелся. Приобвык и нашел уроки — он их давал с удовольствием. Как раз граф Дмитрий Толстой, дабы отвадить от учения малоимущих людей, а учившимся не оставить времени на думание, стал в гимназиях заново насаждать трудный греческий язык, изымая при этом из хрестоматий тексты про демократию, тираноубийства и иную древнюю крамолу. А в греческом Иван Петрович был силен! Еще раз или два ему достались переводы с немецкого, за них платили по шести — восьми рублей за печатный лист, но и эти деньги не валяются. В их семинарии немецкий язык был хорошо поставлен, и в Петербурге Иван Петрович сразу принялся изрядно его штудировать — как не штудировать! Некоторые учебники — «Физиологию» Германа и «Физиологическую химию» Кюне — Сеченов, правда, уже перевел на русский, но анатомические атласы и физиологические научные журналы, главные, почти все были на немецком.

Он выдержал фасон и денег у отца в тот год не попросил ни разу. Петр Дмитриевич, правда, кое-что к рождеству и к пасхе послал, но это уж он сам надумал. И, кстати, когда в следующие годы Иван Петрович решил не растрачивать себя на заработки и жил только на стипендию, которой он со следующей осени добился, сначала — на университетскую, по пятнадцати рублей в месяц, а с третьего курса — на императорскую, по четвертному, то у него денег все-таки было не больше, чем набежало в тот год от уроков и переводов. Правда, на стипендии, даже на самой маленькой, ему жилось легче — приехал Митя и взял все хозяйственные заботы на себя. А сам он любую сумму никогда не умел распределить рационально. Никогда не укладывался: ехал «день — на тройке, семь — пешком». Растратившись, отправлялся в «дешевку», в общественную студенческую столовую, и если пятиалтынного в кармане не было, брал чай и — ох, где вы, мамашины запеканки и пышнейшие блины с рыбой! — напихивался поплотнее бесплатным хлебом с бесплатною горчицей или тертым зеленым сыром. Даже катар желудка нажил.

Но и кухмистерские и «дешевки», горчица, катар, деньги и даже холера, навестившая в ту осень Петербург, — из-за нее советовали пить воду с красным вином и есть побольше чесноку, — все это не имело теперь почти никакого значения. Ведь он наконец коснулся той науки, которая способна решить в мире все! И, боже мой, какие люди развертывали ее свитки перед глазами… Одни имена их чего стоили! Это ж из-за них он поехал не в Москву, что под боком от дома, а сюда, чтоб учиться у самых славных, самых лучших профессоров! Не только на кафедре — их на улице счастьем было встретить и застыть в благоговении.

Первые недели, пока не иссякли рубли из той папашиной пачечки, он не мог удержаться от провинциального ротозейства и раза два или три уговорил приятелей зайти вечером в ресторанчик Кинчи на углу Большого проспекта и Первой линии — там любили ужинать университетские профессора в своей компании.

Забившись в угол, заказав стыдливо чаю и по полпорции селянки, стоившей здесь, увы, с расчетом на профессорский карман, глазели потихоньку, как едят и пьют даже вино — словно бы не боги, а обычные люди — сам Бутлеров, сам физик Петрушевский, сам знаменитый ботаник Бекетов и знаменитый краснобай протоиерей Полисадов, профессор православного богословия.

Да и просто по пути на зоологический практикум, пробиваясь сквозь галдящую разношерстную вечную толпу бесконечного коридора «Двенадцати коллегий», залитого светом бесчисленных окон, можно было вдруг натолкнуться на самого Менделеева с его чудовищно огромной головой, осиянной золотистыми, как у льва, волосами до плеч.

Менделеев с первых дней читал им химию. Аудиторию заполняли сразу все курсы — и не только естественники, но юристы, медики, даже филологи. А «лев», переворачивал свет, выстраивая неорганические элементы в жесткую сетку коренного закона, всего год назад им открытого, тотчас опубликованного и, как все говорили, уже признанного одной частью химического мира и еще пока не признанного другой его частью.

Со второго семестра Менделеев самолично в лаборатории на практикумах обучал их определять присутствие малейшей примеси медных солей по голубому окрашиванию раствора, к которому добавлен нашатырь, а по глубоко синему осадку «турнбульской лазури», вызванной красной цианистой солью Гмелина, присутствие закиси железа.

…Соль Гмелина, «турнбульская лазурь», колдовство титрований, кипячений, осаждений, прожигания кислотою собственных сюртуков. И неудалимая желтизна на пальцах — ее носили с гордостью как знак причащения к Ордену Химии. И еще в менделеевской лаборатории, в углу, возясь с колбочками, постоянно напевал свою любимую «Возле речки, возле моста…» темноволосый и темноглазый, рябоватый, очень обыкновенный с виду и очень углубленный в дело Сеченов.

Иван Михайлович всегда напевал, когда ставил опыты. В Медико-хирургической академии — так рассказывали — у него и его учеников просто был обычай во время работы петь всей лабораторией — хором. А теперь Сеченов без учеников мурлыкал один в углу. Было странно видеть там его, который потряс основы основ, чью зачитанную книжечку дожидались долгими неделями, — увидеть в ипостаси обыкновенного и очень неустроенного человека. Профессора без кафедры. Без жалованья. И оставшегося без того и другого добровольно — лишь в знак протеста, потому что уважаемый им зоолог Мечников не был избран профессором в Медико-хирургической академии по ненаучным соображениям. И теперь он, неслуживый, ходил сюда каждый день занятий, как на службу. И не ради службы, а ради науки, за которую ему не платили. Здесь, в лаборатории своего друга, Сеченов изучал химические и физические свойства азотистометилового эфира из ему одному понятного интереса. Иван Петрович был бы не прочь понять, почему так переменились интересы Сеченова, и вообще поговорить с ним о рефлексах, о «слове и деле». Но сперва не хватало смелости, а потом Сеченов уехал в Одессу.

А физиологию Ивану Петровичу предстояло слушать только на следующий год, но зато у еще более знатного, чем Сеченов, ученого — у академика Филиппа Васильевича Овсянникова. Говорили, когда Сеченову в свое время было предложено баллотироваться в Академию наук, он отказался, сочтя себя для этого недостойным. Тогда баллотироваться предложили Овсянникову, и тот не счел нужным отказаться. В этом для молодого Павлова не было ничего странного. Он еще в Рязани вычитал у Писарева панегирик Овсянникову как одной из надежд русской науки и нашел ссылки на его работу о строении спинного мозга даже у самого Льюиса! А пока, на первом курсе, Овсянников читал анатомию. Он был благообразный, будто с иконы, и благожелательный. Вдумчиво раскладывал скучноватую дисциплину по полочкам, стараясь, чтоб все было понятным и наглядным.

В автобиографии 1904 года Павлов напишет, что пришел в университет во время блестящего состояния факультета: «…Мы имели ряд профессоров с огромным научным авторитетом и с выдающимся лекторским талантом». И лишь одного назовет своим учителем. В 1870 году это имя звучало еще скромно, три года спустя оно стало тревожно громким, а затем было совсем обесславлено вненаучной суетностью его обладателя.

Его учителем стал Илья Фадеевич Цион — фантастический человек. Блестящий физиолог-экспериментатор, анатом, гистолог и невропатолог. Реакционнейший публицист, единомышленник и крестник Михаила Никифоровича Каткова. Но о Ционе — особая повесть.

А в первый год именно они, не названные в воспоминаниях учителями, развертывали перед ним истины науки! Наслаждением было повторять их имена — Иван Петрович писал об этом в Рязань. И конечно, с восторгом написал, что получил пятерку по химии у самого Дмитрия Ивановича. Пятерку у Дмитрия Ивановича! Бог знает что! Он до самой смерти гордился той пятеркой.

И отец ответил ему на торжественной латыни: «Amabilime mi fili, quam gaudeo videre te progredi via cognitionis!» — «Возлюбленнейший мой сын, как не радоваться мне, видя твои успехи на путях познания!..»

6

Однако оба письменные восклицания — и сыновье, насчет пятерки, полученной у знаменитейшего химика, и отцовское, ответное, — прозвучали несколько позднее, чем полагалось бы. В Петербургском университете, как и в любом, переводные экзамены добрые люди сдавали весной, а Иван Петрович в тот учебный год все их сдавал осенью — в канун второго учебного года. Тогда-то и последовали восклицания. (Кстати, в тот же день, что и химию, он еще сдал на пятерку Полисадову богословие, но в этом для него уже доблести не было никакой.)

А в мае, когда однокурсники зубрили литографированные менделеевские лекции, он грустно поджидал у факультетской канцелярии прихода декана Бекетова. Добрый Бекетов и разрешил Ивану Петровичу перенести экзамены на осень по состоянию здоровья. Университетский казенный врач Успенский, свой брат попович, официально засвидетельствовал, что студент Иван Павлов «страдает расстройством нервов (neurosismus)».

Что за диагноз!.. Не чахотка, упаси бог. Не ревматизм и даже не катар желудка. Но невроз у него оказался серьезный, настоящий — болезнь чересчур прилежных учеников, результат перегрузки. В том 1870 году одним секретным циркуляром было приказано увеличить число обязательных практических занятий студентов — под непременным контролем преподавателей, — а другим циркуляром студентам было разрешено вступать в брак без ограничений и даже без соблюдения некоторых бумажных формальностей. В разделах, не подлежавших огласке, смысл обеих мер был сформулирован с полной прямотой — «для отвлечения учащихся от противозаконных выступлений». О женитьбе Иван Петрович тогда и думать не думал, но ловчить по-студенчески еще не умел, да и нужды не видел, оттого не пропускал ни лекций, ни практикумов, а после них ежедневно — урок для заработка, а после урока — сиденье за полночь над учебниками и анатомическими таблицами, этим бичом первокурсников-естественников. Все время в напряжении.

И вот тут еще свалились события, произошедшие в их маленьком кружке рязанцев-семинаристов, державшихся по-прежнему дружно и тесно.

Жили попарно — Иван Петрович с Быстровым, Чельцов с Терским. Так вот, из каждой пары с одним стряслась беда. И уж лучше бы два Николая пустились в раздолье столичных соблазнов — не таким бы страшным ощущалось происшедшее. Все люди, все человеки, с кем не бывало, коль в столице водятся однотипные соблазны и на толстый, и на тощий кошелек. Белоподкладочник, которому шли сотенные с родительского имения, лорнировал из кресел диву французской оперетки, тратился на букеты, кутил у Донона. Бедняк высиживал спектакль на галерке, если обхаживал диву — то из танцевального заведения близ заставы, если пил — то не шампанское по пяти рублей бутылка, а водку по шести гривен штоф или тверскую мадеру. С кем не бывало, так нет же!.. Коля Терский и Коля Быстров и мысли тогда не допускали о чем-либо таком. Не за тем они и ехали в столицу. У них было сознание долга. Только исполнить задуманное оказалось не по плечу.

К житейской самостоятельности все четверо были не приспособлены одинаково. Житье в Рязани, на Никольской, не походило на квартирование у василеостровской хозяйки, которой все равно, сыт квартирант или нет. Но и это не беда, а полбеды. Оказалось, что одно дело — читать, захлебываясь, научно-популярные сочинения и повторять, как «Ныне отпущаеши», строгие писаревские рассуждения о реальном деле, а другое — сами реальные науки с лавиной совсем неизвестных фактов, непонятных понятий, необычных образных систем и ни на что прежде не походившей логикой естественнонаучного мышления.

Отпраздновали общую победу, и тут выяснилось, что одному из кружка она не нужна, а другому непосильна.

Первым подкосило Терского. Реальность, к которой Коленька восторженно пришел, оказалась для него чужеродной. Здесь речь шла о системах отсчета, моменте количества движения, менделеевской точке абсолютного кипения, окислительно-восстановительных реакциях, о структурах в протоплазме, об эктодерме, мезодерме, цикле развития достославной пузырчатой глисты и сравнительной анатомии костей черепа или таза, например, лягушки и человека. И ничего нельзя было вывести, как в семинарском сочинении, из привычных соображений о позитивной деятельности даже из самого Великого Здравого Смысла, к которому нередко обращался славный евангелист их поколения.

Терский, как все, искренне любовался львиной гривой Менделеева. Поначалу старательно списывал с доски формулы. Удивлялся, что железо может быть и трехвалентным, и пятивалентным. Сунулся к Дмитрию Ивановичу с собственной теорией и был сурово осмеян. С досады проспал две лекции, и великое, как он твердо знал, дело химии утратило связность. И всякий раз, как он пытался прибегнуть к любимым отвлеченным рассуждениям, его осаживали: не стройте теорий «на пальцах». Вот, Николай Сергеевич, пробирка, вот весы, спиртовка, градусник, ареометр, гальванометр, — нечего болтать, надо работать. Или хуже: вот вам, господин Терский, скальпель — извольте, сударь, препарировать. А девятнадцатилетнего Николая Сергеевича тошнило от одной необходимости запустить руку в банку, обхватить там скользкую холодную живую лягушку и распять ее на препаровальной доске, приколов булавками дергающиеся лапки. И уж анатомический театр с его запоминающимся запахом привел в такое состояние, что Николая Сергеевича впору было самого расположить на свободном крашенном красной масляной краской и обшитом жестью столе с желобами для стока жидкости.

Но ведь Коле Терскому было отлично известно совершенно точное и безапелляционное мнение все того же Дмитрия Писарева о людях, не способных к естественнонаучным исследованиям, — все они совершеннейшие никчемности. Так чем же оказался на самом деле он сам, Коля?.. Ничтожеством. Абсолютно неспособным осуществить высокий идеал! Трех месяцев хватило, чтобы это переросло в истинную меланхолию.

Терский стал сказываться больным, да и вид приобрел соответственный. Лихорадки у него не было. Чельцов приносил поесть и табаку приносил. Иван Петрович тоже заходил с Быстровым — пытались развлечь, развеселить. Не получалось. Терский был безысходно тосклив, жаловался на навалившуюся слабость, головную боль, бессонницу. И впрямь не спал — Чельцов даже слышал, как он ночами плачет. (При окликах он отвечал, будто это от дремотного кошмара.)

Зря таскаться к врачам по семейным привычкам еще не видели нужды. Покой — лучший доктор. И верно — вскоре на пальто и полусапогах больного стали появляться следы его продолжительных, судя по грязи, походов, совершаемых по городу в отсутствие сожителя.

И вдруг обнаружили припрятанный в неожиданном месте револьвер с пулями!..

Какие шутки, когда газеты то и дело сообщали о самоубийствах! То стрелялся военный, то статский, то дочка какой-то помещицы приехала из Пензы, сняла номер в гостинице и вечером сразу пустила себе пулю из новехонького пистолетика. Студент-беложилетник принял яд. Студент-бедняк полез в петлю. Зарезался купец. Опять студент. Еще кто-то. Еще. Моровое поветрие!.. А ведь одного знали по кухмистерской — пусть шапочно. Другого — понаслышке.

Известия пришибали. О них не хотелось, а иногда и не стоило говорить громко. Ну, если обман в любви, или какая-нибудь афера, или щеголь заразился сифилисом, невесту заразил и таким путем решил со всем распутаться, то голоса не надо поднимать. А вот если студент-юрист наложил на себя руки после вызова во всесильное заведение у Цепного моста — так об этом надо было и тихо, и с оглядкой: нет ли в курительной лишних ушей…

И само по себе не выговаривалось громко о нацарапанных в предсмертных записках словах — про безысходность, про разочарование в деле, в цели, в самой жизни. Какие уж тут шутки!..

Всей компанией насели на Терского. Он поупирался. Расплакался. Признался: все, мол, так. Решил. Потому что сил нету. Принялись дальше допытываться, не влюбился ли безнадежно, не заразился ли чем, уж не связался ли с революционным кружком вроде пресловутого московского — со страшной круговой порукой, в каком убили сочлена-студента в гроте парка Петровской академии. (Сообщения о деле нечаевцев были еще кратки, но из секретного следственного дела в публику порядочно просочилось.) Или хотя бы вроде кружка в здешней Земледельческой академии, где ничего такого не было, зато вместе со студентами арестовали профессора химии Энгельгардта. Нет, слава богу, кружка не оказалось. Терский в меланхолии даже пропустил эти слухи мимо ушей. Своя беда свербила. Из-за нее не хотелось жить.

Револьвер тотчас продали, а самого Николая Сергеевича, не откладывая дела ни на день, поволокли на прием к врачу. К психиатру. Не к завалящему — чай, в столице живем! — к профессору Медико-хирургической академии Балинскому. Но вот что значит истинное светило! Балинский на первой фразе прервал. Тотчас спросил, где пациент учился прежде естественного факультета. Тотчас сам рассказал, как выглядит болезнь. И выставил диагноз не одному Терскому, а всем молодым людям, которые избирают будущую профессию не по своим природным склонностям, а из подражания моде: «Моды, молодые люди, бывают не только на дамские шляпки!.. Но и на роды занятий. Однако неподходящая шляпка в конце концов сносится. Да она и не давит. А дело, которое не по душевному складу, давит сразу. И оно — на всю жизнь!..» И прописал: успокоительную микстуру, холодные обтирания, прогулки и немедленный переход на гуманитарный факультет.

Три дня расспрашивали знакомых гуманитариев, чтоб, исправляя с опозданием ошибку, не сделать новой. Всем кружком вместо физики, ботаники, зоологии водили Терского слушать историю литературы к достопочтенному Оресту Федоровичу Миллеру. Даже гебраистику у Хвольсона и ту послушали. Она, правда, самой своей библейской материей слишком много напоминала о семинарии, но у Терского появился блеск в глазах: он перестал чувствовать себя круглым дураком.

Наконец наступила очередь лекции по уголовному праву. Читал сам Таганцев. Лекция была о преступлениях против жизни. Аудитория набилась до отказа. Таганцев с едким остроумием разбирал судебные казусы. Блистательно пел о принципе состязательности сторон. О достижении объективности в оценке вины, которую способен обеспечить только суд присяжных, высочайше введенный по великим реформам. Что бы ни говорил там Писарев, но неужто же это не положительная деятельность — утверждать справедливость! Терский загорелся, и все решилось. И все обошлось.

А с Быстровым не обошлось. С ним было по-другому. Он тянулся за Иваном Петровичем, зубрил все, что было нужно. Ему не давалось, а он тянулся, сидел ночами. Потом вдруг стал рассеянный. Потом начались какие-то несуразные поступки — Иван Петрович думал, что сожитель просто дурака валяет. Но однажды ночью Быстров разбудил его полюбоваться костром, который развел на столе из своих книг, тетрадей и одежды! (Причем — только из своих.) Почему-то он поджигал книги и прочее жгутиком, свернутым из пятирублевой бумажной кредитки, который запалил от свечи. Глаза белые, бессмысленные. Иван Петрович вскочил, погасил костер. От дыма и гама проснулась хозяйка и подняла панику. Иван Петрович кое-как одел приятеля и повез на извозчике в клинику Балинского — профессор был уже как бы свой, надежный. Глянет. Даст успокоительного. Мудрый совет. И все обойдется.

Приехали, а к Балинскому их даже не пустили: Быстрова сразу — в приемный покой и в палату. Сказали потом, что резкая перемена жизни и утомление спровоцировали дремавшую черную меланхолию — видимо, наследственную.

Происшествия с Терским и Быстровым порядочно издергали Ивана Петровича. Тут еще ему пришлось с той квартиры съехать: и платить за двоих не было смысла, и хозяйка-немка, напуганная помешательством одного постояльца, на другого стала подозрительно посматривать. Комнату он нашел на Петербургской стороне, в начале Съезжинской улицы, — хорошо, домик еще оказался похож на родительский, рязанский… И все же устал он от всего: совершенно не мог сосредоточиться. Вот доктор Успенский и посоветовал поехать домой отдохнуть и не морочить себе сейчас голову экзаменами.

Поехал Иван Петрович вместе с Терским — тому тоже перенесли экзамены, и с Быстровым, которого выписали из клиники. Его надо было отвезти к родителям: он стал безопасен, но какой-то совершенно пришибленный. А иногда опять начинал заговариваться. Настолько тяжко на душе было от этого, что первые день-два в Рязани Ивану Петровичу нет-нет да и лезла в голову шальная мысль: вдруг и он сам тоже спятит?..

Но минул второй день, минул пятый. Он отоспался. Отъелся на мамашинах оладушках. Отошел душой в привычной обстановке своей юности, не знавшей лиха. Стал собирать новый гербарий. Пошли опять жуки и бабочки — он их теперь, поймав, эфиром усыплял.

Принялся читать менделеевские и бекетовские лекции. На покое все великолепно раскладывалось в памяти. Потом уже — не одни учебники, а и всякие приятные книги. Повозился в отцовском саду. Сенокос начался. Прогулки в привычной компании. Пикники.

Лето пролетело, и поехали в обратный путь, в Петербург, уже в обновленном составе, без Быстрова: в том году в университет отправилось очередное семинарское пополнение — брат Митя, легкий человек, и Митины приятели. И уже с ними в поездке не было никакого ощущения вневременности, фантастичности восьмисотверстного пути. Просто пыль да копоть из паровозной трубы. Детский плач, вагонные запахи и станционные колокола. Обильная домашняя провизия. Неожиданная бутылка светлого стекла, совершенно чародейски откуда-то Митей извлеченная: «Ну что вы, братцы! Всего по единой. Для разговора». И нескончаемые разговоры.

Иван Петрович, Чельцов и Терский катили уже знакомым путем. А для младшего брата при его характере ничего не было в диковинку. Митя в поезде себя чувствовал так свободно, будто каждый год ездил в Петербург раза по три.

7

Заглянем снова в кабинет университетского ректора Карла Федоровича Кесслера.

В сентябре 1871 года, за два дня до очередного заседания университетского совета, при традиционном докладе правителя канцелярии ректор вдруг услышал о поступившем среди прочих ходатайстве студента 1 курса юридического факультета Павлова, который, «рассудивши заниматься естественными науками», просил переместить его с юридического факультета на физико-математический. Карл Федорович запнулся и спросил о студенте. Оказалось — он из рязанских семинаристов. Кесслер напомнил, что одного семинариста Павлова они в прошлом году уже перевели на естественный разряд. Оный бородатый студент — Карл Федорович заметил это — прилежно слушал лекции по общей зоологии и постоянно задавал на них Кесслеру весьма толковые вопросы.

Правитель подтвердил все, касавшееся того Павлова, который уже перешел на второй курс. Однако новое заявление исходило не от него, а от его младшего брата, который, как изволит Карл Федорович видеть, претерпел совершенно одинаковую эволюцию: сперва собирался в юристы, а спустя две недели решил посвятить себя, правда, не физиологии, как старший, а химии.

Карл Федорович помолчал. Проворчал, что этим братцам стоило бы заранее обдумывать свои намерения получше. И продиктовал все же прошлогоднюю резолюцию: «…Переместить Павлова на 1-й курс естественного разряда».

И каково же было его возмущение, когда спустя еще два года перед ним очутилось прошение еще одного студента Павлова, снова семинариста, снова из Рязани, тоже зачисленного на юридический факультет и тоже по истечении не то пяти, не то десяти дней рассудившего заниматься естественными науками, а именно зоологией! Тут Карлу Федоровичу изменили и его обычное служебное спокойствие, и мягкость:

— Этот Павлов — брат тех двух Павловых?.. Отлично! Пишите: «Определено разрешить перемещение только в случае успешной сдачи полагавшегося при приеме на естественное отделение экзамена по математике». У этих братьев-хитрецов недостало чувства меры!..

И хотя он был прав, зоолог Кесслер, выборный блюститель интересов ученого заведения, все-таки хорошо, что ему не пришло в голову продиктовать такую резолюцию три года назад.

Тут можно даже пофантазировать: мол, вдруг бы Иван Петрович остался на юридическом, да, проучившись там, вдруг бы он ощутил вкус к тамошним наукам, похерив — что невероятно — мечты о физиологии. Адвокат, такой, как Плевако или Карабчевский, из него никак бы не вышел, потому что даже самому честному адвокату приходилось хитрить и врать. Но правовед из него мог выйти не хуже Таганцева, на чьи лекции, кстати, он хаживал из интереса. Или неподкупный судебный деятель и писатель, как Анатолий Федорович Кони. И вот просто бы в отечественной физиологии и в нашей культуре не было бы Павлова-физиолога.

Но что было бы тогда? Конечно, наука есть наука, и в конце концов все открытое Павловым было бы открыто другими и развернулись бы в ней другие «драмы идей» — не такие бы, как при нем… И все же, если бы физиолог Павлов оказался вычтен из русской жизни, это было бы равно тому же, как если б из России был вычтен Достоевский или Лев Толстой. Наука ведь не просто сумма фактов — она окрашивается обликом личностей, ее делающих!..

Ладно, оставим фантазии — благо Карл Федорович отказал в переводе без испытания по математике не Ивану, а Петру Павлову. А Петенька выдержал экзамен отличнейшим образом: он был с математикой в ладу и на эту проторенную дорожку пошел лишь оттого, что незачем зазря экзамен сдавать, когда можно обойтись без этого. Каверза в том, что зоолог Кесслер поставил было этот заслон на пути своего будущего лучшего и любимейшего ученика.

Именно Петра Петровича Павлова и сам Кесслер, и его университетские коллеги — Модест Николаевич Богданов и Николай Петрович Вагнер — называли восходящею звездою российской зоологии. Восторгались его неутомимостью, последовательностью и ясной мыслью. И горько горевали, когда эта звезда безвременно закатилась!

Когда Петр сделал свои научные работы, Иван Петрович в университете уже не учился. Он его уже окончил. Но он, конечно, пришел на то заседание Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей, где Петя докладывал свои «Наблюдения над зубами молодых стерлядей». Иван Петрович в Обществе был уже фигурой весьма заметной и, как водится, не из-за работ, уже в те дни серьезнейших, а из-за дерзких и резких выступлений в прениях. (От него самому Овсянникову доставалось!) И Кесслер, проходя, остановился и сказал ему: мол, вот какую изящную эмбриологическую работу сделал ваш брат.

И конечно, он пришел вместе с Митей и всеми своими друзьями на то заседание, где Богданов говорил о второй и последней Петиной работе — о птицах Рязанщины (отличная коллекция, безошибочное и самостоятельное определение множества видов!) — и предложил работу опубликовать на благо науки и в память о Петре Петровиче Павлове.

Иван Петрович был весьма известен в 1902 году — уже о Нобелевской премии поговаривали. Как раз тогда вышел в свет 14-й том половцовского «Русского биографического словаря» (от «Павел преподобный» до «Петр Илейка»). В этом томе статьи о множестве Павловых: генерал Кесарь Павлов, лейтенант Михаил Павлов, исследователь Севера, какой-то древний Павлов — воевода в Кашире, еще — писатели, скульптор, богомазы, два доктора медицины. Физиолога Ивана Петровича там нет — в персоналию этого словаря живых не включали. И есть скорбная статья о Петре Петровиче, который совсем немного сделал — две небольшие работы, — но показал, что мог бы стать в ряду с великими.

И там даже есть скорбный рассказ о самом несчастье, о горестном декабре 1877 года.

Впрочем, Ивану Петровичу и без словаря было памятно, как они балагурили на перроне Московского вокзала, три брата, три кандидата Санкт-Петербургского университета. Иван — физиолог, чья судьба еще не определилась: прочная служба ему пока не светила, ибо петербургскими коллегами он был не очень-то любим, хотя признан уже самими Гейденгайном и Пфлюгером. Дмитрий — химик, ассистент Менделеева, коллежский секретарь по министерству просвещения. Двадцатипятилетний Петр — зоолог, тоже удостоенный золотой медали за диссертацию, еще без чина, но уже штатный сотрудник университетского зоотомического музея и уже жених, обрученный в Петербурге с троюродной сестрицей Зиночкой Васильевой. Петенька с ней занимался взаимным обучением, она сделалась к тому времени очень миленькой, ей шел уже восемнадцатый.

И братья, и Зиночка провожали Петю в Рязань — встретить рождество и Новый, 1878 год в родных пенатах, порадовать стариков. В кармане Петра Петровича лежал заграничный паспорт — восходящую звезду первым из ученых братьев откомандировали в Германские университеты совершенствоваться в науке и готовиться к профессуре. Сразу после праздников — в дальние края.

Ни у кого никаких предчувствий!..

Утром 30 декабря Петр отправился на охоту: на прощание перед поездкой решил добавить в университетскую коллекцию пару-другую хороших птичьих чучел. Четырнадцатилетний Сергей, конечно, увязался за ним. Иван Петрович в это время ставил опыт в лаборатории профессора Устимовича: поил собаку вкусно пахнущим пойлом, измерял, как меняется кровяное давление от водной нагрузки.

…А в Рязани — вдруг чьи-то сани под окнами, шум, хлопанье дверей, тревожный топот, истерические крики. И сбивчивый Сережкин рассказ…

В биографическом словаре, в той статье, Модест Петрович Богданов из деликатности слегка переиначил происшедшее. Он там написал, что четырнадцатилетний Сергей, намаявшись в сугробах, устал и Петр Петрович просто решил взять у него ружье, да взял не глядя и зацепил курком за ягдташ. Однако тут любой охотник легко рассудит: как бы низко ни висел ягдташ, дуло длинного тогдашнего ружья никак не могло очутиться там, где очутилось.

Иначе было. Сергей, оступившись с тропки, провалился в яму под снегом, и Петр сказал: «Ладно. Давай твое ружье». Сергей протянул. Петр взял за дуло. Приклад в руках у братишки. Крикнул: «Держись крепче!» — и дернул. И — выстрел. И все. Весь заряд — в упор. В правый бок…

Через сутки, в новогоднюю ночь, российская зоология утратила свою надежду. Семья — своего Петеньку. Петербургская невеста Зиночка — жениха.

Кстати, произнося речь в память Петра Петровича на заседании Петербургского общества естествоиспытателей сразу после его смерти, Модест Николаевич Богданов и сам так все в ней рассказывал, а вот написать, как было в самом деле, в 1902 году, столько лет спустя, в солидном издании для Богданова означало вновь казнить Сергея, уже отца семейства и как-никак священника, за то, что он стал невольно причиной смерти брата. Вот и переиначил из деликатности.

Иван Петрович всю жизнь твердил, что из всех них, братьев Павловых, Петр был самым талантливым:

— Мой Петя был очень способный человек. Много способнее меня!..

Жить они не могли друг без друга — эти братья Павловы.

1974

В. Карцев

Одиночество в толпе портретов

Был момент в жизни, когда я решил круто переменить профессию. Переменить профессию! Да представляете ли вы, что это значит? Это — переменить место работы, переменить строй жизни, переменить шкалу ценностей, переменить круг друзей и знакомых, изменить судьбу. Изменить все… Я торжественно поведал о решении близким людям, людям более далеким и вовсе безразличным — и поразился. Голоса и глаза других ясно сказали: «Ну что ж, старик, дерзай. Посмотрим. Поддержим. Вытащим, в случае чего».

Как — посмотрим? Как — поддержим? Как это — вытащим? Я так сильно изменился, изменился мир для меня, и что же — ничего не произошло? Не замерли толпы, не раскололось небо, не задрожали поющие трубы, не пробудили холодную ночь пустыни тревожным рыком лысеющие львы, даже бумажка не слетела со стола, поколебленная ветерком вечности? Воздействуем ли мы на мир вообще? Изменяют ли мир незаметные единицы, не отмеченные печатью гения и сопутствующими ей страданиями и славой? Ужели забыты навсегда и уже ничто не способно вернуть их имя миру? Влияют ли на грядущее брошенное тобой слово, твое имя, твой поступок, восстанут ли твои неповторимо случайные черты в портрете потомка? Как далеко проникли в поры вещей, изощренную фабулу явлений и тонкую структуру соотношений мягкие путы детерминизма?

Эти и подобные вопросы мучительно и напрасно утомляли мой возбужденный мозг, пока я не решил обратиться к вопросам, дотоле расплывчатым и неясным, а ныне властно восстающим в сознании и требующим внимания, к изучению людей и их судеб, к поискам незримых законов и связей, приводящих к возвышению одних и забвению других. Проблема биографии как проблема научная — вот что взволновало меня, как может взволновать любовь, как слепит тревога, мучит не родившаяся еще мысль. Возможна ли теория биографии? Возможно ли рациональное постижение столь нерационального сущего? Как можно забыть о непостижимости музыки, красок, слов, поступков, составляющих гармонию Судьбы? Не будет ли поэтическое постижение жизни более возвышенным и точным, не окрасятся ли дотоле туманные горизонты, не запоют ли в унисон души Героя и Читателя, когда лейтмотив Судьбы обретет нетронутые ранее обертоны? Так приходит мысль не просто о познании судьбы, но ее художественном постижении, способствующем научному анализу.

Теоретики научной биографии уже довольно давно научились уверенно отыскивать на ладони каждого ученого три линии. Линию логики науки. Линию научного сообщества. Линию самого ученого. Лишь сплетаясь, эти линии дают линию Судьбы.

Мысль о влиянии других судеб на судьбу героя не может оставить равнодушным, ибо вызывает к жизни сонмы новых действующих лиц, казалось уже навсегда померкших в ослепительном сиянии гения, и я, осмелев, написал даже научную статью, где в полемическом задоре доказывал, что лишь счастливое окружение, сложившееся вокруг одного из молодых талантов, стайкой выпущенных из Кембриджского университета где-то в середине прошлого столетия, позволило ему стать Гением с большой буквы.

Речь шла о Джеймсе Клерке Максвелле, одном из величайших физиков на земле, равном Галилею и Ньютону и вместе с ними построившем храм классической физики — ведь издавна повелось, что самые прекрасные храмы строятся веками! Максвелл дал миру «уравнения Максвелла», в нескольких строчках которых заключены все электрические, магнитные и оптические явления, заключены радио, телевидение, связь, вся электронная техника современности.

И вот я осмеливался утверждать, что Максвелл не был бы Максвеллом, не будь в его круге общения, в «круге Максвелла», ряда лиц, совершенно современному читателю неизвестных. Это они, незаметные, подталкивали мысль и действие Максвелла, создавали ситуации, оказавшиеся необычайно благоприятными, постоянно воздействовали на него, а он, податливый, восприимчивый, благодарный, как будто ждал этой явной и неявной помощи и шел и шел вперед, не пренебрегая ничем, что виделось ему в сплетении Судьбы. Речь шла в статье о позабытых уже сейчас коллегах, друзьях, соперниках, учителях Максвелла.

Но вот, роясь, скорее по долгу новой службы, чем по велению сердца, в пестром хламе довоенной психологической литературы, я понял вдруг, что если и есть в моей статье правда, то это — полуправда, четвертьправда, потому что, сосредоточиваясь на коллегах Максвелла, на его научных контактах, и только на них, я оказывался несправедлив ко многим другим, оказавшим на Максвелла не меньшее влияние, хотя, быть может, никогда не видевшим Максвелла в глаза и ни буквы бы не понявшим в тех громоздких выкладках, в которых Максвелл имел обыкновение безнадежно запутываться. Мое внимание привлекли часто цитировавшиеся в довоенных психологических дискуссиях факты. Только ли генами можно объяснить то, что в семье Иоганна Себастьяна Баха, в пяти поколениях его предков, братьев и потомков, насчитывается восемнадцать крупных музыкантов? Только ли гены определили научную несомненную одаренность семьи Дарвина? Только ли гены рождают известные династии ученых, художников, музыкантов, мастеров? Почему в семьях, где оба родителя музыкальны, 85 процентов детей обладают ярко выраженными музыкальными способностями, а в «немузыкальных» семьях дети в 60 процентах случаев не обнаруживают никаких музыкальных способностей? Существует ли вообще так называемая «социальная наследственность»?

…В то время я уже сдал в издательство биографию великого физика Максвелла без одной главы, обретавшей в свете дискуссии о социальной наследственности смысл аргумента, литературной реплики в научном споре социальных психологов.

Глава об окружении, о людях, окружающих Гения, создающих его и в нем воссоздающихся, возникла в поисках мелодии великой жизни и гармонии ее. Поводом послужил когда-то странный факт: незадолго до кончины герой моей книги, в общем небольшой знаток изобразительного искусства, неожиданно посетил, несмотря на свою немыслимую занятость, выставку шотландской живописи, где были представлены полотна Генри Реберна, Вильяма Дайса, Джона Ватсона Гордона и других известных художников. Подтекст этого неожиданного шага выявился позднее, по ознакомлении с каталогом выставки.

В игре случайностей, как оказалось, выпала редчайшая фигура — на этой выставке Максвелл, редкий удачник, мог разом увидеть множество своих ушедших предков и родичей — оценить себя в цепи поколений, зримо ощутить связь времен, воссоздать неуловимые влияния. Соотнести… сравнить себя и их… найти их в себе…

Это было сто лет назад.

Когда, проходя по Оксфорд-стрит, он увидел плакат «Выставка шотландской живописи», в душе его произошло некое движение (он шотландец, патриот), планы его переменились (а нужно было идти в Королевское общество), путь искривлен, ручка массивной двери, клацнув, подалась, и он очутился среди колонн, картин, света, льющегося с потолка. Посетителей было мало, и лишь толстые стекла старых зеркал обеспечивали ему послушную и единообразную компанию…

Можно представить себе, как зеркала многократно отразили его нескладную фигуру. Он — среднего роста, крепко скроен, уже не так молод (сорок пять лет). Его походка почти не утратила былой пружинистости и легкости, но волосы и борода — некогда густые и черные — уже не так сильно контрастируют с желтоватым цветом лица: сильно поседел за последние годы. Одет он скорее удобно, чем элегантно (прозвище — «сельский джентльмен»).

Двинулся анфиладой блестящих залов (защищенный удобной одеждой, в мягких ботинках от «Дольчи») один из величайших ученых планеты. Иногда останавливался, устремляя свои чуть близорукие глаза на холсты, развешанные на стенах.

Эти холсты, их авторы и персонажи, столь о многом говорили ему, несли с собой такие нежные и крутые вихри воспоминаний, рассказов, преданий, всего того, что только тлеющие угли в камине могут помнить: только они и он. (Больше-то почти ничего и никого не осталось…)

А на стенах — работы лучших портретистов его родного города, седого Эдинбурга. Эти художники славны для него не только тем, что все они — шотландцы. И не только быстрая игра света и тени, которую так мастерски творили они на нежных личиках юных леди и мужественных лицах пожилых джентльменов, на муслиновых платьях и суконных жестких камзолах, привлекала его. Сами эти леди и джентльмены — для других лишь повод восхититься мастерством художников — важны ему: ведь это его предки.

Предки заключены в тяжелые золоченые рамы. Их жизнь стала теперь жизнью мрачноватых красок шотландского романтизма на холстах выделки лучших английских мануфактур. Родственники следили за сельским джентльменом ревнивыми взглядами ушедших.

* * *

Смотрел со стены на Джеймса Клерка Максвелла Джон Клерк, лорд Элдин, министр по делам Шотландии, адвокат, двоюродный дед, легендарный в клане Клерков человек, друг Генри Реберна. Дед был изображен сидящим за столом, молодым, красивым, положившим руку на открытую книгу (фон — золотистая картина Тернера «Тонущая „Венера“», принадлежащая портретируемому). Это благодаря ему резкий характерный шотландский акцент клана Клерков стал хорошо известен в палате лордов английского парламента. Когда Джон, лорд Элдин, выступал здесь в защиту человека, пожаловавшегося на то, что хозяин отбирает у него право пользоваться мельничным ручьем, сэр Джон говорил примерно таким образом: «The watter had rin that way for forty years. Jndeed naebody kenn’d know how long, and why should client now be deprived of the watter?»[18]

Канцлер палаты лордов, пораженный произношением шотландского адвоката, скорее добродушно, чем язвительно, спросил его, желая, видимо, развлечь скучающих законодателей:

— Мистер Клерк, вы там у вас, в Шотландии, пишете слово «water» с двумя «t»?

Клерк, удивленный неожиданным выпадом, помедлил немного и ответил:

— No, my lord, we dinna spell watter (причем слово «watter» он произнес так быстро, как мог, — wi’twa t’s) but we spell mainners (а уж это последнее слово было произнесено чуть не по буквам) wi’twa n’s[19].

Да, это он, со своим неистребимым шотландским акцентом, защищал слабых против сильных. Это он, жестокий шутник, дарил когда-то своему деду, управляющему шотландским казначейством, любителю коллекционных древностей, фальшивые античные головы, сделанные им самим и для натуральности выдержанные в земле…

Джон Клерк, лорд Элдин, сделал головокружительную карьеру. Но не ей были посвящены его тайные помыслы: не в ней, не в детях, не в создании семьи видел он высшее счастье жизни. Все свободное время, все свои деньги тратил он на собирание коллекции живописи. Не случайна была дружба с Реберном, не случайна тернеровская «Венера» за его спиной, не случайно умер он старым холостяком, и обезумевшая дюжина котов металась после его смерти по опустевшей квартире.

После смерти богатейшая коллекция — картины, гравюры, инкунабулы — продана была с молотка. На распродажу, в старый, давно не ремонтированный особняк лорда Элдина на Пикарди-плейс, собрались все эдинбургские богачи, и как раз в тот момент, когда аукционер продемонстрировал собравшимся картину голландца Тенирса — звезду коллекции, — пол в гостиной провалился.

«То, что случалось вслед, легко вообразить, — писал „Каледонский Меркурий“, — около восьмидесяти человек — леди и джентльменов — образовали гигантскую кучу в помещении под гостиной, где хранился фамильный фарфор. Вопли и стоны смешивались с возгласами ужаса и досады. Ужасней всего было, что поднявшееся облако пыли было так плотно, что образовалась полная темнота. Серьезно пострадали лорд Монкрифф, сэр Джеймс Риддел и сэр Арчибальд Кемпбелл, а мистер Смит, банкир с Моррей-плейс, был придавлен упавшей каменной плитой и погиб».

Коллекция была продана, особняк разрушился, детей у лорда Элдина не было. Жестокое время оставило после знаменитого лорда Элдина — красы клана Клерков — лишь картину кисти Реберна и поддельные античные головы в Шотландском музее общества антикваров.

* * *

Вот тебе и урок, сельский джентльмен! Урок, усвоенный с детства. Из бесконечных вечерних бесед после чтения Библии. Из рассказов отца, тетки Изабеллы. С невысказанной, но ясной, между слов и строк, моралью. Отпечатались где-то в глубинах мозга и строчки бережно хранимой в дебрях кухонного шкафа газеты, укоризненные покачивания головой в колеблющемся пламени отцовского камина… Вспоминай, вспоминай, сельский джентльмен, долгие темные вечера, разбуди сонную птицу памяти, пусть впорхнет она, встрепенется… Не из отцовского ли камина то пламя, которое ковало твой характер?

Но ступай, ступай дальше нетерпеливо, сельский джентльмен, новое лицо возникает из мрака холста, выступает объемно и страшно из-за резной рамы в напряженном ожидании внимания…

Этот Клерк оставил после себя пороховой дым морских сражений, аромат побед. Хотя моряком не был и в море выходил лишь один раз — на морскую прогулку…

Закованный в резной прямоугольник золоченой рамы, мистер Джон Клерк с вызовом смотрел на своего потомка (еще один Джон: что ж поделаешь, называли детей больше Джонами да Джеймсами). Парадный капитанский красный мундир. На полу, рядом с туфлями мистера Клерка, с их громадными пряжками, расположен глобус, на котором видна Ямайка.

Да, и Ямайка присутствовала в семейных преданиях клана Клерков.

Ямайка, Доминика, 1782 год… Морское сражение между английским и французским флотами, призванное решить участь Ямайки и — как следствие колоний в Америке. Англия против Франции, флот против флота, славный адмирал Родней против не менее славного адмирала де Грасса; Роберт Скотт, брат Вальтера Скотта, — против неизвестного француза, который завтра утром, когда начнется бой, встанет у бортовой пушки. Силы равны, но англичанам нужно было наступать, и это ставило их в очень невыгодное положение. Многие, в том числе и Роберт, впали в меланхолическое настроение, вылившееся у Роберта в стихи, которые наверняка понравились бы его приятелям морякам:

Не будет гусь теперь тревожить полуют

И палуба забудет звук волынки,

Мидшипмены теперь уже не споют,

Пустив бутыль по кругу, про любимых…

На якоре, в долине смерти темной,

Поставим мы корабль…

Розовые отсветы утра играли уже на белоснежном парусном снаряжении английского флота, когда славный адмирал Родней дал сигнал к атаке, явно безнадежной. Французские суда, кильватерной колонной следующие к Ямайке, выглядели бы также вполне живописно, если бы борта их не портили черные точки рудийных жерл. Славный адмирал де Грасс скорее всего подозревал: исход боя был предрешен, бой такой имел известную партитуру, и при равном усердии артиллеристов победа французов была тривиальным исходом. Сейчас англичане встанут против его кораблей, и начнется пальба, в процессе которой английские корабли будут изрешечены ядрами.

Однако если у этого сражения и была партитура, то лучше знал ее славный Родней. Английские парусники прорезали строй французских кораблей, напали на меньшую половину французского флота, в упор расстреляли ее, после чего двинулись к растерянной другой части. Славный адмирал де Грасс почел за лучшее не искушать более судьбу, укрылся за островом Доминика и отказался от операций у Ямайки.

Роберт Скотт получил еще несколько лет вполне полнокровной жизни, адмирал Родней — королевский пансион и звание баронета, и Англия — после повторения аналогичного маневра славными адмиралами Гоу, Джарвесом и Дункеном — постепенно приобрела себе звание «владычицы морей». Славные же адмиралы Родней и Гоу, Джарве и Дункен постепенно устали упоминать о том, что использованный ими новый маневр они заимствовали из недавно вышедшей в Лондоне сугубо теоретической книги «Этюды о морской тактике, систематические и исторические, в четырех частях, с поясняющими таблицами», сочиненной Джоном Клерком, эсквайром, торговцем и геологом-любителем[20].

Начав в детстве своем с пускания корабликов в пруду имения, начав с игры, с ее условностей и перипетий, он в зрелом возрасте нашел решение, пригодное для целых флотов. Да и сами эти кораблики, многократно всплывавшие в разговорах у камина, разве не уверили они его, не внушили подспудной веры не только в силу теории, но и в силу модели?

Но вперед, вперед, нетерпеливый потомок! Как много знаешь ты про своих предков, но многих никогда не видел в глаза, — разве можно не ликовать, не искать с нетерпением новые лица?

А вот эти двое — уж не родственники ли? Тяжелый клерковский подбородок мужчины не может быть случайным! Да, это никогда ранее не представимая в мыслях, но изустно известная в клане пара Клерков: Джон Клерк (третий!) с женой. Двойной портрет. Работы Реберна. (Этот портрет можно было видеть в Москве и Ленинграде в 1967 году на выставке английской живописи.)

Двое были заняты собой и своими воспоминаниями — они с печалью смотрели, взявшись за руки, на одним им дорогой и знакомый пейзаж, состарившийся вместе с ними. Он указывает ей куда-то рукой, их стареющие сердца бьются вместе, они вспоминают дни, когда были молоды, счастливы, мечтали о детях. Мягкий свет, льющийся откуда-то сзади и слева, целомудренно скользит мимо морщин немолодой леди и ярким пятном вырывает из темноты мужественное еще лицо сэра Джона. Его лицо — также в тени, и лишь отсвет от яркого платья жены обозначает контур характерного подбородка сэра Джона Клерка, славного морского капитана.

Не указывает ли морской капитан сэр Джон Клерк своей супруге Розмари Дарк на Лотианскую дорогу, ведущую в Эдинбург, дорогу, которая среди старых эдинбуржцев всегда будет связана с его именем?

Когда-то весь Эдинбург знал о шумном пари, которое некогда заключил со своим приятелем молодой морской офицер Джон Клерк из Пеникуика. А пари это было рискованным и дерзким.

Давно ходили в Эдинбурге разговоры о том, что нужна городу новая дорога. (Дальше разговоров дело не шло.) Деньги, отпущенные на возмещение убытков тем семьям, дома которых придется снести при строительстве, быстро таяли, а городские власти все никак не могли решиться начать это сложное дело. Джон уверял всех, что, будь это в его власти, он построил бы дорогу за один день.

— Пари! — воскликнул, поймав его на слове, приятель.

— На сколько? — спросил Джон.

— Тысяча фунтов тебя устроит?

— Разумеется, — сказал Джон.

По условиям пари Джон должен был любыми средствами построить за один день, с восхода до заката солнца, дорогу длиной в одну милю и шириной в двадцать шагов, проходящую через район Эдинбурга, довольно густо застроенный домами.

Пари — дело серьезное, и молодой офицер флота сэр Джон Клерк начал серьезную подготовку. Втайне от всех, особенно от городских властей, он произвел нивелировку местности с помощью морских инструментов и начал переговоры с рабочими, благо была зима, когда многие сидели без дела. Нанято было несколько сот мужчин, закуплен инвентарь, и в ночь перед «штурмом» рабочие зажгли костры невдалеке от обусловленного места, в Киркбрайхеде, подбадриваемые Джоном.

Незадолго до восхода они подкрепились хлебом и сыром, а также немалыми порциями портера и виски, а как только забрезжил рассвет, набросились на ветхие строения. Одни срывали заборы, другие снимали крыши с домов и разбирали стены, третьи таскали землю для заделки больших ям. Домовладельцы, ошеломленные масштабом стройки, не оказали сопротивления и, наоборот, всячески содействовали и помогали рабочим.

К вечеру все было кончено, и еще солнце не закатилось, когда Джон вместе с неудачливым спорщиком и свидетелями проехали на экипаже по новой, только замощенной улице. У костров шло веселье. Здесь были рабочие, и эдинбургские горожане, и члены городской управы, донельзя довольные этим решительным рассечением болезненного гордиева узла.

Вместе потешались над хозяйкой, которая встала очень рано, подоила коров, выкурила трубку, под пение жаворонков выпила чаю и еще до восхода солнца отбыла в центр города — ей надлежало распродать молоко и побывать в гостях. А там ей предложили добрый эль и овечью голову, отчего вернулась она очень поздно и не застала на обычном месте ни своего дома, ни коров, ни хлева, ни очага, ни даже трубки — всего того, что она оставила в мире всего лишь несколько часов назад. Все исчезло, как дворец Аладдина, — и на месте его мерцала в лунном свете замощенная новая дорога. И стояли веселые люди, щедрой рукой отсыпавшие золото, в полной мере окупавшее потерю хибары.

Не запал ли этот случай, часто вспоминаемый в клане Клерков, в душу Максвелла, не оказал ли он влияние на его характер? Не вспоминал ли Джеймс Клерк Максвелл сэра Джона, строителя Лотианской дороги, когда приступал он к решению задач, считавшихся заведомо безнадежными? А разве не таковы и все Клерки? Как вообще передается характер? Неужели весь он заключен в той ничтожной крупице живого вещества, передающегося в брачную ночь от мужчины к женщине?

А разве супруга Джона-третьего Розмари Дарк не оказала никакого влияния на Джеймса Клерка Максвелла? Собственно, звали жену Джона, строителя Лотианской дороги, совсем не Розмари, а Мари. Начало имени — «Роза» — было сокращением ее прозвища, под которым она была известна в эдинбургском обществе: «Белая Роза Шотландии». А «Белой Розой» ее звали за сильные прошотландские убеждения.

Шотландский патриотизм принимал в клане Клерков самые различные формы — от поддержки «истинно шотландской королевы» Марии Стюарт до сохранения в семье шотландских традиций и обычаев, танцев и языка.

Его язык, его убеждения, патриотизм, характер — разве не есть они отзвуки ранних судеб? Был бы он таким, если бы они были другими?

Проходя по залам, Джеймс Клерк Максвелл мог по крупицам собрать те влияния, которые оказали на него, на его жизнь клан Клерков и его традиции.

Скажем, любимое в клане словечко «джудичиоус» («разумно») — оно восходит к прадеду, Джорджу Клерку Максвеллу, единственному (до него) в клане Клерков настоящему ученому. Он учился в Голландии, в Лейдене, у Бургаве, ученого консультанта Петра, потом путешествовал по Германии и Франции.

По возвращении он много внимания уделял шотландской торговле и промышленности, организовал в Дамфрисе фабрику по производству парусины, поставил на ноги несколько предприятий по добыче меди и свинца, убедил правительство упорядочить в Шотландии производство шерсти, написал ряд статей о пользе неглубокой пахоты, зачитал их в философском обществе, опубликовал. В 1741 году был назначен лордом — хранителем казначейства, а в 1763-м — комиссаром палаты общин в Шотландии.

От него-то, от Джорджа Клерка Максвелла, Джеймс Клерк Максвелл приобрел через своего отца не только любовь к науке, но и вторую фамилию. Лишенный наследственного поместья, дед получил поместье в приданое, женившись на своей кузине Доротее Клерк Максвелл, дочери его дяди Вильяма Клерка и Агнес Максвелл, далекой родственнице знаменитого поэта Драммонда, представительнице древнего и славного рода Максвеллов. Чтобы соблюсти приличия и по праву хозяйствовать в поместьях, всегда принадлежащих роду Максвеллов, Джордж Клерк, как и его дядя, прибавил к своей фамилии вторую фамилию — Максвелл. Как тонка нить случайностей, приводящая нас к тому, что мы есть!

…Толпы портретов окружают его, одинокого. И какое-то безошибочное чутье заставляет его пропускать одни и жадно стремиться к другим…

…Сидит в пурпурном кресле в коричнево-белом платье с белым фишю — (французские кружева), с напудренными волосами, пробивающимися через желтую шаль, держа высохшими пальцами пенсне, величественная сухая старуха — это прабабка. В честь нее назвали мать Джеймса Клерка Максвелла… И вот откуда его глубоко сидящие глаза…

А вот и дед.

Сжимая сведенными сухими пальцами в правой руке сверток бумаг, смотрит со стены испытующе дед, сэр Роберт Ходжон Кей, судья Адмиралтейства. В темном платье, красной судейской мантии, парике, с двумя белыми полосками, спускающимися с воротника, дед уже не выглядит тем мелким чиновником, который когда-то был вместе с Вальтером Скоттом назначен хранителем кабинета медалей. Через него вошла в семью Клерков дружба с Вальтером Скоттом, преклонение перед ним. Через него и еще одного Клерка, Вильяма, который послужил прототипом Дарси Латимера в «Красной рукавице»…

Как он узнал его — деда? Ведь они никогда не встречались. И забилось сердце, ведь здесь где-то может быть портрет и его матери — ее когда-то писал Вильям Дайс. Узнает ли он ее? Ведь она умерла, когда ему было всего восемь лет! Но голос природы силен, и вот он уже видит (в неудобном месте, в углу, высоко, в тени) портрет женщины с ребенком, и уже не может оторваться, устремляется к ней…

«Франсез Кей с сыном», работа Вильяма Дайса, с сыном — значит, с ним, с Джеймсом, других не было. Милое четырехлетнее существо с кудряшками и локотками в ямочках — это он. Только сорок лет назад. Как давно это было! Он почувствовал вдруг, как тренированная и послушная сила воображения легко переносит его на север, в Шотландию, к бесконечно близким и дорогим местам и людям, на заросшие вереском берега Урра, на озеро Лох-Кен, где водятся драконы, к его пони и любимому терьеру Тоби, к лягушатам, затеявшим бурные неопасные игры в ручье, вытекающем из торфяника, к красивой молодой женщине в длинном белом платье, которая, улыбаясь, что-то говорит ему…

Но не слышно ее слов. Его образный мир состоял больше из красок, чем из звуков.

Слов не было слышно. Вообще его воспоминания о детстве были воплощены в каких-то иных образах, слух в них не участвовал — путешествия в детство были беззвучны и чисты. Самое первое воспоминание — он лежит на спине рядом с отцовским домом, погрузившись в густую зеленую траву. Никаких звуков не слышно, он лежит в тишине и смотрит на небо, где повисло неяркое шотландское солнце. И думает…

Мысль заключалась в простом соединении себя с окружающим небом, солнцем, домом, отцом, матерью, которые до того были разрознены. Это открытие было так поразительно, что миг запомнился. Запомнился на всю жизнь. Из детства просачиваются отдельные, отрывочные, беззвучные, бессвязные картины.

Вот в имение привезли много израненных рабочих — на неотдаленных карьерах при палении шпуров случилось несчастье, и молодая женщина в белом около них, перевязывающая раны…

Молодая женщина в белом, играющая на немом органе…

Молодая женщина, вышивающая цветы…

Молодая женщина, со слезами прощающаяся со всеми, — ее везут на тяжелую операцию — у нее рак, а наркоз еще не изобретен.

Женщина в гробу…

Максвеллу восемь лет. Он еще не понимает трагизма случившегося. Вспоминая, как мать страшно мучилась от болей, плача, он произносит:

— Как я рад! Ей наконец не больно!

Он верит в загробную жизнь. Это — влияние матери, ревностной протестантки. Целое воскресенье посвящено богу и Библии.

В воскресенье нельзя не только работать, но и отдыхать. Воскресенье принадлежит богу. В Эдинбурге в воскресенье закрыты магазины, не ходят кареты. Какой-то русский писал, что по сравнению с воскресеньем в Эдинбурге даже воскресенье в Лондоне может показаться веселым. Бог, благодаря матери, вошел в его жизнь реальнейшим атрибутом природы, приходящим в конфликт с его научными изысканиями до тех пор, пока не была Джеймсом открыта для себя философия Вильяма Гамильтона, разделяющего веру и знание и исключающего их взаимопроникновение. Мир науки, не нуждавшийся в боге для своего объяснения, становился, таким образом, рациональным и вполне познаваемым, хотя и сложным для объяснения.

Удивительно, но он не может сформулировать тех черт характера, которые даны ему матерью. С чертами лица проще — губы, нос, немного — глаза. А характер? Невозможно ничего сказать — он не помнил ее. Она передала ему свое естество, свою внешность, даже свою роковую болезнь, но, видимо, слишком много передалось ему от нее ее человеческой сущности, чтобы он мог выделить что-то одно. (Френсис Гальтон когда-то сказал ему дикую вещь: что отцовское воспитание при ранней смерти матери способствует научным успехам, — при этом ссылался на Ньютона, Кавендиша и других признанных гениев, на статистику. Вот уж поистине: есть ложь, наглая ложь и статистика.)

Но где же отец?

Вот он — бесконечно знакомая добрая улыбка светится со стены.

Портрет написан президентом Шотландской академии художества сэром Джоном Ватсоном Гордоном в год рождения его, Джеймса.

В тот лучший год его жизни Джон Клерк Максвелл был уже сорокалетним располневшим мужчиной с волевым подбородком (запись в дневнике Джона: «Вес: 15 стоунов, 7 фунтов»), несколько загадочно выглядевшим на его полном лице, светящемся добротой. Подбородок, видимо, от бабки, и глаза ее же — спрятаны, неудовлетворенные, любопытные (и зеркала тут же показали ему те же глаза, но усталые).

Отец, согласно семейной традиции, учился в Эдинбургском университете, изучал право, неповторимое шотландское право, берущее как утверждают, начало непосредственно от римского, и стал в конце концов адвокатом, членом Скоттиш-Бара — адвокатской коллегии, разместившейся в Парламент-хаус — здании суда, где некогда, до соединения с Англией, заседал шотландский парламент.

Но под «Судебными решениями» Моррисона и «Юридическими инструкциями» Стэра у Джона Клерка Максвелла всегда были искусно запрятаны или чертежи воздуходувной машины, или научные журналы. Джон ненавидел юриспруденцию.

У Джона была твердая репутация ленивца — он поздно вставал, со вкусом завтракал, читал после завтрака «Эдинбург ревью», а потом неспешно отправлялся в старый город, на Хай-стрит, где примерно на середине склона Касл-Рока располагалась в Парламент-хаус цитадель шотландского права, одним из защитников которой и состоял Джон Клерк Максвелл.

Ленивый Джон без большой охоты посещал заседания суда, питая неприязнь, как он сам говорил, к «грязным адвокатским делишкам». Жизнь в разоренном имении (там не было даже дома) его тоже не привлекала, и Джон влачил свои дни в Скоттиш-Баре, которые совсем были бы печальны и тоскливы, если бы нельзя было найти иные, более приятные для Джона занятия.

Как только случалась возможность, Джон прекращал бесконечное шарканье по мраморным вестибюлям Парламент-хаус и посвящал себя научным экспериментам, которыми он между делом, по-любительски занимался.

Он был дилетантом, влюбленным в науку, в ученых, в людей практической сметки, в своего ученого деда Джорджа, в людей наиболее популярных в Англии того времени. Центр мировой науки, блуждавший по Европе и постепенно покинувший Рим, Амстердам, Геттинген, Париж, наконец нашел свое временное пристанище на туманных берегах Альбиона.

…Английский промышленный переворот уже миновал вершину, а Джон Клерк Максвелл все еще проводил свое время частью в Парламент-хаус, частью — за выдумыванием различных приспособлений, частью — за созданием всевозможных планов, в большинстве неосуществимых. Самым большим удовольствием, самым ярким праздником в жизни бывало для Джона Клерка Максвелла, когда почтенное Эдинбургское королевское общество собиралось на свое очередное заседание. В эти дни мистер Клерк Максвелл, светясь счастьем, проносил свою массивную фигуру в первые ряды для публики и с упоением слушал ученые разговоры. Он был счастлив и ни в чем не нуждался… Он обожал ученых, мечтал увидеть ученым своего сына Джеймса. И сделал для этого все.

Отправляясь утром на прогулку, Джеймс подготавливал карманы — в путешествии по лесу многое могло встретиться: папоротники, диковинные цветы, цветные камешки, сучки. Все это загружалось в карманы, занимало пригоршни, а дома перекладывалось в большой кухонный буфет, где хранилось до того заветного вечернего часа, когда отец по очереди рассказывал ему обо всех находках, о свойствах вещей и растений. Для отца не было высшего счастья, чем объяснять Джеймсу, «как делаются» камни, растут растения, почему расцветают цветы.

Когда через несколько десятков лет роли переменились и уже Джеймс рассказывал стареющему отцу о свойствах вещей, он с удивлением обнаружил, что испытывает столь же блаженное чувство, сочетающее в себе самые сильные его страсти, — любовь к отцу и окружающей их природе, неспособной скрывать от Джеймса свои секреты.

Чистый голос природы наполнял все чувства маленького Джеймса. Его мышление было предметным, он мыслил с помощью понятных, ясных, легко вызываемых воображением образов.

Мыльные пузыри (воспоминания детства) уплывают в теплом потоке горного ветра, напоенного запахами летних горных трав, поворачиваются в воздухе, уменьшаются, переливаются разными красками. Интересно было бы разобраться, почему мыльные пузыри такие красочные, такие разноцветные, такие переменчивые?

Мыльные пузыри, мерцание углей в камине, бег ручьев…

Он любил наблюдать, как пенящийся и вихрящийся поток протачивает в твердом базальтовом основании углубления и борозды, если воронка двигается. Смутное очарование пенящегося потока, несущего гальку в воду Урра, а потом в море, таинственная неизвестность водоворотов, еще пока непонятных и страшноватых, ничего еще не говорили ему, но откладывались в его сознании кирпичиками будущих теорий. Еще не называет он водоворот нежным математическим термином «кэрл» — «локон», «завиток», не соединяет вихревое движение воды с вихревым движением таинственной среды — эфира, порождающим еще неизвестные ему явления — электричество и магнетизм. Но уже отложились в его пытливом уме навсегда и воронки, и отверстия в базальтовом дне, и переливчатые краски мыльных пузырей. Все имеет для него образ и подобие в природе — он не умеет мыслить абстрактно, и за вязью формул впоследствии видит он кучевые облака, водовороты, мыльные пузыри: накреняющуюся лодку, падающие яблоки.

Его любовь к природе, ощущение себя ее частью были неотделимы от него самого. Иногда его одолевали раздумья о себе и мире — он садился на берегу ручья там, где вода была спокойна и сквозь прозрачные струи видно было каменистое дно, и размышлял о своем месте здесь, в этом мире, под этими деревьями, у этого ручья.

И бесконечно вкусной была вода, которую он пил прямо из ручья, вместе с зелеными тенями деревьев…

…Что ж, следующий портрет должен был бы принадлежать ему, Джеймсу Клерку Максвеллу… Как быстро слетают листья! Он вспомнил, как в 13 лет он впервые ощутил ту жутковатую мысль. Тогда его впервые взволновала смена поколений, неизбежная как смена листвы. Отец и сын, дед, прадед, более отдаленные предки, сделавшие свое дело, отцветшие ярким цветом, принесшие или не принесшие плодов, умершие давно и недавно, живущие ныне, уже состарившиеся, еще молодые, совсем молодые, как он, и совсем еще малыши стали в его формирующемся воображении в ряд, не имеющий начала и конца…

Как хотелось ему, чтобы у всех, и у него тоже, была бы возможность вернуться и снова ощутить запахи земли, но невозможно это, нет возврата, неумолимое движение жизни зовет вперед, и вот он — уже и он стоит на этой несущейся стифенсоновской платформе, он вошел в этот круговорот, он вступил на неизбежный путь. У всякого свой образ детства — у Джеймса Клерка Максвелла идиллия детства связана с прохладной летней ночью: отец поднимал его с постели, бережно брал в руки, завернутого в плед так, что виднелись только блестящие неземные глаза, выносил на крыльцо их фамильного небольшого, но «допускающего возможность расширения» дома в Гленлейре, выполненного из настоящего шотландского камня.

Была теплая летняя ночь и тишина, и мистер Максвелл, держа на одной руке завернутого в плед Джеймса, показывал ему другой на созвездия северного неба, составленные из лохматых сияющих звезд, и говорил их названия.

И не было для Джеймса высшего счастья в его удивительно счастливом детстве.

Теперь позади уже и детство, и юность, и даже зрелость. Локомотив приближается к конечной станции, главное в жизни — теория электромагнитного поля — сделано, он на склоне лет (через три года умрет от рака).

Его брак с Катрин был бездетным, и не сейчас, когда им под сорок пять и она уже не встает с постели, пытаться надеяться на чудо и соревноваться с другими членами клана, имевшими по десять, а то и по пятнадцать детей.

…Окончился парад портретов Клерков, Кеев, Максвеллов. Все они стали теперь мазками масляных красок на лучших английских холстах, заключенных в деревянные позолоченные рамы. Каждый что-то оставил после себя — портрет, семейное предание, анекдот, записи в церковных книгах, книги, шахты, ухоженные поместья, детей, важное и неважное. Каждый из них оставлял своим наследникам тщательно перечисляемое в завещании наследство. Каждый из них внес частицу и в создание самого Максвелла.

Но что оставит миру сам Джеймс? И главное — кому? Что войдет после смерти в тщательно перечисляемое наследство бездетного и небогатого Джеймса Клерка Максвелла?

Что он оставит миру — несколько формул?

Достоин ли он своих предков? Дал ли что-нибудь свое потомкам? Видимо, да, хотя его ветвь оказалась в смысле продолжения рода неплодоносной. Его дети — это его теории, его ученики, Кавендишская лаборатория. Никто не написал его портрета. И вряд ли напишет. Каким мог бы быть этот воображаемый портрет? Скорее всего художник посадил бы его в кресло. Сидя он выглядит более респектабельным. Лацканы его пиджака были бы разглажены, манжеты и рубашка — безукоризненны. Неплохо бы старательней, чем обычно, расчесать бороду, убрать предательские серебряные нити с головы. Что он должен делать? Видимо, думать и писать: этим он занимался всю жизнь. Портрет у преподавательской кафедры (как Гельмгольц — в усах и с тряпкой в руке) был бы фальшив: профессором он был неважным. Для оживления портрета художник наверняка использовал бы в качестве фона какой-нибудь прибор или установку: скажем, какой-нибудь тангенс-гальванометр или катушки для измерения отношения электрической и магнитной единиц заряда…

Так мог выглядеть он в представлении потомков. Потомков не по крови — по духу. Тех, кто поверил бы в его теорию, принял бы ее, использовал, продолжил, открыл новое. Эти люди могли бы, пожалуй, даже и повесить его портрет. Конечно, не дома. В лаборатории. Портрет предшественника и предтечи.

Когда Джеймс Клерк Максвелл, на час опоздав, явился наконец в Королевское общество, коллеги его не узнали: на обычно бледном лице появился румянец, а из седоватой бороды то и дело выпархивала улыбка…

1980

Анна Ливанова

О Ландау[21]

(Размышляя о будущей книге)

Писать о Ландау?! Что бы и как бы вы ни написали, все физики будут недовольны и будут вас ругать. И я в том числе, конечно…

Из разговора с одним из друзей Ландау

1

После этих так решительно прозвучавших слов нечего было и сомневаться в бездумности и самонадеянной дерзости такого замысла. И, услышав их, я тогда не стала доискиваться их объяснения. Тем более что какая-то часть возможных причин и объяснений лежала на поверхности и мне самой представлялась достаточно убедительной и веской.

С того разговора прошел не один год, и сейчас я рискнула по-другому взглянуть на дело.

Прежде всего мне пришло в голову, что так напугавшее меня предостережение относится не ко мне лично, а к любому, равно физику и литератору, кто осмелился бы написать о Ландау.

Так в чем же дело? Почему о Ландау нельзя написать и всякая попытка, как представляется, заранее обречена на неуспех?

Многим кажется, что непреодолимым барьером на пути такой работы стоят трудности двух типов, — если можно так сказать, «трудности позитивные» и «трудности негативные». Я с этим полностью согласна, а слова «многим кажется» относятся лишь к убежденности таких людей, что барьер этот абсолютно и априорно непреодолим; у меня же сейчас появился, как говорят физики, «квантовый подход» — я верю в «туннельный эффект».

Среди «позитивных трудностей» основная — широкий фронт работ Ландау во многих областях физики и, главное, уровень их, доступный далеко не всем физикам, даже, может, и не всем физикам-теоретикам. Где уж эти работы излагать вовсе непосвященному читателю…

«Негативные трудности» связаны прежде всего как со сложностью самой личности Ландау — отсюда взаимоисключающие оценки его человеческих качеств и поведения, — так и со сложностью его отношений с окружающими. А они были очень разными и часто очень непростыми, его отношения к другим людям, особенно — к физикам, особенно — к физикам-теоретикам, особенно — к титулованным… И соответственно разным и непростым было и их отношение к Ландау. Обо всем этом подробнее я скажу дальше.

Совершенно неясно, что и как писать о его так называемой частной жизни. Конечно, спокойнее и проще не писать ничего. Но тогда личность Ландау исказится и окажется обедненной. Потому что в области человеческих отношений им было создано немало весьма оригинальных теорий, — конечно, их никто не решится ставить на одну доску или даже сопоставлять с его физическими теориями и открытиями, но тем не менее в них отразились многие черты его характера и даже его ума. Так же, как и в его литературных вкусах и отношениях с другими музами.

Но прежде чем излагать эти многочисленные «почему невозможно написать — или писать — о Ландау» и прежде чем отвечать на них, я хочу, чтобы не измельчить ни образа Ландау, ни замысла книжки о нем, сказать о другом «почему» — почему я решилась, после немалых колебаний, взяться за эту работу.

Конечно, здесь было и понятное желание рассказать об одном из самых выдающихся наших ученых. Но не только это. Так получилось, что исключительно высокий уровень творчества Ландау стал и нравственным уровнем, нравственной высотой.

Нет нужды напоминать о том, что происходило, ну, к примеру, в биологических науках. Идейно, если можно так сказать, лысенкизм был воинствующей элементаризацией, упрощением и вульгаризацией науки, в первую очередь генетики, которая прежде стояла у нас особенно высоко. Да и в физике случалось немало такого, чему надо было противостоять.

Может быть, особое значение Ландау, особое место его в нашей памяти объясняется тем, что своими работами, самим существованием и деятельностью, своими и своей школы, он поднимал уровень интеллектуальной требовательности и интеллигентности в науке и во всем, что связано с нею. Человек, как кажется некоторым, далекий от вопросов морали, он своей чисто научной, чисто профессиональной деятельностью стал неким нравственным мерилом. Не будем сравнивать масштабов, но как, думая о Пушкине, нельзя похвалить дурное в поэзии, оправдать в ней низкое и подлое или даже просто бездарное, так и, думая о Ландау, нельзя этого сделать в физике, да и вообще в науке.

Так высокий профессионализм, научная чистота и строгость в своей высшей форме сами собой оборачиваются высокой моралью.

Не дай бог быть неправильно понятой, — конечно, я никак не хочу сказать, что один только Ландау был таким. Вовсе нет. Я сама могу назвать немало ученых, если уж о них речь, как раз этим отличавшихся и очень этим привлекательных. Но, во-первых, Ландау был из наиболее ярких фигур такого толка; во-вторых, среди физиков и вообще среди ученых он был звездой первой величины (желательна ассоциация с астрономической, а не с кинотерминологией); а в-третьих, я же собираюсь писать именно о Ландау и потому говорю, почему именно Ландау привлек этой своей особенностью.

Но естественно, что все, чья работа, чье творчество стоят на таком уровне и преследуют поиски правды и отстаивание ее — все равно в какой области духовной жизни, в науке ли, в литературе, в педагогике, — все они становятся совестью общества и мерилом его нравственных и духовных возможностей.

А когда они при этом и не одиночки, а ведут за собой других людей, своих учеников, воспитывают их в тех же принципах, роль их и ценность еще больше.

Работы Ландау и лучших представителей его школы — по чистоте исполнения, по методике, по владению математическим аппаратом, по тематике, наконец, — всегда были наисовременнейшими и на очень высоком уровне. Само существование и деятельность Ландау, существование и деятельность его школы стали вызовом и противодействием вульгаризации науки.

Деятельность Ландау вполне осязаемо воплощалась в главном, в том, что он внес в физику: собственные работы; создание школы и работы его учеников; курс теоретической физики, книги которого стали настольными у всех физиков мира; теоретический семинар, превратившийся в постоянно действующий форум физиков-теоретиков Москвы, да и не только Москвы; теорминимум — программа подготовки квалифицированного современного физика-теоретика и в то же время барьер, преодолеваемый лишь сильнейшими и ставший поэтому признанным критерием для права считать себя таковыми; общение со студентами, аспирантами; форма преподавания и метод воспитания учеников.

Принимающий вот такие разные формы, но неизменно высокий, этот «уровень Ландау» и объясняет, мне кажется, почему Ландау занял совсем особое место в физике и вообще в науке, да и в жизни нашего общества тоже.

Вот что писал о Ландау Е. М. Лифшиц:

«Его энтузиазм в науке, бескомпромиссная научная принципиальность оставались неизменными. И, во всяком случае, за его внешней резкостью всегда скрывались научная беспристрастность, большое человеческое сердце и человеческая доброта. Насколько резкой и беспощадной была его критика, настолько же искренне было его желание содействовать своим советом чужому успеху и столь же горячо было его одобрение.

Эти черты научной личности и таланта Льва Давидовича фактически привели его к положению верховного научного судьи для его учеников и коллег. Несомненно, что и эта сторона деятельности Льва Давидовича, его научный и моральный авторитет, оказывая сдерживающее влияние на скороспелые работы, в значительной степени определяли высокий уровень нашей теоретической физики».

И не этим ли вызвано желание многих, чтобы появилась серьезная и правдивая книга о нем?

Нельзя сказать, что для людей близких, для друзей его и учеников, для прочих физиков и нефизиков, с кем больше или меньше общался Ландау, он был некоей абстракцией — идеальным носителем названных качеств.

Конечно, он был живым человеком с весьма своеобразным характером. Вероятно, каждый большой ученый неповторим и как человек. Может, Ландау был своеобразнее других и даже в чем-то экстравагантнее «сверх нормы». Он был незаурядной и неповторимой личностью — знаменитым Дау. И близкие любили — а некоторые, прямо скажем, и не очень любили — не абстракцию, а этого вполне конкретного Дау. И спасали они после автомобильной катастрофы тоже живого, близкого им Дау, а не некую абстрактную ценность. Но, может быть, неявно, не выражаемое словами, присутствовало и осознание его абсолютной ценности и роли его в нашей жизни.

Вероятно, эту его роль инстинктивно чувствовали все, кто не имел, да и не мог иметь представления о работах Ландау.

И теперь мне кажется очень важным, чтобы и для непосвященных инстинктивное это ощущение стало осознанным — стало пониманием. Вот ответ на главный для меня вопрос: почему хочется, очень хочется написать о Ландау?

Но что писать и как писать?

2

Здесь время вернуться к тем трудностям и сомнениям, о которых говорилось вначале, и попытаться поискать пути их преодоления.

Итак, первая трудность. Каким образом можно показать Ландау в главном — в его работе, если предмет и уровень его трудов доступен лишь немногим? Может, вообще все это надо как-то деликатно обойти, ограничившись общими фразами о том, какими поразительными были его способности и все то, что он внес в физику?

Но ясно, что такое перечисление будет всего лишь набором высоких слов и эпитетов — до превосходных степеней, — никому не нужных и ни на кого не действующих.

«Я — поэт. Этим и интересен», — сказал Маяковский.

Ландау — физик. Физик-теоретик. В чем-то исключительный, не похожий на других. Этим и интересен.

Поэтому нельзя писать о нем, не рассказав сути его работ и не показав места их во всем здании физики.

Как нельзя рассказывать о поэте, делая вид, что поэзия его существует от него отдельно, что о ней можно говорить, а можно и умолчать, отложить разговор до другого раза, так же нельзя рассказать об ученом, сделав вид, что его работа, его наука есть нечто внешнее по отношению к нему, какая-то его одежда, которую можно снять, повесить в шкаф и забыть о ней. Или только упомянуть, что она существует, даже бегло, вскользь описать ее.

Скорее правомерно обратное. Можно говорить о поэзии, не касаясь личности поэта. Еще увереннее и свободнее можно рассказывать о науке, не касаясь личности ученого. Но это будет уже совсем другая история и другая книжка — научно-популярная.

Мне же надо, чтобы сам Ландау и его работы были тесно и органично связаны. Но беда в том, что понимать поэзию и понимать физику, да еще теоретическую физику, да еще на уровне работ Ландау — совсем не одно и то же. И тем не менее в моей книжке должна быть и физика, хотя бы напоминающая ту, которой занимался Ландау, — иначе книжка просто не будет иметь права на существование.

Так как же рассказать о «физике Ландау»?

Можно было бы перечислить основные его работы или те области теоретической физики, в которые он внес наиболее существенный вклад. На непосвященных, вероятно, произвело бы впечатление обилие незнакомых терминов — будто слов из чужого языка… Физики же, и не вдаваясь в суть работ, из одних лишь заголовков, увидели бы, как широк был спектр его интересов, как свободно мог он переходить из одной области физики в другую, где-то становясь зачинателем новых проблем и всегда и всюду пребывая на самом переднем крае и — одновременно — на самом высшем уровне.

Можно было, наверное, и так…

Но мне гораздо ближе позиция английского физика Рудольфа Пайерлса — друга юности Ландау и соавтора некоторых его ранних работ. Размышляя о преподавании истории и философии науки на гуманитарных факультетах, Пайерлс заметил: «Я не верю, чтобы изучение их было полезным, если студенты не понимают основ самих естественных наук. Это напоминает попытки преподавать историю искусства человеку, который никогда не видел ни одной картины, или теорию музыки глухому».

Согласна целиком. Но «беда» в том (беда для автора книги), что работы Ландау далеки от основ физики, как небо от земли. Они находятся на верхнем этаже «физического небоскреба», никакие скоростные лифты туда не домчат.

Как же быть?

По-видимому, всякий раз придется искать какую-то точку неподалеку от этого небоскреба, чтобы оттуда попытаться заглянуть в окна верхних этажей и как-то увидеть и понять, что там происходит (наверное, это тот редкий случай, когда в таком «подглядывании» не будет ничего нескромного).

Но удастся ли в каждом случае находить подобную точку?

Вот в чем вопрос. А ответ на него можно будет получить лишь после долгой работы. Да и то скорее всего не однозначный. Кто-то что-то поймет; может быть, почувствует себя несколько богаче. А другие окажутся разочарованными, раздраженными, недовольными.

Причем трудность задачи не в одной только сложности и уровне работ Ландау, но и в многообразии проблем, которыми он занимался. Так что искать придется не одну точку, а много, во всяком случае — несколько.

Мне кажется, что какую-нибудь одну проблему, как бы сложна она ни была, всегда можно изложить на самом популярном уровне — начав с азов, с предыстории, и постепенно двигаясь вверх вместе с читателем, со ступени на ступень, к все большей усложненности, попутно посвящая его в некоторые трудности, возникавшие в процессе решения, и как бы вместе с ним, при его участии эти трудности преодолевая. При таком медленном, постепенном продвижении у читателя возникнет чувство, что он если и не понимает до конца, до деталей, суть дела (он и не будет стараться понять до конца и не станет вдаваться в детали), то все-таки как-то и что-то он себе представляет, что это ему уже не чужое; у него появляется, если можно так сказать, некое «ощущение ощущения» предмета, проблемы.

Но недаром Ландау еще в тридцатые годы говорил: «Я один из немногих физиков-универсалов»… «Я — последний физик-универсал», — сказал он после смерти Ферми. Почти вся теоретическая физика — вот поле его деятельности. И сильно сузить это поле — значит исказить образ Ландау-ученого, потому что наряду с прочими особенностями и в этом универсализме проявились и его своеобразие, и его особая одаренность.

Универсализм Ландау подчеркивается всеми.

Е. М. Лифшиц: «Характернейшей чертой научного творчества Ландау является его широта, почти беспрецедентная по своему диапазону; оно охватывает собой всю теоретическую физику, от гидродинамики до квантовой теории поля. В наш век все усиливающейся узкой специализации расходились постепенно и научные пути его учеников. Сам же Лев Давидович объединял их всех, всегда сохраняя поистине удивительную заинтересованность во всем. В его лице ушел из физики, возможно, один из последних великих универсалов».

А. И. Ахиезер: «Огромный творческий потенциал, широчайший диапазон интересов, редкий в наш век узкой специализации универсализм роднят Ландау по духу с великими людьми эпохи Возрождения».

A. С. Компанеец: «Буквально не сходя с места, не прибегая к литературным источникам, в любую минуту Ландау мог начать работу по привлекшему его внимание вопросу из какой угодно области теоретической физики».

B. Л. Гинзбург: «Только владея современным стилем, нашедшим такое яркое и законченное выражение в работах и курсе Л. Д. Ландау, можно остаться хозяином положения практически во всей теоретической физике. Можно сегодня заниматься теорией сверхтекучести, завтра — квантовой теорией поля и послезавтра — теорией металлов. Таким хозяином положения и является Л. Д. Ландау, и он же помог следовать по этому пути своим очным и заочным ученикам».

Когда писала эти страницы, пришел очередной номер «Успехов физических наук». И из спортивного интереса захотелось посмотреть, каков там «коэффициент Ландау», то есть в какой мере присутствует его труд. Оказалось, что из пяти основных оригинальных статей в трех цитировались работы Ландау. Не хочу утверждать, что в каждом номере «УФН» будет такое же соотношение, тут естествен некий статистический разброс, но согласитесь, что эта цифра о чем-то говорит. Кстати, там, где нет ссылок на Ландау, есть ссылки на его прямых учеников. И, конечно, ссылки на его с Лифшицем «Теоретическую физику».

Это — к вопросу об универсализме, который невероятно затрудняет рассказ о Ландау-ученом. Помимо трудности всякий раз излагать «от печки» каждую новую проблему (да и где взять места на это!) есть и другая, я бы сказала — чисто психологическая трудность, проистекающая от «галопного» изложения. В самом деле, когда рассказываешь не галопом, не скороговоркой, а все начинаешь сначала и излагаешь подробно, последовательно, много и долго, то в конце концов и читатель входит в материал, привыкает к нему. И тогда сам предмет разговора становится ему чем-то близким, как-то трогает и заинтересовывает его. Это как с ребенком — пусть он не твой, но чем больше ты возишься с ним, тем сильнее к нему привязываешься.

3

До сих пор речь шла о содержании работ Ландау, о предмете его научного творчества. Способ изложения этого материала мне еще не ясен. Но путь, вероятно, есть только один. Выбрать самое главное, узловое, существенное. Что можно — и нужно — сгруппировать, объединить общностью подхода, методики. И о хронологии нельзя забывать, потому что хочется показать деятельность Ландау в русле движения всей физики.

Эта работа со всеми ее трудностями — в начальной стадии моя и только моя. Здесь на первых порах никто помочь, вероятно, не может.

Но тема «Ландау-физик» конечно же не исчерпывается содержанием и ролью его работ, рубрикой «что он сделал». Она включает в себя и взгляды его на физику вообще, и на теоретическую физику в частности, стиль и методику творчества — то, что можно объединить словами «как он делал»; и всю его разнообразную и широкую педагогическую деятельность, пути и формы приобщения к физике молодежи — разных возрастов и на разных уровнях творческой зрелости и самостоятельности; и взаимоотношения как с отдельными физиками, так и с другими школами; и еще, наверное, немало другого. Обо всем этом кое-что уже сказано и написано, но мне этого мало.

В этой части работы особенно необходима будет помощь многих физиков. Потому что хотелось бы попытаться взглянуть на Ландау, на его творчество также и глазами других физиков, причем разных — не только теоретиков, но и экспериментаторов, а среди теоретиков не только его друзей и учеников, но и представителей других школ, других направлений. Чем больше людей с разными взглядами и разным строем мыслей будут высказываться об одном и том же предмете, тем интереснее и богаче должна быть книжка и, может быть, тем точнее удастся обнаружить, установить правильную позицию, найти правильное освещение. Ведь может оказаться, что различающиеся углы зрения и разные точки отсчета в конце концов дадут сколько-нибудь удовлетворительное приближение к правильному решению. Хотя уже сейчас, заранее, очевидно, как часто придется искать ответа на свои собственные вопросы: «Кому поверить, кому довериться?» и «Какое из противоположных суждений считать правильным?» Зато очевидно и другое: какая-то часть этих физиков, те из них, которые чувствуют себя дома на верхних этажах упомянутого «физического небоскреба», помогут приблизиться к ним и мне, а значит, и читателям книжки.

Короче говоря, тема «Ландау и физика», как бы трудна она ни была, должна занимать в книжке главное место. И раскрыть ее, может быть, удастся разными средствами, привлекая на помощь и работы Ландау, и его поступки, и взаимоотношения с другими физиками, его действия, его жизнь. Во всяком случае, постараюсь сделать все, что могу. Тем более что я люблю физику. Если такое не удастся, то не будет и книжки, она не состоится.

Естественно, через книжку как сквозная тема должен пройти рассказ о школе Ландау и о многих его учениках. Это должен быть долгий и серьезный разговор. Я постараюсь показать не только характер и содержание работ школы Ландау, но и характер мышления в этой школе. Стремление «тривиализовать» задачу. Четкость в постановке вопросов. Лаконизм. Строгость.

Ни для кого нет сомнения, что вклад Ландау в физику — это не только его работы, но и работы его учеников, где их учителем задавалась прежде всего «шкала качества», потому что эталоном служили его собственные и совместные с ним работы. А часто и идеи шли от него.

О характере отношений Ландау с учениками очень хорошо сказал Петр Леонидович Капица: «Выработанный им процесс научной работы был весьма своеобразным. Основное его свойство заключалось в том, что его личные работы трудно было отделить от научной работы с его учениками. Я себе не представляю, как Ландау мог бы так успешно работать в таком количестве областей физики без своих учеников. Эта работа осуществлялась в непрерывных беседах и регулярных семинарах, где сам Ландау был наиболее активным членом, часто выступал и делал доклады… Со своими учениками у Ландау устанавливалась самая дружеская близость в отношениях, никакой внешней формы почтения не существовало. Можно было без опасения посмеяться и подшутить над Ландау так же, как он любил это делать с другими».

Особо надо сказать о дружбе Ландау с Лифшицем. «Роль Лифшица была, конечно, огромной, — говорит Ю. Б. Румер. — Ландау был совершенно необходим такой человек, чтобы он сам мог стать тем, чем стал».

Ходит легенда, что на каком-то публичном собрании на вопрос о том, как писался «Курс теоретической физики», Лифшиц ответил: «Перо было мое, а мысли — Ландау». Как-то неприятно, что эти слова, будто бы произнесенные Лифшицем, получили распространение и стали восприниматься некоторыми чересчур всерьез, и еще неприятнее, когда таким вульгарным становится понимание связи и взаимоотношений двух этих людей. «Перьев» Ландау мог найти и находил сколько угодно, а Лифшиц был у него только один.

Ландау нужно было далеко не одно лишь «перо» — нужен был человек, который не только все воспринимал и понимал, но и мог вместе думать, вместе искать, и возражать, и сомневаться, — словом, человек, который сам умел подняться на весьма высокий уровень. И еще, вероятно, нужна была та самая психологическая совместимость, о которой сейчас стало так модно говорить, и она действительно была.

Сам Евгений Михайлович Лифшиц рассказывал лишь об отдельных фактах взаимоотношений с Ландау, но и они немало говорят. Например, оба так привыкли вместе и во многом одинаково думать, так сработались, что, когда организовали Физтех, они стали читать один и тот же курс лекций. Ездить в Долгопрудный было трудно, и они читали по очереди. Тут была полная взаимозаменяемость. Достаточно было только сказать одному, на чем остановился в прошлый раз, и другой с этого же места продолжал дальше.

Необыкновенно важными были для Ландау отношения с Померанчуком, исключительно одаренным и очень близким ему учеником. Но характер этих отношений был не тот, что с Лифшицем. В книге должно быть рассказано о многих из друзей и близких учеников Ландау.

Капица пишет: «Ландау считал Бора своим единственным учителем в теоретической физике. Я думаю, что у Бора Ландау научился и тому, как следует учить и воспитывать молодежь. Пример Бора, несомненно, способствовал успеху крупной школы теоретической физики, которую впоследствии Ландау создал в Советском Союзе». Капица говорит, как нелегко было принадлежать к школе Ландау, как много получали те молодые физики, которым удавалось преодолеть барьер теорминимума, и как много в свою очередь получал Ландау от своих учеников.

Чтобы не пересказывать чужие слова, приведу опять еще несколько суждений уже цитированных физиков.

Е. М. Лифшиц: «Выдающийся физик, он был в то же время и поистине выдающимся учителем, учителем по призванию. В этом отношении, может быть, позволительно сравнить Льва Давидовича лишь с его собственным учителем — Нильсом Бором. Вопросы обучения теоретической физике, как и физике в целом, заинтересовали его еще совсем молодым… В течение всей жизни Лев Давидович мечтал написать книги по физике на всех уровнях — от школьных учебников до курса теоретической физики для специалистов».

А. И. Ахиезер: «Он хорошо сознавал свою миссию. Одним из первых поняв, что теоретическая физика — это отдельная, единая наука (тесно связанная с экспериментальной физикой общим объектом исследования, но отличающаяся от нее своим методом), он все свои силы отдавал развитию любимой науки. Качества его как учителя — Учителя с большой буквы — в сильнейшей степени содействовали этому и сделали школу Ландау одной из наиболее продуктивно работающих… Нравственный облик Ландау, его абсолютная честность, принципиальность и бескомпромиссность, его доступность и демократизм привлекали к нему молодежь, а его семинар был местом паломничества и молодых, и старых теоретиков. С ним мог разговаривать каждый о своей работе».

А. С. Компанеец: «Общение с Бором и его знаменитой копенгагенской школой навсегда определило научные установки Ландау, научило его отличать подлинно прогрессивное от квалифицированных, иногда, ухищрений. Эту научную традицию Ландау насаждал в Советском Союзе среди своих учеников… Л. Д. Ландау разработал строго продуманную систему научного воспитания. Можно сказать, что ни одно звено интеллектуального роста ученого, начиная со скамьи в средней школе и до кресла академика, не было оставлено Ландау без внимания… Льву Давидовичу удалось осуществить все, что составляет идеал педагога, кроме одного: ни один ученик не превзошел своего учителя».

…Рождение школы, как и теорминимума, как и курса теоретической физики, — словом, всего, что так или иначе связано с педагогической, в самом широком смысле, деятельностью Ландау, — относится к харьковскому периоду его жизни. Об этом времени, о харьковском УФТИ, о его работах, о физиках, которые там окружали Ландау, должно быть подробно рассказано в книжке. Несмотря на то что обстановка была сложной и по приезде Ландау (не говоря уж о последних месяцах — в 1937 году) Харьков сыграл трудно переоценимую роль и для самого Ландау, и для всей теоретической физики у нас. Возможно, прав П. Л. Капица, когда говорит, что Ландау и его ученики сделали Харьков центром теоретической физики в СССР. Хотя, признаться, когда я впервые прочитала эти слова, они резанули меня, москвичку, которая еще с юности ощущала обаяние Л. И. Мандельштама и его школы. Мне и сейчас они не кажутся полностью справедливыми, но, наверное, не я тут судья. Так или иначе, но во всем этом еще предстоит разобраться.

Как-то я уже писала о «человеческих чертах» научных школ. Мне по-прежнему ближе всего и кажется наиболее привлекательной в этом смысле школа Мандельштама. Помимо самого Леонида Исааковича «человеческий облик» этой школы связан для меня прежде всего с именами Александра Александровича Андронова, Игоря Евгеньевича Тамма и Михаила Александровича Леонтовича.

Школа Ландау в своем «человеческом облике» — и не только в нем, конечно, — была совсем иной. Если Мандельштам и его ученики были в чем-то «из раньшего времени», то Ландау был целиком из XX века. Он был «современным мальчиком». Так же, как и его ученики. И это сказывалось не только в научном их стиле, но и отражалось на манере поведения. Вот что, к примеру, говорит об этом М. И. Каганов: «Некоторая изолированность (наверное, более точное слово — обособленность) школы Ландау была связана с еще одним обстоятельством. Научная близость, сильное взаимодействие породили своеобразный язык научного общения. Язык, который хорошо понимали все физики-теоретики, близкие Ландау (стоит подчеркнуть очень высокий профессиональный уровень школы Ландау), и к которому надо было по меньшей мере привыкнуть. Свою работу необходимо было „уметь рассказать“. Некоторым это давалось легко, а другие, даже делавшие вполне хорошие работы, так и не сумели постичь премудрости языка Ландау… Иногда к таким неудачникам Ландау был явно несправедлив».

Конечно, это была сильнейшая наша физическая школа. И хотя нередко и глава школы, и многие ее представители своим поведением, своей непосредственностью нарушали привычные «академические» каноны, научный стиль их работы, как уже говорилось раньше, безусловно, служил критерием самой высокой интеллектуальности в науке — и это было страшно важно, это надо помнить всегда.

4

Еще один непростой вопрос, на который хотелось бы суметь ответить.

Все мы рождаемся на свет с желанием что-то сделать и не зря прожить жизнь. Все или почти все. Для тех, кто работает в науке, это уж совсем естественно.

Конечно, тысячу раз был прав Ландау, что надо работать, потому что это интересно, потому что хочешь выяснить тот или иной вопрос, понять новое или сложное явление, решить какую-то задачу. Только это, а никак не стремление сделать великое открытие, должно двигать исследователем. Тем более что ставить себе заведомой целью совершить переворот в науке — абсурд.

Но о таких, которые задались целью непременно перевернуть науку и возвеличиться в науке, — о тех и говорить не хочется. Равно как о всяких карьеристах и конъюнктурщиках от науки.

Ландау таких презирал высочайшим образом. И не упускал случая сообщить им об этом. Вот один из его афоризмов: «„Жрец науки“ — это человек, который жрет благодаря науке». Или усиленный вариант: «Единственное, что связывает „жрецов науки“ с наукой, — что они жрут благодаря ей, никакого другого отношения к науке они не имеют».

Вероятно, отсюда и его нелюбовь к слову «ученый». «Ученым может быть пудель», — как-то сказал он.

Между прочим, мне вспомнился рассказ одной из участниц первой вирусологической экспедиции 1937 года. На вокзале Владивостока, где они выгрузились с лабораторным имуществом, их окружили мальчишки. «Это ученые свинки?» — спросил один из них, показывая на клетки с морскими свинками. «Это мы ученые, а не свинки», — ответила Шубладзе.

Действительно, «я ученый, ты ученый, мы ученые» — не звучит. Для внутреннего употребления это слово никак не идет. Но в разговоре с широким кругом людей, большинство из которых не имеет отношения к научной работе, оно есть просто указатель профессии, не больше, и никакого «возвеличивающего подтекста» не имеет. Поэтому мне его придется применять, и пусть не кривятся «товарищи ученые».

Так вот, речь идет о месте Ландау в физике, о том, что и сколько он сделал. Об его, так сказать, «абсолютной ценности» для науки.

Конечно, что бы там ни говорили, убеждена — он не мог не задумываться об этом. Например, хорошо известна его классификация физиков-теоретиков по их вкладу в науку, обычно принимаемая как некая «шутка гения», к тому же стремящегося все и вся классифицировать и систематизировать. Физики разделялись на пять классов. Половинный класс занимал один Эйнштейн, в первом был прежде всего Бор, а за ним — Шрёдингер, Гейзенберг, Дирак, Ферми… Себя Ландау поместил только в двухсполовинный класс и лишь через много лет перевел во второй. Деятельность теоретиков оценивалась им по логарифмической шкале. Это означало, что находящийся в каждом последующем классе сделал для науки в десять раз меньше, чем физик предыдущего класса. Словно в круг Дантова ада, в пятый класс Ландау поместил тех, кого он называл «патологи».

Несмотря на шуточный антураж этой классификации, она представляется совсем не случайной и по сути совсем не шуткой. И дело вовсе не в любви Ландау все классифицировать.

На меня, например, произвел впечатление известный рассказ В. Л. Гинзбурга:

«Талант Ландау так ярок, техника так отточена, что, казалось бы, он мог сделать еще больше, решить еще более трудные проблемы. Как-то к слову пришлось, и я сказал это Льву Давидовичу, но он, словно и раньше думал об этом, очень четко ответил: „Нет, это неверно, я сделал что мог“».

Может быть, я ошибаюсь, но за этой неэмоциональной, сдержанной фразой слышится много скрытых эмоций. Безусловно, он об этом думал, и, вероятно, думал не единожды.

— Он никогда об этом не говорил, — сказал один из его ближайших учеников и друзей.

Это, конечно, не ответ и не аргумент. Больше того — мне сейчас кажется вполне объяснимым, даже естественным, что Ландау не разговаривал на подобные темы как раз со своими учениками. Такое вполне соответствовало стилю отношений в его школе.

Именно не престиж вовсе, не самолюбие, а скорее положение главы школы, мэтра, но еще больше — стиль самих отношений, стиль самой школы, насмешливый, ироничный, без сантиментов и излияний, — вот что накладывало запрет на многие темы и предметы разговоров.

«Это факт вашей биографии», «Это может интересовать только вашу жену» — так любил говорить Дау, и нередко подобной репликой он мог прервать кого-нибудь во время научного сообщения, если вдруг докладчик начнет делиться «домашними» подробностями, вроде того, как ему удалось получить данный результат.

Такой стиль был создан самим Ландау и охотно подхвачен его учениками. Не мог же он сам после этого, разговаривая с ними о физике, обсуждать такой вот «факт своей собственной биографии»… Законодатель, законоучитель — вот кем он был в своей школе, и не ему было отступать от укоренившихся «правил игры». Так в чем-то он сам пожинал то, что посеял.

Все чаще кажется, что были некоторые его особенно затрагивающие события, стороны жизни, в обсуждении которых Ландау был менее откровенен как раз с теми, с кем более всего общался и был, казалось, ближе всего, — со своими учениками и друзьями-физиками, с теми, кто составлял школу Ландау. Именно перед ними в чем-то он раскрывался менее всего, о чем-то с ними просто никогда не говорилось. А другим, или не имеющим вовсе никакого отношения к физике, или физикам, не связанным с ним постоянными и прочными «научными узами», вдруг могли открыться какие-то мысли, самооценки, очень много говорящие, его переживания, подчас очень глубокие и, как это ни покажется странным, именно связанные с его работой, с физикой, с его местом в ней.

Вспомним разговор Ландау с Гинзбургом. Ответ Ландау был лаконичным, но он был…

А еще был такой эпизод. Двадцатидвухлетняя девчонка, считавшая, что красивей ее нет никого на свете, полная самомнения и от этого несколько развязная, покачивая ножкой, заявила в ответ на ухаживания Ландау:

— Вот если бы вы были гением…

На что Дау очень серьезно заметил:

— Нет, я не гений. Вот Бор гений. И Эйнштейн гений. А я не гений. — И, помолчав: — Но я очень талантливый. — И после паузы снова: — Я очень талантливый.

А М. А. Корец вспоминает, как еще в двадцатые годы Ландау тоже очень серьезно, как ему показалось, сказал:

— Я не самый талантливый, но я самый лучший человек в мире.

Правда, Е. М. Лифшиц по этому поводу заметил, что он не представляет себе, чтобы подобное было сказано Ландау хотя бы без внутренней усмешки, без тени юмора.

Пусть так, но все же трудно поверить, что каждый раз это были ничего не значащие слова: сболтнулось так, к случаю. Скорее они свидетели того, что не единожды, а в разные годы размышлял он о себе и давал себе оценку, определял свою роль, свое место в физике, подводил какие-то итоги, и вовсе не беспристрастно, не со стороны; хотя и с высокой, может быть, предельной степенью объективности, но и с немалым зарядом эмоций.

И Д. С. Данин рассказал мне еще об одной фразе, оброненной Ландау:

— Я немножко опоздал родиться. Мне бы сделать это на шесть-семь лет раньше. И я бы мог, как… — он назвал имена некоторых молодых из «первого класса».

Наверное, и вправду мог бы, судя по всему, что известно о поразительной мощи его ума и таланта и о том, как он до неправдоподобия свободно чувствовал себя во всех областях теоретической физики и как виртуозно владел ее сложнейшим математическим аппаратом.

Вот и Дирак недавно сказал о себе в речи при получении премии имени Роберта Оппенгеймера:

— Я благодарен судьбе, что родился вовремя: будь я старше или моложе на несколько лет, мне не представились бы столь блестящие возможности.

И еще:

— Период, длившийся несколько лет, начиная с 1925 года, можно назвать золотым веком физики. Тогда быстро развивались наши основные идеи, и у всех было полно работы.

Вот к этому-то золотому веку бурного, как взрыв, и блистательного становления квантовой механики и «опоздал родиться» Ландау. Действительно — Бор, де Бройль, Шрёдингер, Борн, Гейзенберг, Ферми, Дирак, Паули… Правда, первые четверо начали жизнь еще в прошлом веке, зато вторая четверка родилась как по заказу — «кучно» и «вовремя»: Паули — 1900 год, Гейзенберг и Ферми — 1901-й, Дирак — 1902-й, Ландау же, «опоздав» на несколько лет, родился лишь в 1908 году.

К началу золотого века Дираку было двадцать с небольшим, и тогда он сделал главные свои работы. Ландау в это время было только семнадцать. А к 1930 году, когда он попал в Копенгаген, к Бору, все главное — основополагающее — в квантовой механике уже было сделано.

Но, хотя и с опозданием, попав в эту компанию великих, двадцатидвухлетний Ландау оказался совершенно на месте и на уровне в этом уникальном по мощи и концентрации дарований «заповеднике Бора». И с того времени никогда, как уже говорилось, он ниже этого уровня не опускался.

5

Еще о сложностях, которые заключены в попытке рассказать о Ландау-физике. Например, как Ландау работал?

Речь сейчас идет не о стиле и форме — не о том, что между ним и учениками шли постоянные «физические разговоры», обсуждения различных задач и вопросов; и не о том, что он обычно не читал чужие работы, а знакомился с ними «со слов»; и ему быстрее и проще было самому, своим путем, вывести доказательство, чем следить за чужими выкладками… Так вот, речь не об этих его особенностях, всем известных, хотя и необычных и очень любопытных. И не о том, что работать он предпочитал полулежа, записывая свои мысли и формулы на листке бумаги (а бумагу любил хорошую).

Все это, повторяю, интересно, но рассказать о таких вещах, наверное, не очень трудно. А хотелось бы еще узнать про внутренний механизм его работы, его мышления, его особенного дара.

Говорят, было просто видно, как он думает. Задавался какой-то сложный вопрос или что-нибудь из новой для него области — и все могли наблюдать, как он «отправляется в полет». Останавливались глаза. Включалась и начинала работать счетно-решающая машина.

Да, все это необыкновенно интересно. С одной стороны, то, что для всех, казалось бы, должно быть осязаемым и видным, — как другой человек работает, то есть сидит, например, и пишет, у Ландау, как раз и не было видно: полулежит на тахте, иногда накарябает какую-нибудь формулу… А совершенно невидимый обычно процесс, закрытый для посторонних — процесс думания, — у него оказывался осязаемым для окружающих.

Другое дело, что совершенно непостижимы ход и темп, скорость и особенности работы этой уникальной для человеческого мозга, для человеческих возможностей машины. Так, Ю. Б. Румер рассказывал, что Ландау мог одновременно думать о двух или нескольких предметах. Не то что мгновенно переключаясь, переходя от одного к другому, а именно одновременно, параллельно. Нам, людям с обыкновенным мозгом и обычными мыслительными способностями, представить такое просто невозможно, как невозможно, например, представить, именно представить, а не понять, знаменитый дуализм «частица — волна» в микромире. Но как этот дуализм есть физическая реальность, так и феноменальный мыслительный механизм Ландау тоже был физической реальностью, хотя, вероятно, сам Ландау, так великолепно постигавший и объяснявший сложнейшие физические процессы, не мог бы рассказать, как это у него происходило. Было, и все!

Еще пример. Меня всегда поражало, как на «средах» у Капицы, на какую бы тему ни делался доклад, первым обычно вскакивал Ландау и задавал такие вопросы, а потом так высказывался, что было ясно — он уже лучше самого докладчика понял суть данной задачи.

«Он интересовался и был равно компетентен во всем в физике, — говорил Е. М. Лифшиц. — Фактически ему было обычно достаточно знать лишь основную идею работы для того, чтобы воспроизвести все ее результаты. Как правило, ему было легче получить их своим путем, чем следовать за деталями рассуждений автора. Таким образом, он воспроизвел для себя и глубоко продумал большинство основных результатов во всех областях теоретической физики.

Этому же была, вероятно, обязана и его феноменальная способность — давать ответ почти на всякий задаваемый ему физический вопрос».

Теперь от одного поколения молодых физиков к другому передается как непреложный факт: полчаса разговора с Ландау — и готовая диссертация. Вероятно, это уже сотворилась легенда. Но обязана она множеству случаев, когда разговор с Ландау прямо-таки мгновенно рождал идеи, прояснял запутанные ситуации, позволял с обостренной четкостью выделить главное, прочерчивал самый плодотворный ход возможного исследования. И чаще всего материальным выражением — и продолжением — такого разговора была новая работа, а потом статья в журнале или диссертация (или и то и другое).

А разговаривать с Ландау было очень легко. То есть как раз наоборот. Разговаривать с ним было очень и очень трудно — для этого самому надо было быть на высоте. Но легко было попросить о разговоре и легко получить на него согласие.

Создавалось впечатление, что Ландау был всегда свободен и всегда доступен. Исключались часы, занятые лекциями и семинарами, а в остальное время — пожалуйста.

Вот еще одна история.

— Почему ты печальный? — спросил однажды Ландау у одного из своих приятелей.

— Извелись совсем, замучились. Никак не можем найти подходящую формулу… — И приятель рассказал о сути обнаруженного явления, которое не удается описать математически.

— А условия задачи у тебя есть?

— Конечно, все время ношу с собой, — отвечает приятель, вытаскивая из кармана листки бумаги.

Ландау взял бумажки и отправил приятеля на полчаса поболтать с женой. Не прошло и пятнадцати минут, как с верхнего этажа квартиры, из кабинета Ландау, раздался его голос:

— Ну где же ты, куда ты пропал?!

…Потом в физической литературе найденное тогда и разработанное им решение стало называться «формулой Ландау».

Рассказ об этом эпизоде происходил в присутствии Дау, и тот, слушая, довольно ухмылялся.

Подобных примеров ошеломляющей легкости и темпов, с которыми Ландау «выдавал продукцию», можно привести массу.

Но это опять о другом. Хочется знать, верно ли, что было так: «пока не требует поэта…», потом вдруг включался уникальный механизм… Закончен цикл, выдан результат — и снова «в заботы суетного света…»?

То есть был такой дар от бога, которым он чуть ли не бездумно пользовался, и как не может не петь соловей, так и он «пел» свои физические работы. И вроде даже особой заслуги его в этом не было, потому что и не было особого труда, давалось все легко, опять-таки от бога.

Я нарочно утрирую, довожу до абсурда. Но хотелось бы знать: какова здесь доля истины — большая или крошечная? И бывала ли — и как часто — работа напряженная, даже мучительная, поиски безрезультатные? И бывало ли угнетенное состояние, когда что-то не выходит? А если скажут — такого не бывало никогда, — то можно ли поручиться, что и вправду не бывало? Может, было, но изо всех сил скрывалось. Или в случае неудачи, провала реакция всегда оказывалась простой и легкой? «Карапет ошибся», — беспечно говорил он.

Может, неведомо для окружающих, даже для самых близких, «по секрету» от них, он был погружен в физику гораздо больше и сильнее, чем им это казалось?

И вообще я не могу понять, так ли уж он был открыт своим близким друзьям — открыт до конца — и не было ли какой-то еще более тонкой, более незащищенной кожи, которую он прятал под тем, что они считали его истинным лицом? Причем даже они, его друзья, как мне кажется, видели — или воспринимали — это его лицо далеко не одинаково.

Еще одно кажется интересным и требующим разговора. Это, если можно так выразиться, «направление» ошибок. У Ландау оно «отрицательное»: отверг, не заметил или не хотел заметить, зачислил в разряд «патологии», «бреда», — правда, такие случаи были единичными. Но все эти ошибки и «просмотры» — от ригоризма, от излишней трезвости, требовательности и, если так можно сказать, от чрезмерной «научной щепетильности». У других же, к примеру у Иоффе и Френкеля, «положительное» направление ошибок: фейерверк всяких, в том числе и неверных идей, теорий, новые «эффекты» — там, где их нет. То есть ошибки от чрезмерного полета фантазии.

Примерно о том же говорит и Гинзбург в упомянутой уже статье: «Л. Д. не раз уверял также, что он не изобретатель и ничего не изобрел. Это замечание нужно понимать, конечно, „со щепоткой соли“. Л. Д. очень изобретателен, когда речь идет о решении задач, поисках новых методов. Не изобретателен он лишь в смысле отсутствия конструкторской жилки и каких-то черт, свойственных некоторым изобретателям. Довольно популярно утверждение, что хороший поэт должен быть глуповат. (Мне кажется, что это не слишком удачная перефразировка иронических слов Пушкина: „А поэзия, прости господи, должна быть глуповата“. — A. Л.) Примерно с такой же степенью убедительности можно сказать, что хороший изобретатель должен быть не слишком образован. Изобретение ведь часто является плодом смутных догадок, проблесков, проб и ошибок. Трезвый ум высокообразованного физика-теоретика как-то ортогонален по отношению к такому изобретательскому стилю, к поискам в темноте. (Тут хочется сослаться на всем известные слова Бора о достаточно и недостаточно сумасшедших теориях, но не будем прерывать цитату. — A. Л.) Высокая критичность Ландау, зачисление им в разряд „патологии“ многих идей или, точнее, намеков на идеи идут в значительной мере именно от трезвости, ясности. Это, конечно, не всегда хорошо, но это нужно не осуждать, а понимать. Ландау случалось не раз ошибаться в оценках тех или иных идей, результатов и предложений. Но я думаю, что он ошибался даже реже, чем кто-либо другой (если, конечно, говорить о процентном отношении, так сказать, отношении числа промахов к числу попаданий).

Поучительно другое: ошибки Ландау, как правило, интересны и имеют воспитательную ценность».

Может быть, у Ландау была недостаточно (относительно, конечно) развита интуиция, или, скорее, он не давал ей достаточно свободы, приструнивал ее, держал на коротком поводке, или же боялся в полной мере довериться ей. И в этом он явно противоположен своему учителю Бору. А может, это свидетельство особой независимости, самостоятельности его мышления.

…Об одной из последних теорий Гейзенберга Бор сказал примерно так: конечно, это сумасшедшая теория; неясно только, достаточно ли она сумасшедшая, чтобы быть еще и верной.

Смысл этих парадоксальных слов в том, что чем дальше проникают физики в глубины мироздания, тем более поразительные и непонятные явления они обнаруживают, тем чаще им приходится повторять сакраментальное «этого не может быть». И тут необходима незаурядная смелость мысли, чтобы сказать: «Может!» А потом, мобилизовав всю потенцию серого вещества и, естественно, опираясь на эксперименты, постараться доказать, что это дикое, сумасшедшее, безумное объяснение соответствует истинному положению вещей.

Такое удалось сделать Ландау, когда он сумел объяснить сверхтекучесть жидкого гелия и построил свою знаменитую теорию квантовых жидкостей, — по общему мнению, главное дело своей жизни. И одно из крупных завоеваний физики, как справедливо оценил это открытие научный мир, присудив за него Ландау Нобелевскую премию. Об этой работе Е. М. Лифшиц сказал, что она есть «триумф научной интуиции и силы научного воображения».

В книге, которую хочу написать, непременно будет рассказано, как возможно подробно, о всей истории открытия сверхтекучести жидкого гелия и других парадоксальных свойствах гелия II. И, конечно, о том, как Ландау нашел всем этим явлениям, казалось бы, фантастическое объяснение, как он создавал и создал свою теорию квантовой жидкости, совершив тем самым прорыв в совершенно новую область явлений и понятий. Кроме того, мне кажется, что весь этот круг работ Ландау как-то поможет нам хоть слегка заглянуть в лабораторию его творчества и что-то понять в стиле и форме его мышления.

Некоторые очень общие и, вероятно, крайне приблизительные вещи хочется в связи с этим сказать и сейчас.

Так вот, если покажется чересчур категоричным утверждение, что способность придумать, породить то, что Бор назвал сумасшедшей теорией, с одной стороны, и качество, строго именуемое научной интуицией, — с другой, оказываются на нынешнем уровне физики просто синонимами, то никто, думается, не станет сомневаться в очень близком их родстве.

И если, имея это в виду, хотя бы бегло взглянуть на творчество Ландау, оно даст немалую пищу уму (сейчас речь идет не о конкретном содержании его работ, которое, как знают все, колоссально и в такой книжке скорее всего и необозримо, а именно о некоторых общих вещах, связанных с механизмом его научного творчества).

«Теоретик верит в логику. Он убежден, что пренебрегает мечтой, интуицией и поэзией. Он не замечает того, что эти три феи нарядились в маскарадные костюмы, чтобы соблазнить его, как пятнадцатилетнего влюбленного. Он не ведает, что им он обязан своими лучшими открытиями. Они явились к нему в облике „рабочей гипотезы“, „произвольных условий“, „аналогии“. Как мог он, теоретик, подозревать, что, прислушиваясь к ним, он обманывал суровую логику и наслаждался пением муз!..

Разумеется, я восхищаюсь. Наукой. Но я восхищаюсь и Мудростью!» — писал Сент-Экзюпери.

Если тот самый ригоризм и излишняя трезвость Ландау, о которых говорилось чуть выше, может быть, тоже сыграли свою роль в том, что некоторые открытия «прошли мимо» Ландау — или он прошел мимо них, отвергая «сумасшедшие идеи», — то на этот раз, со сверхтекучестью доверившись своей интуиции, «прислушавшись к пению муз», он сделал поистине великое открытие.

Постараемся это объяснить и доказать. Для этого придется сделать небольшое отступление.

6

Эйнштейн назвал «драмой идей» науку, и прежде всего совершающиеся в ней перевороты, когда ломаются и рушатся основные, казавшиеся незыблемыми представления. Если это эйнштейновское выражение понимать не только в одном, главном его смысле, но и во втором, так сказать, драматургическом, то можно представить, что в той «драме идей», которая вершилась при рождении квантовой механики, участвовали следующие действующие лица:

Микромир.

Макромир.

Всем известная Классическая физика.

И, наконец, персонаж, явившийся на сцену последним, но сыгравший главную роль, потому что три предыдущих не смогли без него найти общий язык. Как уже догадался читатель, этот главный герой — Квантовая механика.

А сюжет сей драмы известен. Классическая физика потерпела поражение при попытке объяснить явления, происходящие в микромире и обнаруживающие себя при нашем его изучении, при воздействии на него приборов и инструментов. Тогда-то и возникла великая «сумасшедшая теория» — квантовая механика.

Обо всем этом, во-первых, писалось множество раз. Во-вторых, скороговорка тут исключена. Но эта, вероятно не слишком удачная, выдумка со сценой и героями нужна для дальнейшего, что имеет уже непосредственное отношение к творчеству Ландау.

Столкнувшись с совершенно загадочным и непонятным — словно из сказки или фантастического романа — поведением жидкого гелия при температурах вблизи абсолютного нуля, Ландау, как и Капица, как и остальные, на глазах которых творилась эта магия, сначала пришли в полное недоумение. Опишем вкратце — и словами самого Ландау (из его популярной лекции) — некоторые из этих чудес:

«Все жидкости при понижении температуры из жидкого состояния превращаются в твердое, как говорят, кристаллизуются. Из этого правила есть, однако, одно исключение. Этим исключением является гелий: ни при каком дальнейшем его охлаждении гелий не превращается из жидкого в твердый. Он остается жидким.

Это обстоятельство резко выделяет жидкий гелий из всех остальных жидкостей. Жидкий гелий может существовать даже при абсолютном нуле температуры, когда все остальные вещества превращаются в твердое состояние.

Свойства его, однако, еще гораздо более своеобразны. Оказалось, что с жидким гелием при температуре около 2° происходит некоторое замечательное превращение. Жидкий гелий выше 2° — это довольно обыкновенная жидкость. Жидкий гелий ниже 2° — это что-то совсем особенное. Достаточно сказать, что жидкий гелий ниже 2° обладает странным свойством переходить непонятным образом из одного сосуда в другой. Если имеются два сосуда с гелием, находящиеся в непосредственном соприкосновении, и уровень в одном из них выше, чем в другом, то через некоторое время уровни сравниваются.

При температурах выше температуры перехода жидкий гелий получил название гелий I, обыкновенный гелий. Жидкий гелий с температурой ниже 2°, когда он является особой жидкостью, получил название гелий II.

Гелий II и есть та замечательная жидкость, о свойствах которой я и хотел рассказать. Свойства эти открывались постепенно, начиная с таинственного переползания.

Наиболее замечательное свойство жидкого гелия было открыто советским физиком Петром Леонидовичем Капицей. Капица показал, что жидкий гелий вовсе лишен всякой вязкости. Что такое вязкость? Это способность жидкости сопротивляться движению. Вы ясно представляете себе, насколько труднее было бы плавать в меду, чем в воде. Соответственно этому говорят, что мед — это жидкость гораздо более вязкая, чем вода.

П. Л. Капице удалось показать, что вязкость гелия отличается от вязкости воды не менее чем в миллиард раз. Это только верхний предел, связанный с точностью экспериментов, тот предел вязкости, который наблюдал Петр Леонидович Капица. Вязкость гелия II оказалась столь маленькой, что вообще не могла быть измерена. Можно утверждать, что жидкий гелий просто лишен всякой вязкости.

Это явление получило название сверхтекучести. Поэтому гелий II называют сврехтекучей жидкостью».

Приведя еще несколько фактов мистического поведения гелия II, Ландау рассказал об эксперименте с нагреванием его:

«В большой сосуд с гелием была погружена бульбочка с идущей от нее трубочкой, открытой и наполненной гелием. В этой бульбочке гелий слегка подогревался. Что бы произошло с какой-нибудь жидкостью? Жидкость нагревалась бы, тепло выходило бы в окружающую жидкость, и можно было бы обнаружить, что разные места жидкости обладают разной температурой.

П. Л. Капица поместил напротив отверстия капилляра легкое крылышко, и, двигая этим крылышком, он показал, что из отверстия капилляра бьет струя гелия. Обстоятельство удивительное во всех отношениях. Удивителен не только сам факт, что при нагревании ни с того ни с сего бьет струя гелия. Еще более удивительным является то обстоятельство, что сосуд при этом не пустеет. Если из сосуда систематически вырывается струя жидкости, то через короткое время в сосуде не должно ничего остаться. В данном случае никаких изменений не происходит. Сосуд остается наполненным гелием, как вначале.

Получается библейский эксперимент в стиле куста, который горит и не сгорает. Так и здесь бульбочка, из которой бьет струя и которая при этом не пустеет, а остается столь же полной, какой была и вначале.

Это обстоятельство является одним из многочисленных примеров, некоторые из которых я уже упомянул, такой парадоксальности свойств жидкого гелия. Его свойства на первый взгляд кажутся совершенно нелепыми. Как в известном анекдоте о жирафе, про которого было сказано, что „этого не может быть“. Такое примерно ощущение вызывают свойства жидкого гелия. Получается ощущение, что вообще этого не может быть, что эти свойства гелия логически противоречивы. Само собой разумеется, что никаких логических противоречий здесь, как и в других областях физики, быть не может. Это показывает только на то, что причины этих свойств лежат в очень необычных вещах, очень чуждых нашему представлению. И действительно, в дальнейшем мне удалось построить теорию, которая объяснила некоторые существенные из свойств жидкого гелия. Было бы невозможно даже в самых общих чертах попытаться объяснить вам сущность этой теории. Она основана на одном из величайших достижений физики XX века, так называемой квантовой механике. Квантовая механика — это бесконечно сложная как методически, так и по заложенным в ней физическим понятиям область теоретической физики, и она характеризуется тем, что многие из используемых ею понятий очень плохо доступны нашему восприятию. Объясняется это тем, что наше восприятие воспитано не столько на мощи нашего интеллекта, сколько на нашем повседневном опыте. Мы легко воспринимаем те вещи, которые мы видели, и очень плохо воспринимаем те вещи, которые не видели».

Жидкий гелий — в сосуде, или в бульбочке, или протекающий сквозь щель между пластинками, то есть вещество, целиком принадлежащее макромиру, и… квантовая механика.

Да, как ни парадоксально, это на самом деле так. С теми же действующими лицами, с которыми уже знаком читатель, Ландау построил совершенно новую, неожиданную мизансцену. Он как бы «перевернул», «перепутал» взаимоотношения героев, разбил узаконенные пары. Если прежде, когда речь шла о макромире, было очевидно, что описывать его должна классическая физика, а микромир подчиняется законам квантовой механики, то Ландау вдруг понял — а затем показал и доказал, — что на этот раз квантовая механика вторглась в чужие пределы, что лишь с помощью квантовомеханических представлений можно описать фантастические свойства фантастического макрообъекта — гелия II.

Вот почему это открытие оценено, повторим, как «триумф научной интуиции и силы научного воображения», выразившийся в том, что Ландау «не побоялся» поверить в чисто квантовую закономерность «в большом», не в микромире, а в макропроцессах.

7

А теперь перечитайте, пожалуйста, конец цитаты из лекции Ландау, начинающейся фразой: «Было бы невозможно, даже в самых общих чертах, попытаться объяснить вам сущность этой теории…» Хотя здесь утверждаются, казалось бы, очевидные, всем известные, недискуссионные положения, этот отрывок вызвал некоторые мысли, которыми хочется поделиться.

Вероятно, здесь не место обсуждать, правильна ли такая непреклонность в отказе объяснять и популяризировать явления, недоступные человеческому воображению. Для меня, к примеру, убедительна противоположная точка зрения — что нужно пытаться как-то объяснять и такие «непредставимые» вещи. И вот ведь Е. М. Лифшиц в своей популярной статье о сверхтекучести жидкого гелия сделал попытку нарисовать квантовомеханическую природу этого феномена, попытку, как мне кажется, вполне удавшуюся. И я тоже в книге попытаюсь это сделать (а пока, словно в детективе с продолжением, оставим читателя без объяснения — как перед неразгаданной загадкой). Но сейчас речь о другом.

В этой позиции Ландау, явно не случайной, крайне последовательной, я вдруг увидела некоторые очень привлекательные черты. Прежде всего, это какая-то, если так можно сказать, научная целомудренность — не могу подобрать другого, более точного, как кажется, слова. Целомудренность (скорее всего неосознанная), когда дело касается науки, главного в ней. И рядом с этим — тесно с этим связанная вера в «мощь нашего интеллекта».

Ландау словно говорит: не пытайтесь обманывать природу, стараясь представить то, что представить нельзя; это недостойно, а кроме того, вы сами окажетесь обманутыми. Лучше доверьтесь разуму. Он вам поможет, он не откажет. Не надо профанации — обращения к представлениям и чувствам там, где они беспомощны. То, что есть достояние ума, а не воображения, надо постигать лишь умом. Богу — богово, кесарю — кесарево.

Подобные панегирики силе и возможностям человеческого мозга, ума, интеллекта друзья и ученики часто слышали от Ландау. Вот что, к примеру, об этом пишет Е. М. Лифшиц:

«Он рассказывал, как был потрясен невероятной красотой общей теории относительности (иногда он говорил даже, что такое восхищение при первом знакомстве с этой теорией должно быть, по его мнению, вообще признаком всякого прирожденного физика-теоретика). Он рассказывал также о состоянии экстаза, в которое привело его изучение статей Гейзенберга и Шрёдингера, ознаменовавших рождение новой квантовой механики. Он говорил, что они дали ему не только наслаждение истинной научной красотой, но и острое ощущение силы человеческого гения, величайшим триумфом которого является то, что человек способен понять вещи, которые он уже не в силах вообразить. И конечно же именно таковы кривизна пространства-времени и принцип неопределенности».

Думается, что как раз поэтому Ландау, отличный популяризатор, начисто и принципиально отказывается популяризировать «невообразимые вещи» или дает им лишь феноменологическое — «внешнее», «описательное» — объяснение.

…Таким образом, вопрос, который грубо или очень неполно можно назвать «Ландау и интуиция», вовсе не столь прост и однозначен. Он, по существу, касается одной из главных сторон научного творчества вообще и творчества Ландау в частности; это вопрос не только о том, как он работал, но и о том, как и почему появлялся интерес именно к данной задаче, именно к той, а не иной проблеме, почему он брался за разрешение одних задач и не брался за другие — или даже сознательно и резко отвергал их, — когда здесь играл роль элемент случайности, а когда все было целенаправленно с самого начала. Понять это представляется крайне интересным и важным.

…Таковы были интереснейшие и во многом уникальные взаимоотношения Ландау с наукой.

Эти «научные» главки хочется завершить словами Эйнштейна. Уже много раз был соблазн процитировать один абзац из статьи Эйнштейна «Памяти Пауля Эренфеста».

Физикам даже младших поколений не надо объяснять, кто такой Пауль (или, как его звали в России, Павел Сигизмундович) Эренфест. А его друзьями, очень его любившими и высоко ценившими, были и Эйнштейн, и Бор, и Иоффе, и многие другие ученые, и почти все молодые физики, которым посчастливилось «пересечься» с ним. Осенью 1933 года Эренфест покончил с собой. Тому было много причин, и об этом трудно и нехорошо говорить скороговоркой. Но еще хуже, упомянув, не сказать ничего. Все усиливавшийся год от году душевный разлад, вызванный своеобразным комплексом неполноценности («Его постоянно терзало объективно необоснованное чувство несовершенства, часто лишавшее его душевного покоя, столь необходимого для того, чтобы вести исследования» — так объяснил это Эйнштейн), мрак, связанный с приходом фашизма, тревога за друзей, живших в Германии, и неопределенность собственной судьбы, и ужас перед будущим душевнобольного (и неизлечимо) младшего сына, и еще, как это часто бывает, другие одновременно возникшие и скопившиеся беды, уколы, разрывы…

В нашей литературе уже не однажды рассказывалось о роли Эренфеста в становлении квантовой механики и в прояснении ее идей, о его великолепном педагогическом даре, о его обаянии и сердечности.

Я не собираюсь сейчас как-то сравнивать и сопоставлять Эренфеста и Ландау, тем более что вообще, в целом, они вовсе не были похожи друг на друга. Но характеристика и оценки, данные Эйнштейном Эренфесту, необыкновенно точно, думается, подходят и к Ландау. Не хотелось только растаскивать этот абзац на отдельные фразы, с тем чтобы каждую привести в наиболее подходящем для нее месте, потому что весь, целиком, он так много в себя вмещает, содержание его так велико и богато и он дает хотя и лаконичный, но такой яркий портрет ученого. Слова же о трагедии, страдании и болезненном неверии в себя надо, вероятно, имея в виду Ландау, взять в скобки.

Вот что писал Эйнштейн:

«Его величие заключалось в чрезвычайно хорошо развитой способности улавливать самое существо теоретического понятия и настолько освобождать теорию от ее математического наряда, чтобы лежащая в ее основе простая идея проявлялась со всей ясностью. Эта способность позволяла ему быть бесподобным учителем. По этой же причине его приглашали на научные конгрессы, ибо в обсуждение он всегда вносил изящество и четкость. Он боролся против расплывчатости и многословия; при этом пользовался своей проницательностью и бывал откровенно неучтив. Некоторые его выражения могли быть истолкованы как высокомерные, но его трагедия состояла именно почти в болезненном неверии в себя. Он постоянно страдал оттого, что у него способности критические опережали способности конструктивные. Критическое чувство обкрадывало, если так можно выразиться, любовь к творению собственного ума даже раньше, чем оно зарождалось».

Здесь, естественно, не идет речь о масштабах, о роли в развитии физики, о месте в ней, о «классификации по Ландау». У самого Ландау огромны были, употребляя слова Эйнштейна, не только критические, но и конструктивные (то есть творческие) способности. И сделал он в науке чрезвычайно много. Но все же, все же… не забывая этого, стоит, мне кажется, внимательно вглядеться в нарисованный Эйнштейном портрет.

8

О «позитивных трудностях» самое главное, что хотела, я сказала. Пора перейти к «трудностям негативным». Для начала хочется вернуться к первым фразам, с которых все началось: почему все физики будут меня ругать. Почему очень трудно или даже невозможно написать о Ландау так, чтобы это было встречено с сочувствием и пониманием — если не всеми физиками, то большинством или хотя бы многими из тех, кто его достаточно знал. И в то же время было бы понято и принято теми, кого называют широкой публикой.

Вопрос его взаимоотношений с физиками и взаимных оценок представляется очень непростым, и сложности тут самого различного характера.

Представляется, что отношение Ландау к другим физикам (прежде всего к теоретикам) определялось главным образом и сильнее всего некоей корреляцией между их, так сказать, абсолютной ценностью (причем Ландау, естественно, применял свою собственную шкалу, где критерии были очень высокими), и их самооценкой.

Мне кажется, что если взять за параметр эту упомянутую «научную ценность по Ландау», то получается довольно четкая закономерность. Когда данный человек оценивал себя как физика так же, как его оценивал Ландау (небольшой разброс, естественно, допустим), тогда все в порядке — была основа для нормальных, хороших, уважительных отношений. Если же кто-то считал себя непризнанным гением, или, чаще, был убежден, что его высокое звание адекватно его научным заслугам, а Ландау полагал эти заслуги куда как скромными, то в подобных случаях он уже не стеснялся высказываться и делал это обычно с немалым удовольствием.

Приведенная схема, если она и верна, тоже еще не разрешает всех вопросов. Потому что существует и другой класс сложностей, внешне часто неотличимых от предыдущих, но вызванных иной причиной. Основа их — в различиях научного стиля, научного почерка, в принадлежности к разным научным школам и направлениям. И всегда ли здесь можно быть уверенным, что оценки Ландау непременно были справедливы, объективны, беспристрастны? А кроме того, ведь естественно, что на одно и то же явление разные люди смотрят по-разному (и тогда, когда «явление» это — человек, ученый, физик).

Так, по-разному сложными были его взаимоотношения с такими крупными физиками, как Иоффе, Френкель, порою с Фоком, а из более молодых — с Боголюбовым и его школой.

Хотя характер отношений Ландау с другими физиками во многом определялся собственным его характером (о чем нельзя не говорить), но в немалой степени повинны в этом и «исторические причины».

Во-первых, научные интересы и способности проявились у Ландау очень рано, и он необычайно быстро сформировался как физик. «Самое поразительное в Ландау, — говорит Румер, — что он начал еще мальчишкой свой самостоятельный путь. Тогда только создавалась квантовая механика, появлялись оригинальные статьи, в одних были великие идеи, в других была чушь, но никто не мог ему подсказать, как отличить одни от других. Он это делал сам, сам в них разбирался, сам их отбирал. Потом он этим занимался всю жизнь, но удивительно, что он мог это делать еще мальчишкой. Он рос с каждой статьей…»

В одном, мне кажется, Румер тут не прав. В свой первый, ленинградский период Ландау был вовсе не один и не в одиночку формировал свое научное мировоззрение. Рядом с ним и вместе с ним — и на довольно близком уровне — были тогда и Бронштейн, и Гамов, и Иваненко. Потом их характеры, убеждения, позиции, а также бурное время уведут их далеко друг от друга. Но это будет потом. А пока они вместе. Другое дело, что все это была молодежь, что жили они и росли без старших. П. Л. Капица справедливо замечает, что старшими были только экспериментаторы — Рождественский и Иоффе, — а выдающихся ученых, способных создать школу теоретической физики, не было. Правда, там были первоклассные математики — Стеклов и Марков — и работали талантливые ученики Эренфеста — Бурсиан, Крутков, Фредерикс, — но они занимались преимущественно классической физикой или, как Фридман, теорией относительности; не считая Я. И. Френкеля, квантовой механикой интересовалась только молодежь.

Во-вторых, полтора года, с конца 1929-го до начала 1931 года, Ландау прожил за границей. Германия, Цюрих, Кембридж, но особенно Копенгаген — вот где он окончательно сформировался как физик-теоретик. Ездил за границу, конечно, не он один. Но среди других теоретиков он оказался наиболее талантливым и восприимчивым. И привез он оттуда не только свежий запас идей, которые там каждый день возникали и сообща переваривались, но и весь стиль отношений, и научных и человеческих, — свободных, легких, равноправных, стиль, можно сказать, принципиально антииерархический. Между физиками существовало самое тесное общение. Ежедневный, по существу, обмен мыслями, идеями, результатами. Истина в буквальном смысле рождалась в спорах — повседневных и очных, а не разделенных большими временными и пространственными промежутками. Не надо было ждать, пока работа будет закончена, оформлена, опубликована и т. д. и пока тот же путь проделает какой-то отклик на нее.

Неудивительно, что особенно повлиял на Ландау — как и на большинство теоретиков — Копенгаген.

Он массу взял у Бора, недаром он повторял, что Бор — его единственный учитель. И хотя, казалось бы, по человеческим своим качествам они противоположны: Бор — предельно мягкий, доброжелательный, прямо-таки патологически тактичный, а Ландау — задира, резкий, саркастичный, многим казалось — резкий до грубости… но, во-первых, и Бор мог вскипать, а во-вторых, и Ландау вовсе не со всеми и не всегда бывал таким, не надо думать, что подобное поведение его было запрограммировано раз и навсегда.

Анна Алексеевна Капица, у которой еще с юности были весьма сдержанные отношения с Ландау («Мы часто пикировались и подъедали друг друга», — сказала она, вспоминая пребывание Ландау в Кембридже), рассказывала, как жена Бора, Маргарет, убеждала ее, что она не поняла Дау и неправильно, несправедливо относится к нему. Маргарет говорила, какой он добрый, тонкий, мягкий, с большой душой и притом ранимый, беззащитный. (Кстати, и давние друзья его вспоминают, каким болезненно застенчивым был он в юности.)

Там, в Копенгагене, вдруг оказалось, как хорошо этот задира и забияка себя чувствует, когда ему не надо, не приходится быть задирой, когда не надо обороняться, а значит — и нападать, а весь темперамент можно выплескивать в научных спорах да в разных дурачествах, в веселых, теперь уже безобидных шутках.

У Бора Ландау попал в обстановку поистине — не побоимся высоких слов — духовной гармонии. Его любили, а экстравагантности и смешные проделки легко прощали… Здесь их вообще хватало, Ландау в этом не был одинок, не казался исключением.

Таков был там стиль жизни и поведения, что никак не мешало напряженнейшей и плодотворной работе, а может, даже наоборот, помогало, Потому что служило разрядкой и отдыхом.

И еще — безотносительно к тому, оказали ли тут влияние Копенгаген и Бор или это было заложено в самой натуре Ландау, но он всегда, всю жизнь, был абсолютно демократичен и терпеть не мог никакого чинопочитания, в том числе и когда этим «чином» был он сам. Он был внимательным и благожелательным учителем, если ученик стоил того. И был беспристрастным и доброжелательным критиком, если стоила того работа. Но если не стоила, тогда… Впрочем, об этом уже говорилось.

А потом, после тех полутора лет, возвращается он домой. Внешне, да и по возрасту еще мальчишка. И встречается с маститыми физиками, академиками. Но он-то сам уже знает себе цену, знает свои способности, осознает возможности. И кроме того, это надо повторить и подчеркнуть, — он от Бора. Он только что общался с Бором, был своим и на уровне со всеми из окружения Бора. Он лишь вчера вернулся из «физической Мекки», где не только сполна ощутил, как делается великая наука, но также осознал и что может он сам. Так появилась вполне реальная, «законная» и закономерная основа для конфликтов и немалых. К тому же, повторяем, присутствовала и постоянная составляющая — его характер.

«Ландау всегда готов был дать свою оценку, которая обычно бывала остроумной и четко сформулированной. В особенности остроумным Ландау был в своих отрицательных оценках. Такие оценки быстро распространялись и наконец доходили до объекта оценки. Конечно, это усложняло для Ландау его взаимоотношения с людьми, в особенности когда объект критики занимал ответственное положение в академической среде… Та бескомпромиссность, которая свойственна всем крупным ученым в их научной работе, распространялась у Ландау и на человеческие отношения». И еще: «Ландау не упускал возможности в острой форме показать ошибки докладчика. Когда он был молод и делал это по отношению к почтенным профессорам, то это приводило к тому, что в высокой академической среде у него появились недоброжелатели…»

Так об этом сказал П. Л. Капица — сдержанно, кратко, тактично, но, по существу, сказал все. А вот как это представлялось, например, А. Ф. Иоффе, чей конфликт с Ландау был наиболее острым и повлек за собой отъезд Ландау из Ленинграда.

9

Чтобы ясней была суть дела и ситуация, приведем большой кусок из переписки Иоффе с Эренфестом (декабрь — январь 1932–1933 годов, время поездки Эренфеста в СССР, в Харьков).

Эренфест — Иоффе:

«О ком бы я основательно хотел поговорить с тобой: о Фоке, Ландау и Гамове. Эти трое, взятые вместе, составляют совершенно превосходный ансамбль физиков-теоретиков, обладающий ясностью и критичностью мышления (Ландау — Фок), изобретательностью (все трое), тщательно продуманными знаниями (Фок — Ландау), техникой расчетов (Фок!!!) и юношеской ударной силой…

Что же касается Ландау, то в последнее время я стал ценить его как совершенно необычайно одаренную голову. В первую очередь за ясность и критическую остроту его мышления. Мне доставляло большое удовольствие спорить с ним о разных вещах. И совершенно независимо от того, был ли я при этом не прав (в большинстве случаев — в основных вопросах) или прав (как правило, во второстепенных деталях), я каждый раз очень многое узнавал и мог при этом оценивать по достоинству, насколько ясно он „видит“ и насколько большим запасом ясно продуманных знаний он располагает (о способностях Ландау как доцента и его организаторском таланте сам я еще судить не могу). Во всяком случае, я не придаю большого значения некоторым сильно мешающим дурным привычкам: небрежно-неясной и поспешной речи, а также подобным незначительным вещам, — так как он смог бы скоро отвыкнуть от этого.

…И мне… было бы очень важно иметь возможность поговорить и с тобой, и лучше всего это сделать как раз в Харькове. Мне было бы особенно приятно сначала спокойно поговорить с тобой, а затем так же спокойно сразу с тобой, Ландау и Лейпунским».

Из ответного письма Иоффе Эренфесту:

«Тебе уже, конечно, рассказали об инциденте с Ландау и о том, что Обреимов и Шубников на другой день не только не возражали против его утверждения, что я безграмотен, а Френкель — теоретический хлам, но и пытались это обосновать, и категорически требовали, чтобы Ландау был включен в руководство ассоциации физических институтов. Это делает сейчас очень сложным спокойное обсуждение тех вопросов, на которых Ландау все время (я уже это слышу 4-й раз без изменения) строит свои хулиганские выходки. Ты знаешь, что я очень жалел, что не мог стать выше нелепой раздражающей формы беседы и не сумел обсудить с Ландау его утверждений о термоэлементе и о тонкослойной изоляции. Я думал, что с твоей помощью в Харькове можно будет поговорить, оставив в стороне раздражение, которое во мне вызывает безапелляционный тон и узость понимания Ландау, а в нем причиненные ему обиды. Сейчас это еще труднее, чем раньше.

Относительно Ландау. Я его тоже считаю чрезвычайно способным, но физические суждения его крайне односторонними и поэтому неверными. Так было во всех физических вопросах, в которых он участвовал в нашем институте. Все, что он утверждал, оказалось сплошной чепухой, не оправдавшейся на опыте. Верно, что в его взглядах есть внутренняя логика, но только нет связи с действительностью — это не логика природы. Физика не талмуд, и она не может заниматься толкованием великих изречений Ландау, хотя они, несомненно, интересны и, по-видимому, своей логикой гипнотизируют. Я уверен, что когда ты будешь иметь время отдельно продумать факты, твое высокое мнение о Ландау значительно изменится.

План соединить Фока, Ландау и Гамова, оторвав их от опытных исследований, от экспериментального физического института, я считаю вредным и содействовать ему не буду. Это путь создать талмуд, а не физику.

Другое дело — Гамов, у которого есть изобретательность и физическое чутье, — правда, он менее талантлив, но он стремится понять и объяснить природу, а не создавать схемы для почитателей. Видишь, от моего приезда в Харьков сейчас мало толку…»

Далее, рассказав об одной своей работе (по тонкослойной изоляции, где, как выяснилось потом, он оказался не прав), Иоффе повторяет: «Кстати, Ландау сам ничего в этой области не знает и довольствуется тем, что слышал от других. Для него не существуют факты, не укладывающиеся в его схему».

И еще: «Если Ландау способен что-нибудь физическое понять, то он должен был бы сообразить, что одного самомнения недостаточно. Нужна элементарная грамотность — в тех вопросах, о которых с таким нахальством он уже 4 раза говорил непродуманные глупости».

«Вторая история касается термоэлемента… Ландау написал формулу, в которой нет ничего, кроме самоочевидного факта, что количество передаваемой теплопроводностью теплоты увеличивается, если, кроме теплопроводности металла, еще отнимать теплоту жидкостью, — и считает, что вопрос решен и что весь вопрос есть безграмотное непонимание II начала мною и Бурсианом. По-моему, наивное непонимание и опасное легкомыслие обнаруживает Ландау.

Вот два вопроса, на которых Ландау строит свою кампанию сведения личных счетов. Мне кажется, в обоих вопросах он не прав. Но если бы даже я и ошибался в одном из них или в двух, то ведь это же не может идти в сравнение с количеством чепухи, которую Ландау так же категорически утверждал о магнитных свойствах жидких металлов, о сегнетовой соли и т. д. Ландау очень мало знает фактов, никогда не пытался анализировать их и всегда берет на веру подходящее для себя утверждение кого-нибудь, кто пытался установить связь фактов с формулой. Это еще детский период. Вероятно, он подучится и даст что-нибудь реально полезное, а не собрание парадоксов, анекдотов и беззастенчивого ругательства.

Ну, вот видишь, все письмо о Ландау. Это потому, что на нем мы с тобой разошлись в суждениях, из-за него я не еду в Харьков. Я надеюсь, наша дружба и взаимное понимание не пострадают.

Твой А. Иоффе».

Читаешь письмо, и хочется сказать: «Такого не могло быть». Но было. И письмо написано с такой искренностью и душевной болью… И адресовано оно единственному подлинному другу Иоффе, — вероятно, лишь с одним Эренфестом он и мог быть так откровенен. Тем больше впечатляет степень непонимания, слепоты, которую проявил этот обычно столь проницательный, умный человек в оценке Ландау и в отношении к нему.

Из письма видно, как велико было взаимное непонимание и неуважение. И видно, насколько не прав в сложившихся отношениях был и Иоффе. Он сам говорит о своей раздраженности и обидном для Ландау тоне; говорит, что не только он глубоко обижен, но и сам он обидел Ландау, был с ним резок и несправедлив.

Конечно, непонимание было обоюдным, и обе стороны можно обвинить в предвзятости и несправедливости.

Прежде всего поражает, насколько Иоффе тогда не понимал, что такое Ландау как физик. Его слова о «талмудизме Ландау», о «внутренней логике, не связанной с действительностью», об «узости понимания», незнании и отбрасывании физических фактов, казалось, уж никак невозможно отнести к Ландау. А Иоффе, дальше — больше, обвиняет его не только в легкомыслии, но, по существу, в элементарной физической неграмотности.

Но посмотрим, что ответил Абраму Федоровичу Иоффе Пауль Эренфест (письмо это тоже длинное, и приведенный здесь текст будет по необходимости клочковатым, потому что мы опустим куски, никак не относящиеся к Ландау).

«Мой дорогой друг!

…Всю ночь меня мучила мысль о том, что мне необходимо повидать тебя лично. Но теперь уже слишком поздно. Самое позднее 13.I. я должен пересечь границу…

По получении твоего письма мне было необходимо как можно скорее, как можно спокойнее, как можно душевнее поговорить с тобой. Ведь я очень хорошо понимаю, как это было бы здорово, если бы ты сейчас мог со мной поболтать. Просто потому, что ты хорошо знаешь, как я люблю тебя и как мое преклонение перед тобой абсолютно не зависит от того, что в некоторых вопросах мы, может быть, не были единодушны раньше или сейчас не сойдемся во взглядах.

…Мне думается, что с самого начала наше отношение к теоретической физике было различным, да различным оно и осталось. Я всегда был склонен превыше всего ценить логическую ясность теоретического мышления — это мне часто мешало принимать новые идеи (я не забывал ни одного случая „запоздалости“!!) и побуждало при случае предпочитать людей, относительно ясно думающих, людям, относительно более находчивым. Но такое, несомненно, несколько предвзято-одностороннее предрасположение моего интеллекта приводило к тому, что я вооружил некоторых очень сильных физиков-теоретиков хорошей базой для их дальнейшей работы (сознавая свою односторонность, я ведь всегда как можно скорее направлял молодых людей к другим подходящим теоретикам для дальнейшего образования).

И я пишу обо всем этом для того, чтобы ты мог отчетливо видеть, что я вовсе не проглядел опасности односторонней переоценки логической ясности мышления!!!

Однако я утверждаю, что и такой метод физико-теоретического мышления (который не следует путать с бессмысленным жонглированием сложными формулами!!!) очень важен для физических исследований в целом и особенно для фундаментального обучения в стране.

Такой тип физиков-теоретиков, как, например, Френкель… является, несомненно, очень важным для проведения конкретных экспериментов. Но очень маловероятно (если не невозможно), что ученые такого типа — сами ли непосредственно или через подготовку учеников — смогут дать что-либо значительное или хотя бы интересное для теоретических исследований в физике.

С другой стороны, мне представляется несомненным, что такой человек, как Ландау… в равной степени для любой страны представляет собой абсолютно необходимый тип физика-теоретика. Можно спокойно признать, что в характере его мышления (так же, как и в моем), присутствуют типичные талмудистские черты (у Эйнштейна они тоже есть). Во всяком случае, их намного, намного больше в его (Ландау) разговорах, чем в мышлении!!

Но в результате я очень односторонне его охарактеризовал. После того как я сначала раз-другой с ним очень крепко поспорил из-за некоторых его неоправданно парадоксальных утверждений, я убедился, что он мыслит не только четко, но и очень наглядно — особенно в области классической физики. И в этот очень короткий промежуток времени я узнал от него удивительно много нового — почти каждый раз после фазы спора, в течение которой я был твердо убежден, что он не прав!!

Я люблю способ его мышления почти так же, как и способ мышления Паули.

И я очень хорошо понимаю, почему здесь каждая отдельная группа экспериментаторов очень охотно советуется с Ландау (а не с Розенкевичем или Подольским), так как он очень живо всем интересуется и интересен сам. Его мальчишеские выходки приводят к тому, что сначала очень часто все, что он говорит, оказывается абсолютно непонятным, но если затем с ним упорно поспорить, то чувствуешь себя обогащенным».

Посмотрите, как перекликаются и как совпадают с последними замечаниями Эренфеста воспоминания Ольги Николаевны Трапезниковой: «Все экспериментаторы могли всегда обращаться к Дау. С ним можно было говорить по любому вопросу — все понимал и мог посоветовать, как никто другой. Его можно было решительно обо всем спрашивать — о любых результатах эксперимента, чтó может получиться и почему. Мы к нему массу обращались. Больше такого теоретика я не встречала».

Это — те же тридцатые годы, Харьков, куда Ландау переехал из Ленинграда. А оценка на 180 градусов отличается от оценки Иоффе.

«Экспериментальные работы харьковчан служили источником работ и размышлений Дау, — говорил и Е. М. Лифшиц. — Потом то же самое было и в Физпроблемах».

А вот и оценка П. Л. Капицы: «Основная его сила как ученого была в четком и конкретно-логическом мышлении, опирающемся на очень широкую эрудицию». И еще Капица подчеркивает постоянный интерес Ландау к экспериментальной физике: «Ландау всегда проявлял живой интерес к эксперименту. Он охотно знакомился с результатами опытов, их обсчитывал и обсуждал их теоретическое значение. В научной работе для него было органически необходимо выявление связей теории с экспериментом. Экспериментаторы в свою очередь очень любили обсуждать с Ландау свои результаты».

А уж кому больше, чем Петру Леонидовичу Капице, быть судьей в отношениях Ландау с экспериментаторами! Ведь то же открытие сверхтекучести жидкого гелия, поиски, открытия и объяснения других «странностей» гелия II были сделаны в самом тесном контакте с Ландау.

…Как мы видим, расхождения между Ландау и Иоффе — тогда, в 1931 году, — были не только не случайными, не малыми, а, наоборот, весьма существенными и принципиальными. Но форму они приняли, к сожалению, тяжелую для обоих.

Легко представить, как Ландау стало худо в Ленинграде, да еще после возвращения от Бора.

М. А. Корец вспоминает: «Они затеяли борьбу с Иоффе (они — Ландау и Бронштейн прежде всего. — А. Л.), и Ландау начал себя неуютно чувствовать в институте».

В один из приездов Кореца из Свердловска Ландау сказал ему:

— Очень не хочется ехать в Харьков — как на остров, — но я уже больше не могу.

Да, не с легкой душой и не с охотой поехал он в Харьков.

Но можно взглянуть на эту историю и с другой стороны, тогда станет понятно, что и Иоффе было плохо. Прежде всего он попал вдвойне в унизительное положение — из-за поведения Ландау и из-за собственной позиции. И ему, настолько привыкшему к роли и репутации «хорошего» (репутации вполне заслуженной и роли, в которой он обычно бывал на высоте), сложившаяся ситуация была никак не к лицу.

Не хотелось бы сейчас забираться в существо конфликта, да о нем коротко и не скажешь. И, может, не это главное… Письмо Иоффе просто потрясает — одновременно и мерой неправоты, и страданием. Мне кажется, что, несмотря на всю эту неправоту свою, он приобретает даже какую-то добавочную привлекательность и вызывает сочувствие как истинно и глубоко страдающий человек. Обычно его представляют уж очень олимпийски спокойным, уравновешенным, жизнерадостным и жизнелюбивым, умевшим пить жизнь, все хорошее и интересное в ней, полными пригоршнями. И при этом массу дававшим другим. Творившим массу добра. Массу делавшим и для физики, и для физиков.

И все это правда. Заслуги его, подлинные, многообразные и очень большие, широко известны и в полной мере справедливо оцениваются. Так же, как и его незаурядный талант физика-экспериментатора, которым он частично пожертвовал ради широкого развития физики в стране и, между прочим, ради того, чтобы другие, молодежь в первую очередь, могли целиком отдавать себя науке, не отвлекаясь на организационные и прочие дела.

Все это было на самом деле. Но не только это. Был не просто жизнелюб-олимпиец, сеющий кругом «доброе, вечное», но живой человек, совершающий ошибки и болезненно за них расплачивающийся…

Позднее, когда Ландау стал старше и спокойнее и вполне оценил заслуги Иоффе, он часто, как вспоминает Лифшиц, удивлялся: Иоффе столько сделал для науки и столь многого достиг, что непонятно, как же он разрешал себе «не думать о душе»…

Конечно, Иоффе не единственный, с кем вступали в конфликты Ландау и его друзья. Поводов и причин находилось немало. Среди них — всевозможные мистификации, шутки и розыгрыши, которые любили устраивать молодые теоретики; все это было весьма остроумно, но порой не безобидно.

Но это, конечно, второстепенные подробности… Ландау интенсивно работает — вот главное! Создает, организовывает, строит то, что потом стало его школой, его теорминимумом, курсом теоретической физики, да и просто совокупностью его работ и работ его учеников. Запас сил огромен. Не говоря уже об идеях. И есть явное призвание к общественной деятельности — потребность реорганизовывать, реформировать, менять… Но и это, естественно, происходит не в вакууме, а потому сопровождается разного рода столкновениями с другими людьми.

Значит, опять поводы для конфликтов, и часто весьма серьезных. По-видимому, в иные из них — не мелочные, а имевшие серьезную подоплеку — надо будет вникнуть и попытаться в них разобраться.

10

Немалые «негативные трудности» при попытке написать книгу о Ландау заключены, как уже говорилось, и в том, что связано с «вненаучным» содержанием его жизни, в частности с его литературными и прочими «внефизическими» пристрастиями и вкусами.

Каждый раз, когда об этом заходит речь, аргументация моих собеседников начинается одними и теми же словами:

— Не станете же вы писать, что…

Или:

— Вы ведь не сможете написать, что…

А дальше говорятся и повторяются расхожие сентенции о том, чтó для человека такого масштаба позволительно и непозволительно. Или, скажем, чтó в его оценках литературы и искусства отвечает эталонам, а чтó примитивно… И прочее в таком же духе. Повторяли все это самые разные люди, в том числе и хорошо относящиеся к Ландау. В тексте (или в подтексте) всегда звучало одно и то же: конечно, он великий физик, но… разве можно позволить себе писать о том, что он бывал не на высоте? Придется умалчивать…

Так что ж, может, все это так, с этим надо согласиться, повторив вслед за другими: «Бывают ведь странности у великих людей». А может, лучше, ставя себе целью не «обелить» Ландау, но сказать о нем правду, и правду настоящую, не лежащую слишком уж на поверхности, может быть, правильней предположить, что многое в его поведении было только внешним — оболочкой, панцирем, надетым, чтобы защитить достаточно ранимую кожу. И постараться показать, что это вовсе не домысел.

В союзники я могла бы взять себе немало людей, хорошо и издавна знавших его, хотя вполне вероятно, что выбранные мною «свидетели защиты» составляют особую группу среди тех, кто общался с Ландау. С друзьями своей юности, времени «робкого застенчивого Дау», он навсегда сохранил прежний тон отношений. А с другими… И тут скорее всего наберется немало «свидетелей обвинения».

Как же приступиться к этой тонкой психологической теме?

Ключ, думается, лежит в глубочайшем убеждении Ландау, что каждый человек не только может, но и должен, обязан быть счастливым. В этом его долг перед собой, перед жизнью и даже, если хотите, перед обществом. Он должен быть счастлив и в работе, и в любви, должен жить полной, насыщенной жизнью. Каждый человек.

В связи с этим Ландау любил рассказывать, как будет выглядеть Страшный суд: трое задают вопросы, и им придется давать отчет — как прожил жизнь, был ли счастлив, выполнил ли долг перед собой.

Ландау не только проповедовал эту веру, но и весьма последовательно «работал над собой», чтобы стать действительно счастливым человеком, чтобы преодолеть в себе, а если удастся, то и вне себя, все то, что мешало ему быть счастливым. Говоря о его болезненной застенчивости в юности, Лифшиц вспоминает: «Это свойство причиняло ему много страданий и временами — по его собственным признаниям в более поздние годы — доводило до отчаяния. Те изменения, которые произошли в нем с годами и превратили его в жизнерадостного, везде и всегда свободно чувствовавшего себя человека, — в значительной степени результат столь характерной для него самодисциплинированности и чувства долга перед самим собой. Эти свойства вместе с трезвым и самокритичным умом позволили ему воспитать себя и превратить в человека с редкой способностью — умением быть счастливым».

Может быть, такое активное отношение к счастью роднит Ландау с Томасом Манном, хотя содержание, которое вкладывалось каждым из них в слово «счастье», во многом различно, если не противоположно. Вот что писал Томас Манн брату Генриху в 1904 году, после своей помолвки:

«Счастье нечто совсем-совсем иное, чем представляют себе те, кто его не знает… Я никогда не считал счастье чем-то веселым и легким, а всегда чем-то таким же серьезным, трудным и строгим, как сама жизнь, — и, может быть, я подразумеваю под ним саму жизнь. Я его „не выиграл“, оно мне не „выпало“ — я его взял на себя, повинуясь некоему чувству долга, некоей морали, некоему врожденному императиву, которого я, поскольку он уводит от письменного стола, долго боялся… но который я со временем научился признавать чем-то нравственным. „Счастье“ — это служение… Я ничего себе не облегчил. Счастье, мое счастье — это в слишком высокой степени переживание, волнение, познание, мука, оно слишком чуждо покою и слишком родственно страданию…»

Не хочется повторять, а тем более доказывать такую банальную мысль, что частная, личная — как принято называть — жизнь человека играет для него очень большую роль, даже если существование его наполнено интереснейшей и важнейшей духовной работой. Например, просто невозможно представить биографию Пушкина, где бы отсутствовала эта сторона его бытия. И не только из-за трагического конца поэта…

С другой стороны, такт ставит многие ограничения и запреты, особенно когда речь идет о современнике, еще так недавно ушедшем от нас.

Все-таки мне хотелось бы слегка нарушить запрет и поговорить не о фактах, случаях и событиях, а, если так можно сказать, о некоем символе веры, который Ландау сам для себя создал и потом, может быть, слишком послушно исповедовал. Ландау еще в юности, строя одну из своих общежитейских «систем», запрограммировал для себя, что главное в женщине — это красота (отсюда еще одна его полушуточная «классификация» женщин по их красоте, внешним данным). А такие жизненные концепции (в отличие от научных) он строил раз и навсегда. И уже всю жизнь должен был придерживаться своей программы: не мог, не смел, не разрешал себе отойти от нее. Вероятно, это противоречие между раз и навсегда установленными принципами, которые, как он считал, нельзя, да и не надо менять, и своим повзрослением, изменением характера, психики, потребностей, касалось и других сторон его существования и немало усложняло ему жизнь. Он ведь понимал, что для настоящего счастья нужно еще многое другое, что далеко не всегда сочетается с внешней красотой. Недаром он часто жаловался на «антикорреляцию» — на отсутствие такого сочетания.

И тогда, как знают близкие друзья, начинались разочарования, переживания, иногда настолько сильные, что порой они выливались в глубокую депрессию. Ландау не мог ни работать, ни думать, ходил несчастный, раздраженный, возникали даже мысли о самоубийстве.

Но, вопреки всем обстоятельствам, большим и малым бедам, Ландау очень дорожил жизнью, и в нем, как и в Томасе Манне, постоянно жила «решимость быть счастливым». В этом же — быть счастливым — он стремился помочь и другим. Помочь так, как он считал нужным.

Надо здесь помнить, что Ландау был учителем — по своему характеру, психологии и действиям. И все обстояло отлично, пока дело касалось физики. Но он полагал, что может быть еще и «учителем жизни».

«Дау очень любил давать советы», — эта фраза дословно повторялась всеми моими собеседниками. Жениться — не жениться, развестись — не развестись, изменять — не изменять… И каждый раз, заинтересованно вникнув во все подробности, Ландау доброжелательно высказывал свое авторитетное, часто безапелляционное суждение — «давал совет».

Как раз в физике он гораздо охотнее и чаще говорил: «Подумай сам», «Решайте сами», — а здесь, в житейских проблемах, никогда не затруднялся советом.

Больше того: чтобы выносить суждения и давать советы, нужна, естественно, информация. Отсюда ошеломляющий многих — особенно плохо знающих его или совсем с ним незнакомых людей — стиль его поведения, любовь задавать «нескромные вопросы». Им часто невдомек было, что Ландау спрашивал их не просто из праздного или дурного любопытства, а с живейшим интересом и доброжелательностью и опять-таки с готовностью дать разумный, «научно обоснованный» совет.

У Ландау всегда был большой и искренний интерес к людям, к их судьбе, к подробностям их жизни. К разным людям, в том числе и к совершенно посторонним. И при разговоре, даже самом первом, ему сразу хотелось выяснить, счастлив ли его собеседник или собеседница. Отсюда и эти шокирующие вопросы. В них не было ни пошлости, ни желания эпатировать, а просто неподдельный интерес.

Вот любопытный факт. В ответ на заданные его ученикам банальные, типично журналистские вопросы (которые порою даже неловко и задавать всерьез): «Чем он был для вас?», «Что он вам прежде всего дал?» — и тому подобное, вопросы, где, кажется, ответы предопределены, известны заранее, и ждешь только разные, индивидуальные их формулировки, вдруг слышишь неожиданное:

— Дау сыграл в моей жизни фундаментальную роль по преодолению многих комплексов. Он был интеллигентным человеком, но не считал, что надо холить свои комплексы. Наоборот, надо в них разобраться и избавиться от них. Человек обязан быть счастливым… Хотя Дау и вера — несовместимые понятия, тем не менее это была его вера: человеку предписано быть счастливым. — И еще: — Вот главное, что я получил от него: Дау учил, что в жизни — и в общественной, и в личной — надо применять те же методы, что и в теоретической физике. Этому я научился и горжусь — применяю научный метод ко всем жизненным явлениям. У Ландау был, как он говорил, научный подход ко всему. Он этим владел потрясающе. К нему ходили, чтобы он проанализировал ту или иную жизненную ситуацию.

Первая реакция на подобные откровения представляется вполне естественной: не о том, не о главном говорят его ученики. А потом думаешь: «Боже, все-таки это какой-то особенный, уникальный талант — научить себя быть счастливым и научить этому других».

И хотя поначалу кажется странным и даже не очень серьезным всерьез об этом говорить, но, может, над такими вещами иногда и полезно подумать непредвзято. Может, общая наша позиция — просто дань давнишним, вековым заблуждениям. Обычно всеми молчаливо принимается, что любая область человеческой деятельности требует труда, приложения сил, затраты усилий. Любая, кроме одной. Той, что называется личной жизнью или человеческими взаимоотношениями. Здесь все пускается на самотек в тайной уверенности, что «само образуется». Между тем, вероятно, это самая сложная сфера жизни, и так редко, увы, в ней что-нибудь способно легко и само собой «образоваться». Недаром возникла ассоциация со вторым законом термодинамики: «само собой» ведет лишь к росту энтропии.

«Учитель жизни». Мы привыкли юмористически воспринимать такие слова и, в частности, с улыбкой относиться к этой «миссии» Ландау. А вот оказывается, что не только он сам относился к ней очень серьезно и непритворно гордился ею, но и для других это тоже было вполне серьезно и значимо.

Учительство в сфере личной жизни, человеческих отношений тоже отличалось своей спецификой. И здесь главенствовал научный анализ, а откровенность носила характер не исповедально-лирический, а скорее информационный — давала сумму сведений, необходимых для принятия разумного решения.

Не очень ли идеализирую я тут? Может, иногда и бывало желание поставить собеседника или собеседницу в неловкое положение, заставить растеряться? «Скажите, вы часто изменяете мужу?» Может, не слишком задумываясь, он просто ставил одну из своих «пластинок»? Бывало и так. Но это, думается, «боковая ветвь» его характера и поведения. В главном же «стволе», как ни парадоксально это звучит, черты Ландау-человека в какой-то степени были неразрывны с особенностями Ландау-физика, больше того — определялись ими.

Правильней, может, сказать не так, а несколько иначе. Тот и другой выросли из одного корня, и фундамент был общий. Ясность, точность предпосылок, исходных данных. Строгая система. Стремление «тривиализовать». Последнее, вероятно, нуждается в пояснении. Ландау, например, часто повторял, что самый распространенный недостаток — это жадность. Именно жадность бывает причиной неудач, разрывов, даже краха — и в личной жизни, и в работе. Но люди не хотят признаваться в таком малоприглядном пороке, они пытаются прикрыть его рассуждениями о всяческих сложностях — взаимоотношений, человеческой психологии. И надо суметь разглядеть за этими «сложностями» их истинную, элементарную подоплеку. Вот что значило «тривиализовать» по терминологии Ландау.

А вот как это выглядело в физике. «Научному стилю Льва Давидовича была противна тенденция, к сожалению довольно распространенная, — превращать простые вещи в сложные… Сам он всегда стремился к обратному — сделать сложные вещи простыми, наиболее ясным образом выявить истинную простоту лежащих в основе явлений законов природы. Умение сделать это, „тривиализовать“ вещи, как он сам говорил, составляло предмет его особой гордости», — писал Е. М. Лифшиц.

Когда эти принципы сочетаются с феноменальными способностями, с гениальным, как говорят, мозговым аппаратом, получается Ландау-физик. Когда же на них строится его поведение, отношения с другими людьми и к другим людям, когда так проявляются черты его характера, не столько врожденные, сколько сознательно воспитанные им в себе, и все вместе весьма часто вступает в конфликты, в несоответствие с какими-то стандартами, привычками, с общепринятым стилем, — тогда и возникает живая фигура Ландау.

11

Довольно легко согласиться с теми, кто осуждает литературные вкусы и пристрастия Ландау. Но если хочешь понять и объяснить человека, надо постараться понять и их, эти вкусы. И вместо того чтобы пренебрежительно от них отмахнуться, поинтересоваться собственными объяснениями Ландау, его аргументами. Тогда обнаруживаешь, что во вкусах Ландау мало случайного. Их определяет некая довольно логичная система взглядов.

Известно, например, что Толстой отвергал Шекспира. Одни это воспринимали как причуду гения, другие пытались как-то оправдать. Однако никто не считал такой взгляд на Шекспира естественным, само собой разумеющимся. Даже в искусстве есть ведь некие абсолюты.

«К его литературным вкусам никто из нас всерьез не относился, о поэзии мы с ним не разговаривали», — это из окружения поэта Д. Самойлова, где Ландау любили и дружили с ним.

Однажды он примерно в таком роде отозвался о стихах Пастернака: «Что это за поэзия, если я должен думать, чтобы понять ее? Мы же не требуем, чтобы работы физиков-теоретиков понимали все. А поэты именно должны быть всем понятны».

Еще он говорил: «Я — „симонист“», имея в виду прежде всего лирические стихи Симонова военных лет.

…Если искать общий его подход, то представляется, что он отвергал литературу излишне усложненных, по его мнению, и неоднозначных чувств и отношений, а также и такую, в которой присутствовало то, что он называл «патологией» (кстати, одно из его любимых словечек). И в литературе, как и в науке, он ратовал за ясность и однозначность. Но это вовсе не значит, что воспринимал он художественные произведения рационально, чисто рассудочно, а не эмоционально.

Наоборот, ему импонировали чувства сильные, цельные (недаром он считал, что любовная линия в «По ком звонит колокол», — одна из вершин мировой литературы), и при этом в них должны быть чистота и ясность.

Так относясь к «Колоколу», он в то же время многого в Хемингуэе не любил и не принимал — скорее всего именно из-за усложненности, импрессионизма, подтекста, присутствующих почти во всех его вещах.

Любил он, например, баллады, где есть ясность, четкое содержание, сюжет, действие.

В таком кратком изложении все выглядит, конечно, упрощеннее, элементарнее, чем было на самом деле. И мне жаль, не хочется мельчить тему «Ландау и литература», в которой таится гораздо больше содержания, чем представляется на беглый взгляд.

Даже простое перечисление его любимых вещей — и стихов, и прозы, — а также произведений нелюбимых, равнодушно или активно, даже яростно отвергаемых, — и такое перечисление уже интересно. Так, с одной стороны, он очень любил стихи «мужества» — Киплинга, Гумилева. А с другой — в его списке присутствует и многое из Лермонтова, произведения Гейне и «Гамлет» Пастернака.

Вероятно, несмотря на свои принципы, он тоже, как и все мы, не избежал эволюции во вкусах и пристрастиях. Но все же какие-то вещи повторял неизменно. «Я — реалист», — всегда говорил он. Очень любил Стендаля, особенно «Красное и черное». Любил Драйзера (больше, чем Хемингуэя), особенно «Гения». Он объяснял, почему любит «Монте-Кристо», но не любит «Трех мушкетеров». Месть Монте-Кристо была справедливым возмездием за преступления, то есть в основе романа лежала справедливость. Миледи действительно была ужасной, жестокой и коварной женщиной. Но ведь она не виновата, что стала такой, — ведь поначалу с ней поступили ужасно, жестоко и несправедливо.

Забавно? По-детски бесхитростно? Только дети или очень наивные люди относятся к героям как к живым людям. А может, это и вовсе чуть ли не научный подход теоретика? Исходная посылка была неверной, — значит, и все на ней построенное должно быть отвергнуто как несостоятельное.

Вообще кажется интересным разобраться не только в литературных вкусах Ландау, но и в истоках их — как они возникли и почему были именно такими. Не есть ли они результат подсознательной экономии интеллектуальных сил — выполнения некоего «закона сохранения»? Ведь даже когда человеку отпущен на редкость большой интеллектуальный потенциал, его не всегда (или не у всех) хватает и на столь интенсивное занятие наукой и на что-то еще. Вот одно из возможных объяснений литературных пристрастий Ландау. Он, вероятно, сам не раз слышал «охи» по этому поводу от многих людей.

Какова же была его реакция? Всегда ли он, упрямо или добродушно, с вызовом или без, но отстаивал свои вкусы — с полным сознанием, что каков он есть, такой и хорош? Или бывало и сожаление, что какие-то вещи, радующие других, ему недоступны?

Немножко сказал о себе он сам в интервью «Неделе», которое называлось «Если откровенно…»:

«Боюсь кого-либо разочаровать, но я воспринимаю фильмы сугубо „по-детски“. Волнуюсь за судьбу героев, переживаю, люблю тех, кто мне понравится, ненавижу подлецов. Разумеется, это в том случае, если картина интересна. Если же нет, — извините меня, но я, насколько возможно тихо, на цыпочках ухожу из кинозала. Когда фильм скучен, его для меня не спасут никакие режиссерские „находки“. Я не выношу уже самого этого термина.

О режиссуре я предпочитаю думать после фильма. Если картина мне понравилась, я с радостью и благодарностью вспоминаю имена ее авторов. Но если режиссер назойливо напоминает о себе, искусственно замедляя действие картины, он только раздражает.

Именно действие — главное для меня в кино. Непрерывное действие, от которого ни на минуту нельзя оторваться.

Из наших фильмов последних лет на меня произвели очень сильное впечатление „Дом, в котором я живу“ и „Баллада о солдате“. В них проявилась незаурядная режиссерская изобретательность, которая в то же время не нарушает естественного течения повествования.

Чего я очень не люблю в кино — это скуки. Да простят мне некоторую резкость, но я называю подобные произведения „тянучкой“. Я не могу выдержать медленного ритма повествования, тяжелой манеры игры, бесконечных „немых“ сцен без событий.

Один из самых опасных источников скучных фильмов — попытка „растянуть“ короткую новеллу или повесть до обычных размеров полнометражных фильмов. Особенно неудачны — и главным образом по этой причине — экранизации Чехова, например „Попрыгунья“ или „Дама с собачкой“.

Разные фильмы даже у одного и того же художника не обязательно должны быть равноценны. Григорий Чухрай поставил после удачного фильма „Сорок первый“ и замечательной „Баллады о солдате“ довольно скучную, на мой взгляд, картину „Чистое небо“. Хотя нельзя не отметить, что и в этом фильме с благодарностью чувствуешь какое-то внутреннее благородство авторов.

В этой беседе мне волей-неволей приходится „выносить приговор“ (правда, только от своего имени) многим произведениям, возникшим в результате большого и напряженного труда. Мне очень не хотелось бы, чтобы авторы этих произведений (если они паче чаяния ознакомятся с моими высказываниями) решили, что я ставлю себя над ними в позу судьи или школьного учителя. Несмотря на некоторую безапелляционность моих суждений, я очень далек от стремления навязывать свой художественный вкус кому бы то ни было. Могу заверить, что, будь я начальником кинопроката, я охотно выпускал бы на экран даже очень плохие, с моей точки зрения, картины, лишь бы существовала аудитория, которой они доставляли бы радость.

…Велика ли воспитательная роль кино? Нельзя представить себе негодяя, на которого подействуют убеждения в превосходстве благородства над подлостью, даже если эти убеждения хорошо проиллюстрированы. Точно так же было бы наивно думать, что просмотр детективной картины пробуждает в человеке преступные инстинкты. Однако, если фильм силой своего воздействия заставляет человека волноваться по поводу чужих судеб, он, человек, при этом становится лучше и добрее, хотя, может быть, и на самую малость.

Позволю себе закончить тем, в чем я, пожалуй, несколько компетентен: вопросом об изображении в кино жизни и труда ученых.

К сожалению, не только в кино, но и в литературе можно по пальцам сосчитать удачи в этой области. Из книг для меня (не считая „Скучной истории“ Чехова), до сих пор лучшей остается „Эрроусмит“ Синклера Льюиса, дающая яркую картину психологии работника науки. Из фильмов?.. Даже знаменитый „Депутат Балтики“ дает совершенно неправильную картину характера труда ученого. Я вовсе не намерен становиться на точку зрения профессионала, скрупулезно выискивающего мельчайшие специфические неточности, — это не имело бы значения. Грустно видеть неправильное изображение среды, характера взаимоотношений… Писатели и режиссеры пока еще мало и плохо знают мир людей и науки».

Вероятно, сказанное о кино можно отнести и к литературе. Если в литературе он был сверхправоверным «реалистом» (потому и Симонов, где все предельно ясно, «открытым текстом», а не Пастернак), то в изобразительных искусствах был он гораздо более широким — не боялся любить и понимать живопись «после Делакруа».

Все с юмором рассказывают, как он не терпел оперу и балет. Здесь можно с легкостью построить схему, отвечающую его принципам. Действительно, это же патология, когда люди «поют» свои мысли и чувства, а тем более «танцуют» их. Ведь для этого существуют слова, речь. Такое «противоестественное» поведение людей на сцене было, как говорят математики, ортогонально его «реалистической» натуре. Попросту — противопоказано ей.

Как будто так же однозначны были и его отношения с музыкой. Не любил, не понимал, не хотел слушать. И все тут! Но вот что мне рассказали. Один раз, когда разговор зашел о музыке, Дау сказал:

— По-видимому, надо пойти на Бетховена. Вероятно, это самое лучшее. Если это не подействует, то уж не подействует ничего.

«Это» не подействовало, и тогда с музыкой действительно было кончено.

Но все же поначалу он, стало быть, хотел приобщиться к ней, честно старался это сделать. Но сразу не пошло… Не сказался ли тут его характер — быстро отвергать, отбрасывать? Не сыграли ли в данной ситуации исключительные его способности отрицательную роль для него? Известно ведь, что музыкальность может быть врожденной и очень рано и ярко заявить о себе. А может быть скрытой, неведомой самому человеку, прятаться в глубине, и ее надо вытаскивать наружу и постепенно, неуклонно развивать, тренировать; и тогда чем больше слушаешь какую-нибудь вещь, чем больше ее узнаешь и запоминаешь, тем сильнее начинаешь ее любить, и растет потребность слушать ее еще и еще. Ландау готов был прилагать усилия — и не малые — там, где у него «не шло». В спорте, например, — теннис, лыжи. Почему же в спорте он «трудился», хотел быть «своим», а в музыке, к примеру, не захотел?

Ответ, наверное, может быть таким. В концепцию счастливого и полноценного человека включаются, по Ландау, и духовные, и физические возможности, духовные и физические радости. Что касается области духовного, то здесь, был убежден Ландау, у него всего с избытком; ни в чем никакой своей ущербности или неполноценности он не ощущал и не считал нужным прикладывать какие-то интеллектуальные усилия, чтобы приобщиться к чему-либо закрытому для него. Но при таком могучем духе не зазорно, полагал он, признаться в некоторых несовершенствах — неполноценности «тела». И, чтобы преодолеть ее, он готов был на роль усердного, старательного ученика.

12

Я слышала мнение, что написать о Ландау под силу только литератору, адекватному ему по дарованию. Может, это и так. Хотя мне кажется, что у литератора моего уровня есть некоторые преимущества перед писателем большого таланта. Тот скорее всего и прежде всего выражал бы в подобном произведении — как и во всяком другом, конечно, — самого себя, свои взгляды, ощущения. А книга о Ландау, как думается, должна быть прежде и больше всего исследованием, и исследованием предельно объективным, хотя я не хочу облекать его в форму сухого, академического изложения.

Но, может, все, что я задумала, вообще не нужно; может, я выбрала неправильный путь?

Спору нет, очень приятно описать, как праздновалось пятидесятилетие Ландау: «капустник», подарки и все прочее, привести излюбленные его словечки и хохмы, рассказать, как его чтили западные физики, — короче, дать немалый набор милых и приятных фактов. Но жизнь-то, в общем, серьезная штука — и не только потому, что оканчивается смертью. И надо по-серьезному сказать о серьезном и главном. И найти, как это сказать. А кроме того, здесь, на этих страницах, я хочу обсудить не то, что легко и приятно, а что трудно, а иногда и неприятно.

Занимаясь науками, мы думаем, отыскиваем закономерности, стремимся докопаться до сути явлений, а к описательной части, равно как и вообще к «описательным наукам», относимся как к чему-то сравнительно элементарному. Почему же тогда ограничиваться чисто описательным подходом, когда речь идет о таком явлении, как человек, да к тому же человек незаурядный и во многом необъясненный или объясненный неверно, примитивно?

Правда, многие скажут: об этом пока еще слишком рано говорить и писать. Может быть… но не окажется ли скоро, что уже слишком поздно?

Ведь уходят люди, близко знавшие Ландау. Уходим и уйдем мы все, его современники. И будущие поколения нам не простят, если не останется живых и достоверных свидетельств об одном из крупнейших ученых и любопытнейшем человеке наших дней, если мы, современники, совместными усилиями не создадим его правдивого портрета.

«Правдивый портрет»… Вероятно, в известном смысле легче создать такой портрет Бора, например, единственным недостатком которого, как кажется, было отсутствие всяких недостатков. Чем сложнее, противоречивее характер, тем лучше для романиста; придумай он, скажем, такого героя, как Бор, — его, во-первых, немедленно обвинят в лакировке, а во-вторых, ему будет гораздо труднее писать, потому что конфликты придется искать где-то очень глубоко; явных и ярких, лежащих сверху и всем очевидных, там не заметно. Но для биографа противоречия и недостатки его героя хотя и вносят дополнительные яркие краски в создаваемый портрет, одновременно порождают и немалые трудности. Здесь интересы биографа и романиста не совпадают, даже противоположны.

Помню, я спросила одного литератора: «Теперь будете писать об Эйнштейне?» — «Об Эйнштейне я не буду, — ответил он. — Я не знаю, что делать с последними тридцатью годами, как о них написать и что можно о них писать. Не могу же я судить и осуждать Эйнштейна, и умолчать об этом тоже нельзя» (речь шла о «взаимоотношениях» Эйнштейна с квантовой механикой и о последних тридцати годах жизни, отданных так называемой единой теории поля, — а значит, и об его великом «научном одиночестве»).

Но, может, все-таки не надо и нельзя обсуждать откровенно и всерьез подобные предметы и доискиваться до их причин, их истоков? Имеем ли мы, обыкновенные люди, право размышлять и говорить о людях великих и очень нами почитаемых, да к тому же наших современниках? Или коль скоро речь идет не о фактах их жизни и деятельности, не об описании их заслуг, то перед нами вырастает стена запретов?

И вообще очень хотелось бы разобраться в этой проблеме: если речь идет о человеке выдающемся, то что и как говорить о хорошем и плохом в нем, о большом и малом, о великом и смешном? Вероятно, надо найти такие слова, чтобы правда ни на капельку не уменьшила того уважения к герою книги, которого он заслуживает, и не оскорбила чувства близких. Как сделать, чтобы при этом она оставалась бы подлинной правдой?

И еще одно, относящееся уже непосредственно к Ландау и к книжке о нем. Ведь и среди тех, которые, казалось бы, близки и едины в убеждениях, вкусах, жизненной позиции, часто возникают расхождения в оценках людей и событий — расхождения подчас непримиримые. Сколько противоречивых, противоположных, взаимоисключающих суждений о Ландау мне приходилось и приходится слышать, причем очень часто от тех, с которыми я во многом другом легко нахожу общий язык. И я все время помню, что до сих пор информация была в основном «положительная». А надо будет разговаривать и с другими, в том числе и с физиками других школ и направлений.

Кажется, найти различия в понимании событий, людей ничего не стоит. Но ведь правильней, разумнее — для тех, кто в главном единомышленники, — приложить усилия, чтобы сблизить позиции. Сблизить в совместных поисках правды. И я радуюсь, когда вижу совпадения оценок, точек зрения. Потому что очень хочется и очень важно, чтобы хоть в главном, в основных вещах, была найдена общая точка зрения у всех тех, кому верю, кого уважаю и на кого хочу опереться в этой работе.

…Часто думаешь: какой же далекой далью станут наши годы и события нашей жизни для неведомых нам потомков! Вызовут ли хоть слабый интерес и сочувствие? Может, только если изобразит их большой художник… Вот почему и хочется (мне, с моими весьма ограниченными возможностями), чтобы уже для тех, для кого последние десятилетия пока еще не история, а в какой-то степени и сегодняшний день, для кого Ландау еще продолжает оставаться современником, живым, а не музейным человеком, на их глазах создававшим сегодняшнюю науку, чтобы для них наше время со всем особенным, что в нем есть и было, со всем интересным, хорошим, но и страшным тоже, связалось с одним из самых ярких и неповторимых людей этого времени.

Естественно, придется хоть что-то рассказать и о событиях, которые мы все переживали и помним. И дело не в общих рассуждениях, что каждый человек в той или иной степени продукт своего времени, что его жизнь, работа, поступки не могут ни существовать, ни получить сколько-нибудь убедительного истолкования вне этого времени. И, конечно, не в том, что сам Ландау очень интересовался историей и событиями общественной жизни — много читал, думал об этих материях и просто хорошо знал саму историю, — и, казалось бы, очень заманчиво использовать этот его интерес. А в том, что в его собственную жизнь история и события общественной жизни вторгались весьма часто и весьма активно, многое меняя даже в его частной жизни, принося ему не только радости, но и нанося порою травмы.

Судьба каждого человека определяется сложным переплетением его личных качеств с особенностями его среды, общества, эпохи. Еще более справедливо это в отношении того, кто играет заметную роль в жизни общества. Тут достаточно этой общей формулы, которая при подстановке параметров данной эпохи и данного человека, вероятно, всякий раз сумеет объяснить любую судьбу.

13

Все, что будет на этих последних страницах, можно назвать излюбленными ироническими словами Ландау: «Это факты вашей личной биографии». Но пусть на меня не сердятся, что придется немного сказать и о себе.

Мне очень важно понимание и одобрение тех, кто знал и любил Ландау. «Моя уверенность укрепляется с того момента, когда другая душа ее разделит», — сказал Новалис.

Не перенасыщаю ли я этот рассказ о будущей книге страхами и сомнениями? Скорее всего — да. Но делаю это, кроме всего прочего, и в надежде, что мои собеседники помогут внести ясность там, где это возможно, и разрешить те вопросы, которые поддаются разрешению. Во всяком случае, думаю, все согласятся, что сложности, о которых шла речь, не выдуманные, они существуют на самом деле.

Пишу, а меня преследуют слова: «Falsch oder trivial». Это выражение любимо физиками. Его часто употреблял Эренфест. И Ландау отозвался так о работах одного теоретика. Вот я и тревожусь: а не скажет ли читатель того же об этих страницах — что в них правильно, то тривиально, а что ново, то фальшь…

А еще могут сказать, что гора родила мышь. Что понадобилось столько времени, чтобы «открыть» очевидные истины. Ответить могу только одним: для меня действительно очень многое было открытием, выяснением непонятного, разрешением всяческих сомнений, а вовсе не тривиальностью. И немало неясного все еще продолжает существовать. Обо всем этом так или иначе придется говорить.

Но теперь, думается, Ландау стал для меня живым, в какой-то мере появилось собственное его понимание, которое и пыталась хотя бы отрывочно изложить на этих страницах.

…Мне кажется, я похожа на путешественника, попавшего в город, знакомый ему лишь по весьма несовершенным и неполным путеводителям и при этом еще набравшегося дерзости описывать этот город коренным его жителям.

Но в оправдание путешественника можно сказать следующее:

во-первых, иногда впечатления свежего человека могут быть резче, ярче, чем у аборигенов; его глаз может увидеть то, что им уже примелькалось и не останавливает их внимания; и первое впечатление может быть более общим, чем их детальные и точные знания;

во-вторых, так как город очень велик и в разных своих частях весьма неоднороден, то жители разных районов или представители различных сословий воспринимают его по-разному; да, кроме того, одни знают лучше те его районы, другие — эти, и, может быть, никто из них не исходил всех улиц и закоулков города; к тому же одни больше всего внимания обращают на архитектуру и внешний вид города, другие — на его роль в общественной жизни страны, третьи — на его экономический потенциал и т. д.;

в-третьих, путешественник этот преисполнен желания как можно лучше и беспристрастнее познакомиться со всеми сторонами жизни города, со всеми его районами и будет самым глубоким образом благодарен каждому, кто возьмет на себя роль гида;

и, наконец, путешественник стремится к такому знакомству не ради праздного любопытства или чистой любознательности и даже не только из-за глубокого интереса и симпатии к этому городу, а прежде всего для того, чтобы постараться составить новый путеводитель, который в дальнейшем поможет другим людям легче и лучше осваиваться с этим уникальным и колоритным городом.

Итак, если без всяких метафор, почему и зачем я все это написала?

Появилась необходимость прервать сбор материала и накопление фактов, разобраться в том, что уже известно, а главное — в том, как я понимаю и воспринимаю Ландау, и сформулировать сначала для себя, какой должна быть будущая книжка и какие трудности придется преодолевать. Все это я должна была затем сформулировать и для тех людей, которые хорошо знали Ландау, потому что без их помощи такая книжка просто не может быть сделана.

Итак, написанное здесь — для меня нечто вроде компаса в трудном путешествии. Если компас правильный, можно рискнуть отправляться в дорогу. Если он врет, затея заранее обречена на провал — до цели все равно не добраться.

Но я все-таки надеюсь, что эти страницы пойдут не в корзинку, а станут приглашением к разговору. Хорошо бы…

1974

А. Гринчак

Изгнание Мефистофеля

I

О юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе,

Но добродетели святой

Остался глас в казенном прахе.

В твоей Германии ты вечной тенью стал,

Грозя бедой преступной силе, —

И на торжественной могиле

Горит без надписи кинжал.

А. С. Пушкин

Ранней, но необычно теплой весной 1819 года на дорогах, соединяющих славные старые германские города Иену, Эрфурт, Вартбург, Франкфурт, Дармштадт, можно было видеть никому не известного пока молодого студента в темном плаще, изящной бархатной куртке, с лицом бледным и красивым, оживленным лихорадочно блестевшими глазами. Время от времени его рука осторожно пробиралась за отворот куртки, замирала там, у сердца, нащупав что-то, по-видимому важное, вселявшее уверенность. В эти моменты глаза студента начинали блестеть еще больше, губы шевелились в беззвучной клятве.

Карл Людвиг Занд шел пешком из Иены, где учился в университете, в Мангейм, последнее место жительства Августа Коцебу, одного из знаменитейших драматургов того времени. Цель Занда, доброго и мягкого юноши, мечтателя, романтика и патриота, была удивительно простой и до странного чудовищной: убить сочинителя Коцебу. Впереди студента-богослова ждала казнь, всеевропейская слава мученика революционера.

Впереди было обожествление героя в тайных вольных обществах России, оттачивающих «цареубийственный кинжал», стихотворение-прокламация Пушкина. Подвиг Занда имел в виду декабрист Кюхельбекер, когда писал в 1824 году: «Германцы доказали в последнее время (после постыдной спячки времен наполеоновских войн и первых лет последующей реакции. — А. Г.), что они любят свободу и не рождены быть рабами». Связанные с этим убийством студенческие волнения и общественный подъем даже в угасающем на острове Св. Елены Наполеоне вызвали запоздалое раскаяние и нечто вроде прозрения. После получения очередной почты из Европы в 1819 году он будто бы сказал: «Я должен был бы основать свою империю на поддержке якобинцев», то есть левых революционных сил, душителем которых он явился в действительности.

И еще многое было впереди. И позади — в виде странной запутанной предыстории. Множество событий, неразрывно сцепленных, целый ряд действующих лиц этой драмы — имен знаменитых и не столь известных, — во всем разобраться трудно. Самое странное и обычно оставляемое без внимания во всем этом самой историей написанном сюжете — явная естественнонаучная окрашенность многих относящихся к делу событий. Впрочем, почему странное? В конце концов, научные взгляды — прямое отражение уровня развития общества, неотрывная часть мировоззрения, и кто знает, насколько полно отражают обиходные представления об истории эту сторону дела. Именно в этом плане размышлял, видимо, Гёте, когда высказал секретарю Эккерману сентенцию, долго выглядевшую несколько загадочной: «История науки — большая фуга, в которую мало-помалу вступают голоса народов».

Приведя это высказывание великого человека, поэта и ученого, министра в крошечном герцогстве и куратора Иенского университета, где учились и Коцебу (еще в 80-х годах XVIII века), и Карл Занд и где разворачивалась значительная часть изложенных в этом очерке событий, — мы уже начали обещанный рассказ, ибо Гёте был одним из главных участников давней драмы.

II

— Господин тайный советник ждет вас… — Миловидная служанка улыбнулась и повела гостя по знакомой прохладно-мраморной лестнице на второй этаж.

Молодой человек, белокурый и сутуловатый, смущенно приглаживая волосы, вступил за ней в комнату с научными коллекциями. Здесь куратор университета обычно принимал научных коллег. Сделав книксен, служанка вышла в другую дверь.

— О мой юный друг! — Из двери, за которой скрылась служанка, показался великий человек, подошел, слегка пожал красивой рукой плечо гостя, посмотрел в глаза… И повел по чуть скрипучим половицам куда-то в глубь большого дома.

Гостиную, столовую миновали. Дальше начинались комнаты, гостю неведомые. Наконец вошли в темноватое помещение, чрезвычайно просто обставленное, даже, пожалуй, нежилого облика. «Кабинет», — догадался гость. Место, где побывали немногие. Большая честь!

Во всем велик… Конечно, профессор Фойгт — а именно он был гостем Гёте 13 ноября 1807 года — отдавал дань тому чуть ли не общепринятому среди немецких естествоиспытателей доброжелательно-снисходительному тону, с каким говорилось обычно (сугубо доверительно!) о натуралистских устремлениях великого поэта. Насколько было известно ботанику Фойгту, антиньютоновская теория света, сочиненная Гёте в этом самом кабинете, среди большинства физиков почиталась за чудачество, никто не воспринял ее всерьез. Как геолог Гёте был ярым приверженцем нептунизма и обличителем катастрофистов-вулканистов, обратя на службу научной полемике даже свое поэтическое творчество. Это не могло не раздражать даже единомышленников Гёте: намекали, что борьба в науке должна вестись равным оружием, на академическом уровне, без апелляции к толпе.

Наиболее блистательны были, пожалуй, биологические работы Гёте. Его теория развития, превращения, метаморфоза как в зоологии, так и в ботанике давала много интересных обобщений, обещала выход к чему-то небывалому, волнующему. «Генетический принцип рассмотрения…» В этом что-то есть. Гёте нужны молодые коллеги-профессионалы, которые помогли бы ему, дилетанту, развить свои общефилософские идеи в конкретной науке. Нужен он, Фойгт. Уже несколько месяцев они встречаются, ставят опыты, разговаривают. Гёте не только поэт, он и министр, высокое начальство… Все складывалось так превосходно…

— Поболтаем тут, пока стол накрывают, — продолжал между тем великий человек. — Нам есть о чем поговорить, мой юный друг. Увы! Разговор на этот раз будет не из самых приятных.

Профессор Фойгт внимательно посмотрел в лицо всемогущему министру, счастливцу и олимпийцу… Нечто невиданное, странное, какое-то неолимпийское облачко, несвойственная величию забота омрачали ясный высокий лоб. Взгляд темных мудрых глаз не был, против обыкновения, проникнут глубоко в душу собеседника. Он уходил куда-то в сторону, кажется вправо… Покосившись вправо, профессор Фойгт увидел предмет предстоящего разговора. На бюро лежала тонкая брошюрка. Наверху каким-то хаотическим остроугольным почерком было выведено:

«Господину тайному советнику И.-В. фон Гёте».

Ниже значилось — уже типографским шрифтом:

«Профессор доктор Л. Окен

ПРОГРАММА КУРСА ОСТЕОЛОГИИ

Иенский университет. 1807 год».

— Вы читали это?

Неожиданно Фойгт почувствовал какую-то небывалую уверенность. Да, он хорошо знал, что беспокоит Гёте. Больше того, он предвидел. Он предупреждал, он был против принятия Окена в университет.

Конечно, океновская трактовка системы живого и неживого мира и ее развития схожа с гётевской. «Мир не дан, а становится…» Смело сказано. Даже чересчур: Гёте такие вещи говорит только близким друзьям, без вызова и скандала. Великому человеку казалось, что, приняв чуть ли не единомышленника в Иенский университет, он приблизит желанный день торжества истины. Какая наивность! Он, Фойгт, гораздо моложе Гёте — и уже знает, что ярый единомышленник часто бывает опаснее лютого врага. И вот теперь Гёте смущен — он помнит пророческие слова Фойгта об этом опасном мечтателе от науки. Вот он, закономерный финал.

— Не только читал. Премного наслышан о вступительной лекции господина Окена. Студенты только о ней и говорят.

— Неужели?

— О да. Студенты — такой народ… Любят поболтать о том, в чем не смыслят. К тому же манера изложения профессора Окена… Она им нравится…

— Да, дорогой друг. Вот чем кончились наши с вами труды. — Гёте отвечал скорее своим мыслям, чем Фойгту. — Пока мы с вами тут собирались, делали наброски, пришел этот человек из Бадена и все по-своему изложил. От своего имени. — С горькой улыбкой Гёте закончил: — А впрочем, не в приоритете дело. Идея пущена в оборот. Это главное. Не все ли равно, в чьем саду зреют плоды…

Фойгт поспешил согласиться с очередным великим высказыванием. И добавил, что истина, сколь ни долог был бы ее путь, все равно восторжествует. А бессмертная идея, высказанная господином тайным советником тогда, когда и он, Фойгт, и господин профессор Окен еще были несмышлеными карапузами, несомненно, обретет когда-нибудь известность в ее подлинном авторстве…

И уже за столом, как бы невзначай, профессор Фойгт стал очень смешно пародировать «нового Шеллинга», всячески подчеркивая незрелость, несерьезность манеры изложения Окена. Он и кривляется на кафедре как чертик, изображая различных животных, явно рассчитывая на дешевую популярность у студентов. А его аргументация… Подавая как свою идею Гёте о происхождении черепа из нескольких позвонков, Окен в запальчивости выкрикнул в аудиторию:

— Да, череп и есть позвонок. И сам человек, по сути, тоже. И вы, — он вдруг указал на здоровенного верзилу, баварца из первого ряда, — и я, — ткнул он пальцем в свою тщедушную грудь, — не что иное, как только позвонок. Вирбельбайн!

— Вирбельбайн! — восхищенно орали студенты, толкая друг друга локтями.

— Вирбельбайн! — разносилось под сводами старого университета, и седой усатый привратник, проснувшись от своего вечного, как у принцессы из старой сказки, сна, озадаченно потрогал поясницу.

— Гутен таг, герр Вирбельбайн, — раскланялся утром с Фойгтом профессор Луден, многозначительно улыбаясь.

Обо всем этом рассказал Фойгт министру Гёте 13 ноября 1807 года. Рассказывая, деликатный молодой человек быстро и часто взглядывал на своего радушного хозяина и отмечал, что избранный им путь, вероятно, единственно правильный. Из глаз Гёте исчезло выражение растерянности, он раза два засмеялся своим тихим приятным смехом.

Прощаясь, он крепко пожал, слегка потрепав, плечо Фойгта и сказал:

— Да, позаимствование научной идеи вещь действительно неприятная, но не это должно нас беспокоить. В науке нельзя быть мелочным. Гораздо важнее другое. Господин Окен своей незрелой манерой способен опорочить эту заимствованную поспешно и без должного осмысления идею в глазах публики… Вот это действительно было бы печально. Только так.

Фойгт поклонился, потом быстро взглянул в лицо Гёте. Господин тайный советник смотрел мимо него. Куда-то вправо и вниз…

III

Удивительное время провидения и ограниченности. До «Происхождения видов» еще полвека, одно-два поколения думающих, действующих людей, но уже зарождаются в недрах натурфилософского знания, часто именуемого нынешними историографами науки схоластическим, умозрительным, гениальные догадки и предвидения, полную силу которых удается уразуметь лишь сейчас, да и полную ли?

И вот нет в том секрета, что и до Дарвина, до Ч. Лайеля были эволюционистские воззрения на геологическую и биологическую историю, — широко известный это факт. «Генетический принцип рассмотрения» природы вещей взяли себе на вооружение величайшие умы, громкие имена — Гердер, Гёте, Шеллинг, Окен, Ламарк, Сент-Илер. И все же как будто неодолимый барьер отделяет нас от этих людей и их взглядов. Странна, слишком несовременна их аргументация, какой-то невыразимой древностью, средневековьем дышат их по сути смелые, новаторские умозрения. Устремляясь в будущее, они все же остались в глубоком прошлом, а Лайель, Дарвин, хоть и жили достаточно давно, говорили и аргументировали современным языком, мыслили в духе XIX века, они начинали современный этап развития научного мировоззрения.

Гёте хорошо относился к недавнему прошлому европейской культуры, нередко любовался им, подчеркивая его значение, но и видел его ограниченность, оторванность от практики, а также от главного — человека. «Не понимали тогда, чего желал и добивался человек: это лежало совершенно вне кругозора эпохи. Отъединенно трактовали тогда все виды деятельности: наука, искусство, деловые вопросы и ремесло — вообще все двигалось в замкнутом круге. Искусство и поэзия едва соприкасались, о живом взаимодействии нечего было и думать, поэзия и наука казались величайшими врагами…»

Гёте не принял Великой французской революции, а ведь она начала рвать «замкнутый круг» в самом узком месте — в отношении к человеку. С тем большей страстью кинулся он, признанный поэт, государственный деятель, к естествознанию, возможно желая взять там реванш за тайно сознаваемую ограниченность своей общественной деятельности.

— Если я, в конце концов, — тоном самооправдания часто говорил он, — охотнее всего имею дело с природой, то это потому, что она всегда права, и заблуждение может быть только на моей стороне. Когда же я имею дело с людьми, то… то тут все чересчур сложно, — теми или иными словами добавлял он. — К тому же естествознание так человечно, так правдиво, что я желаю удачи каждому, кто отдается ему… Оно так ясно доказывает, что самое великое, самое таинственное, самое волшебное протекает необыкновенно просто и открыто…

И вот Гёте-естествоиспытатель делает — один из первых — открытие, какое давно сделал Гёте-литератор и какое не позволял себе делать Гёте-политик: наш мир непрерывно развивается, меняется, и понять его можно, только «схватывая в становлении».

«Ко всему, что хочет сделать природа, она может добраться только постепенно, она не делает прыжков. Она, например, не могла бы сделать лошадь, если бы ей не предшествовали все другие животные, по которым она, как по лестнице, поднялась до структуры лошади».

Следует хорошо понимать, что, даже будучи министром и куратором университета, даже обладая необыкновенно громким именем, Гёте в данном случае не чувствовал себя уверенно, ибо вторгся в область редкого для своего времени дерзания. И почти все прозорливые высказывания содержатся в личных письмах, увековечены литературным секретарем. Печатать научные статьи Гёте осмеливался крайне робко, падал духом при малейшем сопротивлении.

В 1800 году Гёте решился было… Но направленные в редакцию солидного тогдашнего научного журнала выдающиеся по смелости мысли небольшие статейки Гёте вернулись без объяснения мотивов отказа. Профессор, вернувший статью, был, по нынешней терминологии, чем-то вроде председателя редколлегии упомянутого журнала. Имя его ничего не скажет теперь даже специалисту-биологу, ничего своего, творческого профессор в биологию не внес, хотя и мнил себя ведущим специалистом, а великого поэта — безграмотным дилетантом. Конечно, Гёте в силах был напечатать статью вопреки упрямым и спесивым блюстителям чистоты храма науки. Но не стал этого делать, уважив правила академической игры, затаив горечь, отступив перед авторитетом специалиста и заложив тем самым фундамент последующей драмы.

Короче говоря, получилось так, что главные эволюционистские работы Гёте увидели свет только под конец его жизни, через тридцать — сорок лет после их создания. В своей работе Гёте был почти одинок. Вот почему он не только не противодействовал назначению Окена в Иенский университет, но, по-видимому держась в тени, способствовал этому. Возможно, он возлагал на приход молодого блестящего ученого особые надежды, хотя многое в манере Окена излагать свои мысли ему не могло нравиться. Можно сказать даже, что Гёте, приветствовав появление молодого единомышленника, сделал ему серьезное предупреждение. «Всеобщая литературная газета», находящаяся под влиянием Гёте, неожиданно быстро отозвалась в 1805 году на появление первой серьезной работы Окена «Зарождение».

«Кто взвесит с непредвзятостью то, что он (Окен) приводит, развивая свои взгляды, и должен немногословно высказать о том свое суждение, охотно признает следы гения, которые в нем открываются, но осудит чуть ли не абсолютное отсутствие дисциплинированного мышления, а лихость, с которой автор диктует природе законы… должно квалифицировать чуть ли не как нахальство… Фантастические игры с идеями ни в коем случае не совместимы с серьезной наукой», — совершенно справедливо увещевает газета увлекающегося и подчас безапелляционного в суждениях Окена, и трудно не согласиться с виднейшим германским исследователем Г. Брайнингом-Октавио, что в этом тексте чувствуется и настроение, и чуть ли не слог самого Гёте.

Гёте шел к тем же идеям несколько иным путем. «Гордое философское предубеждение всяким умозрением, исследование с доведенной до аффектации привязанностью к природе, удовлетворенность своими пятью чувствами, — словом, некоторая ребяческая простота ума характеризуют его и всю здешнюю (иенскую. — А. Г.) секту. Там предпочитают искать травки и заниматься минералогией, чем вдаваться в пустые доказательства». Так писал о Гёте и его окружении Ф. Шиллер. Окен же как-то вызывающе заявил, что считает эмпирию, опыт матерью, но не отцом естественной философии, то есть науки. И хотя это высказывание можно понимать в современном смысле, — мол, опыт и обобщение неразрывно связаны друг с другом, — фактически в научном творчестве Окена было больше озарения и вдохновения, чем основательного опытного знания. Но бывают эпохи, когда новые идеи нужнее фактов… Впрочем, история науки нередко поражает исследователя тем, что дает ясно понять: все в ней, даже прямые заблуждения, на поверку оказываются необходимыми ступеньками на пути долгого восхождения к истине. Как говорил великий предшественник Окена в области эмбриологии Вильям Гарвей: «Ни хвалить, ни порицать: все трудились хорошо».

«Зарождение» Окена — важнейшая работа, оставившая след в научном мировоззрении целых поколений; все ее значение и весь ее смысл, может быть, еще не раскрыты полностью, чему, впрочем, может быть, способствует выспренняя, какая-то шифрованно-иносказательная манера изложения натурфилософа. Привлекает внимание уже титульный лист книги с завораживающим рисунком-эмблемой. Две переплетенные спиралью змеи, замкнутые, кусающие себя за хвост. Ну, змея, кусающая себя за хвост, — старый древнеегипетский символ вечности — могла в данном случае иметь дополнительное значение замкнутого цикла жизни. Но переплетенные спиралями две змеи у всех, знакомых с основами молекулярной биологии, вызывают один и тот же вопрос: модель ДНК? Причем конкретно — кольцевой ДНК, характерной для некоторых бактерий и фагов… И только дата — 1805 год, проставленная внизу, заставляет отказаться от этой мысли, хотя и вспоминаются по аналогии другие странные достижения натурфилософского умозрения: например, два спутника Марса, о существовании которых писали Свифт и Вольтер задолго до самой возможности их открытия.

Ну, а сама работа? Справедливы ли обвинения автора в «наглом навязывании» природе придуманных законов? Да, похоже, есть такой грех. Высказываемые мысли плохо подтверждаются фактами или даже игнорируют их. Рассуждения, доказательства иногда вопиюще наивны. И тем не менее сами «навязываемые законы» удивительно часто нам, знающим уже и факты, и последующую историю науки, кажутся гениальными догадками.

«Тела всех высших животных состоят из инфузорий как из составных частей», — голословно заявляет Окен и тем самым за четверть века до Шлейдена и Шванна, доказавших принципиальное сходство клеток одноклеточных и многоклеточных существ, закладывает краеугольный камень клеточной теории (основа основ современной биологии). Но, сказав это, Окен пошел и дальше: инфузории-клетки он называет предсуществами, тем самым ставя многоклеточных и одноклеточных на разные ступени эволюционной лестницы, причем вторых возводя в ранг предков. «Всякое живое тело состоит из предсущества». Это уже достижение еще более поздних времен. В том же «Зарождении» Окен пришел к мысли, что количество «инфузорий» примерно постоянно во времени. «Замечательно, — писал об этом В. И. Вернадский, — что еще Окен в начале XIX века вполне отчетливо подошел к идее биосферы как суммы всего живого вещества, находящегося на поверхности земной коры».

Там же Окен высказал первый достаточно ясно мысль, кажущуюся сейчас тривиальной: сущность оплодотворения состоит в слиянии женских и мужских клеток-«инфузорий».

«Зарождение есть не анализ, а синтез инфузорий».

Так одним росчерком своего «безответственного» пера Окен поставил с головы на ноги проблему наследственности. Пожалуй, на этом примере силы натурфилософского прозрения стоит остановиться…

В 1800 году, как и в 1700-м, в биологии господствовала преформистская «шкатулочная» теория наследственности. Ученые были убеждены: в яйце (семени) животных и растений в готовом виде находится в миниатюре весь организм со всеми самыми мельчайшими подробностями своего будущего устройства. Поколения биологов спорили лишь о том, женское ли яйцо растет потом до размеров взрослого организма (Галлер, Боннэ) или сперматозоид (эту мысль высказали знаменитый великий философ Лейбниц и волшебник микроскопии Левенгук); спорили жестоко и рисовали разные фантастические модели, — скажем, сперматозоида в виде крошечного скорчившегося человечка, ягненка, цыпленка. Дальнейшее развитие зародыша было для преформистов чисто количественным разворачиванием готовых свернутых частей. Так понимали слово «развитие» виднейшие мыслители и биологи: Лейбниц, Галлер, Боннэ, Спалланцани, Кювье. Из этого взгляда чисто логическим путем, без опыта, следовали крайне важные выводы.

Если в яйце есть уже все маленькое существо в готовом виде, то в организме этого зародыша должно быть еще более микроскопическое яйцо с зародышем, в нем — еще одно и так далее. Вся последующая генеалогия, все будущие поколения существ со всеми их особенностями, их поведением предопределены, существуют в бесконечно малых масштабах, они вставлены друг в друга наподобие шкатулок разного размера. Теория преформации, шкатулочная теория… Не правда ли, так и хочется назвать ее матрешечной? Кстати, аналогия здесь не просто внешняя: специалисты-этнографы говорят, что русская матрешка и аналогичные игрушки других народов произошли от языческих символов плодородия и наследственности.

Биологи давно подметили, к каким выводам толкает их теория матрешек, но их эти выводы до поры до времени устраивали. Знаменитый поэт и физиолог Галлер был авистом. Он занимался математическими расчетами и определил: в шестой день творения господь создал зародыши 200 миллиардов будущих людей, уродов и красавцев, безумцев, гениев, обывателей, черных, белых и желтых, вложил их в строго определенном порядке друг в друга и все это заключил в яичник легкомысленной «праматери нашей Евы», которая должна была начать реализовывать историю человечества после искусно запланированной акции грехопадения и изгнания из рая. И с самым серьезным видом возражали авистам анималькулисты (те, кто истинным зародышем считали сперматозоид: «Души людей всегда существовали в форме организованных тел в наших предках с Адама (а не с Евы. — А. Г.), следовательно, при начале вещей» (Лейбниц).

Для Окена логика, приводящая к 200 миллиардам готовых человечков в одной яйцеклетке, была приемом доведения до абсурда. Дойдя до этого абсурда, он логически же умозаключил: развертывания нет, а есть истинное настоящее зарождение нового качества, начинающееся со слияния мужской и женской клеток-«инфузорий». Так, сначала в эмбриологии, рождалось понятие «развитие» в смысле творческого образования нового. Без рождения и утверждения в умах такого понятия был бы впоследствии невозможен дарвинизм.

IV

Правда…

Эмбриологические работы Окена базировались не только на блестящих умозаключениях. Питавший показное отвращение к эксперименту натурфилософ все-таки несколько месяцев усердно изучал эмбрионы свиньи.

Правда…

Почти за полвека до появления «Зарождения» Окена, в ноябре 1759 года, 26-летний сын берлинского портного Карл Каспар Вольф (впоследствии достославный академик Санкт-Петербургской академии наук) защитил докторскую диссертацию, позднее дополнив ее блестящими работами, где теория зарождения как новообразования была голым экспериментальным фактом, вытекающим из первоклассных микроскопических наблюдений, — например, за развитием пищеварительного тракта в курином яйце.

И хотя новая, громкая слава не сразу и не всеми понятого Вольфа началась лишь с 1812 года, когда вышла петербургская работа Вольфа в переводе с латыни на немецкий, Окен вряд ли не знал этой предыстории идеи истинного самозарождения. Он не скрывал своей уникальной начитанности литературой старой и малоизвестной:

— Очень скудно и жалко выглядит наша новая литература по сравнению с колоссальным богатством старинной учености, из которой мы знаем только некоторые главные труды.

Все это так, и подобные факты служили и служат недоброжелателям Окена (а они есть и сейчас) основанием для сомнений в истинном характере океновских озарений. Мол, он только «развертывал и разъяснял» уже родившиеся идеи, разбросанные в малоизвестных сочинениях, а не рождал новое. Есть основания думать, что и работы Вольфа он читал, но только, как он признал позже, в 1817 году, не все в них понял.

Впрочем, если начать говорить о развертывании старого и рождении нового в мире идей, о своего рода «зарождении» субстанции, именуемой научным творчеством, то здесь есть свои проблемы, явственно отличимые от проблем биологического творчества природы. Все новое — это хорошо забытое старое; на всех языках в той или иной форме существует и действует эта истина, хотя мы как будто знаем: все новое — это то, что по-настоящему ново.

Пример как будто из совсем другой области… Один из самых смелых космологов современности, академик АН Эстонской ССР Густав Наан, выдвинул захватывающую идею о возможности рождения материи из… вакуума. Из нуля математик строго научно сотворил миллион и минус миллион, не нарушая законов сохранения. Так же из вакуума Наан берется «создать» материю и антиматерию, вселенную и антивселенную.

«Ничто не может породить ничто, но оно может породить нечто и антинечто».

Взгляды Наана воспринимаются как нечто архисовременное и ультрановое — «на гребешке». Но это на первый взгляд. В точности ту же мысль можно обнаружить в одной из забытых теперь, но когда-то знаменитых работ… Окена.

Две формы существования мира, положительная и отрицательная, рождаются из нуля с соблюдением законов сохранения. И разве не эта же главная идея заключена и в любимом символе Окена — двух переплетенных змеях?

Какие же оргвыводы? Хватать эстонского астронома за руку? Явно не стоит — Наан с удовольствием оперся бы на прецедент, предшественник не мешает, а помогает, придавая идее лоск солидности и испытанности.

Да, все новое — это хорошо забытое или даже вовсе и не забытое старое, ибо все новое содержит в себе — правда, не в форме миниатюрной копии-матрешки, а в неявной форме научной традиции и преемственности — силу мысли всех предшествующих поколений думающих людей плюс еще кое-что. То, что и делает хорошо забытое старое все-таки новым.

«Мой труд — труд коллективного существа…» (Гёте).

И умение Окена читать старые книги и рукописи и отыскивать крупицы истины, готовые сиять новым блеском на новом уровне развития познания, — это, конечно, не криминал, а нормальный элемент научного процесса. Как нам порой не хватает этого умения уважать и знать предшественников!

Правда, в этом нормальном процессе есть этика ссылок, и тут один неосторожный шаг может привести к тяжелым для репутации последствиям…

V

Вспоминая об Окене и его работах, часто, пожалуй, слишком часто говорят о вдохновении, о наитии, о поэтическом подходе к естествознанию. Эта традиция идет от самого Окена, относившегося к своим способностям и озарениям с каким-то восторженным удивлением, а к сказанным раз или напечатанным словам — с некритическим, мягко говоря, самоуважением.

Нельзя, конечно, недооценивать роли своеобразия личности в науке. Но даже самая яркая индивидуальность лишь отчасти складывается из природного темперамента и врожденных способностей. Школа в смысле системы обучения и школа в смысле научных влияний на первых этапах самостоятельной деятельности, круг чтения многое определяют в характере и направлении последующих озарений и наитий.

Начальная сельская школа. Бедность, нищета даже, когда не хватало бумаги, сестра Тереза ходила в ближайший городок продать немного салата — на салатные деньги покупались письменные принадлежности. С четырнадцати лет Лоренц Окенфусс (таково было его настоящее имя) сирота, с этих пор до девятнадцати лет он доучивался во францисканской городской школе. Сейчас говорят, что слишком затягивается образование. Так вот, в двадцать Окен перешел в… еще одну среднюю школу — Баден-Баденский лицей. Блестящий ученик, стипендиат. Лишь в двадцать один год Окенфусс поступил на медицинский факультет во Фрейбургский университет. В двадцать пять лет заканчивает, защищая докторскую диссертацию, и… переходит в баварский Вюрцбургский университет. Впрочем, там он лишь пополняет свое образование, слушая лекции физиолога И. Деллингера, через десять лет вдохновившего Пандера и Бэра на продолжение исследований Каспара Фридриха Вольфа, а также курс Шеллинга «Об изменчивости органической природы».

Деллингер был блестящий педагог и заядлый эпигенетик, прекрасно знавший всю историю спора преформистов и сторонников идеи истинного зарождения. Имя же Шеллинга было в зените славы. Его натурфилософия, основанная на двух китах — принципе единства мира и принципе всеобщего развития, — многим казалась финишной прямой на пути к истине (а кое-кому — пустой болтовней и шарлатанством). Возможно, именно к этим двум людям и ехал молодой доктор Окен, чтобы укрепиться в своей вере (уже ранние студенческие работы Окена выдают в авторе эпигенетика и шеллингианца).

С распростертыми объятиями принял Шеллинг нового послушника в свой натурфилософский монастырь. Ежевечерне ужинал бедный и голодноватый доктор-студент (с 1805 года — геттингенский приват-доцент) у знаменитого философа, обласканный «фрау профессорин» (Каролина Шлегель лишь недавно стала женой Шеллинга), поддерживал морально Шеллинга в его борьбе (недолгой) с реакционным баварским университетским начальством, извлекая из нее уроки на будущие собственные передряги. И сам получал поддержку не только морального плана.

Самым прямым образом Шеллинг устроил печатание первого большого труда Окена «Зарождение», проникнутого натурфилософским духом, ссужал Окена деньгами, а под конец, видимо, рекомендовал своему другу и почитателю Гёте обратить на Окена внимание как на лучшего кандидата в профессора Иенского университета.

До конца своих дней Окен, будучи самым стойким последователем молодого Шеллинга, ни единым словом не задел и Шеллинга старого, с отступничеством, больным мистицизмом которого конечно же не мог быть согласен.

Духом поклонения Шеллингу, духом пересмотра всей системы зоологии через призму идей, «вытекающих из учения Шеллинга», проникнута вся книга Окена «Зарождение».

Одним из самых поразительных «пророчеств», содержащихся в этом и некоторых других трудах Окена, историки науки считают его вариант формулировки знаменитого «правила рекапитуляции» Мюллера — Геккеля: зародыш в эмбриональном развитии как бы повторяет эволюцию, историю живого мира.

Если быть справедливым, то стоит вспомнить, что до дарвинистов Мюллера и Геккеля это правило было уже сформулировано в трудах великого эмбриолога, российского академика Карла Бэра. Причем закон Бэра, пожалуй, был точнее: ведь эмбрион никогда в точности не повторяет порядок превращений в генеалогии предков, а скорее демонстрирует смену признаков от более общих разрядов классификации к более подчиненным, конкретным (например, от общих признаков, характерных для всех позвоночных, к признакам класса, например, хрящевых рыб, птиц, млекопитающих и далее к видовым признакам: скажем, рыбы-молота, курицы, лошади). Закон Бэра…

Ну, а Бэр широко и очень уважительно ссылался на Окена как на учителя и предтечу и опирался на океновскую формулировку удивительной закономерности.

«Прохождение эмбриона через классы животных».

Ну, а если уж быть совсем справедливым: одно дело — формулировать и объяснять удивительное явление «эволюции» зародыша в эмбриональном процессе уже в рамках развитого эволюционного учения, другое — увидеть идею такого развития еще до дарвинизма. Лично мне кажется, что легкая и блестящая победа дарвинизма в 1859 году была подготовлена мучительными исканиями тех, кто переходил в конце XVIII — начале XIX века от понимания развития как идеи развертывания готового (если вдуматься, это русское слово, построенное по лексической кальке соответствующего немецкого, и сейчас несет в себе этот, прежний, смысл) к развитию как прогрессивному превращению, с зарождением нового качества, — Вольф, Кант, Гёте, Гердер, Шеллинг, Окен, Ламарк, Бэр.

То были времена, когда самые светлые умы все еще не сомневались, например, в том, что черви и другие «низшие животные» могут самозарождаться от сырости и грязи. Это считалось твердо установленным опытным фактом. И надо было обладать апломбом и дерзостью Окена, чтобы «наперекор очевидности», исходя из самых общих умозрительных идей, уверенно провозгласить автономность живого вещества от неживого, непереход второго в первое путем самопроизвольного самозарождения. «Omne vivum е vivo» (все живое из живого), — вызывающе перефразируя гарвеевское «все живое из яйца», заявил он. При этом Окен прозорливо сделал исключение из своего правила для самого первого этапа зарождения жизни на Земле.

Много проницательности проявил Окен, строя свою классификацию мира животных. «С этой системой, — писал Карл Бэр, — не может сравниться никакая другая, здесь все обдумано в смысле связей, и одно животное поясняет другое».

«Гениальный ум», — как бы вторя Гёте, пишет об Окене академик Бэр, впрочем неоднократно критиковавший его.

VI

И вот этот гениальный ум, появившись в Иенском университете, начал свою деятельность с опубликования программы, весьма напоминающей по содержанию две неопубликованные, но известные посвященным работы другого поистине великого человека, — о межчелюстной кости и происхождении черепа из позвонков.

«Должен наискорейшим образом сообщить тебе, — писал Гёте Гердеру в 1784 году, — о приключившемся со мной счастье. Я нашел не золото, не серебро, но то, что несказанно меня радует. Я нашел os intermaxillare у человека!»

«Я до того рад, что внутренности переворачиваются…» Это — о том же и тогда же — любимой женщине.

«Какая пропасть, — писал Гёте, — между os intermaxillare (межчелюстной костью) черепахи и слона. И, однако, есть возможность расположить между ними ряд форм, связывающих их». До Гёте ученые отрицали, что эта кость есть у человека. Это было одним из свидетельств, что человек все же построен иначе, чем даже похожие на него обезьяны. Гёте и затем Окен эту кость нашли в виде рудимента и окончательно поставили человека в ряд с другими животными, открыв путь для прослеживания эволюции этой части скелета. Установив же, что череп человека можно представить себе состоявшим из нескольких измененных позвонков, натуралисты поставили вопрос о гомологиях — как будто совершенно разных внешне и для разного предназначенных, но в исторической основе своей родственных органах. Еще один выход к эволюционным принципам, еще одно волнующее открытие.

Додарвиновский эволюционизм Гёте и Окена не был, конечно, просто интуитивным предвидением дарвиновской теории развития путем изменчивости и естественного отбора. Нет. В чем-то он был гораздо ограниченней, но кое в чем и шире. Натурфилософский эволюционизм ставил вопросы, выходящие за рамки простого «что из чего», — вопросы, и сейчас волнующие своей многозначительностью, зовущие к новым открытиям, не охваченным всей системой современного дарвинизма — так называемой синтетической теории эволюции. Гёте не раз подчеркивал, что простейший подход к следствиям и причинам, как вытянутым линейно цепочкам, раскрывает мироздание чрезвычайно узко, односторонне. Говоря современным языком, Гёте был за системный подход в исследованиях. И благодаря этому подходу первый, например, правильно объяснил понятие совершенства и несовершенства живого существа: «Чем совершеннее организм, тем несходнее его части… Чем более части сходны меж собой, тем менее они подчинены друг другу: субординация частей является признаком более совершенного существа». Очень современно сказано. Именно субординация, количество уровней организации, характеризует в первую голову сложность системы. А развитие — как индивидуальное, так и эволюционное — связано в первую очередь с возрастанием сложности, совершенства. С прогрессом…

И Гёте, и Окен пытались — без настоящих опытов, умозрительно, но пытались — углубиться в структуру живой материи, силясь понять, каким образом позвонок «эволюционирует», медленно меняется не только во времени у животных — предков — потомков, но и в пространстве — в рамках одного организма от простого позвонка хвоста к более сложным позвонкам хребта и далее — к «переродившимся позвонкам» — костям черепа. Самое волнующее и обычно оставляемое без внимания: кости черепа эволюционно не моложе позвонков, как позвонок хвоста не моложе позвонка шеи. Они не произошли один из другого. И позвоночник, и череп формировались одновременно у древних рыб — предков всех позвоночных, — но формировались по каким-то общим структурным законам, гомогенично, как бы исходя из общего «плана» по-разному варьируемой принципиальной схемы некоей детали, способной стать в одних случаях позвонком, в других — костью черепа.

Это тот же подход, что прославил имя Гёте в связи с метаморфозом растений. Гёте разработал высказанную еще Вольфом идею: все органы растения выводятся из одного предоргана — листа. Соотношение общих структурных закономерностей в формировании организмов с чисто эволюционной линией — проблема сложная и только сейчас входящая в стадию интенсивного исследования. Но ведь она была в додарвиновском эволюционизме, а потом была лишь отложена до лучших времен.

Вот почему, мне кажется, говоря об ограниченности, поверхностности натурфилософского знания, нужно всегда помнить о словах Гёте: «Лишь немногие люди обладают созерцательным умом и в то же время способны на дело. Ум расширяет, но ослабляет, дело оживляет, но ограничивает». В натурфилософском умозрении не хватало дела — опыта. Но в нем зачастую была лишь сейчас постигаемая широта, органичность связей с прочим знанием, с прочими сторонами мировоззрения вообще. «Непредубежденный, свободный ум, созерцая с живым интересом природу, как это мы часто встречаем у Гёте, ощущает в ней жизнь и всеобщую связь», — писал Гегель…

Натурфилософ Окен и человек-вершина Гёте с разных сторон — один от интуитивно понимаемой структуры мира, другой «от практики и чувства» — подошли к одному и тому же. «Мир не дан, а становится» — «генетический принцип рассмотрения». Что из чего и что вначале… Основа основ современной науки. Может быть, главный драматизм происходивших тогда событий в этом и заключается. Переход на генетический принцип означал начало изгнания из науки в чем-то мудрого и трезвого, а в чем-то метафизичного и даже мистического «Мефистофеля» натурфилософского умозрения. Но осознать истинные причинно-следственные связи в столь запутанной истории нелегко и с большого расстояния. Несомненно, доживи Окен до истинного торжества своих (и Гёте) идей — победы дарвинизма, он мог бы оказаться и в оппозиции к ним. Натурфилософ в нем был сильнее. Доказательство тому — пример К. Бэра, очень близкого Окену по взглядам и отчасти наследника океновских идей. Бэр не стал дарвинистом.

Да и нельзя закрывать глаза на нелепости, к которым время от времени приходили натурфилософы, умозрение и созерцание не всегда приносили хорошие результаты. Гёте с явно негодными средствами боролся против ньютоновской теории света (и был поддержан Гегелем); Окен, чтобы проиллюстрировать верную в общем-то мысль, что «мы все вышли из моря», рисовал диковинную картину: море породило что-то вроде больших яиц, выбросило их на берег, и из них вылупились… дети. Смеясь, плача и крича в громе прибоя, они ползли по песку, собирая съедобные ракушки. Потом подросли и стали человечеством.

«Выше всех (натурфилософов) стоит Окен, — писал Герцен, — но и его нельзя совершенно изъять. В природе Окена неловко и тесно и, сверх того, не менее догматизма, как у других; видна широкая и многообъемлющая мысль, но в том-то и вина Окена, что она видна как мысль: природа как будто употреблена им для того, чтобы подтвердить ее. Естествознание Окена явилось с немецким притязанием на безусловное значение, на окончательную архитектонику».

Серьезное обвинение: идея развития, сама себя выводящая из-под власти принципа развития, не способна на то, чтобы быть продолженной… Впрочем, эта закоснелость появилась достаточно поздно.

А тогда, в 1807 году… Жить бы и жить бок о бок автору «Зарождения» и великому Гёте, и кто знает, к каким бы еще достижениям привело это сотрудничество за двадцать семь лет оставшегося для них совместного пребывания на Земле? Ведь запальчивому, увлекающемуся Окену так не хватало рассудительности, наблюдательности, отличавших Гёте. А тому — широчайшего естественнонаучного образования и, пожалуй, решительности Окена. Но сотрудничества не вышло. А вышла многолетняя, большей частью подспудная, скрываемая, но оттого еще более изнурительная настороженность, борьба, резкие, необдуманные взаимные обвинения.

VII

Гёте задумчиво смотрел на белый лист бумаги. Сочинение, к которому он приступал, не возбуждало в нем знакомого сладкого чувства творчества. Но писать нужно. Над Саксен-Веймарским Великим герцогством сгущались тучи. Заповедный уголок, приют муз, взлелеянный его, Гёте, попечениями, столько лет бывший как бы в стороне от пагубных страстей века, мог погибнуть под грубым чужим сапогом. И два человека были бы тому виной. Знаменитейшие в Германии и Европе имена — Коцебу и Окен.

В прошлом, 1817 году оба совершенно неожиданно обратились к журнализму. И оба, как на грех, выбрали для своих публицистических упражнений тихий заповедный Веймар.

— Либеральные конституции и свободы хороши, пока ими не пользуются, — невесело усмехнулся Гёте.

Коцебу и Окен воспользовались. Первый начал без разрешения издавать свой скандальный «Литературный еженедельник». Второй — «Изис». Изида… богиня в древнем Египте. На ее покрывале начертаны были слова: «Я то, что было, есть и будет; никто из смертных не приподнимал моего покрывала». А вот Окен собрался не только сам это сделать — сорвать покрывало, но и дать эту возможность каждому желающему.

Египетская диковинка с отвратительной обложкой… Не понять, что за периодическое издание, то ли журнал, то ли газета, то ли о науке, то ли о политике… Похоже, и редактор, и единственный автор, и чуть ли не художник — одно и то же лицо — Окен. В конце концов, о политических, научных взглядах, о приоритете можно и спорить. Но у Окена… У него просто вкуса нет, у нашего веймарского Робеспьера. И такта. Грубый, неотесанный человек. Все-таки хорошее происхождение, воспитание — это очень немалое преимущество… Да и на руку нечист. Его, Гёте, идею о значении межчелюстной кости у человека и позвоночную теорию черепа все-таки присвоил тогда, в 1807 году. Правда, с тех пор ни разу не выдал себя, делал вид, что не понимает, чем он, Гёте, так недоволен. Заигрывать пытался, реверансы делал. И все неуклюже, бестактно, как и все, что делает…

А гордыня! Гордыня какова! Поистине сатанинская. Взял и без купюр, без комментариев напечатал в своем «Изисе» письмо какого-то восторженного безумца о том, что он, Окен, величайший гений XIX столетия. Окен талантлив, отрицать нельзя. Но ведь столетие только началось, еще Наполеон жив на своей Святой Елене. Да и имя Гёте пока еще… Впрочем, чур… чур… О себе в третьем лице и в таком контексте… Нет, он не уподобится Окену. Никогда. Хотя и знают все, что это ему, Гёте, сказал Наполеон когда-то: «Вы — человек».

Нет, ему не в чем себя упрекнуть. Конечно, он не способствовал процветанию Окена в Веймаре, поддерживал неявно его противников в некоторых скандалах. А их немало было вокруг профессора Окена. Уж такой человек. Он, Гёте, способствовал тому, чтобы у герцога скорее прошло первое ослепление этой яркой, но слишком шумной личностью. Это правда. Но во всем прочем он был терпелив. И вот этот варбургский праздник… Терпению пришел конец.

Сотни буршей из всех университетов Германии съехались в Варбург. Патриотический порыв… Некоторые монархи даже сочли возможным приветствовать съезд студентов: пангерманская идея столь притягательна для всех.

Но дело приняло худой оборот. На съезде не говорили — кричали о свободах, о ненависти к Священному союзу, что сразу привлекло к празднеству мрачное внимание всемогущих Миттерниха и Александра I. Кончилось вообще скандалом: жгли книги Коцебу.

Тут Коцебу, конечно, сам виноват. В своем листке непрерывно дразнил, оскорблял студентов, университеты Германии, травил за «пагубные идеи». Ох этот Коцебу! Гёте поморщился. Интриган, завистник. И как это уживается в одном человеке — столь превосходный талант драматурга и такое ничтожество! Все прекрасное, настоящее постоянно стремится унизить, вероятно, чтобы самому казаться прекрасным…

Когда же это началось? Да, да, лет двадцать назад. Скандальная комедия знаменитого уже к концу прошедшего XVIII века драматурга «Гиперборейский осел». Как подчеркнул Коцебу в подзаголовке — философская комедия. Гёте неприязненно покосился на книжную полку, отыскал взглядом знакомый корешок. Брать в руки не стал, крепкая память рельефно проявила запомнившиеся строки — пояснение автора для читателя комедии: «Роль Карла (студент, отрицательный персонаж комедии) слово в слово выписана из известных и славных сочинений братьев Шлегелей. Все, что из них взято, напечатано курсивными буквами…»

А ведь что ни говори, это было сделано с подлинным космическим талантом. Серьезные, бьющие парадоксальностью, порой не совсем вразумительно сформулированные Шлегелями философские взгляды группы «Бури и натиска», вставленные в живой диалог, давали действительный комический эффект. Что ж, будь сатира Коцебу направленной только против чрезмерной напыщенности и заумности слога, к коей — увы! — тяготели и тяготеют некоторые близкие Гёте по взглядам философы и натуралисты, а в их числе и Окен, только спасибо и оставалось бы сказать за подобный шарж. В мыслях и речи надо стремиться быть простым, как природа, подумал Гёте, и тогда не будешь смешным. Ведь в самой природе как таковой ничего смешного нет. В ней все прекрасно и все серьезно.

Но, начав смеяться над действительными, выловленными из Шлегелей нелепостями типа «глупость и дурачество — права человека», или «мое „я“ равняется моему „я“», или «прекрасно видеть, как великий гений сам собой восхищается», зритель-филистер уже не мог остановиться, и когда слышал в дурацком контексте вещи серьезные, и когда в клоунаду автор исподволь включал дорогие передовой культуре имена.

Под тот же идиотский хохот высмеиваемый комедией студент, учившийся «у Шлегеля эстетике, у Шиллера истории», а также «гётевской чистой поэтической поэзии, ибо она одна есть совершеннейшая поэзия поэзии», выпаливал цитату за цитатой, а что может быть нелепее даже хороших цитат, вырванных из контекста!

Филистер всегда готов поглумиться над тем, в чем он не в силах разобраться, а потому чует неясную угрозу. Это прекрасно учитывает Коцебу. И вот под злорадным осмеянием «французская революция, Фихтево познание всех наук и Гётев „Майстер“, которые, — смело заявили Шлегели и бессмысленно бубнит пародирующий их персонаж Коцебу, — суть величайшие преимущества этого века».

Вытащенные на подмостки для глумления, звучат выношенные дорогие сердцу каждого культурного человека того времени слова: «Жизнь универсального гения есть неразрывная цепь внутренних революций… Он настоящий пантеист, он носит в себе целый Олимп». Пантеистические, то есть обожествляющие природу, идеалы Гёте и Шиллера, конечно, были огромным шагом вперед от средневековой учености, топчущейся вокруг святого писания. Позднее Шопенгауэр говорил: «Пантеизм — это вежливый атеизм». И эти идеалы тоже выставлены в комедии Коцебу смешным пугалом для еще полных средневековыми предрассудками людей.

Дорогая сердцу Гёте мысль о неразрывном единстве человека и животных, экспериментальному доказательству которой он посвятил столько сил, выражена Шлегелями в вызывающем изречении: «Человек по-настоящему есть только гордое животное». Эти замечательные слова вставлены в такой контекст, что воспринимаются зрителем иначе, примерно как «человек — это важничающая скотина». (Кстати, именно так дано это место в русском переводе комедии Коцебу 1801 года: «важный скот». — А. Г.)

Основной же мыслью своей комедии: все зло — от университетов, где «теперь царствует разум, критический разум», а добро — в возврате к старым добрым временам, в религиозности, в простоте и здравом смысле, в беспрекословном послушании старшим и особливо начальству — Коцебу начал период смертельной борьбы с интеллигенцией Германии, с ее студентами и профессорами, с ее подлинными патриотами. И надо отдать ему должное, он вел эту борьбу бескомпромиссно, зло и порой не без блеска своего писательского дарования.

«Он мог быть лучшим нашим комиком, — вдруг с сожалением подумал Гёте. Он умел видеть ценное в людях, в писателях, даже если это ценное было какой-то туманной и несбыточной возможностью. — Мог бы, если бы не был столь ничтожен, да и не спешил так: пьесы его плохо обработаны, обдуманы. Талант надо беречь, развивать. И обращаться надо все-таки не только к современному зрителю, но и немного к будущему. А так… не будет долгой жизни у всех этих столь знаменитых сегодня комедий и драм…»

Сейчас эта взаимная борьба Коцебу и университетов, кажется, вступила в решительный этап. Коцебу бьют стекла, его оскорбляют на улице, а тот в долгу не остается, раздувает каждый скандал в своем издании. А теперь вот в Коцебу мертвой хваткой вцепился Окен. Похоже, для того и «Изис» свой придумал. Произойдут еще, наверное, неприятнейшие последствия нынешнего пребывания Коцебу в Веймаре.

Гёте представил себе этого седовласого сатира. Толстые пальцы-колбаски в непрестанном движении, как будто все гребут, гребут. Глаза живые, но живостью какой-то непристойной, неприятной… Заискивает перед ним, — может, боится, что Гёте запретит ставить его пьесы в Веймаре? Так они по всей Германии идут и в России. Сто пьес. А может быть, двести? Во всяком случае, больше, чем даже у Лопе де Вега. Заискивает, а сам все время намеки на него, Гёте, весьма пасквильного свойства делает. «Думает, не пойму, что ли? Нет, знает, что пойму, рассчитывает, что не отвечу. Для него такт, терпимость — это слабость, которой надо воспользоваться, чтобы еще немного вторгнуться. В новые души, театры, издания, чужие кошельки».

И вот сейчас слух невероятный, странный. Будто Коцебу нанялся в литературные агенты к графу Нессельроде, то бишь к самому Александру. И регулярно доносит в Санкт-Петербург на всех. На писателей. Из ученых — на Окена, Арндта и других любимых студентами профессоров. И на него, Гёте, должно быть? А впрочем, что невероятного в этом слухе? Зная Коцебу, можно предположить: сам еще напросился да цену набивал. Как он в свое время хотел их с Шиллером поссорить…

И вот сейчас он, Гёте, получается, выступает как бы вместе с таким человеком… Есть над чем задуматься… Впрочем, почему вместе?

Конечно, в принципе есть между ними — Гёте и абсолютистами — нечто общее. Он тоже хочет сохранить существующее и предотвратить революционные выступления, которые, несомненно, погубят Германию.

Но он расходится с ними в выборе средств к достижению этой цели. Они, обскуранты, призывают к себе на помощь людскую глупость, предрассудки, тьму, он же, Гёте, — разум и свет. Где, когда в истории Германии так процвели бы науки и искусства, как в нынешнем Великом герцогстве при нем, Гёте? Коцебу опасен. Он провокатор, он может вызвать взрыв своим непотребным, вызывающим поведением, — может, и за это ему платят? Но он себе роет яму. Императору Александру скоро надоест агент, который подставляет своего нанимателя под огонь всеевропейской ненависти.

А вот Окен — это его, Гёте, забота. Мало того что профессор был чуть не самым крикливым оратором в Вартбурге, он и отчет дал об этом сборище в «Изисе» такой, что… И сожжение книг Коцебу расписал. А Меттерних не дремлет. Уже прочел «Изис». Пишет герцогу, призывает (а похоже, приказывает): «Обуздать кучку одичалых профессоров и молодых людей». По форме — скверно, а по существу — да, так, пожалуй. Обуздать, чтобы потом не потребовалось чего похуже…

И, пододвинув лист, тайный советник набрасывает проект докладной записки.

«Будет более мужественно позволить отнять себе ногу, чем погибнуть от заражения крови».

— Именно так. Окен — человек талантливый, цену себе знает. Его не уговоришь, не запугаешь. Отдавать под суд — бессмысленно, Окен не нарушил законов. Именно ампутация. Впрочем, этот журнальчик можно представить себе как открытую, кровоточащую рану, открывающую доступ к самым жизненно важным органам германского спокойствия.

«С запрещением „Изиса“ кровь сразу остановится».

— Может быть, очень уж по-медицински, но кровь — это пугает.

«Не следует опасаться последствий мужественного шага… Последствия нерешительности и промедления всегда неприятны».

— Мужественный шаг. Это — специально для герцога. Вот кому решительности не хватает… Теперь вывод…

«Надо немедленно запретить журнал. Тайный советник И.-В. фон Гёте. 5 октября 1818 года».

VIII

Лоренц Окен… Мальчик с пальчик в кожаных штанишках, собиравший в лесу хворост себе и семье на пропитание, учившийся на деньги, доставшиеся ему и близким непосильным трудом, — может быть, вырос он озлобленным отщепенцем, пришедшим в университеты завоевывать и самоутверждаться? Нет, не таким запомнили его ученики, а ими были чуть не все ведущие биологи Европы XIX века. Демократичнейший из преподавателей (на его лекциях курили, ходили, разговаривали — работали, а не заслушивали), ректор Цюрихского университета был трогательно заботлив и самоотвержен в отношении всех, в ком видел огонек таланта и самобытности, для них не жалел он сил и собственных идей. Наука для него была всем. Именно Окен начал традицию общегерманских съездов естествоиспытателей, его «Изис» как нельзя более подходил на роль организатора неслыханных до сих пор форумов ученых.

И при всем том — какими нитями натуралист оказался связанным с самыми радикальными кругами тогдашнего немецкого студенчества, почему его «Изис» воспитывал не только ученых, но и бунтарей? И враги и друзья недаром связывали поступок Занда с самим духом «Изиса», стилем и идеологией преподавания Окена, Арндта и еще двух-трех профессоров. Не от них ли воспринял студент Занд тот импульс, который и привел его к решительному шагу и решительным словам…

«Не жить согласно своим убеждениям, руководствоваться страхом и мнением людей, не желать умереть за свои убеждения — это низость, это скверна, которою страдают миллионы людей в течение тысячелетий».

Может ли оставаться естествоиспытатель холодным, когда в обществе торжествует несправедливость? Может ли ученый, прославленный тем, что внес дух революции в научное мировоззрение, стать апологетом принципа неразвития, реакции в политике? Можно ли быть нетерпимым к фальши в отношениях с природой и в то же время не гнушаться фальшивых нот в предписанных ритуалах и парадных отправлениях?

Не секрет, что вопросы такого рода носят более риторический, нежели категорический характер. И попытки подойти с упрощенной меркой, скажем, к тому же Гёте, кумиру передовой Европы, бывшему десятки лет министром при достаточно реакционном правителе, бунтовавшему, но со многим смирившемуся на этом посту, заведомо обречены на неудачу.

Есть материализм и есть идеализм. Прогресс и реакционность. В науке, в политике, в искусстве, в жизни. Есть и было. Тут возможны увлечения и «перегибы». В свое время Писарев из самых лучших побуждений набросился на «реакционера» Пастера, принял сторону Пуше в знаменитом споре о принципе «живое из живого». Писарев считал «нематериалистичной» осторожность биологов, не желавших признать возможность повсеместного и непрерывного зарождения жизни из неживого вещества. И оказался неправым.

И все же недаром в общественное сознание вошло понятие прогрессивной научной идеи в тесной связи с одноименной общественной идеей. Маркс, Энгельс, Ленин величайшее внимание уделяли последним событиям на фронте, казалось бы, чисто научных битв, и невозможно представить себе научный социализм в полном отрыве, скажем, от эволюционных идей.

А потому нет ничего странного в личности и поступках Лоренца Окена, не делавшего различий между политикой и наукой. Окен одинаково страстно, хотя порой и излишне безапелляционно, утверждал идею развития и в науке, и в общественной жизни Германии, откровенно издеваясь над мещанством «приличных» людей, шикавших на «кривляющегося профессора».

Вся культурная Европа, затаив дыхание, с изумлением смотрела, как «Изис» — крошечный не то журнальчик, не то газета, — отбросив даже соображения внутренней самоцензуры, бросал вызов всеевропейской реакции, всему косному, отжившему, и все это — в промежутках между расписаниями лекций, программами курсов, научными и, по нынешней терминологии, научно-популярными заметками. Политика Окена и его «Изиса» была подчас как бы в отсутствие всякой политики. Написал, например, прусский шеф полиции, всемогущий фон Кампц, увещевательное конфиденциальное письмо Окену — оно тут же публикуется и даже без всяких комментариев производит впечатление разорвавшейся бомбы. Да еще лишает Кампца всякой возможности защиты, репрессивных мер. Но это была политика…

Идеал единства профессионального и общественного живуч и притягателен в мире науки, ибо только он может обеспечить полноту нравственного начала, цельность личности ученого, так или иначе оказывающего влияние на мировоззрение поколений людей. И, обратно, у каждого этапа освободительного и революционного движения есть мощный ореол новейших революционных взглядов на природу, «четвертое измерение», подводная часть айсберга в мире научных идей… Был такой ореол и у революционного подъема в Европе посленаполеоновской, венцом которого было декабрьское восстание в России…

Осенью 1839 года шестидесятилетний профессор Цюрихского университета Лоренц Окен, ворчливый и нудноватый для своих домашних — жены и молоденькой дочки, — предпринял необычное для него, столь ценившего каждую минуту, пригодную для превращения ее в плоть научной продукции, праздное — туристское, по нынешним понятиям, — путешествие в Италию. Дилижанс из Милана во Флоренцию выходил рано, на рассвете, и уже трогался, когда к нему подбежали проспавшие, еще полусонные начинающий полнеть господин средних лет с женой. По плавной славянской речи и какой-то особо барской манере держаться Окен заподозрил в попутчиках тех праздно шатающихся по дорогам Европы русских дворян, что приезжали, ахали на достижения европейского просвещения и, истратив деньги своих крепостных, преспокойно уезжали обратно, в сонную глушь своих имений. Почувствовав на себе пристальный взгляд русского (сейчас пристанет с пустыми разговорами), Окен поспешно погрузился в свое обычное занятие — работу. Из бесчисленных карманов он доставал то одну книгу, то другую, сопоставляя, формулируя вступление к очередному тому «Всеобщей естественной истории». Русские в искреннем восхищении с полчаса любовались редкой в те времена картиной научной работы в дороге. Но потом зрелище приелось, и мужчина решительно приступил к завязыванию знакомства.

— Сколько книг пишут немцы обо всех предметах! — с приветливой улыбкой сказал русский на хорошем немецком языке.

— Что толку, маранье бумаги, — с откровенной неохотой возразил Окен.

Незнакомец не смутился.

— Извините, мне странно слушать от немца такой отзыв о книгах, — самым светским тоном продолжил русский, обращаясь уже более к женщинам и делая путь назад, в отчужденное молчанье, полностью невозможным. — Книга — это жизнь, это стихия немецкая.

Окен бурчал, продолжая ругать книги, упирая на то, что даже если и попадается где интересная мысль, то никогда нельзя быть уверенным, что она принадлежит тому, кто представляется ее хозяином. Все это делалось поначалу не очень вежливо, без отрыва от этих самых хулимых книг, но разговор дружно поддержали истомившиеся, видно, по живому общению дочь и жена старика. И общение состоялось.

Собеседником Окена в тот день был — и потому мы знаем достоверно о факте самой встречи — Михаил Петрович Погодин, журналист и профессор Московского университета. Заметки Погодина о загранице, вообще говоря, не были образцом меткой публицистической мысли, скорее — напротив. Герцен высмеял в свое время иностранные записки «господина Вёдрина», не без основания отмечая их беспредметность, безыдейность. Заметка о встрече с Океном, напечатанная в 1840 году в разделе «Смесь» журнала «Отечественные записки», пожалуй, не являет собой выгодного исключения. Никакого впечатления о сути идейной борьбы, связанной с именем Окена, даже простого общего представления о его научном кредо тогдашний читатель из погодинской заметки извлечь не мог. Погодин ухитряется тратить массу слов, ничего не сообщая…

«О философия (естественная. — А. Г.), — думал я, смотря на великого философа, — ты великое дело, славное усилие, необходимое развитие, похвальное упражнение, но сколько тайн для тебя. Какие первые (видимо, главные, основные. — А. Г.) вопросы можешь решить ты. Как многого ты не знаешь, или, лучше, как мало ты знаешь и даже можешь знать. Тебе принадлежит лишь почетный удел — знать лучше всех, что ты ничего не знаешь. Хорошо еще, если ты узнаешь это, но горе, если ты зазнаешься».

И так далее в таком же духе.

Но нам выбирать не приходится, встреча состоялась, и кое-что мы может почерпнуть из заметок чуть ли не единственного русского, описавшего встречу и разговор с Океном.

Портрет… Роста Окен был низкого, худощав, кожа на лице излишне белая и нежная (кабинетный ученый!) с резко прочерченными морщинами. Взгляд несколько косящих глаз быстр и остр. Волосы еще не седые, а темно-русые с проседью, без лысины. На печатаемые свои портреты не похож: Погодин имел два таких портрета, но не признал поначалу Окена.

Необычайная популярность в России… Узнав, с кем имеют дело, Погодин с женой встали и низко поклонились европейской знаменитости. Польщенный, Окен не преминул пожаловаться на новое поколение натуралистов, не желающих признавать его и Шеллинга заслуг, ведь они предсказали многие нынешние научные открытия, направили мысль в нужную сторону. В качестве примера Окен привел открытие шеллингианцем Эрстедом в 1820 году влияния электричества на магнитную стрелку.

— Сколько было критики об открытиях Эрстеда, как прославлялись они во всех журналах, а никто не подумал вспомнить, что эти открытия предугаданы были Шеллингом, предугаданы силою ума, — ворчал старик. — Впрочем, позвольте вам заметить, что такие люди, как Шеллинг, как… — Окен запнулся, — должны быть выше всех нелепых воплей, которые раздаются в нижних слоях ученого мира, и спокойно продолжать движение, на которое призваны свыше.

В этих записанных Погодиным словах чувствуется не только обида на натуралистов, изгнавших беса умозрения, но и старая обида на отравившие жизнь Окена обвинения в плагиате.

Впрочем, времена и вправду изменились. Для натуралистов натурфилософский разговор в отрыве «от низкого эксперимента» был уже несерьезным. «Окен остался один со своей „Изидой“, — писал примерно в это же время Герцен. — Неудачная борьба с естествоиспытателями, их неприятная манера возражать фактами сделали его капризным, ожесточившимся. Он неохотно говорит с иностранцами о своей системе, он пережил эпоху полной славы ее и разве в тиши готовит что-нибудь».

Погодин осторожничал, отстраняясь от самой сути «крайних воззрений» Окена.

— Мы привыкли воображать вас человеком молодым, рьяным, даже беспокойным.

Беспокойным… В науке? Нет, Погодин вроде бы старательно подчеркивает, что не это беспокойство имеется в виду.

«Я… долго смотрел со вниманием на человека, который столько принес пользы науке и содействовал такому перевороту в ее жизни, хотя и заплатил дань человеческой слабости своими гипотезами, парадоксами, особенно когда выступал из границ своего владения — трех царств природы».

Выступал из границ. Здесь весьма прозрачный намек на неистовство издателя «Изиса», который в глазах всей Европы был прямым подстрекателем убийства агента «Священного союза». Того убийства, с которого прямо можно отсчитывать начало процесса, кончившегося в декабре 1825 года.

Но самого Окена вовсе не интересовали спекуляции вокруг его политического прошлого, он пропустил мимо ушей все подобные намеки Погодина, подавил попытки журналиста интервьюировать его, зато сам с необычайной настойчивостью стал выспрашивать русского о главном для него, естествоиспытателя, — об истории проникновения его трудов и учения в умы российской интеллигенции. И тут Окен узнает для себя действительно интересные и весьма лестные вещи.

«Я должен был рассказать ему, — пишет Погодин, — как двадцать лет назад (1819–1820 годы, время действия „Горе от ума“, годы взлета молодого Пушкина, годы убийства Коцебу и казни Карла Занда. — А. Г.) учение его о природе привезено было в Московский университет доктором Павловым, который произвел тогда всеобщий восторг между студентами всех отделений, стекавшимися на его лекции, потом, как один из моих товарищей, князь В. Ф. Одоевский, во сне и наяву бредил его мыслями и перевел нам несколько глав из его философии, прочитанных с торжеством в нашем смиренном литературном обществе под председательством Раича…»

Здесь мы прервем почтенного историка, ибо даже если он и хотел бы сказать все, что помнил, то по цензурным обстоятельствам того времени мог ограничиваться только глухими намеками, понятными лишь посвященным.

Нам предстоит перенестись в преддекабрьскую Россию, куда ведет столько нитей от главных событий и героев этого повествования. Занд хотел разбудить немецкого филистера, но разбудил по-настоящему иные силы в иной стране. В той стране, где по неслучайному совпадению и учение Окена и его мятежно-научный «Изис» привлекли особенное внимание передовой части общества.

IX

Во времена, предшествовавшие декабрьскому восстанию, в России появился новый для нее тип вольнодумца естествоиспытателя, вызвав разные толки, симпатии и ненависть, войдя в литературу.

Он химик, он ботаник,

Князь Федор, мой племянник…

…Теперь пускай из нас один,

Из молодых людей, найдется: враг исканий,

Не требуя ни мест, ни повышенья в чин,

В науки он вперит ум, алчущий познаний…

Да и члены тайных обществ, как известно, говорили и думали не только об общественном устройстве и о переворотах не только государственных. С не меньшей горячностью обсуждали они вопросы морали, философии и конечно же естественных наук.

Итак, Одоевский, Океново учение, преддекабрьская Россия… Забежав вперед, скажем сразу: В. Ф. Одоевский (1803–1869), князь, рюрикович, последний прямой потомок «святого» великого князя черниговского Михаила Всеволодовича, замученного некогда ханом Батыем в Сарае, не был и не стал членом тайных политических обществ, как его кузен Александр Одоевский (1803–1839), автор бессмертной строки: «Из искры возгорится пламя».

Но в легальном литературно-общественном подъеме, предшествовавшем попытке переворота, сыграл важнейшую роль — наряду с A. С. Грибоедовым, П. Я. Чаадаевым, А. С. Пушкиным. И обычно, когда говорят о декабристских изданиях, подготовивших умы передовой части дворянской интеллигенции к идее обновления, называют — наряду с петербургским альманахом К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева «Полярная звезда» — московский альманах В. Ф. Одоевского и B. К. Кюхельбекера «Мнемозину». «Мнемозина» (имя матери муз и музы памяти из древнегреческой мифологии) отличалась от «Полярной звезды» не только тем, что выходила в Москве, то есть в отдалении от назревавших событий, но и самим своим замыслом. Альманах (а впоследствии, по замыслу издателей, и журнал) был задуман как периодическое издание вольной человеческой мысли без разобщения оной на чисто научный, литературно-нравственный или чисто политический «департаменты». Эту серьезность, всеохватность «Мнемозины» стремился обеспечивать прежде всего именно В. Ф. Одоевский, многое в образе которого заставляет видеть в нем воплощенного грибоедовского Чацкого или князя Федора (кстати, Грибоедов и Одоевский были большими приятелями). Одоевский же, как мы знаем, «во сне и наяву бредил» идеями германских натурфилософов.

По-видимому, все началось с главы из Окена, которую перевел Одоевский. Глава, так и не изданная на русском языке, называлась так: «О значении нуля, в котором успокаиваются плюс и минус» — и была отправным пунктом всей картины мироздания, единого в противоположностях, воображенной Океном. О ее содержании мы уже говорили, добавим только, что лекция Одоевского была большим событием в тогдашней культурной жизни.

По-видимому, необычайный успех «лекции о нуле» навел Одоевского на мысль об основании специального общества любомудрия. Общество организовалось, было оно тайным и предназначено было для обсуждения и развития дерзких идей германских философов. Тайным общество было не только из-за романтических настроений молодых членов общества (им всем было около двадцати). Во-первых, создание всяких новых обществ было запрещено специальным указом в 1822 году, а во-вторых, само слово «философ» вызывало тогда нежелательные ассоциации с французской философией, предтечей грозной революции. Отсюда, кстати, и само слово «любомудрие», заменившее слово «философия», точным переводом которого оно является.

Явным органом тайного общества любомудрия должна была стать «Мнемозина».

Замысел и самый тип издания, как это признал на страницах альманаха сам Одоевский, шел от некоторых германских журналов того времени, издаваемых Гегелем, Шеллингом, но прежде всего — от океновского «Изиса». Альманах выходил в 1824–1825 годах, всего было четыре выпуска-части, в нем печатались А. С. Пушкин (знаменитое «К морю»), Е. А. Баратынский, П. А. Вяземский, В. К. Кюхельбекер, его страницы наводнялись всеми жанрами — от путевых заметок и искусствоведческих экскурсов до повестей, трагедий, стихотворений.

Сильными сторонами альманаха были ясная тираноборческая позиция, стремление к научному эстетическому анализу, организующая роль научного мировоззрения.

Не мог, конечно, Одоевский не предоставить страниц «Мнемозины» и любимому своему учителю по университетскому пансиону профессору М. Г. Павлову, который привез первый в Россию учение Окена.

В последнем, IV томе альманаха Павлов выступил с весьма глубокой и важной статьей «О способах исследования природы». На этой статье можно проиллюстрировать то, как прививались и какие своеобразные плоды на русской почве давали лучшие достижения западной естественной философии.

Во-первых, самый факт обращения русских передовых ученых именно к трудам Окена… Ведь на Западе Окен вовсе не владел безраздельно умами, над его чудачествами, политическими выходками и странноватой афористичной манерой изложения порой потешались. Его начинали забывать уже при жизни (на что он жаловался Погодину при их нечаянной встрече), и многие его открытия потом переоткрывались заново, как ежели бы первооткрывателя не существовало.

Чем же привлекала передовых людей, вольнодумцев того времени натурфилософия Окена? Ответ на этот вопрос содержится, по-видимому, в некоторых высказываниях Энгельса.

«Окен — первый, принявший в Германии теорию развития…»[22] Идеи развития… Нетрудно представить себе, что за эту сторону океновских идей не могли не ухватиться все, кто хотел видеть мир меняющимся и обновленным. Ведь учения Дарвина, без которого трудно представить себе сегодняшний мир, еще просто не существовало.

Во-вторых, русские натуралисты отнеслись к работам Окена очень серьезно; больше того, они делали попытки пойти дальше Окена, неприметно очистив его учение от устаревших и излишне экстравагантных формулировок. И вот в «Мнемозине» 1824 года, пожалуй, впервые в истории профессор Павлов внятно и четко формулирует: «Основа тел органических есть клетчатая плева».

Ясно видно, что это высказывание идет от океновского понимания живого организма как скопления клеток-инфузорий, и вместе с тем насколько ближе к современности формулировка Павлова!

С необычайной решительностью и внятностью поддержал Павлов идею Окена о зарождении как процессе образования нового. «В семени не содержится, как некоторые даже и теперь думают, — писал в „Мнемозине“ профессор Павлов, — целое растение вещественно; по их мнению, рост растения есть только развитие того, что в малом виде находится в зародыше. Заблуждение!» Напомним, что это заблуждение все еще разделяли такие авторитеты, как Кювье и Гегель.

И тут же Павлов, несмотря на свое внешнее предрасположение к чистому умозрению, приводит ряд точных микроскопических наблюдений за развитием семени, подтверждающих образование нового качества после оплодотворения.

Но как же обеспечивается наследственность, заданность форм, если в яйце и семени нет готовых организмов?

«В семени каждого растения содержится форма всех последующих племен его рода, — пишет дальше Павлов, — но не вещественно, а идеально…»

Здесь материалист прошлого столетия, возможно, с негодованием отбросил бы в сторону статью Павлова, не читая более: идеализм. Но нам стоит проявить терпение и дочитать до конца.

«…а идеально, в возможности… Сия форма в возможности (идея) и есть та внутренняя модель, по которой материал питания растений превращается в растительное тело».

Эта «внутренняя модель» звучит уже почти современно. И если учесть, что открытие материального носителя генетического кода ДНК, содержащей в себе форму будущего существа не в готовом виде, а именно в возможности — дело дней недавних, — то употребление Павловым слова «идея» выглядит и простительным, и более близким к истине, чем ультраматериалистичные на первый взгляд матрешки преформистов, вставленные одна в другую.

X

Влияние «Мнемозины» на умы декабристов и последующих генераций прогрессивно мыслящих людей нуждается в специальном исследовании. От молодых неизвестных людей не ждали ничего выдающегося, а потому у «Мнемозины» было всего 157 подписчиков. Но задним числом ее оценили. Нет оснований не верить В. Белинскому, писавшему о необычайной популярности в Москве уже после восстания, во времена университетской юности великого критика, этого «журнала, предметом которого было искусство и знание».

Косвенным, но убедительным свидетельством опасного влияния «Мнемозины» может служить яростная журнальная атака, которой подвергся альманах со стороны отечественных продолжателей дела убиенного уже к тому времени литературного доносителя Коцебу — Булгарина, Сенковского и Греча. Самое знаменательное: основным объектом этой атаки стали не литературные, а именно научно-просветительские разделы альманаха. Современникам схватка журнала любомудров с полицейскими литераторами не могла не напомнить недавней схватки океновского «Изиса» с Коцебу… Сначала молодых людей пытались «уговорить».

«Зачем нам летать в область духа человеческого, когда наши земные области еще не описаны удовлетворительно? — вопрошал „Мнемозину“ Ф. Булгарин. — Зачем нам с Океном искать материалов, составляющих хаос перед сотворением мира, когда у нас не все исторические материалы отысканы?.. Вот какова должна быть цель наших журналов: не мечтательная, но полезная».

Нельзя не заметить, что духовная, возвышающая сила научного мышления, подчеркиваемая и пропагандируемая «Мнемозиной», не на шутку и в первую голову страшит полицейского литератора. Страшна для охранителей старого — и страху этому нельзя отказать в обоснованности — сама попытка «задумчивости», устремленности к тайнам мироздания и бытия из рутины привычности, накатанного существования.

Издатели «Мнемозины» не остаются в долгу. Для тома IV и последнего готовит Одоевский сатиру, мечущую отточенные стрелы в гонителей просвещения. Вместе с читателем автор проникает в чрево троянского коня, где затаились греки в ожидании, что хитрость их удастся и глупые троянцы ввезут их в осажденный город. Среди солдат-греков — Калликон, ограниченный и упрямый, который возомнил, что нет на свете ни Трои, ни Эллады, а весь свет заключен в этом самом желудке троянского коня, где они сидят с товарищами…

«Вы смеетесь, — пишет Одоевский, — речи простодушного Калликона, но берегитесь, смотрите, как смех ваш расшевелил калликонов нашего времени, как грозно выглядывают они из своих желудков, в которые спрятались с головой и ногами».

Каким-то невероятным способом Булгарин (видимо, через Греча, притворяющегося «нейтральным» и охмурившего наивного Кюхлю) вызнал содержание еще не вышедшего номера «Мнемозины» и нанес упреждающий удар, успев раньше опубликовать свою собственную аллегорию в форме путевых заметок человека, путешествующего в недрах Земли. «Калликоны-желудки» есть и в утопии Булгарина — их он поместил в страну Игноренцию, давая понять, что вовсе не видит в них идеала, как, впрочем, и не испытывает к ним особой неприязни. Новоявленный Дант спускается еще ниже в недра планеты и там обнаруживает страну Скотинию, населенную скотиниотами, сиречь любомудрами. Под именем Самохвала, «гуслиста-философа», выведен предводитель любомудров-скотиниотов, явно претендующий на всяческое сходство с Одоевским. Он оторван от реальности — весь в эмпиреях, да не в своих, а списанных с заграничных образцов…

И наконец, в центре Земли Булгарин находит свой идеал — ибо и у полицейских литераторов может быть, оказывается, таковой — страну Светонию. Молчалинский рай, царство умеренности и аккуратности.

Светонцы научились «подчинять страсти рассудку, довольствоваться малым, не желать невозможного, трудиться для укрепления тела и безбедного пропитания», они любят начальство и законы. Поэты там «поют славу Всевышнему и добродетели соотчичей, прозаики занимаются развитием и распространением полезных нравственных истин».

По мнению Булгарина, ходячие желудки и любомудры-скотиниоты равно презренны и даже неразличимы. Как писал он в другой своей «утопии», «последняя степень невежества есть безмыслие, полет ума за пределы природных способностей влечет к сумасшествию, а это одно и то же!» Поистине «ученье — вот чума, ученость — вот причина!».

В других статьях Булгарин со товарищи, не ограничивая себя рамками и приличиями литературного жанра, прямо бранили и хулили «Мнемозину», обвиняя ее издателей в списывании «с известных сочинений» — голословно, но с надеждой: авось что-нибудь да прилипнет. Этот неслыханный натиск был первой из причин, заставивших Одоевского и Кюхельбекера отказаться от замышлявшегося продолжения альманаха и превращения его в журнал.

Одоевский через много лет писал: «В этой бесславной битве выигрывали те, которым нечего было терять в отношении к частному имени… Мы воображали себя на тонких философских диспутах портика или академии… в самом же деле мы были в райке: вокруг пахнет салом и дегтем, говорят о ценах на севрюгу, бранятся, поглаживают нечистую бороду и засучивают рукава, а мы выдумываем вежливые насмешки, остроумные намеки, диалектические тонкости…»

Сама же «Мнемозина» уходила со сцены с достоинством и сознанием исполненного долга: «„Мнемозина“ заставила толковать о Шеллинге и Окене, хотя и наизворот; заставила журналистов говорить о немецких мыслителях так, что иногда подумаешь, будто бы наши критики читали сих последних. Знак добрый! Может быть, недалеко уже то время, когда суждения, основанные на законах непеременяемых, произведения, блистающие порядком и светлостью мыслей, займут место наших обыкновенных, пустых сбивчивых журнальных теорий и литературных уродов».

Издатели «Мнемозины» успели напоследок грозно предостеречь всех, силящихся остановить прогресс науки, погасить огонь просвещения, предотвратить рождение нового человека:

«Невежды-гасильщики! ужели ваши беззаконные усилия погасят божественный пламень совершенствования? — еще больше разгорится он от нечистых покушений ваших, грозно истребит вас и с вашими ковами и опять запламенеет с прежнею силой».

Добившись пошлой, а потому неопровержимой бранью прекращения «Мнемозины», литературные надзиратели долго не могли успокоиться.

Позднее они набросились на журнал «Московский наблюдатель», видя его главную вину в сходстве с «Мнемозиной». Белинский, в критический отдел которого были нацелены стрелы, воздав должное «Мнемозине», не только не оспорил сходства, но еще и поблагодарил «зоилов» за высокую честь подобного сопоставления.

В 1836 году барон Брамбеус в «Библиотеке для чтения» стал измываться над самим духом «Всеобщей естественной истории» Окена, переведенной к тому времени профессором Федором Горяниновым: «Кишковяки, жиловяки, а все вместе — пустяки!» Попытка ученых дать печатно отповедь неграмотному ерничанью Сенковского-Брамбеуса была подавлена официальной цензурой!

Студент Иенского университета Занд, «человек скрытный, злобный и задумчивый», по отзыву российских реакционных оплакивателей Коцебу, — не от книг ли, подобных труду Окена, не от журналов ли, подобных «Изису» и «Мнемозине», приобретали он и его русские духовные братья свою нежелательную задумчивость?..

Кстати, пятый том труда Окена, вышедший в России, был первым переводом «Всеобщей естественной истории» на иностранный язык. В России он оказался единственным. Сигнал барона Брамбеуса был принят к сведению.

…Вот какая история могла быть рассказана Окену при случайной его встрече с русским историком осенью 1839 года…

XI

Песнолюбивое племя славян услышит с любовью

Арфу, которую ты в светло-святые часы —

Ты мне вручил, и я — тобою буду бессмертен.

О прийми ж, Прометей, все мое лучшее в дар.

В. К. Кюхельбекер

Идеалом издателей «Мнемозины» было соединение передового знания и передового искусства. Это соединение воплотилось, с одной стороны, в дружбе и сотрудничестве самих издателей — «Фауста из Газетного переулка» В. Ф. Одоевского и пылкого «Тевтона — Кюхли» (лицейское прозвище В. К. Кюхельбекера). С другой стороны, этот идеал с самого начала имел плоть и кровь. Звался он — Гёте.

«Мнемозина» была гётеанским альманахом. Гёте был богом Кюхельбекера и любомудров, Шиллер и Байрон — лишь титанами.

«Если Шиллер односторонен, а Гёте — нет, то сие потому, что последний получил от природы гений, ей самой равносильный, который в природе видел самого себя… и поэтому для всех чувств своих находил в ней… живую аллегорию», — писал любомудр Н. М. Рожалин в 1825 году, а его собрат Д. В. Веневитинов повторял: «Истинные поэты всех народов, всех веков были глубокими мыслителями, были философами и, так сказать, венцом просвещения».

Любомудры и «Мнемозина» начали не для всех поначалу понятную борьбу за Гёте, борьбу с гётеанством официальным — и это еще при жизни самого Гёте!

В. К. Кюхельбекер, побывав в 1820 году в Веймаре, был несколько раз у Гёте, написал ему восторженное стихотворение на двух языках — русском и немецком, вызывающе обращаясь к Гёте не как к олимпийцу, а как «к Прометею», колебателю Олимпа, похитившему у богов огонь для людей! Восторженный мальчик из России тронул какие-то глубоко спрятанные струны в сердце старого поэта. Знакомство с будущим декабристом отмечено в дневнике Гёте как одно из важнейших событий его жизни в 1820 году.

Фактически с 1804 года, когда великая княжна Мария Павловна стала женой почти слабоумного наследного принца Веймарского, Гёте стал придворным русского императора. Неважно, что он не выезжал при этом из Веймара: Веймар стал официально обязательным пунктом паломничества всех лояльных к правительству русских, начиная с величеств и высочеств.

А в Веймаре их всех обязательно вели к «великой державе словесности» — своему ручному гению. Мария Павловна, одно приданое которой, привезенное на 80 русских подводах, стоило нескольких годовых бюджетов карликового государства, постаралась стать полномочным послом русского царя, а значит, и Священного союза при этой великой державе, при особе Гёте. Она навещала его не менее трех раз в неделю. Из России к Гёте текла река богатых подарков, замаскированных под вклады в его научные коллекции, — собрания древних русских монет, золотые и платиновые самородки, уральские самоцветы. Для Александра и Николая Гёте стал тем, чем был фернейский патриарх Вольтер для матушки Екатерины. Даже самим своим молчанием оба придавали отблеск респектабельности и даже гуманности самой дикой деспотии Европы. А внутри, в России, официальное гётеанство (как и официальное вольтерьянство при Екатерине) звучало как: «Вот гений из гениев дружит с правительством, а вы — нет. Значит, вина не в правительстве, а в вас, господа русские писатели».

Официальное гётеанство вполне совмещалось с цензурным запрещением многих из произведений Гёте в России, ибо подлинный смысл творчества Гёте был ясен порой не только Кюхельбекеру и любомудрам.

Забегая вперед: когда в 1848 году по Европе прокатилась волна восстаний и революций, Николай I произнес, как известно, несколько исторических фраз. Например, знаменитое: «На коней, господа!» Другая, имеющая отношение к Гёте и не столь известная, была отыскана лишь в советское время в записках фрейлины жены императора…

«Страшен был 1848 год: искра, упавшая из Парижа, разлила пламя в Италии и объяла всю Германию… Тогда Гримм читал императрице „Фауста“, который ей очень нравился… Послышался шаг государя. Он, скрестив руки, передал императрице эти грустные известия… С императрицей сделалась дурнота; послали за Мандтом, который остолбенел, когда узнал, что творится в его фатерланде… Гримм стоял все у двери с „Фаустом“ под мышкой. Император напустился на него: „А вы смеете читать эту безбожную книгу перед моими детьми и развращать их молодое воображение! Эти ваши отчаянные головы Шиллер, Гёте и подобные подлецы, которые подготовили нынешнюю кутерьму…“»

Ну а Гёте? Знал ли он о роли, отведенной ему при русско-веймарском дворе, и о том, насколько она отличается от его истинной роли в мире?

Знал, хотя и не часто проговаривался о своем знании. Что-то понял молодой Кюхельбекер в 1820 году. Графу А. Г. Строганову, человеку декабристских убеждений, другу Байрона, блестящему в разговоре, острому на язык, откровенно высказавшемуся по поводу нарочитой помпезности, обставлявшей Гёте в Веймаре, он откровенно же и ответил:

— …Слава почти так же обидна, как дурная репутация. Тридцать лет я борюсь с пресыщенностью, и вы бы поняли это, если бы в течение немногих недель могли наблюдать, как каждодневно некоторое число иностранцев желает восхищаться мною, а из них многие… вовсе не читали моих произведений, а большинство меня не понимает. Смысл и значение моих произведений и моей жизни — это триумф чисто человеческого… Поэтому даже противоречие тех, кто понимает чисто человеческое значение искусства, я ценю гораздо выше, чем болезненный энтузиазм экзальтированных поэтов нашего города, которые душат меня фразами; поэтому я мог признать относительную справедливость вашего утверждения, что Германия меня не поняла. В немецком народе господствует дух чувствительной экзальтации… искусство и философия стоят оторванно от жизни… Смысл всего, о чем мы говорили, я вложил во вторую часть моего «Фауста»…

Да, творчество Гёте было взрывчатым. Но это была взрывчатость замедленного, обращенного к отдаленному будущему действия. На прокламации Гёте не годился.

И вот в «Мнемозине» назревает раскол, послуживший еще одной причиной прекращения издания еще за год до восстания. Кюхельбекер отходит от своего гётеанства, ему все ближе откровенно освободительные мотивы Байрона. Он знает, что назревает восстание, и без колебаний выбирает свой жребий.

Одоевский же не видел причины раздувать пламень совершенствования и просвещения в пожар политического переворота.

Сначала он поссорился по этому поводу с двоюродным братом. Характерно, что спор у них шел все в тех же терминах — огонь, искра, пламя, — равно дорогих издателю «Мнемозины» и автору ответа декабристов Пушкину, но столь по-разному понимаемых ими!

«Если б пламень горел в душе твоей, — пишет Одоевскому-любомудру Одоевский-декабрист, — то, и не пробивая совершенно твердых сводов твоего черепа, нашел бы он хоть скважину, чтобы выбросить искру? Где она? Видно, ты на огне Шеллинга жаришься, а не горишь…»

И вот уже в 1825 году, незадолго до кровавых событий, Кюхельбекер делает последнюю попытку вытащить любомудра на площадь. В письме, посланном с А. И. Одоевским, Кюхельбекер пишет:

«Хочу тебя разбудить, ты спишь не в безопасном месте: конечно, падать и падать розь! Но понижаться неприметно — все-таки падать… Ты часто был для меня предметом размышления горького, предметом разговоров с твоим братом. Вверься ему: это человек, который все для тебя сделает. Он и лучше тебя доскажет то, что не умею выразить, как бы хотел: желал бы я вместе и сильно потрясти тебя и огорчить; задача трудная».

Мы не знаем, что ответил Кюхельбекеру и брату Владимир Федорович. По-видимому, все эти усилия были напрасными. Когда до Москвы долетел отзвук событий на Сенатской площади, все члены общества любомудрия, забросив Шеллинга и Окена, стали ходить «в манеж и фехтовальную залу», готовясь присоединиться к восставшей южной армии, которая, как ждали, пройдет черед Москву для захвата Петербурга. Все, кроме Одоевского. Позже, когда волна арестов докатилась и до Москвы, президент собрал членов общества у себя в Газетном переулке в последний раз. Бледный и торжественный, он сжег в своем камине протоколы и устав общества, объявив его распущенным. Это не было изменой — своих научных и нравственных идеалов Одоевский не предал, до конца борясь за просвещение народа, выступая как прогрессивный общественный деятель, но только в рамках дозволенной легальности.

Гётеанство бывших любомудров продолжалось и дальше. Гётеанский союз общественного и научного в четырех томах «Мнемозины» как бы определил развитие основной линии в мировоззрении лучших людей России XIX века. В годы общественного подъема идеи развития и прогресса охватывали все стороны жизни. В годы реакции передовые научные взгляды как бы предоставляли убежище, островок свободы в океане мракобесия. И оптимизм, и надежду, основанную на знании закона неодолимости и безостановочности процесса познания. Как писала «Мнемозина»:

«Перед нами мириады веков, и в сих мириадах сколько новых открытий, сколько светлых путей, сколько новых сокровищ ожидают человека! Стремление духа его медленно — нам говорят о том времена прошедшие; но придет сие счастливое время, ласкающее нас надеждами столь сладкими, обещающее нам столько новых успехов, — когда бы то ни было, но придет оно!»

XII

Почему у меня так много врагов?.. Мои противники суть все мистики, святоши, поклонники средневековья и его поэзии, слепые почитатели Гёте, — одним словом, все те, которые приписывают себе более высокие, более тонкие, более нравственные чувства и считают меня тем, что они называют низменной натурой.

А. Коцебу

«Низменная натура!»

Да, живописуя героев, страдальцев и мучеников в своих — да! — многочисленных, но, заметьте, талантливых — это сам Гёте говорил! — драмах, я показывал иной раз их слабости. Великодушный воин тут же иногда — и очень легко, между прочим, — у меня оказывается мародером. А негодяй, предатель — достойным состраданья семьянином.

Но что ж в этом плохого, господа Классики и Романтики? Высокие чувства — прекрасно! Но где в жизни вы видите их в чистом виде?

Вот вы все куда-то зовете, читаете морали, величественно игнорируете, горячо поддерживаете. А нет, скажите, между нами всеснедающей зависти и злобы к ближнему, желания попользоваться (если безнаказанно) чужим, властолюбия, чинолюбия?

Герр тайный советник, как легко в гостиной, в журчанье светской болтовни, морщить знаменитый нос по поводу людей, просто гораздо более откровенных и последовательных. Где ваш Штурм унд Дранг — только в ваших ходульных, бесконечных и вечно недописанных сочинениях?

Как министр вы допускаете и будете допускать, официально одобряя, в вашем веймарском приюте муз мои пьесы. За двадцать лет каждая пятая — моя! А господина гофрата Окена, исповедующего, но только открыто и последовательно, ваши же научные взгляды, вы уже десять лет медленно и пристойно, но неуклонно душите, вынуждая искать себе другого места по всей Германии, Австрии и в кантонах. Говорят, дело о научном первенстве — господин Окен не любит ставить перед своими трудами чьи-то имена, хотя бы это и был Гёте.

А может быть, тут иное кроется? Преследуя Окена, министр преследует натуралиста, того Мефистофеля в себе, что толкает его самого к непохвальным идеям в науке.

Уж не обессудьте, если что напутал в ваших научных сварах… Впрочем, ведь и вы неспециалист. Мое отношение ко всей современной науке вы, должно быть, знаете. Единственно бесспорное, что вынесли эти поколения мудрецов, что ничего-то они не знают. Мечты, фантазии — и никакой пользы. А вот вреда от этих воспарений, от ваших шалостей ума… Вот и ваша идея развития (помнится, Кант сказал о ней — рискованная авантюра разума) не слишком гармонирует с идеологией сохранения существующего, хотя бы с помощью «разума и света».

Не так ли?

Преследуя — и справедливо — этот журнал… «Изис», не преследуете ли вы те высокие чувства, что будто бы отличают вас от меня? Вам становится неловко, когда эти высокие чувства выволакиваются на суд читателя. Они опошляются? Это выглядит бестактно? А в лощеных гостиных, куда вы меня не пускаете, — там это все звучит, конечно, респектабельней?!

А знаете, что вы сделаете, руководясь своими высокими чувствами? Вы закроете этот разнузданный листок, вступившись за меня. Ведь он открыто высказывает обо мне и о моем коллеге Стурдзе, прямо и честно с самого начала ставшем на сторону порядка, то, что вы позволяете себе брюзжать лишь в узком кругу приближенных. А порядок в наши дни — это… Может быть, наука? Философия? Нет! Это — император с его — да! — крепостным правом и — к чему лукавить! — его надежная армия.

Вот почему 4 сентября 1816 года я покорнейше написал графу Нессельроде, что прошу их с государем положиться на меня как на надзирателя за германскими университетами и литературным вольномыслием.

«Ни государь, ни министр, — всеподданнейше писал я, — при всем их трудолюбии, не в состоянии прочесть всего, что им нужно было бы знать, а потому мне думается, что человек, который взял бы на себя труд представить ежемесячные отчеты о новых идеях, несомненно, принесет пользу государству».

Вот вы бы здесь опять поморщились… Думаю, что государь тоже поморщился. Ведь и Александр не чужд «высоких чувств» и любит о них поговорить с приличными людьми вроде вас, господин тайный советник.

Но он человек дела. Он хорошо понимает, что чувства чувствами, а реальность, жизнь берет свое… И в ответе графа Нессельроде я нашел не только понимание моих «низких чувств», но и строгие разумные наставления о регламенте моей новой конфиденциальной работы. И даже заботы о всем направлении моей прочей литературной деятельности.

«Возникшие между Вами и министерством отношения обязывают Вас проявлять особенную осторожность и в тех сочинениях, которые Вы будете впредь издавать. Государь желает (видите, как, без церемоний, прямо как со своим человеком), чтобы эти сочинения были всегда согласны с его принципами и чтобы в упомянутых выше работах (моих ежемесячных бюллетенях о состоянии умов!) Вы также не уклонялись от его взглядов».

Таким образом, герр тайный советник, я не просто доноситель, как вы, вероятно, изволите обо мне отзываться. Я уполномоченный литературный выразитель той политики сохранения, политики неразвития, которая и вам, как министру, должна быть по душе. Поверьте, все будет сделано с толком, в лучших литературных традициях, что и Санкт-Петербургу удобно.

Как пишет Нессельроде:

«Усвоив принципы, которые Государь хотел бы распространить, вы сумеете их выдвинуть при первом удобном случае, как бы ненароком».

Подобные изъяснения, может быть, кажутся вам опять-таки бестактно откровенными и даже наглыми. Позволю себе осветить и другую сторону вопроса.

Вы и я утоляем жажду из одного источника. Ведь и вы — кавалер ордена «Святыя Анна», а значит, один из первых вельмож российского государства. Вы не хуже других знаете, что и роскошь ваших любимых научных коллекций, и слава веймарской библиотеки, и идиллия любимого вашего парка — все это стоит больших денег. Не прекрасные ваши намерения воздвигли благополучие «приюта муз», а золото великой княжны Марии Павловны, «вашего ангела» и милого друга, будущей веймарской герцогини… Это золото, выжатое из российских рабов отнюдь не с помощью просвещения, а несколько другими методами… Не этим ли золотом куплен ваш благожелательный нейтралитет к Священному союзу государей Европы? Тогда чем вы отличаетесь от меня, «платного доносителя»? Разве что получаете побольше…

Вы и я — мы делаем сейчас одно дело. Спасаем Германию от смутьянов и дикарей, а тем самым и от призрака нового вторжения, справедливого, но не слишком желательного. Но вы это делаете «конфиденциально» и чужими руками. Чьими же? Моими! Ибо под ударом этих фанатиков оказываюсь я и мне подобные, выступающие с открытым забралом.

Думаете, мне легко? У меня большая семья, с нами не здороваются, ваши иенские птенцы систематически выбивают мне стекла из окон.

Когда император Александр раздал на Аахенском конгрессе Священного союза брошюру господина Стурдзы, где тот правдиво описал разложение умов в Германии, студенческие вольнодумства и фантазии, профессорские умствования и литературные небезобидные шалости господ Окенов, Виландов, Арндтов и прочих известных вам людей, в листках и сочинениях этих господ началась самая дикая травля господина Стурдзы. Науськанные Океном и прочей легкомысленной профессурой, студенты фон Генинг и фон Бохольц послали Стурдзе вызов на дуэль. Они бы убили его! Кто открыто выступил на защиту Стурдзы? Я! Я прямо заявил в печати, что господин Стурдза выполнял и с честью выполнил важное задание. И всякие выпады против него — это выпады против наших освободителей от французского ига.

Напомню, что тогда написал ваш гофрат Окен в своем «Изисе»:

«Эту книжку в юридическом, моральном, политическом и религиозном отношении надо просто бросить в нужник… Такого человека надо хлестать бичом сатиры и сарказмов, да так крепко и непрестанно, покуда его литературно не выдерут розгами, подобно Коцебу… Их надо дразнить, толкать, щипать, а при надобности топтать их ногами, чтобы они поняли, что мы их знаем, что мы люди, которые умеют презирать таких и выбрасывать их за дверь, если незваные варвары (это не про Меттерниха ли и Александра?) вторгаются к нам в дом и хотят мешаться в наши дела. Никто в Германии не должен дать таким людям ни куска хлеба, ни глотка вина, чтобы они почувствовали наконец, как они презираемы…»

А эти шуточки на потеху буршам! Мое имя в «Изисе» обязательно изображается с перевернутым «К». Потом печатается идиотский якобы читательский запрос, что бы это значило, и ответ, что ничего, кроме ошибки наборщика, здесь нет. И тут же снова перевернутое «К».

Я окружен недоброжелателями. Мой переписчик передал этим господам мой второй бюллетень графу Нессельроде. Конфиденциальный отчет был напечатан все в том же «Изисе» и сделался предметом нападок всей Германии. Ваш веймарский суд оправдал и этого Окена, и профессора Лудена, и робеспьера Виланда. Ибо они — люди своего круга.

А кто вступился за меня? Никто! Даже Александр, чуть набежали облака, сделал вид, что он невинный голубок. Граф Нессельроде написал мне:

«Его императорское величество с изумлением прочитал в газете „Берзенхалле“ статью, которая обвиняет Вас в том, что Вы придали официальный характер „Записке“ господина Стурдзы о современном состоянии Германии… Мне предписано предложить Вам, милостивый государь, объяснить те данные, которые послужили основанием Вашему утверждению, столь мало мотивированному и противному истине».

Не кажется ли вам, герр тайный советник, что я за 15 тысяч рублей в год, которые выплачивает мне Александр, мог бы менее рисковать своей жизнью и честью? Что и я своего рода героическая и даже романтическая личность, которая одна, почти без поддержки и опоры, вышла на бой с нашим общим врагом? Как писал я недавно русскому послу:

«Мы увидим у себя Маратов и Робеспьеров, под ударами которых я погибну одним из первых».

Каждый день я жду теперь какого-то нового ужасного известия, удара. Вот и сегодня, говорят, приходил ко мне, не застав, молодой человек, сказал — из Митавы… С важным пакетом. «Только в собственные руки». Что еще подготовила мне судьба?..

…Примерно такой мысленный монолог произносил или, по крайней мере, имел все основания произносить 23 марта 1819 года тайный советник на русской службе, знаменитый драматург, гонитель университетов и студенчества Август Коцебу. Он приводил в порядок бумаги. Пора было собираться в Россию. В Германии становилось опасно.

XIII

Знаменитый сочинитель пьес, если он и произносил подобный мысленный монолог, как всегда, лукавил. Никому из близких, ни даже себе не мог он дать полный отчет, что заставляло его, человека знаменитого и вполне обеспеченного, постоянно мозолить глаза всем русским самодержцам, начиная с Екатерины-матушки, домогаться их внимания, выслуживаться до непристойности. Не всегда его старания ценили. Но всегда замечали.

«Этот Коцебу мне надоел, — в сердцах писала Екатерина II писателю Гримму, — я не имею чести знать его, но знаю, что он заставляет всякого писать ко мне и находится везде, исключая того места, где бы должен быть… Этот человек, может быть, превосходен везде, только не у нас».

Что ж, тогда в его стараниях быть замеченным и принятым было больше искренности, искреннего восторга перед всевластностью действительно могущественных «властелинов полумира» — самодержцев российских, перед самой сладчайшей и удивительнейшей возможностью вмиг из ничего стать всем, стоило монарху заметить, захотеть…

«Какую волшебную силу имеют Государи! — Милость» (курсив Коцебу).

И он старался. Прямо с иенской студенческой скамьи вызванный прусским посланником в России на тучные для немцев российские служебные кормища, он старался. Домашний секретарь главного начальника артиллерийского и инженерного корпуса — асессор апелляционного суда в Ревеле — президент Ревельского магистрата. И — заминка. Дальнейших повышений не последовало. Обивание порогов, безудержное заискивание не помогли. Дальнейший путь наверх надо было выслуживать. В эпоху революционного подъема в большой цене верные придворные писатели с правильным пониманием сути вещей. Особенно нужны были способные, даровитые писатели, ибо бездарных — увы! — не читают. Способности были. И вот в 34 года президент Ревельского магистрата выходит в отставку и наводняет столичные и провинциальные театры Европы морем мелодрам и комедий. Это было подлинное бедствие. Князь Горчаков язвительно писал о тогдашнем состоянии российской сцены:

Один лишь «Сын любви» здесь трогает сердца,

«Гуситы», «Попугаи» предпочтены «Сорене»,

И коцебятина одна теперь на сцене.

«Сорена и Замир» Н. П. Николаева, пьесы «друга свободы» Д. И. Фонвизина, гражданственные трагедии А. П. Сумарокова были оттеснены на долгие годы мутным потоком коцебятины, литературного молчалинства, стяжавшего успех внешней занимательностью при полном отсутствии глубоких мыслей, при откровенной и скрытой полемике с просветителями и энциклопедистами. Коцебу все хорошо рассчитал: театральному зрителю приелись несколько ходульные действа тогдашнего классицизма, его пьесы были как будто ближе к быту, диалоги — к разговорной речи! Но по части идейной это был колоссальный шаг назад. В пьесах Коцебу с поразительной настойчивостью протаскивалась доходчивая, не требующая от обывателя умственных усилий идея простоты и незамысловатости нравов, идиллия домашних патриархальных взаимоотношений господ и слуг, государей и подданных, начальников и подчиненных. Социальные конфликты в развязках оказывались простыми недоразумениями, в коих виноваты, как правило, нетерпеливые и капризные подданные. Особо закоренелые смутьяны очень смешно посрамлялись, а вместе с ними и главные виновники смуты — университеты, кумиры тогдашней культурной Европы — Гёте, Шиллер, братья Шлегели…

Да, Коцебу работал на совесть, имея, впрочем, неслыханный литературный барыш. И все ждал с вожделением, когда же старания его по-настоящему отметят, оценят. Но ежели применимо это слово к такому человеку, как Коцебу, в ожидании его было немало наивного. Какой же деспот приблизит к себе по-настоящему человека, хоть и подходящего по образу мыслей, но в известной мере независимого, нагловатого, не ведающего подлинного личного страха?

Сначала в искателе особого доверия и особой милости нужно было истребить всякие остатки своемыслия и достоинства…

В 1800 году границы Российской империи с Европой были на замке. Только с личного разрешения императора Павла I можно было выехать и въехать. Август Коцебу, в это время обладатель солидной должности придворного драматурга в Вене, подал прошение на въезд.

Неподходящее время избрал Коцебу для путешествия. Друзья из России присылали ему тревожные письма о скверном климате, могущем повредить здоровью сочинителя, даже российский посол в Пруссии советовал повременить, обратив внимание на странные выражения, в которых Павел давал Коцебу разрешение на въезд.

Но все было напрасно. Словно бес в ребро толкал Коцебу, человека, надо отдать должное, довольно решительного, склонного к авантюре. Всем, в том числе и читателям своим (а заметки об этом путешествии, написанные не без блеска и подлинного чувства, Коцебу опубликовал впоследствии и в Германии, и в России), сочинитель объяснял свои мотивы исключительно желанием повидать старших сыновей, учившихся в Петербурге, в кадетском корпусе. В искренности отцовских чувств многодетного отца сомневаться не приходится, но за упрямством и торопливостью, с какими он пустился в рискованное предприятие, чувствуется и тайный полусознательный расчет. Да, в России в это время летели головы, донос и ссылка не щадили знатных и сильных, но и взлететь можно было из ничтожества высоко и быстро. Сказочные пожалования и назначения, анекдоты типа «поручика Киже» были на устах у целой Европы. Рисковать стоило…

Прямо на границе, на глазах у беременной жены и детей, Коцебу был арестован, обыскан и отправлен прямехонько в Сибирь. Сначала было еще все более или менее пристойно. Губернатор выражал сочувствие, говорил: «Вот в Петербург приедете, оправдаетесь перед государем», обещал позаботиться о жене и детях (чего не исполнил), конвоировавшие Коцебу чины охотно лили потоки сочувственных слез при душераздирающей сцене прощания арестанта с семьей. И в первые дни своего долгого пути Коцебу еще держался как иностранец, как благородный и помышлял, что, конечно, вот ужо конфискованные бумаги посмотрят, а там полная чистота и уважение к любой, а этой особенно власти. И все ждал, что курьер догонит и все образуется.

Но постепенно страшные сомнения закрадываются в его душу. Наглеют, приобретая черты лютых мздоимцев, по мере удаления от границы провожатые, и на дорогу не на ту свернули, не к Петербургу, а на восток, к Москве. И однажды арестант тайно взглянул в тщательно скрываемую от него подорожную: пунктом назначения указан Тобольск. Вот тогда-то, осознав, что, еще давая разрешение на въезд Коцебу в Россию, император одновременно дал приказ об аресте и ссылке, и что все давно решено, и бумаги его никто и смотреть не станет, и что семья его может быть теперь в самом бедственном положении и никто не поможет жене и детям государственного преступника, — вот тогда-то и почувствовал верноподданный драматург, что уничтожен, или, как тогда перевели это слово, истреблен.

Ирония судьбы: за 10 лет до Коцебу по той же дороге везли в Сибирь А. Радищева, героя и настоящего борца. Но — ох! — не всегда и не всякую душу испытание, несправедливое наказание возвышают и очищают. Статистически достовернее обратное: в эпохи особо наглого произвола чахнут мораль и понятие чести, торжествуют лихоимство и филистерство.

Обираемый и обманываемый провожатыми, оцепеневший арестант приближался к месту своего назначения. Он миновал еще не сожженную Москву, всю в цветении садов и весенней нежной зелени березовых аллей, в смехе и модных туалетах дам на главных улицах. В городах, которыми он проезжал, играли его пьесы, имя автора было на устах, некоторые удивлялись совпадению фамилий известного немецкого сочинителя и одного из «этих несчастных». Одна безумная мечта владела Коцебу. Он прислушивался ко всем колокольчикам нагонявших троек, моля бога, чтобы это был вестник о помиловании. Как жадно внимал он теперь рассказам о действительно нередких во времена истеричного царя поворотах судьбы, как клялся обожать, боготворить руку, которая помилует (наказав ни за что).

И судьбе было угодно, чтобы освобождение пришло именно тогда, когда Коцебу созрел, — не слишком рано (весь путь до Тобольска и далее, до места ссылки Кургана, — страшные, а потому назидательные картины беспощадного и безграничного произвола на всем пути), не слишком поздно (не успел арестант ожесточиться, подумать что-то неподобающее…).

Молодой петербургский драматург Краснопольский как раз в это время перевел на русский очередную пьесу Коцебу «Старый кучер Петра III». Это была отчаянно фальшивая мелодрама об убитом гвардейцами Екатерины отце Павла, о его якобы любви к простому народу и встречном усердии сих подданных. Павел, не веривший (и не без основания) уже в это время никому из высокопоставленных придворных, буквально ухватился за эту пьесу, столь своевременно наводящую «мосты» между страной и чуждым ей взбалмошным правителем. Краснопольский поступил как порядочный человек: не скрыл, посылая пьесу Павлу, что автор ее — ссыльный Коцебу. Дальше произошли события, типичные для переменчивого того времени: Краснопольского вызвали во дворец. Царь, блестя растроганными глазами, соизволил прочесть вслух несколько особо умиливших его мест, похвалил переводчика, наградил его и отправил, запретив сие печатать!

Не успел изумленный Краснопольский пообедать, как в его дверь позвонили. Взмыленный фельдъегерь потребовал его снова во дворец. Курносый император держал пьесу в руках с еще более растроганным видом, снова вычитывал особенно полюбившиеся ему места. Снова похвалил переводчика и разрешил печатать пьесу с некоторыми купюрами. В третий раз Краснопольского оторвали уже от ужина. Павел разрешил печатать пьесу без купюр и соизволил наконец вспомнить о сочинителе. В ту же буквально минуту был вызван курьер и отправлен в Тобольск.

«Освободить и возвратить с сенатским курьером… оказывая… в пути благопристойность и уважение…»

Павел поднял с колен воскрешенного им Августа Коцебу, богато, по-царски одарил (поместье — 6 тысяч рублей дохода, табакерка в бриллиантах — 2 тысячи рублей и т. д.), даже извинился за это недоразумение. «Все прошедшее истребилось из сердца моего», — пишет Коцебу, опять лукавя. Гораздо правдоподобнее звучат слова, вырвавшиеся у него несколько дальше: «При всех явных знаках благоволения Государства, страх так сильно владел моим духом, что у меня билось сердце, когда я только видел фельдъегеря или сенатского курьера, и что я никогда не езжал в Гатчину, не запасшись изрядно деньгами, как бы готовясь к новой ссылке».

Страх, благодетельный страх стал сердцевиной Коцебу, страх двигал им, не отпуская его, и когда он вымученно «должен был смеяться» несмешным императорским шуткам, и когда он довольно неожиданно для себя узнал, что стал «одним из лучших подданных» русского самодержца (отзыв самого Павла). Этот благодетельный страх овладел духом сочинителя уже до конца его дней, — неважно, что через полгода пребывания его в Петербурге Павла постигла участь столь чтимого им отца. «Умолк рев Норда сиповатый…» В мягких чертах и любезных манерах нового государя, как говорили, большого либерала, Коцебу явственно видел знакомые фамильные приметы. А может быть, мнилось ему грядущее возвращение Павла в лице Николая I? Что знали об этом все эти Гёте, Окены и прочие, не желавшие теперь с ним здороваться? А он знал, помнил и предвидел…

Возможно, эти воспоминания владели сочинителем Коцебу и в тот весенний день 23 марта 1819 года, когда он приводил в порядок свои бумаги перед новой дальней дорогой на восток…

В 5 часов вечера раздался звонок.

— Пакет господину Коцебу, — услышал он из прихожей молодой звонкий голос.

Драматург в халате, домашних туфлях вышел. Молодой человек в черной бархатной куртке с блестящим и каким-то вдохновенным взором, поклонившись, протянул ему запечатанный сургучом пакет. Коцебу повернулся к свече и стал срывать печати.

«Красивое лицо», — успел подумать ом…

Через минуту Карл Людвиг Занд выбежал из дома. Он поцеловал дымящееся окровавленное лезвие.

— Изменник умер! Благодарю тебя, боже, что ты помог мне сделать это! — воскликнул он, пронзая себе кинжалом грудь.

Карл Занд в сердце не попал, был вылечен, осужден и казнен через год, весной 1820 года.

Гёте по этому случаю сказал Эккерману:

— Коцебу долгое время был ненавидим, но для того чтобы студент покусился на его жизнь с кинжалом в руках, требовалось, чтобы известные журналы сделали его имя презренным.

Прямо примешать Окена, Лудена и других профессоров, ведших журнальную охоту на Коцебу, к убийству, Веймарское правительство не решилось. Оно оказалось в весьма затруднительном положении. С одной стороны, оно боялось раздразнить и без того наэлектризованное «славным убийством» студенчество, с другой — «этот превосходный Занд», как писал Меттерних, открывал своим поступком путь к прямому вмешательству Священного союза. Веймар был поистине на грани вторжения союзных войск. Нужно было что-то делать. Как-то показать Меттерниху и Александру, что в Великом герцогстве есть твердая власть.

20 апреля 1819 года Окен был обвинен в оскорблении Стурдзы (о Коцебу — ни слова).

11 мая герцог предложил Окену выбор: либо он оставит университет, либо он прекратит издавать «Изис». Окен немедленно ответил, что не даст на эту альтернативу никакого ответа, и тут же опубликовал письмо герцога и свой ответ в журнале.

14 июня герцог принял решение уволить Окена из университета.

19 июня ректор прислал Окену сочувственно-извиняющееся письмо.

24 июня Окен поблагодарил коллег за поддержку и внимание.

Все это продолжало публиковаться в «Изисе». Герцог запретил издавать журнал на территории Веймара. Окен формально подчинился, продолжал издавать его в Лейпциге, живя, однако, по-прежнему в Веймаре и открыто обсуждая все перипетии своего изгнания, издеваясь над незадачливыми своими гонителями.

XIV

Вторгаясь в область истории, исследователь нередко оказывается перед искушением проделать мысленный эксперимент: проиграть всю цепь событий, заменив одно из звеньев этой цепи другим. Например: маршал Груши успевает прийти на помощь Наполеону на поле Ватерлоо. Как развернулась бы в этом варианте последующая европейская история? Попытки такого рода напоминают известный английский стишок о том, как был разрушен город из-за того, что в кузнице… не было гвоздя, в результате чего лошадь захромала, командир убит и т. д.

Исследователь описываемых в этом очерке событий тоже может оказаться перед таким искушением. Если бы Окен в одной-единственной фразе отдал должное заслугам Гёте в исследовании костей черепа человека, не началась бы долгая глухая война, которая, с одной стороны, бросила Окена в лагерь врагов Веймарского правительства (ведь одно время Окен с герцогом как будто неплохо ладил!), вызвала тем самым к жизни непримиримый «Изис», воспитавший Занда, который вдохновил целое поколение революционеров. С другой — Гёте не стал бы преследовать Окена, не изгонял его из Веймара, и вместе они бы (не пускаясь в лабиринты политики), может быть, выпустили бы такую «Всеобщую естественную историю», что вся последовательность событий в науке неузнаваемо переменилась бы. Был бы Дарвин — не было бы дарвинизма. Мне кажется, в этом очерке мне удалось доказать, что, несмотря на всю важность для Окена и Гёте спора о научном приоритете, дело все-таки было не в нем, хотя и нельзя категорически утверждать, что ничего бы не изменилось, не будь этого спора.

И все-таки был ли плагиат? Совершенно ли напрасен был гнев Гёте? Увы! Самые последние исследования все того же дотошного Г. Брайнинга-Октавио заставляют нас пересмотреть уже сложившиеся среди историков науки[23] представления о «недоразумении», о том, что Окен не мог знать о работе Гёте, поскольку та была напечатана лишь через 15 лет. Работа Гёте была широко известна зоологам еще в рукописи, широко цитировалась, и все книги, в которых были соответствующие ссылки и цитаты, Окен читал в том 1807 году (сохранились библиотечные формуляры!). В этом свете несколько иначе выглядит долгое отчужденное ожидание Гёте, его возрастающее раздражение тем, что Окен, не сославшись на него в курсе лекций 1807 года, не исправил этой ошибки и в дальнейшем. Кто знает, скольких горьких минут стоило великому поэту и мыслителю это «маленькое упущение» Окена!

Чем руководствовался Окен, всю жизнь честно служивший музе науки, почему он «бессовестно обошелся» с Гёте (выражение Гёте), причем настолько, что становится неясным, кто же был жертвой: преследуемый профессор или «всемогущий» и в то же время легко ранимый министр? Возможно, мы никогда этого не узнаем — вопросы приоритета всегда были мучительно щекотливыми и сложными. Известно только, что самому Окену хуже всего пришлось от упорной молвы о плагиате, преследовавшей его до самой смерти. Яростью и отчаянием дышит его позднее письмо в редакцию одной из газет: «Каждого, кто утверждает или дает понять, что я опосредствованно или непосредственно пришел к моей идее о значении позвонков для образования костей черепа благодаря Гёте, я объявляю злостным лгуном, клеветником и оскорбителем моей чести». Письмо это не принесло лавров Окену — Гёте уже умер, весь мир склонился перед его памятью.

Коллизии такого рода были бы по вкусу драмописцу А. Коцебу, предтече Ф. Булгарина, провозвестнику вульгарного реализма, который, по отзыву Гёте, «при превосходном таланте, обладал известной долей ничтожества, которое его мучило и принуждало все прекрасное унижать». За делом о плагиате и изгнании Мефистофеля-Окена из Веймарского университета этот циник наверняка с радостью бы увидел «истинную цену» двум замечательным людям, глубоко его, Коцебу, презиравшим. Может быть, он сочинил бы и пьесу на эту тему, как всегда цинично глумясь, непристойно морализуя и ничего не поняв.

Да, судьба ставит в неприятные положения и в ложные ситуации честных и гениальных людей, но не отдельные темные пятна, а яркий свет виден нам издалека.

Сам Гёте, видимо, тяготился недостойными его чувствами, которые, вероятно, возбуждал у него Окен. Может быть, поэтому он стремился отдалить Окена, не причиняя ему в то же время особого вреда. Некоторые факты говорят о том, что Гёте пристально и не без восхищения следил за дальнейшей блистательной работой Окена и, возможно, внутренне простил ему грех молодости.

В 1830 году, незадолго до смерти Гёте, два противостоящих течения в биологии — еще слабый, но крепнущий додарвиновский эволюционизм, с одной стороны, и с другой — катастрофизм, соединенный с идеей постоянства, неразвития в живом мире, — скрестили наконец шпаги в открытом споре на заседании Парижской академии. Формально принцип единства живого мира и его развития, рьяно, но не слишком удачно защищаемый Этьеном Жоффруа Сент-Илером, потерпел поражение от Кювье, великого наследника обреченной, но все еще сильной противоположной парадигмы. Французы были не готовы к резкому переходу на рельсы принципа развития, несмотря на то что в эти самые дни свершили еще одну революцию.

Иное дело в Германии. И. П. Эккерман, секретарь Гёте, донес до нас реакцию Гёте на французские события:

«Известия о начавшейся июльской революции достигли сегодня Веймара и привели всех в волнение. После обеда я зашел к Гёте.

— Ну, — воскликнул он, — что думаете вы об этом великом событии? Дело дошло наконец до извержения вулкана; все объято пламенем; это уже вышло из рамок закрытого заседания при закрытых дверях!

— Ужасное событие, — ответил я. — Но чего же другого можно было ожидать при сложившемся положении вещей и при таком министерстве? Дело должно было окончиться изгнанием царствовавшей до сих пор династии.

— Мы, по-видимому, не понимаем друг друга, дорогой мой, — сказал Гёте. — Я говорю вовсе не об этих людях; у меня на уме сейчас совсем, другое! Я говорю о чрезвычайно важном для науки споре между Кювье и Жоффруа Сент-Илером, наконец-то вынуждены были вынести его на публичное заседание в академии».

Возбужденный и радостный, Гёте видел мысленным взором развитие самой идеи развития, и его вовсе не смутило временное поражение идеи в Париже.

— Когда я впервые послал Петеру Камперу свои соображения относительно межчелюстной кости, их, к моему величайшему огорчению, совершенно игнорировали. Столь же мало повезло мне и у Блуменбаха, хотя он после личных бесед со мной и перешел на мою сторону. Но затем я приобрел единомышленников в лице Земмеринга, Окена, Дальтона, Каруса и других замечательных людей. А вот теперь и Жоффруа Сент-Илер решительно становится на нашу сторону… Я имею все основания праздновать наконец полную победу того дела, которому я посвятил свою жизнь и которое я могу назвать по преимуществу моим делом.

Может быть, именно этот праздник их общего с Океном дела окончательно снял с души Гёте недостойный ее груз неприязни и подозрения. Видимо, не случайно в конце своей жизни Гёте снова, как когда-то, называет Окена гением.

«Если человек проявил себя гениальным в науке, как Окен и Гумбольдт, или в военных и государственных делах, как Фридрих, Петр Великий или Наполеон… то все это одно и то же и связано только с тем, что дела и мысли не умирают».

1978

V

Н. Эйдельман

После 14 декабря

(Из записной книжки писателя-архивиста)

Введение

Любому специалисту по русской истории и словесности известны сборники «Звенья», издававшиеся Литературным музеем (1-й том — в 1932 году, последний, девятый, — в 1951-м). Несколько лет назад, при подготовке пушкинского тома альманаха «Прометей», мне было предложено поискать старые рукописи, по разным причинам — прежде всего из-за «тесноты» — не поместившиеся в свое время в «Звеньях».

Я, разумеется, отправился сначала в рукописный отдел Ленинской библиотеки и углубился в бумаги Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. Только опись его огромного фонда занимает 4 тома — и это естественно, потому что целой страницы не хватило бы для перечисления тех государственных и общественных должностей, на которых поработал в течение своей жизни Владимир Дмитриевич. Видное место в этом списке занимает многолетнее директорство в Литературном музее, а также собирание и редактирование «Звеньев». Почти всю корреспонденцию с авторами рукописей вел сам Бонч-Бруевич, и некоторые полученные им письма оказались очень интересными.

Главным публикатором пушкинских статей и заметок в «Звеньях» был один из крупнейших специалистов, Николай Осипович Лернер. С ленинградской квартиры Лернера в Москву непрерывно посылались «пушкинологические этюды», украсившие несколько томов сборника «Звенья», но все же, как это выяснилось из переписки, далеко не все «этюды» были напечатаны. Около половины были одобрены редакцией, отложены для более дальних томов, но так и не появились. К величайшему сожалению, ни в архиве Бонч-Бруевича, ни в архиве Лернера, ни в бумагах Литературного музея отыскать «этюды» не удалось. Таким образом, непосредственного результата мой поисковый «рейд» не имел.

Мало того, из десятков писем Лернера к Бонч-Бруевичу открывались названия не только пушкинских, но и других неопубликованных материалов, и некоторые серьезно тревожили воображение.

Так, выяснилось, что Лернер представил большую рукопись «Ванька Каин», о которой 21/II 1934 г. В. Д. Бонч-Бруевич делает следующее заключение: «Она исчерпывающе выявляет героическую личность прошлых времен… По-моему, ее нельзя ни в коем случае сокращать и кромсать, ибо из всей этой инкрустационной работы, которую проделал Н. О. Лернер, с тем огромным материалом, который он так удачно препарировал, вряд ли возможно что-либо изъять из него, чтобы не нарушить цельности. Так как Ванька Каин большой литератор и поэт и его песни до сих пор распеваются русским народом во всей обширной нашей Земле, то мне кажется, что эта работа подлежит опубликованию в издательстве „Academia“»[24].

Из переписки В. Д. Бонч-Бруевича с женой Лернера мы узнаем, что работа о Ваньке Каине поступила в издательство «с прекрасным отзывом Горького»[25].

К сожалению, и эта работа, одобренная такими авторитетами, не превратилась в печатную и доныне не обнаруживается в рукописном виде.

Наконец, еще один факт из той же переписки, с которого и начинается, собственно, главная часть нашего повествования.

10 октября 1933 года Лернер сообщает Бонч-Бруевичу, что «главная новость» — это попавшая к нему семейная переписка мрачно знаменитого начальника III отделения Дубельта.

«Это такая жандармско-помещичья хроника, что для беллетриста и историка просто клад»[26].

Из писем Лернера конца 1933 — начала 1934-го видно, что он собирается «обработать для „Звеньев“ этот материал, музей же пока что хочет приобрести саму переписку и соглашается уплатить за нее 1500 рублей»[27].

Однако 8 октября 1934 года Н. О. Лернер внезапно умирает в Кисловодске; работа о Дубельте, как и ряд других замыслов, не осуществилась.

Успел или не успел ученый доставить «жандармско-помещичью хронику» в Москву?

Ответ нашелся в старых документах Литературного музея, где отмечено поступление «160 писем А. Н. Дубельт к мужу Л. В. Дубельту, 1833–1853, на 286 листах; упоминаются Орловы, Раевские, Пушкины»[28].

Таким образом, музей сохранил эти материалы от многих превратностей судьбы (приближались годы войны, ленинградская блокада).

Но два вопроса возникли тотчас:

— Почему письма не напечатаны?

— Где они теперь?

На первый вопрос ответить легче: смерть Лернера, работавшего над своей находкой, конечно, затрудняла, отодвигала ее публикацию. К тому же, скажем откровенно, редакции журналов и книг не слишком любят материалы об отрицательных персонажах истории — царях, министрах, реакционных публицистах… Однако естественное предпочтение, которое отдается, например, Герцену перед Катковым и Пушкину перед Бенкендорфом и Дубельтом, иногда выражается в формах, вредных для изучения Герцена и Пушкина. Нужно ли объяснять (ох, кажется, нужно), что противостоящие общественные силы, враждующие деятели существовали не в разных, а в одном мире и времени, взаимно вписывались в биографии друг друга, и абсолютно разделить их столь же трудно, как отломать отрицательный полюс магнита, дабы получить идеальный магнит с одним положительным полюсом…

Открыв указатель полных академических собраний Пушкина, Гоголя, Белинского, а также сборники мемуаров о них, мы не раз найдем имя Дубельта, а в последнем 30-томнике Герцена этот генерал числится 65 раз. Ну, разумеется, редко его поминают добром, но все равно: жил он на свете, влиял, не выкинешь, а если выкинем, то многого не поймем, не узнаем, в биографиях лучших людей той эпохи, да и саму эпоху вдруг не разглядим… Кстати, еще в конце 1920-х годов П. А. Садиковым было подготовлено издание весьма любопытных дневников Дубельта; уже был сделан набор, но тем дело и ограничилось: верстка хранится теперь в библиотеке Музея А. С. Пушкина (Ленинград, Мойка, 12).

Что касается «дубельтианы» Лернера, то ни в «Звеньях», ни в других научных и литературных изданиях никаких следов не обнаружилось.

Тогда я принялся за поиски самих писем, более четверти века назад пришедших от ленинградского пушкиниста в московский музей.

Долго ничего не находилось ни в архивах издательств, ни в фонде Бонч-Бруевича. Большинство громадных коллекций Литературного музея в 1941 году переместилось в Литературный архив (ЦГАЛИ), но и здесь письма не были обнаружены. В самом Литературном музее до сего дня сохраняется немалое число рукописей, но и там нет ни одного из 160 посланий.

Неужели пропали?

Правда, небольшой фонд Дубельта имелся в архиве Октябрьской революции (ЦГАОР), но туда я не торопился, так как знал: тот фонд довольно старый, он возник в 1920-х годах, когда в руки собирателей случайно попали брошенные кем-то бумаги грозного жандармского генерала (и в их числе — подлинный дневник, который и пытался опубликовать Садиков). Все это было до лернеровского открытия и не имело к нему отношения.

Лишь через полгода, отчаявшись найти письма там, где они «должны быть», я отправился все-таки в ЦГАОР и попросил опись фонда 638 (Леонтия Васильевича Дубельта).

Действительно, тут значатся дневник и другие материалы, поступившие в 1920-х годах, — всего 25 единиц хранения.

А чуть ниже этого перечня приписка: новый год поступления — 1951-й (!).

№ 26. Письма Дубельт Анны Николаевны к мужу Дубельту Леонтию Васильевичу; 60 писем, 28 мая 1833 — 13 ноября 1849 г., 135 листов.

№ 27. Письма Дубельт Анны Николаевны к мужу Дубельту Леонтию Васильевичу, 23 мая 1850 — 6 февраля 1853 г., 64 письма, 151 лист.

Вот они лежат. Писем — не 160, как записали некогда в музее, а 124 (видимо, позже сосчитали точнее). Зато общее число листов сходится с прежней записью: 286. Те самые письма! Когда собрание рукописей Литературного музея передавалось в ЦГАЛИ, естественно, выделили документы тех лиц, чьи фонды уже имелись в других архивах: фонд Дубельта уже был в ЦГАОР, и к нему присоединили «дубельтиану» Лернера. Очень просто, и можно было раньше догадаться.

Итак, настала наконец пора представить находку читателям.

1

Анна Николаевна Дубельт — Леонтию Васильевичу Дубельту 6 июня 1833 г. из села Рыскина Тверской губернии в Санкт-Петербург:

«Досадно мне, что ты не знаешь себе цены и отталкиваешь от себя случаи сделаться известнее государю, когда этот так прямо и лезет тебе в рот…

Отчего А. Н. Мордвинов выигрывает? Смелостию… Нынче скромность вышла из моды, и твой таковой поступок припишут не скромности, а боязливости, и скажут: „Видно, у него совесть нечиста, что он не хочет встречаться с государем!“ — Послушай меня, Левочка, ведь я не могу дать тебе худого совета: не пяться назад, а иди навстречу таким случаям, не упуская их, а, напротив, радуйся им».

Анна Николаевна Дубельт находит, что полковник и штаб-офицер корпуса жандармов — не слишком большие чин и должность для ее сорокалетнего мужа. Правда, род Дубельтов невидный, и злые языки поговаривают о выслуге отца из государственных крестьян, но юный гусар Василий Иванович Дубельт сумел, странствуя за границей в 1790-х годах, обольстить и похитить испанскую принцессу Медину-Челли, так что по материнской линии их сын Леонтий Васильевич — родня испанским Бурбонам, а через супругу Анну Николаевну (урожденную Перскую) еще 15 лет назад породнился с одной из славнейших фамилий: дядюшка жены — знаменитый адмирал Николай Семенович Мордвинов, член Государственного совета, воспетый Рылеевым и Пушкиным, автор смелых «мнений», известных всей читающей публике, единственный член верховного суда над декабристами, голосовавший против всех смертных приговоров.

Из прожитых 40 лет Леонтий Дубельт уже прослужил 26: не достигнув пятнадцати лет, он был выпущен прапорщиком (1807 год, война с Наполеоном, ускоренное производство в офицеры), под Бородином ранен в ногу, был адъютантом знаменитых генералов Дохтурова и Раевского. Вольнодумное начало 1820-х годов подполковник Дубельт встречает на Украине и в Бессарабии в среде южных декабристов, близ Михаила Орлова и Сергея Волконского: Дубельт считается в ту пору видным масоном, членом трех масонских лож, «одним из первых крикунов-либералов» (по словам многознающего Николая Греча). В 1822 году он получает Старооскольский полк, но после 14 декабря попадает под следствие; некто майор Унишевский пишет донос, Дубельта вызывают в столицу, однако рокового второго обвиняющего показания не появилось — и дело обошлось. Впрочем, фамилию Дубельт внесли в известный «Алфавит». Непосредственный начальник Дубельта, командир дивизии генерал Желтухин, судя по его сохранившейся переписке, был тип ухудшенного Скалозуба и полагал, что «надобно бы казнить всех этих варваров-бунтовщиков, которые готовились истребить царскую фамилию, отечество и нас всех, верных подданных своему Государю; но боюсь, что одни по родству, другие по просьбам, третьи из сожаления и, наконец, четвертые, как будто невредные, будут прощены, а сим-то и дадут злу усилиться, и уже они тогда не оставят своего предприятия и приведут в действие поосновательнее, и тогда Россия погибнет»[29].

Понятно, как такой генерал смотрел на реабилитированного полковника, и в 1829 году последний вынужден подать в отставку.

Отметим дату: четвертый год правления Николая I, идет популярная война с турками в защиту греков, работает «Тайный комитет» (образованный 6 декабря 1826 года), о котором, впрочем, все знают по формуле знаменитой госпожи де Сталь: «В России все тайна и ничего не секрет». Комитет разрабатывает различные реформы, и даже многие непробиваемые скептики склонны преувеличивать размеры и скорость грядущих преобразований.

Именно в это время Пушкин еще полон надежд на «славу и добро» и «глядит вперед без боязни».

Предвидеть резкое торможение реформ после революций 1830–1831 годов, предсказать «заморозки» 1830-х и лютые николаевские морозы 1840–1850-х годов способны были немногие. Эпоха обманывала, люди обманывались; а многие хотели обмануться — «обманываться рады».

Если из головы 37-летнего полковника еще не выветрились либеральные речи и мечтания, то все равно он, как и большинство сослуживцев, наверняка считает, что наступило «неплохое» время для службы России и себе и что грустно быть не у дел. Родственники Дубельта вспоминали, что «бездеятельная жизнь вскоре показалась ему невыносимой». К тому же, по-видимому, и семейные финансы потребовали подкрепления постоянной службой. В поисках новой фортуны Дубельт в 1830 году оказывается в столице, и тут от графа Бенкендорфа (очевидно, через приятеля Дубельтов — Львова) поступает предложение — из отставного полковника превратиться в полковника жандармов: имеется должность жандармского штаб-офицера в Твери, т. е. нужно там представлять III отделение собственной его императорского величества канцелярии, благо в Тверской губернии находится Рыскино и другие деревни Дубельтов.

В 1888 году потомки опубликовали кое-какую семейную переписку, относящуюся к тому решающему моменту в биографии Леонтия Васильевича. Он сообщил жене в тверскую деревню о неожиданной вакансии. Анна Николаевна, воспитывавшаяся среди людей, говоривших о жандарме презрительно или, в лучшем случае, пренебрежительно, была сперва не в восторге от новостей и написала мужу: «Не будь жандармом!»

Леонтий Васильевич отвечал неожиданно:

«Ежели я, вступая в корпус жандармов, сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе мое имя будет, конечно, запятнано. Но ежели, напротив, я, не мешаясь в дела, относящиеся до внутренней полиции, буду опорой бедных, защитою несчастных; ежели я, действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление, — тогда чем назовешь ты меня? Не буду ли я тогда достоин уважения, не будет ли место мое самым отличным, самым благородным? Так, мой друг, вот цель, с которою я вступаю в корпус жандармов: от этой цели ничто не совратит меня, и я, согласясь вступить в корпус жандармов, просил Львова, чтобы он предупредил Бенкендорфа не делать обо мне представление, ежели обязанности неблагородные будут лежать на мне, что я не согласен вступить во вверенный ему корпус, ежели мне будут давать поручения, о которых доброму и честному человеку и подумать страшно…»

В этих строках легко заметить старые, декабристских времен, фразы о высокой цели («…опора бедных…», «…справедливость угнетенным», «прямое и справедливое направление в местах судебных…»). Но откуда эта система мыслей? Желание воздействовать на благородные чувства жены? Собственная оригинальная философия?.. Совсем нет. Второе лицо империи граф Бенкендорф искал людей для своего ведомства. Настоящая, полная история III отделения еще не написана, отчего мы и не знаем многих важных обстоятельств. Однако даже опубликованные материалы (в книгах Шильдера, Лемке и др.) ясно показывают, что план Бенкендорфа насчет создания «Высшей полиции» был не просто «план-скуловорот», но содержал плоды немалых и неглупых наблюдений-рассуждений.

Еще до 1825 года, по свидетельству С. Г. Волконского, «Бенкендорф вернулся из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какую пользу оказывала жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатаев может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления и пригласил нас, многих своих товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, добромыслящих, и меня в их числе; проект был представлен, но не утвержден. Эту мысль Александр Христофорович осуществил при восшествии на престол Николая…».

Позже, заседая в Следственном комитете по делу о декабристах, Бенкендорф многому научился: во-первых, по части сыска; во-вторых, ближе узнал образ мыслей и характеры противников; в-третьих, лучше понял слабость и недостаточность имеющихся карательных учреждений. Одна из главных идей бенкендорфовской «Записки о Высшей полиции» (январь 1826 г.) — повышение авторитета будущего министерства полиции: нужно не тайное, всеми презираемое сообщество шпионов, а официально провозглашенное, «всеми уважаемое», но при этом, разумеется, достаточно мощное и централизованное.

В докладе Бенкендорфа мелькают фразы о необходимости поставить жандармами «людей честных и способных, которые часто брезгуют ролью тайных шпионов, но, нося мундир, как чиновники правительства, считают долгом ревностно исполнять эту обязанность»; «полиция эта должна употребить всевозможные старания, чтобы приобрести нравственную силу, которая во всяком деле служит лучшей гарантией успеха». В инструкции своему аппарату Бенкендорф сильно нажимал на борьбу со злоупотреблениями («не должно быть преобладания сильных лиц»), на необходимость «добрых внушений» прежде «применения власти» и т. п.

Письмо Дубельта к жене как будто списано с инструкции шефа жандармов и начальника III отделения…

Говорили, будто бы пресловутый платок, которым Николай I просил Бенкендорфа утереть как можно больше слез, хранился в архиве III отделения. Авторитет же нового могущественного карательного ведомства был освящен царским именем: не «министерство полиции», а III отделение собственной его императорского величества канцелярии.

«В вас всякий увидит чиновника, — гласила инструкция шефа, — который через мое посредство может довести глас страждущего человечества до престола царского, и беззащитного гражданина немедленно поставить под высочайшую защиту государя императора».

Все эти подробности приведены здесь, чтобы объяснить, как непросто было то, что сейчас, с дистанции полутора веков, кажется столь простым и ясным.

Историк должен еще будет подсчитать, сколько дельных, дельно-честолюбивых, дельно-благородных людей изнывало в конце 1820-х годов от «невыносимой бездеятельности» и порою из высоких, а часто из самых обычных побуждений желали:

Труда со всеми сообща

И заодно с правопорядком.

На этой изнуряющей бездеятельности власть улавливала души, разные души, в разные ведомства, — разумеется, не только в III отделение. Отсюда отчасти шла деятельная административная и дипломатическая энергия позднего Грибоедова; отсюда начинается служба порядочного человека, князя Петра Андреевича Вяземского, приведшая его к должности товарища министра просвещения и ко многим поступкам, которых он сам бы устыдился у начала новой службы…

Между тем Бенкендорф звал в свое ведомство едва ли не «всех» и особенно рад был вчерашним вольнодумцам, которые — он знал — умнее, живее своих косноязычных антиподов, да и служить будут лучше, коли пошли. Как-то незамеченным остался красочный эпизод — приглашение в сотрудники III отделения не кого иного, как… Пушкина! «Бенкендорф… благосклонно предложил (Пушкину) средство ехать в армию. „Какое?“ — спросил Пушкин. Бенкендорф ответил: „Хотите, я вас определю в мою канцелярию и возьму с собой?“ — „В канцелярию III отделения?“ — „Разумеется“. Пушкин поблагодарил и отказался от этой милости»[30]

Заметим: этот разговор происходит в 1829 году, то есть как раз в тот период, когда III отделение искало «лучших людей».

С Дубельтом, по рассказам его родни, произошло вот что.

Согласившись на должность жандармского штаб-офицера в Твери, он случайно попал к Бенкендорфу во время болезни его штаб-офицера Сухарева, начал с временного замещения заболевшего, но так понравился шефу, что тот оставил способного полковника при себе.

Рассказам родни Дубельта нельзя, конечно, слишком доверять; полковник был очень хитер, ловок, и, может быть, успех его вовсе не является простой случайностью. Успокоив себя и других разговорами о том, что голубой мундир позволяет служить высоким идеалам, Дубельт мог задуматься о создании наилучших условий для наилучшего служения… Так или иначе, но летом 1830 года он уже близкий к Бенкендорфу человек, и к этому времени относится эпизод, доселе, кажется, неизвестный и для той ситуации до удивления характерный. Вероятно, по своей инициативе и, конечно, с одобрения высокого начальства, Дубельт пишет старинному другу Михаилу Федоровичу Орлову, сосланному в деревню и избежавшему Сибири только благодаря заступничеству перед царем родного брата, Алексея Орлова, влиятельного вельможи и будущего преемника Бенкендорфа (в архиве сохранилась жандармская копия ответного письма Орлова к Дубельту из деревни Милятино от 12 апреля 1830 года). Поскольку переписка чиновников III отделения не перлюстрировалась, то весьма вероятно, что копию представил сам Дубельт.

Вот письмо:

«Любезный Дубельт. Письмо твое от 30 мая получил. Я уже здесь, в Милятине, куда я возвратился очень недавно. После смерти Николая Николавевича[31] я жил с женой и детьми в Полтаве, где и теперь еще недели на три оставил жену мою, а детей привез сюда. Очень рад, мой друг, что ты счастлив и доволен своей участью. Твое честное и доброе сердце заслуживает счастья. Ты на дежурном деле зубы съел, и, следственно, полагаю, что Бенкендорф будет тобою доволен. Воейкову[32] я отвечаю нет! Не хочу выходить на поприще литературное и ни на какое! Мой век протек, и прошедшего не воротишь. Да мне и не к лицу, и не к летам, и не к политическому состоянию моему выходить на сцену и занимать публику собою. Я счастлив дома, в кругу семейства моего, и другого счастья не ищу. Меня почитают большим честолюбцем, а я более ничего как простой дворянин. Ты же знаешь, что дворяне наши, особливо те, которые меня окружают, не великие люди! Итак, оставьте меня в покое с вашими предложениями и поверьте мне, что с некоторою твердостью души можно быть счастливым, пахая землю, стережа овец и свиней и делая рюмки и стаканы из чистого хрусталя.

Анне Николаевне свидетельствую мое почтение и целую ее ручки. Тебя обнимаю от всего сердца и детей твоих также. Пиши ко мне почаще и будь уверен, что твои письма всегда получаемы мною будут радостно и с дружбою.

Твой друг Михаил Орлов»[33].

Письмо декабриста написано спокойно и достойно. Дубельт и Воейков, понятно, хотели и его вытащить на «общественное поприще», очевидно, апеллируя к уму и способностям опального генерала. Но не тут-то было! Старая закваска крепка. Орлов чувствует, откуда ветер дует, и отвечает «нет».

При этом, правда, Орлов верит в чистоту намерений старого товарища и радуется его счастью: очевидно, Дубельт в своем письме объяснил мотивы своего перехода в жандармы примерно так, как и в послании к жене. Возможно, декабрист на самом деле допускал в то время, что Дубельт сумеет облагородить свою должность, и не очень различал издалека, какова эта должность; но не исключено, что деликатный Орлов умолчал о некоторых появившихся у него сомнениях: заметим несколько раздраженный тон в конце послания — «оставьте меня в покое с вашими предложениями…»[34].

Заметим, однако, что жандармский полковник Дубельт и не думал обрывать знакомства прежних дней. Может быть, поэтому из опальных и полуопальных к нему расположен не один Орлов; знаменитый генерал Алексей Петрович Ермолов писал своему адъютанту Н. В. Шимановскому 22 февраля 1833 года, что Дубельт «…утешил меня письмом приятнейшим. Я научился быть осмотрительным и уже тому несколько лет, что подобного ему не приобрел знакомого. Поклонись от меня достойной супруге его. От человека моих лет может она выслушать, не краснея, справедливое приветствие. Я говорю, что очарователен прием ее; разговор ее не повторяет того, что слышу я от других; она не ищет высказаться, и не заметить ее невозможно»[35].

Именно такие люди, как Дубельт, очень нужны были Бенкендорфу. Без его связей и знакомств с бывшими кумирами он был бы менее ценен; дело, разумеется, не только в том, что при таких сотрудниках больше известно об их друзьях. Просто Дубельт лучше послужит, чем, например, его прежний начальник генерал Желтухин (впрочем, способности последнего тоже могут теперь развернуться, но на своем поприще).

Вот каким путем Леонтий Васильевич Дубельт стал жандармом; Анна Николаевна же в одном из первых писем (из лернеровских пачек) разговаривает с мужем так:

«Не оставь этого дела без внимания, прошу тебя. Все страждущие имеют право на наше участие и помощь. Тебе бог послал твое место именно для того, чтобы ты был всеобщим благодетелем…»

Дубельт уже настолько известен и влиятелен, что молодые смутьяны (вроде Герцена, Огарева), упоминая возведенного революцией на престол французского короля Луи-Филиипа, для маскировки от «всеслышащих ушей» именуют его «Леонтием Васильевичем»…

2

Теперь действующие лица, а также обстоятельства времени обрисованы — и можно углубиться в почтовые листки, доставлявшиеся раз в неделю или несколько чаще в Петербург из барского дома в селе Рыскине (недалеко от Вышнего Волочка, Выдропуска и других «радищевских станций» между Петербургом и Москвой). Письма идут дня четыре (пятого июля пришло письмо от первого), но «в распутицу за письмом не пошлешь», поэтому хорошо, что «жандарм твой из Москвы приехал сюда сейчас, и я с ним пишу это письмо»; однако штаб-офицеру корпуса жандармов угрожает трехдневный арест «не на хлебе и воде, а на бумаге и чернилах за то, что ваша дражайшая половина, то есть сожительница, проезжая Вышний Волочек, не получила от вас письма…».

Постепенно читающего обволакивает атмосфера медлительного усадебного быта далеких-далеких 30-х годов XIX века… «Обед и чай на балконе…», «Ливреи на медвежьем меху…», «Какая-то Анна Прокофьевна, гостящая вместе со Степаном Поликарповичем…», «Гуляние в саду, поднявши платье от мокроты и в калошах…», «Повар Павел, который не привык захаживать в дом с парадного крыльца», и «когда в торжественный день закрыли черный ход, то заблудился с шоколадом, коего ждали, в залах (смеху было)…», «На днях была очень холодная ночь, почти мороз; этим холодом выжало нежный, сладкий сок из молодых колосьев; сок потек по колосьям как мед; в колосьях те зерна, откуда вытек сок, пропали, народ говорит, что это сошла на рожь медовая роса» (к этому письму приложен рыскинский колос, «чтоб ты видел, как он хорош») — и, кстати, «цветник перед балконом сделан в честь твоей треугольной шляпы…».

Треугольная шляпа напоминает в рыскинской глуши о столичной службе. Пока что петербургское обзаведение полковника довольно убыточно и требует энергичного хозяйствования полковницы: «Машинька привезла мне счастье, только она приехала, и деньги появились, продала я ржи 60 четвертей за 930 рублей». Мужу тут же посылается 720 (с пояснением, что «по петербургскому курсу это 675 рублей», очевидно, ассигнациями — или 180 целковых). Оказывается, глава семьи «купил сани и заплатил 550 рублей ассигнациями». В этот момент (октябрь 1835 г.) у них еще «двадцать пять тысяч долгов», а 22 ноября того же года — «67 тысяч…».

Помещица прикупает земли к своим владениям Рыскино и Власово, властно руководит всеми финансами: тверские души и десятины — это ее приданое; мужу пишет: «Лева, ты не знаешь наших счетов». Она совсем не смущается «астрономическими долгами», явно ждет скорых больших поступлений и уверена в обеспеченном будущем двух сыновей (Николаю — 14, Михаилу — 3 года): «Наш малютка очень здоров, весел… каждый день становится милее. Даже мужики им любуются, а он совсем их не боится, и когда увидит мужика, особливо старосту нашего Евстигнея, которого встречает чаще других, то закричит от радости, и, указывая на его бороду, кричит „кис, кис“ и всем велит гладить его бороду и удивляется, что никто его только в этом случае не слушает. Тут он начинает привлекать к себе внимание старосты, станет делать перед ним все свои штуки и стрелять в него ппа!, чтоб он пугался, и начнет почти у его ног в землю кланяться (молиться богу). Потому что его все за это хвалят, то он думает, что и староста станет хвалить его; а штука-то ведь в том, что при мне Евстигней стоит вытянувшись и не смеет поиграть с ребенком, который, не понимая причины его бесчувственности и думая, что он не примечен старостою, потому сам не довольно любезен, всеми силами любезничает, хохочет, делает гримасы и проч., — умора на него смотреть».

Так выглядела семейная идиллия в середине июля 1835 года, в те самые дни, когда Пушкин (он жил тогда на Черной речке, на даче Миллера) ждал ответа на письмо к графу Бенкендорфу с просьбой о позволении удалиться на три-четыре года в деревню.

Впрочем, и здесь, в Рыскине, не хлебом единым сыты хозяева. В Петербург отправляются 4 тома «Adéle et Theodore» для возвращения Плюшару: книгоиздатель является библиотекарем помещичьих усадеб. Дубельту напоминается, что «28 июня истекает билет Плюшару, надо снова абонироваться». Кстати, Анна Николаевна не только читательница, но и автор.

30 мая 1833 года. «Ты пишешь, что тебе пришлют для корректуры листы моего романа „Думаю я про себя“, — пожалуйста, поправляй осторожно, чтоб не исправить навыворот. Это перевод с английского, II том оригинальный, аглицкий, у Смирдина».

Через месяц с небольшим мы узнаем, что помещица дает советы и по издательской части: ее перевод вышел, но, видимо, худо расходится. «Надо просто делать, как делают другие: объявить самому в газетах на свой счет да самому и похвалить; по крайней мере, хоть объявлять почаще. Надо раздать и книгопродавцам; и на буксир потянуть Андрея Глазунова, нашего приятеля». Тут уже ясна надежда жены на возрастающее влияние супруга (последние строки отчеркнуты дубельтовским карандашом, то есть приняты к сведению для дела).

В литературном мире не один книготорговец Андрей Глазунов — приятель.

24 июля 1833 года. «Благодарю тебя, дружочек, за письма твои из Гатчины и Красного Села. Описание кадетского праздника, которое вы сочинили с Гречем, прекрасно; только мне не нравятся эти слова в конце: „Приидите и узрите!“»

Оказывается, и Дубельт попал в сочинители да еще выступал совместно с таким профессионалом, как Николай Греч!

С годами он все больше и чаще вникает в литературные дела, и в своем ведомстве — один из самых просвещенных.

«Многие упрямые русские, — записывает позже Дубельт в дневнике, — жалуются на просвещение и говорят: „Вот до чего доводит оно!“ Я с ними не согласен. Тут не просвещение виновато, а недостаток истинного просвещения… Граф Бенкендорф, граф Канкрин, граф Орлов, граф Киселев, граф Блудов, граф Адлерберг люди очень просвещенные, а разве просвещение сделало их худыми людьми?»

«Ложное просвещение» Дубельт не принимал ни за какие красоты и достоинства:

«Я ничего не читал прекраснее этой статьи. Статья безусловно прекрасна, но будет ли существенная польза, если ее напечатают?» — так аттестует он представленную ему на просмотр рукопись В. А. Жуковского о ранней русской истории — и заканчивает: «Сочинитель статьи останавливается и, описав темные времена быта России, не хочет говорить о ее светлом времени — жаль!»

Статья не пошла в печать, по при этом с Жуковским сохранились весьма добрые отношения: поэт в письмах называл Дубельта «дядюшкой», посвятил ему стихи.

С Пушкиным отношения были похуже. Первый документ, подписанный Дубельтом для сведения «Его Высокоблагородия камер-юнкера Пушкина», отражает ситуацию как будто вполне мирную, благодушную:

«Л. В. Дубельт — Пушкину

4 марта 1834 г. Петербург

УПРАВЛЕНИЕ

ЖАНДАРМСКОГО КОРПУСА

Отделение 2.

С.-Петербург

Марта 4-го дня 1834

№ 1064

Милостивый государь Александр Сергеевич!

Шеф жандармов, командующий императорскою главною квартирою г-н генерал-адъютант граф Бенкендорф, получив письмо Вашего высокоблагородия от 27 февраля, поручил мне вас уведомить, что он сообщил г-ну действительному тайному советнику Сперанскому о высочайшем соизволении, чтобы сочиненная вами история Пугачева напечатана была в одной из подведомственных ему типографий.

Исполняя сим приказание его сиятельства графа Александра Христофоровича, имею честь быть с отличным почтением и преданностию вашим,

милостивый государь, покорнейшим слугою

Л. Дубельт».

На другой день Пушкин вежливо благодарит «милостивого государя Леонтия Васильевича» за сделанное уведомление.

Однако главные события во взаимоотношениях полковника жандармов и камер-юнкера не отражены в каких-либо письменных документах. В ту пору Дубельт еще не в том ранге, чтобы делать поэту официальные упреки и выговоры (для того — Бенкендорф и Мордвинов), но он именно в той должности, которая позволяет передавать благодарности и благодушно подсматривать, подслушивать.

«Никогда, никакой полиции не давалось распоряжения иметь за Вами надзор», — заверяет Пушкина шеф жандармов. А век спустя выйдет книжка «Пушкин под тайным надзором», в значительной степени состоящая из документов, собранных и представленных людьми Дубельта, и совсем недавно откроется, что даже после смерти Пушкина забыли отменить тайное распоряжение о надзоре за ним (вспомнили и отменили в 1875 году!).

По-видимому, Александр Сергеевич не шел на сближение с Леонтием Васильевичем, последний же вместе с Бенкендорфом не любил поэта, уверенный в его ложном направлении (то есть со всеми утверждениями о гениальности Пушкина, конечно, с жаром соглашался, но «прекрасное не всегда полезное…»). Когда Николай Полевой попросился в архивы, чтобы заняться историей Петра I, ему было отказано, так как над этим трудился в ту пору Пушкин. Утешая Полевого, Дубельт косвенно задел Пушкина:

«Не скрою от вас, милостивый государь, что и по моему мнению посещение архивов не может заключать в себе особенной для вас важности, ибо ближайшее рассмотрение многих ваших творений убеждает меня в том, что, обладая в такой степени умом просвещенным и познаниями глубокими, вы не можете иметь необходимой надобности прибегать к подобным вспомогательным средствам»[36]. (Читая эти строки, автор данной работы не мог удержаться от злорадного размышления, что, изучая потаенные письма Дубельта, он в какой-то степени мстит покойному генералу за недооценку архивных изысканий.)

Слух о том, будто Бенкендорф и Дубельт послали «не туда» жандармов, обязанных помешать последней дуэли Пушкина, разнесся давно. Позже выяснили, что сведения шли от близкого окружения шефа жандармов, и это увеличивает правдоподобность легенды…

После смерти Пушкина именно Дубельту поручается произвести в бумагах «посмертный обыск», и Жуковский, который также разбирал рукописи поэта, оказался в щекотливом положении — в соседстве с жандармом, хотя бы и с «дядюшкой жандармом». Жуковский пытался протестовать и особенно огорчился, когда узнал, что архив покойного поэта предлагается осматривать в кабинете Бенкендорфа: явное недоверие к Жуковскому, намек, что бумаги могут «пропасть», — все это было слишком очевидно. Жуковский написал шефу жандармов:

«В(аше) С(иятельство), можете быть уверены, что я к этим бумагам, однако, не прикоснусь… Они будут самим генералом Дубельтом со стола в кабинете Пушкина положены в сундук; этот сундук будет перевезен его же чиновником ко мне, запечатанный его и моею печатью. Эти печати будут сниматься при начале каждого разбора и будут налагаемы снова самим генералом всякий раз, как скоро генералу будет нужно удалиться. Следовательно, за верность их сохранения ручаться можно».

Бенкендорф должен был уступить, работа по разбору велась на квартире Жуковского, и Дубельт три недели читал интимнейшую переписку Пушкина, метил красными чернилами его рукописи и попутно донес все же на Жуковского, что тот забрал с собою какие-то бумаги (Жуковский гневно объяснил, что не было приказано обыскивать Наталью Николаевну, и он поэтому вернул ей письма, написанные ее рукой).

За три недели «чтения Пушкина», во время которого (как установил М. А. Цявловский) Дубельт в основном изучал прозу и письма, явно без интереса заглядывая в стихи, — в это время, можно ручаться, генерал сохранял приличествующее ситуации деловое, скорбное выражение и не раз говорил Жуковскому нечто лестное о покойном.

Разумеется, с воспитателем наследника Жуковским разговор совсем не тот, что с издателем Краевским. Дело было уже после смерти Пушкина:

«Что это, голубчик, вы затеяли, к чему у вас потянулся ряд неизданных сочинений Пушкина? Э-эх, голубчик, никому-то не нужен ваш Пушкин… Довольно этой дряни сочинений-то вашего Пушкина при жизни его напечатано, чтобы продолжать и по смерти его отыскивать „неизданные“ его творения да и печатать их! Не хорошо, любезнейший Андрей Александрович, не хорошо»[37].

Суровый разговор с Краевским, однако, был еще не самым суровым. Булгарина, хотя и именовавшего себя Фаддеем Дубельтовичем, случалось в угол на колени ставить; впрочем, после отеческого наказания легче было заслужить прощение.

Литературная и другая служба Дубельта только начиналась, и, как видно, очень успешно. 5 июня 1835 года приносят в Рыскино известие, что полковник Дубельт уже не полковник, а генерал-майор и начальник штаба корпуса жандармов. В корпусе же этом значится, согласно отчету, составленному самим Дубельтом, — «генералов — 6, штаб-офицеров — 81, обер-офицеров — 169, унтер-офицеров — 453, музыкантов — 26, рядовых — 2940, нестроевых — 175, лошадей строевых — 3340».

Над ним только Александр Мордвинов, управляющий III отделением, а над Мордвиновым — Бенкендорф…

«Твое производство, милый Лева, разумеется, нас всех очень обрадовало. Сначала решила, что шутка — надпись „ее превосходительству“, потом — радость, поздравления. Твои лета, наконец, ты на своем месте; в новом твоем звании ты можешь быть еще полезнее и еще более предаваться своей склонности быть общим благодетелем. Что до меня касается, я чувствую себя как в чужом пиру, в похмелье. Мне смешно, что и на меня простирается твое возвышение, когда я чуть ни душой, ни телом не виновна. За себя я рада только тому, что, может быть, мужики и люди будут больше слушаться».

Через 4 дня:

«Ты спрашиваешь, рады ли мы, что ты произведен? Разумеется, это очень весело. Тем более, что и доход твой прибавится. Только при сей вернейшей оказии не премину напомнить о данном мне обещании: не позволять себе ни внутренне, ни наружно не гордиться, не чваниться и быть всегда добрым, милым Левою и не портиться никогда; и на меня не кричать и не сердиться, если что скажу не по тебе. Не надо никогда забывать, что как бы мы ни возвышались, и все-таки над нами бог, который выше нас всех… Будем же скромны и смиренны, без унижения, но с чувствами истинно христианскими. Поговорим об этом хорошенько, когда увидимся…

Детям бы надо было тебя поздравить; ведь ты не взыскательный отец, а между тем уверена, что они рады твоему производству, право, больше тебя самого. Впрочем, вот пустая страница, пусть напишут строчки по две» (и далее детской рукой «Chér Papa, Je vous félicite de tout mon coeur»[38]).

Генеральское звание и жандармская должность рыскинского барина производят соответствующее впечатление на окружающих:

«Люди рады, и кто удостоился поцеловать у меня руку, у тех от внутреннего волнения дрожали руки. Я здесь точно окружена своим семейством: все в глаза мне смотрят, и от этого, правда, я немного избалована. Даже в Выдропуске как мне обрадовались; даже в Волочке почтмейстер прибежал мне представиться…»

3

Жизнь сложилась счастливо, а стоило судьбе чуть-чуть подать в сторону — и могла выпасть ссылка, опала или грустное затухание, как, например, у Михаила и Катерины Орловых, о которых Дубельты не забывают. 22 ноября 1835 года генеральша Анна Николаевна сообщает мужу о своем огорчении при известии об ударе у Катерины Николаевны Орловой: «Вот до чего доводят душевные страдания! Она еще не так стара и притом не полна и не полнокровна, а имела удар. Ведь и отец ее умер от удара, и удар этот причинили ему душевные огорчения».

Одна дочь генерала Раевского за декабристом Орловым, другая — в Сибири, за декабристом Волконским. Сын Александр без службы, в опале… Однако именно к концу столь счастливого для Дубельтов 1835 года открывается, что и жандармский генерал не весел:

9 ноября 1835 года. «Как меня огорчает и пугает грусть твоя, Левочка. Ты пишешь, что тебе все не мило и так грустно, что хоть в воду броситься. Отчего же так, милый друг мой? Пожалуйста, не откажи мне в моей просьбе: пошарь у себя в душе и напиши мне, отчего ты так печален? Ежели от меня зависит, я все сделаю, чтобы тебя успокоить».

Отчего же грустно генералу? Может быть, это так, мимолетное облачко или просто рисовка, продолжение старой темы — о благородном, но тяжелом труде в III отделении? По-видимому, не без того. Еще не раз, будто споря с кем-то, хотя никто не возражает, или же подбадривая сами себя, Дубельты пишут о необходимости трудиться на благо людей, не ожидая от них благодарности…

Но, кажется, это не единственный источник грусти.

«Дубельт — лицо оригинальное, он, наверное, умнее всего третьего и всех трех отделений собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттененное длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу, ясно свидетельствовали, что много страстей боролись в этой груди, прежде чем голубой мундир победил или, лучше, накрыл все, что там было».

Герцен неплохо знал, а еще лучше чувствовал Дубельта. Мундир «накрыл все, что там было», но время от времени «накрытое» оживало и беспокоило: уж слишком умен был, чтобы самого себя во всем уговорить.

Не поэтому ли заносил в дневник, для себя:

«Желал бы, чтоб мое сердце всегда было полно смирения… желаю невозможного — но желаю! Пусть небо накажет меня годами страдания за минуту, в которую умышленно оскорблю ближнего… Страсти должны не счастливить, а разрабатывать душу. Делайте — что и как можете, только делайте добро; а что есть добро, спрашивайте у совести».

Между прочим, выписал из Сенеки:

«О мои друзья! Нет более друзей!»

Известно, что генерал очень любил детей — «сирот или детей бедных родителей в особенности», много лет был попечителем петербургской детской больницы и Демидовского дома призрения трудящихся. Подчиненных ему мелких филеров бил по щекам и любил выдавать им вознаграждение в 30 копеек (или рублей, т. е. сребреников).

Мы отнюдь не собираемся рисовать кающегося, раздираемого сомнениями жандарма. Все разговоры, записи и только что приведенные анекдоты вполне умещаются в том «голубом образе», которым полковник Дубельт некогда убеждал жену: «Действуя открыто… не буду ли я тогда достоин уважения, не будет ли место мое самым отличным, самым благородным?» Но кое-что в его грусти и вежливости (о которой еще речь впереди) — все же от «ума». Противоречия будут преодолены, служба будет все успешнее, но и грусть не уйдет… Эта грусть крупного жандарма 30–60-х годов XIX века — явление индивидуальное и социальное, XIX век с его психологиями, мудрствованиями, сомнениями, всей этой западной накипью, каковая изгонялась и преследовалась Дубельтом и его коллегами, — этот век все же незримо отравлял и самых важных гонителей: они порою грустили, отчего, впрочем, служили еще лучше…

С 1835 года по 1849-й из переписки Дубельтов сохранились лишь несколько разрозненных листков: очевидно, часть писем затерялась; к тому же до конца 1840-х Анна Дубельт подолгу проживала с мужем в столице, и писать письма было ни к чему. Однако на склоне лет она окончательно решается на «рыскинское заточение», дабы поправить здоровье и присмотреть за хозяйством. Более ¾ всех сохранившихся писем относится именно к этому периоду.

Ситуация как будто та же, что и прежде. Один корреспондент — государственный человек, генерал, другой — хозяйственная, энергичная, шумная, неглупая «госпожа Ларина» («я такая огромная, как монумент, и рука у меня ужасно большая»).

Но все же 14 лет минуло — и многое переменилось. Дети выросли и вышли в офицеры, император Николай собирается праздновать 25-летие своего царствования. Бенкендорфа уже нет в живых — на его месте граф Алексей Федорович Орлов, родной брат декабриста. Однако еще при первом шефе случилось событие, благодаря которому Леонтий Васильевич из третьей персоны стал второй.

В первом из сохранившихся писем (1833 г.) Анна Николаевна, как известно, укоряла мужа: «Отчего А. Н. Мордвинов выигрывает — смелостию». Пройдет 6 лет — и Мордвинов навлечет на себя гнев государя, которому доложили, что в альманахе «Сто русских литераторов» помещен портрет декабриста, «государственного преступника», Александра Бестужева-Марлинского. Мордвинов был смещен, и через несколько дней, 24 марта 1839 года, управляющим III отделением, с сохранением должности начальника штаба корпуса жандармов, был назначен Дубельт. Кроме того, он стал еще членом главного управления цензуры и секретного комитета о раскольниках. Слух о том, что тут «не обошлось без интриги» и царю доложили, чтобы скинуть Мордвинова, распространился сразу. Но мы не имеем доказательств — да их и мудрено найти: в таких делах главное говорится изустно. Во всяком случае, для Бенкендорфа Дубельт — более свой человек, чем Мордвинов, и шеф был доволен[39]. Дубельт же занял одну из главнейших должностей империи, возложившую на него обязанности и почтившую правом отныне вникать во «все и вся». Разумеется, шеф жандармов — выше, но именно поэтому он не станет углубляться в подробности, доверит их Дубельту (Алексей Орлов был к тому же ленивее своего предтечи: когда при нем заговорили о Гоголе — уже тогда авторе «Ревизора» и «Мертвых душ», — он спросил: «Что за Гоголь?»; Бенкендорф-то знал, а Дубельт и получше его знал, «что за Гоголь»). Вскоре после нового назначения Дубельт поздравит высшего начальника с днем ангела, преподнесет подарок и записку: «Пусть прилагаемый портфель лежит на Вашем рабочем столе и напоминает Вашему сиятельству, что во мне Вы имеете верного, крепостного Вам человека, который никогда не забудет Вашего добра и сделанных ему благодеяний».

С тех пор управление III отделением выглядело так:

«Бенкендорф благосклонно улыбнулся и отправился к посетителям. Он очень мало говорил с ними, брал просьбу, бросал в нее взгляд, потом отдавал Дубельту, прерывая замечания просителей той же грациозно-снисходительной улыбкой. Месяцы целые эти люди обдумывали и приготовлялись к этому свиданию, от которого зависит честь, состояние, семья; сколько труда, усилий было употреблено ими, прежде чем их приняли, сколько раз стучались они в запертую дверь, отгоняемые жандармом или швейцаром! И как, должно быть, щемящи, велики нужды, которые привели их к начальнику тайной полиции; вероятно, предварительно были исчерпаны все законные пути — а человек этот отделывается общими местами, и, по всей вероятности, какой-нибудь столоначальник положит какое-нибудь решение, чтобы сдать дело в какую-нибудь другую канцелярию. И чем он так озабочен, куда торопится?

Когда Бенкендорф подошел к старику с медалями, тот стал на колени и вымолвил:

— Ваше сиятельство, взойдите в мое положение.

— Что за мерзость! — закричал граф. — Вы позорите ваши медали!

И, полный благородного негодования, он прошел мимо, не взяв его просьбы. Старик тихо поднялся, его стеклянный взгляд выражал ужас и помешательство, нижняя губа дрожала, он что-то лепетал.

Как эти люди бесчеловечны, когда на них находит каприз быть человечными!

Дубельт подошел к старику, взял просьбу и сказал:

— Зачем это вы, в самом деле? Ну, давайте вашу просьбу, я пересмотрю.

Бенкендорф уехал к государю» («Былое и думы»).

Дубельт хорошо и верно служит своему государю, убежденный, что «в России все, от царя до мужика, на своем месте, следовательно, все в порядке»; ему только не нравятся заграничные поездки царя и шефа, и, прощаясь, Дубельт на всякий случай кладет в коляску Бенкендорфа пару заряженных пистолетов.

Судя по дневнику, у генерала из сильнейших мира того вызывал неприязнь только великий князь Михаил Павлович. Дубельту не нравится, как тот муштрует молодых военных (среди них — младший Дубельт), но в 1849 году Михаила Павловича не стало. Впрочем, как-то очень быстро уходят в могилу и многие из старых подопечных — Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Белинский, Гоголь… Один современник считал главными координатами, определяющими географическое положение Петербургского университета, «в двух верстах от графа Орлова и генерала Дубельта и в одной от Петропавловской крепости»; другой помнил, как некий профессор вставал при имени Дубельта: «А вдруг донесут, что я был непочтителен к такому лицу».

Вся Европа 1848–1849 годов охвачена мятежами, вся — кроме Англии и России. В России — тишина, и если петербургская нервная суета еще может вывести из равновесия, то

…Там, во глубине России,

Там вековая тишина.

К своему 30-летию старший сын Николай Дубельт получает от матери подарок — деревню Власово. Дубельт-отец несколько уязвлен: почему только «от матери»?

«Дорогой Левочка… не мой, а наш подарок. Если бы не твои милости и не было бы детям нашим такого великолепного от тебя содержания, я бы не могла прибавить столько имения, что почти удвоила полученное от батюшки наследство. Если бы ты не был так щедр и милостив к сыновьям нашим, я бы должна была их поддерживать, и тогда не из чего было бы мне прикупать имений».

По всему видно — за 14 лет дела серьезно улучшились. Однако при растущих доходах — соответственные расходы:

5 мая 1849 года. «Скажи, пожалуйста, Левочка, неужели и теперь будет у тебя выходить до 1000 рублей серебром в месяц… Уж конечно ты убавил лошадей и людей… Жаль, Левочка, что ты изубытчился так много».

1000 рублей в месяц — 12 000 в год (т. е. примерно 800 крестьянских оброков). Только в Новоторжском уезде у Анны Дубельт — 600 душ, а всего — более 1200.

«Дорогой Левочка. Потешь меня, скажи мне что-нибудь о доходах твоих нынешнего года с золотых приисков: сколько ты получил и сколько уплатил из долгов своих?»

Кроме имений и приисков они владеют дачами близ столицы, которые регулярно сдают разным высоким нанимателям — например, графу Апраксину. Весьма любопытен связанный с этим последним вполне министерский меморандум, посланный Анной Николаевной мужу 10 июля 1850 года и вводящий читателей отчасти в мир «Мертвых душ», отчасти в атмосферу пьес Сухово-Кобылина:

«Николинька пишет, что граф Апраксин хочет купить нашу петергофскую дачу, чему я очень рада, и прошу тебя, мой друг бесценный, не дорожись, а возьми цену умеренную. Хорошо, если бы он дал 12 т. руб. сер., но я думаю, он этого не даст; то согласись взять 10 т. р. серебром — только чистыми деньгами, а не векселями и никакими сделками. У графа Апраксина деньги не верны; до тех пор только и можно от него что-нибудь получить, пока купчая не подписана; и потому, прошу тебя, не подписывай купчей, не получив всех денег сполна. Разумеется, издержки по купчей должны быть за его счет. Если же ты не имеешь довольно твердости и на себя не надеешься, что получишь все деньги сполна до подписаний купчей, то подожди меня, когда я приеду, а я уж нашей дачи без денег не отдам. Граф Апраксин станет меньше давать на том основании, что он дачу переделал; но ведь мы его не просили и не принуждали; на то была его собственная воля, и теперь его же выгода купить нашу дачу, потому что тогда все переделки останутся в его же пользу. Другие бы, на нашем месте, запросили у него бог знает сколько, потому что ему не захочется потерять своих переделок. А тут 10 т. р. сер., цена самая умеренная, потому что дача нам самим стоит 40 тыс. руб. ассигнациями».

Итак, 30 тысяч рублей в год от службы плюс 1200 тверских душ (примерно 20 тысяч) плюс доходные земли в провинции и дачи близ столицы, плюс проценты с золотых приисков; общая сумма доходов и расходов отсюда не видна, но вряд ли она превышала 100 тысяч рублей. Бывали, разумеется, состояния и более значительные. Старую графиню Браницкую, племянницу Потемкина, спрашивали, сколько у нее денег; она же отвечала: «Не могу сказать, но, кажись, 28 миллионов будет». В год утверждения Дубельта в должности начальника III отделения граф Завадовский потратил на отделку петербургского дома два миллиона рублей ассигнациями. Однако силу Дубельта должно измерять не столько в золотых, сколько в «голубых» полицейских единицах… Обратим внимание на разнообразие денежных поступлений: земли, крепостные, служба, акции (золотопромышленная компания, разумеется, весьма заинтересована в таком акционере, как Дубельт: это уже «отблеск» его должности).

В эти годы письма Дубельтов переполнены наименованиями отличных вещей — съедобных и несъедобных. Ассортимент за 14 лет очень расширился и, возможно, порадовал бы своей причудливостью самого Николая Васильевича Гоголя. Товары городские явно преобладают, но и деревня регулярно освежает стол и дом начальника III отделения.

«ВЕДОМОСТЬ

Всем благодеяниям и милостям пресветлейшего, высокоименитого и высокомощного Леонтия Васильевича Дубельта к покорной его супружнице деревенской жительнице и помещице Вышневолоцкого уезда Анне Николаевой дочери.

1. Английская библия.

2. Календарь на следующий год.

3. Ящик чаю.

4. «  ».

5. Денег 144 рубля.

6. Денег 144 (рубля) серебром.

7. Винограду бочонок.

8. Икры огромный кусок.

9. Свежей икры бочонок.

10. Миногов бочонок.

11. Сардинок 6 ящиков.

12. Колбасы 6 миллионов сортов и штук.

13. Осетрины полрыбы.

14. Ряпушки копченой сотня.

15. Душистого мыла 9 кусков.

16. Подробная карта Тверской губернии.

17. Две подробные карты Швейцарии.

18. Подробное описание Швейцарии, Франции.

19. Дюжина великолепных перчаток.

20. Памятная книжка на следующий год.

21. Альманах Готский.

22. Девять коробок с чинеными перьями.

23. Бесконечное количество книжек почтовой бумаги».

Деревня отвечает на этот сгусток отечественного импорта «тремя корзинами с яблоками и тюком картофеля, белого, чистого, как жемчуг, но жемчуг огромных размеров для жемчуга» (гоголевский слог!), и требует тут же «помаду á la fleur d’orange для моей седой головы» да похваливает присланный с жандармами ананас, «который хотя немножко с одной стороны заплесневел, но это ничего, можно обтереть».

Когда-то трудной проблемой была покупка саней за 500 рублей — теперь из деревни Дубельт может получить неожиданные 900 рублей: «Закажи, Левочка, новый дорожный дормез: ты свой отдал Николиньке, а сам остался в пригородской карете».

У помещицы Дубельт есть еще время порассуждать о том, что отправленная мужу «дюжина полотенцев — толстоваты, но тонкое полотенце не так в себя воду вбирает»; и о том, что лучше бы Леонтий Васильевич присылал деньги не сторублевками, а помельче, хотя «всегда мелкие бумажки ужасно грязны и изорваны, а твои, бывало, новенькие, загляденье как хороши!»

По-видимому, генерал Дубельт любил блеснуть перед гостями своими кушаньями — «только что из вотчины». Тут он мог перещеголять многих более богатых и знатных, которые легко приобретали все что угодно, у самых дорогих поставщиков столицы, — но не у всех же имения за несколько сотен верст, а из-под Тамбова, Курска или Херсона мудрено доставить свежий товар или хотя бы «заплесневелый с одной стороны»; к тому же не каждому даны жандармы в мирном качестве курьеров и разносчиков…

Сравнивая Москву и Петербург, Герцен заметил: «…Москвичи плачут о том, что в Рязани голод, а петербуржцы не плачут об этом, потому что они и не подозревают о существовании Рязани, а если и имеют темное понятие о внутренних губерниях, то, наверное, не знают, что там хлеб едят».

Дубельт знал, по должности, о существовании как Рязани, так и вышневолоцких крестьян, но вдруг по-петербургски забывался и требовал, чтобы мужики доставили ему, к примеру, 100 пар рябчиков. Тут Анна Николаевна напоминала, что мужики рябчиков не разводят и разорятся, гоняясь за ними, — «рябчики будут за мой счет, чтобы не умереть тебе с голоду…».

Дубельты богатели, но неспокойно, суеверно богатели.

«Богу неугодно, чтобы я очень разбогатела, и все посылает мне небольшие неудачи, чтобы я жила посмирнее и поскромнее; на мельницу ветер дует все от дома, хотя ее и переносят; хлеб продам и через две недели, много через два, три месяца, вдруг цена поднимется вдвое или втрое».

Жандармы, развозящие дубельтовские письма, посылки и прочее, также тревожат помещицу, в молодые годы не так понимавшую роль голубого мундира:

«Скажу тебе, Левочка, что есть одно обстоятельство, которое меня немного беспокоит. Николинька мне сказывал, что к его обозу ты хотел прикрепить жандарма. Вот я и боюсь, чтобы тебе за это не было какой неприятности. Поедет обоз по Варшавскому шоссе; кто-нибудь увидит жандарма при обозе, спросит, донесет об этом — беда! — уж ежели и дал ты жандарма, то уж графу своему скажи, чтобы в случае он мог постоять за тебя. Впрочем, ты, конечно, сам лучше знаешь, как поступить, только признаюсь тебе, что меня этот жандарм при обозе как-то порядочно беспокоит».

Ей не нравится, что у «сына Мишиньки» прихоть «вести с собою на Кавказ повара (на 60 р. серебром в месяц)… Если Мишинька надеется, что я отдам ему своего Фому, то я сделать этого не могу, потому что Фома необходим для моего спокойствия и здоровья.

Что наши дети за принцы?..»

В другом послании: «Ты говоришь, Левочка, что дай бог, чтоб Мишинька помнил, что он только Дубельт, а не герцог Девонширский».

Генерал и крупный начальник боится зарваться. Он знает, что ходят слухи о больших взятках, им получаемых, и о секретной его доле в доходах крупного игорного дома. Правда, когда граф Потоцкий, пытаясь избавиться от пензенской ссылки, предложил Дубельту 200 тысяч рублей, то получил отказ; про это было сообщено Николаю I, который будто бы велел передать Потоцкому, что не только у графа, но и у него, царя, нет достаточных денег, чтобы подкупить Дубельта.

Вопрос о том, брал ли Дубельт, не решен. Кажется, не брал. Но есть такой термин, удачно введенный в научный оборот ленинградским пушкинистом В. Э. Вацуро: «социальная репутация». Дубельт стоял во главе учреждения чрезвычайно бесконтрольного и так легко мог бы сделать то, что делали тысячи, — брать… Отсюда — репутация. Да, если не брал, то, может быть, это плохо: лучше, если бы брал (Герцен говорил, что в России жить было бы невозможно, если бы чиновники не брали взяток и всегда строго исполняли приказанное). Во всяком случае, Дубельту не раз приходилось объясняться в том роде, как он сделал это однажды в записке на имя шефа жандармов Орлова:

«В журнале „Le Corsaire Satan“ („Сатанинский корсар“) (1846) напечатана статья, что мой отец был еврей и доктор; что я был замешан в происшествии 14 декабря 1825 года, что в III отделении я сделал незначительные упущения по части цензуры, но неведомо как, за эту сделанную ошибку уволен от службы Мордвинов; что моя справедливость падает всегда на ту сторону, где больше денег; что я даю двум сыновьям по 30 тысяч руб. содержания, а молодой артистке 50 тысяч — и все это из получаемого мною жалованья 30 тысяч рублей в год.

Я хочу завести процесс издателю этого журнала и доказать ему, что отец мой был не жид, а русский дворянин и гусарский ротмистр; что в происшествии 14 декабря я не был замешан, а, напротив, считал и считаю таких рыцарей сумасшедшими, и был бы не здесь, а там, где должно быть господину издателю; что цензурную ошибку сделал не я, а Мордвинов, что у нас в канцелярии всегда защищались и защищаются только люди неимущие, с которых если бы и хотел, то нечего взять; что сыновьям даю я не по 30, а по 3 тысячи рублей, и то не из жалованья, а из наследственных 1200 душ и т. д.

Как, ваше сиятельство, мне посоветуете?»

На полях записано рукою Орлова: «Я государю императору показывал, и он изволил сказать, чтоб не обращать внимания на эти подлости, презирать, как он сам презирает»[40].

Записка занятная как по тону и фактам, так и по отзыву о «сумасшедших рыцарях» — старых сослуживцах, третий десяток лет живущих и умирающих в изгнании. Среди них, между прочим, и родной брат нового шефа жандармов, бывший приятель и корреспондент Дубельта. Михаила Федоровича уже четыре года не было в живых к этому времени.

Итак, служба идет вперед, но слишком уж многие блага прямо или косвенно приносит Дубельтам эта служба. И только бы не потерять все в один миг, как это случилось с прежним начальником Мордвиновым!

4

23 января 1849 года. «Как мне жаль, Левочка, что у тебя в канцелярии случилась такая непрнятность и ты так огорчен ею. Неужели нельзя отыскать, кто это сделал? Ты пишешь, мой ангел, что похититель представил их как доказательство, что из III отделения можно получить за деньги какую хочешь бумагу. Ну, так если известно, куда были представлены бумаги, то не может же быть, чтобы там приняли их от неизвестного. Как мне жаль тебя, Левочка, что при всех трудах твоих ты более видишь горя, чем радости… Ведь ты не виноват в этой покраже; а если есть злодеи на свете, не ты тому причиною. Невозможно, чтобы тебя винили в этом случае, а если не винят те, от кого ты зависишь, то до других какое дело… Эти неприятности доказывают, что у тебя есть враги; а это не мудрено, потому что всякий злой и дурной человек будет тебе непременно врагом именно оттого, что ты не похож на него. Следовательно, как дурных людей на свете много, и врагов должно быть у тебя довольно… Конечно, такая неприятность очень тяжела, особенно при твоей чувствительности; и все-таки здоровье всего дороже… Но чем тебе помочь, Левочка? Без службы ты соскучишь, а служба другого рода будет не по тебе… А тут ты уж не только привык, но даже прирос».

Двадцать лет прошло с тех пор, как Анна Николаевна писала «не будь жандармом». Теперь же — «будь только жандармом». Все те же идеи, с которых начиналось это поприще, — только давно привычные, затвердевшие и все более недоступные сомнениям.

Неприятная для Дубельтов история состояла вот в чем.

Некто послал по почте образчик царской резолюции насчет разгромленного Кирилло-Мефодиевского общества (Костомаров, Шевченко и др.); при этом доказывалось, что в III отделении все, даже секретный царский документ, можно купить за деньги. Дубельт вел розыск, одновременно потребовав, чтобы в его ведомстве была произведена строгая ревизия.

Через две недели, 10 февраля 1849 года. «Скажи, пожалуйста, отчего до сих пор не можно открыть похитителя? Ты такие трудные делал открытия; а это, кажется, еще легче. Ведь не птицей же вылетели бумаги из шкафа. Кто-нибудь вынул их. — Не собачка принесла их в доказательство, что за деньги можно достать из III отделения какую хочешь бумагу! Вспомни, что терпел Христос от людей и как он молился за своих распинателей. Это неминуемая участь людей отличных — терпеть от негодяев. Мудрено ли, что на твоем месте ты нажил врагов? Еще я удивляюсь, что у тебя их так мало. Ты говоришь, Левочка, что все огорчения твои от службы. Служба потому доставляет тебе все неприятности, что ты исключительно занят ею. Займись одним хозяйством, только одно хозяйство и будет наводить тебе неприятности… Займись торговлей, все твои неприятности будут от торговли; займись поэзией, сочинениями, ученостью, все твои огорчения проистекут от этих источников… Конечно, при твоем самолюбии, при твоей чувствительности, при том убеждении, что ты всего себя посвятил службе, — оно очень больно! Но здоровье всего дороже. Извини меня, Левочка, что я надоедаю тебе моими рассуждениями. Ты скажешь: „Хорошо тебе толковать, как ты не имеешь III отделения на руках и не отвечаешь ни за что, никому, ни в чем, что бы ни случилось в твоем хозяйстве!“ Это правда, что участь русского помещика самая завидная на земле; но согласись, что и у меня есть огорчения: у меня есть муж, есть дети, а я всегда одна! Твое место навлекает тебе неприятности, но зато каким ты пользуешься почетом и влиянием. Ведь не то бы было, если б ты был дивизионный начальник какой-нибудь пехотной дивизии. Вот уже и утешение. На своем месте ты видишь другую сторону людей, это правда; но сколько ты можешь делать добра; разве это не утешение? Ты трудишься неимоверно; но также подумай, Левочка, что почести и выгоды жизни не достаются даром тому, кто не родился в парче и бархате. Сын вельможи, если он чуть порядочный человек, летит на своем поприще легко и весело. Но тот, который летит вверх, поддерживаемый только самим собой, тот на каждой ступени этой лестницы обтирает пот с лица. Зато помни пословицу: тише едешь — дальше будешь».

На этот раз все обошлось, злоумышленник был найден: им оказался Петров, который сначала донес на Кирилло-Мефодиевское общество, а затем пожелал служить в III отделении, но почему-то получил от Дубельта отказ. Доносчик пытался мстить, но попал в крепость.

Ревизия III отделения, проведенная знаменитым «инквизитором» 1830–1860 годов Александром Федоровичем Голицыным, сошла хорошо, и Дубельту давали Александровскую ленту, а он красиво отказывался, так как, мол, «не выслужил еще законного срока от предыдущей награды». В общем, в верхах были довольны друг другом, но управляющий III отделением, видно, опять, как 14 лет назад, крепко загрустил, сделался нервен, осторожен: приближается холера, европейские революции продолжатся и прочие неприятности. Даже Анне Николаевне достается от ее неспокойного супруга.

20 сентября 1849 года. «Ты делаешь мне выговор, Левочка, за мою откровенность в одном из писем. Виновата, мой ангел, впредь не буду. Но я полагаю, что ты напрасно беспокоишься. Все-таки не велишь — так я и не буду писать откровенно; а за тот раз прости меня».

Кажется, речь идет о следующем месте в одном из прежних писем:

«Нынче всякий лакей смотрит в императоры или, по крайней мере, в президенты какой-нибудь республики. Хотя, может быть, Сидор и Александр и не имеют намерения сбить с места Людовика-Наполеона, но все-таки им кажется, что они ничем не хуже ни его, ни князя Воронцова…»

И снова, как прежде, в самом начале службы, как 14 лет назад, жена утешает загрустившего супруга и поощряет к большей уверенности в своих силах:

«Ты смирен и скромен… а разве и тут нет утешения, что, несмотря на твою скромность и твое смирение, все-таки ты выше стал всех своих сверстников. Где Лизогуб и Орлов? Где Олизар и Муханов? Где остались за тобою все прочие твои сослуживцы и знакомые? Ты таки все себе идешь да идешь вперед. Будем благодарны богу… за те небольшие огорчения, которыми угодно ему иногда нас испытывать, для очищения дел наших и нашей совести».

Действительно, где Орлов, Муханов, Олизар — гордые, свободные, веселые люди 1820-х годов?

«Благо было тем, кто псами лег в двадцатые годы, молодыми гордыми псами, со звонкими рыжими баками…» («Смерть Вазир-Мухтара»). Но призраки «сумасшедших рыцарей» время от времени появляются перед Дубельтами, чтобы напомнить о «худшем жребии».

29 мая 1849 года. «Скажи мне что-нибудь о Екатерине Никол. Орловой; где она? Что с нею? Ежели ее увидишь, очень нежно поклонись от меня и скажи ей, что я всегда помню и люблю ее по-прежнему».

Однако «худший жребий» — понятие широкое, и Анне Николаевне было бы на что пожаловаться старинной подруге Екатерине Орловой.

«Не могу выразить тебе, Левочка, как стесняется сердце читать о твоих трудах, превосходящих твои силы. Страшно подумать, что в твои лета и все тебе не только нет покою, но все труды свыше сил твоих. Что дальше, ты слабее; а что дальше, то больше тебе дела. Неужели, мой ангел, ты боишься сказать графу, что твои силы упадают и что тебе надо трудиться так, чтобы не терять здоровье? Хоть бы это сделать, чтоб не так рано вставать. Хоть бы ты мог попозже ездить с докладом к графу — неужели нельзя этого устроить?

Пока ты был бодр и крепок, хоть и худощав, но ты выносил труды свои; а теперь силы уж не те — ты часто хвораешь, а тебя все тормошат по-прежнему, как мальчишку. Уж и то подумаешь, не лучше ли тебе переменить род службы и достать себе место поспокойнее?

Мне как-то делается страшно и грустно, что такая вечно каторжная работа, утомляя тебя беспрестанно, может сократить неоцененную жизнь твою».

«Каторжная работа»… Анна Николаевна невольно каламбурит.

5

29 апреля 1849 года. «Ангел мой, Левочка, у меня сидит наш Новоторжский предводитель Львов.

Он в большой тревоге за своего сына, капитана Егерского полка Львова, который арестован недавно по поводу последней истории, как, вероятно, тебе известно. Он так рассудителен, что говорит, если его сын виноват, он получит заслуженное наказание; но в то же время утверждает, что сколько он знает своего сына, то ему кажется невозможно, чтобы он мог быть виновен. Я знаю и то, говорит он, что если он невинен, то он будет оправдан, потому что у нас не стараются невинного сделать виновным, а совсем напротив, в этого рода делах, где дело рассматривается самыми благородными людьми, то дают возможные средства оправданию; и потому, говорит Львов, я уверен, что участь моего сына в хороших руках, но как отец не могу не тревожиться. Он приехал нарочно узнать от меня что-нибудь о своем сыне, до какой степени он замешан и какие есть надежды к его оправданию; а как я ничего не знаю, то пишу к тебе, дорогой Левочка, сделай милость, напиши мне как можно скорее, до какой степени виновен или скомпрометирован капитан Львов, чтобы я могла сообщить это известие его отцу, которого я очень люблю и уважаю, как бесподобного предводителя, и которого мне жаль до крайности еще и потому, что он недавно потерял свою жену, с которой жил неразлучно 44 года в таком согласии и дружбе, что это было на диво всем; и какая это была женщина, все ее называли осуществленною добродетелью, то вообрази, каково ему, бедному, только что схоронил жену, еще не осушил слезы о ее кончине, а тут другая беда!

Не просит он защиты его сыну, если он виновен; не просит и снисхождения; но, уверен, будучи в справедливости и великодушии этого рода следствий, он только просит, чтобы в этой куче виновных не оставили его сына без внимания и дали бы ему средства доказать свою невиновность, если он невинен… Напиши так, чтобы я могла твое письмо переслать к нему для прочтения; чтобы он сам видел, что ты пишешь».

Грустная старороссийская ситуация: честным, простым отставным бригадирам или уездным предводителям, завещавшим некогда детям «служить отечеству, государю, а — честь превыше всего», этим старикам, живущим в деревенской глуши и удовлетворенным нравственными правилами и образом жизни своих детей, вдруг приходится закладывать дрожки и ехать к сильному человеку или супруге его, и просить за своего, и бояться, как бы не задеть начальство («если не виновен — не просит снисхождения»), и растерянно уверять в том, что «невозможно сыну быть виновным», но при всем глубочайшем уважении к следствию и суду — как бы «не оставили без внимания в куче виновных».

26 июля 1849 года. «Воображаю, каково тебе, Левочка, заседать в следственной комиссии и судить этих взбаломошных людей, с их передовыми понятиями. Если нет вреда никакого, нельзя ли тебе написать, что затевали эти сумасшедшие и чего они хотели? Неужели им нравятся заграничные беспорядки? И все должны быть молокососы или люди бездомные, которым некуда главы приклонить. Напиши, пожалуйста, нет ли тут знакомых и целы ли сыновья Александра Ник. Мордвинова. Пожалуй, и они чуть попали; ведь и они с передовыми понятиями.

А скажи, Левочка, все эти господа очень виноваты или только пустая блажь у них? И неужели между ними есть умные люди? Может быть, все совершенные дураки».

Мы не знаем того письма Дубельта, на которое отвечает жена; да и ее послание почему-то перечеркнуто красным карандашом (какая-то мысль: недовольство генерала болтовней супруги или необходимость сохранять все в секрете).

Насколько можно судить, Дубельт жаловался, что приходится заниматься низменным делом — сидеть в следственной комиссии (то есть не «утешать», а карать); при этом, очевидно, проскользнул намек вроде того, что дело сравнительно «пустяковое»: мол, «кучка болтунов» с так называемыми «передовыми понятиями» и т. п. Очень любопытно было бы узнать и понять, что и откуда знает госпожа Дубельт о «передовых понятиях» сыновей Мордвинова, все того же бывшего начальника III отделения, на место которого пришел Дубельт: одного из младших Мордвиновых действительно привлекали по этому делу, а оставшись на свободе, он продолжал нелегальную деятельность, был участником освободительного движения и связан с Герценом[41]. Александр Мордвинов не был в поле зрения следователей 1849 года, зато в 1860-х годах он тоже энергичный сотрудник Герцена, очень активный деятель нелегальных кружков и организаций[42].

Странные дети были у бывшего начальника III отделения, и в строчках Анны Николаевны, конечно, полускрыт мотив: «Наши дети — не Мордвиновы дети; да и сам-то Мордвинов хорош…»

Как известно, кружок петрашевцев был раскрыт благодаря усердию агентуры министерства внутренних дел. Орлов же и Дубельт получили сведения лишь за три дня до арестов. Николай I был недоволен ротозейством III отделения, и это обстоятельство имело два результата. Во-первых, Дубельт старался уменьшить значение общества, открытого другим ведомством, и в дневнике своем записал, что этих людей должно выслать за границу, а не в крепость и Сибирь (последнее-де вызовет «сожаление и подражание»). В следственной комиссии он был самым снисходительным к обвиняемым: один из допрашиваемых — Федор Достоевский — запомнил Дубельта как «преприятного человека»; во-вторых, афронт с обнаружением петрашевцев мог быть исправлен только серией энергичных мер и выявлением других злоумышленников. Насчет разных крутых мер и свирепостей, последовавших в 1848 году (перемены в министерстве народного просвещения, резкое усиление цензурного режима и пр.), написано немало. Менее ясно, но все же прослеживаются срочные открытия и изъятия, сделанные III отделением весной и летом горячего 1849 года. Даже если учесть обиду, ненависть к Дубельту князя Голицына, приводимые в воспоминаниях последнего факты весьма впечатляющи[43]. Желая проявить усердие, Дубельт взялся за училище правоведения, директором которого был Н. С. Голицын, и буквально вытряс доносы на двух студентов — Беликовича и Гагарина, после чего Беликовича отдали в солдаты (где он и погиб), Гагарина отправили юнкером в армию, а директору влепили «строгий выговор с занесением в формуляр». Голицын утверждает, что только эта быстрая полицейская мера помогла Дубельту удержаться на своем посту начальника III отделения: «Дубельт… как казна, которая в огне не горит и в воде не тонет…»

Разные мемуаристы свидетельствуют, что к концу 1849 года царь Николай поседел, ожесточился, сделался более замкнут; его ближайшие люди, естественно, должны были приладиться к новому настроению монарха. Именно от этого времени до потомков доносятся необычные для Дубельта восклицания:

«Герцен… мерзавец! Не знаю в моих лесах такого гадкого дерева, на котором бы его повесить»[44] (эмигрант Герцен только что объявлен вне закона).

О недавно умершем Белинском: «Мы бы его сгноили в крепости».

В прежние времена такой тон был несвойствен Дубельту. Он был, как острили в те годы, «le générale Double» — «лукавый генерал». Он был обычно вежлив, внешне мягок, предупредителен. Герцен в ту пору, когда Дубельт еще не собирался его повесить в «своих» (очевидно, рыскинских) лесах, а ограничился лишь его высылкой в Новгород и даже советовал, как лучше получить заграничный паспорт, — Герцен хорошо раскусил «вежливость» Дубельта:

«Жандармы — цвет учтивости; если бы не священная обязанность, не долг службы, они бы никогда не только не делали доносов, но и не дрались с форейторами и кучерами при разъездах. Поль-Луи Курье уже заметил в свое время, что палачи и прокуроры становятся самыми вежливыми людьми».

«Дубельт начал хмуриться, — вспоминает Герцен в другом месте, — т. е. еще больше улыбаться ртом и щурить глазами».

В конце «петербургской» главы «Былого и дум» (часть IV, глава XXXIII) автор прощается со столицей и с управляющим III отделением: «Я посмотрел на небо и искренно присягнул себе не возвращаться в этот город самовластья голубых, зеленых и пестрых полиций, канцелярского беспорядка, лакейской дерзости, жандармской поэзии, в котором учтив один Дубельт, да и тот — начальник III отделения».

Но в 1849 году Дубельт был неучтив…

Петрашевцев сослали; 21 «государственный преступник» стоит на Семеновском плацу, ожидая расстрела, а затем слышит: «Лишить всех прав состояния и сослать в каторжные работы в рудниках на 12 лет».

Тут, однако, угроза миновала; царь, наказав преступных, простил верных слуг — и дела Дубельта стали вдруг хороши, как никогда прежде. Апогей…

«А как смешно, что графу кажется, будто ты беспрестанно ездишь в деревню, тогда как с 1837 года, то есть в течение 12 лет, ты был в деревне только один раз, на 6-ть дней и с проездом. Впрочем, эта неохота отпускать тебя очень лестное для тебя чувство в нем… От тебя граф поедет, не поморщась, а тебя отпускать для него каторга, потому что без тебя в Петербурге он останется как без рук. Это не дурно, что ему не хочется оставаться без тебя одному. Даже за это ему надо сказать спасибо».

Орлов с годами все меньше «вникает», и пока он шеф, Дубельт сидит крепко и с каждым годом — все самостоятельнее. Вообще к должности управляющего III отделением в высшем обществе относились с некоторым пренебрежением: все же жандарм, сыщик… «Конечно, необходимый человек, но — мы бы не стали…» (К шефу это не относилось — он правая рука государя). Однако те, кто пренебрегают и посмеиваются, боятся как-нибудь обидеть вникающего генерала и с годами даже более внимательны к нему.

«Нет, Левочка, это не честолюбие, а конечно, как же не приятно, что наследник и вел. кн. Елена Павловна присылают узнавать о твоем здоровье… Мы не французы, чтобы брезговать своими владыками; они помазанники божии».

20 сентября 1849 года (во время процесса петрашевцев, когда царь еще гневался). «Князь Чернышев[45] написал письмо графу Орлову о твоих достоинствах, и дай бог здоровья гр. Орлову, что показал письмо Государю. Это делает честь Чернышеву… Оно утешительно, и приятно видеть такое чувство в человеке, которого мнение может иметь столько влияния на дела государственные».

Очевидно, следствием письма Чернышева и представления Орлова и было благоволение Николая I.

30 октября 1849 года. «Ты пишешь, Левочка, что государь подарил тебе табакерку со своим портретом, а ты подарил ее детям. Мне кажется, мой ангел, что тебе следовало бы сохранить ее у себя… У них эта табакерка будет валяться; это увидят и, пожалуй, перенесут куда не надо, что ты брезгаешь царским портретом и отдал его, а у себя сохранить не хотел…»

Итак, в самой середине XIX века, которую мы привыкли помнить очень несчастливой и для России крестьянской, и для России промышленной, и для военной, и для свободомыслящей, — именно в эти годы в одной генеральской и помещичьей семье — апофеоз счастья: «Твое имя гремит по всей России, меня любят и слушают в здешнем углу». Тут как раз глава семьи, после нескольких лет петербургского отдаления, приезжает к себе в гости недели на две: поздняя осень 1849 года — как раз кончилась работа следственного комитета…

28 октября 1849 года. «Проводив тебя… мы не вернулись наверх; и все три, я, Александра Алексеевна и Ириша, пустились взапуски рыдать и плакать горькими слезами. Наконец я первая взяла себя в руки и стала говорить о делах со старостами и земскими, между тем как Ириша, у которой не случилось никакого дела для ее рассеяния, продолжала заливаться и хныкать. Я после некоторого времени позвала ее к себе для прислуги и поцеловала за то, что она так горько плачет о твоем отъезде, а она заплакала еще пуще и едва могла выговорить: „Как же не плакать о нем, ведь жалко, — мы его как за какого бога считаем!“

Видишь, Лева, я правду говорю, что если бы мы жили в времена мифологические, когда благодетелей рода человеческого делали богами, ты был бы сделан богом, — и верно, богом милости и правды.

Огорчило меня только то заключение, что как я перестала плакать первая, потом унялась Сашенька, а Ириша плакала дольше всех, — так по этому видно, что она тебя любит наиболее из нас троих; такое открытие меня озадачило, и мне жаль стало, что не я плакала дольше всех, потому что мне кажется — я должна тебя любить и люблю более, чем Ириша, — как ты думаешь?

В разговоре моем со старостами, в вечер твоего отъезда, первое мое слово начиналось так: „А что? Каков ваш барин?“ И каждого из них в свою очередь ответ был следующий: „Ах, матушка, кажется, таких господ, да даже и таких людей на свете нет“, — ты, конечно, догадываешься, что я вполне согласна с ними… Это такое блаженство наслаждаться такою беседою, как твоя. Столько ума, даже мудрости в твоих суждениях, что весь мир забудешь, слушая тебя. Сейчас приходила ко мне по делам скотного двора старшая и любимая моя скотница, Федора Аксенова, и со слезами говорила о своем и всеобщем восхищении, как ты милостив и какие у них господа, и старые, и молодые. „Верите ли, матушка, — говорит она, — ведь все дивуются, какое нам счастье на свете жить: и на сердце радостно, и на душе весело. Других господ ждут в деревню, у людей вся утроба от страха дрожит, а наших господ ждешь как ангелов с неба. Уж нас все-то спрашивают, какому вы богу молитесь, что вам счастья столько от господ?..“ В таком упоении я бывала только 16-ти лет от роду, у дядюшки Николая Семеновича и у бабушки Анны Семеновны на вечерах, где мы танцевали и нас было столько девиц и кавалеров с нами, дорогих и любезных, что нельзя было описать той радости и того восхищения, какое мы чувствовали, танцуя просто и ненарядно, в белых коленкоровых платьицах, но зато так весело, как было мне теперь с тобою».

На тех вечерах у дядюшки, адмирала Мордвинова, среди дорогих и любезных кавалеров были, разумеется, все те же «сумасшедшие рыцари», о которых Анна Николаевна считает полезным вспоминать и в часы такого счастья…

Несколько позже, 3 марта 1852 года, вот что сообщается:

«Я сегодня получила твое письмо, мой ангел, где ты пишешь, что Катерина Николаевна Орлова привозила тебе дочь Марьи Николаевны Волконской, вышедшую замуж за Молчанова, чиновника особых поручений при Муравьеве. Ты жалеешь о молодой этой женщине и говоришь: „Не то бы она была, если бы отец не испортил ее будущности“. Но слава богу и то, что она вышла хоть за титулярного советника Молчанова. Фамилия хорошая, и ежели он сам хороший человек, то родные жены подвинут его очень скоро. Но как странно думать, что у Машеньки Раевской, этой еще в Киеве, при нас, едва выровнявшейся девицы и которую замужем за Волконским я даже и не видала — что у нее уже дочь замужем… Мне все еще кажется, что я вижу Машеньку Раевскую лет семнадцати, высокую, тонкую, резвую, едва вышедшую из детства; а тут слышу, что уж у нее дочь замужем.

Увидишь Екатерину Николаевну Орлову, очень кланяйся ей от меня; спроси ее о сестрах Елене и Софе, а также о брате ее Александре Николаевиче и его дочери.

Какое это было цветущее семейство в Киеве; а теперь как разбросаны! Кто в земле, кто в Италии, кто в Сибири; а какое было семейство».

Анна Дубельт очень часто подчеркивает, что помнит, как она счастлива, но, вздыхая над менее удачливыми, с испорченным будущим и посмеиваясь сама над собою, все же продолжает желать для себя и своих «еще большего».

16 июля 1852 года. «Я радовалась приему, какой сделал тебе наш батюшка Государь. Давно ты заслуживал такой милости, но все как-то тебе не счастливилось. Сделай мне, собственно мне, теперь одолжение, не пяться прочь от Государя, как ты много раз делал. Он так мило приглашает тебя бывать у него, как захочешь; говорит тебе, что во всякое время тебя примет, — неужели ты не воспользуешься этим приглашением? Левочка, это будет непростительно! Зачем терять и даже отталкивать такой прекрасный случай сблизиться с Государем? Вот уже я два письма от тебя после того получила, и ни в одном нет известия, чтобы ты воспользовался приглашением Государя у него бывать. А как он увидит, что ты от него удаляешься, и он станет на тебя смотреть холодно… Ты считаешь это честностью, а я уверена, что ему это не нравится. Не надо лезть в глаза, я согласна; но когда зовут нас, и кто же? Зовет владыка России, первый человек в мире; такой высокий и славный царь…»

Через полтора месяца, 3 сентября, в связи со смертью министра двора Петра Волконского:

«Скажи, пожалуйста, кто займет место князя Волконского и будет министром двора? Вот бы туда графа Орлова, а тебя сделать шефом жандармов. Орлов бы ездил с государем, а ты бы управлял корпусом, а нашего Колю бы взял в начальники штаба. Ты расхохочешься, как я это легко все перемещаю да размещаю; но если хорошенько рассудить, что это дело возможно, лишь бы кто надоумил о том государя — пусть бы тебя только назначили шефом жандармов, а Колю ты бы сам взял».

Помещица Дубельт меняет и расставляет главных государственных лиц по-семейному: мужа — в шефы, сына — начальником штаба; она привыкла менять и управлять, у нее министерский, а иногда и самодержавный склад ума: «Ты пишешь, что умер Жуковский, Набоков и Тарас. Разумеется, для меня Тарас всего важнее, и потому надо подыскать, как и кем заменить его».

Жуковский — поэт, бывший воспитатель наследника.

Набоков — член Государственного совета, бывший председатель следственной комиссии по делу петрашевцев.

Тарас — управляющий петергофской дачей Дубельтов…

Многие письма госпожи Дубельт — это отчеты о самовластном управлении «маленькой Россией» — Рыскиным и Власовым, перед одним из управляющих громадным Рыскиным и Власовым — Россией.

6

В стороне от тракта Петербург — Москва тихо. Усадебную тишину нарушают только просители, осаждающие Анну Николаевну; однажды она сообщает: «У нас масса гостей и просителей — так что все комнаты заняты посетителями». Анна Дубельт не дает мужу забыть какую-нибудь из переданных ею просьб, по нескольку раз спрашивает: как бы дать местечко получше племяннику ее приятельницы, вернуть крестьянину единственного сына, забритого в рекруты (не упуская, впрочем, случая присовокупить: «Если бы ты знал, какие дряни эти солдатские сыновья. Оставаясь сиротами, без отца, без матери, они растут без всякого надзора и делаются первыми негодяями в вотчине. Ты сам скажи, придет рекрутский набор; отдавать некого, — и, разумеется, скорее избавишься от дрянного одинокого шалунишки, чем расстраивать хорошую семью. Теперь такие частые и сильные наборы, что этих солдатских сыновей остается пропасть в имении. Они никуда не годятся, а их не отдавай»).

В другой раз муж должен улучшить судьбу некоего несчастного священника (духовенство, кстати, Дубельт не любит и в дневнике своем именует его «самой бесполезной и недостойной частью русского народонаселения»); наконец, являются даже «окрестные вольные крестьяне» и просят от имени «24 тысяч душ», чтобы не переводили их окружного начальника Палеева, ибо «у них такого начальника не было, а другой будет бог знает каков».

Помещица Дубельт много, очень много пишет про своих крестьян. Приказчик Филимон назвал дочь Анной, а сына Левонтием, в честь хозяев: «Наши люди только из-за доброго слова так стараются. Им всего страшнее прогневить меня; а мой гнев состоит в том, что я не так ласкова к тому человеку, который провинился передо мною; обращаюсь с ним сухо, никогда не взгляну на него, не пускаю на глаза — вот все мое наказание. А как они этого боятся».

Матрена, одна из пяти горничных, нагрубила барыне: не явилась вовремя, потому что у нее «корова не доена и обед не сварен». Но ее не секут и не продают другому помещику, а только отставляют из дома. Дубельт одобряет этот метод: «Не надо взыскивать со старых служителей».

Оброк барыня взимает обыкновенный, охотно дает отсрочку и разные милости: «Хочу помочь своему мужичку Тимофею Макарову: построил в Тяглицах каменный дом и каменную лавку, в которой торгует очень удачно. Он просит 150 р. серебром на 2 года; он расторгуется пошире; нам же это лучше». Анна Николаевна не хочет отдавать Власово сыну Николеньке, который может проиграть имение в карты: «Участь крестьян моих очень меня озабочивает. Ты знаешь, что я люблю крестьян своих горячо и нежно; они также мои дети и участь их, не только настоящая, но и будущая, пока могу ее предвидеть, лежит на моей ответственности».

Помещица сообщает мужу, что во Власове «мне все так рады, что не знают, что делать от радости». Добрые, ровные отношения со своими крестьянами кажутся генералу Дубельту тем эталоном, которого надо держаться; в дневнике он записывает: «Нет, не троньте нашего мужичка, а только подумайте, чтобы помещики были милостивы с ними… Тогда мужичок наш будет свободен и счастлив… Пусть мужики наши грамоте не знают — еще не зная грамоты, они ведут жизнь трудолюбивую и полезную… Они постоянно читают величественную книгу природы, в которой бог начертал такие дивные вещи, — с них этого довольно».

Дубельтам представляется, что крепостное право — еще на много-много лет. Если бы знали, что и десяти не будет до реформы 1861 года!.. Но не знают и не предвидят. По «схеме» страшный глава тайной полиции должен бы в имении всегда замачивать розги в соленой воде и сдирать с крепостного шкуру-другую. А зачем ему? Он во главе столь строгого учреждения, что может позволить себе добродушие. Дубельты — добрые баре, обыкновенные, лучше многих. Положим, в Тверской губернии крестьянам вообще вольнее (плохие земли, оброк), чем в черноземных и барщинных Тамбовской, Курской… Но все же крестьяне, видно, и впрямь довольны рыскинскими господами (с другими хуже, и ведь добрый окружной начальник может вдруг смениться недобрым!). Анна Николаевна, пожалуй, прожила жизнь в полной уверенности, что крестьянам свобода не нужна и что если бы разжались государственные клещи, усовершенствованные ее мужем, то ее людям и в голову не пришло бы пустить красного петуха и присвоить добро «любимой госпожи».

Правда, кое-какие конфликты с крепостными случаются даже у Дубельтов, но о многом ли это говорит?

Александр, лакей генерала, пойман на воровстве. «Его бы следовало отдать в рекруты, но это мы всегда успеем. Ты спрашиваешь, мой ангел, что с ним делать? Пришли его сюда, в Рыскино, авось он здесь исправится. Только сделай милость, не отдавай ему хорошего платья; я его сперва в горницу не возьму, то ему немецкое платье не нужно. Пусть походит в сером кафтане за наказанье. Все здешние дворовые и лучше его поведением, да ходят же в серых кафтанах, а ему это послужит к исправлению… Ежели он исправится, он будет нужен мне; ежели же будет продолжать дурно вести себя, то при первом наборе отдам его в рекруты. Но прежде надо испытать, может быть, он исправится».

Другой лакей генерала сказал, что «хозяина нет дома», самому графу Воронцову. Супруги взволнованы, и помещица предлагает по этому поводу целую теорию:

«В старину люди были крепче, усерднее, исправнее, притом составляли как бы часть семейства своих господ. Тогда и бывали дворецкие, камердинеры, даже буфетчики необыкновенные; но теперь всяк думает о себе, и никто о своем господине позаботиться не хочет. Вот и я чрезвычайно довольна своими людьми; но как сравнить, сколько комнатная прислуга служит мне хуже старост моих и крестьян, я это себе объясняю так, что посвящать свою жизнь мелочам труднее, чем великим делам. Старосты, крестьяне все занимаются делами видными, и… оно и им самим любо. А в комнате около господ все мелочи, которые однако ж требуют постоянного напряжения памяти, терпения, усердия».

Почему-то помещица не хочет сказать, что оброчные крестьяне, в отличие от дворовых, несколько более свободны и экономически независимы (часть урожая оставляют себе, уходят на заработки).

В другом месте об этом говорится яснее в связи с каким-то Никифором:

«Если бы Никифор не надеялся сделаться вольным, он бы старался нам хорошенько служить; но эта надежда, а с другой стороны — досада, что мы ему мешаем, внушают ему только желание плутовать, лениться и делать нам назло; но еще вселяют в него какую-то к нам ненависть».

Но хотя и вывелись «необыкновенные дворецкие, камердинеры и буфетчики», все идет по-старому, по-хорошему, и серьезных перемен на наш век и при наших детях не предвидится…

7

Миллионы раз люди радовались и способствовали опасному и губительному для них делу, не ведая, что творят. Некто прилагает все силы, чтобы добиться должности, которая приведет его к гибели; другой мечтает перебраться в город, чтобы отравиться дымным воздухом и пораньше израсходовать мозг, сердце, нервы…

Леонтий Васильевич Дубельт знал, чего он хочет, — чтобы навеки было так, как есть. Но деньги нужны, и где-то в Сибири его пай способствует извлечению золота из недр, а золото идет в оборот, дымят фабрики, укрепляются купцы (низшее сословие, но как без них?). А они тут же готовы внедриться в благородные семейства Дубельтов и Мордвиновых!..

11 октября 1852 года комментируется сватовство двоюродного племянника — и будто пересказ из Островского (который, между прочим, именно в это время начинает сочинять):

«Теперь о Костиньке и намерении его жениться на дочери купца Никонова. Ежели девушка хороша и хорошо образована, то давай бог; если же она похожа на других купеческих дочерей, белится, румянится, жеманится и имеет скверные зубы, то никакие миллионы не спасут ее от несчастия быть не на своем месте. Впрочем, это до нас не касается. Костиньке жить с женою, а не нам, и мнение сестры Александры Константиновны несравненно в этом случае важнее моего. Хорошо взять миллион приданого за женою; дай бог, чтобы это дело сбылось и чтобы Костя был своим выбором доволен. Желаю успеха и счастья. Напиши мне, Левочка, что будет из этого; оно очень любопытно. Только, правду сказать, не совсем приятно иметь купца такой близкою роднею. Они всегда грубоваты; а как богачи, то еще вдвое от того грубее. Ну да это безделица в сравнении с выгодами, какие доставит это супружество семейству сестры Александры Константиновны».

Как раз в эти годы неподалеку от Рыскина прокладывают первую в стране большую железную дорогу меж двумя столицами. И как же понять, что есть связь, длинная, через много звеньев, не сразу — между тем как господин и госпожа Дубельты из дормеза пересаживаются в вагон, и тем, что скоро их жизни, укладу, времени конец?

19 сентября 1850 года. «Как я рада, Левочка, что ты прокатился по железной дороге до Сосницкой пристани и хоть сколько-нибудь освежился загородным и даже деревенским воздухом. Ты говоришь, мой ангел, что когда дорога будет готова, то, пожалуй, и в Спирово приедешь со мною пообедать. Вот славная будет штука!»

Через год с лишним, 10 января 1852 года, когда дорога уже открыта:

«Милый мой Левочка, ты так добр, все зовешь меня в Петербург, хоть на недельку. Уж дозволь дождаться теплой погоды, а то неловко возиться с шубами и всяким кутаньем, когда надо так спешить и торопиться. Когда выйдешь на станцию, да снимешь шубу, да опять ее наденешь, так и машина уйдет. Рассказывают, что одна барыня недавно вышла на станцию из вагона 2-го класса, а ее горничная из вагона 3-го класса. Как зазвенел колокольчик, горничная, будучи проворнее своей госпожи, поспела в свой вагон и села на свое место, а барыня осталась, и машина уехала без нее. Каково же ей было оставаться на станции целые сутки, без горничной, без вещей, и еще потеряв деньги за взятое место. Я боюсь, что на каждой станции останусь; а ведь ехать всю ночь, нельзя не выйти из вагона. Все-таки летом и легче, и веселее; светло, окна не замерзшие. Можно и в окно посмотреть, окно открыть, а зимою сиди закупоривши».

Однако и летом Анна Николаевна не решается воспользоваться новым видом сообщения, пусть втрое приблизившим ее к мужу:

«Во-первых, боюсь опоздать на какой-нибудь станции, а во-вторых, со мною большая свита, и это дорого будет стоить; а я одна ехать не умею. Мне нужна Надежда, нужна ей помощница; нужен лакей, нужен повар; нужна Александра Алексеевна. Еще взять надо Филимона, потому что без меня ни за что не останется».

Вот какие трудноразрешимые проблемы ставят перед медлительными сельскими жителями новые, доселе невиданные темпы! Например, во сколько же обойдется дорога, если всегда брать по 8–10 мест? И нельзя же ехать вместе с горничной в 1-м или 2-м классе, но опасно усадить ее и в 3-м классе — как бы «машина не уехала…» Техника демократизирует!

Однако и помещица и крестьяне по-разному оценили пользу «чугунки».

Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то все косточки русские…

Сколько их? Ванечка, знаешь ли ты?..

Впечатления Анны Дубельт сильно разнятся от впечатлений Николая Некрасова.

26 мая 1852 года она расхваливает своих крестьян, которые ходят работать на «чугунную дорогу»:

«Они получили задаток по 4 р. 50 к. на каждого и просили жандармского офицера Грищука доставить эти деньги ко мне, 86 р. 50 к., дабы я употребила их по своему усмотрению, как я рассужу получше. Это так восхитило подрядчика, что он прибавил им по 1 р. серебром на человека за доверенность к своей помещице… Сумма небольшая, но для мужика она бесценна, потому что это плод кровавых трудов его; и несмотря на то, он верит своему помещику, что тот не только его не обидит, но еще лучше его самого придумает, куда эти деньги употребить получше. Не правда ли, Левочка, что такие отношения с людьми, от нас зависящими, весьма приятны?»

Осенью госпожа Дубельт рекомендует мужу одного из его подчиненных:

«Жандармский офицер, который к тебе привез мои яблоки из Волочка, есть тот самый Грищук, который мне много помогает по делам моим в Волочке, в отношении железной дороги. У меня беспрестанно стоят там крестьяне в работе, и этот Грищук такой добрый для них и умный защитник, что рассказать нельзя. По его милости все получают плату наивернейшим образом: всех их содержат отлично, берегут, и каждый находит себе прекрасное место».

В конце года около тридцати ее крестьян отправляются на строительство Варшавской железной дороги. Помещица просит мужа, чтобы узнал и сообщил, какая полагается плата рабочим: «Условия, какие тебе угодно, только бы их не обидели и чтобы можно было отойти домой летом, когда нужно». Ясно, что к заключению условий генерал имеет прямое отношение… Лишний рубль серебром — вот реальное экономическое выражение некоторых внеэкономических обстоятельств (Дубельт в Петербурге, офицер Грищук в Волочке). Кто знает, может быть, этот рубль дубельтовским людям был взят за счет других, недубельтовских, наблюдать за которыми, собственно, и поставлен жандарм Грищук.

С богом, теперь по домам —

поздравляю!

(Шапки долой — коли я говорю!)

Бочку рабочим вина поставляю

И — недоимку дарю…

Можно было бы, вероятно, написать интересное исследование, сравнив положение и доходы крепостных, принадлежавших важным государственным лицам и неважным, обыкновенным дворянам. «Важные» в среднем, наверное, приближались к государственным крестьянам (жившим лучше помещичьих). Надбавки их были в конце концов прибыльны и господам; жандармы, становые, чиновники были осторожнее с людьми министра или начальника тайной полиции — и это была скрытая дополнительная форма жалованья больших господ: их влияние заменяло трудовые соглашения, договоры о найме и тому подобные документы, распространенные между буржуа и рабочими. Поэтому генералу Дубельту было выгоднее посылать своих крестьян на «чугунку», чем соседнему душевладельцу; поэтому генерал и генеральша больше и смелее интересовались разными хозяйственными новшествами, которые все больше окружали их, тихо и невидимо угрожая…

Дубельты интересовались и даже обучались…

17 мая 1852 года — горячая пора. «Но выше работ есть у нас с Филимоном желание поучиться хорошему. И меня и его, моего помощника, прельщают описания хозяйства в Лигове у графа Кушелева. Филимону хочется посмотреть, а мне хочется, чтобы он посмотрел, как там приготовляют землю под разный хлеб; как сеют траву для умножения сенокоса и проч.». Крепостному управляющему дан отпуск «только до будущего воскресенья», и Анна Николаевна посылает мужу целую инструкцию насчет Филимона. Вообще все переживания и описания, связанные с экспедицией Филимона, относятся к колоритнейшим страницам переписки.

«Хоть Филимон человек умный, — пишет Анна Николаевна, — но ум деревенский не то, что ум петербургский. В первый раз в Петербурге и помещик заблудится, не только крестьянин. Сделай милость, дай ему какого-нибудь проводника. Как Филимон первый раз в Петербурге, мне хочется, чтобы он посмотрел что успеет. Сделай милость, Левочка, доставь ему средства и в театре побывать, и на острова взглянуть. Пусть на островах посмотрит, какая чистота и какой порядок, так и у нас в Рыскине постарается завести.

Я дала ему на проезд и на все его расходы 5 золотых; это значит 25 руб. 75 к. серебром. Если это будет мало, сделай милость, дай ему еще денег… Сделай для меня милость, Левочка, приласкай моего славного Филимона; он такой нам слуга, каких я до сих пор не имела».

На другой день, во изменение прежних указаний, помещица пишет: «Нечего давать Филимону людей в проводники, я даю с ним отсюда бывшего кучера Николая».

Через 8 дней:

«Филимон вернулся и говорит: „Заберегли, матушка, меня в Питере, совсем заберегли! Леонтий Васильевич, отец родной! Кажется, таких людей на свете нет. Если бы не совестно, я бы плакал от доброты его. И как он добр ко всякому! В Демидовском всякую девочку приласкает. Были фокусы, он всякую поставит на такое место, чтобы ей получше видно было“.

Анне Николаевне нравится все это.

„Будь он приказчик Кушелева или Трубецкого, ты бы об нем и не подумал, — а как он мне служит хорошо и меня тешит своим усердием и преданностью, то ты оттого и „заберег“ его до самого нельзя“.

Итогом поездки явился также соблазн — не купить ли молотильную машину, какая в Лигове, но она будет стоить более 400 рублей серебром». И наконец, в последний раз поездка Филимона вызывает серьезные размышления на самые общие темы:

«Какая примерная преданность у Филимона; Сонечка мне пишет, что она его уговаривала пробыть еще хоть один день в Петербурге, посмотреть в нем, чего еще не видел. „Благодарствуйте, Софья Петровна, — отвечал он, — буду глядеть на Питер, меня за это никто не похвалит, а потороплюсь к нашей матушке да послужу ей, так это лучше будет“. Пусть же наши западные противники, просвещенные, свободные народы представят такой поступок, каких можно найти тысячи в нашем грубом русском народе, которого они называют невольниками, Servs, esclaves! Пусть же их свободные крикуны покажут столько преданности и благодарности к старшим, как у нас это видно на каждом шагу. У них бы залез простолюдин из провинции в Париж, он бы там и отца и мать забыл! А у нас вот случай, в первый раз в жизни попал в Петербург и не хочет дня промешкать, чтобы скорее лететь опять на службу, — его никто не принуждает; ему в Петербурге свободнее, веселее; но у него одно в голове — как бы лучше исполнить свои обязанности к помещику. Поэтому помещик не тиран, не кровопийца, русский крестьянин не esclave, как они говорят. У невольника не было бы такой привязанности, если бы его помещик был тиран. Этакая преданность — чувство свободное: неволей не заставишь себя любить».

Леонтий Васильевич в своем дневнике вторит жене:

«Народ требует к себе столь мало уважения, что справедливость требует оное оказывать… Отчего блажат французы и прочие западные народы? Отчего блажат и кто блажит? Не чернь ли; которая вся состоит из работников? А почему они блажат? Не оттого ли, что им есть хочется и есть нечего? Оттого что у них земли нет, — вот и вся история. Отними у нас крестьян и дай им свободу, и у нас через несколько лет то же будет… Мужичку же и блажь в голову нейдет, потому что блажить некогда… В России кто несчастлив? Только тунеядец и тот, кто своеволен… Наш народ оттого умен, что тих, а тих оттого, что не свободен».

Последние строки, пожалуй, афоризм, формула. 60 лет спустя, публикуя в журнале «Голос минувшего» отрывки дубельтовского дневника, С. П. Мельгунов находил в них такую «убогость» Дубельта, что не верил Герцену и другим мемуаристам, видевшим в управляющем III отделением какую-то сложную двойственность. Как можно понять из иронических замечаний Мельгунова, убогость он находил прежде всего в формулах, вроде только что приведенной: не будет рабства — все летит в тартарары. Комментатор судил с высоты событий, накопившихся за полвека: ему казалось, что Дубельт ничего не понял, — ведь вот освободили крестьян, пошли всяческие реформы, но ни строй, ни цивилизация не разрушились и будут эволюционировать.

Но с Леонтием Васильевичем шутки плохи — он знал свое дело и за 60 лет чувствовал опасность для своего сословия лучше, чем Мельгунов — за несколько лет, после которых оптимист Мельгунов был выброшен вихрем революции в эмиграцию вместе с потомками пессимиста Дубельта…

Но до тех лет еще далеко-далеко, а до конца жизни генерала и генеральши — близко.

8

1850-е годы — «вечер жизни», приближается зима, «и пойдет это оцепенение природы месяцев на семь и более. Дай бог терпения; а уж какая скучная вещь — зима!». Анна Дубельт жалуется на нездоровье, бессонницу и страшную зубную боль, от которой порою «зимними ночами во всем обширном доме не находила места». «А как пойдут сильные морозы, и ни в доме, ни в избах не натопишь… Много топить опасно, а топить как следует холодно».

Седовласая помещица, как и 20 лет назад, не дает себе покоя: ездит смотреть озимь, просит прислать из столицы шерсти и кормового горошку, принимает и наставляет старост, рассуждает о давно выросших детях: «Тяжело видеть, что сын только и думает, как бы ему уехать от матери поскорее, что ему не нужно ее участия; что она даже в тягость, и что вместо утешения от беседы с матерью дал бы бог скорее избавиться от ее присутствия — я это чувствую, тем более понимаю, что по несчастию то же самое сама испытывала в отношении к своим родителям. Но мои родители, ты сам знаешь, то ли были для меня, что я для моих детей?

Ты не имеешь права сказать, Левочка, мы и нас. Тебя они любят, я, конечно, посерьезнее и побольше их связываю. Я не из того общества, к которому они привыкли; новостей рассказать не могу, рассуждения мои надоели, да и мои советы в тягость; мои речи наводят скуку».

Услышав о нездоровье сына «Николиньки», Анна Николаевна хочет к нему в полк, «да он меня не желает». Зато когда «Мишиньку», воевавшего на Кавказе, обошли наградой, из деревни в город, к мужу, несется решительное «не грусти, а действуй!», действуй «на Орлова, Аргутинского, Воронцова и даже государя». «За себя хлопотать нельзя, но за сына — это твоя обязанность, тем более что ты имеешь на то все средства. Я Мише не отдам Власово, чтоб он его в карты не проиграл, а за отличное его мужество горой постою… и не отстану от тебя, пока ты не раскричишься за него во все горло так, чтобы на Кавказе услышали твой крик за Мишу и отдали бы ему полную справедливость».

Между тем еще более пожилой адресат письма, многолетний начальник тайной полиции, видно, все чаще жалуется на свои хворости, а из утешений его супруги мы вдруг узнаем о режиме и образе жизни человека, отвечающего за внутреннюю безопасность страны:

«Мне не нравится, что тебе всякий раз делают клестир. Это средство не натуральное, и я слыхала, что кто часто употребляет его, недолговечен, а ведь тебе надо жить 10 тысяч лет. Берс[46] говорил Николиньке, что у тебя делается боль в животе от сидячей жизни. В этом я отнюдь не согласная. Какая же сидячая жизнь, когда ты всякой день съездишь к графу с Захарьевской к Красному мосту, — раз, а иногда и два раза в день; почти всякий вечер бываешь где-нибудь и проводишь время в разговорах, смеешься; следовательно, твоя кровь имеет должное обращение. Выезжать еще больше нельзя; в твои лета оно было бы утомительно. Летом ты через день бываешь в Стрельне… а в городе очень часто ходишь пешком в канцелярию».

Супруги не видятся по нескольку лет: генерала не пускает служба, помещицу — нездоровье и хозяйство. За Дубельтом присматривает родственница, и жена не очень довольна:

«Мне обидно, будто ты без сестры не можешь обойтись три недели, когда без меня обходишься пять лет… А то ведь я так серьезно приревную, — знаешь, по старинному, когда я ревновала тебя в старые годы, — даром, что мне теперь за 50 лет».

Судя по письмам, генерал не касался в них своих театральных пристрастий. Между тем из многих воспоминаний известно, что он был «почетным гражданином кулис», куда ввел его один из лучших друзей, Александр Гедеонов, печально знаменитый начальник императорских театров. Интерес генерала к актрисам, разумеется, преувеличивался современниками — все та же «социальная репутация», — но весьма правдоподобен портрет Дубельта в воспоминаниях Г. М. Максимова[47]. Брат автора, актер Алексей Максимов, однажды услышал от своей молодой супруги-балерины, что ее при всех оскорбил Леонтий Васильевич, назвав фамильярно «Натальей». Муж возмутился, и Дубельт при встрече отвел его в сторону: «Любезнейший Алексей Михайлович, нам нужно объясниться по поводу одного недоразумения. Вы считаете меня виновным в оскорблении вашей жены, за что хотите требовать „удовлетворения“… Прежде всего, я удивляюсь, что вы могли считать меня способным на оскорбление или на невежливое обращение с женщиной. Я надеялся, что, зная меня давно, вы могли иметь обо мне иное мнение. Что же касается до „удовлетворения“, то, любезнейший мой, я уже стар для этого… Да и притом, — добавил он, улыбаясь, — как шефу жандармов (так!) мне это не совсем прилично: моя обязанность и других не допускать до подобных „удовлетворений“».

Сконфуженный Алексей Михайлович стал уверять, что не удовлетворения хотел он требовать, но просить объяснения, по какому праву Леонтий Васильевич так фамильярно обходится с его женою, называя ее «Натальей»?

На это Л. В. сказал, улыбаясь: «Я понимаю ваше положение; вы еще не муж вашей жены, а любовник, и потому чересчур разгорячились и наговорили много кой-чего, чего бы вовсе не следовало… Верьте, что мне сообщено все, до последнего слова в точности, и знаете что? — прибавил он, положа обе руки на плечи Алексея Михайловича. — Примите добрый совет старика: будьте повоздержаннее на выражения даже в кругу товарищей… Что касается оскорбления вашей жены, то его никогда не было и не может быть с моей стороны. Жена ваша ошиблась — недослышала. Всему причиной наша вольная манера: говоря, делать ударения на начале фразы и съедать окончание. Дело было так: я стоял на одной стороне сцены, а жена ваша — на другой; я, желая с ней поздороваться, окликнул ее следующим образом: „Наталья Сергеевна!“» Причем Леонтий Вас. произнес «Наталья» громко, а «Сергеевна» гораздо тише, так что на таком расстоянии, как сцена Большого театра, нельзя было слышать. Итак, дело кончилось миром, при заключении которого Л. В. сказал: «Но все-таки считаю своим долгом извиниться перед вашей женой и перед вами, что, хотя неумышленно, был причиною вашего огорчения».

Речь Дубельта такая дубельтовская, что можно поверить мемуаристу: и ласковость вперемежку с двумя угрозами, и дипломатическое объяснение эпизода, и возможная оговорка генерала, привыкшего к коротким отношениям с «актрисками»…

На склоне лет Дубельты все чаще говорят о продлении их рода и будущих внуках. Последние письма, сохранившиеся в лернеровской пачке, посвящены свадьбам сыновей. Из письма от 13 апреля 1852 года узнаем, что идут приготовления к браку Михаила Дубельта с дочерью Александра Сергеевича Пушкина — Натальей Александровной, которая живет с матерью Натальей Николаевной и отчимом генералом Ланским.

«Дай бог, чтобы его выбор послужил к его счастию. Одно меня беспокоит, что состояние у нее невелико и то состоит в деньгах, которые легко прожить. Миша любит издержки, а от 100 тыс. руб. асс. только 4 тыс. доходу. Как бы не пришлось им нужду терпеть; но деньги дело наживное. Мы с тобой женились бедны, а теперь богаты, тогда как брат Иван Яковлевич, Оболенские, Орловы были богачи, а теперь беднее нас. Всего важнее личные достоинства и взаимная привязанность. Кто бы ни были наши невестки, лишь бы не актрисы и не прачки, они всегда нам будут любезны и дороги как родные дочери, не так ли, Лева?

Ежели это дело состоится, Левочка, Ланские согласны ли будут отпустить дочь свою на Кавказ или Миша тогда перейдет в Петербург?»

Уж тут государственный ум Анны Дубельт уловил важную связь событий. «Мишиньке» больше не хочется на Кавказ, а брак создает новую ситуацию, о чем еще будет говорено после.

16 апреля 1852 года младший сын прибыл погостить в Рыскино, и матери приходят в голову все новые и новые идеи, о которых размышляет непрерывно:

«После первых лобызаний и оханий над собакой пошли расспросы и толки о невесте. Первое мое дело было спросить ее имя; а как узнала, что она Наталья Александровна, а старшая сестра Мария Александровна, — я так и залилась страстной охотой женить нашего Николиньку на Наташиньке Львовой. И там невеста также Наталья Александровна, старшая ее сестра Мария Александровна, а мать Наталья Николаевна. В один день сделать две свадьбы, и обе невестки и тещи одного имени; обе милые и славные, оба семейства чудесные. Но, конечно, надо, чтоб Николинька сам захотел соединиться с Натальей Александр. Львовой, точно так же как Мишинька сам желает быть мужем Нат. Александр. Пушкиной».

Николай Дубельт действительно сватается за Львову, но тут уж Анна Николаевна засомневалась — не слишком ли хорош ее сын для такой невесты? Не лучше ли другая?

«Сенявские… без состояния, и зато сама как очаровательна! А у Львовой — состояние; ты пишешь, что у Сенявской мать грубая, чужая женщина, брат негодяй, и все семейство нехорошее. Да какое дело до семейства, когда она сама хороша? Не с семейством жить, а с нею. Ты, например, не любил ни матушки, ни сестер, а меня ставил выше их, и я была тебе не противна.

Когда мы с тобою женились, мы были бедны, — Орловы, Оболенские, Могилевские, брат и Елена Петровна, были богачи. А теперь, кто в лучшем положении, они или мы?»

Уж который раз судьба Орловых (очевидно, Екатерины и Михаила) потревожена для назидания, самоутверждения… Меж тем брачные интриги идут своим чередом, и тут выясняется, что путь к свадьбе дочери Пушкина и сына жандармского генерала не слишком гладок:

«В твоих письмах, Левочка, ты говоришь, что Ланские тебя не приглашают бывать у них. А скажи-ка, сам Ланской отдал тебе твой визит или нет?.. Я сама думаю, что тут вряд ли будет толк. Девушка любит Орлова, а идет за Мишу; Орлов страстно любит ее, а уступает другому…»

Опять Орлов — на этот раз, кажется, сын шефа жандармов.

Но вот и осень 1852 года, и свадьба — дело решенное. Генерал хочет, чтобы венчание было в Рыскине. 13 октября Анна Николаевна возражает:

«Но как же можно с моей стороны надавать столько хлопот и тебе и Ланским? Шутка это — всем подниматься с места для моей прихоти? Ведь я могу ехать в Петербург; да только не хочется. Но для такого случая как не приехать? Тут сердце будет так занято, что никакие церемонии и никакие скопища людей не помешают… Ты пишешь, что был в театре и ждал только одну фигуру — нашу будущую невестку. Скажи, Левочка, так ли она хороша собою, как говорят о ней? Еще скажи, Лева, когда эти барыни сидели в ложе против тебя, видели они тебя, кланялись ли тебе или не обратили на тебя внимания?»

«Эти барыни» — очевидно, Наталья Николаевна с дочерью. Что-то уж не в первый раз спрашивает чуткая госпожа Дубельт о том, достаточно ли почтительны Ланские? Видно, чуть-чуть мелькнуло аристократическое пренебрежение к «голубому мундиру». А может быть, невзначай было упомянуто имя Александра Сергеевича, в бумагах которого рылся Леонтий Васильевич в феврале 1837 года? Впрочем, все это одни гадания: красавице невесте Наталье Пушкиной предстояло вскоре стать несчастнейшей женой Михаила Дубельта…

28 декабря 1852 года (к письму позже — приписка рукою Дубельта: «Ох, моя умница, умница»). «Миша в начале мая возвращается на Кавказ. Но как он не хочет перейти ни в кавалергарды, ни в конногвардию, то вряд ли его можно пристроить. Не решится ли Наталья Николаевна Ланская сама попросить государя, для дочери, — чтобы ей, такой молоденькой, не ехать в Шуру[48] и не расставаться с мужем сейчас после свадьбы, — чтобы он оставил Мишу в Петербурге; а как оставить, у него средств много. Он так милостив к ней, а она так умно и мило может рассказать ему положение дел, что, вероятно, он поймет горе молодых людей и поможет им».

В это время отец особенно щедр к сыновьям-женихам.

20 сентября 1852 года. «Как я рада, что у Николиньки страшный смотр с рук сошел… Уж, конечно, первое приятное впечатление на государя сделали новые седла и новые конские приборы, которые ты, по своей милости и родительской нежности, так удачно устроил для Николиньки. Не шутка, как целый полк нарядных гусар выехал на конях, в новой прекрасной сбруе!.. Я воображаю, как наш Коля был хорош в своем мундире, со своим аксельбантом, на коне перед своим полком…»

«Новые седла, сбруи» радовали Леонтия Васильевича, но одновременно и огорчали. Не излишними расходами, а тем местом, которое они занимали в боевой технике и величии российской армии.

В это время он, Дубельт, как видно из его дневника, осмелился заметить Орлову, что у Англии паровой флот и «при первой войне наш флот тю-тю! На это мне сказали: „Ты со своим здравым смыслом настоящий дурак!“» Дубельт еще раз попытался заговорить в этом же духе на заседании какого-то секретного комитета — и опять ему досталось.

Кавалерия блистала новыми приборами, но до Крымской войны осталось меньше года… 6 февраля 1853 года Анна Николаевна пишет мужу, что больна и вряд ли сможет быть на свадьбе младшего сына, назначенной на масленую; с сыном, кажется, все решилось, он остается в столице — Наталья Николаевна, очевидно, выхлопотала (а Дубельт, как обычно, боится чрезмерных домогательств).

«Сестру Сашиньку, Наташу, Мишу и бесподобную Наталью Николаевну Ланскую, всех обнимаю и люблю.

Я больше желаю, чтобы Наташиньке дали шифр[49], чем Мишу сделали бы флигель-адъютантом — он может получить это звание и после свадьбы, а ей уже нельзя. Не мешай, Лева, государю раздавать свои милости… рассердится, ничего не даст ни Мише, ни Наташе. Миша будет полковником, может, полк получит, а Наташа замужем, уж шифр — тю-тю, не мешай, Лева, пусть воля государева никем не стесняется».

Под этими строками рукою Дубельта приписано: «Последнее, к моей великой горести, — упокой, господи, эту добрую, честную, благородную душу. Л. Дубельт, 22 февраля 1853 г.».

9

Переписка кончилась. Анна Николаевна Дубельт умерла.

Дальше у Дубельта все плохо: и личное, и общее.

Началась Крымская война, а Россия не готова, хоть много лет перед этим жила «в тишине и порядке», гарантированных дубельтовским механизмом.

И родство с Пушкиным не приводит Дубельтов к добру: пошли ужасающие сцены между молодыми супругами, сын Дубельт бил жену, и все кончилось скандальным разводом.

Потом умер царь Николай, и даже всевед Дубельт не мог точно установить: не было ли самоубийства? Перед смертью царь сказал наследнику, что сдает ему команду «не в должном порядке».

Алексей Федорович Орлов ушел из шефов; потомки Дубельта утверждали, будто новый царь Александр II предложил освободившееся место Леонтию Васильевичу, но тот якобы сказал, что лучше, если будет «титулованный шеф», — и царь назвал его Дон Кихотом. Действительно, шефом жандармов назначили родовитого князя Василия Долгорукова. Дубельту же дали чин полного генерала и… уволили в отставку даже со старой должности. 26 лет прослужил он в жандармах, 20 лет — начальником их штаба, 17 лет — управляющим III отделением. Александр II был милостив, разрешил являться без доклада каждую пятницу в 9 утра, но все в России поняли отставку как один из признаков «оттепели»: под Дубельтом больше нельзя было жить…

Снова, как после 1825 года, Леонтий Васильевич мучается от скуки и бездействия; из газет он узнает, что вернулись Волконский и другие уцелевшие друзья его молодости, что печатают Пушкина, Белинского и многое, чего он раньше не допускал. И никто не помнит генерала Дубельта, кроме герценовского «Колокола», который просит за былые заслуги присвоить «вдовствующему начальнику III отделения» княжеский титул:

«Светлейший Леонтий Васильевич, князь Дубельт-Бенкендорфский! Нет, не Бенкендорфский, а князь Дубельт-филантропский…»

Полный грустных предчувствий, читал он о начале подготовки крестьянской реформы, освобождающей рыскинских, власовских да еще 23 миллиона душ.

Как верный раб, не способный пережить своего господина («Гудело перед несчастием… перед волей», — говорит Фирс из «Вишневого сада»), генерал от инфантерии Леонтий Васильевич Дубельт умер через год после освобождения крестьян.

1972

А. Шаров

Слово

I

Слово само по себе — вне мифа, стихотворения, рассказа — законченное художественное произведение; первое на земле. Этого не нужно доказывать, достаточно просто повторить про себя слова «любовь», «правда», «ложь», «нежность»; повторить — но не механически, конечно, — и прислушаться к самому себе: сколько чувств, мыслей, картин, радостных и трагических, вызовет в воображении каждое из этих понятий.

Отличие слова от других художественных произведений в его гигантской емкости. Оно как бы звезда-карлик, где немыслимая масса сжата в сверхмалом объеме.

Отличие слова от других произведений искусства и в том еще, что здесь научное и художественное познание слито; много позднее зарождения слов течение разделится на две никогда не соединяющиеся вполне, но близкие, как бы вечно тоскующие друг по другу реки — на современное искусство и современную науку.

Шлифовка понятий не прекращалась, пока слова не вобрали в себя все важнейшее, удалив близкое лишь по видимости, мимикрирующее под понятие, но чужеродное ему.

Вероятно, некогда древний человек сотнями слов, по-разному звучащих, определял, например, «нежность». Каждый из безымянных творцов придавал этому и другим понятиям свой оттенок, свою фонетику.

Оно — слово — переходило из уст в уста, теряя необязательное, пока не отгранилось. Точность понятия, выраженного в слове, свидетельствуется и тем, что главнейшие понятия есть во всех языках — от бедных по словарному запасу до таких богатых, как русский язык, английский, французский. И везде они одни, однозначны в основном.

Поэт, живший в Древнем Египте — имя его неизвестно, — писал тысячи лет назад:

«Когда ты приносишь песни во двор к Сестре, Если ты один и рядом нет никого, Ты поступаешь по своему желанию на ее празднике. Ветер колеблет гирлянды на стене. Небо опускается на воздух, воздуху не удержать его, Небо приносит тебе свой запах, Одуряющий запах, опьяняющий всех вокруг. Смотри, Золотая одаряет тебя, Вкуси жизнь свою».

Как могла бы Анна Ахматова услышать чувства древнего поэта, если бы он мыслил не теми же понятиями, что и она. Вечная нежность и любовь пронизывали душу поэта — нашего современника и поэта древнего, соединяя их через тысячелетия. Слова материализовали это единство.

Недалеко от Багдада археологи отыскали покрытые клинописью дощечки из обожженной глины и расшифровали строки гениального шумерского «Сказания о Гильгамеше» — самого древнего памятника эпической поэзии. В нем впервые прозвучала тема, с тех пор четыре тысячи лет волнующая человечество, — поиски земного рая, неприятие смерти.

Рушились царства, исчезали города, сменялись цивилизации, а понятия — «внятные» нам, как и древнему шумеру, — донесли до нас и несут дальше бессмертное, что составляет самую сущность человека.

В учении о второй сигнальной системе И. П. Павлов зрением великого революционера науки увидел биологическое значение слова. Владение словом отличает человека, как вид, от других животных.

«Сила слов» должна была играть громадную роль в естественном отборе, создавшем современного человека.

Советский генетик В. Эфроимсон, много лет изучающий наследственность человека — и в пору, когда эта область биологии называлась лженаукой, — пишет: «Отбор среди человечества — индивидуальный и групповой в особенной мере — направился на выработку тех безусловных рефлексов и инстинктов, чувств и эмоций, которые единственно делают возможными оборону и размножение племени, — эмоций альтруизма, смелости, жертвенности, направленных не только на спасение своего ребенка, своих детей, но и на спасение группы, коллектива. Укрепляются инстинкты и эмоции долга, подавляются все те инстинкты, которые вредно отражаются на коллективе; в этом отборе стремительно совершенствуются и дифференцируются условные рефлексы и инстинкты, гасящие вражду между членами группы, укрепляющие ее сплоченность… Разумеется, проявление наследственной этики может подавляться скверным воспитанием, идеологической обработкой, различнейшими соблазнами… Однако же этику необходимо рассматривать не как нечто привнесенное в человеческую природу извне и ей чуждое, а как естественное проявление человеческой сущности, подобное способности видеть, слышать и мыслить».

Некоторые исследователи, подытоживая результаты изучения психики десятков известных науке «маугли» (людей, детство которых прошло среди зверей), утверждают, что никаких врожденных моральных качеств они у этих несчастных не обнаружили. Человеческий детеныш первое время после возвращения из леса к людям смотрел на мир как звери, воспитавшие его, пытался жить по «морали» зверей. Может быть, и так. Но что доказывают эти трагические эксперименты? Только то, что чувства добра, справедливости, благородства бывают подавлены в человеке, если его окружают звери. Что если существуют эти врожденные моральные качества, то они не железобетонные: все самое сложное и драгоценное в человеке хрупко. Но ведь это было известно и без изучения «маугли». Мы видели, как взрослые, сложившиеся люди, а не дети, теряли всякий облик человеческий, например, в фашистской Германии. Как они «вдруг» переставали отличать правду от неправды, становились предателями, лжецами. Наследуется, вероятно, только стремление к альтруизму, добру, благородству, они — в основе таких главных инстинктов, как инстинкт материнства. Все это может быть развито в ребенке, но может быть и беспощадно раздавлено воспитанием.

И животные имеют свою систему звуковых сигналов — «предъязык»; предъязыки углубленно изучают ученые. Услышав записанный на пленке зов обезьяны-матери, детеныш бросается к магнитофону. При тревожном сигнале вожака стая спешит в укрытие. У некоторых видов обезьян различают тридцать, сорок и больше звуковых сигналов, понятных всем обезьянам в стае. У обезьян есть свой «язык жестов».

Но только у человека появляется настоящее слово. При помощи слова он постигает природу. Им завоевывает уважение соплеменников, подготавливает детенышей к жизни.

По мнению большинства исследователей, нет оснований утверждать, что понятия и слова, их выражающие, передаются по наследству, от родителей к детям. Но и мысль английского философа Локка, что сознание ребенка — это белая страница, не согласуется с выводами науки о наследственности. По-видимому, генетически записаны и наследуются не самые понятия и «главные» слова, понятия выражающие, но закреплены естественным отбором и генетически записаны те связи, нервные пути соединения мозговых центров, которые при нормальном развитии ребенка неизбежно создадут именно эти понятия в первоначальном их смысле.

Эти и никакие другие.

А при уродливом развитии родят понятия искаженные, иногда до неузнаваемости.

Но в этих записках речь идет о норме.

Понятие — как бы атом в психологическом процессе. Окончился эмбриогенез, ребенок появился на свет, вступил в мир, потянулся к матери, и начинается другой эмбриогенез — развитие психики, — также подчиняющийся законам биологии.

Ребенок ощутил грудь матери, тепло молока на губах, тепло ее рук, услышал голос матери, произнес слово «мама», смутно почувствовал, что он не одинок в необъятном мире, есть у него опора.

Ребенок ощутил все это, и в мозгу его, еще дремлющем, погруженном во тьму, вспыхнули звезды. Они пробивают мрак, лучи их пересекаются, вспыхивают и соединяются; вспыхивают уже не отдельные звезды, а Млечные Пути.

Нервные возбуждения, рожденные соединением слова «мама», произнесенного непослушными губами, с ощущением матери, связываются в понятие.

Необычайно важно, что мать — первое прочно закрепляющееся понятие — понятие доброе, оно «проявляет» другие, сперва близкие, а за ними все более дальние.

Необычайно важно, что человек имеет детство, когда он почти изолирован от несправедливостей окружающего мира. Именно тогда вырабатываются основы нравственности. Все главные огни должны гореть в мозгу ко времени, когда ребенок вступит в мир, часто не слишком светлый, — вступит, уже не ограждаемый самоотвержением матери.

В любом собственническом обществе остаются личности, для которых собственность и институты, ее обожествляющие, отступают перед творчеством и самоотверженной любовью к человеку.

Эти люди могут быть мыслителями, учеными, поэтами, земледельцами, влюбленными в природу, тружениками, высекающими в каменной, а иногда и в ледяной глыбе мира все более совершенные формы существования.

Это меньшинство бунтует, как Спартак, как Джордано Бруно, или, оставаясь внутри антагонистического общества, играет роль радиоактивных элементов, излучение которых проникает через границы и поколения.

II

В слове поражает воображение двойственная его природа, столь же необъяснимо чудесная, как у кванта света — одновременно волны и частицы. Слово, понятие, выраженное в слове, у всех народов и во все тысячелетия однозначно в главном, и, одновременно, оно у каждого человека принимает свой оттенок. Так сходны основные механизмы, лежащие в основе живого, — например, системы передачи наследственной информации или создания условных рефлексов, — но, при «скупости» природы в решении важнейших «конструктивных узлов» живого, нет двух человек с совершенно одинаковым составом крови, с полностью повторяющимся наследственным кодом, с одинаковой душой. Так же и понятие, ограничивая главное свое содержание, доводит до немыслимого совершенства способность принимать тончайшие индивидуальные оттенки — миллионы оттенков, — не затемняя общим личного. В творчестве великих мыслителей и писателей — оно самое могучее оружие в борьбе против единообразия.

Есть слова прекрасные, но жившие недолго, — «женотделка», «красногвардеец», «ликбез»; они останутся в исторических и литературных трудах, но в словарях скоро будут сопровождены обозначением (устар.) — устарело. Они сохранятся в памяти, потому что иначе не определишь один из бесчисленных оттенков времени, которое прошло, но которое было.

Некоторые слова и понятия, ими обозначаемые, реально существовали недолго. Но они жили — и это главное. Есть слова, которые оставили такой рубец, что, когда понятие умерло, подмяли под себя сходные и остались в двух значениях — историческом и живом, — например, «опричник». Общество смотрело на опричников как на нелюдей. От замены «опричь» синонимом «кроме» возникло новое слово — «кромешник». Сказать «кромешник» было и безопаснее от доносчиков. В старославянском существовало близкое по звучанью слово «кромъштънъ». Оно встречалось в церковных книгах при описании преисподней — кромешного ада, кромешной тьмы. «Кромешник» как бы впитал в себя значение созвучного старославянского слова и ввел новое понятие в живой русский язык. Возникли — тьма кромешная, как совесть опричника, тьма «кроме» представимой, уже на земле, а не только в аду; тьма беспросветная, где не видать ни зги. Синоним «кромешник» и производные от него уцелели и надолго пережили опричнину, потому что они внесли в народный язык необходимый ему оттенок безнадежности, когда эта безнадежность вместе с Иваном Грозным с новой силой вошла в русскую жизнь, вошла надолго, не позволяя забыть о себе и во всю эпоху крепостничества.

Есть слова, как бы ожесточившиеся со временем, и другие, которые в памяти человечества стали лучше, чем были при своем рождении. Так, во времена короля Артура слово «рыцарь» вызывало представление о человеке с окровавленным мечом. А для нас оно нерушимо соединено с образом Дон Кихота, бросающего вызов всем несправедливостям: «рыцарь», «рыцарственный».

Многие слова за века совсем изменили смысл, но произошло это естественно. И в этом всегда обнаруживается удивительная логика.

Слово «гость» в древности — это хозяин. Потом понятие сузилось — купец, торговый человек. Торговому человеку должна быть обеспечена безопасность. Когда в позднейшие времена понятие «гость» приняло нынешний смысл, в него у многих народов вошло это нравственное содержание — личность гостя в твоем доме свята.

От слова «гость» — торговый человек — произошли древние слова «гостьба» — торговля, «погост» — место, где встречаются торговые люди и происходит гостьба.

На берегах рек, на скрещении торговых путей вырастали городские поселения — погосты: рынок, дома, церковь, а около церкви кладбище. Но вот дикая орда напала на торговое поселение — все было сожжено.

Когда разбежавшиеся по лесам жители возвратились на пепелище, они увидели только кладбище. И веселое, живое слово как бы забыло, для чего родилось, — забыло радостную «младость», старчески замерев в нынешнем своем значении.

Язык жадно впитывает недостающие ему понятия из множества источников: из иностранных языков, из науки (это особенно заметно в наше время).

У индейских племен Центральной Америки почитался бог Хуракан, управляющий тайфунами. Из Гватемалы слово пришло в Европу, сохранив прежнее звучание «хуракан», но обозначая не бога злых стихий, а само бедствие. Во французском языке «хуракан» стал ураганом. Из французского «ураган» усыновлен русским языком.

То, что язык впитывает, он либо вводит в синтез, перестраивает по-своему, либо уничтожает. В этом он подобен живой клетке.

Как организм, обладающий полупроницаемыми мембранами, некоторые ионы свободно пропускающими внутрь клетки, а другие «отвергающими», — целый ряд понятий язык отвергает. Они так и остаются в прихожей, пусть эта прихожая — светская гостиная, королевский дворец или канцелярия. Они остаются внешними наростами и вскоре рассасываются по закону несовместимости тканей.

К словесным новообразованиям относятся и канцеляризмы.

Вот три фразы с таким разным смыслом: «личное дело», «персональное дело», «личная жизнь». Когда прилагательное «личное» изменяется на другое, по существу синоним первого — персональное, — фразе придается осудительное значение.

Фраза «личная жизнь» противопоставлена понятию «личность». Она утверждает, что кроме «личной» есть и другая часть жизни — от личности отчужденная, ей не подчиняющаяся.

В механизме, «запрещающем» распространение искажений слов вне сферы их зарождения, есть глубокий смысл. Не будь его, канцеляризмы распространились бы далеко от места «выплода», как саранча. Они бы нарушили строй нравственных идей, выверенный тысячелетиями.

В наше время часто упоминается слово «процентомания», отсутствующее не только у Даля, но и в словарях Ушакова и Ожегова.

«Начиная с 1930 года, с первого года организации колхоза, девятнадцать лет подряд меня каждую весну позорили за поздний сев. И каждую осень тоже девятнадцать лет подряд отмечали за урожай и морально, и материально, — вспоминает знаменитый колхозный полевод Терентий Мальцев. — Я привык к этому и, когда позорили, не особенно печалился, и когда отмечали, не особенно радовался, зная, что весной снова будут позорить. А печалиться, сказать, было отчего».

В пятидесятые годы в Литве возникла идея использовать озера, которых здесь многие сотни, для разведения уток. Среди литовских озер есть два особенных — лебединых. Тут, среди нетронутой природы, гнездятся эти удивительные птицы. Отсюда они разлетаются по стране и по всему миру, украшая землю. Около озер существует научная лаборатория, где работают орнитологи, специализирующиеся на изучении лебедей.

И вот когда на важном совещании утверждался список озер, предназначенных в самую первую очередь быть отданными уткам, выступил один из исследователей, автор оригинальных работ по биологии лебедей и диких гусей. Выступил не для того, чтобы отстаивать лебединые озера — на них, впрочем, никто и не посягал, — напротив, он предложил именно здесь организовать утиные хозяйства.

Говорил он медленно, видимо, с некоторым трудом все же, но ясно и отчетливо.

«Это был удар ножом в спину, — с горечью рассказывал мне один из руководителей Комитета по охране природы Литвы. — И что могло толкнуть ученого на предательство… Ведь хозяйственной необходимости в освоении озер нет. Да и какой хозяйственной необходимостью оправдаешь изгнание лебедей?»

Предложение научного работника было единодушно отвергнуто.

Эти примеры взяты из несходных областей. Что же объединяет людей, которые девятнадцать лет подряд насаждали в Сибири ранний сев, а осенью расплачивались миллионами центнеров неуродившейся пшеницы, и человека, пытавшегося пробить себе путь ценой существования лебедей?

Процентомания?! Другого определения не найдешь. Можно сказать, что «процентомания» — это и не слово вовсе, а лишь временное, случайное словообразование, но как живуче оно. Как оно сильно, несмотря на свою звуковую уродливость.

Вдумаемся в это слово. Можно сказать — «мошенничество» и «мошенник», как, например, «гигантомания». Пусть — временное словообразование, «преступление» и «преступник», слова позволяют назвать, а значит, и обличить не только само явление, но и виновника его. С процентоманией — иначе. Есть процентомания, а слова «процентоман» — нет. То есть грамматически оно имеет право на существование, но язык его отвергает. Словно позвоночник слова с самого рождения обызвестковался и оно потеряло гибкость. Меломан — существует, а «процентоман»? Такого понятия нет. Но и тут проявляется удивительная пластичность слова, соответствие цели, неосознанно поставленной перед ним. Нет «процентомана» — конкретного носителя зла, и процентомания в нашем воображении предстает как нечто независимое от человеческой воли. У Даля есть слово «процентщик» — человек, живущий на неправедные проценты. В какой-то мере усвоив новое содержание, это слово могло бы вобрать в себя нравственную суть несуществующего «процентомана».

Если слова «преступление» и «преступник» обличают виновника зла, то «процентомания» отводит удар; это слово — защитник, путающий следы. Именно уродливая его грамматическая неполнота помогает выполнять вредные народу, но полезные карьеристу функции, победить в борьбе за существование старые, слишком откровенные слова. В языке, как и вообще в жизни, вовсе не всегда красота побеждает уродство; но утверждение уродливых языковых мутантов по большей части недолговечно. Для языка возникновение слов-времянок отчасти полезно, поскольку оно позволяет не разменивать основное понятие для преходящих потребностей.

III

Пушкин писал о горестной участи, ожидающей писателей, пекущихся более о наружных формах слова, «нежели о мысли, истинной жизни его, не зависящей от употребления».

Вероятно, это и было и навсегда останется одной из главнейших задач литературы — освобождать мысль слова от уродливых наростов.

В книге одного из современных писателей нарисована такая картинка: красивая и обаятельная женщина, шагая рядом со своим самодовольным мужем — человеком ниже ее ростом и нравственно ничтожным, — невольно чуть подгибает колени, склоняет голову, как бы сжимается.

Слово, подобно женщине, насильственно, а не по любви связанное с другими недостойными его словами, сжимается, уродуется. В одной стихотворной книжке напечатано: «Добро рассчитано на добрых. Для добрых не жалей добра. А черствого ударь по ребрам! Он будет мягче без ребра».

Слово «добро» в этом стихе расшатано в самой основе, почти убито; и происходит это убийство не где-нибудь, а в поэзии — главной твердыне слова. Огромный талант и труд нужны, чтобы выпрямить его и вернуть ему прежнюю мысль.

Но ведь должен человек защищать правое дело, и не то что кулаками, а и оружием, стоять насмерть. Это так, однако к чему воинскую доблесть, ненависть к врагу втискивать в великое, но не всеобъемлющее слово «добро». Язык создал сложную и совершеннейшую систему нравственных понятий. Сила их именно в отграниченности. Вместить «в единое слово» весь мир чувств немыслимо. Совершенно освобожденные от примесей — слова объясняют мир; насильно загрязненные и разбавленные другими понятиями — они его лишь искажают.

Фридрих Шиллер, размышляя о кровавых событиях Варфоломеевской ночи, писал: «Екатерине (речь идет о французской королеве Екатерине Медичи. — А. Ш.) был свойствен лишь один-единственный порок, но такой, который можно назвать матерью всех пороков: она не ведала различия между добром и злом. Ее мораль изменялась в зависимости от обстоятельств…»

Впрочем, этот порок, рождаемый властолюбием и стяжательством, был чрезвычайно распространен и в эпоху капитализма. Прочитайте «Историю американских миллионеров», книгу строго документальную, и перечитайте романы «Человеческой комедии», книги широчайшего художественного обобщения, — и увидите, что все «сильные мира сего» прежде всего ставили себя «по ту сторону добра и зла», с самого начала отбрасывая совесть как понятие, несовместимое с той деятельностью, в которой они находили и «моральное» удовлетворение, и богатство. Конечно, каждый из этих людей на свой лад пытался оправдать совершаемые им преступления. Искаженное, подмененное добро проходит через всю историю идеологий эксплуататорских и экономических формаций. В главе «Поправки к древней и новой истории» «Путешествий Гулливера» Свифт пишет: «Особенно сильное отвращение почувствовал я к новой истории. И в самом деле, тщательно рассмотрев людей, которые в течение прошедшего столетия пользовались громкой славой при дворах королей, я понял, в каком заблуждении держат мир продажные писаки, приписывая величайшие военные подвиги трусам, мудрые советы дуракам, искренность льстецам, римскую доблесть изменникам отечеству… Я узнал, сколько невинных превосходных людей было приговорено к смерти или изгнанию благодаря проискам могущественных министров, подкупавших судей, и партийной злобе…»

Волшебники с острова Глаббдобдриба дают Гулливеру возможность вызвать из прошедших времен кого он только пожелает. «Три короля объявили мне, — пишет Свифт, — что за все их царствованье они ни разу не назначили на государственные должности ни одного достойного человека, разве что по ошибке или вследствие предательства какого-нибудь министра… и с большой убедительностью они доказали мне, что без развращенности нравов невозможно удержать королевский трон, потому что положительный, смелый, настойчивый характер, который создается у человека добродетелью, является постоянной помехой в государственной деятельности».

Правдолюбие было одним из главнейших стимулов русской демократической и освободительной мысли. Величайшие революционные демократы были непримиримыми борцами за правду и добро. Такие люди, как Александр Ульянов, шли на верную смерть, убежденные, что только в справедливом обществе, борьбе за которое они посвятили свою жизнь, будут уничтожены корни всеобщего взаимоистребления и легального зла.

…Очень часто мысль слова меняется не только соседствующими с ним, недостойными его понятиями, но и знаками. Перечитайте закавыченные слова «правда», «добро». Кавычки выглядят как обвинение, предъявленное без права оправдаться; обвинение, опасное тем, что оно не выражено словами; словами его и не отведешь — кавычки похожи на клеймо. Недаром Пушкин и другие великие писатели почти не пользовались кавычками.

Кавычки — это наказание, но оно не применяется к словам осудительным. Добро заключается в кавычки, а зла и лжи в кавычках я не встречал. Даже когда хотят сказать, что при создавшихся обстоятельствах обман был оправдан, говорят — «ложь во благо» и «святая ложь», а не закавычивают «ложь».

Особенно часто страдало от кавычек и произвольных толкований слово «правда». Пушкин заботливо оберегает мысль этого важнейшего понятия. «…Ты тихо ждешь — да пройдет заблужденье; Оно пройдет, и солнце правды вечной Всех озарит»; «Я сохранила взгляд холодный. Простое сердце, ум свободный и правды пламень благородный»; «Мужайся ж, презирай обман, Стезею правды бодро следуй». «В правде сила таланта», — писал Чернышевский. «…Но знай, Что ни король, ни папа, ни вельможи — Не думают о правде слов моих» (Пушкин). То есть нет у вельмож какой-то своей правды; правда одна, и смысл этого понятия хранится народом, передается из поколения в поколение, без него невозможны ни творчество, ни вообще человеческая жизнь; понимание его — один из видовых признаков человека. «Что правда, то правда», — гласит народная пословица, выражая единственность правды и безнравственность всяких посягательств на это святое понятие.

Правда — это то, что из века спорит с кривдой, как в старинной русской «Голубиной книге»:

Промежду собой они бились-дрались,

Кривда Правду одолеть хочет;

Правда Кривду переспорила…

Слово живет вместе с человеком, делит с ним горе и радости, растет, меняется. Одни слова с возрастом и испытаниями жизни дряхлеют, другие — или те же слова у других людей — все время вбирают новое содержание. Строго говоря, содержание слова редко полностью совпадает не только в разных языках, но и у людей, говорящих на одном языке.

И все-таки, при этой удивительной пластичности слова, нечто самое главное остается в нем на всех языках, у всех людей.

Слушая речь героев будущих произведений, писатель видит, как люди мыслят.

Вызывает даже не удивление, а ощущение чуда, когда думаешь, как мог Кафка предчувствовать приход фашизма.

Может быть, в даре предсказания будущего сказывается то, что писатель кроме данных истории, философии, социологии располагает еще тончайшим методом рентгеноскопии общества: наблюдением над словом.

Запечатлевая едва заметные речевые различия, он, даже не сознавая того, ощущает, как главные понятия начинают скользить, теряют устойчивость, отклоняются от основного смысла; это ниспадающее скольжение смысла понятия, незаметное для наблюдателя, особенно для наблюдателя, находящегося в том же потоке, может быть различимо только с высоты нравственного гения, неподвластного временным нормам, гения, как Достоевский, Толстой, Чехов. Писатель слышит — должен слышать, — как и где, в каких слоях населения, при каких обстоятельствах слабеют силы сопротивления бесчеловечности. Как возникает вакуум и быстро размножающиеся реакционные силы его заполняют. И, видя эти пустоты, чувствует, в каком направлении пойдет развитие; так шахтеры, зная ветвление выработок, предугадывают пути подземного пожара, так птицы, воспринимая разрежение атмосферы, «предугадывают» приход циклона.

Но колебание смысла слова вокруг основного понятия, приобретение им дополнительных индивидуальных оттенков именно и доказывает, что основной смысл понятия — вещь непременная. Пусть слова в разных языках отражают не совсем одинаковые отрезки действительности, но, как говорит советский лингвист Д. Н. Шмелев, если соединить эти отрезки, получится одна, в главной основе своей одинаковая действительность. И многие понятия — например, цвета, запахи, прямое и кривое, круглое, плоское и многие другие — обусловлены и приведены к единому знаменателю общей для всех людей физиологией органов чувств. И многие важнейшие нравственные понятия — правда и кривда, добро и зло — выверялись десятками тысяч лет в самых различных обстоятельствах и закреплялись, вероятно, даже биологически, так как без этого нормальное развитие человеческого общества было бы немыслимо.

Временами понятия, выраженные в словах, обесцвечиваются и теряют свое основное значение. Есть слова, которые живут теплом души и разума. Произнесенные автоматически, они гибнут. Механически использованные сотни раз, они вычерпывают из человека самый смысл понятий. Опустошение и усыхание понятий — один из важнейших признаков приближающихся общественных катастроф.

Может быть, именно талант различать первые отклонения нового разменного смысла понятия от главного значения позволяет людям, особенно чутким к живому слову, видеть будущее. «Цель моя… — писал в апреле 1889 года Чехов Плещееву, рассказывая о замысле романа, над которым работал, — правдиво нарисовать жизнь и кстати показать, насколько эта жизнь уклоняется от нормы. Норма мне неизвестна, как неизвестна никому из нас. Все мы знаем, что такое бесчестный поступок, но что такое честь — мы не знаем. Буду держаться той рамки, которая ближе сердцу и уже испытана людьми посильнее и умнее меня. Рамка эта — абсолютная свобода человека, свобода от насилия, от предрассудков, невежества…»

Обесценивание слов, к счастью, процесс обратимый. Есть чудесные силы, возвращающие в каждом поколении словам основное значение, приводящие их к «норме», по выражению Чехова; даже когда с определением нормы не справляются величайшие мыслители, народу такая задача оказывается по силам.

Благодаря восстановительным механизмам человечество не перестает быть человечеством и пробуждается после таких ночей, как инквизиция и фашизм. Благодаря им связь между поколениями не прерывается; всегда то, что объединяет отцов и детей, значительнее того, что разъединяет поколения.

В восстановлении смысла понятий, а вместе с тем и всей нравственной анатомии человека бесконечно велико значение детского словотворчества, сказки, поэзии. Об этом нельзя не задуматься, когда читаешь такие разные по характеру и значению книги, как опубликованный не так давно четырехтомный «Словарь языка Пушкина», и заботливо изданные за последние годы многие десятки сборников сказок всех народов мира, и вышедшую двадцатым изданием книгу К. И. Чуковского «От двух до пяти».

IV

«От двух до пяти» создавалась писателем всю жизнь. Были годы, когда она становилась драгоценной редкостью — с 1939 по 1955 годы радением педагогических недорослей ее вообще не издавали, — но и тогда матери и отцы разыскивали книгу и радостно читали, передавая друг другу. В 1958 году «От двух до пяти» вышла четырехсоттысячным тиражом и тут же разошлась без остатка. Мало можно найти современных литературных произведений, которые бы так глубоко вошли в жизнь людей и так влияли бы на нее. Многие родители и учителя, забывая собственное детство, относись к ребенку как к существу неполноценному. Чуковский сделал ощутимым для всех нас детский гений — поэтический и словотворческий.

Под влиянием посредственных популяризаторов фрейдизма иные педагоги и литераторы искали в детстве прежде всего извращенные инстинкты, то есть то, что тенью падает на судьбу человека. Дети на страницах книги Чуковского заново осветили начало жизни.

«Я так много пою, что комната делается большая, красивая…»

«Философия искусства», — пишет Чуковский, приведя эти слова.

Ночью ребенок будит усталую мать: «Мама, мама, если добрый лев встретит знакомую жирафу, он ее съест или нет?»

Какая необходимость утвердить изначальность добра в этих словах!

«Вначале эти речения детей казались мне просто забавными, — пишет автор, — но мало-помалу для меня, благодаря им, уяснились многие высокие качества детского разума».

Процесс «уяснения высоких качеств детского разума» книга вызывает в каждом читателе. Благодаря работе Чуковского сотни тысяч людей впервые прислушались к детству, как прислушивался писатель; это дало счастье и им, и детям, увеличило количество радости.

В те годы, когда писалась «От двух до пяти», в лингвистике прочные позиции удерживали вульгарные социологи. «И в языке сочинений Пушкина иногда находили целые массивы никогда не существовавшего „классового языка дворянства“», — вспоминает академик В. Виноградов.

Находились специалисты, которые пытались даже раннее детство разделить социальными перегородками. «Редакторы требовали, чтобы я, — пишет Чуковский, — говоря о каком-нибудь слове, произнесенном трехлетним ребенком, всякий раз во что бы то ни стало указывал, к какому социальному слою принадлежит названный мною малыш…»

Чуковский показал, что существуют слова, присущие одному ребенку, неповторяемые, и наряду с этим обширная группа слов, сочиняющихся сызнова всяким новым поколением русских детей.

«Слово „всехний“ оказалось действительно всехним: теперь мне известны двадцать восемь „изобретателей“ этого слова. В их числе — шестилетний сын Льва Толстого, Ванечка. Когда Софья Андреевна показала Ванечке участок земли, предназначенный ему во владение, мальчик рассердился и… сказал: „Ах, мама, всё — всехнее“».

Можно представить себе, что понятия образовываются в мозгу ребенка подобно тому, как наполняется воздушный шарик. Сперва это сморщенный комок пленки; потом он приобретает сферическую форму, летучесть, яркий цвет и поднимается в воздух; и всегда получается прекрасный синий, или красный, или желтый шар.

Но это так и не так.

Слово наполняется и тем же содержанием, и другим. Окрик отца входит в него, образуя уродливую вмятину, а другое слово отца, нежность, внимание, любовь придают понятию невиданную летучесть — и оно непременно пойдет на пользу людям.

Усвоение слов — вовсе не простое повторение, а сложный творческий процесс, цепь открытий. И, начав изобретать одно слово, — например, «мать», «отец», «небо», «гроза», «брат», — ребенок не прекращает этого процесса во всю эпоху словотворчества, то есть до пяти — семи лет. Он как бы пишет параллельно десятки книг. Все эти книги имеют свое значение и соединены между собой. Потому что он прижался к матери, когда первый раз ударил гром. Потому что отец зажег свет, и злые карлы, совсем было окружившие его, разбежались. Потому что мать поцеловала его, он открыл глаза и увидел закат, увидел, как неистово пылает небо. Слова — как бы сообщающиеся сосуды. И это их свойство — быть сообщающимися сосудами — остается до смерти человека.

Каждое слово имеет свое точное значение и одновременно хранит отсветы всей жизни и уровень нравственной высоты человека. Извращение понимания одного слова влияет на другие слова, изгибая душу.

Книга Чуковского показывает особенности гигантской и неустанной работы детского ума. «Вообще мне кажется, — пишет Чуковский, — что начиная с двух лет всякий ребенок становится на короткое время гениальным лингвистом… Недаром Лев Толстой, обращаясь ко взрослым, писал: ребенок „сознает законы образования слов лучше вас, потому что никто так часто не выдумывает новых слов, как дети“».

По количеству затраченной энергии работа ребенка над словотворческим, живописным и музыкально-пластическим познанием вселенной так велика, что, осознав это, мы не можем не понять, что ребенок прежде всего творец, художник, открыватель.

Он не просто повторяет слова, услышанные от взрослых, а проверяет их на вкус, на цвет, на соответствие зрительному образу, на гибкость, на образность. «Почему — это радуга? Потому что она радуется, да?»

«— Мама, что такое война?

— Это когда люди убивают друг друга.

— Не друг друга, а враг врага».

Так в детском языке человек возвращает слова к их изначальному смыслу, оживляет омертвевшее, превратившееся в штамп. Что сталось бы со словом, если бы природа не позаботилась об этом самом действенном методе возрождения языка?! Как разъединились бы, перестали понимать друг друга поколения, как увяла бы и неизбежно умерла поэзия, как слова слиняли бы в математические символы, годные роботу, но не человеку, и могущие превратить человека в робота.

Если, по свидетельству Пастернака и Чуковского, художественное творчество берет начало в детском изобретении слов, то знаменитый французский физик Луи де Бройль говорит, что в детской игре начинается творчество научное. Как и в истории человечества, два расходящихся ствола правды поэтической и правды научной и в индивидуальной жизни имеют один корень.

Ребенок создает мифы.

«— Слезь с окна, упадешь, будешь горбатый, — говорит мать своему трехлетнему сыну.

— А верблюд, наверное, два раза падал?»

Он выдвигает первые научные гипотезы. «Мама, знаешь, небо сделано из пластмассы!» — говорит ребенок, самостоятельно создавая подобие одной из основ науки древности — Птолемеевой системы мира.

«Топи, топи, папа, пусть огонь летит на небо, там из него сделают и солнце, и звезды».

Открытия совершаются ребенком ежечасно. Они поднимаются в нем как-то вдруг, как в первый солнечный день расцветают цветы на оттаявшем в тундре пригорке.

Вначале в его умонастроениях господствуют мифы, но постепенно все большее место занимает точное наблюдение. Сперва: «Папа, да сруби ты, пожалуйста, эту сосну… Она делает ветер; а если ты срубишь ее, станет тихо, и я пойду гулять».

Потом трудное и глубокое: «Солнце опускается в море? Почему же оно не зашипело?»

Ребенок узнает, что есть непостижимые расстояния и величины: «Море имеет один берег, а река два», — и все же солнце опустилось еще дальше, за безбрежьем.

Первыми дитя человеческое создает смелые космогонические гипотезы, как и человечество в своем детстве создавало их, вглядываясь в небесное пространство. Ребенок идет по просеке, и все, к чему он приближается, растет на его глазах, а солнце все так же висит в недостижимой дали. Он видит, что игрушечный домик стал настоящим, крошечное, как казалось издали, деревце — высокой сосной. А солнце все то же. Он убыстряет шаги, все летит навстречу быстрее и быстрее. Все, кроме солнца.

V

И вот наконец ребенок примирился с тем, что утки ходят гуськом, а не «утьком»; даже с тем, что, к сожалению, в жизни случается, что друг бьет друга, а не врага. Слова собраны, понятия, перенятые от взрослых, некоторое время просуществовали в гибкой, чудоподобной форме и затвердели. Вино влито в новые мехи, иногда неотличимо похожие на старые, но воспоминание о рождении слова и самостоятельной проверке его останется навеки.

Начинается другой период — создания и принятия в сердце сказки. То есть этот период наступает еще задолго до пяти лет, с тех пор как человек услышит колыбельную, но сейчас сказка станет главным.

Слова отлились в светила, имеющие свои четкие очертания, и песенки, первые сказки должны связать их воедино, утвердить главный смысл каждого понятия.

Утвердить так, чтобы эти звезды-понятия ни при каких катастрофах не гасли, были устойчивыми и всегда показывали, где верх и низ, что правда и что ложь.

Всему этому и должна в первую очередь научить сказка.

Защите сказки и размышлениям об ее общечеловеческом значении книга Чуковского посвящена в той же мере, как и рассказу о словотворчестве. И в эту тему книга снова вносит особое освещение. Да, в сказках действуют людоеды и злые мачехи, а не одни добрые феи, но силы зла, олицетворяющие агрессивные инстинкты, почти всегда бывают побеждены. И сказки одинаково звучат для детей с разным детством, разной культурой.

В последние годы вышли многие десятки сборников сказок народов нашей страны и всего мира — от таджикских до чукотских, от бушменских до старофранцузских; некоторые в точных, талантливых переводах.

Читая эти сказки, а потом перебирая в памяти их сюжеты, которые запоминаются сразу — совсем иначе, чем другие книги, скорее сердцем, чем умом, — нельзя не поразиться своеобразию творчества каждого народа и одновременно некой общности в сюжетах и характерах главных героев.

Не только крокодил африканских сказок по характеру близнец нашего серого волка, а «братец-кролик» американских негров — брат русского сказочного зайчишки… Повторяются, и настойчиво, у народов многих стран отдельные — причем главнейшие — сюжетные конфликты.

Среди добрых фей попадается одна, почти всегда только одна — злая, забытая, некрасивая; она пытается сделать несчастливой долю новорожденной принцессы. Но спящие принцессы своевременно просыпаются и всегда от единственной причины, на каком бы континенте это ни происходило, — от поцелуя принца.

И Золушек всех стран света, посланных в лес, переплетенный ли тропическими лианами или промерзший от лютой январской стужи, спасают добрые силы природы, добрые духи, а завистливых мачехиных дочерей принцы не замечают на королевском балу. И умный, несмотря на прозвище, Иванушка-дурачок (какое бы имя он ни носил, а он имеет родных братьев, — настоящих, а не мнимых — почти у всех народов) попадает из огня да в полымя, но в конце концов добывает счастье.

И не одинок Китоврас, герой одной из прекрасных старинных русских легенд, богатырь, ходящий только прямо: прямо, какие бы стены и дворцы знатнейших вельмож ни были на его пути, какие бы опасности ему ни угрожали. Лишь беспомощная нищая старуха своей мольбой заставляет Китовраса гнуться, гнуться, чтобы пройти стороной и не повредить ее хижину.

Китоврас тоже имеет братьев в мифах и сказках других стран — каждый из них на свое лицо, но все они близки непреклонностью сердца.

Сходство сюжетов сказок, существование как бы гомологических рядов сказочных сюжетов так разительно, что не могла не родиться в науке теория блуждания сказочных и мифологических сюжетов. Так птицы из России летят в Африку, а из Африки снова в Россию.

В Чехословакии в конце войны я услышал героическую историю чешского писателя Владислава Ванчуры, расстрелянного гитлеровцами, и его сказку о добром медвежонке Кубе Кубикуле, где среди других персонажей действовал один, особенно поразивший меня в ту пору. Это Страшилище — злое существо, летучее, и жалящее, и обладающее особым, прежде в сказках неизвестным свойством — увеличиваться до огромных и опасных размеров, когда его боятся, но становиться жалким и сморщенным, если страх улетучивается.

В этом нельзя было не почувствовать сказочного отражения явления, очень важного для того времени. Ванчура — тот, кто не боится. И другой сказочник — Корчак, из близкой Польши, с такой близкой Ванчуре судьбой, — тоже тот, кто не боится.

Но оба они жили в эпоху Страха, власти Страха, нагнетания Страха, власти при помощи Страха и вобрали это свойство времени в сказку, чтобы раскрыть людям глаза.

Кафка, талантливый соотечественник Ванчуры, сам весь был во власти этого Страха, предсказывая приближение непонятного и неизбежного ужаса. Для них — Ванчуры и Корчака, народных сказочников иного мироощущения, — ужас не был неизбежен, как для Кафки.

И, идя на смерть, Ванчура думал, может быть, что хотя Страшилище в любом образе рождается злобой, ненавистью, неравенством, подлым расизмом, но питается оно только страхом; в воздухе, где разумом, солнцем — сказкой тоже — убит страх, оно и осталось бы лишь «спорой» человеконенавистничества; спора эта в состоянии долго, почти вечно ждать благоприятного срока, а может быть, и перелетать из страны в страну, с планеты на планету под давлением темноты, как пересекают, по некоторым теориям, космос зародыши жизни под давлением светового луча; но и век сказки практически вечен.

Сказка Ванчуры потому еще произвела на меня совсем незабываемое впечатление, что услышал я ее в Праге — в первый день, в первые часы освобождения древнего города, когда двери гестапо были распахнуты настежь, ветер мел по улицам листы «дел» с грифом «хранить вечно» и эсэсовцы всех палаческих рангов, без знаков различия, часто переодетые, вымаливали пощаду, — словом, услышал, когда Страшилище — реальное, не сказочное — ссыхалось прямо на глазах, становилось жалким.

В сорок седьмом году, после демобилизации вернувшись домой, в Москву, я при случае рассказал эту сказку одному веснушчатому двенадцатилетнему скептику с нашего двора. Он слушал рассеянно, как человек, давно переросший сказочный возраст, и все норовил подходящими вопросами вернуть разговор в приличествующую серьезным людям реально-деловую сферу. Его интересовали и боевые эпизоды, и что это за дерево растет у меня в комнате; в войну при бомбежке выбило стекло, в запертую комнату влетел и укоренился между паркетинами поливаемый щедрыми дождями древесный росток, меня тоже до крайности занимавший, но в осень моего возвращения лишенный листвы и не поддающийся определению.

— Что будет, когда дерево вырастет? — спрашивал мальчик. — Скоро ли оно пробьет потолок?

И сколько скоростей у танка, и что такое безотказное орудие?

Он перебивал меня, я терпеливо отвечал, но постепенно он затих, приоткрыл рот, засопел: несомненные признаки того, что сказка начинает соединяться с душой.

Потом он молча выскользнул из комнаты.

Как-то проходя в ненастье мимо подворотни, где любили собираться подростки, я замедлил шаги и услышал, что мальчик рассказывает товарищам несомненно эту мою, то есть мной переданную ванчуровскую сказку. Только Страшилище Ванчуры приобрело другое, славное и интересное имя — Смешилище, впитав и индивидуальность рассказчика, и его представления о грядущих временах.

Так ведь сможет он, этот мальчик, через долгие годы рассказать сказку своим внукам и правнукам или это сделает кто-либо из его слушателей. Вот сюжет почти на моих глазах перелетел из другой страны; и вдруг он укоренится?! И гениальный итальянский Пиноккио, создание Карло Лоренцини, писавшего под именем «Коллоди», не так давно переселился к нам, приняв у А. Н. Толстого имя Буратино.

Разве можно усомниться в способности сказки странствовать и пускать корни, как и странствующие — летящие, плывущие — семена, влекомые течением или воздушным потоком до предназначенного места и там закрепляющиеся на весь древесный век? Все странствия Одиссея совершались на корабле, который по пути грузился сказками и мифами неведомых стран. Паруса несли эти сказки, о чем не подозревал Одиссей, как не знает часто человек о главном, для чего он предназначен, принимая за главное поверхностное. Корабли привезли истории и мифы слепому Гомеру; оттуда, из ионической Греции, другие течения увлекли их дальше — в вечность.

Отелло покорил Дездемону историями «о сказочных пещерах и пустынях» — «любила все это слушать Дездемона», свидетельствует Шекспир. И разве не передала бы она эти небыли и были своим детям и внукам, если бы осталась жива?

Мигель Сервантес не мог не принести на родину сотни сказок; так уж устроена была голова солдата и создателя Дон Кихота — скептика, верящего в чудеса.

И разве путь из варяг в греки и из греков в варяги был путем одних только товаров? Сказки — невидимые — были в ладьях и стругах среди другого, вполне зримого. Путешествие одной великой сказки в Киев засвидетельствовано всеми летописцами: это явление с дальних берегов легенды о Христе, приведшей к крещению Руси.

Сказки и мифы путешествуют и укореняются. И все же один из создателей теории блуждающих сюжетов, академик А. П. Веселовский, должен был к концу своей исследовательской деятельности согласиться с этнографами и антропологами, утверждающими, что общность многих сказок и мифов — «примитивных сюжетных схем, мотивов и образов» — объясняется в первую очередь не заимствованиями: это следствие «единства психических процессов, нашедших в них (сказках и мифах) свое выражение».

Когда влюбленный высказывает девушке свои чувства в почти тех же словах, как делали тысячи других влюбленных — и сейчас, и из века, — по той же «сюжетной схеме», он ни у кого ничего не заимствует, не имеет других источников, кроме собственного сердца; сходство слов, образов, сравнений объясняется единственно тем, что хотя люди любят все по-разному (никогда не повторялась и не повторится ни одна любовь, если это настоящая любовь), но в чем-то основном любят одинаково, по-человечески.

Мать, склоняясь над ребенком, тоже ни у кого не заимствует своего сказания о самоотверженной любви, как ни у кого не заимствует ребенок ответный лепет. К. И. Чуковский заметил, что автор «Алисы в стране чудес», великий сказочник Кэрролл, любил сочинять составные слова, «слова-чемоданы», как он их называл. Чуковский приводит много подобных «слов-чемоданов» из фольклора наших детей: «подхализа», «безумительно», «блистенький».

Но в другом смысле о каждом слове можно сказать, что оно «слово-чемодан», слово-лодка, нагруженная несчетным множеством всяческих связей, значений, ассоциаций, и — самых жизненно необходимых.

В эпоху словотворчества ребенок впитывает эти значения, ассоциации, отбраковывает ненужное, закрепляет отобранное, как опытный капитан: каждая деталь на своем месте и крепко закреплена, чтобы конструкцию не разрушили неизбежные штормы.

В «эпоху сказок» сжатая в слове пружина медленно разворачивается, обнажая главное в понятии. И так как этот «смысл понятий» в самом решающем одинаков у каждого ребенка, где бы и когда бы он ни жил, то пружина развертывается в основном одинаково. Китоврас шагает прямо, он воплощенное прямодушие, слово «прямодушие» не было бы таким важным, если бы не заключало цели — борьбу с угнетателями и снисхождение, жалость, любовь к слабым.

В легенде о Китоврасе и в ее гомологах из других стран слово «прямодушие» как бы рассказывает себя.

Эта исповедь слова не может не содержать поступка, неотличимо сходного с поступком Китовраса просто потому, что, по формуле Толстого, «человек везде человек», и главные его понятия всегда одинаковы, во всяком случае — в детстве, когда они не искажены обстоятельствами жизни. В языке ребенка и в детских сказках слова, вновь рождаясь, «рассказывают себя», и всегда в своем первом, чистейшем смысле.

И понятия «прямота», «прямодушие» включают в свою исповедь жалость, потому что она им непременно присуща: без высокой жалости понятие обесчеловечилось бы.

И принцы будят поцелуем уснувших принцесс, потому что свойство расколдовывать поцелуем заключено в самом понятии «любовь».

И злые мачехины дочки терпят поражение в сказочных сюжетах потому, что в самом слове «мать» заключена сила материнства быть главной опорой в жизни. Мачеха плоха просто потому, что она не мать.

Сказки — исповеди слов, главных моральных понятий. Исповеди эти похожи, как сами понятия. А слова похожи, как чистые души, их породившие, еще не опаленные миром, изобилующим несправедливостями. Сказки похожи, потому что люди везде люди. И человек прежде всего — защищенный материнским теплом, как коконом, — творит себя человеком, совершая гениальнейшее дело, которым начинается биография каждого из нас, как бы нам ни суждено было прожить дальнейшую жизнь. Народ сохраняет сказку нетронутой, вечное свое детство, мать бережет ее для ребенка.

А Одиссей и Отелло и та рабыня, которая тысячу и одну ночь рассказывала повелителю сказки, перенятые ею от других рабынь, чья родина во всех концах света, все они, как кажется, вносят только дополнительные оттенки в море самозарождающихся сказок, раскрывающих душу словам, созданных народом и заново открытых ребенком и сказочником. Сказки сохраняют смысл понятий, вечное, заключенное в них, — и этим лепят душу человека.

VI

Вначале поэтические произведения воспринимаются только как единое совершенное строение, где все детали сливаются в нерасчленимую картину. Потом наступает период, когда, не заслоняя грандиозного и прекрасного целого, тебя начинает радовать, тревожить, волновать отдельная строка, даже каждое отдельное слово поэтического произведения. В Дагестане рано утром я взбирался по крутой тропке к аулу Гуниб и вдруг увидел за поворотом дороги, как к суровой скале, еще погруженной во тьму, прижималась позлащенная рассветом золотая тучка, чуть розовая как бы от сна. Тогда — это было очень давно, в юности, — я понял, что «ночевала тучка золотая на груди утеса великана» — не просто метафора, как казалось раньше, а прекраснейшее, потому что точнее и поэтичнее этого выразить нельзя, изображение пережитого. И одна строка, оставаясь в стихотворении, зажила для меня и своей особой жизнью, уже навсегда.

В Ленинграде как-то летом в белую ночь я увидел, что это значит — «и светла Адмиралтейская игла». Она лила светлое золото в светлое, но по-ночному холодное небо и в светлый пустой город. И эта строчка тоже засверкала в сознании отдельной звездой, не оставляя своего места в гениальном построении поэмы. У Бунина я прочел о траве, добела высветленной молнией, и с тех пор летние грозы для меня поседели и посуровели.

Так поэзия не только дает нам целые картины, но и обогащает смысл отдельного слова.

Лет десяти я был послан с каким-то поручением из московской школы-коммуны, где учился, в Успенское, нашу уже опустевшую летнюю колонию. Я торопился и был, вероятно, чем-то расстроен или устал, но вдруг заметил, что иду по абсолютной тишине; ноги тонули в опавшей листве. Был октябрь. Я поднял голову и увидел все сразу: речку похолодевшей синевы и парк, лес; багрец и золото листвы — под ногами, над головой, вдали; летящий дождь березовой и осиновой листвы. Конечно, я и прежде видел осень, но больше осень южную, степную, и только теперь в сердце вошла и заняла свое место строка «в багрец и золото одетые леса».

А потом я прочел у Даля: «Багровый, червленый, пурпуровый, самого яркого и густого красного цвета, но никак не с огненным отливом, а с едва заметною просинью… Багряный, червленый же, но менее густой, алее, без синевы; это самый яркий, но и самый чистый красный. Вечерняя заря из золотистого переходит иногда в алый цвет, потом в багряный и наконец в багровый. На оба цвета эти идет краска багрец».

Этот багрец — самый яркий и самый чистый, — собственно, и дарован в своем совершенном виде только осени. И уж краску такую не производят — «багрец», а слово заняло царственное место в каждом сердце и переходит из поколения в поколение. Оно у Пушкина употреблено один-единственный раз. Еще я встречал его в описании восхода у Пржевальского. Но вообще больше его как бы не смеют употреблять. Так, до полного совершенства выразилось оно в единственной строке и вошло в бессмертье. У Ушакова оно обозначено как устарелое, а по существу его надо отнести к вечно молодым — хотя такой категории у лингвистов и нет, — оно будет существовать, пока существуют русские леса, и осень, и октябрьский листопад; и всегда будет звучать в первоначальной свежести. И всегда будет дарить людям частицу самого чистого и точного пушкинского видения природы.

VII

Передо мной на столе четырехтомная книга, почти четыре тысячи страниц убористого двухколонного текста — «Словарь языка Пушкина»; книга, имеющая вековую историю и рожденная для вечной жизни: «доколе стоит земля русская», как говорили в старину. Тома большого формата, в переплетах красно-коричневого цвета с золотыми буквами заголовка и простой виньеткой под ними. Листаешь «Проект словаря», изданный в 1949 году, и пытаешься представить себе хотя бы и произвольные вехи долгого пути, от первых замыслов еще прошлого века (1 февраля 1899 года Чехов писал А. И. Урусову из Ялты: «Я читаю газеты, читаю про словарь Пушкина и, конечно, завидую тем, кто помогает Вам…») до 1956–1961 годов, когда труд этот вышел в свет.

Создатель словаря, руководитель большой группы авторов его, известный пушкинист Григорий Осипович Винокур, умер за девять лет до опубликования главного труда своей жизни и не держал его в руках, как это сегодня доступно каждому, любящему язык. Но ко времени его смерти были в основном составлены 544 777 словарных карточек, где заботливо разъяты все прозаические и стихотворные сочинения поэта, вошедшие в академическое издание.

И был готов текст словаря.

Представлял себе этот словарь его автор, конечно, неизмеримо ярче, чем могу увидеть его я наяву, хотя и каждому из нас, рядовых читателей, словарь представляется созданием грандиозным, прекраснейшим памятником поэту и вечным источником первозданного пушкинского русского языка.

Сотни тысяч словарных карточек! Первые из них были составлены, должно быть, тут, в старой московской квартире на Арбате — с высокими потолками, с незастекленными стеллажами вдоль стен, — где я беседую с дочерью Григория Осиповича, лингвистом во втором поколении, Татьяной Григорьевной Винокур. Тут же оберегали некоторую часть карточек в войну, когда работа над словарем была официально прекращена, и держали их под рукой, а во время первой московской бомбежки уносили в подвал.

Тут же, должно быть, просматривались и последние карточки.

По прихоти обстоятельств в обычной этой интеллигентской квартире, где главное убранство — книги, причем книги старые, не из тех, что «чем новее, тем знатней», пожелтевшие, покрытые загаром времени, как скалы, — есть одна совсем особая черта: со шкафов смотрят африканские скульптурные изваяния из черного драгоценного дерева; их Татьяна Григорьевна привезла из Кении и Уганды. Они смотрят, будто напоминая строки «Моей родословной»:

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкиперу попал.

Сей шкипер был тот шкипер славный,

Кем наша двигнулась земля.

Кто придал мощно бег державный

Рулю родного корабля…

…Странное чувство овладевает человеком, когда перед ним открывается нечто задуманное художником или ученым, но им не увиденное или увиденное, но не во всей своей силе. Ведь когда Пушкин писал: «…В гранит оделася Нева; Мосты повисли над водами; Темно-зелеными садами Ее покрылись острова», — гранит был тот же, а вот деревья — на сто лет моложе. Тургенев смотрел сверху вниз на свой дуб в Спасском-Лутовинове, который сейчас шумит над головой почти в облачной выси. И мальчик Толстой прятал зеленую палочку не среди нынешних столетних великанов, а среди деревьев, по древесному счету почти юных. И Циолковский не был на старте ракет, улетевших в космос. Был только его последователь — Королев. И Александр Фридман не видел спектров с красным смещением, изученных Хабблом и доказавших факт расширения Вселенной, возможность которого Фридман математически предсказал.

Можно ли поставить в этот ряд словарь? Можно, — ведь речь идет о словаре пушкинского языка, языка, который навсегда останется важнейшей дорогой во все не исследованные еще новые земли поэзии.

Странное чувство — одновременно удивления перед бессмертием всего истинно значительного, безложного, гордости и какой-то несуществующей вины перед творцом, не увидевшим своего творения, как Бетховен не услышал лучших своих сочинений.

В войну мы проходили через маленький чешский городок, названия которого я не помню. Улицы были пусты. В вечерней темноте из придорожного дома выскользнул старик и поднял руку, прося машину остановиться.

В доме помещался небольшой ботанический сад. Там, в теплице, куда увлек нас старик, происходило чудо цветения кактуса. На уродливом, покрытом шипами теле кактуса медленно, однако даже на простой взгляд заметно распускался огромный алый цветок.

— Это должны увидеть люди! — повторял старик.

Цветок рос и раскрывал свои лепестки: жилистость его тела уже не была заметна.

Старик светил нам свечой.

Тень падала на драпировку, занавешивающую сплошные стеклянные стены теплицы, перекрещенные бумажными лентами от взрывных волн. Не очень издалека слышна была стрельба. Приглушенно шумел мотор машины под окном. Порой старик забывал о нас и тогда скороговоркой бормотал непонятные слова: может быть, наименования оттенков, меняющихся во время цветения.

В цветке как бы совершалось кровообращение, такое же, как у животных, только в тысячи раз замедленное; он как бы окрашивался постепенно восходом или был частью рассветного неба, но другого — мирного, вечного неба пустыни. Вспоминая о нас, старик ближе подносил свечу к цветку, но очень осторожно, чтобы не опалить нежное его оперение, и говорил, кажется, о том, как несправедливо, что все это, это чудо, мы видим при тусклом свете огарка, а не в сиянии тысячеваттных светильников, которого оно достойно.

Уже провожая нас к машине, торопясь и поминутно вглядываясь внутрь теплицы, будто какая-то опасность могла угрожать цветку, а нам вот казалось, что цветок — единственное живое, чему в войну не грозит смерть — у кого на него поднимется рука, зачем? — провожая нас, старик объяснил наконец смысл чуда. Кактус, виденный нами, нашел и описал молодой ученый-путешественник, исследователь Южной Америки; фамилию исследователя я тогда, к сожалению, не записал, думал, что запомню, но не запомнил. Он погиб во время экспедиции. Отросток растения был найден в его вещах двадцать лет назад — полузасохший, но еще живой. Растение вместе с описанием его, сделанным исследователем, отослали в Чехословакию. По каким-то деталям строения погибший ученый предсказал возможный периодизм цветения кактуса — раз в четверть века. И предсказание оправдалось.

У машины старик вспомнил о том, что казалось ему самым важным, убежал, вернулся с листом бумаги, и мы на крыле машины засвидетельствовали акт о цветении кактуса и описание цветка; может быть, самый мирный документ тех трудных времен.

По странной далекой ассоциации цветок напоминает о словаре. Рождение пушкинского словаря тоже было задумано и предсказано людьми, его не увидевшими: князем А. И. Урусовым, «тонким эстетиком и замечательным знатоком литературы», по характеристике Венгерова; С. А. Венгеровым; В. А. Володарским, который в самом начале века начал печатать в «Филологических записках» «Материалы для словаря пушкинского прозаического языка», рано оборвавшиеся на слове «бить»; В. Ф. Саводником; академиком А. И. Соболевским, автором статьи «План словаря А. С. Пушкина»; профессором С. И. Бернштейном, поместившим в «Пушкинском сборнике памяти С. А. Венгерова» заметку «О Пушкинском словаре»; и, наконец, как было сказано, словарь не успел увидеть создатель его профессор Г. О. Винокур.

О таком словаре мечтали Чехов, Блок и, вероятно, все другие великие писатели России.

Но никто из тех, кто открыл словарь в своем уме, не увидел его. Этим он похож на цветок. И он несет в себе краски восходов и закатов, светивших Пушкину. Но если это и цветок, то вечный. Предназначение его не просто украшать жизнь, а нести из поколения в поколение накопленное русским народным гением и ставшее непременной частью самого драгоценного, что есть в человеческой культуре. И позволять говорить между собой людям разных поколений, но одного склада: Пушкину с Блоком и другими поэтами, воспринявшими частицу пушкинского света.

Пушкинский словарь хочется не переписать, конечно, но вобрать в себя весь. И по мере того как читаешь его, становится видно значение главных слов, которые есть у Пушкина, как у любого великого поэта. Нет, не любимых словечек, которыми драматурги охотно наделяют своих персонажей, создавая так называемые «речевые характеристики» героев; эти речевые характеристики, к слову сказать, стараются делать тем острее, чем меньше своеобразного в характере героя, выведенного на сцене. Надо же его чем-то отличить; не только тем, что этот персонаж женского пола, а тот мужского, этот старик с бородой, а тот юнец, начинает жизнь.

Кто-то сказал, что речь, например, такого блестящего знатока языка, каким был Д. Н. Ушаков, совершенно была лишена подобных индивидуальных, внешних особенностей. Точное слово всегда только одно, синонимы лишь по виду однозначны, иногда они больше спорят друг с другом, чем со словами, даже противоположными по смыслу.

Речь идет о главных пушкинских словах, определяющих смысл воспринимаемого поэтом мира. Ведь на одной и той же земле произрастает и ландыш, и чертополох, и Пушкин, и Булгарин.

Иногда «цветность» словаря поэта меняется в течение жизни. Вероятно, когда-нибудь можно будет создать словари молодого Пушкина и Пушкина зрелого. Выбор слов, отбор их тем более важен у Пушкина, что он, подобно великим живописцам конца XIX века, за полстолетия до них показал силу чистого, ни с чем не смешанного слова, употребленного в своем главнейшем значении, как они показали силу чистого, ни с какими другими не смешанного цвета, чистого, как линия спектра. Тут два искусства, как бывает часто, искали в одном направлении, конечно, совершенно независимо, но побуждаемые общими законами развития человеческой психики.

Среди важнейших слов прежде всего бросаются в глаза Жизнь, Любовь, Молодость, Добро, Милосердие и еще Дорога. Она проходит через все творчество поэта. Он словно мчится и мчится, не зная отдыха, с одного края России на другой, от младости к возмужалости, к Сенатской площади, которая всегда будет у него перед глазами и в сердце, к любви, к человеческой нежности, по которой так страстно тоскует его душа, казалось бы избалованная вниманием друзей и женщин, народной любовью, но такая одинокая среди светской черни.

Дорога, дорога… Встречающаяся почти четыреста раз. А есть еще «путь», «в пути», «путник», «путешествие», почти такие же любимые, и слово «дорожный». «И каждый конь, не чуя стали, По воле путь избрал себе». Так и поэт всегда искал свой путь, избранный по воле. И, потерпевший жизненное крушение, снова из последних сил искал свой путь. Он дорогу «ощупью находит», он, закруженный бураном, надеется найти дорогу по звездам…

Дорога — бесконечное число раз мелькает она в стихах и в письмах. Вызывает новые и новые надежды, никогда не заводя в тупик, какой бы непрямой она ни была порой.

Дорога, дорога… Я перечитываю строки с этим словом, и вспоминается один отрезок пути поэта. Старая дорога от Шимска и дальше к Пскову и Михайловскому. По которой не раз проезжал поэт, по которой провезли его тело, простреленное в подлой дуэли. Было бы возможно, я бы приложил ее к академическому изданию Пушкина и к словарю его языка. Дорога, деревни с ласковыми старыми именами вроде милых Песочков. Дорога, проложенная как бы по гребню земли. По обеим сторонам дали — леса, поля, села с редкими теперь церковными куполами. Дали то зеленые, то залитые половодьем, то одетые в багрец и золото, то туманящиеся, придавленные низкими облаками, то вырывающиеся из-под них, беспредельные.

Дорога, где тройки мчались, вероятно, с сумасшедшей скоростью, но и когда тихо бредешь по ней, чувство скорости движения мира, летящего рядом и над тобой, не исчезает.

И еще дорога, отрезок пути, тропа из Михайловского в Тригорское. Дорога, где «передо мной явилась ты». Дорога, по которой к одинокому поэту в последний раз приезжал Пущин; тому уже был предуготовлен путь на Сенатскую, а оттуда в Сибирь.

Пушкин выбежал на крыльцо в ночной рубашке, со слезами на глазах от радости. И вышла Арина Родионовна; Пущин знал ее и любил по рассказам поэта.

Стояла на столе бутылка вина. Сидел монах со злым, хитрым лицом — соглядатай — и прислушивался к каждому слову последней беседы друзей, разговору с лицейской младостью.

А ночью протопили печь — специально в честь Пущина, любившего тепло и, может быть, предчувствовавшего грядущие сибирские холода. Было немного угарно. Арина Родионовна объяснила, что печь топят редко. Пущин не мог понять, как же так. Ведь это Пушкин, ему надо ходить по всем комнатам; ему надо было и ездить по всему миру, а не чувствовать стен, стеснения. А Арина Родионовна разводила руками и объясняла, что все комнаты протопить не по средствам.

Словарь пушкинского языка был такой необходимостью, явление словаря, пусть не сейчас, так через несколько лет, — так несомненно, что ему задавали вопросы, даже когда он еще не существовал, это было ожидаемое чудо, предсказанное.

В речи «О назначении поэта», произнесенной в двадцать первом году на торжественном собрании, посвященном восемьдесят четвертой годовщине со дня смерти Пушкина, Александр Блок, говоря о «столкновении поэта с чернью» и высказывая свое мнение об этом важнейшем для Пушкина конфликте, обращается к будущему словарю как к главному и окончательному судье.

«Вряд ли когда бы то ни было чернью называлось простонародье, — говорил Блок. — Разве только те, кто сам был достоин этой клички, применяли ее к простому народу. Пушкин собирал народные песни, писал простонародным складом; близким существом для него была деревенская няня. Поэтому нужно быть тупым или злым человеком, чтобы думать, что под чернью Пушкин мог разуметь простой народ. Пушкинский словарь выяснит это дело…»

«Пушкин разумел под именем черни приблизительно то же, что и мы. Он часто присоединял к этому существительному эпитет „светский“, давая собирательное имя той родовой придворной знати, у которой не осталось за душой ничего, кроме дворянских званий; но уже на глазах Пушкина место родовой знати быстро занимала бюрократия… дельцы и пошляки, духовная глубина которых безнадежно и прочно заслонена „заботами суетного света“».

Теперь, когда словарь существует, видно, насколько был прав Блок. «Чернь» у Пушкина встречается сорок семь раз. Это понятие применяется, когда речь идет об уличной толпе, сброде, и о придворной аристократии, но всегда о дельцах и пошляках, богатых и бедных, о тех, кому назначение поэта внутренне чуждо и враждебно: «Сверх адвокатов, вы должны еще опасаться и литературной черни, которая рада будет на вас броситься…», «И толковала чернь тупая: „Зачем так звучно он поет? Напрасно ухо поражая, К какой он цели нас ведет?..“», «Все в жертву ты принес земле тебе чужой. Непроницаемый для взгляда черни дикой, В молчанье шел один ты с мыслию великой…», «Блажен, кто смолоду был молод. Блажен, кто вовремя созрел. Кто постепенно жизни холод С летами вытерпеть умел; Кто странным снам не предавался, Кто черни светской не чуждался…», «Не род, а ум поставлю в воеводы, Пускай их спесь о местничестве тужит; Пора презреть мне ропот знатной черни И гибельный обычай уничтожить», — говорит царь в «Борисе Годунове».

Чернь у Пушкина пьяная, жадная, но главное — «чернь тупая», это всего важнее для поэта. Тупая, не видящая дальше корыстного интереса.

У Даля «чернь» в пушкинском значении не упоминается. Там только: «Чернь бушует — о чем не знает!» «Из черни вышел, да пообчистился». Зарождение тупой светской черни и полуобразованного чиновничества, которому предстояло сыграть значительную роль на разных этапах развития страны, видел уже Фонвизин, но только Пушкин ясно ощутил кристаллизацию нового значения старого понятия и дал ему место в языке, а через язык предостерег общество.

Исторически образование светской черни и характер ее объясняет В. О. Ключевский, говоря, что в XIX веке дворянство пристроено было к чиновничеству как его плодовитейший рассадник, и в половине этого века Россия управлялась не аристократией и не демократией, а бюрократией, то есть действовавшей вне общества и лишенной всякого социального облика кучей физических лиц разного происхождения, объединенных только чинопроизводством, оторванной от народа «сословными чиновными преимуществами и предрассудками, а еще более служебными злоупотреблениями».

У Пушкина есть слова любимые и нелюбимые. Прилагательное «неравнодушный» никогда не использовалось Пушкиным. «Непрочный», «непрошеный» — только по одному разу. Тут можно догадываться о причинах подобного отбора. Слово «любить» встречается 614 раз, «любовь» — 630 раз, «любовник» и «любовница» — 117 раз. «Неравнодушный» — слишком тусклое слово. Оно действует как бы рикошетом, отталкиваясь от другого понятия и при рикошете теряя силу непосредственного воздействия. «Равнодушный» встречается 38 раз. И как прекрасно: «…Та девочка, которой он Пренебрегал в смиренной доле, Ужели с ним сейчас была Так равнодушна, так смела…» — думает Онегин о Татьяне. «И пусть у гробового входа Младая будет жизнь играть. И равнодушная природа Красою вечною сиять».

Рядом с «любовью» среди необходимейших слов — «милый», 698 раз. «В Россию дальний путь ведет. В страну, где пламенную младость Он гордо начал без забот, Где первую познал он радость, Где много милого любил». «Молодой» — 658 раз, «молодость», «младой» и «младость» — 294 раза. «Добрый» — начиная с прелестной «Эпитафии», написанной еще в 1815 году, шестнадцатилетним лицеистом: «Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою, С любовью, леностью провел веселый век. Не делал доброго, однако ж был душою, Ей-богу, добрый человек», — до предсмертного и бессмертного «Памятника» в 1836 году, когда по России уже широко и навсегда разнеслись пушкинская любовь, смелость, страстный и смелый призыв милости к павшим. Добро в начале и конце пути, добро, пронизывающее пушкинскую поэзию, как и русские сказки, и вообще народные сказки, и все вечное в жизни народа.

И «жестоко», «жестокий», «жестокосердие», «жестокость» — больше ста раз. Но почти все эти разы слово звучит уничтожительно, оно наполняется прекрасной силой, только когда направлено против тирании. «Гордись и радуйся, поэт: Ты не поник главой послушной Перед позором наших лет; Ты прéзрел мощного злодея; Твой светоч, грозно пламенея, Жестоким блеском озарил Совет правителей бесславных».

У Пушкина совсем нет слова «бесцветный»: «неяркий, ничем не замечательный, неоригинальный» — как определяет это понятие Ушаков.

Нет и «бесцветности», «бесцельности».

Да и зачем они могли появиться, если для поэта просто нет явлений, ничем не замечательных; бескрасочным мир кажется только тому, кто красок не воспринимает: один — всех вообще красок, другой — большую часть цветов. И зачем было появиться в пушкинском мире бесцельности, когда весь он, как вода в Волге, непрерывно, день и ночь без отдыха, стремится в будущее.

Слово «человек» встречается более 700 раз. «Вращается весь мир вкруг человека», «…Что и составляет величие человека, ежели не мысль…»

Все эти замечания, разбросанные, без системы, и принадлежат они не специалисту, как уже сказано, а просто человеку, влюбленному в Пушкина, как каждый из нас. Пушкин — это целый мир. Словарь языка Пушкина раскрывает его по-новому, по-особому. Но в этом мире, главнейшая черта которого — то, что все главное в человеке он охватывает на века, а не только для своего времени, каждый обычный читатель постигает более понятное именно ему.

И, читая словарь день за днем, замечаешь, что и это понятное — дали, раскрывающиеся перед тобой, — меняется в зависимости от состояния души, от дороги, по которой ты идешь в этот момент, от судеб, с которыми сталкиваешься, и решений, которые принимаешь.

Слово «внятно», «внятный» как бы вырастает из обыденного «понятно», «понятный», более израсходованного. Оно встречается гораздо реже: «понимать» — 136 раз, «внятный», «внять» — только 15 раз. «…Человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества…», «Но вы, бабы, не понимаете счастия независимости и готовы закабалить себя навеки…» Тут слово звучит рационально, апеллирует к уму. Но оно становится совсем другим, тревожным, исполненным чувства в стихах: «…С невольным пламенем ланит Украдкой нимфа молодая, Сама себя не понимая, На фавна иногда глядит…»

Во «внятно» — страстная, сердечная сторона понятия — разрастается, слово теряет строгие математические очертания, но становится как человек с раскрытыми объятиями: «…Его больной, угасший взор, Молящий вид, немой укор, Ей внятно все…», «Невинной деве непонятен язык мучительных страстей, Но голос их ей смутно внятен». «Понятно» — нечто конкретное, содержание «внятно» — шире, это слово, выражающее связь души с миром. «Нам внятно все!» — почти по-пушкински восклицает Блок.

VIII

Ребенок пережил эпоху первоначального открывания мира — словотворчества, вбирания и создания сказок, то бесконечное раннее детство, когда он — пусть и не в полной мере — был защищен материнским теплом. Начинается новая эпоха — школы, образования.

«Наше слово „образование“, как и немецкое „Bildung“, происходит от слова „образ“, — говорил в одной из своих первых послереволюционных речей Луначарский. — Очевидно, когда народу приходилось определять, что должен сделать из себя всякий человек и что должно сделать общество из него, то рисовалась картина возникновения из какого-то материала образа человеческого. Образованный человек — человек, в котором доминирует образ человеческий».

Образ человеческий; как же трудно обрести и сохранить человеческое на долгом пути от раннего детства к суровому взрослому существованию.

Кампанелла, Мор, Морелли и другие утописты разрабатывали принципы школы, где ребенок получил бы гармоничное развитие, образование было бы связано с производительным трудом и с песней, игрой, радостью. Где сегодняшняя красота и прелесть жизни не отдавались в жертву завтрашнему дню, но человек входил бы в «завтра» борцом и работником.

Великие утописты прошлого эту школу переносили в мечту — Икарию, Государство Солнца, — осуществление ее откладывалось до торжества разума.

Роберт Оуэн — по своим душевным свойствам — не мог ждать. Он попытался создать такой остров справедливости в маленьком шотландском поселке — знаменитый New Lanark. Размышляя об опыте Оуэна, Герцен спрашивал себя: «Совместимы ли вообще разумное сознание и нравственная независимость с государственным бытом?» Оуэн пытался решить этот вопрос действием: прорваться в будущее хотя бы на узком участке, чтобы потом расширить прорыв. В его школе наряду с науками и ремеслами учили танцам и пению, пониманию красоты. Вырастая, подростки попадали в школу-фабрику, где работа была не каторгой, а радостью. Мир полон несправедливости; Оуэн брал к себе двухлетних детей, еще не раненных жизнью.

Многочисленные паломники из многих стран, побывавшие в New Lanark, испытывали восторг и умиление; конечно, если это были люди. «Ум, — писал Герцен, — количественно всегда должен будет уступить, он на вес всегда окажется слабейшим; он как северное сияние, светит далеко, но едва существует. Ум — последнее усилие, вершина, до которой развитие не часто доходит; оттого-то он мощен, но не устоит против кулака».

Своей школой и фабрикой Оуэн хотел доказать, что человек «суду не подлежит, а воспитанию — очень», «что человек не сам творит свой характер, что стоит его поставить со дня рождения в такие обстоятельства, чтобы он мог быть не мошенником, так он будет… хороший человек. А теперь общество рядом нелепостей наводит его на преступление, а люди наказывают не общественное устройство, а лицо» (Герцен).

Проблему преступления и наказания Оуэн решал так, что человека можно, и это вполне осуществимо, провести мимо преступления и неизбежно следующего за ним наказания, можно не навести на преступление.

И все это осуществимо в его Шотландии, а не в далеком будущем, в воображаемой Икарии.

Но, к беде, это верно — ум «на вес» слабее и уязвимее. Обывателей, особенно религиозных ханжей из числа квакеров, возмущало, что в школе Оуэна все непривычно. Несокрушимая твердость таких ханжей «основана не на разуме, а на недостатке его, и потому они почти так же мало зависят от критики, как горы, леса, скалы», — писал Герцен.

Оуэн не был единоличным владельцем школы-фабрики. Ропот обывателей нарастал, и New Lanark посетили квакеры У. Аллен и Фостед. Их возмутило все, что радовало других. В школе светло и красиво, дети одеты в шотландскую национальную одежду с клетчатыми юбочками. Что ж, что красиво, если не респектабельно.

Этим людям в темных, мешковато сшитых сюртуках и темных приплюснутых шляпах все не единообразное, не принятое везде, не приплюснутое казалось неприличным. Замечено, что вообще чем меньше в идее остается настоящей морали, всегда немногословной и ясной, тем явственнее обрастает она бесчисленными моральными правилами, запретами, нормами: «так, и ни на йоту ниже или выше».

Квакеров раздражали яркая одежда, громкий смех, пение, отсутствие среди изучаемых предметов катехизиса, вольномыслие и безбожие Роберта Оуэна. Словом, все.

Школа еще несколько лет просуществовала, но это были последние ее годы. Она была обречена. Гибель New Lanark Герцен и другие мудрые люди того времени восприняли как «историческое несчастье».

Новые руководители оуэновской школы-фабрики прежде всего удлинили рабочий день и уменьшили оплату труда, по возможности приблизив труд к понятному им и обычному виду — выполнению каторжного долга.

Они заменили светское пение псалмами, а яркие цвета в одежде, вообще в жизни школьников, одним, вернее всего определяемым понятием — «тусклый». Так получилось стандартное закрытое воспитательное заведение, благопристойный гибрид тюрьмы с квакерским молитвенным домом.

Один философ сказал: «Люди уходят от истины, но истина остается». Утешение ли это? Какое убогое, а порой и страшное явление — истина без людей, необитаемая. Что остается от истины, если отнять у нее душу, а душой ее может быть только человек, и не абстрактный, а обычный, — человек и его счастье.

Известна сказка о сушеных человечках. Будто бы некий ученый подсчитал, что, если люди будут питаться одной сушеной картошкой, они, ссохнувшись, уменьшатся в шесть раз; следовательно, им понадобится в шесть раз меньше материи на одежду и в шесть раз меньшие дома. А кроме того — совершенно твердые, они не будут плакать, отучатся от жалости и сочувствия чужому горю.

Мир без слез — что может быть лучше…

Многие поверили и стали сушиться. А высушившись, высушили картины, музыкальные сочинения, книги. От «Лунной сонаты» и «Ромео и Джульетты» после сушки ничего не осталось. От Дон Кихота — медный таз цирюльника, заменявший рыцарю шлем. Но люди не плакали и не жалели, как и предсказывал ученый.

Покончили с книгами и стали сушить чувства. Вывесит девушка в погожий день самые свои сокровенные чувства, красивые, яркие и еще теплые, — ведь прежде она берегла их под сердцем, а придет вечером — на веревке болтаются серые ошметки вроде паутины.

Мне вспомнилась эта сказка, когда я сидел у следователя, изучавшего поднятое сотрудниками «Комсомольской правды» дело об одном из интернатов, где «физически наказывали нервных, ослабленных, умственно отсталых детей», где воспитатели, встретившись с действительно очень трудными ребятами, позволили себе озлобиться, грубо нарушить закон и традиции советской педагогики. «Следствие установило, — писала газета, — что директор специальной школы-интерната Хананцева Т. Н. и воспитатели того же интерната… применяли антипедагогические методы воспитания: избивали воспитанников, сажали их в темное, холодное помещение, находившееся в подвале, и лишали их питания».

Я сижу у следователя и, читая тома следственного дела, слышу, как допрашивается одна из обвиняемых — молоденькая, довольно миловидная женщина, недавно получившая педагогическое образование.

— Я не била, — говорит она четким, привыкшим к диктантам голосом. — Повторяю: я не била! — а через секунду почти истерически выкрикивает: — Макаренко тоже бил! Бил! Бил!

Она повторяет «бил!» почти с торжеством.

Тут нельзя не почувствовать ужаса. Значит, вот и все, что сохранилось у молодого педагога от макаренковской системы, которая вся построена на свободе, доверии к человеку. Случай, когда Макаренко ударил, был для него единичным горестным поражением, а совсем не нормой, конечно. И рассказал он об этом случае потому, что, как настоящий писатель и педагог, всегда говорил правду — всю правду, не отбрасывая выдуманную категорию «нижестоящей» правды единичного случая.

…А что касается сказки, она оканчивается счастливо. Налетела грозовая туча — не уследили, не подсушили вовремя, — разразился ливень. Люди — сперва самые храбрые, а за ними и более робкие — бросились из домов под ливневые потоки и вернулись к прежнему своему, не сушеному состоянию.

Истины, в том числе и педагогические, порой покидаются многими, но всегда остаются люди, живущие во имя этих истин, такие, как Оуэн, Крупская, Макаренко, Шацкий, Блонский, Пистрак, Лепешинский, Корчак, Сухомлинский.

Новая школа рождалась с мыслью: гимназическому, казарменно-прусскому воспитанию противопоставить совсем иное. Какое именно? Одним словом не ответишь.

Если опорой прусской гимназии был педель — надзиратель, наставник, философом ее — фельдфебель, и должна она была научить прежде всего ходить по струнке, соблюдать ранжир, то новая школа возникла со сказочной мыслью о феях, тут не надо бояться красивого слова. О феях реальных.

Она должна была, как феи в сказках, прежде всего одарить ребенка, дать человеку гармоническое развитие, чтобы он мог сказать о себе словами Блока: «…нам внятно все…»

Философ-фельдфебель был убежден: если в человека вбить, куда нельзя ходить, что нельзя делать, если надеть ему надежные шоры, он не рассуждая пойдет куда нужно.

Он и пошел — в «гитлерюгенд», а дальше — в эсэсовцы и лагерные надзиратели.

«Долой шоры с глаз!» — это было главной идеей новой школы, утопии, которую пытались сделать реальностью.

Я пишу это, и вспоминается давно промелькнувший эпизод, к школе не имеющий прямого отношения. Тридцатые годы, школьное время осталось позади. Я еду по служебному делу из глубины Казахстана, из поселения с красивым именем Баян-аул, в Семипалатинск. Мы выехали затемно и в машине дремали. Иногда, открывая глаза, я видел столбы света от фар, сухую степную траву, сгибаемую ветром, а казалось, что она гнется этим светом. И птиц — огромных дроф, которые вспархивали из-под колес, из выжженной летним жаром жесткой, но довольно высокой травы, и маленьких птиц, названия которых я не знал, и мошкару, потревоженную машиной.

Их всех, казалось, нес свет, световая река, световой поток. Нес от гнезд, так что в полусне представлялось, что вот странновато: река световая, а толкает бог знает куда; световая бессмыслица.

Конусы света, врезанные в степную ночь, высвечивали высокие, кажущиеся мертвыми стебли и птиц, которые не могли полететь своей дорогой, хотя они ведь имели крылья.

Потом световые конусы вонзились в нечто чуть поблескивающее, с движущимися беловато-серыми полосами. Примерещилось, что там огромная отара овец; только когда шофер отчаянно резким движением повернул машину и от толчка дремота исчезла, стало понятно, что нагоняющие друг друга плавно изогнутые серые полосы в плотной черноте — течение Иртыша с гребнями волн.

Птицы и мошкара исчезли, когда машина повернула. Подумалось, что, может быть, свет фар толкнул их под обрыв, в воду. А может быть, они полетели домой. Но вряд ли в беззвездной темноте они найдут дорогу к гнездам, затерянным среди степи.

…Школьное образование может преследовать главную цель: расстановку ориентиров, указывающую фарватер. Ребенок, подобно птице, вводится в жестоко сфокусированный луч прожектора. Узкий, чтобы избираемое человеком — нет, сообщаемое ему — направление было совершенно точным. Однако узкий, концентрированный луч даже убивает или несет от гнезд в пустоту.

Это образование прусское — прусской гимназии, иезуитское — иезуитского колледжа, где сомнение в приказе наставника, каков бы ни был этот приказ — тягчайшее преступление.

И может существовать школа, дающая образование не прожекторного, а солнечного типа, цель которой осветить все, до самого горизонта; или лучше применить замечательное старое слово окоем: в нем не чувствуется границ.

Осветить все!

Образование — сообщение человеку образа человеческого. «Из многих материалов лепится образ человеческий», — говорил Луначарский. В число этих материалов должно в полной неприкосновенности входить и то, что прошло через тысячи и десятки тысяч лет, сквозь череду поколений и по праву досталось нынешним людям: система слов и понятий, золотой нитью соединяющая века, простые законы нравственности — и сказка, великая поэзия, без которой невозможно правдивое познание мира.

1972

Юрий Давыдов

Омут

1

Они встретились после убийства, происшедшего в Петровском-Разумовском, однако противостояние этих двух людей началось задолго до выстрела в подмосковном лесу.

Стремительность хороша в детективе.

Есть сюжеты, требующие замедленной съемки.

Важен не только поединок Лопатина и Нечаева. Важен путь к барьеру.

2

Начнем Лопатиным, 1845 года рождения.

Его называют земляком и волжане, и степняки. Имя Лопатина на мемориальной доске в центре города Горького. Внушительный памятник Лопатину — в центре города Ставрополя.

Отец Лопатина, беспоместный дворянин, дослужился до действительного статского советника. Дослужился, а не выслужился. Будь Александр Никонович лишь дельным чиновником, мы бы на том и поставили точку. Нет, питомец Казанского университета принадлежал к людям, чья душа обновлялась в живом потоке литературы и философии тридцатых — сороковых годов. На групповой фотографии чиновников Казенной палаты тотчас замечаешь его необщий облик.

Человеком зрелым, семейным он перебрался из Нижнего в Ставрополь. В этом географическом пункте пересекались гужевые тракты тифлисский, царицынский, черкасский. Число жителей перевалило в ту пору за первый десяток тысяч. В невысокой фортеции, заложенной еще Суворовым, не вместились бы все здешние купцы. А вот индустриальным размахом тут не отличались и потому не помышляли о загрязнении среды, хотя вряд ли приятен и сладок был дым мыловарен и салотопен, кожевенных и табачных заведений, хлопчатобумажных и воскобойных, шорных, кирпичных, колокольного[50]. Вроде бы и промышленность? Но мастеровых-то две, три сотни, не больше. Выходит, фабрички — карликовые.

Характерную черту населения современник обозначил выразительно: наплывное. И верно, какая смесь одежд и лиц — великороссы и татары, армяне и грузины, калмыки и ногайцы. К пестроте этнической прибавьте пестроту мундирную — гражданских ведомств, армейскую, казачью, горскую. Все это, словно цветные стеклышки в детской игрушке, узорчато складывается, рассыпается, опять складывается, приезжает, уезжает, домится, бранится, пьет оглушительную водку, по местному реченью — «вор водку», обирающую до нитки… Из степного марева летят на ставропольские огни коммерсанты и помещики (исключая «лендлордов» — те на берегах Невы: в шестьдесят третьем году государь пожаловал своему военному министру шесть с половиной тысяч десятин ставропольской земли), летят, распустив павлиний хвост кредитных билетов, — в «Париж Кавказа», где магазины, бульвары, дворянское собрание, пруд с лебедями, гром военной музыки.

Приглядываясь к Ставрополю-Кавказскому, мы обращались к очерку Н. И. Воронова[51]. Можно и улыбнуться: он усматривал ставропольский прогресс в том, что и чиновники, и военные, переселившиеся из разных концов России, мало-помалу отстав от грешного сожительства со стряпухами и прачками, обзавелись законными супругами. Без улыбки читаешь другое. «Прислушайтесь, — писал Воронов, — к разговорам между губернскими чиновными людьми: они очень практичны и только больно хромают там, где дело касается умственных или же научных занятий».

Конечно, так было. Но было и не так. Не одни лишь хромоногие прагматики населяли Ставрополь. Существовало и меньшинство, томимое духовной жаждой. К ним принадлежал и Воронов, латинист местной гимназии, в недалеком будущем корреспондент «Колокола».

Двое из тогдашних ставропольцев (не по рождению, а по месту службы) светили ярко — Януарий Михайлович Неверов и Николай Иванович Гулак.

Когда вообразишь худощавого, изящного Неверова в коридорах или классах подопечной гимназии, когда думаешь о юном Германе Лопатине и пятидесятилетием Неверове, ловишь в себе наивное удивление: до чего «сюжетно» переплетаются стежки человеческих судеб. В самом деле: Неверов в молодости был близок с Тургеневым; вместе с Бакуниным слушал лекции в Берлинском университете; на другой скамье, в этой же аудитории сидел статный немец по имени Фридрих Энгельс… Ставропольский гимназист, воспитанник Неверова, спустя годы станет другом Тургенева, и Тургенев восхищенно молвит: «Умница и молодец». Он станет упорным, «на равных» противником Бакунина. А Энгельс скажет с нежностью: «Наш смелый, до безумия смелый Лопатин…»

В библиографически редкой записке о ставропольской гимназии указано — Неверов ратовал за серьезное изучение естествознания. Не Януарий ли Михайлович повлиял на выбор научных интересов Германа Лопатина? После первого свидания с ним Маркс писал Энгельсу: «Лопатин — по призванию натуралист».

В ставропольской гимназии вместе с русскими учились северо-кавказские горцы. Слышишь голос ученика Неверова — Коста Хетагурова:

Мы шли за ним доверчиво и смело,

Забыв вражду исконную и месть,

Он нас учил ценить иное дело

И понимать иначе долг и честь…

Не Януарий ли Михайлович оказал влияние на Германа и в этом смысле? Лопатинская любовь к своему народу никогда не оборачивалась ненавистью к инородцам. В старости Герман Александрович вспоминал, что рос он и воспитывался в среде, чуждой национализму и шовинизму.

Дух братства присущ был и учителю Гулаку. Сподвижник Шевченко по тайному революционному обществу, знаток его поэзии, Николай Иванович переводил на родной украинский с грузинского и азербайджанского. Радикальность преподавателя математики весьма примечательна. Гулак был сторонником вооруженного свержения самодержавия, повсеместного и безоговорочного изъятия помещичьей земли, создания демократической федерации народов России. После ареста он находился в одиночном заключении, а затем отправился в ставропольскую ссылку. Гулак — первый узник Шлиссельбургской тюрьмы, которого увидел гимназист Лопатин, будущий узник Шлиссельбурга…

Заканчивая ученье, Герман представил конкурсное сочинение на заданную тему. Об этом состязании старшеклассников сохранилось «дело дирекции», его отыскал в областном архиве краевед М. С. Коршунов. Большинство избрало сюжет «спокойный»: изобретение пороха, компаса, книгопечатание как фактор цивилизации; Герман — единственный — тургеневские «Записки охотника».

«Нравственное чувство, как и талант, дается не всякому», — заметил Пушкин. Можно прибавить: нравственное чувство нередко гаснет в волнах житейского моря. У Лопатина оно не пожухло до смертного часа. Горький познакомился с Лопатиным преклонного возраста — воскликнул: «Какое дивное лицо у его души».

3

Неверов ратовал за естественные науки. Катков, идеолог пореформенного самодержавия, испытывал к ним холодную ненависть; катковский оруженосец Любимов, хоть и был профессором физики, сокрушался: тяготение к естественным наукам — печальное знамение времени.

Об этом знамении шестидесятых годов сообщал мемуарист: «Тогда были твердо убеждены в том, что изучение естественных наук поможет устранить суеверие и предрассудки народа, уничтожить множество его бедствий. Такие взгляды вызвали появление в свет множества популярных книг, и публика раскупала их нарасхват». Далее сказано, что студенты-естественники читали лекции и «каждое семейство, у которого в доме была свободная комната, охотно уступало ее вечером для подобных занятий».

Выпускник провинциальной гимназии Герман Лопатин был принят в Петербургский университет, на физико-математический факультет, в разряд (отделение) наук естественных.

В разряде, если верить университетскому летописцу, занималось сто тринадцать универсантов. Полный курс, однако, одолели «далеко не все». В списках одолевших значится некий Иероним Лопатин. Стало быть, начинал Герман, а вот окончил какой-то Иероним? Посему-то мы и оговорили: если верить летописцу. Нехорошо-с, г-н Григорьев, надо быть внимательнее. Герман Лопатин начинал, Герман Лопатин и держал «окончательные испытания».

Окончившие удостаивались звания «действительного студента». Окончившие и защитившие диссертацию — «кандидата». В ту пору не прибавляли: мол, таких-то наук, а прибавляли — «университета». Кандидат университета имел право на оставление при кафедре и право на командировку за границу, а мог поступить на службу коллежским секретарем, то есть сразу занять четвертую ступеньку табели о рангах.

Эти подробности необходимы — речь идет о моральном выборе. В подобных случаях произносят слова высокие, но общие, а ведь моральный выбор предполагал и выбор материальный.

Для кандидата университета Германа Лопатина выбор драматически усугублялся внятным голосом призвания: ты — натуралист.

«В стране, культурно дисциплинированной, — десятилетия спустя говорил Горький, — такой даровитый человек сделал бы карьеру ученого, художника, путешественника…» Да, несомненно. Как сделали бы, например, народоволец Кибальчич или Александр Ульянов. Сознательно, своей волей они круто переложили руль и взяли иной курс. Можно и пожалеть об этом, но той жалостью вперемешку с гордостью, какую испытываешь, думая о людях науки, погибших добровольцами на войне за свободу.

Много позже, отклоняя искренние и трогательные юбилейные чествования, Герман Александрович сказал: «Мы все были подхвачены идейным течением…» Пусть так. Но сколько «подхваченных» выбралось на бережок домашнего благополучия? Скольких остудили меры административные и меры пресечения?

В жилах Лопатина кровь кипела. Веселый, общительный, он любил дружить. И любил влюбляться. Друзья и женщины платили ему взаимностью. Амура отдадим беллетристам; друзей возьмем себе.

И первого — Даниельсона. Серьезный, вдумчивый, усидчивый Николай Францевич углубленно занимался политической экономией. На Большой Конюшенной у Даниельсона почти ежедневно бывал и Герман, и его университетский товарищ Любавин. (Войдя в возраст, Н. Н. Любавин сделался профессором химии, автором солидных трудов. Умер он после Октября, в Москве; его дочь, многое помнившая, до глубокой старости жила близ Арбата, в Дурновском переулке. Пишущий эти строки квартировал тогда по соседству, но так и не удосужился повидать ее. Оправдание — занимался-де другими сюжетами — не утешает.) И еще один дом, где все они сходились: на Васильевском острове, 14-я линия, — там жил Михаил Негрескул; пылкость его души уравновешивалась строгим умом. Негрескул ушел рано, сгорел от туберкулеза как свеча (но мы еще с ним встретимся).

Можно назвать и Феликса Волховского, личность очень симпатичную. Он большей частью жил в Москве. Раньше, чем Герман, с Феликсом свел знакомство Всеволод Лопатин, младший брат Германа, московский студент. Волховской сдружился с Германом. И они продружили всю жизнь…

В 1866 году Лопатина арестовали.

Арест был связан с делом каракозовцев. Дмитрий Каракозов стрелял в Александра Второго. Пальбу по монарху Лопатин считал бесполезной: «Не думаю, чтобы насильственная смерть государя при отсутствии сильной революционной партии могла привести к чему-нибудь путному, кроме усиления реакции». Нет, Лопатин не был каракозовцем. Но в дни разгрома они обратились именно к нему. Так случалось и потом, при схожих обстоятельствах. В этом обращении — призыв к бесстрашному партизану. Осведомленный мемуарист писал: «В течение месяца Лопатин был в своем роде центром оставшихся на свободе каракозовцев. Он извещал их об арестах товарищей, выуживал у них документы, прятал нелегальную литературу, уничтожал компрометирующую переписку, сносился с арестованными, иногда натыкался на обыски и благополучно уходил от них».

Уходить можно не раз и не два. Но однажды ты не успеваешь уйти, а они успевают прийти.

Лопатина допрашивал Никифораки, из семеновских лейб-гвардейцев, впоследствии полковник. Право, ему кое-что зачлось на том свете: молодой человек показался следователю милейшим вертопрахом, и Лопатина отпустили.

Увы, не так уж и надолго: его и Волховского вскоре взяли как основателей «Рублевого общества».

«Рублевым» окрестил Герман: величина членского взноса. Проект предложил Волховской. Программу составил Лопатин. Предполагалось издавать книги для народа; предполагалось изучать народное хозяйство силами корпорации странствующих учителей.

Лопатинская программа в известном смысле предвосхитила ту неотвлеченную форму сближения с народом, которую предложил Д. Мордовцев в своем романе «Знамение времени», популярном у демократической молодежи.

Опираясь на писаревское — «мы сильно нуждаемся в фактическом материале», — программа «Рублевого общества» предвосхитила усилия радикальных публицистов семидесятых, восьмидесятых и даже девяностых годов. Усилия, о которых Шелгунов писал: надо сопрягать науку с жизнью, надо постигать рычаги и маховики экономической, трудовой деятельности.

Прежде чем лечить, следовало изучить. Прежде чем брать скальпель, следовало присмотреться, как оперировать.

Мирные намерения едва возникавшего «Рублевого общества» не понравились тайной полиции. По словам Волховского, в Третьем отделении грозились: Лопатин доскачется, его запрут без суда в равелин.

Сие было возможно, так сказать, по совокупности.

При обыске в Петербурге у Лопатина обнаружили среди разных бумаг и карту Итальянского королевства. В Москве при обыске у Волховского обнаружили издание «Былого и дум». Лопатин объяснил: я по карте следил за маршем волонтеров Гарибальди. Волховской объяснил: я купил книгу на развале, а кто продал, убей, не помню.

Жандармам бы поразмыслить над этими находками. Да ведь поди-ка догадайся, что Лопатин в промежутке между арестами «скакал» за границу. Он успел побывать в Италии: хотел надеть гарибальдийскую рубашку и сражаться в рядах волонтеров. Опоздал, Гарибальди был разбит. И тогда из Флоренции, пешком, берегом полноводной Арно, а потом берегом моря, под пушечный салют прибоя, Лопатин явился в Ниццу — к Герцену.

Подцепи таковой факт голубые офицеры, и учредитель «Рублевого общества», пожалуй, не отделался бы дешево. Ну, а так-то что же? И его выслали в Ставрополь «под непосредственный надзор отца» и «под строгое наблюдение местных властей».

4

Пока жандармская тройка везет Лопатина в Ставрополь, взгляните на вереницу щегольских карет, приближающихся к селу Иванову. Правда, это движение, не совпадая в пространстве, не совпадает и во времени, да ведь на то и книги в руки, чтобы давать волю воображению.

Так вот, за пять лет до того, как казенная тройка бренчала бубенцами на Ставропольщине, поезд нарядных карет катил по Владимирщине.

Иваново иногда называли русским Манчестером. Посещение знаменитого села предусматривалось маршрутом путешествия наследника престола.

Теплым июльским вечером 1863 года кучера в алых шелковых рубахах и черных суконных жилетах осадили лошадей у купеческого дома, отведенного для высоких гостей.

В свите цесаревича находился профессор-юрист К. П. Победоносцев. «На площади, перед домом, поставили музыку, и сюда собрался весь народ на гулянье и на праздник, — писал Победоносцев. — Заиграли „Боже, царя храни“, и потом завелись хороводы, затянулась русская хоровая песня… От времени до времени звуки песен прерывались громким „ура!“, потом снова запевал голос: „Как по морю, морю синему…“ — и сотни голосов, подхватывая, заводили хоровод, и снова раздавалась из конца в конец дружная песня, смешиваясь с говором и веселым смехом гуляющего народа».

Писал Победоносцев и о народе негуляющем. В 94 ивановских фабриках клокотали паровые машины по 380 лошадиных сил; сил человечьих действовало без малого четыре тысячи; обороты здешних воротил исчислялись миллионами. Короче, золотое дно. Впрочем, не без пятен. Поэтические проселки в «первобытном жалком состоянии». До станции железной дороги шестьдесят верст по хлипким гатям. На пятнадцать тысяч обывателей одна частная и две приходские школы. Больничка «не в блестящем состоянии», а «дворцы ивановских купцов-магнатов» перемежаются длинными рядами кособоких избушек; да и вообще «полное отсутствие чувства опрятности, чистоты и того комфорта, который бывает потребностью всякого развитого и зажиточного общества».

Надо отдать должное профессору — при всем своем умилении, он путешествовал не в розовых очках. Но его зоркости недостало на то, чтобы из пятнадцати тысяч ивановцев выхватить тщедушного, узкоглазого, насупленного юношу — Сергея Нечаева. Того, кто скоро провозгласит: «Наше дело — страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение».

Нет, не разглядел. Оно и понятно: требовалось ясновидение. Но мы-то разглядеть должны. В нашем распоряжении письма, мемуары, некогда таинственная тетрадочка, делопроизводство полицейское и дипломатическое.

Коль скоро село Иваново издревле принадлежало Шереметевым, следует, обнажая корни, заглянуть в вотчинные документы богатейшей дворянской фамилии.

Эти бумаги не раз изучали историки. Особенно усердные раскопки произвел К. Н. Щепетов[52]. На многих страницах его монографии возникает Иваново с ивановцами: барщина и оброк, наделы и рекрутчина, помещичий суд и расправа… Цифровой материал неотразимее общих, пусть и очень пылких, рассуждений о крепостном ярме. И вместе с тем взрывает представление о пасторальном мужике (по ироническому определению Глеба Успенского — «шоколадном»). Никакая лирическая проза не устоит перед прозой истории: мужик драл три шкуры с мужика.

Ивановские фабрики поднял ивановский мужик. Мы сейчас не о мастерах-умельцах, нет, о «капитал истых». Раздобревшие рабы Шереметевых, они платили громадную дань Шереметевым и, однако, не скудели, а матерели[53]. У одного из них — Бугримова — ходили в рабах сто шесть душ. Обок с Бугримовым стояли конкуренты — Гарелины, Грачевы, Зубковы. «Капиталистые» не замораживали капиталы: увеличивали и совершенствовали выделку ситца, полотна, равендука. Оставаясь крепостными, покупали крепостных. Не десятками — сотнями, не пренебрегая вдовицами и девицами, — дешевизна. Торговались в базарный день на базарной площади, точь-в-точь как бразильские плантаторы, покупатели чернокожих на улице Валонго в Рио-де-Жанейро.

Щупальцы «капиталистых» присасывались и к окрестным мужикам: одни отбывали поденщину на пашнях, другие поставляли дрова, третьи услуживали «при доме». Хороша аркадия, не правда ли? И до чего же идиллически дополняют ее телесные наказания, коими салтычихи, стриженные под горшок, подвергали «своего брата»: листаешь штрафную книгу Ивановской вотчины — волосы дыбом.

«Таким образом, — заключает историк, — основная масса крестьян в вотчинах Шереметевых находилась под двойным угнетением: помещика и зажиточных крестьян; причем это угнетение было не только на предприятиях, но и в повседневной жизни».

Но как с Нечаевым, если речь о Нечаеве?

Историк упоминает: Якова Нечаева, дворового человека, «за продерзости» забили в колодки. Было это в 1733 году. Выходит, за век до того, как Сергея Нечаева посадили в каземат Петропавловской крепости.

Сергей Нечаев появился на свет божий в 1847 году. Он уже не был крепостным — и отец и мать получили вольную.

О детстве и отрочестве Сергея мы до недавнего времени судили по источникам косвенным да по его письмам к беллетристу Ф. Д. Нефедову[54]. Теперь к ним присоединились петербургские автографы, обнаруженные в Пушкинском доме Л. Я. Лурье. Он же указал и на сходство Сергея Нечаева с персонажем рассказа В. А. Дементьева — этот литератор, как и Нефедов, знавал молоденького Нечаева. Сходство указано верно, а само по себе указание многозначительно. Оно обнаруживает в натуре юного ивановца отсутствие сентиментальности и присутствие жестокости.

Однако — по порядку.

Читатель, очевидно, еще не успел позабыть о приезде в Иваново знатных путешественников. Они побывали на фабриках, а потом, рассказывает Победоносцев, наследник престола «желал лично посмотреть производство кустарное, которое хотя и держится еще, но которому скоро придется, вероятно, пасть в неравном бою с машинами и фабриками богатых капиталистов». Осмотр состоялся. Мы увидели, заключает Победоносцев, «последние минуты старинного производства».

Сергей Нечаев жил в доме деда. Дед держал малярную мастерскую. Житье было сносное. (Но дело не только в наваристых щах.)

Историк Л. Я. Лурье полагает, что Нечаев создал миф о своем нищенском детстве. Да, горазд был Сергей Геннадиевич на «мифотворчество», об этом мы еще скажем. Однако что правда, то правда: на его детстве и отрочестве лежала незримая, но мрачная печать «последних минут». Вернее, «последних времен». Почти апокалиптических. Тянул предгрозовой ветер разорения, и душа ремесленника трепетала, как окрестные осины, обреченные фабричным топкам.

Сережа Нечаев в малолетстве потерял мать. Дед и бабка жалели сироту. Учитель тоже, но притом и дивился Сережиному упорству, памятливости, цепкости. Впрочем, случалось, что и огорченно пожимал плечами, чувствуя нечто дремучее в натуре ученика.

В юношеских письмах Нечаева к Нефедову нет ничего элегического. Из них так и прыщет неприятие покорности, спячки, апатии. Он называет родное село «чертовым болотом».

А там-то, в болотах, говорят, и заводятся черти.

Но Бакунин еще не написал о тождестве крамольника-бунтаря с чертом. Но Нечаев еще и не помышлял о тайном сообществе бунтарей-крамольников. Сидя в «чертовом болоте», думал не о «Народной расправе», а думал о том, как стать народным учителем.

Сперва следовало обзавестись аттестатом зрелости, засим держать экзамен на звание народного учителя. Гимназий в Иванове не было. Нечаев — один в поле воин — самоучкой штурмовал гимназический курс.

Он готов был поглощать книги в часы дневные и в часы ночные. Дневные, однако, приходилось частенько убивать на другое. У отца заказов было хоть отбавляй: малевал вывески; Нечаев-младший помогал. Отец взялся за дело бойкое — учредитель и распорядитель вечеринок, пикников, новоселий, свадеб; Нечаев-младший прислуживал.

Купецкие застолья приводили его в ярость. Из этой ненависти не рождалось тепленькое сочувствие оскорбленным и униженным. Сострадание — удел дворянчиков, марающих стишки. Нет-с, судари мои, пусть мироеды вкупе с чиновниками нещадно гнут простолюдина: тем грознее возмездие…

Ради аттестата зрелости Нечаев уехал в Москву. Обитал на Дмитровке, в затрапезных номерах, где воняло варевом и Жуковым табаком. Короткое время подрабатывал письмоводством у известного историка М. П. Погодина. В белокаменной начал, и притом успешно, сдавать экзамены за гимназический курс. А закончил столь же успешно на берегах Невы. С весны 1866 г. он учительствовал в приходском училище.

Один из тех, кто близко наблюдал тогдашнего Нечаева, характеризовал его так: «Первое впечатление, которое производит Нечаев, неприятное, но остро заманчивое; он самолюбив до болезненности, и это чувствуется при первых встречах, хотя Нечаев и старается сдержать себя; он много читал… и потому знаний у него много, хотя в ссылках на разных авторов он и бывает весьма недобросовестен; в спорах старается какими бы то ни было уловками унизить противника; диалектикой он обладает богатой и умеет задевать за самые чувствительные струны молодости: правда, честность, смелость и т. д.; не терпит людей равных, а с людьми более сильными сурово молчалив и старается накинуть на этих людей тень подозрения. Он очень стоек в убеждениях, но по самолюбию, которому готов жертвовать всем. Таким образом, главная черта его характера — деспотизм и самолюбие. Все речи его проникнуты страстностью, но желчной. Он возбуждает интерес к себе, а в людях повпечатлительнее и поглупее — просто обожание, существование которого есть необходимое условие дружбы с ним… Он часто заговаривал о социальных вопросах и ставил коммунизм как высшую идею, но вообще понимал этот коммунизм весьма смутно, а на мои соображения об естественном неравенстве сил человеческих говорил, что возможна юридическая система, которая заставила бы людей быть равными».

Выделим курсивом: деспотичность натуры и туманность идеала — «уравниловка» была отзвуком ивановских контрастов, затаенного ужаса перед гибелью кустаря в фабричном котле.

Насчет «обожания» Нечаева, может, и преувеличение, но действительно возникала магнетическая тяга к нему, желание подчиняться его диктату — охота к подчинению столь же распространена, как и страсть повелевать. Не впечатлительность, присущая (и слава богу!) молодости, не опрометчивость, спутник молодой впечатлительности, определяли эту тягу к Нечаеву, а то, что был он «из мужиков». Грубость Нечаева, переходящая в цинизм, казалась прямотой; его жажда знания — жаждой простонародья; умение довольствоваться малым — не столько привычкой, сколько аскетизмом рахметовского толка, воспринятым от интеллигенции.

В студенческой среде Нечаева многие слушали и слушались. Но задушевных привязанностей, надо полагать, не возникало. Ближе всех был ему Енишерлов.

Не раз отмечалось, как сильно оттиснулось на Нечаеве влияние публициста и революционера Петра Ткачева. Енишерлов лишь мельком упоминался в числе нечаевцев. Историк Н. М. Пирумова высветила из тьмы забвения духовного близнеца Нечаева[55]. Тетради Енишерлова (Рукописный отдел Ленинской библиотеки) наводят на мысль, что не Енишерлов был нечаевцем, а Нечаев — енишерловцем[56]. Осторожности ради притормозим. Затруднительно определить, кто из них кому приходился вторым «я» — Енишерлов ли Нечаеву или наоборот.

Оба принадлежали к одному поколению, но Енишерлов был дворянского корня. Как и Нечаев, он недавно приехал в Питер. Как и Нечаев, поступил вольнослушателем. Только не в университет, а в Технологический институт.

Подобно Нечаеву, Енишерлов вооружился принципом вседозволенности. Абсолютной честности нет, быть не может, утверждал Енишерлов, есть честность кружковая, партионная. Нечаев соглашался с Енишерловым. Нет ничего аморального для блага дела, утверждал Нечаев, никаких «церемоний» с инакомыслящими. И Енишерлов соглашался с Нечаевым.

Это уж потом, когда Нечаев беспощадное слово претворил в беспощадное дело, Енишерлов казнился: «Нечаев, Сергей Геннадиев, народный учитель, мог жить сколько ему угодно; легендарный Нечаев не должен был существовать. Все, кто — сознательно или бессознательно — способствовали созданию этого квазимодо, виновны перед Россией, и я в их числе не последний».

Но это, повторяем, потом, позже.

Были у Нечаева други, были и недруги. Не признавая близость судного дня революции, последние отвергали заговоры. Признавая, что без участия масс не решить социальные задачи, настаивали на «пропагаторстве», на изучении экономики.

Разномыслие стратегическое и тактическое сливалось с эмоциональным неприятием личности Нечаева. «Оппозиционеры» не усматривали ничего уникально-покоряющего в том, что он из низов. Он был чужд им своими деспотическими ухватками. И самомнением самоучки, презирающего то, чего не знает, и тех, кто знает то, чего он не знает.

Недруги принадлежали к лопатинскому кругу. С самим Германом Нечаев разминулся: Лопатина как бы замещал Негрескул.

«Человеком весьма замечательным» называл молодого Негрескула знаменитый юрист Спасович, а Спасович видывал на своем веку людей крупного калибра. Михаил Федорович, соединявший горячую нервность с холодной основательностью суждений, противостоял Нечаеву: «Помилуйте, да он просто шарлатан!»

Нечаев сознавал хрупкость лидерства без легендарности лидера. Призраки, завораживая душу, повелевают разумом. Енишерлов в автобиографии верно указал на легендарность Нечаева, отметив и свою причастность к созданию легенды. В еще большей степени миф самолично творил Нечаев. Время тому способствовало.

В 1868 году кипение студенческих сходок достигло силы вулканической. Первый раскат раздался на Выборгской стороне — в Медико-хирургической академии. Власть захлопнула ее двери… Студенты университетские подали ректору бумагу, корректную по тону, по сути — ультимативную: дозволить сходки в аудиториях; дозволить кассу взаимопомощи; не дозволять шпионство инспекторов; выслушивать выборных депутатов. В храме науки зазвенели жандармские шпоры. Чуть ли не день в день произошло то же самое в огромном здании на углу Забалканского и Загородного проспектов — в Технологическом институте…

Да, бурное было время. Академический настрой событий Нечаев силился обратить в политический. В корпоративном, студенческом было ему тесно и душно. Волнения, вскоре достигшие Москвы, Киева, Харькова, казались Нечаеву прологом общенародного восстания, и он силился пришпорить ход событий.

«Маниловщиной, — кричал Нечаев, — заниматься поздно, черт с ней, с казенной наукой, если она готовит студентов на службу самодержавному бесправию, создает насильников нрава и свободы! Подлецы пусть изучают эту науку, а мы, честные люди, чуткая молодежь, отстранимся от зла и сотворим благо, пойдем все гуртом и громко скажем подлецам, что они подлецы, что наука их, одобренная III отделением, не наука, а подлая мерзость, которая учит подлому холопству, унижающему и профессоров и студентов. Наша задача — всеми средствами бороться за свою свободу, за свободную науку, за свободное студенчество»[57].

И вдруг он исчез…

Разнесся слух: таскали, мол, Сергея Геннадиевича в канцелярию обер-полицмейстера. (Судя по некоторым данным, так оно и было.) Потом один из земляков Нечаева сугубо таинственно показывал студентам записку, якобы выброшенную Нечаевым из окошка тюремной кареты по пути в Петропавловку. Записка призывала «продолжать борьбу».

Минули месяцы. И вдруг радость великая: Нечаев-то, оказывается, бежал из крепости! Это уж было геройством неслыханным. Поговаривали, что он незаметно надел генеральскую шинель и спокойно ушел.

5

Нечаев явился в Швейцарию. Он уверял революционеров-эмигрантов, что Россия готова к восстанию. Огарев и Бакунин раскрыли Нечаеву объятия. Молодой человек не намерен киснуть на чужбине? Отлично! Он рвется к живому, практическому делу? Превосходно! Нуждается в подмоге материальной? Коли не поддержим, говорил Огарев, это будет просто позор. Бакунин ликовал: вот он, «беспардонный юноша»! (В том же шестьдесят девятом Бакунин скажет: «Я верю единственно в мир мужицкий и грамотный мир беспардонных юношей». Кто же, как не Сергей Геннадиевич, казался воплощением и того и другого?) Его независимость понравилась; этот не припадал к ручке, как послушник. Тон и манеры? Невелика беда. Зато глубина и сила.

Но вот Герцен…

Современник рассказывал, будто Нечаев вломился к Герцену в армяке и сапогах и, зажав ноздрю, так и шваркнул на ковер. Александр Иванович «ошалел: народная сила идет в революцию», «и Нечаев слупил с него за эту комедию 20 000 рублей».

Шарж? Возможно. Но очень похоже на нечаевскую методу козырять мужичеством в расчете на умиление кающегося дворянина.

Деньги он «слупил». Герцен — не без нажима Огарева — дал, правда, меньше, нежели указывает мемуарист. Но, в отличие от своих старых друзей, Герцен не кинулся обнимать Нечаева. Спросил почти брезгливо: «Что это у вас, Сергей Геннадиевич, все резня на уме?» А домашним сказал: у него змеиный взгляд.

Гипнотизм Нечаева отмечали многие. Жена Негрескула и друг Лопатина, Мария Петровна, женщина отнюдь не робкая, не кисейная, чуть ли не полвека спустя писала: «Я помню его глаза, я понимаю, что люди могли рабски подчиняться ему». Один из тех, кого сам Нечаев считал человеком отважным, солдат-стражник Алексеевского равелина, попавший под суд (об этом расскажем позже), на вопрос, отчего он, нарушая присягу, подчинялся арестанту Нечаеву, отвечал: «Да они так взглянут… Попробуй-ка не исполнить!»

И все же не гипнозом покорил Нечаев Огарева. И не ради «хороших глаз» возлюбил Нечаева Михаил Александрович Бакунин.

Тут мы вплотную приблизились к зашифрованной тетрадочке. Речь пойдет о документе, подобном метательному снаряду, — «Катехизисе революционера».

Изъятый впоследствии царской полицией, расшифрованный и опубликованный, «Катехизис» проповедовал:

«…— революционер разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями нравственности этого мира;

— все нежные чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела;

— на революционеров 2 и 3 разрядов, т. е. на не совсем посвященных, должно смотреть как на часть общего революционного капитала, отданного в распоряжение революционера 1 разряда;

— наше дело — страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение. Соединимся с диким разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России. Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу — вот вся наша задача, конспирация, организация…»

Автором «Катехизиса» долго и прочно считался Бакунин. Высказывались, однако, и доводы в пользу Нечаева. Историк Н. М. Пирумова указала, что последнему следовало бы разделить лавры с Енишерловым.

Опираясь на строчку из бакунинского письма, сравнительно недавно найденного в Париже: «Помните, как Вы сердились на меня, когда я называл Вас абреком, а Ваш катехизис — катехизисом абреков», — опираясь на эту строчку, нам очень хотелось бы лишить Бакунина авторских прав в пользу одного Нечаева. Но есть и загвоздочка — она в бумагах Нечаева, доставшихся после его ареста эмигрантам. Среди этих бумаг, в особом пакете, находился «Катехизис», писанный рукой Бакунина. Правда, почти все документы нечаевского архива были сожжены. Остался лишь перечень, краткая опись. У нас, стало быть, нет возможности проверить это указание. Но почему бы и не поверить? Ведь это указание сделал М. П. Сажин, правоверный бакунист до конца своих долгих дней. Остается лишь надежда на то, что Нечаев ради вящей сакраментальности уговорил Бакунина своеручно переписать текст. Надежда, однако, слабая как былинка.

Признавая вопрос окончательно невыясненным, мы склонны держаться середины, пусть и не золотой: «Катехизис революционера» — плод совместных усилий Нечаева, Енишерлова, Бакунина.

Но вот что бесспорно, так это авторство мандата. Мандата, выданного Бакуниным Нечаеву: «Податель сего есть один из доверенных представителей русского отдела Всемирного революционного союза».

Каждое слово будто в капюшоне заговорщика-мистификатора: «Всемирный революционный союз» — намек на Интернационал, на Международное товарищество рабочих, к коему Нечаев не принадлежал; «русский отдел» — фикция; внушительный номер документа — 2771 — опять намек и опять фикция: мы силища, подчиняйся.

Так и веет самозванством, явлением, вообще-то говоря, старорусским, но чуется и тень поближе — Дмитрия Завалишина, в ту пору, кстати сказать, еще живого: декабрист Завалишин выдавал себя за эмиссара могущественного международного тайного общества.

6

Лопатин тем временем отбывал ставропольскую ссылку.

Жил в отчем доме; числился младшим чиновником для особых поручений. Штатная должность не прельщала, взял обязанности библиотекаря. Губернаторская канцелярия была местом службы; городская библиотека — местом служения[58].

Книголюб, он любил и книгочеев. Его душа жаждала общения. Он и потом, поднадзорным в Ташкенте или в Вологде, зажигал диогенов фонарь — искал людей мыслящих. О нем и потом, десятилетия спустя, вспоминали: настоящий толчок нашему развитию дал Герман Лопатин.

«Опять прихожу к моей теме, — писал Герцен, — шепчу и кричу ее вам в уши, чтоб она неотступно вас преследовала: живая жизнь в провинциях; если у вас нет корня в провинциях — ваша работа не пойдет в рост…»

Об этом не надо было ни шептать, ни кричать Лопатину.

Многие из тех, кто менял провинцию на столицу и весьма комфортабельно гнездился там, не прочь были сетовать на пагубу городских тротуаров и вздыхать о сельских ухабах. Однако никто из них надолго не оставлял столичную квартиру. В родные Палестины с родными осинами они, впрочем, вояжировали, но, откровенно говоря, предпочитали вояжи за шлагбаум, по ту сторону от пограничной станции Вержболово.

Лопатин на провинцию, на провинциальное глядел так же, как поэт и публицист Михаил Михайлов, сподвижник Чернышевского: «Подумаешь, право, что в России везде, кроме столиц, люди спят себе и рта раскрыть не умеют, двух мыслей не свяжут, особенно на бумаге. А между тем это вовсе неправда: в провинциях-то и живут люди, рассуждающие серьезно, интересующиеся наукой и литературой, с любовью следящие за современным направлением мысли».

К этим-то людям и устремлялся Лопатин. Эти-то люди и тянулись к политически неблагонадежному кандидату университета.

А губернатор Властов благоволил младшему чиновнику. Либерален был действительный статский. К тому ж весьма уважал честнейшего Александра Никоновича, отца Германа. Да и вряд ли кто-либо другой из подчиненных потягался бы с молодым человеком в умении столь толково излагать административные вопросы. По сей же причине губернатор охотно командировал его, выражаясь нынешним языком, в глубинку.

Одну из таких поездок Лопатин описал очень занимательно. Это описание, в свое время опубликованное ведомственным изданием, помещено в сборнике биографических материалов «Мятежная жизнь»[59].

О другой поездке Герман Александрович рассказывал на старости лет; в Архиве Октябрьской революции сохранилось несколько страниц большого формата, исписанных блеклым карандашом. Надо отдать должное слушателю: почти магнитофонно запечатлел он ритмы и обороты рассказчика. Вместе с тем перед нами свидетельство деятельного участия Лопатина в судьбе «сеятеля и хранителя». А сверх того — пример осуществления программы «Рублевого общества», о котором упоминалось выше.

Запись предваряют несколько строк, объясняющие причину, по которой либеральный губернатор посылал именно Лопатина разбирать земельные конфликты: «Не потому, что Лопатин был знаток по этой части. Напротив, как натуралист по образованию, Герман Александрович в то время никакого права еще и не нюхивал и, как мы ниже увидим, даже отношения общинного землевладения только именно в Ставрополе постиг и практически им заинтересовался. Способность разбираться в людях, спокойно и доброжелательно доходя до самой глубины их отношений, тонкое умение понять в точности жалобщика и ответчика и найти для обоих правильный выход по душам и по здравому смыслу — эти качества Лопатина, впоследствии сделавшие Германа Александровича „генералом от революции“, как называл его „генерал от полиции“, пресловутый П. Н. Дурново, много послужили на благо Ставропольской губернии в эпоху крестьянской реформы. Некоторые эпизоды из службы Лопатина при Властове настолько интересны, что жаль было бы о них умолчать».

А далее — рассказ Германа Александровича:

«Помню однажды Властов командировал меня разобрать замешательство между переселенцами Прибалтийского края, которые на полученных ими участках земли отказывались строиться там, где указывало местное начальство. Выезжая, я решил на всякий случай захватить с собою землемера… Бедный землемер света невзвидел. Заметался, встосковался, ехать ему смерть не в охоту, а надо — все просил, чтобы хоть не на перекладных, а в его собственном тарантасе.

Приехали на место. Переселенцы — эсты и латыши. Народ бедный, но, сразу видно, культурный. Учителя с собою привезли. Говорят по-немецки и немножко по-русски. Дело о нежелании строиться мы покончили быстро, потому что от переселенцев власти требовали совершенного вздора. Эсты желали строиться на горе, а им приказывали — нет, стройся под горою. А там — болото, лихорадки. Зачем это было нужно — неизвестно. Вероятно, хотели сорвать с переселенцев взятку, а может быть, просто самодурствовали. Разумеется, я разрешил переселенцам от имени губернатора селиться, где они найдут для себя удобнее: земля их, стало быть, и выбор их.

Объясняясь с переселенцами, я держал в руках план местности. Вот тут-то я и увидал, насколько культурны были эти люди. Они смотрели на карту и что-то тихо ворчали по-своему. Учитель обращается ко мне:

— Они просят, чтобы вы положили карту по натуре.

— Что это значит — по натуре?

Оказывается так, чтобы страны света на карте представлялись глазам в строгом соответствии тому, как они действительно определяются в этой местности по солнцеходу… Разложил я им карту по натуре. Смотрят, тупятся и опять тихо ворчат между собою по-эстонски.

— В чем дело?

— Говорят, что если так, то им отмежевали неверную границу. Карта показывает ее гораздо дальше, чем теперь имеет участок.

— Покажите.

Показали. Вижу: действительно, длинный клин земли исчезает во владениях соседних азиатских князей каких-то.

— Хорошо, — говорю, — значит, проверим размежевку астролябией.

Землемер мой и без того зол: увез я его невесть куда, насильно, надоело ему, домой, к жене, тянет, а тут еще плетись с астролябией землю мерить. Встал на дыбы:

— У нас этого нет в предписании, чтобы землю перемеривать!

— А мы все-таки перемерим.

— Я отказываюсь, я уеду.

— Можете, но я отправлю с вами пакет к губернатору, который вы потрудитесь ему немедленно передать. А в пакете будет доклад о земельном недоразумении, на которое мы с вами здесь натолкнулись. Губернатор поручил мне покончить переселенческие затруднения, а покончить их без проверки межевания нельзя. Значит, он вас сейчас же пришлет обратно. Вы сделаете двойную дорогу и потеряете вдвое больше времени. А я, чтобы не расходовать казну на лишние прогоны, останусь ждать вас здесь.

Упал землемер духом, струсил, покорился. Дали нам коней — на межу скакать. Седел нету. Прислали тулупы. Поехали верхом на тулупах. Я дал знать азиатам, этим князьям, чтобы прислали своих депутатов: будем проверять границу.

Наставил землемер инструмент свой, взглянул, говорит небрежно:

— Да, есть неточность, только маленькая.

— А как маленькая?

— Всего несколько минут.

По всей вероятности, думал, что на минутах этих я успокоюсь: куда, мол, чиновнику губернаторскому знать, что такое минуты, а звучит безделицей. Но я еще не так давно гимназистом-то был, и астролябия у меня в памяти крепко сидела.

— Как, — говорю, — в несколько минут? Да ведь это значит, если здесь, у вершины угла, сажень, то во сколько же эти минуты разойдутся к концу плана?

Замолчал. Понял, что имеет дело не с малым несмышленком. Двинулись мы на промерку — простую, без цепей, ходом по меже. Вы знаете, что межевые знаки бывают двух родов: внешние и тайные. Внешние при захвате уничтожить или испортить легко: столб повалить, канаву засыпать. Но на тайные надо секрет знать, потому что это — глубокие ямы, в которых скрыты негниющие вещества: камень, уголь,»

Рукопись обрывается запятой. Это досадно, ведь заголовок ее таков: «Первый побег Лопатина». Значит, он, хотя и ценил работу в провинции, из провинции рвался? Стало быть, и он желал быть в столице?

Попробуем уяснить, в чем дело.

Ставрополь был не только родным городом, но и географическим пунктом, силком навязанным Лопатину. Приехать своей волей — это одно. Приехать под конвоем — совсем другое. Далее. Его общественное служение, даже столь скромное, библиотечное, вызывало злобно шпионское противодействие жандармского капитана и местного архиерея. Отсюда ощущение унизительности своего легального положения. Прибавьте известия о кипении страстей и беспорядках в университетских центрах. Отсюда нетерпеливая жажда деятельности.

В сентябре 1869 г. Лопатин в письме к Негрескулу помещает прозрачные, как тюль, рассуждения о своем «отъезде», намеченном на весну следующего года. Письмо прочли петербургские перлюстраторы. Третье отделение весны ждать не пожелало, и канун рождества Герман встретил арестантом.

Его держали на гарнизонной гауптвахте. Караул нес службы спустя рукава. Лопатину ли страшиться степных буранов? И не ярко ли светит путеводная звезда, когда трещат крещенские морозы?

Историк Б. П. Козьмин, исследователь строгий, чуждый полетам фантазии, утверждал: Лопатин наладил из Ставрополя переписку не только с Негрескулом, Волховским, Любавиным, но и с Бакуниным, и с Нечаевым. Относительно последних мы не располагаем прямыми доказательствами. Остается надеяться на обнаружение и этой корреспонденции: бурлаки ходили бечевой; исторические разыскания, как и тяжелые баржи, движутся артельными усилиями… Не располагая прямыми, распорядимся косвенными. В одном лопатинском письме в Петербург сказано: Нечаев прислал на Ставропольщину тюк прокламаций.

Напомним: Нечаев, будучи в Женеве, искал и нашел поддержку Огарева и Бакунина; Нечаев, будучи в Женеве, изготовил «Катехизис революционера», аморальный кодекс заговорщиков «Народной расправы», тайной организации, еще не созданной, но уже возникшей в голове Нечаева. Но это не все. Оттуда, из Женевы, он задал работу почтовым ведомствам и Швейцарской республики, и Российской империи. Вообразите, лишь в Петербурге перехватили 560 нечаевских пакетов, адресованных 387 лицам — знакомым, полузнакомым, вовсе незнакомым. В пакетах — и прокламации, и поручения (опасные и полуопасные), и просьбы о денежной помощи. Одни адресаты попадали под наблюдение, другие — прямиком в кутузку. Это ничуть не беспокоило отправителя: кутузка, согласно методе Нечаева, была лучшим средством революционной закалки.

Вряд ли следует сомневаться в том, что он обошел своим вниманием Лопатина, о котором был много наслышан.

Их очное знакомство близилось. Не потому только, что арестант Лопатин вострил лыжи. А потому, главное, что уже прогремел роковой выстрел.

7

Следует перевести часы на московское время.

В начале осени 1869 г. Нечаев приехал в Россию. (Примерно тогда, когда Лопатин в злополучном письме к Негрескулу обозначил проект своего противозаконного исчезновения.)

Вооруженный «Катехизисом» и мандатом Бакунина, Нечаев нашел в Москве людей, готовых к действию. Он рекрутировал их в университете. Значительно больший резерв находился в подмосковном Петровском-Разумовском — в Земледельческой и лесной академии, где в ту пору было четыреста с лишним слушателей, будущих агрономов и лесничих.

В жандармском документе академия названа весьма энергично — «котел ведьм». Можно понять почти мистическую оторопь охранителей, читая реалистическую характеристику очевидца: «В общине „петровцев“, напоминающей собой Запорожскую Сечь, все равны… Изучая вопросы земли, „самые насущные интересы страны и народа“, они как бы невольно наталкивались на великую идею долга интеллигенции перед народом. Эта идея, что называется, висела в воздухе петровской атмосферы. Нужды и потребности земледельческого класса находили в них болезненно чуткий отклик и формировали в них идеалы, отражающие эти нужды»[60].

В Москве Нечаев сперва ютился на Мещанской, у молодоженов Успенских; Петр Успенский, настроенный резко революционно, служил приказчиком книжного магазина; у него часто собирались радикалы. Завязав первые узелки «Народной расправы», Нечаев поселился в Петровском-Разумовском.

Слово «Комитет» в смысле некоего директивного органа он произносил еще в Петербурге, во время студенческих волнений. Но ни тогда, в Питере, ни теперь, в Москве, ни одна душа не ведала, кто — кроме Нечаева — состоит в этом Комитете. И никто знать не знал, какова, собственно, численность этой «Народной расправы».

Но каждый неофит, принятый в общество, знал организационные основы «Народной расправы»: пятерки сочленов, подотчетные отделению; отделения, подотчетные Комитету; полная подчиненность; никаких вопросов, не имеющих отношения к твоей ячейке-пятерке; ежечасный надзор друг за другом, род круговой поруки.

Нечаев был из тех, кто мечтал осуществить «русско-якобинскую» теорию: охватить всю Россию крепко спаянной сетью ячеек, растущих в геометрической прогрессии, и железной дисциплиной, подчиненной таинственному центру. По приказу из центра в один прекрасный день «вся страна сразу переходит к будущему строю»[61].

День этот был, по его твердому убеждению, не за горами. На печати «Народной расправы» вы увидели бы изображение топора и надпись: «19 февраля 1870 г.». Именно в семидесятом году, полагал лидер «Народной расправы», расправа-то и грянет.

Почему?

Заглянем в «Положение 19 февраля 1861 г.»: крестьянину, избавленному от крепостной зависимости, отводится полевой надел для выполнения «обязанностей перед правительством и помещиком». Крестьянин не смеет отказаться от полевого надела в течение первых пореформенных девяти лет. «Это запрещение, — подчеркивает известный историк П. А. Зайончковский, — достаточно ярко характеризовало помещичий характер реформы: условия „освобождения“ были таковы, что крестьянину сплошь и рядом было невыгодно брать землю. Отказ же от нее лишал помещиков либо рабочей силы, либо дохода, получаемого ими в виде оброка»[62].

Девять урочных лет истекали весной 1870 года. Нечаев — и, конечно, не он один — прекрасно понимал, что помещики полезут из кожи вон, лишь бы удержать мужика на полевом наделе. А мужик схватится за топор.

До весны семидесятого оставались месяцы. Нечаев счел бы преступлением не подойти к этому рубикону со своей дружиной — «Народной расправой», или, как ее еще называли, «Обществом топора». Почин был сделан. Один занялся сбором средств. Другой — устройством явок. Третий — вербовкой уголовных, ибо разбойник-то, по мысли Бакунина, и будет коноводом грядущего мятежа.

В Петровской академии многое вершил Иван Иванов, старшина студенческой кассы взаимопомощи, выборный администратор студенческой кухмистерской, неустанный сборщик пожертвований «на дело».

Нечаев радовался такому соратнику. А потом… Тут и завязывается тугой узел. Коль скоро имя Ивана Иванова обретает значение и звучание едва ли не символическое, следует рассказать о нем подробнее.

Подробнее? Попробуйте-ка отыскать какие-либо сведения об Иване Иванове в исторических монографиях или статьях. О да, Нечаев интересен, о Нечаеве рассуждают, а вот жертва Нечаева, она, знаете ли, словно бестелесная тень, не имеющая биографии. Восстановить эту биографию есть не столько необходимость… ну, скажем, диссертационная, сколько потребность нравственная. По крайней мере — для пишущего эти строки.

Испытываешь признательность к А. И. Кузнецову, историку Сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева (бывш. Петровской): в архиве Москвы и Московской области он нашел дело «О стипендиате Иване Иванове»; отыскал и маленькую публикацию в печати, касающуюся его же. И сообщил об этом в ведомственном издании. Правда, сообщение было очень кратким, однако путеуказующим.

Мы тоже обратились к делу «О стипендиате…». Обратились и в архив Ленинграда и Ленинградской области. А потом и к официальным справочным книгам. Нет, нет, мы вовсе не претендуем на полноту собранных нами сведений. Отнюдь! Напротив, они обрывисты, иногда загадочны, они… Короче, мы делимся с читателем лишь тем, чем располагаем. Не столь уж и многим, но все ж и немногое лучше, чем ничего.

Иван Иванов происходил из местечка Кейданы Ковенской губернии. «Собственного состояния никакого не имеет», — бесстрастно сообщает казенная бумага. Что такое Кейданы? Сорок семь верст от губернского города; пять тысяч обывателей; имение графа Чапского с заводами тонкорунных овец. И гимназия. Ее попечителем числился этот самый Чапский, ее учеником — Иван Иванов. Пытаясь узнать, каков был гимназист, мы тотчас сели на мель — ни в архиве Каунаса (бывш. Ковно), ни в архиве Вильнюса не сохранились фонды Кейданской гимназии.

В 1865 г. Иванов сменил литовское местечко на столицу империи — поступил в Петербургский университет. «Воспитывается на счет шурина», — сообщает казенная бумага, указывая, что благодетелем был некий подпоручик П. А. Мазурин. Согласимся: славный малый, сам ведь жил, должно быть, жалованьем, то есть в обрез.

Из тех же университетских документов явствует: зимой и весной 1865 г. Иванов посещал лекции приват-доцента О. Ф. Миллера по русской народной литературе, а после летних вакатов перешел на математический факультет. Миллер не ходил в звездах, но важнее другое — фольклор привлекал Ивана Иванова. А математический он избрал, очевидно, покоряясь распространенной тогда демократической тяге к точным наукам.

(Заметим в скобках: в тот же год вольнослушателем был Сергей Нечаев. Кто знает, не встречались ли? Но нет, не познакомились.)

На математическом факультете продержался Иван Иванов лишь два с половиной месяца. В середине ноября забрал документы и покинул Питер. А в январе 1866 г. уже слушал речь директора Петровской академии, обращенную к студентам-петровцам: «Академия должна рассматривать слушателей не как юношей, еще не знающих, к чему они способны, и нуждающихся в ежедневном надзоре, а как людей, сознательно избирающих для себя круг деятельности и вполне знакомых с гражданскими обязанностями».

Представив «свидетельство о бедности», Иван Иванов «покорнейше просил» стипендию. Стипендию дали. Согласно правилам, могли и лишить стипендии, если бы Иванов не успевал в науках. Не лишали. Стало быть, учился усердно. Но, обращаясь к ведомственным источникам, легко определить «жизненный уровень» стипендиата — скромнее скромного. Он нашел уроки в семействе Сабаниных. (Весьма возможно, тех самых, к которым принадлежал А. Н. Сабанин, известный впоследствии своими трудами по сельскому хозяйству.)

В упоминавшемся деле «О стипендиате…» тридцать три листа. Билеты на право жительства, билеты на право посещения лекций, результаты экзаменов… Ничем не примечательная документация, отражающая обыкновенное студенческое житье-бытье? Да, так. Однако недоумеваешь, читая прошения «о выдаче мне отпуска». Все они, летние и зимние 1867–1869 гг., указывают, что проситель поедет не в родные Кейданы, а… в Рязанскую губернию. Кто его ждал-привечал на Рязанщине? Неизвестно.

Еще загадка: в июле 1869 г. он берет десять дней на поездку в Петербург. Любоваться Невой, Исаакием, петергофскими фонтанами? Сомнительно. А не ради ли переговоров с питерскими участниками студенческих «беспорядков»? Такие поездки с целью выработки единой линии, единых требований практиковались; ведь и питерские коллеги ездили в Москву, бывали у петровцев. Не ради ли прокламационно-агитационной кампании, в то лето весьма горячей?[63] Все это представляется вполне возможным, если не упускать из виду общественный темперамент Ивана Иванова.

А натура в этом смысле была отзывчивой, деятельной.

«Порядочный человек», — говорил революционер З. Арборе-Ралли, петербургский студент, приезжавший в Петровское-Разумовское.

«Человек энергический», — констатировал известный юрист К. Арсеньев.

«Прекрасный человек», — писал В. Г. Короленко, опросивший однокашников Ивана Иванова по академии.

И посему вроде бы не стоило удивляться сообщению мемуариста: Ивана Иванова судили по процессу каракозовцев, уготовили ссылку в Сибирь, да по младости лет ограничились высылкой из Москвы, а потом дозволили вернуться под сень наук[64].

Но если мемуарист не обязан не доверять своей памяти, то следователь от истории обязан проверять мемуариста.

В стенограммах Каракозовского процесса действительно встречаешь Иванова. Встречаешь дважды. Да только оба не Иваны и оба не из Земледельческой академии, а из Московского университета.

В списке студентов, где числился студент Иван Иванов, указан и его тезка, студент Сниткин. Тут-то и обнаруживается ниточка крепкая.

Этого Сниткина навестила однажды замужняя сестра. У самовара собрались товарищи ее брата. «Разговор зашел о литературе, — вспоминала впоследствии Анна Григорьевна, — и студенты разделились на две партии: поклонников Федора Михайловича и его противников. Один из последних стал с жаром доказывать, что Достоевский, выбрав героем „Преступления и наказания“ студента Раскольникова, оклеветал молодое поколение… Загорелся тот молодой спор, когда никто не слушает противника, а каждый отстаивает свое мнение. В горячих дебатах мы не заметили времени, и вместо часа я пробыла у брата более двух. Я заторопилась домой, и все мои собеседники обеих партий пошли провожать меня до подъезда»[65].

Можно предположить, что в этот зимний день был у Сниткина и Иван Иванов: они дружили. Три года спустя именно Иван Сниткин много и часто рассказывал об Иване Иванове — какой тот умный и сердечный, какая у него твердая воля, как Иван Иванов поддерживал его, Сниткина… Рассказывал и сестре, и шурину, и племяннице.

Шурином Сниткина был Достоевский.

Осенью 1869 года писатель жил за границей, в Дрездене. Читая газеты, а он читал их насквозь, Федор Михайлович заключил, что в Петровской академии вот-вот вспыхнут политические волнения. И посоветовал жене поскорее вытребовать брата-студента в Дрезден. Сниткин послушался. Заглянув в упоминавшиеся официальные издания, можно датировать его отъезд: 18 октября.

По словам дочери Достоевского, Иван Иванов торопил «своего молодого товарища» и, зная его «несколько нерешительный характер», сам просил директора академии предоставить Сниткину отпуск. Иван Иванов хлопотал и о скорейшей выдаче ему заграничного паспорта, сам и на вокзал проводил, словно бы тоже беспокоился; как бы Ванечка не попал в «историю», хотя Сниткин не только не состоял членом «Народной расправы», но даже и не подозревал о ней. Потому, видать, и торопил, что не желал аполитичному Ванечке во чужом пиру похмелья.

Стало быть, уже в октябре, то есть месяца два с небольшим после возвращения Нечаева из Женевы в Россию, «Народная расправа» имела кое-какие силы. Но как раз тогда же и обозначились разногласия Ивана Иванова с Сергеем Нечаевым.

Сперва частные, а вскоре и существенные. Сперва по академическим поводам — Иванов не желал зря рисковать товарищами, а Нечаев, как недавно в Питере, настаивал на «крайностях»; потом — по вопросу важному, первостепенному.

Если последним доводом королей были пушки, то Нечаев любой спор нокаутировал возгласом: «Так приказал Комитет!» Иван же Иванов все больше сомневался в существовании Комитета. Эта настороженность, эти сомнения были, вероятно, следствием ишутинской истории.

Есть свидетельства знакомства Ивана Иванова с Николаем Ишутиным. В 1863–1866 гг. последний возглавлял революционное сообщество, центр которого назывался устрашающе: «АД». Ишутин уверял, что его организация — «мировая, многочисленная». Оказалось — горсть.

Воспоминания об этом, вероятно, и внушали Иванову сомнения в реальности нечаевского Комитета. Больше того, Иванов однажды заявил, что и Комитету не подчинится, если сочтет распоряжение неразумным. Это уже был, как говорится, бунт на корабле. Наконец, он высказался в том смысле, что Нечаев-то, очевидно, есть псевдоним Комитета или наоборот. Даже мандат, выданный Бакуниным Нечаеву, не поверг Иванова ниц. Это уж был, что называется, удар в солнечное сплетение.

Если верить нечаевцу П. Г. Успенскому, Иванов замыслил расколоть «Народную расправу» и создать свою организацию, от Нечаева независимую, но на тех же основаниях. А это уж означало бы утрату монолитного единства.

Какими-либо указаниями на идейные разногласия между нечаевцами и Ивановым мы не располагаем. Вот разве что в мемуарах А. Г. Достоевской. По ее словам, брат Ванечка, И. Г. Сниткин, покидая Петровское, убедился в том, что Иванов коренным образом изменил свои убеждения[66].

Начнем с того, что Иванов не стал бы откровенничать с Ванечкой — и молодым, и старым Сниткин чурался политики, социальные вопросы ничуть его не занимали. Далее. Если Сниткин что-то и слыхал о столкновениях Иванова с Нечаевым, то это уж по пословице: слышал звон, да не знает, где он. Наконец, об изменении взглядов Иванова (да еще коренным образом) нечаевцы возвестили бы городу и миру. Однако нет. Ни тогда, ни позже, нигде и никогда.

Капитальное не в самом по себе конфликте между Нечаевым и Ивановым, а в способе разрешения конфликта.

Нечаев — именем Комитета! — объявил Иванова предателем, шпионом. Нечаев — именем Комитета! — потребовал убрать Иванова.

Крови потребовал, смерти.

В Монографии В. Базанова читаем: «На участников „Народной расправы“ легла густая тень Нечаева, и она заслонила личности, индивидуальности, в ряде случаев очень яркие»[67]. Примером взяты Петр Успенский и Иван Прыжов: первый — незаурядный поэт, неопубликованные стихи которого должны быть изучены; второй — талантливый этнограф, самобытный литератор.

Прибавим третьего, тоже не нуль: Алексей Кузнецов, натуралист. Впоследствии его встретил в Сибири известный революционер Феликс Кон, отозвался восторженно: «Высокообразованный, благородный, полный самопожертвования, торопящийся на помощь всякому, кто только в ней нуждался, Кузнецов вскоре после прибытия в Нерчинск завоевал всеобщее уважение».

Четвертый — совсем зеленый Николай Николаев — не в счет: он весь так и светился обожанием своего кумира.

Исключая Николаева, к нечаевцам можно отнести те строки из частного письма автора «Бесов», где он отнюдь не всех и каждого из них причислял к «идиотическим фанатикам».

Вот этим-то людям в середине ноября 1869 года Нечаев и объявил о предательстве Иванова, этих-то и обязал — именем Комитета — ликвидировать его. Будь они «идиотическими фанатиками», можно бы положить дело в криминалистическую папку. Но тут если и патология, то не медицинская.

Итак, перед четверкой встал роковой вопрос. Пятый — он же первый — решил его загодя. При этом Нечаев от участия в расправе не уклонялся: он был не из тех, кто загребает жар чужими руками, а сам остается в сторонке.

Повторяем, Николаев не в счет, спрос с него мизерный. Нас занимают «личности, индивидуальности»: энергичный Петр Успенский, талантливый Иван Прыжов, благородный Алексей Кузнецов.

Успенский колебался минутно: решая все теоретически, он не шарахался от практики. Прыжов ужаснулся и согласился. Кузнецов не поверил в предательство и… опустил глаза долу.

Личности, индивидуальности стушевались. Ибо Комитет отождествлялся с идеей; идея и Комитет отождествлялись с Нечаевым; Комитет (Нечаев) мог белое назвать черным и белое следовало признать черным.

В середке капкана работала пружина, избавляющая нечаевца от необходимости принимать личное решение. Когда-то еще психиатры догадаются оберегать людей от стрессов и тем возвращать им здоровье, но здоровье ползунков, а Нечаев-то уже догадался.

Все это растворило «я» нечаевца в «мы» нечаевцев. Растворив, избавило от личной ответственности. Уголовное деяние задрапировалось в тогу политического, якобы оправданного целью (революцией). Отсюда уж было рукой подать до исторической необходимости. А групповая ликвидация Ивана Иванова получала оттенок коллективного причастия жертвенной кровью. Проще сказать, трансформировало идейную близость в род круговой поруки.

8

События развернулись стремительно.

21 ноября 1869 года в лесу Петровского-Разумовского Нечаев и его соумышленники убили Ивана Иванова. 25 ноября студенты академии опознали труп. 26 ноября в квартире П. Г. Успенского на 1-й Мещанской был произведен обыск. Обыск, «запланированный» раньше трагического происшествия в Петровском, выявил документы, указывающие на роль «Народной расправы» в гибели Иванова. Жандармы изъяли и «Общие правила организации» и книжечку на «неизвестном языке» — шифрованный «Катехизис революционера», весьма скоро дешифрованный Третьим отделением.

Грянули аресты.

Все нечаевские подручные попались один за другим.

Но аресты продолжались. Хватали и тех, кто вовсе не принадлежал к «Народной расправе». Полиция действовала старой методой — чем больше загребаешь, тем внушительнее выглядишь. Государь, сановники высшего ранга действовали методой новой — кропить кровью Иванова всех революционеров скопом, каждого в отдельности; публикацией «Катехизиса» вымазать, как дегтем, идеалы освободительного движения.

Тюрьмы заполнялись арестантами.

Следственная комиссия проливала семь потов.

В июле 1871 г. открылись заседания Особого присутствия Петербургской судебной палаты по делу о заговоре, направленном «к ниспровержению установленного в Государстве Правительства». Если бы стенографический отчет процесса превратили в типографский, он составил бы «громадный том в шестьдесят с лишним печатных листов».

Четверых нечаевцев приговорили к долгосрочной каторге.

Нечаева не было на скамье подсудимых: вскоре после кошмарного происшествия в Петровском он благополучно оставил пределы России.

9

В январские дни семидесятого года Герман Лопатин пришпоривал коня. Сбежав с гарнизонной гауптвахты, Лопатин поступил хитро и расчетливо: притаившись в городе, терпеливо выждал, пока утихнет переполох, а потом уж и пустился в путь на Ростов, до железной дороги.

Эпизоды его первого бегства из-под стражи опускаем. Не потому, что чураемся детективного жанра (напротив, как и многие, питаем к нему слабость), а потому, что нельзя надолго упускать из виду Нечаева. До его встречи с Лопатиным остается несколько месяцев.

Поразительна быстрота, с какой Лопатин разузнал подробности преступления в Петровском-Разумовском. Поразительна и отвага, с какой беглец из Ставрополя, повсеместно искомый, произвел свое «дознание» в эпицентре тогдашнего жандармского шабаша.

А сейчас, весною, Лопатин уже не всадник в бурке, а пассажир с портпледом: он едет в Швейцарию. Едет, разумеется, нелегально.

10

Огарев и Бакунин, известившись об арестах в России, страшно беспокоились. «Наш бой», «наш мальчик», «наш тигренок», — ласково и тревожно повторял Бакунин. И вот Нечаев — цел и невредим. Бакунин сам по себе сказал: «Так прыгнул от радости, что чуть не разбил потолка старою головою».

Один из тех эмигрантов, кто хорошо знал еще «петербургского» Нечаева, «нашел его совершенно неизменившимся: это был все тот же худенький, небольшого роста, нервный молодой человек с горячими глазами, с резкими жестами».

Нет, его не преследовала мученическая тень Ивана Иванова. А если бы кому-нибудь пришла охота морализировать, то Сергей Геннадиевич презрительно отмахнулся бы. Впрочем, никто, кажется, и не морализировал. Всем было ясно: глава «Народной расправы» убрал предателя…

«Нечаевская история» заставляет призадуматься над тем затаенным, а то и открытым восторгом, который возникает перед «сильной личностью», в чем бы ни проявилась ее сила. Поклонение и восторг от неведения — это бы еще куда ни шло. Так нет, при «ведении» тоже. Взять Петровскую академию. Там знали Ивана Иванова. Там редкий верил в его измену. И что же?

В рукописном отделе Ленинской библиотеки, как любезно указал нам литературовед А. Храбровицкий, хранятся неопубликованные отрывки повести В. Г. Короленко «Прохор и студенты». В одном из них приведено письмо студента-петровца к приятелю, живущему в деревне. В Нечаеве, заявляет автор письма, личность проявлена грандиозно, «берет на себя великое дело».

Еще примечательнее, если не сказать — ужаснее, заявление А. К. Кузнецова, участника убийства. На склоне лет (он умер в 1928 г.) Кузнецов писал: «Несмотря на то что Нечаевым было поругано и затоптано то, чему я поклонялся, несмотря на то, что он своей тактикой причинил огромные нравственные страдания, я все же искренне преклоняюсь перед Нечаевым как революционером». Геркулесовы столпы всепрощения? Или уже море тьмы, которое открывалось древним за геркулесовыми столпами? Странная (мягко выражаясь) логика, позволяющая усматривать в убийстве трагедию убийцы, а не трагедию убитого.

Ну а женевские эмигранты знать не знали Ивана Иванова. Знали одно — предатель. Не восторгаясь Нечаевым, они все же испытывали тайную оторопь перед тем, кто не устрашился «отворить» кровь. Право, и в этой оторопи чуется нечто близкое восторгу перед «сильной личностью».

Огареву же с Бакуниным важно было то, что «тигренок» в столь краткий срок создал и Комитет, и организацию. Уверенность в том подкрепляли газеты — и русские, и иностранные. Особенно последние: во всех университетах России возникли тайные общества; в лесах притаились отряды разбойников, готовых к действию; в империи началось движение, цель которого уничтожение самодержавия и «создание самостоятельного коммунистически организованного общества»; Бакунин — вождь, Нечаев — разыскивается, за его обнаружение и арест обещано крупное вознаграждение.

Задолго до знакомства с Нечаевым Бакунин подчеркнул: «Мы не абстрактные революционеры… а русские, живущие только для России и ощущающие потребность в беспрестанных свежих сношениях с живою, деятельною Россиею, без которой мы давно бы выдохлись».

Как было не обнимать Нечаева? Правнук и внук крепостных — уже это одно излучало неотразимо пленительное обаяние. Огарев с Бакуниным наверняка согласились бы с Львом Толстым, сказавшим (в 1863 году), что «в поколениях работников лежит и больше силы, и больше сознания правды и добра, чем в поколениях баронов, банкиров и профессоров».

Глядя на Нечаева как на деятельного и живого представителя молодой России, «неабстрактные революционеры» долго не могли взять в толк, что нечаевский Комитет всегда был абстракцией, а нечаевская «Народная расправа», и прежде-то немногочисленная, стала абстракцией. Лучше всех знал это сам Нечаев. Но именно он ни за что не признался бы в этом.

Зато журнал «Народная расправа» фикцией не был. Первый номер Бакунин с Нечаевым выдали в свет прошлым летом; второй — теперь, зимой семидесятого. И приложили арестную хронику. Весной того же семидесятого Нечаев ударил в «Колокол», зазвучавший хотя и не по-герценовски, но с участием Огарева.

Дорожа Бакуниным, Нечаев держался бдительно. И, едва обнаружив «поползновения» лопатинского кружка, тотчас ощетинился. Он взял перо и бланк с грифом «Бюро иностранных агентов русского революционного общества „Народная расправа“». И настрочил:

«Русскому студенту Любавину, живущему в Гейдельберге.

Милостивый государь! По поручению Бюро я имею честь написать вам следующее. Мы получили из России от Комитета бумагу, касающуюся, между прочим, и вас. Вот места, которые к вам относятся: „До сведения Комитета дошло, что некоторые из живущих за границей баричей, либеральных дилетантов, начинают эксплуатировать силы и знания людей известного направления, пользуясь их стесненным экономическим положением. Дорогие личности, обремененные черной работой от дилетантов-кулаков, лишаются возможности работать для освобождения человечества. Между прочим, некто Любавин завербовал известного Бакунина для работы над переводом книги Маркса и, как истинный кулак-буржуа, пользуясь его финансовой безвыходностью, дал ему задаток и в силу оного взял обязательство не оставлять работу до окончания. Таким образом, по милости этого барича Любавина, радеющего о русском просвещении чужими руками, Бакунин лишен возможности принять участие в настоящем горячем русском народном деле, где участие его незаменимо. Насколько такое отношение Любавина и ему подобных к делу народной свободы и его работникам отвратительно, буржуазно и безнравственно, и как мало оно разнится от полицейских штук — очевидно для всякого немерзавца…“

Закрыв кавычки, то есть перестав цитировать самого себя, Нечаев говорит уже от имени Комитета, то бишь опять же от своего имени:

„Комитет предписывает заграничному Бюро объявить Любавину: 1) что если он и ему подобные тунеядцы считают перевод Маркса в данное время полезным для России, то пусть посвящают на оный свои собственные силенки, вместо того чтобы изучать химию и готовить себе жирное профессорское место; 2) чтобы он (Любавин) немедленно уведомил Бакунина, что освобождает его от всякого нравственного обязательства продолжать переводы, вследствие требования русского революционного Комитета“.

И заключил как налетчик: в противном случае, месье, мы обратимся „к вам вторично путем менее цивилизованным“.

Могут сказать: Нечаев действовал искренне. От такой искренности, как и от подобной праведности, шибает пыточным застенком. О чем и дал ясно понять человек, умевший пользоваться не только средствами почтовой связи. Могут спросить: знал ли Бакунин об этом письме? Ответим: впоследствии утверждал — нет, не знал.

Проясним ситуацию.

Читатель, вероятно, еще не забыл, как весною шестьдесят девятого наведывался в Женеву друг Лопатина, Михаил Негрескул. Он пытался объяснить Огареву и Бакунину, что это за личность, Сергей Нечаев. От Негрескула отмахнулись как от докучливого доктринера. Но его деловое посредничество Бакунин принял.

Без труда догадавшись о безденежье Бакунина, надо сказать, хронически тяжком, и не забыв питерские разговоры в „лопатинском круге“ о крайней необходимости русского перевода „Капитала“, Негрескул немедленно списался с Любавиным, находившимся тогда в Петербурге. Любавин снесся с издателем Поляковым. Поляков объявил: тысяча двести за все, триста рублей вперед. Задаток был прислан через Любавина.

Однако дело с переводом не заладилось. Об этом Бакунин не раз упоминал в своей переписке. Приходят на память сетования Герцена, который в свое время тоже предлагал Бакунину литературную работу: „Или он откажется, или не сдержит слова“.

Любавин, получив грозную директиву за номером и на бланке, опротестовал ее письмом к Бакунину. Тот лучше выдумать не мог, как надуться: вы, сударь, грубите, посему от перевода отказываюсь, аванс верну.

Инцидент, однако, не был исчерпан. Повисев черной тучей, он слился с другой, еще более мрачной, и этот грозовой фронт быстро двинулся в сторону Женевы.

11

В Женеву приехал Лопатин.

Один последователь Нечаева как-то изрек, сопроводив свое замечание небрежным жестом: у старых революционеров есть только одно „достоинство“ — то, что они старые. Лопатин так не думал. Он думал как Герцен.

Об Огареве, больном, страдающем запоями, Герцен говорил: Николай Платонович разрушил себя, „но остатки грандиозны“. О Бакунине, с которым нередко и далеко расходился, говорил: „Слишком крупен, чтобы о нем судить бесцеремонно“. И предупреждал молодых: не полагайтесь на то, что каждое новое поколение лучше предыдущего.

Лопатин вовсе не намеревался бить стекла. Единственное, чего он желал, и желал страстно, — так это изобличить Нечаева. По твердому убеждению Лопатина, нечаевские „катехизисные“ построения, нечаевское „дело“ были явлением глубоким и страшным, как омут. Омут следовало обозначить на штурманской карте освободительного движения. Близ омута надо было выставить сигнальный, предупреждающий, негасимый огонь.

Но все это требовало борьбы с теми, кто был трепетно дорог Лопатину. Часто повторяют: „…истина дороже“. И еще чаще: истиной поступаются. Лопатин не поступился.

Взламывая хронологию и опережая ход событий, сообщим читателю два факта. Они ярче, весомее долгих рассуждений о благородстве души Лопатина.

Много лет спустя, когда уж Бакунин давным-давно был погребен на чужбине, Герман Александрович поехал в Тверскую губернию, в Прямухино, в родовое бакунинское гнездо, о котором Бакунин с такой щемящей печалью думал на закате своих дней. Лопатин побывал в старом доме, постоял на берегу речки Осуги — поклонился давнему недоброжелателю, о котором никогда не судил „бесцеремонно“.

В том же девятьсот тринадцатом году Лопатин прочитал мемуары Г. Н. Вырубова. Лопатин знавал, но не уважал этого философа. Его воспоминания „взбесили“ Германа Александровича, в особенности „гнусные клеветы по адресу Нечаева“.

Берем журнал „Вестник Европы“, находим: Нечаев „ловкий шарлатан, чрезвычайно низкой нравственности“. Гм, это, что ли? Разве Лопатин думал иначе? На той же странице: Нечаев „эксплуатировал революцию для своих личных целей“. И опять недоумеваем…

Но, может быть, Герман Александрович предполагал в натуре Нечаева нечто от Макиавелли? Не в нарицательном смысле, какой возникает из расхожего понятия „макиавеллизм“, а может быть, имел в виду внутренние диссонансы, мучившие средневекового политика и мыслителя при столкновении светлой цели (справедливость, благо народа) со средствами, избранными для ее достижения.

Так иль не так, но старик Лопатин ничуть не обрадовался уничижению своего давнего противника.

Все это, однако, спустя полвека, а тогда, в мае 1870 г., в Женеве, молодой Лопатин бурно атаковал и Нечаева, и Бакунина с Огаревым. Сражаясь с Нечаевым, сражался за нечаевцев: оглянитесь и задумайтесь. Сражаясь с Бакуниным и Огаревым, сражался за Бакунина и Огарева: да отверзятся ваши очи.

На женевских встречах и сходках Лопатин как в штыки ходил. Позднее он сам о себе писал, что не робеет аудитории, будучи убежденным в необходимости высказаться: „Тогда я весь — огонь и натиск“. Именно таким и был Герман Лопатин в Женеве.

Нечаев бежал из Петропавловской крепости? Невозможность физическая! Нечаев выбросил из тюремной кареты записку с боевым призывом к студентам? Ложь! Записка была написана вовсе не под арестом! Письмо Любавину? Тот же подлый прием, что и объявление шпионом несчастного Ивана Иванова! Нечаев создал мощную организацию? Обман! Нечаев возглавил Комитет? Никакого Комитета не было! Иван Иванов предатель? Нет, революционер, убитый революционерами по наущению Нечаева!

И подвел итог: реальный Нечаев создал легендарного Нечаева. Все это было бы смешно, когда бы не было так гнусно.

Еще до очного знакомства с Марксом Лопатин стоял на той же, что и он, этической позиции: отвращение ко всякому культу личности, ко всему, что содействует суеверному преклонению перед авторитетами[68]. В сущности, именно Лопатин дал материал для оценок Нечаева и нечаевщины. Тех оценок, что столь логически и столь эмоционально Маркс и Энгельс изложили в докладе конгрессу Интернационала — „Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество Рабочих“[69].

В этом докладе был приведен текст „Катехизиса революционера“. Анализируя „Катехизис“, Маркс и Энгельс, в частности, указывали: если принять такие основания для будущего общества, то будущее общество далеко превзойдет Парагвай преподобных отцов иезуитов. Имелось в виду теократическое государство, существовавшее в XVI–XVII вв. По словам осведомленного путешественника, оно обрекало индейцев на рабский труд.

Возвращаясь к Лопатину, прибавим следующее.

Спустя десятилетия, отжив долгие годы в шлиссельбургском застенке, Лопатин приехал в Париж. Там он не без труда разыскал часть своего архива. Вернувшись в Россию, сетовал: жаль, что оставил во Франции свою „переписку с Бакуниным по известному пресловутому делу“. Понятно: по делу Нечаева. Сравнительно недавно некоторые письма обнаружены в фондах отдела „Славика“ Парижской национальной библиотеки — в бумагах старшей дочери Герцена, Наталии Александровны, с которой Лопатин был в молодости дружен.

Все ясно? Нет, не все. Ведь Лопатин, насколько нам известно, после Шлиссельбурга, так и не встретился с Н. А. Герцен, хотя в записной книжке Германа Александровича и отмечен ее адрес. И потому это еще вопрос, исчерпана ли библиотечной находкой переписка Лопатина с Бакуниным…

Борьба по „пресловутому делу“ была особенно острой не с Огаревым, а именно с Бакуниным. Ветеран не желал признавать поражение, нанесенное новобранцем? Да, но такое объяснение лежит на поверхности. Попробуем нащупать причины глубинные.

12

Герцен говорил о Бакунине: „Его былое дает ему право на исключение, но, может, было бы лучше не пользоваться им“.

Последуем совету Герцена.

В былом Бакунина были баррикады, австрийские и саксонские тюрьмы, ожидание смертной казни, крепости Петропавловская и Шлиссельбургская.

Былое — было, были и думы: обширная „Исповедь“, адресованная из равелина Николаю Первому, плюс прошения, адресованные из каземата Александру Второму.

„Исповедь“ мечена царским карандашом; пометки большей частью одобрительные. Николай сказал: Бакунин „умный и хороший малый, но опасный человек… Его надобно держать взаперти“.

„Опасного человека“ держали три года в Алексеевском равелине и столько же на острове в истоке Невы — там, в Шлиссельбурге, он перенес жесточайшую цингу, всех зубов лишился. Но „хорошего малого“, автора „Исповеди“, взыскивали милостями: ни в равелине, ни в Шлиссельбурге никому от века не давали свиданий; Бакунину давали, и притом продолжительные. Вот соузник его, польский патриот Валериан Лукасинский, тот не был „хорошим малым“, сидел в Светличной башне почти сорок лет. Цари сменялись, Лукасинский оставался в крепости, где и скончался. А Бакунина вскоре после воцарения Александра II отправили в Сибирь. Не в рудники — на поселение, и не в улусе, а в городах. И разрешили навестить проездом родовое гнездо Прямухино в Тверской губернии.

Из Сибири Бакунин писал в Лондон — Герцену. Упомянул и о своей равелинной исповеди. Именно упомянул: „Я подумал немного и размыслил, что перед jure[70], при открытом судопроизводстве, я должен бы был выдержать роль до конца, но что в четырех стенах, во власти медведя, я мог без стыда смягчить формы…“ И далее: мол, исповедь была написана „очень твердо и смело“.

Если смелостью считать хулу на Запад вообще, на немцев в частности, то смелость была. Если твердостью считать призыв к русскому царю возглавить славянство, то и твердость была. И еще смелость: „Буду говорить перед Вами, как бы говорил перед самим богом, которого нельзя обмануть ни лестью, ни ложью“. И еще твердость: „Потеряв право называть себя верноподанным Вашего Императорского Величества, подписываюсь от искреннего сердца кающийся грешник Михаил Бакунин“.

Вот какие пассажи отречения от своего былого обернул он ватой „смягченных форм“. И это тот, над ликом которого Блок начертал одно слово: „Огонь“?!

Десятилетия „Исповедь“ Бакунина хранилась в особом пакете в кабинетном шкапу шефа жандармов. После революции, в самом начале двадцатых годов, она была опубликована.

Тотчас на память — пушкинское: „Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы, — иначе“.

Даже не будучи постным моралистом, не очень-то охотно приемлешь это — „иначе“. Но сейчас не о том. Читая „Исповедь“, отнюдь не все злорадно хихикали. Нет, одни усматривали в „Исповеди“ очнувшееся в душе автора ее дворянское смирение перед первым дворянином империи. Другие — исповедь, но без покаяния. Третьи — потрясающие, почти предсмертные эмоции узника, жаждущего жизни и борьбы. Четвертые — исповедальную прозу, не уступающую шедеврам Руссо и Толстого.

Если ж миновать оттенки, полутона, оговорки, то черное и красное обозначилось так: бакунинская „Исповедь“ — измена революции и самому себе; „Исповедь“ — военная хитрость, дабы вырваться из крепости в Сибирь, а из Сибири бежать в Европу и продолжить борьбу с царизмом. На худой конец — компромисс. Примерно такой, о котором сказано у Салтыкова-Щедрина: где-нибудь в уголку, где-нибудь втихомолку испросить на коленках прощение и получить за это возможность исподволь, но неотразимо напакостить врагу.

Допустим. Но если ты пакостишь врагу, то и враг пакостит тебе. Бакунин бежал, Бакунин „пакостил“. А враг, располагая такой уничижительной для репутации Бакунина „Исповедью“, враг помалкивал. Опубликуй царское правительство „Исповедь“, и ее автор потерял бы всякий кредит в революционной среде. Нет, не опубликовало. Почему, в чем причина? Откровенно говоря, не знаем, хотя вроде бы публикация и готовилась.

Не согласиться ли с версией одного французского историка? Дескать, царское правительство молчало о бакунинской измене революции, чтобы помочь ему изнутри взорвать революцию. Однако царское правительство не отличалось ни столь изощренным хитроумием, ни столь тонкой осведомленностью о разногласиях Маркса и Энгельса с Бакуниным. А последний мог быть кем угодно, но только не диверсантом-двурушником, засланным иностранной разведкой в пролетарский стан. Историку недостало чувства историзма, он мыслил категориями совсем иной эпохи.

После „Исповеди“ Бакунин прожил четверть века. Мы уже говорили: он эластично упомянул об „Исповеди“ в своем иркутском письме к Герцену. Исповедь Руссо, по замечанию Лермонтова, имела „уже тот недостаток, что он читал ее своим друзьям“; исповедь Бакунина этого недостатка не имела. Зато его переписка с друзьями наводит на некоторые размышления и по поводу „Исповеди“. Останавливаешься на строках, адресованных Огареву (как раз в те ноябрьские дни шестьдесят девятого года, когда Нечаев, обладатель бакунинского мандата, решал участь Ивана Иванова). Бакунин пишет Огареву: „Ты, мой друг, напрасно предаешься унынию и, ковыряя в своей душе, находишь в себе разные гадости. Нет сомнения, что всякий без исключения, кто захочет в себе ковырять таким образом, найдет много неприличного“.

„Без исключения“ подчеркнуто Бакуниным. Великодушие? Не грусти, мол, Николай Платоныч, все мы, брат, грешные люди. А может, глухое признание „неприличия“ и „гадостей“ в собственной душе»?[71]

13

Огромно и бурно это послание, ревет водопадом. Бакунин писал не отрываясь, писал тотчас вслед за встречами с Лопатиным. Не заботился о композиционной стройности. Не перемарывал. Спокойствия не было. Но «любезного друга» просил спокойно обдумать «свое и наше, общее положение».

Что же следовало обдумать Нечаеву?

Выворотим капитальное, из капитального — противоречивое.

Признавая программную солидарность с Нечаевым, Бакунин порицает нечаевский иезуитизм, нечаевские инсинуации. Порицает, стало быть, средства. И это он, Бакунин, в борьбе готовый на все? Да, но только не тогда, когда это «все» оборачивается против Бакунина. «Вы обманули меня», — пишет он. Вы видели во мне «инвалида, советы и знания которого могут пригодиться, не более». «Вы смотрели на меня, как на опытное, на ¾ слепое орудие». Но он, Бакунин, убедился и до сих пор убежден: именно такие, как Нечаев, и представляют «единственное серьезное революционное дело в России». Какие «такие»? «Самоотверженные изуверы», объятые «высоким фанатизмом».

Словно забывая о Нечаеве, Бакунин вдохновенно всматривается в Революцию. Очаги общинных бунтов сливаются в единое всероссийское пламя, зарево сделает небо медным, твердь — железной, и тогда осуществится святая мечта, живущая в коллективном сердце каждой мужицкой общины, — захват не только помещичьей земли, но и «крестьянско-кулацкой». (Заметьте: и кулацкой, полагает Бакунин.)

Но он, Бакунин, не уповает теперь на близость всероссийского мятежа. И, возвращаясь к мысли о заговоре, подобном «Народной расправе», признает: нужна «продолжительная и терпеливая подземная работа по примеру Ваших (т. е. Нечаева. — Ю. Д.) друзей отцов иезуитов». Хитрости и обманы необходимы; опутывание врагов — тоже. А с друзьями — доверие и честность. (Не правда ли, вразумительные наставления для убийцы Ивана Иванова?) Имя убитого ни разу не упомянуто в длиннющем послании. Сказано: вы, Нечаев, увлеклись игрой в иезуитизм. И только.

Но есть и другие наставления: о дисциплине, о принципах подпольного общества. Принципы венчаются надеждой: вы создадите штаб революции из людей безусловной нравственности и безусловной преданности народу. Однако «чистоплотничать нечего», «кто хочет сохранить свою идеальную и девственную чистоту, тот оставайся в кабинете, мечтай, мысли, пиши рассуждения или стихи. Кто же хочет быть настоящим революционным деятелем в России, тот должен сбросить перчатки».

Не старается ли Бакунин перекричать самого себя? И еще кого-то другого? Нет, не Сергея Нечаева, «беспардонного» и «бесперчатного», а тех, кто не остался на кабинетном диване. Бакунин называет имя — имя Германа Лопатина. А-а-а, кричит Бакунин, я знаю, я знаю, нам не по пути, я знаю… Голос срывается, дрожит: да, было тяжко, невыразимо тяжко… Последняя поездка, пишет Бакунин Нечаеву, имея в виду поездку в Женеву (он жил в Локарно), последняя поездка «совершенно потрясла мою веру в честность, правдивость вашего слова».

Далее — про Лопатина:

«Он торжествовал, Вы перед ним пасовали. Я не могу Вам выразить, мой милый друг, как мне было тяжело за Вас и за самого себя. Я не мог более сомневаться в истине слов Лопатина. Значит, Вы нам систематически лгали. Значит, все Ваше дело прониклось протухшею ложью, было основано на песке. Значит, Ваш Комитет — это Вы, по крайней мере на три четверти, с хвостом, состоящим из двух, 3–4 человек, Вам подчиненных или действующих, по крайней мере, под Вашим преобладающим влиянием. Значит, все дело, которому Вы так всецело отдали свою жизнь, лопнуло, рассеялось как дым вследствие ложного, глупого направления, вследствие Вашей иезуитской системы, развратившей Вас самих и еще больше — ваших друзей. Я Вас глубоко любил и до сих пор люблю, Нечаев, я крепко, слишком крепко в Вас верил, и видеть Вас в таком положении, в таком унижении перед говоруном Лопатиным было для меня невыразимо горько».

И еще: «Лопатин удивляется, что я Вам поверил, и в учтивой форме выводит из этого факта заключение, не совсем выгодное для моих умственных способностей. Он прав, в этом случае я оказался круглым дураком. Но он судил бы обо мне не так строго, если бы он знал, как глубоко, как страстно, как нежно я Вас любил и Вам верил!»

И раскат грома:

«Всего этого довольно, Нечаев, — старые отношения и взаимные обязательства наши кончились. Вы сами разрушили их… Итак, я объявляю Вам решительно, что все до сих пор прочные отношения мои с Вами и с вашим делом разорваны».

Казалось бы, и точка?

«Но, разрывая их, — продолжает Бакунин, — я предлагаю Вам новые отношения на иных основаниях». Эту строку Бакунин подчеркивает. Потом пишет: «Лопатин, не знающий Вас так, как я Вас знаю, удивился бы такому предложению с моей стороны, после всего, что между нами случилось».

«Иные основания» он разбил надвое: личные и общие.

Личные касались отношений Нечаева с теми или другими эмигрантами; сверх того, Бакунин настаивал на том, чтобы Нечаев прекратил «опутывание» друзей Лопатина — Даниельсона и Любавина.

Общие «основания» насчитывали девять пунктов. Важнейшим был второй: «Вы извергнете из вашей организации (надо понимать: будущей. — Ю. Д.) всякое применение полицейско-иезуитской системы, довольствуясь ее применять (так в тексте. — Ю. Д.), и только в мере самой строгой практической необходимости, а главное — разума, только в отношениях к правительству и ко враждебным партиям».

Бакунин, неисправимый бакунист, заговорщик-романтик, требовал от Нечаева, неисправимого нечаевца, заговорщика-реалиста, невозможного: перестать быть самим собою.

Заканчивая разговор о Бакунине, хотелось бы привлечь внимание к интересному и глубокому наблюдению философа Э. Ю. Соловьева. По его мнению (на наш взгляд, убедительному), нечаевская история оказалась весьма существенным событием в биографии Бакунина: началась полоса «запоздалого, творчески непродуктивного раскаяния». Кризис завершился духовным упадком. «Жизнь Бакунина не просто поучительна, — пишет Э. Ю. Соловьев, — она исторически симптоматична: в ней как бы уже проиграна общественная судьба анархистского, бунтарски-революционного мировоззрения. И марксистски грамотная биография Бакунина, попади она в руки молодого приверженца современного левого радикализма, может сделать для его нравственно-политического воспитания не меньше, чем систематическая критика левацких идей и доктрин»[72].

14

На компромиссы идти Нечаев умел (пробовал стакнуться с Лопатиным), подчиняться — не умел. И Бакунин вскоре порвал со своим «тигренком». Да и то сказать, старичок-то был отыгранной картой. Если в чем-то Нечаев и нуждался, так это в безопасности.

Как раз в мае 1870 г., когда начались сражения с Лопатиным, Нечаев имел случай убедиться, сколь настойчиво разыскивают его царские агенты и швейцарские полицейские, — был арестован один из русских эмигрантов, потом его выпустили: извините, приняли вас за уголовного преступника Нечаева.

Петербургские власти вовсе не горели нетерпением покарать Нечаева за убийство Ивана Иванова. Нет, бери, что называется, выше. Программа «Народной расправы», ставшая известной после ареста нечаевцев, предрекала особам царствующего дома, как и особам первого класса, казнь «мучительную, торжественную перед лицом всего освобожденного черного люда, на развалинах государства». Отсюда понятна персональная заинтересованность в аресте Нечаева. И тут уж сил не жалели ни глава Третьего отделения и корпуса жандармов граф Шувалов, ни заведующий агентурой Филлипеус, ни Роман, бывший боевой офицер, а затем удачливый шпион, осевший в Швейцарии, ни полковник Никифораки, тот самый, что в свое время допрашивал Лопатина.

Нечаев скрывался. Его прятали друзья Бакунина. Но темперамент Нечаева не принимал покоя. Ему были необходимы новые люди, новые связи, новые, как тогда говорили, конспирации, поездки нужны были, города и встречи.

Был он и в Лондоне. Там жил тогда его заклятый враг — Лопатин. Судьба свела их на берегу Темзы, но не свела лицом к лицу. Да и зачем? Вряд ли Нечаев и Лопатин нуждались в обмене новостями. «В последнее время я получил из России, — писал Герман Лопатин старшей дочери Герцена, — показания некоторых из товарищей Нечаева и признания, сделанные друзьям некоторыми из соучастников его в убийстве Иванова. Эти признания бросают еще более мрачную тень на все это печальное дело».

Потом Нечаев приехал в Париж. Приехал не позднее сентября 1870 г. Позднее не попал бы — прусские войска осадили Париж: шла франко-прусская война.

В Париже он жил на рабочей окраине Бельвиль. В том самом предместье, где собирали деньги на артиллерию, из-за которой позже возник конфликт, положивший, в сущности, начало Коммуне. Там, в Бельвиле, Нечаев дружил с будущим коммунаром Бриссаком.

Историки русской журналистики не сопоставили Нечаева с безымянным автором «Сцен из жизни в осажденном Париже», опубликованных в ежедневной газете «Неделя». Между тем в мемуарах современников упоминается о сотрудничестве Нечаева в этом радикальном издании. Посредником между ним и редакцией был, очевидно, его земляк и товарищ Ф. Д. Нефедов; он печатался в «Неделе» под псевдонимом Н. Оврагов.

В январе 1871 г. воюющие стороны заключили перемирие. Многие парижане, натерпевшись голода, потянулись в деревни. Нечаев пешком ушел из Парижа. У него был документ на имя серба Стефана Гражданова, и он благополучно миновал прусские контрольные пункты[73].

Некоторое время спустя «Стефан Гражданов» обосновался в Швейцарии, в Цюрихе. Революционер, близкий Лопатину, писал, что Нечаев «еще находит честную молодежь, соблазняющуюся его фокусами».

В 1872 г. в Цюрих прибыл осанистый господин в отлично сшитом сюртуке-визитке и модном «умеренно высоком» цилиндре. Не полюбовавшись на Альпы, майор Николич-Сербоградский имел рандеву с Адольфом Стемпковским.

Без малого десять лет назад этот не первой молодости человек, одетый с той бедностью, которую называют опрятной, участвовал в польском восстании. Разгром восстания выбросил Стемпковского на берега Женевского озера, а потом и Цюрихского. Обремененный семейством, он пробавлялся изготовлением уличных вывесок и бедствовал, пока не был завербован Третьим отделением.

Почти ни один агент не объясняет свое сотрудничество материальными выгодами, и Стемпковский заявил петербургскому начальству, что им движет горячее желание заслужить помилование и вновь увидеть милую Варшаву. Может, и вправду ностальгия, но в тоске по родине изнывали многие бывшие повстанцы, однако стемпковскими не были.

С приездом Николича-Сербоградского, адъютанта шефа жандармов, Стемпковскому выпал билет убить двух зайцев: получить и амнистию, и куш в пять тысяч золотом.

Стемпковский познакомился с Нечаевым недавно… Крайне нуждаясь, тот просил работенку по части изготовления вывесок — пригодились бы навыки, приобретенные еще в селе Иванове. Стемпковский приискивал. И потому мог в любой день повидаться с Нечаевым. Правда и то, что через Стемпковского Нечаев налаживал связи с польскими революционерами.

Так вот, Стемпковский назначил Нечаеву свидание. Они потолковали и разошлись. А неподалеку, опираясь на трость, разглядывал витрину осанистый господин. Он опознал Нечаева: фотографию Нечаева майор держал при себе.

Не мешкая Николич нанес визит шефу цюрихской полиции. Обходительный г-н Пффенингер, предупрежденный президентом республики, обещал помощь «живой силой». На другой день в распоряжение Николича поступили майор Нетцли и восемь дюжих жандармов.

На исходе шестьдесят девятого года Нечаев заманил Иванова в лес Петровского-Разумовского. В августе семьдесят второго года Стемпковский заманил Нечаева в пригородную харчевню. Переодетые в штатское полицейские дежурили на тихой улочке; другие расположились в саду, рядом с харчевней.

Стемпковский пришел в начале второго. Жандармский вахмистр (конечно, в цивильном) сидел за одним из столиков, посасывая толстую сигару. Ровно в два явился Нечаев. Загасив сигару, поднялся щекастый, хорошо откормленный мужчина и попросил Нечаева выйти «на два слова». Нечаев быстро взглянул на Стемпковского, тот неопределенно, но спокойно пожал плечами.

Мгновение спустя из сада послышался яростный крик Нечаева. Еще мгновение — и его руки были скручены цепью. Выхватить револьвер он не успел.

Арестованного доставили на гауптвахту. Там уже был начальник цюрихской полиции. Николич-Сербоградский шепнул ему, чтобы он следил за выражением лица арестованного, и произнес громко:

— Здравствуйте, господин Нечаев, наконец-то я имею случай ближе с вами познакомиться.

До этой минуты Нечаев надеялся на ошибку. В ту минуту понял, что будет выдан царскому правительству.

В архиве Третьего отделения есть документация почти коммерческая: «О расходах по доставлению Нечаева» — восемнадцать тысяч рублей золотом ухлопали на арест и препровождение Нечаева в Россию соединенными усилиями полиций цюрихской, баварской, прусской и русской. Из других документов ясно участие в этом деле чинов дипломатической службы[74].

Судили Нечаева в Москве.

Подсудимый не признал правомочности суда. И не признал себя уголовным преступником. Снисхождения не просил. Выкрикнул громогласно: «Долой деспотизм!»

Его приговорили к двадцатилетней каторге. Император повелел навсегда заточить Нечаева в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.

15

Его десятилетнее мужество в стенах каземата — пример невероятной стойкости духа. Он не только держался несгибаемо, но — случай уникальный — подчинил себе отборную стражу и готовился к побегу.

Покоряющая мощь Нечаева объяснялась не одним лишь гипнотическим взглядом, а «гипнотическими» убеждениями: он был упорным и страстным пропагандистом. День за днем точил сердца своих стражников. Внушал, что «страдает безвинно, за правду, за них, мужиков, и их отцов», что «такие же люди, как он, произведут переворот», что «его сообщники отберут землю от помещиков и разделят поровну между крестьянами, фабрики же и заводы станут принадлежать рабочим».

С помощью солдат равелинной стражи узник связался с петербургским подпольем. Казалось бы, ему только и думать, что о собственном спасении, о себе, о своей ужасной участи. Вряд ли даже самый непримиримый противник Нечаева попрекнул бы его за подобный «эгоизм». Так нет — опять поразительное свойство натуры! — он озабочен практическим, повседневным революционным делом, которое продолжается за стенами крепости.

В шифрованной записке, изъятой в 1881 г. у Софьи Перовской, Нечаев писал: «Кузнецов и Бызов порядочные сапожники; следовательно, они могут для виду заниматься починками сапогов рабочих по краю Питера, близ фабрик и заводов. В их квартире могут проживать под видом рабочих и другие лица; к ним могут ходить нижние чины местной (Петропавловской крепости. — Ю. Д.) команды. Колыбина можно сделать целовальником в небольшом кабачке, который был бы притоном (тогда еще не говорили — „явкой“, — Ю. Д.) революционеров в рабочем квартале на окраине Питера. Тот, кто приобретет на них влияние, может вести их куда хочет, они будут дорогими помощниками в самых отважных предприятиях. К ним же надо присоединить и Орехова (Пахома), который первый с вами познакомился».

Такие же записки узника были обнаружены и у арестованного Андрея Желябова. Кстати сказать, в одной из них Нечаев указывал, как на человека верного, на своего друга-земляка писателя Ф. Д. Нефедова.

Однако Нечаев не был бы Нечаевым, если бы он оставил за воротами Петропавловской крепости свою неискоренимую приверженность к мистификациям и моральному террору. Покоряя равелинную стражу, Нечаев вроде бы вскользь, но настойчиво внушал солдатам, что за него, Нечаева, горой стоит наследник престола и, стало быть, всем, кто помогает ему, узнику номер пять, воздастся сторицей при воцарении наследника. И одновременно стращал: вот-де вы, солдатушки-ребятушки, приносите мне записки с воли, приносите газеты, это похвально, это хорошо, а попробуйте-ка теперь меня ослушаться — тотчас сообщу коменданту, какие вы мне доброхоты, ну, и сами понимаете, конец вам, амба.

Из Алексеевского равелина, этой крепости внутри крепости, никто никогда не бежал. (Впрочем, из самой Петропавловки тоже.) Нечаеву, надо полагать, удалось бы невероятное. Его выдал другой узник, Л. Мирский. Нечаев посвятил его в свои планы, а Мирский, желая подслужиться к жандармам и получить некоторые льготы, открыл все карты.

Солдат караульной команды судил военный суд. Три унтер-офицера и девятнадцать рядовых попали на несколько лет в штрафные батальоны, потом — в сибирскую ссылку.

Никто из осужденных не поминал Нечаева лихом. Нечаев, читаем в мемуарах, «точно околдовал их, так беззаветно были они ему преданы. Ни один из них не горевал о своей участи; напротив, они говорили, что и сейчас готовы за него идти в огонь и воду».

Что это — «святая простота»? Всепрощение, якобы свойственное народной душе? А не вернее ли так: готовность идти в огонь и воду не за него, а за ним?

В. Г. Короленко называл Нечаева железным человеком, циником и революционным обманщиком. В якутской ссылке Владимир Галактионович беседовал с солдатом-нечаевцем. Отметил: тот рассказывал о лукавстве Нечаева. Лукавстве! Чуткий Короленко не написал — рассказывал-де о нечаевской лжи, нечаевских мистификациях и т. п. Нет, что слышал, то и написал[75].

Суть не в снисходительности или всепрощении, ибо в голосе рассказчика звучала «горечь одураченного». Суть в отношении к нечаевским экивокам. Оно сродни отношению пугачевцев к Пугачеву: ладно, батюшка, за тебя — царевич, кем ты ни назовись, лишь бы дело сделать, мужицкий мир вызволить… Солдатское лукавство, так сказать, встречное, ответное. А нечаевское — от «лукавина», как нарекли в народе «беса-соблазнителя».

Было бы несправедливо не упомянуть, что «бес-соблазнитель» до последнего часа искренне верил — я мог бы, я сумел бы привести соблазняемых к благоденствию.

Он умер в каземате. Умер 21 ноября 1883 года.

Литературовед Ю. Ф. Карякин обратил внимание на совпадение дат: смерть настигла Нечаева в двадцать первый день ноября, как и убитого им Ивана Иванова.

16

Даты совпали случайно.

Не случайна была смерть Петра Успенского, участника «Народной расправы».

Верный «Катехизису революционера», он на суде тщательно обосновывал необходимость устранения Ивана Иванова.

— Мы понимали очень хорошо, — говорил Успенский, — какая громадная сила находится перед нами и как ничтожны те средства, которые мы могли противопоставить ей. Чем же мы могли заменить эти недостающие средства, как не нашей преданностью, нашей волей и нашим единодушием? Зная, как много прежние общества теряли от игры личных самолюбий, от разных дрязг, имевших в них место, мы старались скорее умалить собственную личность, чем дать повод думать, что мы свое «я» ставим выше общего дела. Иванов ничего этого не понимал. Господин прокурор говорит, что я посовестился бросить тень на Иванова. Совершенно справедливо. Мне было бы чрезвычайно неловко говорить дурно о человеке, который уже мертв и не может защищаться. Но я вынужден высказать о нем свое мнение, и уж конечно, я не стану идеализировать его, я не выдам похвального листа его ограниченности, не поставлю на пьедестал и не поклонюсь его тупости… Да, он был человек тупой и ограниченный. Не Нечаев к нему относился враждебно, а он к Нечаеву. Он никак не мог переварить мысли, зачем нужно повиноваться, когда приличнее самому повелевать. Вам говорят: «Он защищал свободу личности». Из чего это видно? Не из того ли, что он хотел устроить свое общество, но на тех же самых правилах, то есть на правилах безусловного подчинения ему? Вам говорят: «Он был искренний демократ». Не потому ли, что он свое самолюбие ставил выше общего дела? «Он был бедняк», «он не ел по целым дням горячего». Может быть. Но что же это чисто внешнее обстоятельство прибавляет к его нравственным качествам? Я имел возможность быть убежденным, что Иванов, не ставивший ни в грош общество, когда затрагивалось его самолюбие, мог легко, под влиянием своего несчастного, раздражительного характера, предать все это дело в руки правительства…

По прибытии в забайкальский острог Успенский поначалу сильно затосковал. Не то чтобы смирился со своей участью, а словно бы одеревенел. Но вот протекло две трети срока, протекло десять лет — и Петр Гаврилович ожил. Теперь уж, казалось, он дотянет до воли, то есть до поселения за острожными палями, в поселке, где его ждали жена и сын.

И дотянул бы, если бы не происшествие восемьдесят первого года. В тот год каторжане, задумав побег, приступили к рытью подкопа.

В тюрьме Успенский держался несколько особняком. От побега отказался — незачем рисковать, когда «до звонка», до окончания срока, остается сравнительно недолго. Но как не помочь товарищам? Он работал в подкопе наравне с будущими беглецами.

И вдруг все прахом! Охрана обнаружила подкоп, дело сорвалось, острог затих, как в обмороке. Очнувшись, каторжане мрачно озирались: каждый подозревал другого, все искали измену, никто не допускал и мысли о случайном обнаружении подкопа. Хотя так и было.

Впоследствии заключенные не могли припомнить, кто первым произнес: «Предал Успенский». Помнили другое — инициатором был Игнатий Иванов. И еще мнилось как бы мистическое веяние: этот невысокий плечистый крепыш явился мстителем за своего однофамильца.

Киевский революционер Иванов был приговорен к повешению. Приговор заменили каторгой. Теперь он приговорил Успенского. О помиловании речь не заходила. Игнатий Иванов так же твердо уверовал в то, что Успенский мог предать, как сам Успенский верил в возможность предательства Ивана Иванова.

Была в остроге арестантская баня. Рубленая темная баня и в ней запечный угол. Когда-то Ивана Иванова заманили в глубь леса. Теперь Игнатий Иванов заманил в баню Успенского: надо, мол, потолковать секретно.

Успенского удавили. И уже бездыханного повесили. Расчет был прост — начальство не учинит дознания: явное, мол, самоубийство.

Так и вышло.

Потом, позже, заключенные судили и рядили. Одни утверждали: «Кошмарное преступление». Другие смягчали: «Кошмарное несчастье».

17

Еще при жизни Нечаева возникло что-то вроде мифа об его бессмертии. По крайней мере именно это можно вычитать в женевском издании журнала «Народная расправа». Речь шла не столько о бренной плоти Нечаева, сколько о духе нечаевщины.

В год ареста Нечаева юный Н. Морозов, будущий народоволец, поместил в рукописном журнале учеников 2-й московской гимназии хвалебную статью «Памяти нечаевцев».

Народник В. Дебагорий-Мокриевич, вспоминая молодость, писал: «Один из важных принципиальных вопросов, возбужденных у нас показаниями и объяснениями Успенского, которые он давал суду, в частности, по делу об убийстве Иванова, был вопрос о средствах, допустимых или недопустимых, для достижения известной цели; и хотя мы отрицательно отнеслись к мистификациям, практиковавшимся Нечаевым, так как, по нашему мнению, нельзя было обманывать товарищей по делу, но в вопросе об убийстве Иванова, после размышлений, мы пришли к другому заключению, именно: мы признали справедливым принцип: „Цель оправдывает средство“»[76].

В конце прошлого века двое отроков в гимназических шинельках надумали «поднять революцию во всей России». Они заподозрили в предательстве одного из своих товарищей и убили его[77]. Участник убийства Б. Еленский, встретившись уже на Сахалине с известным журналистом Власом Дорошевичем, так объяснил свой поступок: «Под влиянием мозгового увлечения». Дорошевич дал примечательную характеристику этого человека, так и чуешь нечаевское: способный, но как-то поверхностно, все быстро схватывает; считает себя гением, любит порисоваться всем, даже своим преступлением[78].

Достоевский как в воду глядел, предугадывая, что и честные, простодушные, успевающие в ученье мальчики могут обернуться нечаевцами. А публицист М. Драгоманов проницательно указывал на глубину и распространенность «болезни нечаевщины».

Сообщения о западных эпигонах Нечаева прожигают газетный лист, и мы знаем, каковы эти «мальчики» и каково их «мозговое увлечение». Они меняют личину, толкуют о революции и не зависят от революционной этики. Сокрушители «ветхой морали» каркают на кафедрах. Словно из канализационных люков выскакивают всяческие ультра. В итальянских «красных бригадах» зубрят «Катехизис бойца», модернизованный вариант «Катехизиса революционера»[79].

Дух нечаевщины не развеян.

И потому непреходящи смысл жизни и смысл борьбы людей той нравственной кладки, какая была у Германа Лопатина.

1983

К читателю

25 лет назад — на исходе 1960 года — вышел в свет первый сборник научно-художественной прозы «Пути в незнаемое». За четверть века выстроились на книжных полках почти два десятка томов этого издания. Из них и выбраны произведения, составившие эту книгу.

Первооснова этих произведений, как правило, документальна. Реальные искания реальных исследователей. Подлинные события. Невыдуманные конфликты. Невымышленные судьбы. А неизбежные в литературе авторские домыслы — всегда лишь доказуемо достоверные. Словом — правда жизни в науке и правда самой науки.

Волны людских надежд на науку, на свершения ученых переживают свои подъемы. Такой исторический подъем на рубеже 60-х годов и вызвал к жизни сборник «Пути в незнаемое». Подзаголовок «Писатели рассказывают о науке» содержал обещание литературы служить духовному сближению науки и людей. Это было нужно и важно.

Тогда впервые перекочевало из фантастики в повседневный обиход словосочетание «космические корабли». И другое небывалое словосочетание — «усилители интеллекта» — обернулось тогда реальностью в начальном поколении наших компьютеров. А первые шаги в расшифровке молекулярного кода наследственности… А первые чудеса лазерного луча и фантастический мир голографии… А первые рукотворные элементарные частицы на ускорителях… Всюду ощущалось, как властно разворачивается в современном мире научно-техническая революция.

Тот ее период четвертьвековой давности естественно вспомнить на нынешнем этапе ускорения научно-технического прогресса. Волна общественного внимания к свершениям науки — снова на подъеме. Можно с уверенностью сказать: подъем будет длительным и незатухающим. Перед научно-художественной литературой приоткрываются новые возможности. И сборникам «Пути в незнаемое» предстоит как бы второе рождение. Это так по смыслу и духу переживаемой нами эпохи.

Новые возможности — новые надежды — новые требования. Наука — процесс. Живой и многосторонний. И сегодня у нее сторон много, как никогда. К успехам науки ведут разветвленные дороги. И сегодня они более разветвленные, чем прежде. Давно было сказано: драма идей. Жизнь прибавляет: …и людей!

Она, эта удивительная драма познания, разыгрывается везде, где ищут новые тайны природы и новые возможности техники: от теоретических кафедр до заводских лабораторий, от институтских аудиторий до экспедиционных палаток. Равно — в гуманитарных науках и естествознании. Варианты подмостков этой драмы растут, как и усложняется ее действие — пути исследований. Но неизменно одно: всюду и непрерывно открывается перед глазами писателя поэзия поисков и свершений. Она открывается и в истории науки, и в нынешних ее бурных буднях.

Заветное стремление авторов «Путей в незнаемое» — чтобы эта поэзия прозвучала со страниц произведений: очерков и рассказов, публицистических эссе и мемуарных повествований, дневниковых записей и писем с дороги исканий…

Как-то Альберт Эйнштейн признался младшему другу Нильсу Бору, что учится у него «уменью вкладывать в научные занятия всю полноту чувств». В меру своих скромных сил писатели, пишущие о науке, стремятся вкладывать всю полноту чувств в свои произведения о науке и ее деятелях. Эту черту можно назвать психологической доминантой научно-художественной литературы. Хочется верить, что читатель ощутил ее на страницах этого тома «Избранного».

И впредь она будет усиливаться, будут расти попытки глубоко проникнуть в психологию научного поиска. Этим сборники «Пути в незнаемое» сослужат добрую службу науке и ее творцам, нынешним задачам ускорения научно-технического прогресса. Ведь осуществляют его каждодневно не роботы, а живые люди! И психологический климат в их деятельности — одна из главных составляющих успеха.

Может показаться, что в наше время станут короче и легче пути познания. Это заблуждение. Никакими пожеланиями (и никакими приказами) пути к научным истинам и техническим решениям не укоротить. Что в природе вещей. Их только можно и нужно теперь проходить быстрее! Это исторически необходимо. И как показывает жизнь — возможно! В истории советской науки есть знаменательные примеры. Вероятно, ярчайший из них — расщепление атома.

С ускорением возрастает и напряженность, больше драматизм научно-технических исканий. И это оборачивается порой непредсказуемыми результатами. Потому что сами поиски путей ускорения — это пути в незнаемое… Известно со школьной скамьи: только движение по инерции не требует усилий. А движение ускоренное и все ускоряющееся нуждается во все новых источниках, новых затратах энергии. Духовной энергии — не менее, чем вещественной. Искусство слова — один из таких духовных источников.

Научно-художественной литературе всегда было и есть что рассказать современникам. А завтра будет больше, чем когда бы то ни было.

С этим оптимистическим убеждением мы будем работать дальше. И хотим, чтобы наш читатель пожелал «Путям в незнаемое» счастливого пути!

Редколлегия

Декабрь 1985 г.

Содержание

I

Юрий Апенченко. Ночь на горе … 4

Дмитрий Сухарев. Красная трепанга … 34

Д. Данин. Годы сбывшихся надежд … 63

II

Борис Агапов. Взбирается разум … 114

Лев Разгон. Последний энциклопедист … 159

Карл Левитин. Лучший путь к человеку … 194

III

Артем Анфиногенов. Космики … 242

Ярослав Голованов. Архитектор в мире, где яблоки не падают … 296

Юрий Вебер. Черный хлеб науки … 317

Г. Башкирова. Эти три мушкетера … 356

Александр Русов. Сольфасоль … 408

Ф. Кривин. Поездка в Итарию … 459

Э. Дубровский. Изгнание из рая … 476

IV

Даниил Гранин. Повесть об одном ученом и одном императоре … 506

Борис Володин. «Родился я в городе Рязани…» … 532

В. Карцев. Одиночество в толпе портретов … 581

Анна Ливанова. О Ландау … 597

А. Гринчак. Изгнание Мефистофеля … 643

V

Н. Эйдельман. После 14 декабря … 690

А. Шаров. Слово … 736

Юрий Давыдов. Омут … 768

К читателю … 812

Примечания

1

От автора. Пилотируемые космические полеты остаются настолько особой и узкой сферой деятельности, что, когда читаешь о них, испытываешь невольный соблазн угадать, кто же скрывается за фигурой литературного героя. Сознавая это, хочу пояснить, что Командир и Бортинженер названы так потому, что конкретных прототипов не имеют; в то же время, десять лет посвятив корреспондентской работе в названной сфере, я не счел возможным пополнять список отряда космонавтов вымышленными фамилиями.

2

Историк Макс Джеммер уверяет, что Гейзенберг рассказывал в Клубе Капицы только о старой квантовой теории. Но это противоречит тому, что сам Гейзенберг говорил в 7-м интервью Томасу Куну (22 февраля 1963 года): «…меня попросили рассказать о моей новой работе, и я растолковывал ее во всех деталях»…

3

«Австрийское неряшество» (Шредингер начинал в Вене, где был приват-доцентом до 1919 года).

4

В 1975 году профессор Оге Бор удостоился Нобелевской премии за работы в области теории атомного ядра.

5

Кенотаф — гробница, в которой нет останков, они захоронены в другом месте.

6

«…Если какое-либо суждение мыслится с характером строгой всеобщности, т. е. так, что не допускается возможность какого-либо исключения, то такое суждение не выведено из опыта, а имеет силу абсолюта».

7

Сохраняю способ набора, использованный в авторской публикации. Легко видеть, что строчки разбиты вне зависимости от содержания каждой из них, а только для того, чтобы на странице получилось очертание несущейся торпеды. О средствах выразительности прозы Белого можно было написать интересное эссе, в котором не только Казимир Эдшмит, но и ныне модный Бютор нашли бы сведения о своем предшественнике в области полиграфического оформления литературных замыслов.

8

Москвичи и гости столицы могут познакомиться с такой конструкцией. Это центральное здание выставочного комплекса в парке Сокольники. (Здесь и далее примечания автора.)

9

Хочу, чтобы меня правильно поняли: кубические метры нужны нам очень для света, для воздуха, для комфорта. Но живем-то мы все-таки на квадратных метрах.

10

Вернее, прочностные расчеты и в этом случае будут. Допустим, наружный вакуум и давление внутри космического дома потребуют уважения к сопромату, но это будет уже не тот строительный сопромат, который вяжет проектировщика на Земле по рукам и ногам.

11

Приходится признать, что Эдуард Игоревич допускает здесь отдельные, частичные неточности. Эти термины ни в традиционной системе, ни в системе сольфасоль не имеют никакого отношения к термину «стабилизация».

12

АС — аббревиатура слов «авторское свидетельство». Дано в соответствии с системой сольфасоль.

13

Автор просит типографию не сделать ошибки в этом слове, чтоб не получилось, будто речь идет о поездке в Италию, которая с Итарией не имеет ничего общего.

14

Название Итарство, вместо более естественного — Итария, употреблено, видимо, для созвучия со словом «братство», о чем свидетельствует содержание Кодекса.

15

Подробное описание анестезиологической аппаратуры можно найти в специальной литературе, в частности в книге А. П. Зильбера «Регионарные функции легких», одна из глав которой начинается так: «Глава насыщена техническими подробностями, так как в ней описываются принципы исследования и аппараты, которые требуются для этого… Несколько формул и уравнений, имеющихся в этой главе, не должны смущать читателя: пропустив их, он потеряет самую малость, но, возможно, сохранит спокойствие духа». Руководствуясь этим указанием, мы пропускаем и формулы, и уравнения, и вообще описание всей применяемой аппаратуры.

16

Образ жизни, жизненные принципы (лат.).

17

Ископаемый слон, обитавший в Южной Европе.

18

Вода течет этим путем уже сорок лет, никто не может знать точно, с каких пор. Почему же клиента должны сейчас лишать воды? (искаж. англ.)

19

Нет, милорд, мы не пишем слово «вода» (англ. water) с двумя «t», зато мы всегда используем два «n» в выражении «хорошие манеры» (англ. manners) (еще более искаж. англ.).

20

Книга «Этюды о морской тактике» Джона Клерка была переведена в России в 1803 году под названием «Движение флотов». Перевел книгу Российского флота капитан-лейтенант Юрий Лисянский как раз накануне его отхода на корабле «Нева» в первое русское кругосветное плавание в экспедиции Крузенштерна. В докладной записке императору, поданной по случаю перевода книги, Юрий Лисянский писал: «…английский писатель эдинбургского общества член Джон Клерк издал книгу, преподав новые правила нападения на неприятеля… самое время и опыт оправдали умствования сочинителя, и книга сия вошла в Англии в великое уважение…»

21

Первоначально эти записки не предназначались для широкого круга читателей. Адресат был один — физики, и прежде всего те, кто близко и хорошо знал Ландау. У некоторых из них и родилась мысль опубликовать это «сочинение неизвестного жанра». Естественно, оно теперь претерпело некоторые изменения. К примеру, то, что в первом варианте можно было лишь упомянуть — и физики сразу понимали, о чем идет речь или в чем трудность, — теперь нуждалось в расшифровке и пояснении. И, наоборот, какие-то мои сомнения и догадки, которыми я могла поделиться с физиками, мне показалось преждевременным выносить на общий суд.

22

Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1948, с. 163.

23

Такого мнения придерживался виднейший советский историк науки. Б. Е. Райков.

24

ЦГАЛИ, ф. 629 (издательство «Academia»), оп. 1, № 263, л. 68.

25

Отдел рукописей Ленинской библиотеки, ф. 369 (В. Д. Бонч-Бруевича), к. 295, № 9, л. 22.

26

Отдел рукописей Ленинской библиотеки, ф. 369, к. 295, № 12, л. 19.

27

Среди частично сохранившихся бумаг Лернера находится его переписка с потомками Дубельта; занимаясь Пушкиным, Лернер еще до революции вступил в контакт с Н. М. Кондыревой, урожденной Дубельт, внучкой Пушкина. Возможно, это объясняет, каким образом были получены те письма, о которых идет речь.

28

ЦГАЛИ, ф. 612 (Гос. литературного музея), оп. 1, № 1422, л. 20.

29

Рукоп. отд. Гос. публичн. библиотеки им. Салтыкова-Щедрина, арх. И. В. Помяловского, № 71, л. 12.

30

Из записной книжки Н. В. Путяты. Напечатано в «Русском архиве» в 1899 г., № 6, с. 351, без последней, выделенной нами фразы, которая восстанавливается по рукописи приятеля поэта Николая Путяты (ЦГАЛИ, ф. 394 (Н. В. Путяты), оп. 1, № 46, л. 62).

31

Генерал Раевский, отец жены Орлова, Екатерины Николаевны.

32

Литератор, редактор газеты «Русский инвалид», между прочим — очень близкий Дубельту человек.

33

ЦГАОР, ф. 109 (III отделение), 1-я эксп., № 61, ч. 15, л. 58.

34

Через несколько месяцев, 12 мая 1831 г., Михаилу Орлову разрешили жить в Москве под надзором; Бенкендорф вежливо просил «Михаила Федоровича… по прибытии в Москву возобновить знакомство с генерал-майором Апраксиным» (одним из начальников московских жандармов). Какая-то связь между перепиской 1830-го и послаблением 1831-го, очевидно, имеется. Может быть, не теряли надежды уловить Орлова?

35

Письмо опубликовано в «Русском архиве», 1906, № 9, с. 72.

36

«Русская старина», 1897, № 11, с. 386.

37

«Русская старина», 1881, № 1, с. 714.

38

«Дорогой папочка, поздравляю тебя от всего сердца» (франц.).

39

О возможном участии Дубельта в свержении А. Н. Мординова см. в книге И. В. Пороха «История в человеке». Саратов, 1971.

40

«Русская старина», 1888, № 11, с. 389–390.

41

Ему посвящена книга И. В. Пороха «История в человеке».

42

Его роль в освободительном движении осветил в специальной работе В. А. Черных.

43

Голицын Н. С. Два события из моей жизни. «Русская старина», 1890, № 11, с. 378.

44

Селиванов Н. В. Записки. «Русская старина», 1880, № 6, с. 309.

45

Военный министр.

46

Лейб-медик, отец Софьи Андреевны Толстой.

47

Максимов Г. М. Свет и тени петербургской драматической труппы за прошедшие тридцать лет (1846–1876). СПб., 1878, с. 128–129.

48

Темир-Хан-Шура, в Дагестане.

49

То есть сделали фрейлиной.

50

Куприянова Л. В. Города Северного Кавказа во второй половине XIX в. М., 1981, с. 39, 41, 91.

51

Некогда напечатанный «Одесским вестником», очерк вновь опубликован в альманахе «Ставрополь», 1979, № 1. Публикацию предваряет сжатая справка Сергея Белоконя. Подробнее о Н. И. Воронове см. в кн.: Лейберов И. П. Цебельдинская находка. М., 1976.

52

Щепетов К. Н. Крепостное право в вотчинах Шереметевых. М., 1947.

53

Это ничуть не уменьшало, напротив, даже усиливало желание избавиться от «сиятельств». Когда в начале XIX века вышла в свет переводная книга В. Стройновского «О условиях помещиков с крестьянами», тираж разошелся в три дня — его выкупили «более всех крестьяне графов Шереметева и Орлова» (Рычажков А. Путеводительница и наставница… — «Книжное обозрение», 1975, 14 марта)

54

Ф. Д. Нефедов (1838–1902) происходил из шереметевеких крепостных; фамилия Нефедовых встречается в вотчинных бумагах села Иванова, хранящихся в Центральном государственном архиве древних актов (Москва) и в Центральном государственном историческом архиве (Ленинград).

Детство будущего писателя в главных чертах домашнего быта совпадает с нечаевским. См., например, повесть Ф. Д. Нефедова «Детство Протасова».

55

Пирумова Н. М. М. Бакунин или С. Нечаев? — «Прометей», т. 5, М., 1968.

56

На наш взгляд, Г. П. Енишерлов требует внимания и литературоведов: он чрезвычайно интересен, если смотреть с той точки, которую М. Бахтин называл «прототипами идей» у Ф. М. Достоевского.

57

Корш Е. В. Отзвуки далекого прошлого. — «Русская старина», 1918, май — июнь, с. 63–64.

58

Краткое, но емкое исследование, посвященное истории Ставропольской библиотеки, принадлежит перу Л. Г. Орудиной. — Альманах «Ставрополье», 1978, № 2.

59

Харченко Л., Винклер А. Мятежная жизнь. Ставрополь, 1979, с. 52–65.

60

Вартанянц В. Петровская академия как выразительница традиций. (Тифлис, 1900, с. 30.

61

Короленко В. Г. История моего современника. М., 1965, с. 814. Далее мы также ссылаемся на это издание, снабженное отличными комментариями А. В. Храбровицкого.

62

Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1968, с. 125.

63

Подробно см. в кн.: Ткаченко П. С. Учащаяся молодежь в революционном движении 60–70-х гг. XIX в. М., 1978.

64

Козлинина Е. За полвека. М., 1913, с. 208.

65

Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1961, с. 144–145.

66

Достоевская А. Г. Воспоминания, с. 200.

Там сообщается, что беседы со Сниткиным навели Достоевского и на замысел «Бесов» и на то, чтобы «одним из главных героев взять студента Иванова (под именем Шатова)».

«Зыбкая» фамилия персонажа возникла, надо полагать, как раз потому, что Сниткин толковал о перемене во взглядах И. И. Иванова.

О значении информатора для Достоевского см.: Карякин Ю. Зачем хроникер в «Бесах»? — «Литературное обозрение», 1981, № 4.

67

Базанов В. Русские революционные демократы и народознание. Л., 1974, с. 398.

68

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 34, с. 241.

69

Там же, т. 18.

70

Суд присяжных (англ.).

71

Бакунин словно бы догадывался (или знал?), что какие-то сведения, для него нелестные, просочились, выскользнули и дошли до его бывшего друга М. Н. Каткова, в ту пору влиятельного идеолога самодержавия. Совсем немного времени минуло после бакунинского письма Огареву, как в катковской газете «Московские ведомости» появилась статья, замеченная К. Марксом. Последний сообщил Ф. Энгельсу, ссылаясь на «Московские ведомости», что Бакунин обращался к императору Николаю с письмом в высшей степени верноподданническим. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 32, с. 368.

72

Соловьев Э. Ю. Биографический анализ как вид историко-философского исследования. — «Вопросы философии», 1981, № 7, с. 126.

73

Есть некоторые основания, впрочем не очень-то весомые, предполагать, что Нечаев оставил Париж уже после Коммуны.

Позднее, находясь в заточении, он написал роман «Жоржетта», один из героев которого гибнет на баррикадах. К сожалению, тюремные рукописи Нечаева были сожжены.

74

В бумагах российской императорской миссии в Берне сохранилась записка Третьего отделения: швейцарские полицейские вполне достойны орденов, но это может «возбудить различные толки и повредить им в общественном мнении», а посему признано за лучшее выдать им денежное вознаграждение в размере 6000 франков. Архив Внешней Политики России, фонд «Миссия в Берне», о. 834/4, д. 21, л. 1.

75

Короленко В. Г. История моего современника. М., 1965, с. 812–814.

76

Дебагорий-Мокриевич. Воспоминания, СПб., без года изд., с. 64–65.

77

Богданович Т. А. История Саши Мякотина. Неопубликованная глава воспоминаний. Машинописная копия любезно передана нам дочерью писательницы Т. А. Пащенко. Следственные документы по делу А. Мякотина хранятся в ЦГАОР.

78

Дорошевич В. Сахалин. 1903, т. 1, с. 422, 426.

79

О современных экстремистах существует обширная литература. См., например, яркую книгу Ц. Кин «Итальянские мозаики». М., 1980.

Content

Пути в незнаемое

I

Юрий Апенченко Ночь на горе

Дмитрий Сухарев Красная трепанга

Д. Данин Годы сбывшихся надежд (К 50-летию рождения квантовой механики)

На берегу Комо

Накануне

Вот так это было

Головокружение

II

Борис Агапов Взбирается разум

Лев Разгон Последний энциклопедист

Карл Левитин Лучший путь к человеку

III

Артем Анфиногенов Космики

Ярослав Голованов Архитектор в мире, где яблоки не падают

Юрий Вебер Черный хлеб науки

Г. Башкирова Эти три мушкетера…

Александр Русов Сольфасоль

Ф. Кривин Поездка в Итарию

Э. Дубровский Изгнание из рая

IV

Даниил Гранин Повесть об одном ученом и одном императоре

Борис Володин «Родился я в городе Рязани…» Первые двадцать лет Ивана Петровича

В. Карцев Одиночество в толпе портретов

Анна Ливанова О Ландау (Размышляя о будущей книге)

А. Гринчак Изгнание Мефистофеля

V

Н. Эйдельман После 14 декабря

А. Шаров Слово

Юрий Давыдов Омут

К читателю

Примечания