Анри де Монфрейд

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В КРАСНОМ МОРЕ

Книга 1

Тайны красного моря

Морские приключения

ТАЙНЫ КРАСНОГО МОРЯ

Первое знакоство с Красным морем

— Нет, мсье, вы не поедете в Таджуру!

— Но, господин губернатор, все торговцы-арабы могут…

— Я не собираюсь это обсуждать. Вы француз, а не араб. В Джибути вы находитесь не больше полугода и уже хотите, чтобы все было по-вашему. Поверьте, вам стоило бы извлечь хоть какую-то пользу из советов старших. Но нет, вы не желаете никого слушать. Вы разгуливаете под палящим солнцем, не надевая шлема, и посещаете сомалийские кафе. Неужели вам не стыдно, когда нищие кули называют вас туземным именем?

— Нисколько. Удручает другое — то представление, которое составили эти люди о нас, европейцах. И я делаю все, что в моих силах, чтобы меня не зачислили в эту категорию.

— Значит, мнение этих дикарей для вас важнее, чем наше?

— Возможно.

— Революционеры вроде вас мне не по душе. Если пребывание в колонии несовместимо с вашими взглядами, то есть простое решение: через три дня во Францию уплывает судно.

— Господин губернатор, я всего лишь просил у вас разрешения на поездку в Таджуру.

— Еще раз нет, уважаемый, вы никуда не поедете.

— Даже без вашего одобрения?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что очень хорошо понимаю ваше нежелание брать на себя ответственность, позволяя мне отправиться в страну, вам неподвластную. Значит, будет лучше, если я поплыву туда без вашего ведома.

— Дерзости вам не занимать.

— Допустим, что я ничего вам не говорил, раз уж мое присутствие в Таджуре вас так беспокоит…

— Беспокоит… беспокоит… Вы, наверное, возомнили, что я буду портить себе кровь из-за таких людей, как вы. Если вам невтерпеж расстаться с жизнью, то это ваше дело, значит, так вам и надо…

— Благодарю вас, господин губернатор. Имею честь откланяться.

При таких обстоятельствах состоялось мое первое путешествие в Таджуру.

Сорок лет назад Джибути был песчаным полуостровом, заканчивающимся островком мертвых мадрепоровых кораллов, за которым укрывались от сильного ветра редкие рыбачьи лодки. Широкий проход в прибрежном рифе обеспечивал доступ к просторному естественному водоему. Протянувшийся на шесть километров в глубь материка, оазис свидетельствовал о наличии подземных источников.

Сегодня Джибути — это совершенно белый город с плоскими крышами домов. Кажется, что он лежит на воде, когда, приближаясь к нему на пароходе, видишь, как город всплывает над горизонтом; затем мало-помалу начинают вырисовываться металлические резервуары, стрелы подъемных кранов, горы угля, наконец, все те уродства, которые западная цивилизация неизбежно приносит с собой повсюду.

Справа, по ту сторону Таджурского залива, подобно гигантской стене, вздымаются высокие темные горы. Их крутые базальтовые утесы защищают эту таинственную неизведанную страну, населенную непокорными племенами.

Позади города начинается пустыня из черной лавы, покрытая колючим кустарником, распространяющая неизбывное одиночество на пространстве в триста километров, вплоть до плоскогорий Харэра. Цивилизация не осмеливается ступить дальше, остановленная этой первозданной природой, ничего не дающей для жизни своих созданий. Одни только исса, дикие и жестокие кочевые племена, населяют этот край, они не расстаются с пикой и кинжалом, всегда готовые прикончить белого путешественника, которого еще не убило палящее солнце.

Между тем эту знойную страну пересекает лента железной дороги, связывающей Джибути с Аддис-Абебой. Преданы забвению отважные люди, положившие там свои жизни. А Шефнё, вдохновитель этого французского предприятия, умер в полной нищете…

* * *

На что существовал Джибути?

Он жил за счет транзитных перевозок благодаря железной дороге, соединяющей город с Эфиопией. Однако миллионы, оседавшие в сейфах таможни, имели своим источником операции другого рода: Джибути жил на доходы, получаемые от подпольной торговли оружием.

При условии оплаты таможенной пошлины вывозу оружия там не чинилось препятствий. В общем-то обязательным пунктом назначения был Маскат, расположенный в Оманском море, но в действительности корабли плыли куда угодно. Я видел арабские фелюги, которые совершали по три плавания в месяц, и это никого не удивляло, хотя для того, чтобы доплыть до Маската и вернуться обратно, надо было ждать перемены направления муссонов, на что ушло бы по меньшей мере полгода.

В Маскате находилась французская фактория господина Дьё, который имел торговый договор с независимым султаном. Господин Дьё импортировал оружие, получаемое из Бельгии, и присутствие этого торговца придавало видимость законности вывозу товара из Джибути.

Но англичане не дали себя провести. Они купили факторию господина Дьё и закрыли ее.

Губернатор Паскаль не смирился с поражением. Он продолжал выдавать разрешения на вывоз, но пунктом назначения было… море, то есть отплывавшее судно не получало от администрации никаких навигационных документов, а от таможни — никаких манифестов.

Столяр-араб, нанятый таможенниками, тщательно обстругивал ящики, уничтожая разоблачительные следы.

Ящики могли попасть в руки к англичанам. И тогда узнать что-либо о происхождении оружия, которое очень часто непокорные племена обращали против них, было бы невозможно.

Теперь нетрудно догадаться, каким неугодным я стал в тот день, когда заявил о своем желании выйти в море, как это делали туземцы. Мое присутствие на судне, принадлежащем торговцам оружием, было для англичан вызовом.

К тому же существовал рынок сбыта в Абиссинии, свободной стране, которая могла покупать оружие, не спрашивая разрешения у англичан. Это место назначения, понятно, было прямо-таки создано для того, чтобы служить предлогом для вывоза товара морем в тех случаях, когда оружие посылалось в Таджуру, бывший порт Абиссинии и точку отправления караванов до постройки железной дороги.

За помощью тогда обращались к Ато Жозефу.

Это был старый толстогубый негр с признаками третичного сифилиса, причинявшего ему страдания, о чем он без конца жаловался Господу, поскольку был католиком, но таким, каким может быть человек, подобный ему, то есть кем-то вроде Тартюфа.

Его карьера удивительна. Бывший раб, воспитанный миссионерами, он находился на службе у поэта Рембо, одного из первопроходцев Абиссинии. Затем поступил к русскому Леонтьеву. Последний, гениальный авантюрист, задумал одно дельце, которое должно было принести ему немалый куш.

Леонтьев сообщил российскому двору о приезде посла Эфиопии и в качестве такового представил своего слугу.

В то время Ато Жозеф был молод и красив. В Санкт-Петербурге он был принят, как посланец великого короля, и ему воздали должное в тесном кругу почитателей его прекрасного смуглого тела. Леонтьев собирал подарки. Но это было уже слишком. По возвращении в Абиссинию Ато Жозефа бросили в тюрьму, и он решил, что пришел его конец.

Однако негус[1] Менелик с присущим ему политическим чутьем смекнул, какую пользу может принести человек, столь искусный в интригах и так хорошо осведомленный о нравах европейцев. Он помиловал его и послал в Джибути якобы для исполнения обязанностей экспедитора Его Величества.

Главной его обязанностью, однако, было слушать и наблюдать.

Среди европейцев Ато Жозеф сразу же сошел за абиссинского чиновника, своего рода полуофициального консула. Губернатор Джибути благоразумно поддерживал эту легенду, делая вид, что оказывает ему почести, достойные посланника.

Таланты Ато Жозефа, оказавшегося в таком привилегированном положении, получили развитие; он раздобыл несколько печатей и стал королем подпольной торговли оружием. Взимая определенную дань с каждого груза, он ставил на документы свою печать. Таким образом, сделка приобретала характер легально осуществляемой операции, а ведь всем известно, с каким уважением англичане относятся к «формальностям».

Губернатор Джибути понял, как выгодно иметь дело с этой важной особой, чьи фантастические разрешения на вывоз придавали доходной коммерции, которую вел Французский Берег Сомали, видимость вполне законной деятельности.

Ато Жозеф был представителем свободного государства. Ему нельзя было запретить покупать оружие. Поэтому большая часть товара проходила через его руки. Груз отправляли в Таджуру, и, как только он прибывал туда, мало кого интересовало, каким будет его дальнейший маршрут. Никто не нес ответственности за происходящее там, поскольку Таджура не была занята французами.

Губернаторы не советовали предпринимать какие-либо акции, направленные против этого города, который в их донесениях превращался в некий жупел.

Таджура должна была сохранять свободу, что позволяло бесконтрольно осуществлять поставки самых разных товаров, рынком сбыта которых она являлась. Таким образом, на махинации Ато Жозефа, приносившие немалую пользу финансам колонии, закрывали глаза.

Когда я с наивностью, свойственной молодому возрасту, тоже решил заняться торговлей оружием в Красном море, не платя подати Ато Жозефу, я натолкнулся на невероятные сложности.

Одновременно я восстанавливал против себя и администрацию Французского Берега Сомали, и Ато Жозефа, чье поистине сверхъестественное могущество представляло наибольшую опасность.

Французская администрация располагала канонерской лодкой и неисчерпаемыми возможностями в области бюрократической волокиты. Ато Жозеф имел настоящую флотилию и несметное количество шпионов.

У меня же была фелюга, разновидность небольшого парусника, которым пользуются ловцы жемчуга в Красном море. Но я был молод и полон иллюзий.

Все свои сбережения я потратил на приобретение этого судна у одного туземца. Моя ранняя юность прошла под знаком мыса на озере Лёкат, позднее я плавал на паруснике своего отца, и в моей душе навсегда поселилась тоска по морю, ради которого я готов был пожертвовать любым самым заманчивым положением в обществе. Именно зов моря в конце концов и заставил меня отправиться на поиски приключений.

Я быстро нанял первоклассную команду — двух сомалийских матросов, Ахмеда и Абди, и крохотного юнгу по имени Фара.

С такими вот скромными ресурсами я собирался начать карьеру морского волка.

За несколько месяцев я овладел ремеслом ныряльщика за жемчугом и совершил несложные каботажные плавания в окрестностях Берега Сомали.

Тогда-то и случилась со мной первая история, о которой стоит рассказать.

I

Шейх-Саид

Неприятная для меня беседа подходит к концу, и я покидаю кабинет патрона, где при поддержке своего уполномоченного он осыпал меня упреками в недостаточно ревностном отношении к обязанностям торговца кожами и кофе. Я еще весь в поту, ибо до меня не доходило освежающее дуновение панки[2], убаюкивающий ритм которой оттенял громоподобные фразы, наполненные заслуженными обвинениями: ошибки в счетах, нехватки на складах (я слишком небрежно регистрировал поступления), а виной всему морские прогулки на этой проклятой фелюге, недавно мною купленной.

Губернатора Паскаля и моего патрона связывают тесные отношения; из этого я делаю вывод, что последний занял сторону властей и что его гневная филиппика, обращенная против моей недобросовестности, была всего лишь попыткой заставить меня отказаться от морских путешествий.

Я иду к своему судну, чтобы оправиться после этой тягостной сцены и стряхнуть с себя бремя, все сильнее давящее на меня, — тот тяжкий груз, который не дает покоя всякому, кто намерен утвердиться в глазах торговцев колониальными товарами, привыкших к системе сделок, заключаемых на бумаге, к своего рода финансовой эквилибристике, когда человек опасно балансирует между крахом и уголовным судом…

Наступили часы отлива; мое суденышко лежит на обнажившемся влажном песке. Ахмед и Абди безмятежно дремлют в тени, отбрасываемой корпусом судна, их обдувает свежий морской ветер.

Море, отступившее за риф, наполняет ясный воздух своим гулом. Кажется, что это бормочет белая пена, неизменно обрамляющая глубокую синеву вечного океана.

Я присаживаюсь под брюхо лодки. Воспоминание о сумрачной конторе, где в затхлом воздухе витает запах нафталина, молодой кожи и где все время суетятся чиновники, вызывает в моей душе отвращение.

К чему обрекать себя на такую жизнь, равносильную для меня каторге? Почему не поддаться зову этого синего горизонта и не последовать, повинуясь прихотям могучего муссона, за маленькими белыми парусами, которые на моих глазах удаляются каждый день в сторону таинственного Красного моря? Зачем становиться добропорядочным коммерсантом, если у меня нет к этому призвания?

Итак, решение принято: я подаю прошение об отставке.

Не имея возможности снять номер в гостинице, я устраиваюсь на своей фелюге вместе с экипажем.

Сперва я попробую заняться добычей жемчуга, поскольку мне не хватает денег на покупку оружия.

В повестке дня — Шейх-Саид.

Один французский журналист, приехавший сюда, чтобы написать репортаж об этой небольшой территории (в моем детстве на старых атласах Фонсена ее помечали розовым цветом, отводившимся для французских владений), пожаловался мне на то, что не может найти фелюгу, которая доставила бы его в Шейх-Саид.

Это меня не удивило, ведь я прекрасно понимал, что ни один накуда[3] не пожелает взять на себя такую ответственность и высадить в Шейх-Саиде этого парижанина в сапогах, со шлемом на голове, оснащенного всем необходимым снаряжением заправского путешественника.

— Вы очень хотите туда попасть? — спросил я у него.

— Да, очень.

— Тогда послушайтесь моего совета: бросьте к черту ваши сапоги, шлем и всю эту амуницию. Подождите, пока солнце не придаст вашей коже достаточно смуглый оттенок, походите босиком по железнодорожной насыпи, дабы потом чувствовать себя уверенно на гальке. Тогда можно будет не опасаться, что вы навеки останетесь в Шейх-Саиде, а главное, вам, быть может, удастся найти какого-нибудь накуду, который вас туда доставит.

— Но губернатор дал мне понять, что вы и сами могли бы меня туда отвезти?

— С удовольствием, но только при условии, что вы последуете моим рекомендациям.

На другой день журналист сообщил мне, что предпочел сесть на почтовый корабль, следующий из Китая; как и в первый раз, он проплывет мимо Шейх-Саида, но уже в обратном направлении, что позволит ему проверить точность своих прежних наблюдений…

Меня требует к себе губернатор. Выйдя в отставку, несносный Паскаль вернулся во Францию. Пока никто не выражает сожалений по этому поводу, так как его нельзя сравнить с теми, кто придет ему на смену, и последствия энергичной, можно сказать, даже деспотичной политики Паскаля еще не обнаружились. Несмотря на то, что со мной он обошелся не лучшим образом, я вынужден признать, что в Джибути продолжает ощущаться его влияние. Это был человек умный и деятельный, не боявшийся ответственности.

Его непосредственный преемник не принадлежит к числу колониальных чиновников; когда-то он служил префектом. Новый губернатор склонен оказывать милости всем, кто ранее пришелся не ко двору, и мне предстоит извлечь пользу из так называемого закона о компенсациях.

Невысокий аккуратный человек. Белая бородка, пенсне, любезная улыбка и подчеркнуто изысканные манеры, присущие высокопоставленным чиновникам и дипломатам, вежливость которых не более чем светская маска; сдержанный голос; речь, лишенная категоричности, уснащенная оборотами типа: «может быть», «я склонен думать, что…» и т. п.

Какой восхитительный человек в сравнении с крикливым, вспыльчивым Паскалем, который однажды топтал ногами шлем одного из своих «подданных», когда тот имел неосторожность положить его на августейший письменный стол из красного дерева!..

— Мне сообщили, что вы якобы намерены совершить плавание по Красному морю на туземной фелюге. Эта затея представляется мне любопытной… А что вы собираетесь делать во время этого путешествия?

Я пускаюсь в объяснения.

— Тогда вы проплывете вблизи Шейх-Саида. О нем сейчас ходит множество толков. Может быть, вы знаете?.. Нет? Что ж, вероятно, вам будет небезынтересно познакомиться поближе с этой небольшой территорией, которую нам следовало бы называть французской… Буду рад узнать о ваших впечатлениях, когда вы возвратитесь назад. Господин X., журналист, рассказывал мне о тех краях, но в достаточно смутных выражениях, по крайней мере, его изыскания носили, насколько я могу судить, слишком поверхностный характер… Но только пусть это не будет для вас обязанностью… Меньше всего на свете мне хочется, чтобы вы подвергали себя опасности, стараясь удовлетворить обычное любопытство географа-любителя. Я был бы в отчаянии, если бы безобидная скрипка Энгра, старого чиновника, заставила вас ненароком ввязаться в гибельную или хотя бы досадную авантюру… Что меня интересует? Господи, да все понемногу… Красота закатов в Баб-эль-Мандебском проливе, если угодно… А какую иную ценность может представлять эта территория в сравнении с Перимом?.. Неужели мы и в самом деле стеснили бы наших соседей в Адене, случись нам расположиться там?.. Говорят, что турки имеют на этой территории гарнизон… Если бы вам удалось сделать несколько фотографий, это доставило бы мне удовольствие, так как вряд ли вы раздобудете там почтовые открытки…

Беседа продолжалась целый час. Я получил очень точные директивы и понял, что на карту поставлены иные интересы, нежели безобидная мания старого чиновника.

Эта полуофициальная миссия заставляет меня поторопиться с отплытием в страну жемчуга.

Я нанимаю еще троих сомалийцев; число членов команды достигает теперь пяти.

Десять часов утра. Мы покидаем рейд под палящими лучами солнца, дует свежий морской ветер.

Мой друг Лавинь стоит на молу и смотрит, как я уплываю вдаль. Когда мы прощались, слезы выступили на глазах этого славного парня, который пытался острить, чтобы не выдать свою печаль. Сейчас он вернется в торговую фирму, также занимающуюся поставками кожи и кофе, но в самый последний момент он чуть было не бросил все и не последовал за мной.

В озере на островах Муша я оставил ящики с опытной партией садафов[4], на которых экспериментировал с так называемой японской культурой жемчуга. Я собираюсь посетить эти острова и осмотреть свои плантации.

Мы держим курс в открытое море. Джибути уже превратился в скопление белых пятен, рассыпанных на низком берегу. Большие фиолетовые массивы данакильских гор подавляют теперь все эти строения своими плоскими базальтовыми вершинами. Вдали, подобно одинокому гиганту, возвышается гора Гудра в окружении закругленных пиков Мабла.

На траверзе виднеется остров Муша, перегородивший море узкой желтой полоской с белым пятном маяка, напоминающим чайку, которая присела на дощечке, увлекаемой течением.

Мы поворачиваемся другим бортом и идем правым галсом, приближаясь к этому маленькому клочку суши. Вскоре начинают искриться зеленые, как изумруды, глубины песчаных отмелей, и, кренясь под напором теперь уже очень свежего ветра, «Сахала» летит над коралловыми рифами.

Я испытываю радостное чувство, созерцая этот подводный мир, который благодаря прозрачной воде купается в лучах солнца. Там скрываются все богатства, за которыми я и отправился в плавание!

Время от времени купола скал всплывают из голубых бездн, подобно призрачным соборам, и мириады зебристых ярко окрашенных рыбок кружатся вокруг них, словно сказочные птицы.

Приходится огибать эти опасные нагромождения мадрепоров, угадываемые по желтым или фиолетовым пятнам. Чем ближе мы подплываем к острову, тем уже становится лабиринт. Не приведи Бог плыть здесь против солнца — не миновать беды!

Вблизи острова Муша мы бросаем якорь на дно песчаной отмели, игра света придает воде зеленый, изумрудный оттенок. Плоский остров, имеющий форму карниза, образует в этом месте белый, как снег, узкий пляж.

Хранитель маяка ждет нас на берегу в окружении стайки голых ребятишек, которые резвятся, наслаждаясь светом и волей.

Это данакилец по имени Бурхан. Я поручил ему присматривать в мое отсутствие за ящиками с жемчужницами. Уже двадцать пять лет вместе с двумя другими помощниками, тоже данакильцами, он состоит на службе у колониальной администрации. Он зарабатывает всего двенадцать франков в месяц, но зато является полновластным хозяином этого нещадно палимого солнцем острова. Обитает здесь и стадо коз, питающееся скудной травой и листьями мангровов. Каждую неделю Бурхан на своей маленькой фелюге отправляется в. Джибути за водой, необходимой для жизни этого маленького семейства. Днем он ловит рыбу, а ночью размножается, так как у него три жены. Они и родили ему эту дюжину или больше ребятишек всех возрастов — от годовалых до двадцатилетних.

В середине острова находится большое озеро, которое обступили мангровые заросли. Под сводами этих водяных деревьев тянутся извилистые каналы, углубляясь в непроходимую чащу, поддерживаемую причудливыми дугами красных корней. Воздух напоен ванильным запахом манглий, и таинственная тишина окружает этот зеленеющий пейзаж, где одна лишь жизнь моря дает знать о себе.

Когда мы проходим мимо, большие коричневые крабы карабкаются по извилистым стволам вверх и, не удержавшись, с громким всплеском падают в черную воду. Странные звуки, напоминающие пощелкивание, раздаются в тенистых провалах между оснований воздушных корней — там совершается таинственная работа голотурий, взрывающих влажный песок в часы, когда отступает море.

На одном из поворотов мы вдруг видим нечто похожее на поляну, что-то вроде водяного зеркала, и стая белых цапель взмывает в небо, шумно хлопая крыльями и издавая пронзительные крики. Ночью я возвращаюсь на судно. Наступило полнолуние. Большой красный шар встает над спокойным морем — муссон стих. Банка рифа, окружающего остров, теперь частично обнажилась. Где-то на подступах к нему шумит море, и робкий морской бриз приносит теплые волны воздуха, насыщенного запахом водорослей.

С большого плоского острова, белые пляжи которого сверкают в лунном сиянии, доносится резкий звук, издаваемый песчаными сверчками, бодрствующими по ночам. Вялый прибой умирает на кромке пляжа, накатываясь через большие промежутки времени, подобный дыханию уснувшей природы.

Звезды медленно плывут над моей головой, и я думаю о неизведанном, к которому меня влечет…

Мало-помалу вода прибывает; стоящая в зените луна озаряет коралловые глубины моря с ошеломляющей отчетливостью. Пора поднимать якорь.

Мы отплываем, оттолкнувшись багром, чтобы выйти из лабиринта рифов, а затем входим в черную зону глубоководья, подгоняемые свежим южным ветром.

На восходе солнца слева по борту вырисовывается желтый зубец Рас-Бира. Мы плывем вблизи данакильского побережья, чтобы использовать силу ветров, дующих с суши. Наконец поднимается муссон, и наше судно идет полный бейдевинд к Баб-эль-Мандебскому проливу.

К девяти часам из воды вырастает остров Перим, который, подобно огромному земноводному животному, лежит поперек пролива, а еще дальше всплывает коническая гора Шейх-Саида.

Перим делит пролив на два прохода: большой, шириной примерно десять миль, прилегающий к Африке у Рас-Сиана, и малый, шириной не более двух миль, примыкающий к Аравии возле Шейх-Саида. Суда, входящие в Красное море или покидающие его, обычно плывут через большой проход. Другим, малым, пользуются лишь рыбачьи лодки или заруки[5] контрабандных торговцев табаком. В него-то я и направил судно, намереваясь достичь берега Шейх-Саида.

Меня предупреждали, что этот проход опасен по причине сильных течений, возникающих там то в одном, то в другом направлении в зависимости от уровня воды. Я не знаю, каково их направление в данный момент, но сила попутного ветра кажется мне достаточной для того, чтобы не испытывать большого беспокойства. Однако я ощущаю некоторую тревогу, вспоминая о том, что Баб-эль-Мандеб означает «врата плача».

Южный вход в эту часть пролива достаточно широк. Справа высятся вулканические пики гор Шейх-Саида, они поднимаются прямо из воды, без какой-либо прибрежной полосы, куда можно было бы поставить ногу.

Волны, катящиеся от берегов Индии, разбиваются об эти черные скалы. Их, словно вечных мучеников, то и дело окатывают потоки пены.

Ветер крепчает, и кавалькада волн как бы вздыбливается, сопротивляясь потоку воды, вырывающемуся из прохода.

Однако поздно менять курс. Весьма сильный ветер уже не позволяет произвести какой-либо маневр.

Я допустил оплошность, оставив грот на тяжелом латинском рее развернутым поперек оси судна. Спустить парус нельзя: свирепые волны бегут в том же направлении, что и мы, поэтому потеря в скорости сделала бы эти почти отвесные валы попросту губительными, если бы они обрушились на нас сзади.

Будь что будет. Если такелаж выдержит, нас ждет удача. Мы несемся среди этого хаоса в нескольких кабельтовых от прибрежных скал, о которые с грохотом разбиваются волны. Вдруг Абди, сидящий на носу фелюги, что-то кричит мне, протягивая руку в направлении нашего курса, но я его не слышу.

Посмотрев в ту сторону, я вижу, что море дыбится, ощетинившись водяными конусами, которые то взмывают вверх, то рассыпаются, опадая. Неистовые вспененные буруны мчатся по кругу: мощный поток течения, оттесняемого ветром, образует нечто вроде водоворота. В полукабельтове между ним и берегом я вижу внешне спокойную зону, однако и там различимы завитки стремительных течений, всплывающих и ныряющих вглубь, словно тела ужасных рептилий.

Рискуя оказаться выброшенным на скалы, я пытаюсь направить судно в эту зону.

Неожиданно фелюга делает поворот, повинуясь некой подводной силе. Ахмед бросается к галсу: если парус выйдет из ветра, судно тут же опрокинется. Пока он и Абди пытаются справиться с такелажем, судно швыряет в водоворот, и обрушившийся на корму вал прокатывается по палубе, унося парус, трепещущий на ветру. Дикий грохот перекрывается криком, и кто-то проносится в пене вдоль борта.

Это Ахмед: его сбил с ног порыв ветра. Я бросаю ему бухту — канат будет волочиться за нами, — а сам стараюсь управлять судном так, чтобы держаться кормой к этим ужасным волнам, теперь уже обгоняющим фелюгу. К счастью, грот был сорван. Абди удалось натянуть кусок парусины в качестве штормового стакселя. Это позволяет нам восстановить управление судном и воспользоваться обратным течением. Но мы вот-вот начнем тонуть — фелюга наполовину заполнена водой. Еще один мощный вал, и мы пойдем ко дну!.. Я оборачиваюсь и замечаю в воде Ахмеда, вцепившегося в канат. Он пытается подтянуться на нем, выбиваясь из последних сил. Мы втаскиваем его на борт, словно рыбу, попавшуюся на крючок. Нисколько не сокрушаясь по поводу приключившегося с ним несчастья, он сразу же принимается орудовать ведрами, черпая воду из трюма.

Нам удалось в считанные минуты преодолеть опасную зону, то есть фронт атаки течения, волн и ветра. Море вновь стало спокойным. Мы спасены…

Я ощущаю потребность воздать хвалы той сверхъестественной силе, которой было угодно сохранить мне жизнь. Этот благодарственный молебен восходит к религиозным верованиям юности или, быть может, является отголоском атавистических склонностей к фетишизму, похоже, присутствующих уже в едва наметившемся зародыше человека. Наши моряки-христиане кладут в свои вещевые мешки изображения Мадонны и даже наиболее закаленные и бывалые из них в минуту опасности дают обеты и произносят молитвы.

Мусульмане же смиряются со своей участью, ибо знают, что Аллах всемогущ и достаточно велик, чтобы не изменять своего мнения. То, чему суждено случиться, предначертано свыше, и если Господь спасает свои создания, значит, на то есть его воля. Поэтому благодарить Аллаха не надо. Однако, дабы пополнить ряды своих сторонников еще одним адептом, он тоже способен на чудеса. Воспользовавшись этим происшествием и тем, что мы еще не вполне оправились после страшного испытания, я сообщаю своим людям, что в тот момент, когда судно едва не пошло ко дну, я мысленно поклялся, что приму мусульманскую веру, если останусь в живых. И тотчас некая таинственная сила вышвырнула нас за пределы водоворота. Произошло чудо.

Таким образом, благодаря потустороннему вмешательству я принял мусульманство и взял себе имя Абд-эль-Хаи.

Покинув преддверие ада, мы с удивлением глядим друг на друга: неужели мы живы? Малыш-юнга по-прежнему среди нас. Я не знаю, куда он забился во время этой кратковременной бури. Все продукты намокли. Наиболее ценный для сомалийцев сахар вытек, превратившись в сироп, остался один липкий мешок, мы смотрим на него с подавленным видом. Уцелела лишь корзина фиников: эти плоды пустынь способны выдержать все что угодно. Наша бочка с пресной водой все так же заполнена до краев, однако теперь уже водой соленой…

Мы плывем вблизи Шейх-Саида, хорошо укрытые от бушующего моря, которое врывается позади нас в пролив, но время от времени в снастях свистят порывы ветра. Вечереет, думать о высадке на берег не приходится. Я съедаю несколько фиников и отдаюсь во власть блаженного покоя, обеспеченного надежной якорной стоянкой, размышляя о шторме там, вдали, и об участи тех, кто борется в эту минуту со стихией.

Несмотря на усталость, мы по очереди несем вахту, так как за побережьем утвердилась весьма дурная слава. У меня нет якорной цепи, поэтому вместо нее я использовал трос, сплетенный из кокосовых волокон.

За несколько часов до рассвета меня будит Ахмед, стараясь не поднимать шума. Он показывает мне на виднеющийся в кабельтове от нас неясный силуэт лодки, смахивающей на большую пирогу. С помощью бинокля мне и впрямь удается разглядеть заруку без мачты и осторожно гребущих на ней людей. Мы ложимся на носу и наблюдаем. Я склоняюсь к тому, что это рыбачье судно, собирающееся выйти в открытое море, и не разделяю беспокойства двух моих сомалийцев. Но все же это кажется странным. Вдруг Абди сжимает мою руку, и я, посмотрев в направлении его взгляда, вижу в двадцати метрах от нас, на оси нашего судна, черную точку, которая беззвучно приближается в кругах фосфоресценций, — да, в нашу сторону осторожно плывет человек. И тут я замечаю, что течение, вызванное приливом, разворачивает наше судно на якоре кормой к острию рифа, защищающего стоянку от ветра. Если якорный трос вдруг оборвется, то через пару минут нас выбросит на рифы. Теперь понятно, что замышляет этот молчаливый пловец: он собирается перерезать волокнистый трос и погубить нашу фелюгу, полагая, что мы находимся во власти безмятежного предрассветного сна. Первая моя мысль — выстрелом из ружья отправить на дно этого непрошеного гостя, но я тут же соображаю, что в интересах моей завтрашней экспедиции лучше обойтись без пальбы. Я встаю во весь рост и кричу: «Мин анта?» (Кто там?) Человек тотчас ныряет, и на поверхности моря, освещаемой лунным светом, остается лишь вялый водоворот. Пловец появляется снова, уже метрах в пятидесяти, и исчезает опять, затем он окончательно сливается с темнотой. Ни один звук не выдает этого подводного бегства.

Когда встает солнце, на горизонте не видно никаких лодок, кажется, что все это нам приснилось.

Пора высаживаться на берег. Передо мной высокий, круто обрывающийся в море пляж. Что-то вроде песчаного склона тянется вдоль самой кромки воды. Расщелина обнажает вход в залив, и несколько круглых хижин едва виднеются за этим естественно укрепленным валом. Сильные волны, врывающиеся в пролив, образуют мощный прибой, а опасная гряда камней у входа в бухту делает почти невозможной высадку на пироге, создавая опасность затопления. Последнее обстоятельство беспокоит меня потому, что я должен взять с собой фотоаппарат. Я решаю положить его в танику[6] и отправляю своего человека с этим ценным грузом. Его накрывает волна, однако я не теряю танику из виду: матрос по-прежнему держит ее у себя над головой. Человек преодолевает гряду камней, и вот он уже на песке. Я высаживаюсь на берег вместе с Абди, оставив на борту Ахмеда и остальных членов команды. Хури[7] будет ждать нас на пляже, чтобы мы в случае опасности могли быстро спастись бегством. Я приказываю Ахмеду открывать огонь по всякому, кто осмелится подойти к лодке в наше отсутствие.

На мне надета одна лишь набедренная повязка, и мы трогаемся в путь вдоль берега, положив ружья на плечи, согласно местному обычаю.

В нескольких метрах от берега находится могила шейха, давшего свое имя этому краю. Ветхая изгородь из кустарника заключает внутри себя сложенный из камней круг; в старом глиняном блюде, стоящем посередине, лежат угли: в нем сжигали фимиам; обрывок красной материи трепещет на ветру, кажется, что он оживляет своей потусторонней жизнью этот заброшенный уголок. Редкие путники, появляющиеся на этом пустынном берегу, притаскивают сюда в качестве подношений обломки потерпевших крушение судов, выброшенные прибоем.

Абди падает ниц и произносит «Фатиху»[8]. Порывы ветра перемещают песок на девственном пляже, изборожденном неподвижными волнами, флажок хлопает, и его красные лоскутки сыплются на побелевшие обломки, утратившие память о своем происхождении.

Совершив молитву, мы отправляемся на разведку и взбираемся на гребень берегового вала. Я вижу оттуда залив Шейх-Саида. Площадь его велика, в диаметре он имеет примерно четыреста — пятьсот метров и сообщается с морем посредством неглубокого и узкого прохода. В этой естественной гавани нашли приют десятки рыбачьих лодок, а в ее окрестностях разбросаны несколько хижин из соломы или древесных стволов.

Три туземца идут к нам. Это рыбаки. Великолепные представители арабского племени зараник. На них короткие набедренные повязки, торс и ноги обнажены, кожа имеет красивый медный оттенок, длинные черные волосы вьются, ниспадая на плечи. Прекрасные тонкие и правильные черты лица, черные широко посаженные глаза. Они ловят рыбу сетью, забрасывая ее изящным движением. В сеть попадается разновидность окуня, называемая в здешних краях «араби». Зараники прокусывают зубами голову этим рыбешкам, а затем нанизывают их на нитку, которая тянется за рыбаками, продевая ее через рыбьи глазницы с помощью деревянной иглы.

Я приобретаю у них рыбу в обмен на несколько патронов и, присев на корточки, вступаю в разговор в надежде выведать то, что меня интересует. Они показывают мне на гору, где расположен турецкий форт, к которому можно добраться лишь по козьей тропе. Там находятся сто двадцать человек, сменяемых ежемесячно.

Потом я посещаю развалины французской фактории, основанной неким Рубо в 1865 году в преддверии открытия Суэцкого канала. Этот марсельский коммерсант купил концессию на всю территорию, и мы могли бы водрузить там наш флаг. Но ничего подобного не произошло. Рубо разорила война 1870 года. Оставленная им фактория пришла в упадок, и гору Шейх-Саид заняли турки.

Телеграфная линия связывает турецкий форт с Моккой[9]. Провод пока держится кое-где на нескольких еще не упавших столбах, но в основном он тянется по песку. Однако линия, кажется, функционирует.

Я делаю серию фотоснимков и набрасываю общий план, отмечая подходы к форту.

Мне рассказывают также о торговле рабами, которых иногда доставляют в бухту Шейх-Саида. Поступает сюда и оружие из Джибути. Турки не чинят никаких препятствий подобным сделкам, однако временами совершают довольно успешные набеги. Арабы не питают к ним особой любви, но мирятся с ними, как с паразитами. Постепенно накапливается немало сведений, способных вызвать интерес у губернатора. Я полагаю свою миссию выполненной и приступаю к другой задаче — пополнению запасов, большая часть из которых оказалась потопленной. Я вхожу в соломенную хижину, где покрытый корочкой грязи араб продает рис, соль и некоторые другие необходимые продукты.

Оставшийся на улице Абди вдруг врывается в хижину и сообщает о турецких солдатах, спускающихся с горы.

Я бросаю купленный товар, и мы бежим к лодке. Турецкий патруль стремительно сбегает с горы и направляется в нашу сторону. Нет сомнений в том, что солдат послали познакомиться с нами поближе и при необходимости арестовать. Мы прыгаем в спасительную хури. Ахмед, увидевший все происходящее с фелюги, тщетно пытается поднять якорь. Мы перебираемся на судно в тот момент, когда турецкий отряд высыпает на пляж. Солдаты, кажется, совещаются друг с другом и подают нам знаки, явно желая вернуть нас на берег. Предвидя ружейные выстрелы, я на всякий случай поднимаю флаг, но якорь наконец поддается.

Рей я оставил наверху с подобранным парусом, его удерживают в таком положении соломинки[10]. Резкий удар по шкоту — и парус разворачивается. И хотя поднят наш штормовой стаксель, меньшего размера, чем грот, который мы потеряли в Баб-эль-Мандебском проливе, судно быстро скользит по волнам благодаря сильному ветру. Вскоре берег Шейх-Саида исчезает вдали.

Погода скверная, дует свежий муссон, нагоняющий высокие волны. К счастью, он попутный.

Меня уже тошнит от сладкого: из еды остались одни финики и нет дурра[11], чтобы испечь хлеб. Лучше всего добраться до Мокки, где я сумею раздобыть продукты. Известие о нашей вылазке в Шейх-Саиде вряд ли успеет дойти до этого места, если только вообще данное событие встревожило турок.

Итак, моя фелюга мчится вдоль аравийского побережья. Мимо то и дело проплывают рощицы пальм и светло-зеленые лоскуты небольших полей дурра. Иногда попадаются и вытащенные на берег белые заруки. Они принадлежат зараникским деревушкам, расположенным на побережье между Дубабом и Ходейдой. В той или иной степени склонные к пиратству, зараники в основном занимаются ловлей рыбы и ее сушкой. Контрабандная торговля табаком также является для местных жителей одним из источников существования вместе с перевозкой рабов с одного берега на другой. Для последнего вида промысла, гораздо более прибыльного, их небольшие лодки, узкие и легкие, подходят как нельзя лучше — они неуловимы.

Поступают они следующим образом. Жители перебираются для рыбной ловли в то место на африканском побережье, о котором заранее договариваются с нагади (проводником каравана). Обычно это происходит между Сианом и Бахейтой. Для того чтобы укрыться от сильных южных ветров, которые свирепствуют в этом районе в течение полугода — с октября по март, — им бывает достаточно прохода в рифе. Сняв с заруки мачту и вытащив ее на берег, они спокойно ловят рыбу, сушат ее и живут в небольшой хижине, сооруженной тут же при помощи паруса, растянутого на длинных шестах. Запасы воды и продовольствия, необходимые для поддержания жизни живого товара, они предварительно зарывают в песок. В самом деле, столь внушительный объем провианта у людей, питающихся жареной рыбой и раковинами, показался бы подозрительным. Эти меры предосторожности имеют целью оградить себя от других завистливых рыбаков, которые не преминули бы потребовать мзду за свое молчание. Что касается береговых патрулей и таможенных катеров, то им не под силу распознать истинные намерения мирной рыбачьей лодки, ничем не отличающейся от многих других.

Караван, идущий из глубины материка, останавливается в горах, в пяти или шести часах ходьбы от места назначения, и один из людей выходит на берег, чтобы предупредить рыбаков. Во второй половине дня караван снова тронется в путь и прибудет к девяти часам вечера. Мирные рыбаки выкапывают из песка спрятанные там бочки (рабам ведь захочется пить) и спускают лодку на воду. На заходе солнца, поднявшись на возвышение, они осматривают море и окрестности: если нет ничего подозрительного и нигде не видно патрулей, значит, ночь будет благоприятной. Тогда разводится большой костер якобы для приготовления ужина. Где-то в горах в ответ загорается другой огонек. Некоторое время спустя молчаливый отряд выходит из мрака. Рабов сопровождают несколько аскеров[12], нанятых нагади. Других, разбитых на два дозора, выставляют вдоль берега, чтобы исключить возможность неожиданного появления патруля, впрочем, в это время совершенно невероятного. Тот, кто на свою голову вздумал бы появиться здесь в эти часы, был бы немедленно застрелен, не успев даже подумать о каких-либо оборонительных действиях, так как эти люди с землистым цветом кожи, распластавшиеся ночью в зарослях кустарника, абсолютно невидимы.

«Стадо рабов», состоящее обычно из 25 или 30 голов, садится в лодку, на что уходит несколько минут. Все эти существа сбиваются в кучу на двух заруках, и их накрывают парусиной. Южный ветер, почти всегда очень сильный, подбрасывает легкую лодку, идущую полный бакштаг, и вся команда, стоя у наветренного борта, цепляется за ванты, чтобы уравновесить тягу паруса. При такой скорости судно пересекает Красное море, имеющее в этом месте ширину не более пятнадцати миль, меньше чем за два часа. Какой патрульный катер сумел бы произвести досмотр этого стремительного челнока, который несется в ночной тьме по разъяренному морю?.. Многие рабы, уведенные в глубь Аравии, не могли потом вспомнить, видели ли они море — такой молниеносной была эта ночная переправа.

Но оставим рабов, о которых я расскажу позднее, и вернемся к моему путешествию.

Вечером на горизонте вырастает высокая колонна маяка Мокки; затем возникает и песчаная полоска, служащая ему основанием. Позади виднеется город Мокка — нагромождение белых строений с устремленными ввысь изящными минаретами.

Мокка! Какое славное имя! Этого имени, как дворянского титула, удостоился кофе. Наконец-то и моему взору предстал этот величественный город.

Я вижу высокие, многоэтажные дома в арабском стиле, фасады которых кажутся состоящими из машрабийа[13]. Не скрываются ли за этими изящными решетками чувственные восточные красавицы?

Мощные стены с бастионами по бокам гордо защищают Мокку. Я подплываю поближе, и тут крепостные стены обнаруживают множество брешей — такое впечатление, что это сплошные руины… Да, так оно и есть — руины.

Высокие дома лишаются своего величественного вида. Там, где моему воображению рисовались искусно сделанные балконы с решетками, зияют огромные провалы, похожие на пустые глазницы. Еще держатся только стены фасадов, обращенные к морю, создавая у путешественника, плывущего вдали от суши, иллюзию великолепия, давно уже утраченного.

Опускаются сумерки, и я встаю на якорь за пределами рейда, под прикрытием полуострова. Ранним утром мы подходим как можно ближе к берегу и бросаем якорь перед нагромождением жалких руин. У города какой-то нереальный вид, и я ожидаю появления фантастических существ, призраков прошлого.

Но, вопреки этим ожиданиям, из развалин, как по мановению волшебной палочки, выходит целая толпа вполне живых арабов, чувствующих себя непринужденно среди руин.

Мы сходим на берег. Черный, как уголь, араб спрашивает у нас документы. Он опоясан патронташем, живот увешан кинжалами в серебряных ножнах, на плечах лежит ремингтон. Очевидно, это турецкий солдат. Ничего не остается, как пойти вместе с ним к Омеру-эль-Бахару[14]. Следуя за своим проводником, я вхожу в мертвый город.

Между раскаленных полуденным солнцем стен мы идем по извилистым улочкам, заваленным обломками. Высокие пятиэтажные фасады с подъездами из тикового дерева напоминают о роскошной жизни Востока.

Среди этих руин расположились арабские семьи, совершенно безразличные к царящему вокруг запустению, как если бы воспоминания о минувшем не терзали безутешные души, незримо присутствующие в каждом из этих разоренных жилищ.

Поверх обвалившейся стены, в лучах солнца, проникающих туда через брешь, я замечаю двор, окутанный тенью, весь выложенный мрамором; в центре его остатки бассейна, наполовину заполненного навозом, а там, где когда-то старый просвещенный султан созерцал своих любимых жен, сидя возле прохладного водоема в знойные часы сиесты, задумчиво стоят покрытые язвами вьючные ослы.

Пустынные пространства, заваленные обломками, с беспорядочно торчащими балками, хранят лишь следы фундаментов, словно все здесь было сметено каким-то стихийным бедствием.

Наконец мой проводник — или мой охранник — останавливается перед дверью, грубо сколоченной из досок, и вводит меня в просторное сумрачное помещение. Над моей головой два этажа обвалившихся потолков с торчащими в темноте из стен обрубками балок. В верхней части этого мрачноватого нефа воркуют голуби. Открытая дверь отбрасывает косой свет на пол, усеянный мусором. Тишина, витает запах козьего навоза. Я ничего не вижу. Где я?.. Наконец я начинаю различать в глубине очертания людей, сидящих на роскошном персидском ковре, расстеленном поверх разошедшихся плит. Вне сомнений, это Омер-эль-Бахар и его небольшой двор, ибо на Востоке ни один уважающий себя человек не обходится без свиты, даже если она и состоит исключительно из его прислуги.

Это угрюмый тип с лакричным цветом кожи, его лицо наполовину скрыто огромными седыми усами. Он курит наргиле[15], имеющий длинный бархатный рукав красного цвета, и голова этого «змея», сделанная из слоновой кости, время от времени исчезает в зарослях густых усов. Монотонно булькает вода, и кажется, что это довольно урчит существо, стоящее на серебряных лапках, с вытянутой вверх длинной шеей, а наверху мерцают, словно налитые кровью очи, раскаленные угольки.

Затем по кольцам этого большого змея пробегает судорога, и он переходит по кругу из уст в уста.

Я приветствую собравшихся, согласно принятому здесь обычаю; мне предлагают сесть на табурет и начинается допрос.

Старый усатый разбойник обменивается короткими фразами на турецком языке со своими товарищами. Откуда ни возьмись, появляются четыре вооруженных солдата. Старик разговаривает с ними, то и дело поглядывая на меня. Что со мной будет? Посадят ли меня на кол или, крепко связав, запихнут в жерло каронады?..[16] Однако мне предлагают выпить сладкого, как сироп, чаю. Что-то вроде стаканчика рома для приговоренного к смертной казни.

Глаза привыкают к темноте, и я могу получше разглядеть лица своих собеседников. У одного только старика любопытная внешность воина-варвара. У остальных звериные морды, а точнее, лица опустившихся до скотского состояния людей. Это меня успокаивает. Здесь собрались только подчиненные, которым захотелось поглядеть на пришельца потехи ради, прежде чем отправить к вали[17].

Солнце ослепляет меня, когда я выхожу из этого логовища в сопровождении четырех здоровенных турок, очевидно, рабов, так как они черные. На них нет какой-то определенной формы, только патронташи и автоматические ружья с примкнутыми штыками. Этот эскорт придает мне вид пленника, которого куда-то ведут. Я пытаюсь заговорить с ними, но они не знают арабского или, скорее всего, делают вид, что не знают.

Итак, еще одна прогулка по лабиринту пустынных улиц.

Я многое бы дал, чтобы увидеть кого-нибудь из своих людей.

Мы проходим мимо небольшой кофейни, которая выглядит так: в тени под сохранившимся обломком стены установлена глиняная печь, на которой подогревается чай, с десяток старых ящиков заменяют столы и скамейки. Арабы беспечно курят наргиле, изготовленные из кокосовых орехов. Я замечаю, как от этой группы отделяется Абди; я приглашаю его следовать за мной, что бы там ни случилось, держась ближе или дальше от нас, словом, как получится.

Мои охранники останавливаются возле портала дома, менее обшарпанного, чем его соседи. Здесь обитает вали. Сперва мы пересекаем конюшню, потом поднимаемся по деревянной лестнице, которая приводит нас на террасу, ослепительно сверкающую белизной под лучами солнца. На этой широкой платформе, выросшей, словно гриб, на спине древнего колосса, оборудовано новое скромное жилище. Это частная квартира вали.

Передо мной молодой турок в розовой пижаме и красных кожаных туфлях без задника и каблука. Вокруг столика, инкрустированного слоновой костью, сидят, скрестив, как и он, по-турецки ноги, два офицера и пьют кофе, который аккуратно наливает в крохотные чашки темнокожий раб. Улыбаясь и не говоря ни слова, вали жестом приглашает меня сесть на пододвинутый стул. Но я и не думаю им воспользоваться и присаживаюсь на корточки. Опять улыбка, к которой присоединяются офицеры. Мне предлагают сигареты с позолоченными кончиками. Оба офицера курят через длинные мундштуки, то и дело стряхивая пепел с видом небрежного отвращения.

Красные и голубые витражи отбрасывают на ковры и мраморные плиты причудливые отблески. Воздух пропитан запахом фимиама.

Я заявляю о своем французском гражданстве. Лицо вали расплывается в любезной улыбке. Он утверждает, что говорит по-французски, он гордится этим, однако выясняется, что губернатор не понимает на этом языке ни слова, и потому приходится вновь перейти на арабский, на котором он говорит более сносно.

После весьма продолжительного допроса он вдруг задает вопрос в лоб:

— Вы побывали в Шейх-Саиде?

Отрицать это бесполезно. Я объясняю, что по причине ненастья нам пришлось высадиться там на несколько часов.

— Знаю, знаю, — и довольная улыбка не сходит с его лица.

У меня такое ощущение, будто этот любезный джентльмен в туфлях прямо-таки счастлив возможности беседовать со мной.

Кофе, опять кофе, сигареты.

Он изъясняется по-турецки. Время идет.

В моем присутствии больше нет никакой нужды. Я говорю, что должен купить кое-какие продукты, а кроме того, не хотелось бы злоупотреблять его гостеприимством и т. п.

— Зачем торопиться. На улице жара. У вас еще есть время…

Я отчетливо понимаю, что являюсь, вероятно, пленником. В ответ я благодарю губернатора и размышляю над ситуацией, в которой очутился. Здесь, в этой стране с чудными нравами, нельзя предсказать, чем может окончиться такое приключение…

Проходит еще полчаса.

Входят турецкие солдаты, они выслушивают приказания, отдаваемые вполголоса, козыряют, делают, как полагается, пол-оборота и выходят. Меня удивляет эта военная выправка, которая так плохо вяжется с восточной непринужденностью.

Тут мое внимание привлекает один из офицеров с чрезвычайно белой кожей. Мысленно освободив его от восточных атрибутов, я нахожу, что это типичный немец. Он подал голос всего дважды — это были несколько слов, сказанных по-турецки, — но всякий раз вали слушал его внимательно, и на лице губернатора появлялось что-то вроде готовности выполнить приказ. Странно…

Однако пора кончать с этим. Я встаю.

— Прошу прощения, но я должен идти, на телеграф, мне необходимо связаться с Джибути.

В моем жесте решимость выйти отсюда во что бы то ни стало, улыбки перед ней окажутся бессильны. Белокурый офицер и вали обмениваются взглядами. Несколько слов, очевидно, приказ — и на лице губернатора вновь возникает учтивая улыбка.

— Вас проводят, но потом я жду вас на обед.

Другой офицер (уже настоящий турок) выходит и тут же возвращается с четырьмя опять-таки вооруженными людьми.

— Это ваше сопровождение, в городе сейчас опасно, — говорит мне вали.

— Из-за стен, которые могут рухнуть? — спрашиваю я.

— Нет, в стране беспорядки, поэтому никто не знает, что может произойти. Я отвечаю за вашу безопасность.

Остается лишь опять поблагодарить его за столь предупредительное ко мне отношение.

Обветшалый дом, первый этаж которого заселен баранами и козами; обвислый провод тянется внутрь через какую-то дыру в стене. Это телеграфная линия. Неужели серьезные официальные донесения передаются посредством таких вот малопочтенных устройств?

Лестница приводит нас на второй этаж. Я с удивлением обнаруживаю аппарат Морзе, стоящий на очень старом туалетном столике, давно позабывшем о своих непосредственных функциях. Сидя на пустом ящике, глубокий старик, прекрасно вписывающийся в окружающую обстановку, расшифровывает сообщение, нервно отбиваемое на голубой ленте.

Прирученный козленок лежит у него в ногах и жует какие-то бумаги.

Наше появление не отвлекает никого от дела. Не поднимая головы, старик машинально отвечает на мое «Салам алейкум».

Он записывает слова слева направо. Подойдя поближе, я вижу, что он пишет по-немецки. В углу на корточках сидит солдат, наверняка ожидая телеграммы, которая, должно быть, является ответом на запросы относительно моей личности. Теперь я понимаю, почему губернатор так долго не хотел меня отпускать. Они ждут приказов от вали из Таиза. Все ясно: здесь находится что-то вроде немецкого штаба, влиятельной тайной организации, образующей своего рода костяк турецкого правительства в Аравии. Следовало бы в этом удостовериться.

— Можешь ли ты взять от меня телеграмму в Шейх-Саид? Мне нужно передать сообщение офицеру-европейцу, — говорю я старику, уже заканчивающему свою работу.

Он вдруг перестает крутить ручку Морзе и смотрит на меня округленными глазами.

— Какому офицеру?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, потому что пишешь по-немецки; я не хочу называть его имени в присутствии этих людей.

— Я не знаю, о чем ты, — и он снова берется за ручку, производящую треск, уткнувшись носом в голубую ленту, словно его внезапно поразила близорукость.

— Ладно, — говорю я, — придется передать это вали.

Его явное смущение укрепляет меня в мысли, что в форте Шейх-Саида действительно находится немецкий чиновник.

— А пока, — продолжаю я, — мне хотелось бы дать телеграмму в Джибути.

Старик подает мне бумагу и чернила, и я записываю: «Губернатору Джибути. Следую Мокка. Сообщу о себе если помощь не нужна».

Смысл телеграммы прозрачен: если я не объявлюсь, то, значит, либо возникли осложнения, либо мне угрожает опасность. В любом случае будет известен мой маршрут, по крайней мере до этого пункта. Но будет ли отправлена телеграмма? Старик пересчитал слова в том и в другом направлении, произвел подсчеты, сверился со справочниками и почесал себе спину линейкой. Наконец он протянул мне какую-то бумажку и запросил один турецкий фунт. Еще одно арифметическое действие, позволяющее перевести талеры по выгодному курсу. Затем вопросительный взгляд в ожидании чаевых за предоставление бумаги и чернил.

— А когда ты передашь телеграмму?

— Скоро.

— Нет, сделай это сейчас же. Вот тебе еще один фунт.

— Я попробую.

Вызов с помощью телеграфного ключа. Ответ: слушаем. И старик делает вид, что собирается начать передачу моего текста. Но в ту же минуту эта старая обезьяна щелкает переключателем, прерывающим связь, и как ни в чем не бывало добросовестно отстукивает сигналы Морзе в тишине пыльной комнатки, дабы не насторожить меня в том случае, если я разбираюсь в этой азбуке.

Я притворяюсь, что не заметил его хитрости. Все ясно: моя телеграмма передана не будет. Он получил приказ. Возможность убедиться в этом обошлась мне в один фунт, но она того стоит. Опасность приобретает зримые очертания. Пока не поздно, надо выбираться из западни, в которой я очутился по легкомыслию.

Дремавший в углу солдат выходит из комнаты с телеграммой на немецком языке. Пока он доберется до вали и полученные приказания будут прочитаны и прокомментированы, у меня есть полчаса. Необходимо попасть на фелюгу раньше этого срока.

Я покидаю старого телеграфиста, который не скупится на слова благодарности в мой адрес, и сбегаю вниз по лестнице в сопровождении охраны.

Поравнявшись с кофейней, я сворачиваю туда и приглашаю сопровождающих сесть за столик, усеянный мухами, которые взлетают с него вихрем. Абди по-прежнему идет за мной как тень, я отправляю его к лодке, он будет ждать меня там.

Мы усаживаемся перед липкими объедками, оставленными предыдущими посетителями. Полуголый араб, разносящий чашки, подает чай с имбирем, я еще заказываю каака, что-то вроде туземного пирожного.

Мои охранники говорят по-арабски. Я спрашиваю у них, можно ли приобрести здесь барана. Двое из них предлагают свои услуги в надежде надуть меня на несколько пиастров. Я даю им сумму, которой хватило бы для покупки по меньшей мере двух баранов, поощряя их к действиям своей неискушенностью.

Я наблюдаю за двумя другими, оставшимися со мной и в душе сожалеющими о том, что они упустили такую удачу. Конечно, они получат свою долю, но и их обманут, ибо истинный размер выручки сохранят от них в тайне.

— Мне бы хотелось приобрести еще и цыплят, — говорю я им.

Третий охранник уходит, также получив сумму, достаточную для того, чтобы совершить выгодную сделку. Четвертый смиряется с несением своей нелегкой службы.

— Ты не против, если я угощу тебя бутылкой вина, раз уж мы остались одни?

У турок вино ценится необычайно высоко, но пить его им запрещено.

— Да, но они не должны знать об этом.

— Тогда пойдем со мной. Если моя хури на пляже, я отправлю на борт судна человека, который принесет тебе вино.

Я не знаю, что произойдет дальше. У моего охранника есть ружье, но решится ли он им воспользоваться, если я попытаюсь уйти не простившись?

Пока я размышляю над этим, мы подходим к пляжу; я вижу столпившихся на берегу людей в том месте, где оставил лодку. Что там происходит?

Абди яростно спорит с тремя арабскими солдатами, которые осыпают его бранью. Рядом стоит турецкий офицер, кажется, он вот-вот прикажет связать Абди.

Мое появление отвлекает их. Изобразив на своем лице добродушную улыбку, я спрашиваю, что происходит. Мне объясняют, что это офицер таможни, явившийся для обычного таможенного досмотра судна. Про себя я понимаю ситуацию так: ему было поручено произвести обыск и изъять мои документы, пока вали потчует меня вкусным кофе. Я прибыл вовремя.

— Вы же видите, как он глуп, — говорю я офицеру, показывая на оторопевшего Абди, — простите его, это сомалиец, неотесанный и слегка не в себе. Вали для того и послал меня к вам, чтобы я сопровождал вас при досмотре, так как ключи от всех сундуков у меня с собой; таким образом мы быстро управимся с делами, и я захвачу с собой шампанского, которое мы выпьем сегодня вечером. Вы ведь не откажетесь?

Я импровизирую, но мой абсолютно естественный вид и присутствие охранника, который, будучи в единственном числе, выглядит обычным сопровождающим, заставляют этого мнимого таможенника поверить в искренность моих слов. Я говорю «мнимый таможенник», поскольку передо мной типичный военный.

Но как быть с этим пассажиром: сбросить его в море и удрать на всех парусах? Это, конечно, выход, но не слишком изящный. До сих пор турки были столь предупредительны и любезны ко мне, что не хочется первым прибегать к грубой силе.

Я замечаю большую фелюгу, стоящую на якоре в ста метрах от берега, она располагается чуть левее от прямой линии, которая соединяет то место, где мы находимся, с моим судном, бросившим якорь примерно в одном кабельтове дальше. Выход найден.

Мой охранник не осмеливается помешать мне сесть в лодку, так как меня сопровождает офицер.

Я предлагаю офицеру занять место на единственной скамье в середине лодки, куда я заботливо положил тюрбан Абди вместо подушки[18]. Мы отчаливаем; Абди сидит спереди, я — позади нашего пассажира.

К счастью, я имею при себе нож. Не теряя времени и продолжая грести одной рукой, я вонзаю лезвие в проконопаченную щель между досок, и тут же внутрь начинает поступать струйка воды, но я слегка придавливаю ее ступней. Вода потихоньку прибывает, она уже плещется на дне лодки. Офицер приподнимает ноги, чтобы не замочить желтые туфли.

— Абди! — кричу я. — Где черпак? (Мне, однако, хорошо известно, что его нет.)

— Мы оставили его на борту судна.

Я осыпаю его градом ругательств.

— Разве ты не видишь, что хури треснула из-за того, что ты стоял в ней, когда она была на берегу, и, как идиот, не желал предоставить ее аскерам? Мы тонем… Мсье, умеете ли вы плавать? — обращаюсь я к офицеру.

— О, да! Но хотелось бы этого избежать, ведь на мне новый мундир, который я надел только сегодня. Лучше повернуть к берегу.

— Это невозможно, мы не успеем, поскольку придется плыть против ветра.

До арабской фелюги уже двадцать метров. Не говоря ни слова, я приближаюсь к ней.

— О! Там судно! — кричит офицер. — Скорей причаливайте к нему.

Это мне и нужно.

Мы подплываем вовремя: лодка уже тонет. Турок карабкается на борт судна с нашей помощью. Он забирается на планширь, и мы оставляем его в таком положении, лежащим на животе, с болтающимися ногами, тогда как руки уже касаются палубы — положение особенно неудобное, если к тому же из-под ног неожиданно уходит опора.

Я побыстрее затыкаю щель уголком тюрбана. Мы прыгаем за борт и, раскачивая лодку, в несколько приемов выливаем из нее воду. Затем что есть мочи гребем в направлении «Сахалы». Обернувшись назад, я вижу задницу офицера, ему никак не удается перебраться на палубу, несмотря на отчаянную работу ногами, которыми он вращает, как велосипедист на финишной прямой. Наконец появляется спавший где-то на судне юнга, несомненно, разбуженный проклятьями страдальца; мальчишка оказывает ему необходимую и достаточную поддержку. Офицер перебрасывает свое тело через борт и исчезает по ту сторону планширя.

Пока продолжается эта мучительная операция, мы достигаем нашего судна. Ахмед сообразил, в чем дело, и уже поднял якорь.

Через двадцать секунд мы скользим по волнам. Но бегство было бы безумием. В моем распоряжении лишь плохонький штормовой стаксель. Любая арабская фелюга, реквизированная властями, настигнет нас прежде, чем мы успеем выйти из прохода. И потом я все еще хочу оставаться вежливым. Я преследовал лишь одну цель: спасти новенький мундир этому офицеру, пересадив его на другую фелюгу. Поэтому у меня нет никаких причин пускаться наутек.

Я собираюсь причалить к молу, на котором стоит маяк. За то время, что понадобилось нам для того, чтобы преодолеть полмили, я успеваю упаковать документы о Шейх-Саиде. Я намерен припрятать их на берегу.

Но вдруг появляются какие-то люди, они бегут в нашу сторону по узкому песчаному перешейку, в часы отлива соединяющему маяк с городом. Даже кратковременная остановка вызовет у них подозрение, и нас обыщут.

Не таясь и как можно быстрее, я схожу на берег. Затем, не обнаруживая признаков торопливости, иду к маяку. Остается пройти метров тридцать; и в этот момент из какого-то домика выскакивают две огромные овчарки и бросаются ко мне. Мгновенно сориентировавшись, я встаю на четвереньки; это заставляет псов остановиться, но они заливаются злобным лаем при виде диковинного зверя, в которого я чудом превратился.

Из домика выходит европеец, он подбегает к собакам и успокаивает их.

— Вам повезло, еще немного — и они слопали бы вас. Но что вы сделали? Ведь эти животные не признают никого, кроме служителей маяка.

— Как видите, я встал на четвереньки; это может сбить с толку любого пса. Хотя хорошо, что вы все-таки вышли, иначе мне пришлось бы в таком положении добираться до судна, так как колдовские чары моментально рассеиваются, стоит только подняться на ноги.

В сопровождении своего спасителя я вхожу в красивую переднюю, выложенную мозаичными плитками. Когда мой провожатый проходит вперед, чтобы открыть дверь, я кладу пакет на круглый столик на одной ножке, на котором лежат книги, и пакет становится частью домашней обстановки.

Небольшая уютная гостиная, пианино, библиотека.

— Познакомьтесь, моя жена госпожа Кокалис.

Передо мной грациозная невысокая парижанка. Я изумлен.

Я объясняю, почему бросил якорь в конце мола, и, чувствуя себя легко и непринужденно в обществе этого джентльмена, хранителя маяка, рассказываю о своей встрече с вали.

— Это славный малый, он почти каждый день приходит ко мне в гости, — говорит хранитель маяка. — Я познакомился с ним в Константинополе. Впрочем, нас ничто больше не связывает с континентом. Вечером мы спускаем собак, а нашей охране отдан приказ открывать огонь в любого, кто подойдет к дому. Воду нам доставляют с Перима, поскольку мы опасаемся, что в воде, поступающей с побережья, могут оказаться примеси сорных трав, вызывающих колики. Мой предшественник умер при загадочных обстоятельствах…

Пока мсье Кокалис рассказывает обо всем этом, я вспоминаю о солдатах, которые бежали по песчаному перешейку. Где они сейчас? Если бы они гнались за мной, то давно бы уже постучали в дверь.

Входит бой. За спиной у него я замечаю Абди, еще не успевшего обсохнуть: он ищет меня. Абди сообщает, что мое судно обыскано сверху донизу. С берега прибыли солдаты с офицером. Я даю Абди ключи от своего чемодана: мне не хочется, чтобы испортили хорошую вещь. Он убегает. Я тоже покидаю домик, но иду размеренной и внешне безмятежной походкой.

Видя такое спокойствие, столь непривычное для человека, облагаемого таможенной пошлиной, чей багаж переворачивают вверх дном, дежурный офицер чувствует легкое смущение.

Я открываю чемодан, в нем лежат коробки с фотографическими пластинками. Я беру одну из них, начатую, в которой остался, кажется, один пакет с шестью неиспользованными пластинами, и, почти не скрывая этого жеста, делаю вид, что собираюсь положить коробку в карман.

— Что это?

Я улыбаюсь.

— От вас решительно ничего не утаишь! — говорю я. — Это фотографии, которые я сделал в Шейх-Саиде, и мне не хотелось бы, чтобы солдат, вскрыв коробку из любопытства, их засветил.

— Дайте-ка сюда.

И он прячет находку к себе в карман.

Теперь можно считать, что обыск завершен. Офицер торопится доложить своему начальству об успешно выполненном задании, целью которого, несомненно, было заполучить фотографии, отснятые в Шейх-Саиде.

Он уносит с собой также целую кипу исписанных листов бумаги.

Пришел и Кокалис, он созерцает произведенный таможней беспорядок. Я прошу его повлиять на этих господ, с тем чтобы получить обратно свои бумаги, так как намерен отплыть как можно скорее.

Он по-турецки обращается к офицеру.

— Я пригласил вали вечером к себе на ужин, и вам все это вернут, я сказал, что давно знаком с вами.

Этот ниспосланный Провидением хранитель маяка — эллин, получивший образование в Париже, где он прослушал курс в Центральной школе. Он инженер, работающий при французской компании по обслуживанию маяков на Босфоре, которой принадлежат также маяки на Красном море. Он живет здесь, вдали от мира, с молодой женой, много читает и занимается музицированием. Каждые полмесяца пароход привозит им продукты. Обещанный ужин оказывается вполне приличным ужином с цветами на столе и фруктами, так как до Аравии, с ее горными плато, Аравии благословенной, земного рая, где царит вечная весна, рукой подать.

Мой улыбчивый вали приходит вечером с пакетом под мышкой.

— Вот ваши бумаги, однако мне пришлось оставить у себя фотографические пластинки, поскольку существует положение, согласно которому запрещается под угрозой тюремного заключения делать снимки в Шейх-Саиде. Разумеется, вы об этом не знали, так что это не грозит для вас никакими неприятными последствиями. Простите за предпринятые в отношении вас действия, которые свидетельствуют о некоторой подозрительности; поверьте, если бы это зависело от одного меня, ничего подобного не произошло бы.

В памяти всплывает белокурый лейтенант, чьи короткие отрывистые команды приводили турок в оцепенение…

— Я нисколько не сержусь на вас, все это вполне понятно. Англичане поступают точно так же в Адене, где таможенники отбирают фотографические аппараты, но там незнание действующих законов не является оправданием, если только ты не англичанин.

Кокалис сама любезность. Заручившись поддержкой вали, который хочет загладить свою вину, он посылает кого-то в город за провиантом и снабжает меня бочонком дистиллированной воды без примесей пресловутых ядовитых трав.

В полночь я возвращаюсь на судно и, хотя торопиться нам особенно некуда, я побыстрее снимаюсь с якоря, оставляя на берегу шакалов, пронзительно завывающих среди развалин мертвого города.

II

Я отправляюсь за жемчугом

Как только судно покинуло пределы рейда, оставив позади прикрытие песчаной отмели, продолжающей полуостров, на котором стоит маяк, мы оказались в штормовом море. Оно было черным в непроглядной темноте ночи и катило к северу свои тяжелые, подгоняемые яростным ветром фосфоресцирующие волны, похожие на чудовищ с мертвенно бледными гривами. В такую погоду ничего не остается, как плыть с попутным ветром. Могучие валы прокатываются под днищем корабля и подталкивают его; порой судно скользит по движущемуся склону водяной горы вниз на дно зыбкого оврага, где почти не ощущается ветер. Затем позади возникает белеющий гребень уже другого склона, готового обрушиться на вас. Корабль взмывает вверх, устремив свой нос в глубину, вот-вот он сорвется в бездну, но тяжелая масса воды толкает его дальше, в то время как купол следующей по пятам волны настигает судно, и угрожающий пенистый гребень рассыпается кипящим потоком вокруг фелюги.

Тогда, на какую-то секунду, я вижу у себя под ногами бурлящий поток воды, затем нос судна снова задирается к небу, и мы опять оказываемся между водяных стен с белыми прожилками.

Плывя в таких условиях, корабль, не подвергается чрезмерным нагрузкам, и море ведет себя снисходительно по отношению к этой крохотной хрупкой скорлупке, которую терпит на своей поверхности. Но нам предстоит изменение курса. Я должен достичь Асэба, чтобы пополнить запасы продовольствия, заштопать паруса, — словом, подготовиться к длительному пребыванию в море, когда в течение нескольких месяцев я буду посещать пустынные острова.

Итак, я покоряюсь необходимости повернуться к волнам боком, взяв немного круче к ветру и хорошенько натянув шкот, чтобы уменьшить бортовую качку. Море в таком случае перестает быть неповоротливым и ленивым стадом волн, подгоняемых ветром; оно вдруг со всей яростью набрасывается на бедное судно, испытывающее килевую качку и одновременно переваливающееся с боку на бок под натиском тесно идущих друг за другом волн.

Команда суматошно бегает по мокрой и скользкой палубе, спасая все, что может оказаться за бортом. Предметы, казалось бы самым надежным образом привязанные, первыми освобождаются от своих пут и выписывают опасные зигзаги на палубе. Конец пенькового 70-миллиметрового троса, закрепленного на верхушке мачты, соскочив с кофель-нагеля, полощется в ночи, нахлестывая матросов, ощупью передвигающихся по палубе.

Наконец восстанавливается порядок: то, чему суждено было покинуть наше судно, сметено за борт. Все остальное надежно прикручено, а грохот падающей посуды, доносившийся из глубины буфетной, едва началась бортовая качка, прекратился из-за того, что больше не осталось ни одного бьющегося предмета. Скорый рассвет придает мне уверенности, так как шторм, с которым приходится вступать в схватку после захода солнца, принадлежит к разряду явлений, заставляющих вас предать море анафеме и поклясться больше никогда не выходить в плавание, если вам все же удастся доплыть до суши. Когда рассеивается мрак и ты начинаешь различать окрестности, на душе становится спокойнее.

Небо розовеет, и темное море постепенно приобретает зеленый бутылочный оттенок. Большое красное солнце встает из воды и поднимается вверх сквозь горизонтальные полоски черных облаков. Морская гладь окрашивается в не поддающийся определению цвет, представляющий собой смесь красного, зеленого и синего, но длится это не долго. Море облачается теперь в свое обычное дневное одеяние синего цвета, испещренное белыми точками, и ветер, на какое-то время притихнув, пока продолжалась церемония восхода, возобновляется с новой силой.

Глазами я ищу берега. Тщетно. Однако мое внимание привлекает узкая желтая полоска прямо по курсу, в миле от нас. Посмотрим, что там на карте. Это банка Сейла глубиной шесть метров и, стало быть, для нас не опасная. Переход через эту мель вызывает у меня интерес, если бы я захотел, то мог бы спокойно обогнуть ее с юга.

Приблизившись к ней на расстояние нескольких кабельтовых, я не без ужаса замечаю, что море имеет там странный вид; волны отказались от упорядоченного марша стройными рядами и предаются невиданным пляскам, то вздымаясь пирамидами, то устремляясь поперек движения основной кавалькады.

Уже невозможно свернуть в сторону от этого опасного места, поэтому ничего не остается, как войти в него, рискуя поплатиться рангоутом и, возможно, собственной жизнью. Я успеваю подобрать парус на половину высоты мачты и прочно закрепить ванты.

Мощный порыв встречного ветра гнет рей, и подозрительный треск извещает нас о том, что при следующем шквале он разломится пополам.

Каким-то чудом мне удается его спустить, но судно вдруг кренится, поддаваясь натиску одного из водяных конусов, и рей летит в воду вдоль борта. Я успеваю лишь обрубить весь такелаж, чтобы высвободить его и избежать более разрушительных последствий.

Фелюга, потерявшая скорость, подпрыгивает, зарывается носом в волны, переваливается с боку на бок вместе с реем, который упорно не желает расстаться с судном; если он ударится о его корпус, то проломит обшивку.

Раздается крик матроса: «Арде и бан!» (Там видно дно.) Во впадине между волнами проглядывают внушительные скалы; благодаря оптическому эффекту кажется, что они всплывают и едва ли не касаются вершинами поверхности воды. Вместе с волнами судно обрушивается на эти скалы, подстерегающие свою добычу; всякий раз ожидаешь катастрофы, того и гляди хрупкий деревянный корпус развалится на части, но фелюга благополучно падает на волны, чтобы вновь подскочить вверх. На самом деле, в просветах между валами до скал остается примерно два метра, однако можно подумать, что они вот-вот высунутся наружу.

Бесполезно высматривать дно. Надо положиться на Провидение. Пусть случится то, чему суждено случиться; нельзя что-либо изменить в ходе событий. Если мы напоремся на подводные скалы, все окончится для нас в считанные мгновенья. А пока единственное, что нам под силу, — это не дать волнам опрокинуть судно. Я велю поднять обрывок парусины в качестве своеобразного фока впереди мачты, и благодаря неунимающемуся ветру мы берем курс на запад.

В середине отмели волнение слабее, натиск моря гаснет на подступах к рифу. Дно становится менее угрожающим. Наконец через час плавания вода темнеет, и волны обретают привычный вид.

Меня измучили минуты томительного ожидания беды, когда я сотни раз готовился к смерти, но она так и не пришла. Впрочем, я уже поклялся, что никогда больше не выйду в море, если удастся выбраться из этой переделки живым и невредимым. На этот раз мне, кажется, повезло!..

Прямо по курсу на горизонте виднеется темная полоска; это суша, а точнее, удлиненные плоские острова, которые отделяют море от лагун и протоков залива Асэб. Подойти к этим островам, окруженным опасными рифами, невозможно. Надо войти в небольшой проход, так называемый фарватер Руббаттино, отмеченный, согласно карте, береговым знаком.

Я ищу его. Поскольку сушу уже видно, он давно должен был появиться в поле зрения. Не снесло ли меня течением к северу?

Наконец луч солнца, внезапно ворвавшийся в просвет между облаками, озаряет маленький белый треугольник, выделяющийся на фоне темной полосы мангровых зарослей. Я должен идти бейдевинд, чтобы добраться до него, но наш аварийный парус годится лишь для плавания с попутным ветром.

Самым разумным было бы отказаться от намерения войти в бухту Асэба этим путем и устремиться на север. Находясь под прикрытием острова, мы смогли бы либо дождаться улучшения погоды, либо соорудить другой, менее примитивный аварийный такелаж. Но я не сдаюсь, по-прежнему собираясь поступить вопреки воле стихии. Такое упрямство часто обходилось мне дорого.

Однако мне удается взять курс на береговой знак, но с учетом сноса судна я должен находиться под ветром. Я надеюсь на то, что нам поможет встречное течение, так как вижу отходящие от скал длинные полосы водорослей, сориентированные в направлении ветра. Это для лавирующего судна всегда признак благоприятного течения.

Определяя курс, я убеждаюсь, что судно не сносит и что береговой знак приближается. Вскоре появляется и щель между рифами, а еще через некоторое время мы входим в фарватер, подгоняемые, если так можно сказать, течением прилива, который в этот час проникает внутрь архипелага. Если бы не это обстоятельство, мы бы пополнили еще одним остовом мрачную коллекцию обломков потерпевших крушение кораблей, усеявших подступы к гряде рифов.

В этом мире одиночества пирамида берегового знака, правильная геометрическая форма которого наводит на мысль о творениях человеческих рук, приобретает особый смысл, словно это свидетельство заботы о тех, кто бороздит просторы моря без ориентиров, является жестом ободрения, протянутой дружеской рукой. Вы уже не одни, друг указует вам путь.

Установленное на пустынном пляже это скромное сооружение смотрит на проплывающие мимо него суда ласково и доброжелательно…

Мы на абсолютно спокойном озере, окруженном лесами, вплотную подступающими к воде; это манглии, или белые корнепуски, с листвой пыльно-зеленого цвета, как у оливковых деревьев. Тут и там на фоне этой пепельной зелени выделяются темные островки. Это большие мангровы с красными стволами и широкими блестящими, как у магнолий, листьями. После водяной пыли открытого моря, которая всегда в этих краях насыщена йодистым запахом водорослей, напоминающим мореплавателю об опасных рифах, кажется, что они источают на редкость нежный аромат.

Состояние нашего такелажа дает повод для передышки, которой все мы жаждем при виде этой волшебной зелени, возникшей из глубин моря. Я замечаю песчаную косу, протянувшуюся от строевого леса, и стараюсь ее обогнуть, несмотря на то, что в моем распоряжении примитивный парус. Наконец я бросаю якорь перед этим небольшим пляжам.

Полдень. Но дует свежий ветер, и поэтому не очень жарко. Мы находимся не на континенте, а на одном из многочисленных островов залива Асэб. За занавесом зелени, поднимающимся из дюн, покрытых голубыми кустами, раскинулись величественные декорации абиссинских гор высотой 300 метров.

Естественно, что каждый моряк берет себе за правило обойти берег, даже если у него под ногами клочок суши всего в несколько квадратных метров, и уж тем более невозможно отказать себе в этом здесь, где у человека возникает ощущение, что он первый, кто оставил следы на девственном песке. Я поднимаюсь на дюну, и моему взору открывается весь остров: частично он покрыт болотами, которые пересыхают во время отлива, образуя что-то вроде широких полян среди леса манглий. Хрупкая листва этих деревьев, окрашенная розовыми отсветами, напоминает ивовый кустарник в весеннюю пору.

Пока я любуюсь этим восхитительным зрелищем, из зарослей, вытянув свои непомерно длинные шеи и обгладывая листву, выходят огромные животные с рыжеватой шерстью. Это верблюды. Они живут здесь на воле, питаясь листьями манглий и обходясь без воды, так как сок этих деревьев восполняет потребности в жидкости их выносливого и крепкого организма. При таком суровом рационе питания у верблюдиц, однако, сохраняется молоко: я замечаю смешавшееся со стадом юное поколение. Тем не менее на острове нет следов человека. Хищные животные не угрожают верблюжьим стадам, поскольку море изолировало их от остального мира, они живут и размножаются под присмотром Господа Бога. Дважды в год, во время больших отливов в период равноденствия, между островами появляются проходы, и, перебираясь таким образом с острова на остров, можно достичь континента. Именно в эту пору владелец уводит или отрывает от «пастбища» нужных ему животных.

Всех моих матросов посетила одна и та же мысль — а не полакомиться ли верблюжатиной? Они двинулись к стаду, которое замерло на месте от удивления и любопытства. Головы на больших вытянутых шеях повернулись в сторону этих черных дьяволов.

От природы спокойные животные неторопливо разворачиваются, а затем пускаются размеренной рысью, показывая нам свои длинные задние ноги и ударяя широкими копытами по илу. Люди окликают их. Этим жителям пустыни знаком язык, повсюду один и тот же, с помощью которого пастухи общаются с домашним скотом. Жизнь рядом с водой не изменила привычек этих мудрых животных, и верблюды отвечают хриплым криком. Но на всякий случай все же исчезают среди деревьев.

Я наблюдаю за колыханьями ветвей, выдающими бегство напуганных животных.

Через какое-то время на поляне появляется ликующая команда ловцов, которые тянут за собой молодого верблюда на веревке, привязанной к его нижней губе.

У меня не хватает духа вызволить пленника, несмотря на его лицо оскорбленной старой дамы, потерявшей свой лорнет. Такой поступок не привел бы ни к чему хорошему, он только спровоцировал бы расправу над другой жертвой втайне от меня, среди леса, и я бы прослыл глупцом, не умеющим воспользоваться ниспосланной ему Богом удачей. Поэтому я не протестую и позволяю свершиться злодеянию, успокаивая свою совесть тем, что это неизбежное зло. Если верблюд, хочу я того или нет, будет убит, то почему не именно этот, и потом жаркое кажется мне более предпочтительной пищей, чем финики, которые я ем уже несколько дней.

Люди, оставшиеся на борту судна, услышали верблюжий рев. У них не было никаких сомнений относительно характера предпринятой их товарищами вылазки. В самом деле, я нахожу их за рубкой дров и приготовлением огромного костра — настолько они были уверены в поимке верблюда. Похоже, подобные вещи случаются довольно часто, когда в силу чрезвычайных обстоятельств фелюга делает остановку в здешних краях. Это создает неудобства для владельцев верблюдов, но, вероятно, нанесенный ущерб компенсируется тем, что эти морские пастбища требуют от них весьма скромных затрат, ведь такое положение дел существует испокон веков, однако никому еще не приходило в голову роптать на свою судьбу.

Нечего и думать о штопке паруса сегодня вечером; поэтому мне ничего не остается, как считать вторую половину дня вполне заслуженным отдыхом и вернуться на судно, предоставив матросам заниматься их кровавым делом; вскоре подплывает хури, груженная разделанной на части тушей; я не могу не выразить своего неудовольствия, противясь появлению на судне этого груза: в такую жару он за несколько часов превратится в гниль.

Ночью все возвращаются на фелюгу с набитыми желудками. Половина верблюда съедена. Жир, находившийся в верблюжьем горбу, растоплен и помещен отдельно в танику емкостью четыре галлона. Говорят, что это превосходное лекарство.

— Но от чего? — спрашиваю я.

— От чего? Да вообще от болезни, все равно какой, ведь это «дауа» (лекарство). Его принимают, когда нездоровится.

Этот растопленный жир пьют из чашки, как теплый чай. Надо обладать отменным пищеварительным трактом, чтобы поглощать подобный напиток. Я видел исса[19], которые выпивали залпом чуть ли не литр этого зелья и как ни в чем не бывало возвращались к своим обычным занятиям, не испытывая ровным счетом никаких недомоганий…

Ночь мы проводим на этой якорной стоянке.

Как только скрылось солнце, весь остров задрожал от пронзительного стрекотания песчаных сверчков. Они, как две капли воды, похожи на европейских, но гораздо крупнее — размером с орех.

Звуки, издаваемые каждым насекомым в отдельности, сливаются воедино, и кажется, что вибрирует весь остров. Ничто не может дать представление о безмерности этого шума; пространство начинаешь воспринимать слухом. Тебя охватывает какое-то дремотное головокружение, ибо человек, поневоле прислушивающийся к пронзительному стрекоту, погружается в гипнотическое состояние, подобное тому, которое возникает, если долго вглядываться в яркую неподвижную точку.

В легендах рассказывается, что мореплавателей манило к себе пение морских духов (разновидность легенды о сиренах), которые скрывались в этих заболоченных лесах. Возможно, плывя мимо такого острова, кормчий, единственный человек, бодрствующий на корабле в тихую ночь, впадал в гипнотический сон, слушая могучий стрекот сверчков. И тогда течением судно относило на рифы.

Впрочем, никто из моих людей не согласился бы провести ночь на берегу из-за джиннов[20].

Ночью ветер стих, и перед рассветом с гор подул бриз, который принес запахи растений и поведал о странствии, совершенном ветерком над лесными просторами.

Благоприятные погодные условия позволяют мне достичь Асэба, не меняя моего плохонького паруса. Кажется, что мы плывем по многоводной тихой реке шириной более мили, несущей свои светлые воды между плодородных берегов. Но это всего лишь иллюзия; вода горькая на вкус, а прекрасные деревья лишены плодов. Можно умереть от жажды и голода среди этих зеленых декораций.

После двух часов «речного» плавания мы входим в просторный залив, подходящий вплотную к красным и черным горам, которые ощетинились вулканическими конусами; в самой его глубине вдоль воды расположился белый город, окруженный хижинами. Это Асэб.

Несколько арабских фелюг стоят на якоре недалеко от берега, это наводит меня на мысль, что тут находится стоянка, и я бросаю якорь там же. Какой-то туземец с очень высокой феской на голове, украшенной длинным пером, наподобие громоотвода, подает нам знаки. Это итальянский солдат. Я выхожу на берег и предъявляю документы. Нам придется ждать разрешения врача, одновременно являющегося резидентом — комиссарио.

Через час следует, наконец, приказ выгрузить оружие: 6 ружей и 50 патронов. Я протестую, так как мне надо пробыть здесь всего несколько часов (время, необходимое для покупки парусины), поэтому бесполезно выгружать оружие на такой короткий срок. Но аскер неумолим. Тогда в весьма дурном расположении духа я отправляюсь к комиссарио.

Мы идем к большому строению, господствующему над морем и стоящему на мадрепоровом возвышении. Местные солдаты, все в тех же нелепых фесках с пером, стоят на посту.

Я вхожу на веранду, где сидят на корточках другие туземцы с грязными повязками на ногах и перебинтованными головами: очевидно, это больные.

Бюст итальянского короля с величественным и самодовольным видом созерцает стены, изъеденные селитрой и солью. В удушливых и влажных потемках витает запах рассола и невидимых писсуаров. Из глубины резиденции волнами поступает запах обжаренного на прогорклом масле лука.

Дверь в кабинет резидента открыта. Там никого нет.

Под столом на выщербленном блюде потеет пузатый пористый сосуд из красной глины, ожидая прихода хозяина. С потолка каким-то непонятным лоскутом свисает панка; в углу, раскрыв рот, спит равнодушный к тучам мух, оспаривающих друг у друга отверстия на его блаженном лице, юное существо, которому поручено управлять этим устройством. Этому данакильцу восемь-десять лет от роду, он откомандирован сюда из исправительной тюрьмы, чтобы освежать комиссарио. Как и все его соплеменники, он обладает способностью погружаться в сон, забывая о всех невзгодах. Тюрьма для таких людей — это долгая спячка, где время не поддается исчислению.

Наверху раздаются чьи-то шаги, лестница поскрипывает, появляется толстый человек с засученными рукавами.

Поскольку он немало удивлен тем, что видит европейца, прибывшего сюда не на ежемесячном почтовом судне, ему требуется некоторое время, чтобы понять, что я приплыл на фелюге. Не зная пока, о чем пойдет речь, он начинает с санитарных формальностей: все мои люди заходят в кабинет один за другим. Покончив с делами, комиссарио предлагает мне остаться на завтрак. Пастушата и кьянти доставляют мне неизъяснимое наслаждение.

В Асэбе с ним находится лишь пилото, начальник порта, который также ведает почтой, но они в ссоре и посылают друг другу записочки по служебным вопросам.

Два европейца, оказавшись в этом заброшенном адском уголке земли, не могут не испытывать взаимной неприязни.

Я оставляю этого славного доктора за его сиестой: благодаря панке, он может спать, не опасаясь, что его потревожат мухи. Доктор поведал мне о том, что ему долго не удавалось отыскать способ, который помешал бы пленнику спать одновременно с ним. Сперва он попробовал револьвер. Нет ничего лучше, сказал он, чем выстрел, чтобы поднять на ноги спящего человека, однако негр быстро привык к стрельбе. Затем доктор изобрел такую штуку: с помощью веревки, пропущенной через блок, он подвесил под потолком кувшин с водой. Человек, приводящий панку в движение, держит веревку в руках, но стоит ему заснуть, как веревка выскальзывает из рук и его окатывает водой из кувшина. Однако мальчишка ухитрялся спать с зажатой в кулаке веревкой, поэтому доктору приходилось вставать с места и ее перерезать. Наконец месяц назад он придумал другой фокус: усадил страдальца на высокую табуретку, предварительно подпилив одну из ножек. Пока юный данакилец бодрствует и соблюдает осторожность, вся конструкция держится, но стоит ему вздремнуть и расслабиться, как несчастный теряет равновесие и с грохотом летит вниз. Я внимательно разглядываю маленького заключенного, которому предстоит в течение трех часов изображать из себя столпника на своем шатком сиденье, и на память приходят рассказы о временах античного рабства!..

Во всем остальном этот почтенный доктор — превосходный человек, ему и невдомек, что он подвергает своего слугу ежедневной пытке. Не он ли строго наказал греческого лавочника за то, что тот дал пощечину своему бою? Надо учить этих людей быть гуманными по отношению к чернокожим!..

Я направляюсь в местную деревню, то есть в ту часть города, которая населена данакильцами и арабами, другие его районы обезлюдели: там остались только два европейца, грек и армянин, оба гнусные типы. Они торгуют всем и соперничают друг с другом, однако основной доход приносят им не их лавочки. Позднее я расскажу об этих левантинцах[21], погрязших в туземной жизни и бессовестно спекулирующих всем, чем только можно.

Я нахожу своих людей сидящими за старыми грязными ящиками на «террасе» данакильской кофейни. У них презабавный вид. Абди показывает на них рукой, смеясь и подмигивая.

— Сакраним. (Они пьяны.)

— Господи, чего же они выпили?

— Дум.

В самом деле, я вижу, как из рук в руки передаются бутылки с шипучим напитком. Это пальмовое вино. Я пригубил его, оно оказалось довольно приятным на вкус, напоминает крепковатый сидр. Если его остудить, то будет в самый раз.

Напиток представляет собой забродивший сок пальмового дерева, называемый думом. В растительном мире пальмовое дерево почти то же самое, что верблюд в мире фауны: пальме не нужно ничего, кроме песка и воспоминаний о дожде. Несмотря на такие суровые условия, в голубое небо из земли рвутся длинные стебли; разветвляясь, подобно причудливым канделябрам, они заканчиваются небольшими метелками из листьев, имеющих форму сабельных клинков.

Головки молодых побегов на кончиках ветвей обрубают, и из ростков сразу же начинает выделяться и капать сок. Для того чтобы его собрать, подвешивают кулек из свернутых спиралью пальмовых листьев, образующий своеобразную водонепроницаемую корзину вместимостью от половины до трех четвертей литра. Каждое утро «корзину» опорожняют, выливая из нее сок, накопившийся за сутки — примерно четверть литра или чуть поменьше, если подпочва очень сухая.

Сколько раз прибегал я к помощи этого чудодейственного дерева; в ствол вонзаешь нож, а потом прямо из надреза отсасываешь горьковатый и пресный, если он не забродил, сок, за неимением ничего лучшего, хорошо утоляющий жажду.

Плод пальмового дерева напоминает большое коричневое яблоко, его мякоть, толщиной всего в полсантиметра, жилистая и сладковатая, в лучшем случае ее можно сосать. Но более всего ценится сердцевина плода величиной с яйцо и твердая, как слоновая кость. Из нее делают пуговицы, называемые кокосовыми; это основной промысел местных жителей.

Пальмовый лист, называемый тафи, дает все эти циновки, ковры, мешки, которые распространены повсеместно — от Порт-Судана до Занзибара. Данакильцы и сомалийцы плетут из тафи молельные коврики, корзинки и т. п. Наконец ствол дерева, после того как с него соберут кокосовые орехи и сок, обдерут листья, идет на изготовление балок и стропил.

Весь жизненный путь пальмы наполнен рабским трудом и тяжелыми обязанностями!..

Немного подальше на улицу выходят другие кофейни, у каждой из них своя клиентура: одну посещают данакильцы из джунглей, другую — моряки, третью — арабы с традиционными соломенными корзинками на голове. Это зараники, племя, живущее на побережье Йемена и не гнушающееся пиратством. В Асэб они приходят степенными и внешне застенчивыми людьми, чтобы сбыть добычу и купить верблюдов, разбойным ремеслом они занимаются исключительно на аравийском побережье, так как итальянцы бдительно охраняют свои владения и с исключительной жестокостью наказывают любые нарушения прав человека.

Наконец приходят сюда и суданцы, которые или были рабами когда-то, или являются таковыми и по сей день, они слушают игру на тамбуре, напоминающую им об их далекой и забытой стране.

Тамбура — род примитивной лиры. Этот инструмент всегда с ними, куда бы ни забросила их судьба. В глубине Аравии, по ту сторону йеменских гор, в бесплодных пустынях, на фелюгах, что поднимаются вверх по Персидскому заливу или блуждают среди архипелагов Красного моря, — повсюду раздается странная заунывная мелодия, исполняемая на пяти кишечных струнах, неизменная, как предание, на протяжении тысячелетий.

Здесь, в пустыне, среди обугленных камней, у подножия потухших вулканов, эти ностальгические песни подобны молитве, которую люди со звероподобными лицами и душою ребенка возносят к языческим божествам своей затерявшейся вдали родины.

Я иду к ним в надежде нанять ныряльщиков, многие меня знают, они встречали меня в Джибути или в море. Но они не слишком-то доверяют моим познаниям в области добычи жемчуга. Необходимо прежде всего знать благоприятные для ловли места в зависимости от погоды и времени года, и мне предстоит овладеть этой премудрой наукой.

Старый суданец-накуда охотно вступает в разговор со мной и объясняет основные правила выбора подходящих глубин. Он рассказывает об опасностях, что таят в себе острова Фарасан и даже острова, расположенные дальше других в открытом море и входящие в состав архипелага Дахлак, где, несмотря на протекцию итальянцев, распространено пиратство. Я начинаю понимать, что эта простая на первый взгляд затея — отправиться на ловлю жемчуга — на самом деле чревата осложнениями.

Теперь я вижу, что моя команда, состоящая из людей, получающих ежемесячное жалованье, — нелепость. И я решаю поступить так, как поступают на всех рыбачьих фелюгах. В этих широтах новшества в подобных делах часто приводят к губительным последствиям.

Судно, предназначенное для ловли жемчуга, принадлежит владельцу, который сам редко выходит в море. У него есть накуда и серинж, то есть капитан и агент (представитель). В зависимости от водоизмещения корабля набирают определенное число ныряльщиков: на принадлежащих им пирогах (хури) они отправляются в плавание за жемчугом командами по два-три человека.

Как правило, судно водоизмещением десять тонн принимает на борт до шести пирог, что составляет примерно пятнадцать человек плюс два или три мальчишки, пекущих хлеб из дурра и занятых приготовлением пищи.

Судовладелец обеспечивает экспедицию продуктами; в рацион входят дурра, рис, иногда масло, в том числе жидкое, непременно табачные листья для жевания. Последний пункт очень важен, так как судно без табака недееспособно: в этом случае весь его экипаж пребывает в состоянии «карман», то есть в столь угнетенном расположении духа, что утрачивает всякую способность к каким-либо действиям. Затем каждой из команд судовладелец выдает небольшую сумму денег на содержание семей, дожидающихся возвращения ловцов жемчуга на берегу.

Этот долг связывает незадачливого ныряльщика по рукам и по ногам и ставит его в полную зависимость от своего хозяина, превращая его чуть ли не в раба.

Все команды работают вместе, и по завершении ловли сперва возмещаются авансы, выданные судовладельцем, а затем добыча распределяется следующим образом: треть выплачивается членам экипажа судна; две части отдают накуде; одна часть идет серинжу.

Кроме того, каждый из людей получает вдобавок еще что-нибудь.

Но прежде чем приступить к дележу, надо жемчуг продать. Для занимающихся ловлей бильбиля имеют ценность лишь жемчужины, поскольку сами раковины ничего не стоят. Те же, кто добывает жемчужницы, называемые там садафами, торгуют перламутром.

Пакет с жемчужинами, добытыми сообща, заворачивают по традиции в красную тряпку. Накуда, серинж и представитель ныряльщиков уходят, чтобы предложить улов посредникам и. покупателям. В нашем районе такое путешествие начинается в Массауа, затем продолжается у великого Саида Али, о котором я расскажу, когда речь пойдет о Дахлаке; далее маршрут пролегает через Меди, Джизан и заканчивается в Адене. Все полученные предложения суммируются и выводится средняя цена, определяющая истинную стоимость данной партии жемчуга.

Так должно было бы быть, однако в действительности все происходит иначе: накуда и серинж договариваются между собой, затем подкупают представителя ныряльщиков с тем, чтобы он объявил цену, самое большее равную половине реальной стоимости товара.

Потом они возвращаются на то место, где была оставлена фелюга с экипажем, ожидающим результатов переговоров. Следуют жалобы на мизерные цены и на суровые времена; однако необходимо срочно возместить расходы судовладельца, так как в отсутствие ловцов жемчуга ему пришлось выдать дополнительные суммы денег их женам.

Наконец серинж покупает жемчуг, то есть дает расписку ныряльщикам в том, что их долги погашены, прибавляя к этому из милости несколько талеров. И дело сделано: в очередной раз тот, кто с таким трудом и риском для своей жизни вырвал из морских недр эти богатства, остался ни с чем. Ему приходится лишь снова приняться за работу, если он не хочет умереть с голоду.

Но поскольку всякое действие вызывает противодействие, ныряльщики порой пытаются привлечь судьбу на свою сторону.

Как я уже сказал, жемчуг добывают с пирог, на которых находятся по два-три человека; если позволяет погода, они уходят в море утром и возвращаются на борт судна с добычей уже вечером. Когда приплывают назад все ныряльщики, приступают к вскрытию раковин. Это своего рода азартная игра; настоящая страсть, не позволяющая суданцам оставить свое ремесло, подобно тому, как ставки удерживают игроков за столиком для игры в баккара.

Какая буря эмоций сопровождает вскрытие каждой раковины! Что там внутри? Человек, открывающий двустворчатые раковины, раздавливает своими пальцами моллюска, чья плоть может содержать известковые цисты, коими являются драгоценные жемчужины. И как радуются ловцы, когда она, поблескивая, показывается из клейкой мякоти! Каждый уверяет, что это та устрица[22], которую выловил именно он. Порой вспыхивают ожесточенные споры, единственная их цель состоит, правда, в том, чтобы отстоять свою честь и продемонстрировать, что ты баловень судьбы (носиб), поскольку вся добыча принадлежит всем. Поэтому надо быть на редкость совестливым человеком, чтобы, находясь в одиночестве на отдаленном рифе, не поддаться искушению вскрыть тут же, в лодке, часть улова и не оставить ее себе. Подобное мошенничество карается сурово, уличенному в нем навсегда объявляется бойкот, тем самым он лишается возможности быть нанятым на судно. Провинившийся становится тогда одним из тех одиночек, которые живут на побережье, питаясь рыбой и раковинами, и выходят в море на своей хури, надеясь на то, что фортуна будет к ним благосклонна.

Они совершают многодневные плавания, сидя на веслах в хрупкой лодке, чтобы добраться до мест, изобилующих жемчугом.

Чаще всего они гибнут: ловца либо опрокидывает мощный порыв ветра, либо он становится добычей акул, когда ныряет вблизи отдаленных островов. Его уцелевший товарищ, оставшись один, уже не в силах преодолеть расстояние, отделяющее его от источника пресной воды, так как одного гребца недостаточно для такого долгого путешествия, и он тоже гибнет.

Однажды я повстречал в море дрейфующую хури, на которую указали мне стаи хищных птиц, круживших вдали над каким-то судном. Труп без глаз, со вспоротым ударами клюва животом, разлагался на палубе рядом с опустошенной таникой (незадачливый ловец умер в мучениях — от жажды); и неразлучная тамбура, на которой, возможно, умирающий в последний раз воскресил в памяти свой родной лес, покачивалась в мутной воде, наполнившей бедственную лодку.

Однако искушение бывает слишком велико, и в один прекрасный день оба члена команды решают испытать судьбу; оба они всецело зависят друг от друга, их связывает повседневная борьба за жизнь; один, сидя на корме, гребет не спеша, другой, опустив голову в ящик, снабженный стеклом и удерживаемый на уровне воды, всматривается в дно. Стоит ему увидеть устрицу, как он ныряет за ней, а оставленный им ящик, покачивающийся на поверхности, тут же подхватывает напарник. Он следит за перемещениями своего товарища, чтобы в случае опасности прийти к нему на помощь. Вооруженный железным прутом длиной в три метра, своего рода пикой, он готов в любой момент нанести удар по внезапно появившемуся врагу, будь то акула или другая хищная рыба.

Ныряльщик плохо видит в воде, несмотря на ее прозрачность: глаза человека не приспособлены к такой преломляемой среде. Он видит так, как если бы хрусталика не существовало вовсе, обретая необыкновенную дальнозоркость: все вокруг расплывчато, лишено четких контуров. И наоборот, наблюдатель, оставшийся наверху, четко различает предметы на глубине, словно глядит сквозь стекло аквариума.

Ныряльщику угрожает еще одна опасность, и это происходит довольно часто: он может стать жертвой крупного моллюска. Есть места, где этих раковин столько, что они соприкасаются друг с другом; створки их приоткрыты, и внутрь поступает насыщенная планктоном вода; солнце освещает их внутреннюю мантию, которая как бы фосфоресцирует, отбрасывая зеленые, желтые, красные или фиолетовые отсветы. Если по неосторожности нога или рука ныряльщика попадет в эту отверстую пасть, то створки с силой захлопнутся, как тиски, ломая кости. И напарнику придется тогда также нырять на глубину, прихватив с собой здоровенный нож, чтобы обрубить связку, с помощью которой огромная раковина прикреплена к скале.

Понятно, что обоих людей связывают прочные узы братства, ибо они доверили друг другу собственные жизни.

Когда удается добыть красивую жемчужину, ее прячут. И тут-то и начинаются все сложности, ведь жемчуг надо продать. Часто проходит много времени, прежде чем сообщникам удается сбыть добычу, и почти всегда, подстегиваемые страхом, они продают ее за ничтожную сумму.

Что делает подобное мошенничество достаточно редким явлением, так это суеверие простодушных людей, страшащихся гнева небес, ведь прежде, чем приступить к вскрытию устриц, они произносят молитву. Эта молитва, «Фатиха», предполагает клятву в том, что никто не утаит ниспосланных свыше даров. Обычно провинившиеся начинают нервничать, и это не ускользает от опытного глаза серинжа. Что касается судовладельцев, то им неведомы суеверные страхи, и они безжалостно грабят этих несчастных.

Старый накуда советует мне отправиться в Массауа, где будет легче набрать команды ныряльщиков, а затем приступить к ловле у островов Дахлак, расположенных напротив.

С помощью доктора я нахожу вполне приличный рей, способный заменить тот, которого мы лишились. Появляется и возможность починить наш такелаж, а также пополнить запасы продовольствия.

Это первое знакомство с Красным морем уже потребовало немалых финансовых затрат. Если так пойдет и дальше, я долго не продержусь.

Ясным и ветреным утром мы вновь, после двухдневной остановки, выходим в море. Ветреная погода — норма для Асэба. Мистраль, которым так гордятся марсельцы, показался бы безобидным ветерком в сравнении с этим юго-восточным муссоном, обрушивающимся на Красное море, согласно своему привычному направлению, в течение всей зимы. Меня мало беспокоит его сила, так как до самого Массауа он будет для нас попутным: ветер, дующий в корму, превращает плавание в сплошное удовольствие.

Однако мне советовали переждать, ибо после двухдневного относительного затишья муссон будет необычайно мощным, тогда как через три дня он исчерпает свою ярость. Однако я хочу поскорее увидеть Красное море, где все для меня тайна.

Следя за маршрутом по карте, я плыву вдоль берега, на расстоянии двух-трех миль от него, и мимо нас быстро проносятся причудливые декорации, которые не могли бы возникнуть и в самом богатом воображении.

Однако волны огромны. Разбиваясь в пену, они то и дело захлестывают нас. Сохраняя высокую скорость благодаря достаточно мощным парусам, мне удается избежать затопления судна с кормы.

Из предосторожности я решаю провести ночь под прикрытием островов Ханиш, образующих гористый барьер высотой шестьсот метров, который протянулся на двадцать километров поперек Красного моря, затем, взяв курс норд, я плыву в открытое море.

Впереди над горизонтом вырастают высокие скалы, имеющие в основании ширину двести-триста метров, с абсолютно белыми, словно покрытыми снегом, вершинами. Это гуано, птичий помет. Я проплываю всего в нескольких метрах от скал — их пики отвесно обрываются в море, глубина которого здесь более пятисот метров.

Мириады морских птиц с длинными черными крыльями вихрем взмывают в воздух. С наветренной стороны море как бы взрывается, обрушиваясь на вертикальную стену, вдруг вставшую на его пути, и ветер подбрасывает вверх громадные снопы пены.

Что за гора с острыми вершинами погрузилась там в пучину? Ее последние, еще возвышающиеся над водой пики, кажется, продолжают вести отчаянную борьбу, пытаясь воспрянуть навстречу солнцу и ветру. Их семь, они отстоят далеко один от другого, но все их видишь одновременно, когда находишься в середине. Туземцы называют эти вершины братьями; три из них плоские, они поднялись над уровнем моря на высоту двадцать метров. На них нет никакой растительности, потому что даже высота не спасает их от соленых морских брызг.

В редкие дни затишья высадившиеся с фелюг люди собирают птичий помет, накопившийся на вершине за века и подчас образующий слой толщиной более одного метра, а также соль, выпадающую на плоских островах в результате испарения водяной пыли.

Эти скалы, затерянные в морском просторе, лишенные какой бы то ни было полоски берега, торчат из воды, словно изможденные, на последнем издыхании пловцы, создавая впечатление непрекращающейся смертельной схватки.

Грохот прибоя стихает по мере того, как я удаляюсь от этого места; теперь уже до моего слуха доносятся лишь глухие и редкие, подобные далекой канонаде, удары, затем все пространство заполняет свист ветра в снастях и шум катящихся вокруг судна волн. Постепенно розовые и белые купола семи братьев, оставшихся за кормой, опускаясь все ниже, уходят за горизонт, который вновь окружает меня своим одиночеством.

Пополудни на севере прямо по курсу появляются фиолетовые островки; они вырастают и сливаются друг с другом: это вулканическая гряда Большого Ханиша. Мы доплываем до нее через пару часов.

Вскоре над морем возникают большие белые фонтанчики, издали похожие на испарения. Но нет, это подводные скалы, пики затонувших гор, им, однако, не удалось подняться выше, и они остались на двухметровой глубине. Море как бы мстит за эту неудавшуюся попытку вызволения из плена. Оно с яростной силой обрушивается на затопленные гребни, которые то и дело проглядывают в ложбинках между валами, подобные черным и блестящим чудовищам; затем масса воды вновь смыкается над ними и взмывает вверх белым снопом. Я вздрагиваю при мысли о том, что может случиться с судном, сбившимся ночью с курса и оказавшимся в этих местах. Увы! Такое бывало, но никто не рассказал о кораблекрушении, ибо на подступах к этим скалам огромная глубина, а водоворот, возникающий благодаря сильному ветру, поглощает все, что плавает на поверхности, чтобы отдать добычу лишь в нескольких милях ниже по течению.

Я осмеливаюсь пройти менее чем в полукабельтове от рифов — настолько непривычно для меня это зрелище. Впрочем, попутно нам удается, и довольно успешно, заняться рыбной ловлей, бросив лесу за корму; мы вытаскиваем одного за другим здоровенных тунцов и других хищных рыб весом более двадцати килограммов.

Эти чудовища облюбовали здешние места, где грохот волн и сила течения облегчают рыбакам их задачу. Некоторые из рыб, длиной не более метра, имеют зато такую огромную пасть, что способны заглотнуть голову человека.

Впрочем, в желудках у них мы обнаруживаем целых рыб весом более трех фунтов.

В пути попадается и множество других опасных скал, скрывающихся под водой на приличной глубине, так что волны не разлетаются над ними в брызгах пены, но дыбятся и образуют грозные круги.

Однако гора Ханиш по-прежнему увеличивается в размерах; уж кто-кто, а она одержала верх над стихией моря. На подступах к ней, прямо перед тобой, словно стена, вырастает вулканический гребень. Это остатки черной лавы с красноватыми конусообразными ямками, вроде кратеров. Такое ощущение, будто находишься на планете, которая только формируется, в эпоху, когда жизнь на ней еще не возникла. В море не видно ни одного паруса, а на большом острове, состоящем из железных пород и лавы, ничто не обнаруживает присутствия живых существ.

Широкие реки черной лавы спускаются с вершин и растекаются по белым и узким песчаным пляжам, прежде чем низвергнуться в море. Эти белые пляжи контрастируют с черным и темно-красным фоном. Каково его происхождение? Приглядевшись, понимаешь, что это мадрепоровая пыль: прибой разрушает прибрежные кораллы и выбрасывает их обломки в виде измельченной и перетертой взвеси.

Мы огибаем западную косу большого острова Ханиш и обнаруживаем за этим защитным валом спокойное море. Однако необычайно сильные шквалы ветра обрушиваются с высот, нависающих над нами; стремительный вихрь приближается у тебя на глазах, срывая с поверхности моря водяную пыль. Приходится убирать парус, иначе или снесет мачту, или опрокинет корабль. Эти опасные шквалы заставляют меня чуть отойти в открытое море, чтобы достичь якорной стоянки. Оказавшись напротив белого пляжа, указывающего на ее расположение, я как можно точнее беру курс прямо на нее. При таком курсе шквалистый ветер, дующий с горы, менее опасен, ибо мы успеваем встретить его, рискуя самое большее разрывом паруса.

Приходится закрепить якорь на суше — настолько круто обрывается дно. Метрах в десяти от берега глубина достигает уже более полусотни метров, а дальше начинаются мрачные бездны, но у нас нет лота. Море очень спокойное, ленивый прибой через большие промежутки времени накатывает на песок. Однако два-три раза в минуту налетает шквал ветра, затихающий уже через несколько секунд.

Кажется, что мачта не выдержит его натиска, и воздух наполняет оглушительный свист. Затем наступает полная тишина.

Я нахожусь под глубоким впечатлением от фантастического ландшафта, раскинувшегося перед моими глазами. Огромный конус высотой в несколько сотен метров подавляет; он окружен полями, усеянными обломками вулканических пород и ощетинившимися неровными шпилями. Эту черноту пересекают белые прожилки, образуемые редкими здесь ливнями, когда поднятый ветром до самых вершин коралловый песок стекает вниз вместе с потоками воды. Виднеется несколько пальм причудливых форм, распростерших свои разветвленные длани над этой безлюдной природой.

Ветер, от которого мы защищены, не унимается в вершинах, проносясь над этим хаосом. До нас доносится что-то вроде храпа, в котором различимы сдавленные свисты. Это поистине самая страшная музыка, какую только можно вообразить для этого инфернального пейзажа. Редкие облака, разорванные пиками потухших вулканов, клочьями уносятся на север.

Еще нет и двух часов, поэтому я успею обойти остров засветло.

Эта пустошь, усеянная обломками лавы, непроходима; внушительные плиты, застывшие в момент охлаждения, громоздятся одна на другую, задрав к небу острые шпили, имеющие нередко высоту более десяти метров. Все это хрупко, и между остекленевших плит приоткрываются трещины. Если плита обломится у тебя под ногами, то ты провалишься в яму, стенки которой также испещрены угрожающими неровностями. Кое-где из щелей поднимаются теплые сернистые испарения.

Идя вдоль пляжа, мы выходим на песчаную площадку, откуда можно довольно быстро подняться к вершинам.

Площадка поросла кустарником, и я с удивлением замечаю большое количество протоптанных тропинок. Неужели здесь кто-то живет? Ошибиться нельзя, это и в самом деле тропы, протянувшиеся от моря к вершинам. Вдруг один из моих людей кричит: «Даби, даби!» (Это означает «газель».) И, посмотрев туда, куда он указывает, я вижу в двухстах метрах от нас стадо из пяти-шести диких, безмятежно пасущихся газелей. «Жаль, что у меня нет с собой ружья», — проносится в голове. Человек не в силах созерцать зверя на воле просто так, не чувствуя зова охотничьего инстинкта; ему надо убивать или брать в плен.

Мы подходим поближе, чтобы рассмотреть этих мирных жителей, пока они не пустились от нас наутек. Но кажется, что эти красивые животные и не видят нас, хотя расстояние до них едва ли больше пятидесяти метров. Абди подкрадывается по-кошачьи и, перебегая от одной скалы к другой, поднимается все выше, приближаясь к стаду, но в то же время держась с наветренной стороны. Что он собирается предпринять? Я наблюдаю за ним, не сходя с места. Он наверняка рассчитывает поймать на бегу малышей, следующих за своей матерью.

Вдруг все стадо застывает в неподвижности, подняв головы, а затем устремляется к вершине. Абди выходит из укрытия. Резкий поворот — и стадо мчится по склону горы. Абди и двое товарищей бросаются к скалам. Почти сразу же одна из газелей, отставшая от стада, меняет направление бега. Естественно, преследователи направляются в ее сторону. Она бежит вяло, то и дело спотыкаясь. Не ранена ли она? Преследование становится захватывающим, так как животное, кажется, отчаянно борется за свою жизнь, но ему не удается бежать быстрее. Я также устремляюсь за ними, чтобы наблюдать за всеми перипетиями погони. Люди устали, поэтому расстояние между ними и газелью почти не меняется.

Животное поднимается по извилистой ложбине, исчезает, вновь появляется, несколько раз замирает на месте, переводя дух, похоже, оно надеется, что преследователи откажутся от своей затеи. Затем газель снова припускает что есть мочи, преодолевает галопом еще несколько сотен метров и наконец ложится на землю. Град камней обрушивается на бедное существо, которое уже не может подняться на ноги. В считанные секунды Абди овладевает своей жертвой.

Это изможденное, на редкость тощее животное, а главное — очень старое. Именно этому обстоятельству мы обязаны тем, что газель удалось поймать. Тут я замечаю, что мы находимся в месте ночевки стада, здесь родной дом этих нежных животных. Вокруг все усеяно белыми костями, тут и там валяются черепа с пустыми глазницами и маленькими, еще черными рожками.

Каждый вечер стадо возвращается сюда; именно тут рожают своих малышей самки, а старые газели, когда их оставляют силы и они уже не могут подняться на вершины в поисках чахлой травы, ложатся прямо здесь и умирают в покое там, где родились.

Я останавливаю Абди, который уже достает из ножен свою джамбию, намереваясь перерезать глотку истощенному животному. Газель глядит на нас мудрыми глазами, в которых дрожит прозрачная влага, стекающая капельками слез к ее ноздрям. В последний раз она привстает на тощих ногах, издает отрывистые стоны, хочет прыгнуть в сторону, чтобы спастись бегством, но спотыкается и, наконец смирившись со своей участью, опять ложится на камни, по-прежнему держа голову прямо.

Мы оставляем это несчастное животное, оно ждет смерти, удивляясь жестокости, с какой мы отнеслись к нему, ибо на этом острове у газели никогда не было врагов.

Мы продолжаем взбираться вверх по одной из тропинок, она приводит нас к небольшой ложбине, где между большими черными конусами пробивается желтая трава. За столетия здесь образовался слой земли, нанесенной ветром. Мы вновь видим напуганное стадо газелей, но теперь оно бросается наутек при нашем приближении. Все тропинки проложены этими грациозными животными и ведут к местам их пастбищ.

Интересно, как они могут обходиться без воды, ведь дожди выпадают всего три или четыре раза в год, к тому же на острове не существует никакого постоянного ее источника? Вероятно, газели добывают небольшое количество влаги, необходимое для их организма, питаясь разновидностью солероса с мясистыми листьями. Кроме того, на листьях чахлых кустов и даже на редких стебельках сухой травы по утрам выпадает достаточно обильная роса. Вечером газели бродят вдоль моря, так как все тропинки ведут к берегу. Туземцы утверждают, что животные приходят туда за тем, чтобы попить соленой морской воды, но это, по-моему, легенда.

Мы стоим на вершине горы, и прямо под нашими ногами простирается абсолютно спокойное море; чем дальше от подножия острова, тем оно становится все более густо усеянным белыми точками. Солнце, стоящее уже низко над горизонтом, окрашивает все в золотистые тона, и вдали, к небу медного цвета, характерному для ветреных дней, поднимаются высокие фиолетовые горы континента. Наше судно покоится внизу на этой спокойной глади, как уснувшая чайка.

Еще несколько шагов — и мы на гребне! Меня едва не сбивает с ног порыв ветра. Отражаясь от склона, ветер обретает тут исключительную мощь. По эту сторону горы все кажется черным и зловещим. Склон уже не освещается солнцем, и громадная тень от него ложится на поверхность моря. Слышен грохот волн, они разбиваются о скалы там, внизу, точно на дне пропасти. Рев моря и свист ветра заставляют меня вспомнить о корабле, которому пришлось бы в этот час бороться со стихией, окажись он по другую сторону острова, и я с благодарностью думаю о нашей тихой стоянке.

Мы перестаем слышать друг друга. Я отказываюсь от спуска по этому склону, и мы поспешно возвращаемся на место, защищенное от бури и открытое ласковым лучам заходящего солнца.

III

Среди островов

Всю ночь судно вздрагивает под неистовыми шквалами ветра. Я сплю плохо, беспокоясь о том, как бы мы не начали дрейфовать на якоре, несмотря на то, что он хорошо заглублен в прибрежном песке. Хуже некуда, если корабль сорвется с надежного места и мы вступим в схватку со стихией в кромешной тьме.

Едва заря начинает высветлять небо, как мы отплываем на простом стакселе, поскольку ветер сегодня будет сильным. Вне укрытия, создаваемого островом, и впрямь штормит, и мы скользим по волнам, подгоняемые свежим попутным ветром.

Я держусь близко к берегу в надежде, что за следующим мысом покажется более спокойное море. Судно проплывает между большими вулканическими конусами, черными и красными, встающими из моря, подобно железным пирамидам. В глубине материка виднеется еще один, действующий вулкан высотой три тысячи метров, окутанный облаками белого пара. Ни деревца на берегу, ни хижины, насколько хватает взгляда, повсюду на склонах континента шлаковые поля. Ветер яростный. Море пожелтело: с глубины поднялся взбаламученный непогодой ил. В таких условиях можно плыть, только подстраиваясь под ветер.

Я никогда не бывал в этих проходах, и очень может статься, что один из них заведет нас в тупик. И потом кто знает, что там, под водой, в этих ущельях между островами? Я все еще помню о подводных скалах, проглядывавших возле Ханиша; здесь же вода мутная и увидеть что-либо невозможно. Приходится плыть наугад, полагаясь на Божью милость! Впрочем, мои матросы готовы пережить то, что уготовила им судьба.

На карте множеством мелких крестиков отмечен риф на глубине 0.50, расположенный как раз на нашем пути. Волнения нет, поскольку мы защищены мысом и островами Рукма, значит, над рифом не увидишь брызг от разбивающихся о подводную скалу волн. Вдобавок вода совершенно непроницаемая.

Все эти условия снижают вероятность того, что мы заметим опасность. Четыре островка позволяют мне очень точно определить координаты судна и место расположения скалы. Я сообщаю своим людям, что через пять минут мы пройдем вблизи рифа. На их лицах недоверчивая улыбка, ведь им хорошо известно, что я никогда раньше не бывал здесь и что надо быть шайтаном или колдуном, чтобы уметь распознавать камни, скрывающиеся в морских глубинах.

Однако вспененный участок моря подтверждает мою правоту, и мы проплываем в нескольких метрах от рифа.

Это вполне заурядное событие сразу же возвышает капитана в глазах его команды…

Перед нами вырастает похожий на многие другие конический островок. Он знаменит. Мне говорят, что он таит в себе драгоценные камни. Пока мы приближаемся к нему, Мухаммед Муса пересказывает мне его историю.

Два суданских ныряльщика как-то причалили к этому острову по окончании рабочего дня, вытащили свою хури на песок и развели огонь между тремя камнями, чтобы отварить рыбу. Это были случайно подобранные на берегу камни, ничем не отличавшиеся от тысяч им подобных, что-то вроде базальтовых бомб, как говорят геологи.

Один из камней под действием жара раскололся с глухим треском и из него выпали кристаллы. Базальтовая сфера, полая внутри, вся наполнена прозрачными кристаллическими образованиями зеленого цвета. Суданцы собрали содержимое волшебного камня и поделили добычу между собой, еще не зная, представляет ли она какую-либо ценность. Много времени спустя один из них показал находку в Массауа. Комиссарио прослышал об этом, велел доставить суданца и посадил его в тюрьму, отобрав зеленые камешки. Эти кристаллы оказались перидотами. Надо было взять остров под охрану ввиду возможной концессии. Туда послали людей, и они установили, что на острове находится большое количество перидотов. Прежде только один остров, Зебергед, расположенный в северной части Красного моря и принадлежащий хедиву[23], славился подобными сокровищами.

Другой ныряльщик показал свои камешки в Адене, где об этом происшествии также уведомили резидента. Он заявил суданцу, что его находка кое-чего стоит, ныряльщику преподнесли красивый подарок и поручили отправиться вместе с геологом-разведчиком на таинственный остров. Но они прибыли туда слишком поздно: там уже хозяйничали итальянцы. Была образована компания, которая приступила к весьма несложным работам, так как перидот лежит на поверхности земли. Через несколько месяцев фирма прекратила свою деятельность, рабочих уволили, и на острове остался только сторож.

Итальянская компания была затем куплена Английским обществом из Зебергеда, которое хотело таким образом заморозить работы.

Остров уже совсем близко от нас — всего в нескольких кабельтовых, однако на нем не видно ни души. Поскольку глубина с подветренной его стороны невелика, я бросаю якорь там, хотя остров и не создает надежной защиты от окружающей его зыби. Всей команде не терпится увидеть волшебный утес. Я легкомысленно поддаюсь на уговоры. На борт судна возвращается один юнга, который приготовит тесто для хлеба. Через полчаса он вернется за нами на хури.

Пляж, покрытый галькой, вероятно, служил раньше в качестве пристани. Позади него находятся брошенные строения, на земле валяется инвентарь землекопов; стоящая под открытым небом кузница ржавеет, изъеденная морским воздухом. Наше первое побуждение — разбить базальтовые бомбы, которыми усеяна земля. Матросы, вооружившись всем, что подходит для этой цели, изо всех сил бьют по камням. Наконец один из камней раскалывается, и мы получаем больше килограмма зеленых кристаллов различной величины.

Я обследую штольню в склоне холма, ее стенки буквально нашпигованы кристаллами перидота, мы опять собираем богатый урожай. Но где же сторож? Зола и туземная глиняная посуда, обнаруженные нами в хижине, свидетельствуют о том, что здесь жил человек, но жилище это, похоже, давно покинуто.

Увлекшись поисками, никто из нас не побеспокоился о фелюге, доверенной юнге и якорю. Вернувшись на берег, мы с изумлением замечаем, что судно удалилось на расстояние более двух миль под ветром: должно быть, оно не удержалось на якоре и стало дрейфовать.

Дно каменистое, однако, учитывая шум ветра и то, что мы забыли обо всем на свете, поглощенные поисками сокровищ, что-либо услышать было невозможно; к корме, правда, привязана хури, но вряд ли мальчишка сумеет добраться до нас: он слишком хил, чтобы преодолеть на лодке такое расстояние да еще при встречном ветре.

Положение серьезное, так как от побережья фелюгу отделяет пять или шесть миль. Там, где судно находится сейчас, сильное волнение. Если якорь и зацепится за дно, это ничего не изменит, поскольку канат наверняка порвется из-за килевой качки.

Прежде чем я успеваю принять решение, Абди бросается в море и плывет, подгоняемый течением и ветром. Его примеру следуют Мухаммед Муса и Саид. Нам ничего не остается, как наблюдать, чем окончится эта гонка, в которой участвуют пловцы и дрейфующий корабль, причем последний имеет преимущество в две мили. Вскоре пловцы теряются среди волн.

Я не беспокоюсь, способности пловцов мне известны. Но вот поспеют ли они вовремя? Судно то и дело встает боком к ветру, это указывает на то, что оно дрейфует, таща за собой якорь.

Наверное, фелюге придется лавировать в течение четырех-пяти часов, чтобы достичь острова, если Абди все же доплывет до судна, думаю я. И потом эти странные маневры увидят из порта Эид, расположенного в пяти милях с подветренной стороны. Они покажутся подозрительными вблизи острова, высаживаться на котором, несомненно, запрещено. И тогда сюда пошлют несколько чиновников, поручив им узнать, чем мы тут занимаемся.

Я быстро принимаю решение — нам тоже надо уходить. Строительный материал свален в кучу возле горы, с его помощью мы мастерим что-то вроде плота, сталкиваем его в воду… и с Богом! Во всяком случае, мы будем плыть со скоростью не меньшей, чем если бы добирались до судна вплавь.

Мы полностью погружаемся в воду, так как у нашего плота малая плавучесть. Вместо весел используем доски, пытаясь поддерживать эту странную конструкцию на ходу, в направлении ее продольной оси. Однако остров удаляется достаточно быстро: в спину нам дует свежий ветер, но волнение усиливается, и подручные крепления, связывающие брусья, рвутся. Каждому из нас приходится плыть теперь на своей деревяшке, что не улучшает нашего положения. Когда меня подбрасывает на гребень волны, я вижу судно, которое, кажется, встало теперь на якоре. Мы приближаемся. Я различаю Абди и одного из его товарищей: они карабкаются на фелюгу. Только бы они не стали поднимать парус прежде, чем мы их догоним. Но, похоже, их посещает та же мысль: они вглядываются в море и, наконец, отвечают на наши сигналы. Мы спасены. За нами плывет хури и подбирает нас одного за другим с наших бревен.

Из всех сокровищ в кармане брюк у меня сохранилось всего несколько перидотов. Как говорится, чужое добро впрок не идет…

* * *

Судно скользит по волнам к Эиду. Вокруг пляжа, возле белой мечети, квадратного сооружения с приподнятыми углами, теснятся хижины. Шесть крупных фелюг стоят на якоре, пережидая ненастье. Присоединившись к ним, мы хором издаем продолжительный крик «Хо-о-о-о!» — обычное приветствие в здешних краях, и нам отвечают тем же. Парус опускается, якорь падает в воду, поднимая брызги, и корабль плавно разворачивается на нем носом к ветру.

Наше прибытие производит сенсацию. Накуды ошеломлены тем, как мы появились из тумана, который окутывал горизонт на расстоянии трех-четырех миль уже несколько дней, пока бушевал ветер. Каким образом каваджа (европеец) смог добраться до берега один, без лоцмана, в такую погоду?

Сомалийская часть команды не желает сходить на берег, и это меня удивляет. В ответ на мои расспросы Мухаммед Муса удосуживается лишь заметить, что местные жители весьма неуживчивые люди. Поэтому я беру с собой Саида, лишенного четких расовых признаков. Прежде всего мне нужны продукты; удается добыть двух тощих цыплят и верблюжье молоко — итог посещения примерно двадцати хижин. Всюду я вызываю переполох. Все здешнее население — это данакильцы, но со светлой кожей, что большая редкость в этих местах. Жилища имеют полусферическую форму и высоту всего полтора метра. В них проникаешь на четвереньках через небольшое отверстие, скрытое от любопытных взглядов с помощью висящей циновки; приподняв ее, слышишь какие-то восклицания и звяканье браслетов и, если там не слишком много дыма, то в конце концов начинаешь различать в потемках фигуры голых ребятишек и старых и молодых женщин с обнаженными до самого пупка торсами. Трудно даже представить, сколько человек умещается внутри этих своеобразных опрокинутых кверху дном корзин. Когда случается гроза, внутрь сквозь циновки легко проникает вода. Жители садятся на корточки и покорно принимают на себя небесную влагу, как и полагается, окрашенную дымной копотью, что оседает на всех промокаемых частях их убежища.

После грозы они вылезают наружу, располагаются на солнышке вокруг хижины и, обсохнув, вновь принимаются за свои привычные дела.

Кучки раковин бильбиля (мелкая разновидность жемчужниц) свидетельствуют о том, что обитатели этой деревушки промышляют добычей жемчуга на побережье.

Конечно, есть здесь и лавочки, если их можно так назвать; скорее, это квадратные соломенные хижины, где продается всякая всячина, необходимая для жизни. Одна из таких хижин принадлежит члену браминской секты, с черной шапочкой на голове. Фирму «конкурентов» возглавляет грязный, жирный и рахитичный араб, который томится от безделья, восседая среди мешков с рисом и дурра, окутанный приторным запахом пряностей, характерным для всех арабских лавочек в этой местности.

Оба скупщики жемчуга. Это означает, что они выдают денежный аванс на питание ныряльщиков, отбывающих за жемчугом на пироге. Фантастический счет, представленный через три-четыре месяца, свидетельствует о том, что несчастный один поглотил столько продуктов, сколько хватило бы для десяти человек. Что делать? Протестовать? Но все расписано по дням, приходится платить. И тогда у ныряльщика забирают те несколько жемчужин, которые ему удалось добыть.

Эти симпатичные негоцианты, сидящие на корточках в глубине своих лачуг, производят впечатление терпеливых пауков, казалось бы, сросшихся с пылью, грязью и тишиной до такой степени, что можно подумать, будто они давно превратились в высохшие трупики, но вдруг, обретя ловкость и стремительность, они бросаются на легкомысленную мушку, высасывают из нее соки, а затем возвращаются на свое место и опять замирают, готовые к новому прыжку.

Я пытаюсь заставить их показать мне несколько жемчужин. После долгих колебаний и загадочных жестов торговцы достают жемчуг неправильной формы (барокко) и малоценную дуггу (крохотные жемчужины, напоминающие песчинки).

— Тут ничего не найдешь, — сокрушенно говорят они, — убогий край.

— Тогда почему ты до сих пор здесь?

— Я слишком беден для городской жизни.

Они явно не доверяют мне и ждут, когда я уйду. Что касается ныряльщиков, то ни один из них не осмелился бы предложить мне и самой пустяковой вещи, ибо все должны брамину или арабу; это «долг безопасности». Если бы один из них продал жемчуг иностранцу, то тут же ввиду неоплаченного долга постоянный покупатель, то есть я хотел сказать — его хозяин, немедленно отобрал бы у него хури — единственный его источник существования.

И так заведено в каждой деревушке, где живут ловцы жемчуга. Все они рабы нескольких дуканов (лавочек). Это осложняет мою задачу, и мне становится ясно, что скупка жемчуга из первых рук не так легка, как я по наивности полагал.

Из-за того что данакильцы занимаются прибрежной ловлей, ибо они посредственные ныряльщики и не погружаются на глубины свыше трех-четырех метров, здесь собирают лишь пузырчатый жемчуг.

Он представляет собой пустотелые опухоли, образуемые самой раковиной устрицы; некоторые имеют величину ореха, и, если у них оригинальная форма, они могут стоить несколько тысяч франков.

Своим появлением эти известковые наросты обязаны червям, которые проделывают отверстие в раковине, нападая на моллюска. В том случае, если червяк стал чьей-то добычей именно в тот момент, когда ему удалось внедриться в перламутр, в дырочку начинает проникать песок. Жемчужница покрывает чужеродное вещество тонким слоем перламутра, однако сама полость становится очагом брожения: в ней образуются газы, раздувающие пленку, которая постоянно зарастает все новыми слоями перламутра, выделяемыми мантией. Через некоторое время эта опухоль приобретает весьма солидные размеры и после того, как ее рост под давлением газов, сопровождающих процесс гниения, прекращается, образование пузырей подходит к концу. Подобное случается лишь на небольших глубинах и только в тех местах, где обитают упомянутые черви.

В тот момент, когда я собираюсь вернуться на судно, ко мне подходит данакилец и приветствует меня по-арабски. Это красивый мужчина сорока пяти лет, однако уже подкрашивающий хной свою бороду. Довольно распространенный тип данакильца благородного происхождения, с характерным орлиным носом, чуть опущенными уголками глаз, продолговатым скуластым лицом и наметившейся лысиной, обнажающей высокий лоб. В сравнении с другими одет он богато. Человек представляется как накуда и рубан (лоцман) у ловцов жемчуга. Он охотно составит мне компанию, если я соглашусь отвезти его в Массауа.

Я принимаю предложение, которое, похоже, сулит мне одни только выгоды. Однако незнакомец чересчур элегантен для мореплавателя!..

* * *

Среди ночи ветер стихает, а затем поднимается береговой бриз. Я расталкиваю экипаж, который спит на палубе, закутавшись в накидки.

Подняв парус, Мухаммед Муса, варсангалиец[24], берется за румпель и, чтобы не заснуть, затягивает песню.

— Ответь же мне наконец, почему ты не пожелал сойти на берег в Эиде? — спрашиваю я у него. — Ведь люди, живущие там, всего лишь несчастные бедняки.

— О! Это старая история, о ней мне поведал отец, который чуть не поплатился в Эиде жизнью.

«В то время, — начинает свой рассказ Муса, — итальянцев в Массауа не было и в помине, весь район принадлежал турецкому султану, поскольку он является законным правителем любой страны, где живут правоверные. Мой отец был накудой небольшого сомалийского самбука; таких кораблей, построенных без единого гвоздя, где в качестве креплений использовались тафи, уже не увидишь сегодня. Принадлежало оно человеку из Бендер-Ласкорая (деревня, расположенная на мысе Гвардафуй). Однажды налетел штормовой ветер вари (разновидность самума), и судно укрылось в Эиде, получив при этом такие повреждения, что ни один местный плотник не мог его починить.

Мой отец, человек благочестивый, хорошо знал, что идти поперек судьбы — значит оскорбить Аллаха. Раз уж нельзя сразу отправиться в путь, самое разумное, не правда ли, остаться на берегу и переждать. Так они и поступили, благо у них была кругленькая сумма, вырученная от продажи груза их судовладельца. Они сочли вполне естественным для себя делом жениться и временно обосноваться в этих краях, полагая, что Бог, друзья и родственники позаботятся об их семьях, оставшихся на мысе Гвардафуй, пока обстоятельства не позволят им однажды вернуться в Сомали.

Мой отец и его кузен Джама остались одни, ибо другие члены команды воспользовались первой же возможностью и, уповая на случай, все сели на фелюгу, отправлявшуюся на север, в Джидду. Это еще более отдаляло их от сомалийского побережья, но Аллах всемогущ. Кто знает, как сложится их судьба?..

Тем временем деньги подходили к концу. Данакильцы, охотно отдавшие им в жены своих дочерей за приличную сумму, стали теперь относиться к сомалийцам, как к чужакам, и, по мере того как мой отец и его кузен становились беднее, затаенная неприязнь с каждым днем проявлялась все более открыто.

Их с удовольствием прогнали бы вон, но они заплатили за своих жен и к тому же не хотели с ними расстаться, поскольку те были редкие красавицы. Ты знаешь, эти данакильцы — люди без стыда и без совести: они зашивают женщин, давно потерявших невинность, чтобы продать их еще раз какому-нибудь простаку, который не очень-то в этом разбирается.

Однажды утром мой отец услышал крики, доносившиеся из хижины Джамы. Поспешив туда, он увидел своего друга распростертым на постели. Его ноги и руки уже окоченели, но жизнь еще светилась в глазах. Жена причитала так усердно, что даже неискушенный человек догадался бы, что она притворяется.

Мой отец сразу же смекнул, что кузен был отравлен абиссинским ядом, ибо подобные вещи случаются и у нас! Он сделал вид, что поверил в болезнь, но, вразумленный этим примером, в тот же вечер сел на хури с небольшим запасом провизии и уплыл, В море ему повстречалась фелюга с суданцами на борту, и после многих приключений он добрался до Бендер-Ласкорая.

Там он поведал о своих несчастьях и, дабы поощрить компаньонов, перечислил им, какие богатства прятал у себя брамин, в течение десяти лет приобретавший жемчужины.

Четыре фелюги с пятьюдесятью воинами на борту под предводительством моего отца приготовились к отплытию.

— Чтобы отомстить за смерть кузена или для того, чтобы наведаться к брамину? — прерываю я рассказ Мусы.

— Чтобы отомстить за кузена, но любая война предполагает еще и добычу, поэтому они были вправе подумать и о брамине.

Они приплыли туда ночью, — продолжил Муса, — и, по совету моего отца, который жил там долгое время, причалили к берегу на некотором расстоянии от деревни, а затем пошли вдоль моря, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза, и без шума захватили всю деревню. Воины встали у входа в каждую хижину и по сигналу издали воинственный клич, принятый у данакильцев. Естественно, люди вылезали из жилищ полусонные. Их душили прямо на пороге; остальные, испугавшись, бросались наутек. Более ста данакильцев были убиты, другие мало на что могли сгодиться, так как, изуродованные, они уже не были мужчинами.

— Как это — изуродованные?

— Ну да, негоже ведь оставлять врага целым, мертвого или живого. Мы, например, отрезав что полагается, кидаем эти штуковины муравьям вместо корма, а данакильцы, они же сущие дикари, делают из них браслеты.

— А-а-а! Понятно… продолжай.

Итак, воины взяли себе женщин, лишившихся своих мужей. Это своего рода вознаграждение, а потом ведь остаются приятные воспоминания. Ты видел, насколько тамошние жители отличаются от других данакильцев? Дело в том, что в их жилах течет варсангалийская кровь. — Муса явно гордится эти подвигом.

— А что стало с брамином?

О! Его, конечно, искали, но, поскольку такие люди рождаются со страхом в животе, он спасся бегством, прихватив, конечно, свои жемчужины, ведь их не нашли, по крайней мере так утверждает мой отец. Естественно, лавочку его разграбили.

Они взяли все, что смогли, а мой отец снова завладел своей прежней женой, которую успели зашить.

Разумеется, он мог опять продать ее за приличную цену, так как она была очень красивой. Не так давно эта женщина умерла, родив четырех детей от султана маджертенов, которому отец уступил ее, как девственницу, за пятьдесят верблюдиц.

Все это доказывает, что никогда не надо прекословить Аллаху и что следует безропотно подчиняться своей судьбе».

— А данакильцы никому ничего не сказали об этой вылазке?

— Как же! На рассвете с гор спустились более тысячи людей, но наши фелюги уже вышли в море… Теперь ты понимаешь, почему там не любят варсангалийцев, а ведь я сын своего отца…

И он вновь запел свою протяжную песню.

Пока Муса рассказывал эту историю, небо посветлело и юнга принес мне кофе, который я люблю пить в этот неясный час между ночью и днем. Ветер стих, но судно раскачивают высокие волны, которые бегут с юга, и это говорит о том, что ветер прекратился ненадолго.

Я замечаю, что мой странный лоцман уединился на носу и, перегнувшись через планширь, изучает море. Спазмы, то и дело сотрясающие все его тело, красноречиво свидетельствуют о характере наблюдений, коим он предается. Морская болезнь у столь опытного моряка, за которого он себя выдает, достаточно неожиданна.

Закрадывается подозрение, что этот тип незаконно присвоил себе звание бывшего накуды, чтобы бесплатно прокатиться на судне. Естественно, команда отпускает шуточки по поводу его недомогания, вызванного, по его словам, совсем иными причинами и уж никак не морем.

Предварительно сверясь со своей картой, я задаю ему несколько вопросов, которые окончательно убеждают меня в том, что этот человек никогда не плавал в каком-либо ином качестве, кроме как пассажиром. И еще… Я предлагаю ему перейти на переднее место, наиболее удобное для страдающих морской болезнью. Поскольку он исторг содержимое своего желудка, меня уже не беспокоит рычание, которое он издает там, тщетно тужась. Как бы он не распростился со своими внутренностями! Я велю закрыть люк, чтобы больше его не слышать.

Ветер стремительно приближается, и вот море начинает шуметь в одной миле позади судна, а через несколько минут гул настигает нас.

Мы входим в архипелаг Дахлак. Справа и слева мимо скользят большие плоские острова, один за другим я определяю их по карте, чтобы не сбиться с курса, так как проплыть можно не всюду. Некоторые острова связаны между собой отмелями, и группы подводных рифов прячутся у самой поверхности воды. Если бы солнце било нам в лицо, мы могли бы их и не заметить.

Эти опасные места и вдобавок отсутствие хорошей видимости заставляют меня искать ночную стоянку. Залив Анфила кажется мне наиболее подходящим для этой цели, к тому же я, очевидно, найду там дрова. Еще рано, но лучше встать на надежную стоянку, чем плыть ночью среди коварных рифов…

Там уже стоит на якоре фелюга, туда-то мне и следует направиться; она в нескольких кабельтовых от берега, и, подплыв поближе, я замечаю, что людей, находящихся на берегу, охватила тревога. Они поспешно перебираются на судно. Когда мы вошли в тихий залив, мой «лоцман» окончательно пришел в себя. Я спрашиваю у него, что означает эта паника. Он смущенно хихикает, разворачивает свою хаму (хлопчатобумажная ткань ручной выделки) и размахивает ею из стороны в сторону. Люди на фелюге, начавшие было поднимать рей, готовясь к отплытию, вроде бы успокаиваются.

Мы бросаем якорь в сотне метров от них, издав приветственный крик. В ответ раздается столь же оглушительное приветствие.

— Это один из моих друзей, — говорит мне данакилец.

— Но почему такой переполох?

— Наверное, он принял наше судно за итальянский даури[25] из-за твоего трехцветного флага и серой окраски корпуса.

Мухаммед Муса шепчет мне на ухо: «Абид» (рабы). И тогда я как ни в чем не бывало говорю данакильцу:

— Должно быть, у него на борту рабы, иди скажи ему, что бояться нас нечего.

Ошарашенный «лоцман» оторопело глядит на меня и пытается отрицать.

Пока продолжался этот лаконичный диалог, наши соседи спустили на воду хури, и накуда, надев свой парадный тюрбан, отправился ко мне с визитом, чтобы опередить мое появление у себя на судне. У этого данакильца заметна очень сильная примесь арабской крови — он почти светлокожий. Родом он из окрестностей Обока, зовут его шейх Исса, и он слышал обо мне. Сопровождающие его люди знают также моих людей. Лед растаял. Теперь уже гость успокаивает моего «лоцмана», посеревшего от страха (негры не бледнеют, они становятся серыми).

Шейх Исса — мужчина сорока лет с энергичной и благородной походкой; по каждому его жесту чувствуешь, что перед тобой важная персона. Его темно-коричневые глаза усеяны блестками, придающими его взгляду странную глубину. Временами он расслабляется, его как бы высеченное из твердой породы дерева лицо озаряет улыбка, и на этой свирепой физиономии вдруг появляется доброе выражение.

— Перестань трястись, Бурхан, — говорит он моему пассажиру, — тот, кто взял тебя к себе на борт, твой хозяин, он не из породы предателей, я его знаю.

Бурхан умалчивает, однако, что он оказался у меня на судне, пытаясь сыграть со мной идиотскую шутку.

— Да, — говорю я, — он представился мне рубаном, но едва не отдал концы от морской болезни. К счастью, его внутренности прикреплены на совесть.

Шейх Исса хохочет от души и добавляет:

— Он боялся подняться на мое судно, и вот Аллах свел нас вместе.

Мне теперь ясно, что шейх Исса и Бурхан сговорились доставить небольшую партию рабов в Меди, что на побережье Йемена.

Бурхан оставил караван в полудне ходьбы от моря и направился в Эид, чтобы вести наблюдение за берегом на случай тревоги. Он должен был достичь Меди на фелюге, отправляющейся из Массауа. Это позволяло ему избежать опасностей, связанных с погрузкой рабов на судно и плаванием, которых не побоялся шейх Исса.

— А откуда ты приплыл и чем занимаешься? — спрашивает шейх.

Я говорю, что намерен приступить к добыче жемчуга. Он прекрасно разбирается в этом деле и дает мне ценные советы.

— Если ты поедешь на Дахлак, то встретишь там, в Джемеле, Саида Али. Это очень богатый человек, которому я оказывал услуги. Несмотря на это, я остался его другом, что делает ему честь, ибо люди, способные хранить благодарность и в чье сердце не заползла змея, — редкость. У него больше изящных жемчужин, чем у морских духов. Если ты расскажешь ему обо мне, он покажет их и, возможно, сообщит полезные для тебя сведения. Но знаешь ли ты, что поступаешь так, как поступает человек, который обладает, сам того не подозревая, ключом от сокровищ, но ищет его на другом конце света? Ты ведь, как я понимаю, собираешься заняться ловлей жемчуга в надежде разбогатеть?

— И да и нет… Меня влечет неизведанное, я хочу делать то, к чему лежит душа, и жить вольной жизнью, а это дает лишь море.

— Тогда другое дело. Однако ты мог бы отправиться в плавание, занявшись также перевозками оружия, которое продается в Джибути и за которым приезжают издалека. А поскольку твое правительство им торгует, ты бы ничем не рисковал.

— Может быть, я и займусь чем-то подобным, если моя затея окончится неудачей. Мы ведь еще увидимся?

— Да, в Таджуре, там у меня дом и дети. Или в Аравии, в Дубале, где у меня еще одна семья. Наконец, где угодно, ведь у меня повсюду много знакомых и я никогда не засиживаюсь подолгу на одном месте.

Осмелев, я предлагаю проводить его на судно.

— Хорошо, но только пойдешь со мной ты один.

Я без колебаний соглашаюсь.

Его судно — это зарука водоизмещением всего в семь-восемь тонн; на корме сидят четыре араба из племени зараник, они с беспечным видом курят наргиле. Под ковром, на котором они восседают, я различаю очертания нескольких ружей, это, несомненно, автоматические маузеры, одно из них прислонено к мачте. Я ищу глазами рабов.

Перехватив мой взгляд, шейх Исса говорит:

— Они на берегу. Это женщины. Им надо давать отдых каждый день, как только представляется такая возможность.

Мне ясно, что это прежде всего мера предосторожности. В случае внезапной опасности корабль выходит в море, даже уводит за собой преследователей, если это необходимо, а тем временем отряд в сопровождении оставшихся на берегу людей перебирается в более надежное место.

— У меня их всего восемь, — продолжает шейх Исса, — однако они дорого стоят.

С берега возвращается хури, груженная древесиной. В ней сидят четыре суданца атлетического телосложения, у одного из них в руках карабин. Это тоже рабы, но входящие в состав команды. Шейх Исса воспитал их, и они его боготворят.

Удивительно, как все эти люди умещаются на таком суденышке. Корма его застлана палубой, и под этим своеобразным ютом оборудована достаточно просторная ниша с циновками. Я догадываюсь, что она предназначена для «живого товара». Таким образом, можно повстречать в море другой корабль и не возбудить никаких подозрений. Мое внимание привлекает высокая мачта и длинный рей, на три метра выдающийся за корму, — какие же огромные паруса можно поднять на этом судне! Однако не видно почти никакого балласта, позволяющего уравновесить парус с такой большой площадью, а кроме того, в мидель-шпангоуте судно недостаточно широкое. Весь секрет заключается в том, чтобы иметь команду хорошо обученных моряков, которые способны уравновешивать корабль при сильном ветре, вцепившись в снасти, отходящие от вершины мачты; эту задачу обычно выполняют шесть человек, они как бы повисают в воздухе, паря над морем. Понятно, что корабль при этом едва касается воды, подпрыгивая на волнах; большая скорость сводит почти на нет снос судна течением.

Один английский офицер рассказывал мне, что его судно (переоборудованная яхта), способное развивать скорость двенадцать узлов, в течение трех дней преследовало одну из таких небольших зарук, которая в последнюю ночь все-таки ушла от него, проскочив в зону рифов.

Я не прочь взглянуть на красавиц, но шейх Исса, похоже, не склонен их мне продемонстрировать; настаивать на этом значило бы выдать свое любопытство, однако восточный этикет не допускает, чтобы ригаль (воспитанный человек) хоть чем-то обнаруживал желание посмотреть на чужих женщин.

Итак, я возвращаюсь на наш тихий корабль, который кажется мне мирным обывателем рядом с этой вооруженной до зубов зарукой, скоро она распустит свои большие альбатросовы крылья и отправится на поиски приключений; много бы я дал, чтобы оказаться на ее борту.

Ночью я слышу смешки и визг, они быстро затихают — это рабыни поднимаются на борт. А я-то ожидал услышать звон цепей и стоны.

Скрипят шкивы в ритм вытягиваемому фалу, и вверх поднимается удлиненный треугольник паруса; затем молчаливый призрак приходит в движение, и его поглощает тьма.

Я не знаю, о чем договорились шейх Исса и Бурхан, но последний сообщает мне о своем желании высадиться в Ховакиле, где он якобы живет. Я не верю его словам, но в общем-то рад, что смогу избавиться от лишнего едока, к тому же меня мало интересуют его дальнейшие планы.

Мы находимся напротив низкого, поросшего густым лесом берега, который, кажется, отнюдь не пригоден для стоянки; море здесь ударяется в берег и над ним проносится ветер. Однако мой данакилец утверждает, что фелюги, встающие там на якорь, в полной безопасности; это весьма удивительно для меня, но я все же отваживаюсь подойти поближе и, когда до берега остается три кабельтовых, замечаю желтую полоску прибрежного рифа. Я бросаю якорь, хотя благоразумие подсказывает мне, что следовало бы повернуть в открытое море. Глубина тут небольшая. Не теряя ни минуты, я погружаю данакильца с его свертками в хури, так как при нем еще и весь его багаж. Лодка исчезает в пене, но почти сразу же появляется опять. Я вижу, как барахтается в воде великолепный данакилец, у него весьма жалкий вид; к счастью, ему удается выбраться на риф и выловить покачивающийся на волнах багаж. Убедившись, что он с честью выпутался из переделки, я окликаю хури. И, надо сказать, вовремя, потому что якорь, как и в Кадали, не держится из-за каменистого плоского дна. Знающие люди поймут, насколько опасна ситуация, когда судно сносит ветром на риф, находящийся на расстоянии не более пятидесяти метров.

Если при поднятии якоря корабль окажется не в том положении относительно ветра, какое нужно, мы неминуемо потерпим крушение. Поэтому я пытаюсь предпринять необычный маневр: закрепляю якорную цепь в центре судна и, прежде чем якорь высвободится из грунта, поднимаю парус. Фелюга кренится под напором ветра, сперва ее сносит, и она чуть не задевает о риф, а затем набирает скорость, выпрямляется и, наконец, берет курс в открытое море. Только теперь я бросаю взгляд на данакильца: он с трудом, то и дело поскальзываясь на неровной поверхности рифа, добирается до берега. Еще долго он будет помнить об этой высадке…

Мы находимся в фарватере Массауа, к югу от большого острова Дахлак, увидеть который нам пока не позволяет расстояние.

Перед нами купол зелени, это остров Омманамус (мать москитов). Когда мы подходим ближе, я вижу рощу мангровов, растущих на плоской поверхности острова. Его средняя часть представляет собой что-то вроде болота, ниже уровня которого растет несколько мангровов, вершины этих деревьев и образуют заметный издалека купол. Воздух там кишит огромными москитами. По ночам тучи их вылетают из тенистых зарослей. Говорят, что во времена турок там оставляли осужденных, и они умирали оттого, что эти ужасные насекомые высасывали из них всю кровь.

Мы различаем на ветках какие-то белые пятна. При нашем приближении в воздух взмывают тяжелые птицы, это пеликаны, которые гнездятся там в это время года. Я вынужден лечь в дрейф, чтобы команда смогла высадиться на берег и набрать в гнездах птенцов, являющихся, похоже, их излюбленным лакомством.

Я остаюсь на борту, так как мы не бросили якорь и порыв ветра в любой момент может потребовать немедленного маневра.

Встревоженные птицы громко хлопают крыльями и кружатся в воздухе, когда на острове появляются люди. Быстро собрав обильный урожай, команда возвращается с добычей: это еще совсем маленькие птенцы, покрытые редким пухом, но уже с характерным огромным клювом и мешком под ним.

Их швыряют на палубу, и они переваливаются с боку на бок на своих толстых лапах, как бы пытаясь обрести равновесие, которое не позволяет сохранять их большой клюв.

На завтрак юнга приносит мне одну из этих особей, зажаренную в муфе[26]. В общем блюдо недурственное, с легким привкусом рыбы. Однако я предпочитаю вареную картошку.

Матросы, посетившие остров, покрыты волдырями, они рассказывают, что москиты там величиной с кузнечиков. В следующий раз я посмотрю на все это своими глазами.

Погода хорошая, бриз, кажется, скоро утихнет, чтобы обеспечить нам ночью мертвый штиль. Впрочем, здесь обычно спокойно, так как южный ветер редко достигает этого архипелага, раскинувшегося более чем на сотню миль в длину и ширину.

Я полагаю, что лучше провести ночь на якоре, нежели плыть, повинуясь воле течений, между звездами и их отражениями. Нельзя забывать о коварных рифах, которые подстерегают вас повсюду, скрываясь под красивым, усеянным звездами покровом моря, мысль о них не дает вам уснуть.

Я приближаюсь к плоскому острову, заросшему лесом, и бросаю якорь на малой глубине. Солнце будет светить еще целый час, прежде чем скроется за крупным горным массивом Асмэры, и я успею размять ноги на суше.

Это остров Деллеми. Как и все остальные острова, он встает из глубин моря и нависает над водой полусводом высотой четыре-пять метров. Местами этот карниз прерывается, и к морю спускаются небольшие ослепительно белые пляжи. На один из таких пляжей мы и вытаскиваем нашу хури, вызвав панику среди крабов, улепетывающих от нас тесными рядами.

Всего в нескольких метрах от кромки воды земля покрыта невысокой зеленой травой, так как в этом надежно защищенном от ветра месте не бывает сильного волнения. Сделав пару десятков шагов, мы с удивлением обнаруживаем густую растительность. Трава доходит нам до колен; это настоящий луг с настоящей травой, а не с тем ее жалким подобием, что образуется некоторыми морскими растениями или водорослями.

Запах буйной зелени, который мы сладострастно вдыхаем, опьяняет нас. В кронах истинно земных деревьев, а не тех извечных мангровов, изобилие желтых и зеленых попугайчиков, бенгальских птиц, порхающих вокруг нас, словно большие мухи. Подобно крупным плодам, на ветках покачиваются свитые из травы гнезда. Я поражен, мне кажется, что все это я вижу во сне. Мы бежим взапуски, хохочем как сумасшедшие, издаем радостные вопли. Вокруг сплошные луга, повсюду клевер, люцерна. Маки просто приводят меня в экстаз, еще немного — и я заплачу от умиления.

Надо было пересечь эту адскую страну, ощетинившуюся вулканами, покрытую лавой, продуваемую яростным ветром, побелеть от соли, выступающей на коже после того, как высохнут брызги; надо было проникнуться ужасом перед враждебной природой, лишенной жизни, где первозданные стихии вступают в схватку друг с другом и пребывают в вечном борении, ощутить свою ничтожность в сравнении с этими разгулявшимися силами, чтобы, наконец, испытать радость от того, что ты вновь обрел Жизнь.

Остальные члены моего экипажа тоже сошли на берег, и все они в своей простой душе переживают те же самые чувства, какие пытаюсь осмыслить я. Они предаются сумасшедшим пляскам, катаются по траве и говорят, что останутся здесь навсегда.

Между рощиц медленно бредут, пощипывая траву, козы и коровы. Это возвращающиеся домой стада; они свободны, за ними никто не присматривает. Направляясь в ту сторону, куда движутся они, я надеюсь найти человеческое жилье. Мои разбойники-матросы уже схватили козу с разбухшим выменем и в то время, как один держит животное за рога, другой сосет молоко, лежа на спине, как юный фавн. Я не могу удержаться от смеха при виде такого зрелища и у меня недостает смелости наказать грабителей — настолько естественной кажется мне эта сцена, вполне вписывающаяся в картину золотого века. Я вмешиваюсь только тогда, когда встает вопрос о поиске сосудов, дабы усовершенствовать этот чересчур примитивный способ; и хотя такая мысль разрушает прекрасную иллюзию, следует все же подумать о законных правах владельцев.

В середине просторной поляны как из-под земли вырастают торсы женщин. Там находится источник — широкая, конической формы яма, на дне которой полуобнаженная женщина с козьей шкурой вокруг бедер черпает воду кожаным мешком и передает его подругам, столпившимся возле углубления. Ее красивое коричневое тело мокро от воды; на руках сверкают большие медные браслеты. Она поднимает к нам свое прекрасное лицо несколько треугольной формы, обрамленное длинными заплетенными в косички волосами, образующими прическу, подобную той, какую можно увидеть на египетских фресках или у сфинкса из Гизы.

Девушки, стоящие вокруг источника, выливают воду в небольшие желоба, оборудованные в земле, и животные, сбегающиеся отовсюду, с жадностью погружают свои морды в живительную влагу.

Так как мой костюм настолько прост, насколько это допускает здешний климат, то есть состоит из обычной набедренной повязки и тюрбана, скрывающего мои волосы, я не возбуждаю опасений и могу созерцать эту первобытную сцену, не нарушая ее безмятежности. Большинство моих людей говорит по-данакильски, и эти полуголые девушки с выставленными напоказ без всякой стыдливости маленькими острыми грудями наливают нам воды. Пить вовсе и не хочется, но так ведь можно приблизиться к этим прекрасным созданиям под вполне благовидным предлогом.

Селение располагается чуть подальше, на другой стороне острова, оно состоит примерно из дюжины хижин, сооруженных с помощью циновок, наподобие тех, какие мы уже видели в Эиде. Там уже другие женщины перетирают дурра в выдолбленных древесных стволах или измельчают зерно на плоских камнях.

На этом острове живет лишь одна семья, возглавляемая старым данакильцем, который перебирает четки, сидя на пороге хижины рядом с маджмарой[27], где дымится фимиам. Я предлагаю ему листья табака, столь же драгоценного для данакильцев, как и для суданцев, плывущих в море.

Женщина средних лет, еще сохранившая былую красоту, приносит чашечки из терракоты и наливает нам кышр[28] из прокопченного кувшина.

Старый данакилец вынимает изо рта комок жвачки, затем, согласно данакильскому обычаю, прилепляет его у себя за ухом, прополаскивает рот и шумно выплевывает через плечо струйку воды. Все пьют напиток в тишине.

Потом я рассказываю, откуда я, куда направляюсь и т. д., и узнаю, что все мужчины здесь ныряльщики или, по крайней мере, добытчики перламутра. Их работа заключается в том, чтобы собирать морских улиток (трока), это делают во время отлива, на глубине самое большее один метр. Как и в Эиде, они находят также пузырчатый жемчуг.

Не весь скот, находящийся на острове, принадлежит им, некоторое количество животных приводят сюда на содержание с континента дважды в год в дни равноденствия. В это время отлив обеспечивает в течение нескольких часов доступ к гряде рифов.

Завтра утром мне принесут на пляж молока и козленка. Мы возвращаемся на судно, и я затаскиваю хури на борт, чтобы быть уверенным, что мои люди не сойдут на берег ночью. Напрасные хлопоты: я слышу, как они прыгают в воду и добираются до берега вплавь. Они намерены покорить сердца девушек, которые, похоже, не отличаются строгим нравом. Я засыпаю в блаженстве.

Меня будят крупные теплые капли падающей сверху воды; небо черное, проливной дождь с шумом обрушивается на поверхность моря. Кульки, лежащие на палубе, приходят в движение, из них выбираются голые люди и ищут, где укрыться. Этого я не ожидал, дождь — большая редкость в окрестностях Баб-эль-Мандеба. Поэтому, удивляясь этому ливню, я вынужден поступить так, как поступают данакильцы: смириться с влагой и ждать появления солнца, чтобы обсохнуть.

Я продрог, поскольку моя одежда промокла, а с гор дует ветер. Небо светлеет. Я бужу юнгу, он разводит огонь и готовит для меня кофе. Сегодня утром я жду солнца с нетерпением. Получив бурдюк, наполненный молоком, в обмен на табак, мы отплываем, чтобы к вечеру прибыть в Массауа.

Наличие густой растительности на этом острове я объясняю близостью горного массива Асмэры; некоторые вершины достигают высоты почти четырех тысяч метров. Во всех бухтах Массауа и в архипелаге Дахлак вода очень теплая, и после захода солнца ветер стихает. Большой объем испарений, поднимающихся от поверхности моря, конденсируется, соприкасаясь с прохладным воздухом, поступающим ночью с гор. Поэтому дожди выпадают там часто, а роса очень обильная.

Команда рассказывает мне о своих удачных похождениях, но мне почему-то кажется, что убытки от них понесли одни пожилые женщины…

IV

Дахлак, остров жемчужин

Я не буду подробно рассказывать о Массауа, просторной естественной гавани, обжитой хедивскими египтянами. Она была описана другими авторами. Сюда заходят пароходы. Это «Колония».

Меня донимает влажная духота, нестерпимая до десяти часов утра. Затем становится легче благодаря дующему весь день морскому бризу.

Наша фелюга пришвартовалась к причалу среди сотен других; почти все они занимаются добычей жемчуга. Мое появление вызывает большое любопытство, и все арабские посредники, даллали, приходят посмотреть, есть ли у меня жемчуг для продажи или же я собираюсь его приобрести. Я прикидываюсь покупателем, и мне демонстрируют образцы, предназначенные для пассажиров. Я ничего не смыслю в этом и потому проявляю осмотрительность, дабы не обнаружить своего невежества.

На причале находится весьма элегантный, окруженный богатыми арабами господин. Окликнув меня, он спрашивает, не француз ли я. Я подвожу судно ближе к причалу, он перешагивает к нам через борт и представляется:

— Я тоже француз, меня зовут Шушана.

— Шу… ша… Как вы сказали?

— Шу-ша-на, Жак Шушана.

— А! — восклицаю я. — И из какой же вы страны?

— Да из Парижа.

— Понимаю, но ваша фамилия, как мне кажется, происходит не из Иль-де-Франс[29]?

— Дело в том, что я родом из Туниса, моя семья обосновалась в Александрии, но я всегда жил в Париже, главным образом, на Монмартре, оттуда я и приехал.

Его говор напоминает говор левантинцев из Смирны или Каира, а на вид он типичный еврей. Впрочем, этого он не скрывает, и не потому, что это было бы сложно отрицать, а по той причине, что не видит в этом ничего для себя зазорного; данное обстоятельство располагает меня к этому человеку.

Его прислал некто Розенталь с целью приобретения жемчуга, и он щедро сорит деньгами. Уже через минуту мы становимся друзьями, будто знаем друг друга не один год. Он называет меня Анри, а я его — Жаком. Мы вместе сходим на берег и идем к нему. Живет он в арабском доме, точнее, останавливается в нем, так как проводит в Массауа по два-три месяца.

Я откровенно признаюсь ему в том, что ничего не понимаю в жемчуге, и рассказываю о своих планах заняться его добычей.

Как практический человек, он считает, что я могу принести ему пользу, облегчив закупки на островах Дахлак, он предлагает мне провести несколько дней вместе с ним и помочь в оценке партий жемчуга, которые будут ему представлены.

Для меня это слишком большая удача, чтобы я долго размышлял над этим предложением.

На другой день, придя к нему домой, я нахожу его одетым в просторную европейскую рубаху, на ногах туфли без задников. Как всегда неунывающий, он угощает меня роскошным завтраком с фруктами, которые покупает втридорога. Когда еврей решает быть щедрым, его расточительность не знает границ, но стоит ему вернуться к деловым отношениям, как он принимается отстаивать свои интересы с озадачивающей жестокостью.

Наконец стол застилается зеленым сукном, появляются разные инструменты: точные весы, сито, пинцеты, лупы и т. д.

— Присаживайтесь, вот партия жемчуга, купленная мною вчера, сейчас в вашем присутствии я произведу его оценку.

И я узнаю то, чего не смог бы узнать за многие годы. Во время работы входит туземец; это посредник, который привел продавцов. Среди них старый араб, очевидно, накуда, и два других члена экипажа.

Сперва подают чай, рассуждают о чем угодно, только не о жемчуге. Наконец Шушана спрашивает, прибегая к намекам, словно говорить об этом напрямик нельзя:

— Ты что-нибудь принес?

Ничего не говоря, старый араб достает из-за пояса традиционную красную тряпку, в которой лежит сверток размером с яйцо. Он протягивает его с сосредоточенным видом, и ассистенты араба сдвигаются в тесный кружок. В этой тряпице кровавого цвета находится итог усилий, быть может, пятидесяти бедолаг, трудившихся в течение года; многие заплатили своей жизнью или увечьями. Мне понятно инстинктивное чувство, заставляющее этих людей умолкнуть, когда добытое ими сокровище оказывается в руках у чужеземца, которому предстоит сейчас высказать свое мнение.

Шушана с безразличным видом искушенного человека разворачивает сверток, глядит на его содержимое с едва уловимой гримасой, не зная, то ли вернуть назад, то ли получше изучить. Выказывая завидное мастерство, он затягивает паузу и молчит до тех пор, пока, наконец, посредник не произносит:

— Ну, посмотри же, здесь есть великолепные жемчужины, это бильбиль, добытый на больших глубинах.

— О! Ты мне принесешь козий помет и скажешь, что это чудо.

Пошутив, Шушана высыпает жемчуг на сукно и сортирует его при помощи серебряного шпателя.

Три пары глаз, не отрываясь, следят за движениями рук моего друга, можно подумать, что здесь, на этом столе, решается их судьба.

Что до меня, то я восхищен великолепной окраской жемчужин самых разных размеров. Собранные вместе, они оттеняют одна другую, кажется, что все они правильной формы и блеск их дробится.

Однако начинается хладнокровный отбор, сперва откладываются в сторону круглые, затем «бутоны» и, наконец, «барокко». Одним движением сита отбракована дугга — россыпь мелких жемчужин, из которых жители Востока изготовляют кухол, служащий для ухода за веками и нанесения теней.

Потом я приобщаюсь к процессу взвешивания, расчетов, и вот мнение о жемчуге составлено, и Шушана задает вопрос:

— Кам? (Сколько?)

— Двадцать тысяч рупий, — отвечает накуда. Это приблизительно две тысячи фунтов стерлингов.

— Сто фунтов, — произносит бесстрастным тоном Шушана.

Начинается торг, разница между спросом и предложением колеблется от двух тысяч до ста!

После двух часов стороны едва продвинулись, накуда снизил цену до тысячи пятисот фунтов, а Шушана остановился на трехстах. Есть надежда. Но тут в дело вступает посредник.

Он набрасывает свой развернутый тюрбан на руку продавца, и две ладони, скрывшиеся под тканью, ведут безмолвный разговор. Вот его шифр: если собеседник берется за один палец, это означает: 1 —10 —100 — 1000 и т. д.; если он дотрагивается до двух пальцев, это означает: 2 — 20 — 200 и так далее — до десяти.

Понятно, что этим способом можно сообщить любые числа, но с точностью до десятков, однако обсуждаемая цена подсказывает обоим, идет ли речь о сотнях, тысячах или десятках тысяч.

При помощи жестов клиент протестует, делает контрпредложения, в свою очередь, касаясь пальцев посредника, и это продолжается в течение получаса.

Тогда посредник, получив тайное предложение, вступает в подобную дискуссию уже с покупателем.

Наконец, когда ему кажется, что устраивающая всех сумма найдена, продавец и покупатель призывают его в судьи.

Он берет руку покупателя и силой вкладывает его ладонь в ладонь продавца.

— Скажи: «Я продаю».

Вначале тот отказывается, ломается, но в конце концов произносит сакраментальные слова. Сделка заключена; посредник объявляет определенную им цену. И с обеих сторон тут же обрушиваются проклятья.

Продавец:

— Ты отнял у меня состояние, ты вор, Бог покарает тебя — и т. п.

Покупатель:

— Безумец, ты разорил меня, быть тебе в аду из-за твоих услуг — и т. п.

Нередко на бесстрастного посредника сыплются удары. Таков обычай. Но все это не более чем театр; как только продавец уходит, посредник заливается хохотом, потирая руки:

— На сей раз я облапошил этого старого скрягу, можешь дать мне хорошее вознаграждение — и т. д.

Через минуту он отправляется в кофейню, где его поджидает накуда. Следует очередной взрыв хохота:

— Ты видел, как я перехитрил этого несчастного еврея, он не хотел платить больше четырехсот фунтов, а, между нами говоря, твой жемчуг большего и не стоит, говорю это по-дружески, но я вытянул из него шестьсот.

За подобные услуги посредник получает один процент от стоимости партии жемчуга, и ни одна сделка не обходится без его участия. У Шушана есть постоянный посредник, благодаря которому он проворачивает удачные дела. Это великое искусство — создать у каждого впечатление, будто он обманывает противную сторону.

Тут присутствуют и несколько покупателей, живущих в здешних местах, они перепродают жемчуг тем, кто, как и Шушана, приезжает из Европы. Я знакомлюсь с одним из них, греком с острова Лесбос по имени Занни. Он владелец небольшой фабрики по изготовлению сигарет, в которой работают за сдельную оплату восемь или десять туземцев. Сам же он, сидя за маленьким столом, заваленным старыми часами, исполняет обязанности часовщика.

Спит он в углу или на улице, расположившись на подстилке, а питается, покупая за несколько су традиционные местные блюда. Ему нет и тридцати. Кроткое милое лицо, тускловатые серые глаза, прикрытые длинными ресницами. Он всегда готов помочь и на редкость услужлив.

Он весьма обходителен и заботлив по отношению к карабинерам, все они обязаны ему тысячей мелочей, которые в действительности стоят многого. (В Эритрее карабинеры выполняют массу различных обязанностей: секретарей суда, судебных исполнителей и т. д.)

У него есть фелюга, на которой он выходит ловить рыбу, и команда, состоящая из рабов. Принадлежат ли они ему? Он это отрицает, но они явно чересчур ему преданны, чтобы быть наемными работниками. Занни также владеет домом в Асмэре, который сдает жильцам. Никому неизвестно, миллионер этот молчаливый человек или едва сводит концы с концами.

Без какой-либо просьбы с моей стороны он посылает мне на борт купленную им самим провизию, что позволяет сэкономить половину той суммы, которую мне как иностранцу пришлось бы заплатить. Ни тени подобострастия или грубой лести, способной насторожить меня, во всем безупречный такт.

Мы все трое сидим в небольшом портовом кафе, своего рода бирже, где обсуждаются абсолютно все дела. Шушана рассказывает мне о Саиде Али, известном шейхе с Дахлака. Занни его хорошо знает. Он даже продал ему месяц назад черную жемчужину необычайной красоты.

— Почему именно ему, ведь он все равно перепродаст ее мне? — удивленно восклицает Шушана.

— Вряд ли, она слишком красива и, вероятно, попадет в одну из тех банок, в которых он хранит свои сокровища.

И в глазах этого неприметного человека вспыхивает странный огонек. Я чувствую что-то вроде головокружения, словно оказался на краю таинственной пропасти, которая вдруг открылась в этой душе благодаря отблеску, на мгновение озарившему его серые глаза.

— А как поживает этот старый безумец? — продолжает Шушана.

— Не знаю, три месяца назад он вышел из больницы; мне известно только то, что врач отправил к нему санитара, и тот поселился у шейха дома. О! Этот доктор неплохо заработал на нем и потому не оставляет его без внимания.

— Говорят, что трое его сыновей отлучены от дома с тех пор, как умерла их мать, и знаешь почему?

— Наверное, ты не отказался бы приобрести у них папины жемчужины, когда они перейдут к ним в наследство, — говорит Занни с добродушной усмешкой. — Пока же отец, с тех пор как он заболел, озабочен только одним: он боится, как бы его сыновья, весьма расточительные, как и все отпрыски скряг, не возжелали бы его скорейшей кончины, чтобы как можно быстрее промотать его состояние, которым он дорожит больше, чем жизнью. Это мания, и надо ему ее простить, ибо сам он человек не жадный.

— А чем занимаются его сыновья, где они?

— Они здесь. Вероятно, скоро ты увидишь одного из них, он приходит сюда каждый день после полудня. Отец платит им скромную ренту, но ее хватает ненадолго, они не вылезают из долгов.

— Естественно, ведь к их услугам ростовщики, дающие им деньги под гарантию наследства; но если отец все распродаст?

— О! Никогда!

Это сказано таким тоном, словно у Занни есть веские причины для подобной уверенности. Он ловит на себе мой взгляд, и, возможно, этот странный тип также замечает у меня в глазах отсвет моих тайных помыслов, потому что продолжает:

— В общем-то я ничего не знаю, но с какой стати ему продавать свои сокровища, ведь он ни в чем не нуждается: более пятидесяти судов ловят для него рыбу. В Аравии свыше тысячи рабов обрабатывают его земли. Единственная его радость — это созерцание несравненных по красоте жемчужин, которые он собирал более сорока лет.

* * *

Рослый молодой человек с ярко выраженной арабской внешностью, одетый в роскошную шелковую рубаху в желтую полоску, проходит мимо, прикрываясь зонтом, в сопровождении нескольких туземцев. Извинившись, Занни покидает нас и присоединяется к этому прогуливающемуся франту.

— Это Абдаллах Саид, один из сыновей, о которых мы говорили. Этот малый, Занни, всегда при них.

Я все еще нахожусь под сильным впечатлением, произведенным этим скромным человечком; теперь он наводит на меня едва ли не ужас, ибо те двадцать миллионов жемчужин, что дремлют на Дахлаке, способны разжечь кое у кого зависть, и я предчувствую, что сей невзрачный нуждающийся часовщик совершает кропотливую работу термита, которую прервет однажды какая-нибудь пока еще неведомая драма.

* * *

Я решаю уехать на другой день, мне душно здесь, во-первых, потому, что стоит жара, а, во-вторых, по той причине, что, общаясь с этими так называемыми цивилизованными людьми, я обнаруживаю сплошные интриги, зависть и сомнительные махинации… Скорее в открытое море!

Меня, однако, задерживает оформление медицинских документов. Доктор — несносный господин. Я опоздал всего на пять минут, и мне говорят, что надо прийти на следующий день в определенное время. Я покидаю его кабинет в крайне раздраженном состоянии, проклиная всех колониальных врачей на свете, и вдруг сталкиваюсь с Занни, который идет в больницу. Как всегда предупредительный, он берет мой карантинный патент и направляется к ужасному доктору. Поднявшись по особой лестнице, Занни стучится в дверь и входит. Доброжелательный тон, каким они разговаривают друг с другом, свидетельствует о том, что Занни на короткой ноге с лекарем. И в самом деле вскоре он появляется в сопровождении совершенно преобразившегося врача, который просит его извинить и ссылается на свою занятость. Поскольку я отправляюсь в Джемеле, доктор просит меня передать санитару Саида Али пакетик с медикаментами.

Рукопожатия и взгляды, которыми обмениваются Занни и доктор после дружеской и фамильярной беседы, чересчур сдержанны, чтобы не показаться наигранными.

* * *

Я не без труда нахожу две хури и четырех ныряльщиков, по их словам, хорошо знающих дахлакскую банку. Им не удалось попасть на фелюгу, на которой они выходят в море каждый год, по причине запутанных семейных обстоятельств, оставшихся для меня непонятными. Джебер, Раскалла, Али Шере, Марсал — таковы их вполне суданские имена, за исключением Али Шере, в жилах которого течет еще и сомалийская кровь, откуда и его чисто мусульманское имя — Али.

Я должен взять с собой и мальчугана лет четырех, сына Джебера. Сыновья ныряльщиков с самого раннего возраста, как только приучаются самостоятельно есть, начинают овладевать ремеслом ловца жемчуга, сопровождая своих отцов. Я видел фелюги ныряльщиков, на борту которых находилось по восемь — десять мальчишек в возрасте от трех до пяти лет. Тем не менее эти почти младенцы занимаются хозяйством на судне и поражают ранним развитием. В умственном отношении эти четырехлетние малыши не уступают нашим десяти — двенадцатилетним мальчикам. Правда, их развитие замедляется к десяти годам, когда кости черепа отвердевают. И они остаются детьми на всю свою жизнь.

Ночь тихая, я отпустил рулевого и остался возле румпеля один: сон так и не пришел. Слабый свет позади нас на горизонте указывает на месторасположение Массауа, а маяк Рас-Мадура отбрасывает в небо свой прямой луч.

Я думаю о загадочном Занни и о том больном, который, несмотря на отдаленность его острова, попался в какую-то непонятную мне ловушку.

Я решаюсь вскрыть пакетик с медикаментами. Там лежит пузырек с красной этикеткой, на ней от руки написана формула химического состава. Жидкость без запаха, горькая на вкус. Пригубив снадобье, я сплевываю, теряясь в догадках: увы, я не разбираюсь в этом.

Понемногу моей душой вновь овладевает величие моря, и мрачные мысли куда-то улетучиваются, они кажутся мне теперь воспоминанием о каком-то дурном сне.

На другой день мы входим в залив Джемеле на веслах, чтобы преодолеть несколько миль, отделяющих нас от якорной стоянки — зеркальную поверхность воды не омрачает там даже легкое дуновение. Это свойственно всему архипелагу, где ветер поднимается лишь после десяти часов утра; данное обстоятельство благоприятствует ловле жемчуга, так как вода сохраняет свою прозрачность.

На берегу видны около двадцати хижин. С десяток фелюг спят под лучами солнца на поверхности прозрачной воды, мы присоединяемся к ним. Из хижины, над которой полощется итальянский флаг, выходит туземец в красной феске, кажется, он ждет, когда мы сойдем на берег. Это представитель властей, проверяющий патенты причаливающих к острову лодок.

Первый его вопрос: видели ли мы заруку, плывущую в Массауа? Дело в том, что здесь ждут приезда санитара, срочно отправившегося за лекарствами для Саида Али, самочувствие которого резко ухудшилось. И тут я вспоминаю о привезенном мною флаконе. Солдат в итальянской форме (абиссинец из Тигриньи) любезно предоставляет в мое распоряжение осла, на котором я доберусь до Саида Али, живущего в Джюмеле, а не Джемеле — я спутал названия. Таким образом, предстоит пересечь весь остров.

Как и соседние острова, он совершенно плоский, поросший голубоватыми кустами и рощицами кокосовых пальм, устремивших к небу свои разветвленные стволы. Жара стоит невыносимая.

После двух часов езды с вершины небольшого очень вытянутого холма нашему взору открывается залив Джюмеле, совершенно синий, вставленный в оправу из золотистых берегов, как драгоценный камень. Вдали раскинулись просторы моря, и голубая полоска горизонта отделяет нас от всего остального мира.

Пальмовая роща образует большое темное пятно, из этого оазиса всплывают плоские крыши белых строений. Мой проводник говорит, что это жилище Саида Али.

Сложенные из камней ограды окружают крошечные сады, где в тени финиковых пальм зеленеет сорго, выращиваемое, несомненно, в качестве корма для молочного скота.

Шанкалийские рабы, уроженцы центра Африки, поливают эти сады, доставая воду из колодца с помощью кожаных ведер, вытаскиваемых верблюдом, который ходит вверх и вниз по склону.

Я бросаю взгляд на античный колодец с почерневшими и поросшими мхом камнями. Он очень глубокий, вода в нем находится гораздо ниже уровня моря.

Это своего рода артезианский колодец в том смысле, что слой воды берет начало на континенте и, следовательно, проходит под морем. Аналогичные скважины, прорытые в древности на многих островах, сохранились до сих пор.

Один из рабов подходит к нам, осведомляется, что нам нужно, и проводит нас в дом, сложенный из камней, где пол быстро застилают циновками. Скоро в сопровождении совсем голых мальчишек и других любопытных (все они, очевидно, слуги) появляется обрюзглый толстый старик с пергаментной кожей, возраст которого трудно определить.

Бесспорно, старик — евнух, то есть это человек, пользующийся полным доверием хозяина и ведущий все его дела.

Он тоже спрашивает, не попадалась ли нам фелюга, плывущая в Массауа.

— Нет, но хаким[30] дал мне лекарство для твоего господина.

При этих словах морщинистое лицо старого раба проясняется; схватив пузырек, он уже собирается удалиться, но я его останавливаю.

— Скажи своему хозяину, — говорю я, — что я хаким и что я постараюсь облегчить его страдания.

Не проходит и четверти часа, как раб возвращается в сопровождении двух арабов с выкрашенными в красный цвет бородами. Мы обмениваемся приветствиями, и после этого они объясняют мне, от чего страдает Саид Али. Понять что-либо непросто. Я говорю, что должен посмотреть на больного, чтобы определить, в каком он нуждается лекарстве; один из арабов уходит за инструкциями к своему господину. Тем временем другой объясняет, что санитар трижды в день колет его иглой. После уколов Саид оживает, и его мучения прекращаются.

Морфий! Это первое, что приходит мне на ум.

Покинувший комнату араб появляется вновь и, с трудом переводя дух, знаком предлагает последовать за ним.

В темных коридорах нам встречаются женщины, которые жмутся к стенам, когда мы проходим мимо, прикрывая свою обнаженную грудь. Это рабыни. Я останавливаюсь перед пологом, мой сопровождающий юркает под него, а потом почти сразу же возникает опять и, посторонившись, пропускает меня.

Я в просторной квадратной комнате, где витает запах потухшего фимиама. Через окошки с цветными стеклами сюда проникает какой-то причудливый свет: в алькове, на некоем подобии очень высокого дивана, на многочисленных подушках в полутьме возлежит человек. Низкорослый суданец отгоняет от него мух, и я слышу протяжный стон. Человек с трудом поворачивает ко мне свое изможденное лицо, и белая, почти прозрачная рука предлагает мне сесть.

Ко мне пододвигают что-то вроде пуфика, обитого шкурой леопарда.

— Я приехал к тебе от шейха Иссы, — говорю я, — и если ты нуждаешься в моей помощи, я к твоим услугам.

— Так ты знаешь шейха Иссу? Тебя, верно, послал сам Бог, ибо я чувствую, что дни мои сочтены. Этот проклятый абиссинец, который дает мне лекарство и от которого зависит моя жизнь, вчера разбил бутылку; он отправился в Массауа на заруке с десятью гребцами, но еще не вернулся. Говорят, ты принес другую бутылку, но умеешь ли ты обращаться с этим лекарством?

— Разумеется, — отвечаю я, — но где абиссинец держит свою иглу?

При этих словах один из помощников знаком приглашает пойти вместе с ним. Я прохожу в помещение, похожее на буфетную, где, должно быть, ночует санитар, так как возле кое-как застеленной постели валяются пузырьки, стоит кружка для клизмы и биде. В корзине я нахожу шприц и иглы. Сомнений больше не остается: шейху делают инъекции морфия, но на моем пузырьке не указаны ни название раствора, ни доза. Я расспрашиваю людей, и в конце концов мне удается узнать, что санитар смешивает этот раствор с содержимым другой бутылки, заполненной, как я понимаю, дистиллированной водой. Но почему используется концентрированный раствор, требующий разбавления? И почему эта тонкая операция, которая была бы более уместна в лаборатории, а не в этом грязном закутке, производится руками неопытного туземца? Странно…

Наконец, разглядывая этикетки на пустых пузырьках, я замечаю одну, которая, при том что на ней выведена та же химическая формула, снабжена вдобавок пометкой: хлоргидрат морфия, 1/10; стало быть, речь идет о растворе, где в одном кубическом сантиметре содержится 0,1 грамма морфия.

Поскольку количество пустых пузырьков указывает на то, что организм больного уже, вероятно, подвергся сильной интоксикации, я решаю ограничиться раствором с содержанием 0,05 грамма наркотика. Через несколько минут после укола старик преображается, явно возвращаясь к жизни.

Итак, передо мной несчастный человек, которого сделали наркоманом, чтобы превратить его в послушного раба и приблизить его кончину… Но, может быть, все гораздо проще, и он страдает от неизлечимой болезни, оправдывающей такой крайний метод «лечения»?

Как бы то ни было, укол обходится ему в 25 фунтов. Это само по себе интересно. Возможно, Занни действует независимо, и то, что я принимаю за пособничество, на самом деле является лишь случайным совпадением. Кто знает?

Мой пациент приподнимается на ложе и сжимает мою ладонь обеими руками так, словно я принес ему избавление. Он не хочет отпускать меня.

Саиду всего шестьдесят пять лет. В молодости он был, наверное, очень хорош собой. Всегда больно видеть, как могучую плоть подтачивает болезнь… или яд.

В стене я замечаю две железные двери, это, несомненно, сейфы, я вспоминаю о его знаменитых жемчужинах.

И тотчас человек, только что стоявший одной ногой в могиле, оживленно принимается рассуждать о торговле.

— Хочешь ли ты приобрести жемчужины? Есть ли у тебя что-нибудь для продажи? — И т. д., и т. п.

Я говорю ему, что я не покупатель, но что занимаюсь добычей жемчуга. Он недоверчиво улыбается и отдает какое-то распоряжение. Приносят традиционные красные тряпки, и шейх показывает мне еще не разобранные партии жемчуга.

Я понимаю, что эти партии были предложены ему арабскими накудами и что он делает любезность, предлагая мне произвести отбор, а главное, назначить свою цену.

Я восхищен этими прекрасными вещицами, которые впервые вижу в таком количестве. Сперва вы говорите, что не собираетесь покупать, затем, если, на свою беду, приглядитесь к ним получше, непременно попадаетесь на эту удочку.

Однако Шушана предостерегал меня: нельзя поддаваться своим чувствам. К тому же этот ужасный старик умеет показывать жемчуг! Он околдовывает вас, находит нужные слова, жесты, наконец, заражает вас своей страстью. И вот я уже оцениваю небольшую партию, она мне кажется настоящим чудом. Может быть, эти жемчужины мне по карману? И я загораюсь!

Владелец жемчуга стоит рядом, у него хмурый вид, он упорно отказывается продавать. Но старый Саид не унимается, в ход идут угрозы. Наконец, чувствуя усталость и желая скорее покончить с этим делом, он объявляет свою цену: 2 тысячи рупий (18 тысяч франков). Я располагаю лишь половиной этой суммы. Учитывая то, каких усилий стоит Саиду уговорить этого накуду, я буду последним невежей, если откажусь приобрести жемчуг. Мне стыдно назначить мизерную цену, дабы избежать сделки, я хочу выглядеть состоятельным господином и поэтому говорю: одна тысяча рупий. Саид ловит меня на слове и произносит: «Продано», несмотря на протесты, правда, довольно слабые, со стороны хмурого араба.

— Соглашайся, — говорит ему Саид, — сделай это ради меня, я хочу, чтобы француз, которому я обязан спасением, приобрел этот сувенир.

Меня гложет мысль, что я стал жертвой обмана. Тысяча рупий! Это все, что у меня есть, с точностью до нескольких фунтов стерлингов! Хорош, нечего сказать…

Поскольку деньги остались на судне, я обещаю принести их на другой день. А пока сверток запечатывается красным воском, накуда ставит на нем свою печать, и я прикладываю свой перстень.

У меня пересохло в горле, и волнение, должно быть, написано на моем лице, потому что я замечаю лукавый блеск в глазах Саида Али. «Черта с два я сделаю тебе еще один укол, старый мошенник!» — думаю я про себя.

К вечеру из Массауа прибывает санитар. Я прошу хозяина не говорить ему о том, что я сделал укол в его отсутствие под тем предлогом, что это может его оскорбить: он-де усмотрит в моем поступке желание составить ему конкуренцию. На самом же деле мне не хочется выдавать, что я в курсе происходящего, меня интересует, что будет дальше, и я надеюсь узнать однажды продолжение этой истории.

Я возвращаюсь на судно. Надо побыть в одиночестве, чтобы переварить свой опрометчивый поступок, и, пока мой ослик семенит по тропинке в красноватых закатных сумерках, опускающихся на остров, я предаюсь раскаянию. Как бы то ни было, Занни прав, если собирается подстроить западню этому старому разбойнику, который провел меня, как юнца. Я мог бы поднять парус сегодня же, оставив ему его запечатанный сверток и вдобавок сохранив свои фунты. Но затем настроение меняется, и я вновь вижу перед собой жемчужины, снова произвожу подсчеты. Как хорошо было бы владеть этим богатством…

Ночь проходит в сомнениях, я засыпаю лишь под утро. Поднимаюсь я в более бодром расположении духа — оптимизм взял верх.

По утренней прохладе я вновь проделываю тот же путь, что и накануне, верхом на роскошном сером осле с расшитым седлом, которого предоставил мне Саид. Меня приводят в восхищение эти низкорослые ослики. Будучи едва ли крупнее пиренейских коз, они бегут иноходью, и вы едете без всякой тряски со скоростью десять километров в час.

Прибыв в Джюмеле, я вижу того же самого накуду. Он, похоже, нервничал: вернусь ли я? Мой приезд заставляет его изобразить на своем лице широкую улыбку. Вскоре появляется Саид Али, утро явно пошло ему на пользу. Цвет лица стал гораздо лучше, то есть я хочу сказать, что у него более живой вид, ибо страдалец всегда бледен как полотно и пребывает в болезненном возбуждении. Сейчас это ощущается лишь слегка.

Кажется, он также был не совсем уверен в моем возвращении. Появившийся старый евнух приступает к сложной операции открытия одного из сейфов. Я опять вижу свой красный сверток. Господи, каким крошечным он мне теперь кажется! В моем воображении он сильно увеличился в размерах! Однако печати целы. Я пересчитываю выложенные на стол кучками фунты стерлингов; гляжу на них — это все, чем я располагаю. Я сравниваю эту кучу денег с крохотным шариком величиной с маленький орех, который получаю взамен, и меня снова охватывают угрызения совести. Но выбор сделан, пора ставить точку. Если это урок для меня, то тем лучше, я заплатил за него, ведь опыт никогда не дается даром.

Я остаюсь один на один с Саидом. Устремив на меня свой странный взгляд человека, уже принадлежащего другому миру, он говорит:

— Я знаю, ты думаешь, что заключил невыгодную для себя сделку, поддавшись своим чувствам, и, возможно, полагаешь, будто я хотел тебя обмануть. Я боялся, что ты больше не придешь, несмотря на данное тобой слово. Но ты допустил бы ошибку. Не волнуйся, эти жемчужины принесут тебе вдвое больше, чем ты заплатил. Я сам отдал бы за них 500 рупий и получил бы обратно эти деньги, но ты тоже не останешься в накладе, заплатив за них тысячу. Поскольку ты человек слова и друг шейха Иссы, я покажу тебе самые красивые жемчужины в мире.

И хотя я ни о чем его не прошу, он достает стеклянные банки, вроде тех, которые обычно употребляют для хранения корнишонов, наполненные прозрачной водой; на дне, словно какая-то сказочная галька, покоится слой жемчуга толщиной несколько сантиметров.

По его приказу старый евнух берет одну из этих банок и ставит ее перед шейхом.

Старик преображается на глазах, он как бы излучает сладострастие, просовывая руку в горлышко. Достав оттуда горсть безукоризненно правильных и сверкающих шариков разных размеров, но с одним и тем же отливом, он высыпает их на темную ткань, и они разбегаются по ней, словно маленькие волшебные луны.

— Почему ты их держишь в воде?

— Это абсолютно чистая дождевая вода, никогда не касавшаяся земли, она такая, какой родилась от союза огня и неба и белых облаков. Тебе ведь известно, что жемчужины — это капли росы, падающие с неба лунными ночами, они уносят с собой в глубины моря чуточку нежного и сказочного света, излучаемого тем небесным светилом, по которому мы исчисляем время. Перламутровые садафы принимают в свои шелковистые мантии эти драгоценные слезы ночи, и в таинственных морских недрах обретают плоть жемчужины, эти дочери небесной влаги и луны. Видел ли ты когда-нибудь при лунном свете жемчуг, лежащий на черном сукне? Так посмотри на него, когда луна будет на своем пятнадцатом дне, и ты увидишь нечто незабываемое…

Старик говорит, как во сне, его слова похожи на заклинания, и передо мной, словно по волшебству, открываются синие бездны моря с фантастическими сооружениями из кораллов и причудливыми растениями.

— Когда жемчужины выходят из моря, — продолжает он, — пропитанные соленой водой, придающей их блеску зеленый оттенок, они очищаются в небесной влаге, дочерьми коей являются.

Шушана говорил мне об этой особенности, которую надо учитывать, ибо только что выловленная жемчужина, кажущаяся белой, через несколько месяцев может покраснеть. Если же она поначалу слегка зеленовата, то станет совсем белой. Впрочем, чтобы она очистилась, нужно лишь время, а дистиллированная вода — это из области преданий.

Но как прекрасна эта легенда, которая, по-моему, родилась в Индии, ибо все индийские купцы хранят свои жемчужины в дождевой воде.

— Поскольку ты собираешься заняться добычей жемчуга, не забывай о том, что я тебе сказал, и всегда отправляйся туда, где в полнолуние шли проливные дожди.

Старик говорит правду, больше всего жемчужин ловят в дождливые годы. Но причина этого явления не имеет ничего общего с поэтической легендой о лунных жемчужинах, оно объясняется изобилием разновидности ската, который предпочитает илистые воды. Вместе с экскрементами этой рыбой выделяется микроскопический паразит, своего рода чесоточный клещ, он прикрепляется к плоти устрицы и проникает внутрь нее, увлекая за собой кусочек эпителия, выделяющего перламутр, что способствует образованию цисты — жемчужины.

Ткани устрицы обычно быстро отторгают чужеродное тело, и требуется совпадение многих факторов, чтобы жемчужина оставалась внутри моллюска столько времени, сколько необходимо для ее роста, поэтому большие жемчужины попадаются редко.

Иногда на песчаном дне рядом с большими садафами находят отторгнутые жемчужины. Они очень быстро покрываются блеклой пленкой, из-за чего их легко спутать с гравием, в толще которого они исчезают через несколько дней. К человеку, которому посчастливилось стать обладателем столь редкой находки, относятся как к фетишу: его присутствие на борту судна должно принести всем удачу.

Японцы научились выращивать жемчуг, это так называемый японский искусственный жемчуг. Они поступают следующим образом: в плоть устрицы внедряют кусочек внешней слизистой оболочки, заключающий в себе перламутровую бусинку. Если чужеродное тело приживается, то бусинка начинает покрываться тонкими слоями перламутра, и образуется жемчужина. Это исключительно тонкая операция, секрет успеха которой заключается в употреблении инструментов из нержавеющего металла, серебра или мельхиора. При использовании железных скальпелей моллюски, подвергшиеся операции, гибнут.

Старый Саид произвел на меня большое впечатление своими легендами о жемчуге, и я покидаю его не без сожаления.

Я возвращаюсь в сопровождении раба, который ведет козла, подаренного мне шейхом вместе с огромным арбузом из его сада.

Итак, теперь я владею жемчужинами, а денег у меня осталось всего каких-нибудь десять фунтов стерлингов.

Пока я отсутствовал, суданцы уплыли на своих хури; они вернутся сегодня вечером.

Я провожу день на борту судна, устроившись под навесом из парусины, и изучаю свои жемчужины. Я овладеваю секретами ремесла.

Вечером подплывают хури с бильбилем, несколькими садафами и рыбой, попавшейся суданцам на гарпун во время их подводных вылазок.

Куча бильбиля, обладающего ничтожной ценностью, — таков улов четырех мужчин за день. В этой куче, наверное, тысяча раковин. Что касается садафов, то их толстый перламутр стоит достаточно, чтобы оплатить работу ловцов, однако жемчужниц совсем немного — около двадцати — и все вместе они весят примерно 10 килограммов.

В этих больших двустворчатых раковинах жемчужины попадаются лишь в виде исключения, но зато они очень белые и, как правило, большого размера.

Обе половинки связки, прилегающей к раковинам, отделяют и накалывают на стебелек пальмового листа. Они напоминают ломтики банана, и после того как их высушат, эти связки пригодны для употребления в пищу, если больше не осталось других продуктов.

«Фатиха» прочитана, и Раскалла приступает к вскрытию бильбиля. Механическим жестом он раздавливает моллюсков пальцами и затем бросает их за борт. А вот и первые жемчужины, правда, они мелкие, но вселяют в нас надежду.

Из тысячи устриц мы извлекаем пять маленьких сферических жемчужин величиной с булавочную головку и около двадцати неправильной формы; все они весят не более одного грамма и стоят не больше пятнадцати-двадцати франков. Что ж, надо набраться терпения, как в карточной игре.

Джебер, самый старший и самый опытный из моряков, предлагает отправиться к восточной части банки, иначе говоря, к самым отдаленным островам, и я выбираю по карте Хармиль, находящийся примерно в 50 милях отсюда, в качестве базы для наших операций.

Надо плыть днем, чтобы правильно определять маршрут в этом лабиринте отмелей и подступающих к самой поверхности воды рифов. Мы подолгу движемся с помощью багра, иногда пробираясь между скал, так близко расположенных друг к другу, что до бортов судна остается меньше одного метра.

Пейзаж из мадрепоров сказочен. Некоторые рифы напоминают вершины леса: огромные кораллы поднимаются с глубины пяти-шести метров, покоясь на одном-единственном коротком и крепком стебле, выше они разветвляются и создают широкие плоские поверхности, ажурные, как кружева, состоящие из переплетения почек, где обитают колонии полипов. Эти нагромождения образуют своды, и в больших темно-голубых дырах резвятся стайки рыб с длинными плавниками, похожие на райских птиц.

Иногда, прорвав это известковое кружево, багор неожиданно проваливается вниз, и человек, налегавший на него, теряет равновесие и плюхается в воду к немалой радости своих товарищей. Впрочем, скоро настает и их черед. Моряки сопровождают песней эти манипуляции с багром, которые совершают иногда по многу часов подряд, толкая судно вперед над этим многоцветным хаосом.

Человек, сидящий на верху мачты, высматривает вдали проходы, по которым следует плыть, чтобы не оказаться в тупике. Затем море вновь становится синим, и мы опять поднимаем парус.

Вода здесь кристально чистая, и нет никакого волнения. Но, похоже, эта чистота не идет на пользу жемчужинам. Богатое жемчугом дно омывается водой неопределенного темноватого оттенка с красными отблесками. Она утратила там свою прозрачность из-за наличия большого количества планктона, тем не менее дно можно разглядеть и на глубине десять метров.

Порой кажется, что вдали, в зонах штиля, там, где море и небо сливаются воедино в струях теплого воздуха, восходящих вверх от поверхности воды, словно сухой лист, колеблемый ветром, покачивается фелюга. Одиночество здесь давит еще сильнее, чем в открытом море, из-за тишины, обволакивающей эту теплую и неподвижную воду, где песчаные острова как бы всплывают из глубин, подобно доисторическим землям необитаемого мира.

Хармиль принадлежит к числу редких островов с чуть пересеченным рельефом. Мы уже давно видели, как он поднимается над линией горизонта, но ветер такой слабый, что мы вряд ли доберемся до него засветло.

Однако неожиданно, что и составляет очарование плавания под парусом, поднимается морской бриз, которого никто не ждал и который позволяет нам преодолеть за один час несколько миль, отделяющих нас от этого клочка суши.

В самой высокой части острова мы замечаем человека, размахивающего тряпкой, привязанной к шесту. Это, наверное, рыбак, оставшийся без питьевой воды.

Мы входим в своеобразный фиорд шириной 500–600 метров, врезавшийся очень далеко в глубь острова и окруженный известняковыми утесами, образовавшимися, очевидно, из старых мадрепоров. В глубине берег окаймляет роща манглий. Увиденный в эти часы, когда все вокруг окрашено золотистым светом, этот вход поистине завораживает нас.

Узкая полоска пляжа с остатками хижин представляет собой, наверное, якорную стоянку. Скользя над песчаным дном, мы приближаемся к берегу. Вдруг раздается крик человека, несущего вахту на носу:

— Джох! (Держи круче!)

Рывком я поворачиваю румпель, и мне удается избежать столкновения с затонувшим Судном: брусья выступают над поверхностью воды, это каркас от крупной фелюги. Подобные вещи случаются слишком часто, чтобы это могло нас удивить.

Как только мы встаем на якорь, человек, подававший сигналы, спускается к морю. Он присаживается на корточки на песке и поджидает нас.

Может быть, он потерпел кораблекрушение и оказался один на этом забытом острове?

Я иду к нему. Это уже довольно пожилой суданец, однако он не производит впечатление человека, спасшегося на плоту Медузы.

Мои ныряльщики его знают и относятся к нему с крайним почтением. Он накуда из Массауа, по имени Солиман Бакет, в течение многих лет состоящий на службе у Занни, а только что повстречавшиеся нам обломки — это все, что осталось от его фелюги, затонувшей после пожара сегодня утром.

В двух словах он объясняет нам, что стал жертвой нападения «арами» (пиратов). Но прежде чем пуститься в рассказ, он проводит меня в укрытие, образуемое скалой, имеющей форму полусвода, где лежит тело, прикрытое тряпкой. Похоже, это чей-то труп. Бакет приподнимает ветошь, и я вижу человека, тоже суданца: он открывает глаза, глядит на нас невидящим взглядом, затем смыкает веки и снова погружается в суровое одиночество.

— Он ранен выстрелом из ружья, — говорит мне его спутник. — Посмотри, вот там.

Набедренная повязка потемнела на уровне талии, и я замечаю фиолетовую рану в низу живота, откуда вытекает тонкой струйкой кровь, едва я удаляю компресс из толченых трав.

— Когда это случилось?

— Сегодня утром.

Несчастный агонизирует, он в коматозном состоянии и отвечает на наши вопросы нечленораздельными стонами; пульс замедленный, дыхание прерывистое. Я опять накрываю беднягу тряпкой, которая заменит ему гроб; остается лишь вырыть могилу и подождать, когда смерть довершит свое дело. Однако я отправляюсь за подкрепляющим лекарством, чтобы показать, что пытаюсь чем-то ему помочь, но по возвращении назад старый накуда сообщает мне будничным тоном:

— Калас. (Все кончено.)

Церемония занимает немного времени. Солнце садится за горизонт в тихом воздухе, наполненном пронзительными криками кружащихся в воздухе чаек, и мы молча кидаем раскаленный от дневного жара песок на это еще не остывшее тело, затем кладем сверху два камня, чтобы отметить место. Безмятежный покой одиночества придает этой примитивной могиле пронзительное величие, от которого сжимается сердце.

Мы возвращаемся на судно. По пути накуда рассказывает нам о драме, разыгравшейся здесь несколько часов назад. Банальный случай, инцидент, относящийся к разряду тех опасностей, которые сопутствуют профессии мореплавателя, как-то: риск утонуть или стать добычей акулы.

В то время как его фелюга стояла на якоре после продолжительной экспедиции, перед самым рассветом к ним подплыла зараникская зарука, и они подверглись внезапному нападению. Зараники разграбили все, взяли даже судовой такелаж, а затем подожгли корпус, и судно тут же пошло ко дну.

Девятнадцать суданцев, находившихся на нем, были захвачены пиратами — их продадут в рабство. Тот, кого мы только что похоронили, погиб в результате несчастного случая: он хотел воспользоваться единственным ружьем, имевшимся на борту судна, но оно выстрелило в тот момент, когда один из нападавших пытался вырвать его из рук несчастного. Что касается самого накуды, то он остался в живых лишь потому, что накануне отправился ночевать на берег, чтобы на рассвете забросить рыбачью сеть. Его разбудил выстрел. Поняв, что случилось, он затаился на острове.

Когда зарука уплыла, он нашел своего товарища лежащим без сознания на берегу. Его сбросили в воду, думая, что он мертв, однако у него хватило сил доплыть до берега и спрятаться за скалой.

Я оскорблен этим насилием, и первое мое желание — броситься вдогонку пиратам. На борту у меня шесть ружей и несколько связок динамита, которым я пользуюсь для глушения рыбы.

Но накуда проявляет смирение — он полагается на валю Аллаха, который, допустив злодеяние, даст этому делу единственно возможное продолжение.

Однако Джебер и мои сомалийцы полны решимости что-то предпринять, в них проснулась древняя ненависть африканских рас к арабам-завоевателям. Мы держим совет.

Накуда видел, что зарука поплыла на восток, однако ее парус скрылся из виду лишь незадолго до нашего прибытия, поскольку всю вторую половину дня стоял полный штиль, и судно в лучшем случае достигло острова Сарсо, единственной подходящей стоянки на подступах к банке Фарасан. О том же, чтобы плыть ночью, не может быть и речи, если корабль не находится в открытом море.

С другой стороны, команде заруки нечего опасаться, так как зараники полагают, что захватили всех оставшихся в живых. Поэтому у них нет никаких причин понапрасну рисковать судном, уходя от погони, которую они считают невозможной.

— Что у тебя было на борту? — спрашиваю я.

— Несколько мешков садафов, но в моем ящике лежал весь добытый нами жемчуг, а его там на сумму свыше тысячи рупий.

Про себя я делаю скидку на преувеличение, но, как бы то ни было, набег зараников можно считать удачным, если принять в расчет количество пленников.

Старый накуда вполне откровенно объясняет мне, что рабы, захваченные в результате разбойного нападения и пригодные лишь для того, чтобы служить матросами, стоят не очень дорого, так как их можно продать лишь судовладельцам в Персидском заливе, а для этого надо проделать путь, занимающий три месяца. Если же их оставить в Красном море, где их знают, то они могут без особого труда сбежать — никто не пожелает их купить. Однако иногда пленники сговариваются со своими похитителями, обещая, что скажут, будто они прибыли из Судана, как обычные рабы. Это позволяет продать их кому-нибудь на побережье. В таком случае у них есть все шансы осуществить побег намного позднее. Как правило, за это мошенничество они получают небольшое вознаграждение, выделяемое продавцом из их продажной стоимости.

О, наивная простота здешних нравов!..

По-прежнему дует морской бриз, возможно, он продержится в течение всей ночи. Надо попытать счастья: если птица в гнезде, мы застанем ее врасплох на рассвете.

Это решение все сомалийцы встречают радостными криками, мысль о возможной схватке приводит их в исступленное состояние. Якорь становится чем-то вроде пушинки, когда его вытягивают руки шестерых матросов, другие подбадривают товарищей песнями и хлопками; никогда еще этот маневр не осуществлялся с такой быстротой. Через десять минут мы покидаем пределы острова, грот наполняется ветром. Спускаются сумерки, и я направляю судно в открытое море. Нам предстоит пересечь центральную часть Красного моря, преодолев за восемь часов примерно 50 миль.

Все, позабыв о сне, рассказывают по очереди истории о сражениях, сидя на юте вокруг рулевого, чье лицо, освещаемое снизу светом от компаса, напоминает плывущую во мраке маску.

Я не слушаю эти «охотничьи истории», слова матросов раздаются у меня в ушах, подобно бессмысленному шуму, настолько я погружен в мысли о том, как следует поступить, если зарука действительно находится там, где мы предполагаем. У меня нет ни малейшего желания жертвовать жизнью или здоровьем любого из нас из-за истории, которая в конечном счете меня не касается. Всякий раз, когда мы поддаемся чувствам, нельзя забывать о здравом смысле.

Ах, эти вечные Санчо Панса и Дон Кихот, которые оспаривают друг у друга человеческое сердце!

Но в общем-то я не сомневаюсь, что мы абсолютно ничем не рискуем, если нападем на заруку среди ночи. Я достаточно хорошо знаю привычки туземцев, чтобы предсказать, какой будет их реакция на то, что я для них приготовил.

Я соединяю вместе три связки динамита, одна из них снабжена бикфордовым шнуром, длина которого рассчитана таким образом, что он будет гореть двадцать секунд.

Эта импровизированная торпеда закрепляется на конце длинного багра. Если события будут развиваться так, как я предполагаю, подобного устройства вполне хватит для того, чтобы избежать каких-либо боевых действий, надо только приплыть вовремя.

Остров гористый, поэтому мы заметим его в темноте. Сейчас два часа ночи. Все взгляды прикованы к горизонту, даже юнга не прилег.

В бинокль различима сероватая масса, чуть в стороне под ветром. Это остров. Я жду, когда мы подплывем ближе, и вот уже остров можно разглядеть невооруженным глазом. Но возникает вопрос: как подойти к якорной стоянке, окруженной множеством рифов, при том, что я знаком с ней только по карте?

Бывавший здесь Джебер сомневается, что нам удастся благополучно подплыть к острову. Было бы ужасно по собственной глупости пойти ко дну и вдобавок оказаться во власти пиратов, за которыми мы охотимся. Я вспоминаю о том, что везу Цезаря и его судьбу.

Санчо готов уже взять верх над Дон Кихотом, как вдруг Али Шере показывает мне на черную точку в море, к югу от острова. Это стоящая на якоре возле рифа зарука. Стоянка не защищена от ветра, но в тихую погоду там можно зацепиться на несколько часов.

Я делаю из этого вывод, что судно появилось здесь, когда опустились сумерки и, не имея возможности отыскать в темноте более надежную стоянку, бросило якорь с подветренной стороны рифа, чтобы передохнуть. Сомнений больше не остается: это та самая зарука, которую мы ищем.

Ружья заряжены, у каждого из матросов по пять патронов. Всего у меня пятьдесят зарядов. Кроме того, у нас есть топор, шест с прикрепленной к нему миной, большой железный молот. Все это мы держим наготове, как для абордажа. Приготовлены также внушительные факелы из тряпок, смоченных нефтью.

Меня охватывает некоторое волнение, вызванное этими действиями и тревожным ожиданием, подобным тому, какое испытываешь, когда подстерегаешь зверя.

Но жребий брошен, отступать нельзя. Эта уверенность кладет конец возражениям Санчо, которому ничего не остается, как умолкнуть, и ко мне возвращается хладнокровие.

Подойдя к спящей заруке на расстояние полукабельтова — а это точно она, старый суданец ее признал, — я перекладываю румпель, и, пока парус опускается, мы скользим еще какое-то время по инерции, чтобы остановиться всего в нескольких метрах от заруки.

На палубе под накидками шевелятся люди. Я издаю обычное «хо-о-о!», словно мы оказались здесь без всякого умысла, хотя в такие часы редко встают на якорь. Скорее, в это время суток отплывают.

Откуда-то из трюма мне отвечают чьи-то голоса, все уже проснулись.

Я поджигаю бикфордов шнур от сигареты: небольшая вспышка остается незамеченной, и черный шнур вероломно дымится в темноте. Я погружаю длинный шест в воду, будто собираюсь встать на якорь, и удерживаю бомбу у подводной части корпуса заруки. Я внимательно отсчитываю секунды и на счете десять кричу накуде, стоящему неподалеку от меня:

— Зови своих людей!

Мы все орем что есть мочи, чтобы они прыгали в воду.

Зараники смекают, в чем дело, щелкает ружейный затвор… Я все еще считаю… Восемнадцать, девятнадцать… И вот из середины судна одновременно с резким взрывом вырывается зеленоватое пламя. Взрывчатка находилась под днищем на уровне мачты, в этом месте на палубе обычно не бывает спящих; мачта обрушивается вниз, и через секунду со всех сторон сыплется град камней, — это донная галька, взметнувшаяся в воздух. По счастью, никто не задет.

Зарука мгновенно тонет, и все барахтаются в воде.

Слышатся крики: это кричат суданцы, с трудом плывущие на одних руках — они скованы друг с другом цепями по двое за ноги. Зараники улепетывают на остров, захватив свои хури. Царит полнейшая паника. Правда, иного и нельзя было ожидать.

Я зажигаю факел, который освещает всю сцену. Зарука пошла ко дну, на поверхности плавает масса предметов.

Однако необходимо перехватить хури. Две лодки затонули, но были подняты зараниками, которые гребут, продолжая вычерпывать воду. Я стреляю в их сторону, пока сомалийцы пытаются их догнать.

Между тем нас отнесло течением, так как я решил не бросать якорь, теперь же глубина под нами слишком велика, чтобы это сделать.

Вместе с людьми, оставшимися на борту, я пытаюсь сбить кандалы с поднятых на борт суданцев. Они закованы посредством удлиненного кольца, которое имеет с обеих сторон по ложному звену, окружающему щиколотку пленника. Эти ложные звенья были забиты с помощью молотка, и мне никак не удается их разжать, так как под рукой нет нужных инструментов.

Светает. Благодаря нехитрому маневру мы возвращаемся к месту сражения, но на сей раз я бросаю якорь. Прежде всего нам надо подумать о том, как поднять со дна заруку или на худой конец все, что представляет хоть какую-то ценность.

Утро тихое, вода прозрачная, и поэтому не нужно прибегать к помощи окошка в днище. Зарука лежит на большом камне, нос задран кверху, а корма уходит в темную синеву. Случись это в нескольких метрах дальше, и корабль затонул бы на большой глубине — настолько резко обрываются в море подступы к рифу.

Нос находится в пяти, а корма — в десяти-двенадцати метрах от поверхности воды. Шестеро суданцев, уже избавленные от цепей, помогают освободить своих товарищей.

Один из них, настоящий геркулес с чуть тонковатыми ногами, взяв конец каната, ныряет в воду, и я вижу, как он пробирается вдоль затонувшего судна и ощупывает каждую вещь, вытянув руки перед собой и обратив к нам ступни своих ног. Вильнув бедрами, он принимает вертикальное положение и всплывает наверх, окруженный пузырьками воздуха, которые выпускает из носа по мере того, как приближается к поверхности. Он говорит, что закрепил канат и можно его вытягивать. Ящик постепенно поднимается со дна, и мы втаскиваем его на борт судна.

Это сундук накуды, украшенный резными фигурками из меди. Я слежу за тем, чтобы этот поистине любопытный предмет обстановки не был разбит и сохранился в целости и сохранности. Я открываю его, сорвав висячий замок.

Суданцы уверяют, что жемчуг находится в сундуке. Но мы тщетно перетряхиваем все его содержимое: мокрые шелковые одеяния, окрасившие друг друга, и тысячу других разбухших от воды вещей, на которые налипли какие-то бумаги. В шелковом носовом платке лежит около пятидесяти талеров, два фунта стерлингов и турецкие монеты. На внутренней стороне крышки выгравировано имя владельца сундука: Мухаммед Омар. Именно так зовут накуду, говорят пленники.

Конечно же накуда не расстается с жемчугом. Мы поступили безрассудно, позволив ему уйти вместе с другими пиратами; но еще не все потеряно, так как вдогонку ему поспешили две хури, которые сейчас скрылись за островом.

Наконец вся команда суданцев освобождена от цепей; не теряя времени, они ныряют на поиски сокровищ. Вода настолько чистая, что я поддаюсь искушению последовать за ними, чтобы самому убедиться, можно ли поднять затонувшее судно.

Один суданец, уже заметивший пробоину в корпусе, ныряет рядом со мной и под водой ведет меня к нужному месту. Я никогда не погружался на глубины свыше пяти-шести метров, поэтому в ушах возникает острая боль, ведь мои барабанные перепонки целы. Вдруг раздается пистолетный выстрел, и мне кажется, что вода хлынула внутрь черепа, но боль быстро проходит — перепонки порвались.

Увлекаемый своим спутником, который безжалостно тянет меня за руку на самое дно, нисколько не беспокоясь о том, хватает ли мне воздуха, я вижу огромную пробоину — вырван кусок киля длиной более метра. Успев разглядеть последствия взрыва, я начинаю мощно работать ногами, чтобы поскорее всплыть. Подъем кажется мне бесконечным, я вижу поверхность воды, блестящую, как серебро, она совсем рядом, еще немного, и я сделаю глубокий вдох, но нет, меня по-прежнему окружает водяная толща. Наконец-то воздух… Слава Богу! Не знаю, смог бы я продержаться еще секунды две.

Команда аплодирует. Я умалчиваю о том, чего стоил мне этот подвиг, и напротив, принимаю равнодушный вид, будто проделывал еще и не такое.

Наверх поднимают четыре кавалерийских карабина системы маузер, все с полными обоймами, а также старое ружье системы грас, из которого был убит матрос, погребенный на Хармиле. Пустая гильза все еще находится в затворе.

Из-за острова до нас доносятся ружейные выстрелы, которых я насчитал три; это стреляют наши матросы, так как они прихватили с собой пару карабинов. Я уже собираюсь направиться туда с оставшимся оружием, чтобы поставить точку в этом деле, но из-за края скалы, продолжающей остров к востоку, появляются две хури. В бинокль я замечаю, что в каждой из лодок в окружении моих людей сидят по два араба. Это взятые в плен зараники.

Среди них накуда и еще три человека, двое абсолютно голые, поэтому они сразу же просят дать им набедренные повязки — настолько развито чувство целомудрия у арабов.

Накуде лет тридцать пять, его лицо покрыто темным морским загаром, аккуратная, начинающаяся от висков борода придает ему благородный вид. Этот человек внушал бы мне почтение, если бы не был моим пленником. В руках он держит черные четки и внешне почти не проявляет интереса к событиям, которые привели его сюда в сопровождении столь незатейливого эскорта. На поясе у него висят пустые ножны: вероятно, кинжал отняли мои люди, когда брали его в плен.

Трое других молоды: им от двадцати до тридцати лет.

Когда их судно пошло ко дну, они растеряли свои маленькие корзиночки, обычно используемые в качестве головных уборов. Их длинные вьющиеся волосы ниспадают на великолепные, бронзовые от загара плечи, а руки у основания бицепсов перехвачены серебряными браслетами.

Поднимаясь на борт, накуда по привычке произносит «салам», словно он прибыл с визитом, и едва не протягивает нам руку для рукопожатия. Такое поведение, изумляющее нас, европейцев, вполне естественно для арабов по причине присущего им фатализма.

Вчера они заковали этих людей в цепи, сегодня настал их черед. Что поделаешь? Носиб (судьба)! Таким образом, независимо от складывающихся обстоятельств, они сохраняют спокойствие и ведут себя так, будто наблюдают за происходящим со стороны. И потом арабы напрочь лишены чувства вины, оно для них не существует: либо они побеждают, либо терпят поражение.

Мои сомалийцы впопыхах сообщают, что две другие хури вышли в открытое море, а эту лодку они задержали, напугав сидевших в ней арабов ружейными выстрелами.

Я велю заковать в только что снятые мною цепи четырех попавших к нам в плен пиратов; они принимают эту операцию с таким же безразличием, какое было бы написано на их лицах, находись они в обувной лавке. Раздается всего несколько возмущенных криков — Абди чересчур сильно сжал одно из колец на ноге накуды.

— Замолчи, Мухаммед Омар, и прибереги свои жалобы для другого случая: скоро на твоей шее затянется петля…

— Как будет угодно Аллаху… Но откуда ты меня знаешь?

Я пропускаю его вопрос мимо ушей, пусть сохраняется завеса таинственности — еще один способ внести разлад в душевное состояние противника.

Однако перспектива оказаться на виселице, похоже, омрачает наигранную безмятежность четырех разбойников.

Я сказал «разбойники», но я ошибся — это зараники, морские пираты, которые в любой другой ситуации были бы не хуже других.

Многие из них живут в Джибути как честные люди, следуя правилам нашего общества. Овладеть же судном — это для них менее жестокая вещь, чем, например, охота, ибо команда судна может все-таки постоять за себя, тогда как животное беззащитно.

Однако не в моих планах заходить так далеко; я нагнетаю атмосферу страха, с тем чтобы выведать, где спрятаны жемчужины. Я удаляюсь на корму, и мы совещаемся вместе со старым суданцем и Джебером. Вне всякого сомнения, накуда не избавился от жемчуга.

Пока мы разговариваем, я вижу, как он пристально и настойчиво рассматривает сундук, который мы подняли со дна моря; вряд ли обычный ящик заслуживал бы такого интереса.

Я приказываю расковать Мухаммеда Омара, и его подводят ко мне.

— Знаешь ли ты, что тебя ожидает по морским законам?

— Господь велик, пусть все будет так, как ему угодно! Если ты желаешь меня убить, я не могу этому воспротивиться. Однако прошу отметить, что лично я никого не убивал.

— А тот, кого ты сбросил в море у Хармиля, он жив?

— Это одному Богу известно.

— И мне — потому что я его похоронил.

Он пожимает плечами, погружаясь в молчание.

— Однако я тебя знаю, хотя ты не знаешь меня, и всему твоему племени станет известно, что ты умер на виселице, как вор, и что твою отрезанную голову отдали на съедение акулам. Ты ведь понимаешь, что я не предам земле человека, который сбрасывает раненых в море? Твоя собачья душа будет скитаться неприкаянной до судного дня.

— Как будет угодно Аллаху…

— И, однако, я даю тебе возможность спасти жизнь себе и тем, кого ты увлек за собой, если ты вернешь жемчуг этому человеку…

— У меня его нет.

— Впрочем, и этого я от тебя не требую, мне нужно только знать, где он.

— У меня его нет, говорю тебе, можешь меня обыскать.

И он сдирает с себя одежду.

— Не советую смеяться надо мной, я знаю, что жемчужин при тебе нет, но мне известно, где они… Просто мне хотелось убедить всех этих людей, жаждущих твоей смерти, — прибавляю я, понизив голос, — что ты сам во всем сознался, чтобы попытаться тебя спасти.

И произнося это, я смотрю то на сундук, инкрустированный медью, то на его бегающие глаза. Интерес, с каким он разглядывал свой сундук, навел меня на мысль о наличии тайника, и я обронил этот намек, не зная, оправдаются ли мои подозрения. Но я попал в точку.

После долгого молчания он, склонив голову, как человек, признавший свое поражение, вполголоса произносит:

— Вели принести сундук, они там.

В одной из подпорок сундука, во всю ее длину, было проделано отверстие и залито потом воском. Накуда извлекает оттуда сверток и передает мне, я же вручаю его суданцу.

— Но здесь не все! — тотчас вскрикивает он, развернув тряпку.

— Чего же ты ожидал? Мне пришлось положить часть жемчуга в другой пакет, который я отдал на хранение серинжу, чтобы никто не узнал о существовании этих, находящихся здесь жемчужин. Надо быть осторожным, у меня ведь есть опыт.

— Хорошо, я верю тебе, — говорю я, а затем обращаюсь к суданцу: — А ты благодари Всевышнего за то, что твои самые красивые жемчужины теперь опять с тобой, ведь у серинжа, скорее всего, самый никудышный товар.

Я отпускаю на волю трех арабов. Наступило время завтрака, и, присоединившись к матросам, они принимаются за традиционный рис, словно не произошло ничего особенного. Но что теперь делать с этими людьми?

Пока я размышляю, из-за линии горизонта появляются две хури, кажется, они плывут в нашу сторону. Это остальные члены зараникского экипажа. Я посылаю навстречу им Абди и двух вооруженных суданцев.

Поравнявшись с ними, мои люди о чем-то переговариваются с зараниками, а затем все три лодки плывут к нам, причем наша держится в арьергарде.

Я кричу им, чтобы они остались на расстоянии: хватит и одного человека, чтобы объясниться.

Все просто: рассудив, что если они окажутся в открытом море без питьевой воды и пищи, то неминуемо погибнут, они решили что самое разумное каким-то образом уладить дело, ведь на Востоке все улаживается. Они сдаются на милость победителя, оплакивая затонувшую заруку.

Все они славные ребята, с очень нежными глазами, за исключением двух или трех, которые не на шутку встревожены, но их удрученный вид объясняется только одним — страхом. Увидев, что их товарищи и накуда находятся на свободе, они оживляются и начинают жалобно причитать: мол, дьявол сбил их с пути истинного и заманил на остров Хармиль. Впрочем, им надо было лишь запастись там водой, а стычка получилась из-за выстрела, произведенного суданцами, и т. д.

Как в охотничьей истории, во всем виноват сам заяц!

— Где серинж? — спрашиваю я для начала.

— Мы не знаем, наверное, он утонул, когда судно взлетело на воздух, так как после взрыва мы его не видели, ты убил его своим порохом.

Я тут же вспоминаю о предусмотрительности накуды, сумевшего отвести от себя страшную беду, которой может обернуться жадность человеческая, в тот момент, когда нельзя установить, кто прав, а кто виноват. Сверток с жемчугом, переданным им серинжу, сразу же сделал последнего в глазах других обладателем всех сокровищ, и, естественно, несчастный поплатился за оказанную ему честь своей жизнью. Взгляд Мухаммеда Омара встречается с моим, и в его глазах я прочитываю ту же самую мысль.

Я не хочу, чтобы все эти люди поднялись к нам на борт, ибо в таком количестве они опасны, хотя и безоружны.

Я приказываю их обыскать, и у третьего араба мы находим сверток, стоивший серинжу жизни…

Я делаю вид, что не догадываюсь о его происхождении; в конечном счете я здесь не для того, чтобы вершить справедливый суд. Мне не терпится поскорее расстаться с этой бандой, ибо я не собираюсь оставлять ее у себя на судне, где и так на девятнадцать человек больше, чем положено, — у меня не хватит ни воды, ни пищи. А главное, такое большое количество пленников было бы постоянным источником опасности.

Я велю наполнить водой четыре таники, добавляю к этому большой пакет фиников и отпускаю с миром весь зараникский экипаж, выделив ему две хури. Арабы либо предадутся размышлениям на острове, либо попытаются достичь суши, расположенной ближе всего к Аравии, либо, что я им и советую сделать, выйдут на трассу пароходов в середине Красного моря: там их подберет какой-нибудь капитан-филантроп.

Позднее я повстречал накуду, бывшего пирата, который на сей раз плыл на мирной торговой фелюге. Он рассказал мне, что пароход, следовавший в Аден, подобрал их и что, выдав себя за потерпевших кораблекрушение, они получили помощь от английских властей, всегда старающихся произвести хорошее впечатление на арабов, обращающихся к ним за поддержкой.

Мы возвращаемся на Хармиль на лодках суданцев, которые нам удалось вызволить, чтобы возобновить добычу жемчуга.

Эти несчастные не знают, как меня благодарить, и предлагают себя в качестве рабочей силы, потому что у них больше ничего нет.

Чтобы сэкономить продовольствие, те, кто не имеют хури, занимаются рыбной ловлей у рифов и питаются исключительно морскими улитками, готовя их на свой лад.

Однако на моем судне невероятная грязища, вызванная огромным количеством бильбиля, вскрываемого ежедневно. Мы постоянно дышим запахом гнили и, привыкнув к нему, перестаем его замечать, однако привлеченные этой вонью птицы сопровождают нас тысячными стаями. Благодаря прошедшему ливню, заполнившему яму в центре острова, нам удалось набрать воды, но ее надо беречь, поэтому умываемся мы в море, несмотря на это, мое тело покрыто отвратительной грязью.

Даже покидая на несколько часов судно и пребывая на берегу, я не могу отделаться от преследующего меня смрада.

Среди неприятных запахов на судне выделяется затхлый запах мочи, а точнее, уборной. Уж не отправляют ли свои естественные потребности юнга или молодой суданец прямо на борту ночью?

Но Мухаммед Муса, который долгое время плавал с ныряльщиками, объясняет, что они страдают недержанием. Едва достигнув тридцатилетнего возраста, этим недугом заболевают ныряльщики, опускающиеся с камнем на большие глубины — от 15 до 18 метров. В самом деле, три новых члена команды страдают этой болезнью, однако днем они не пахнут, так как постоянно находятся в воде; впрочем, вначале симптомы недержания проявляются только по ночам.

Я беру свои обвинения назад, преисполненный жалости к этим жертвам своей профессии. Ведь и без того список болезней и несчастий, обрушивающихся на головы тех, кто добывает из глубины моря драгоценные шарики, которые впоследствии в виде колье уютно ложатся на источающую аромат женскую грудь, достаточно велик.

Каждый вечер суданцы собираются на баке, и далеко за полночь во влажных и густых испарениях, поднимающихся от поверхности моря, продолжают раздаваться печальные звуки тамбуры.

Протяжное монотонное пение, оглашающее пространство, лишенное эха, едва уловимые вибрации, подобные полету насекомых, как бы поднимаются из ирреальных глубин отражаемого водой неба, теряясь в бесконечности звезд. Это своего рода бессознательная молитва, подлинное приобщение к великой тайне мироздания, о чем даже и не подозревают эти простые люди.

Я тоже не осознавал тогда этого и по-настоящему почувствовал возвышенную силу этих часов одиночества лишь позднее, в приступе глубокой ностальгии, преследующей меня повсюду.

Но однажды вечером характер музыки меняется. Я слышу ритмичные песни, сопровождаемые хлопками в ладоши и чем-то вроде джазовой барабанной дроби, выстукиваемой по днищу пустой таники.

Суданцы, образовав круг, сидят на корточках вокруг одного из самых молодых своих товарищей, который покачивает головой, издавая какие-то гортанные звуки. Кажется, что он ничего не видит и весь во власти этих ритмов, как бы под гипнозом. Человек этот совершенно наг.

На мой вопрос, что происходит, следует такой ответ:

— В него вселились злые духи, и мы их изгоняем.

Юнга приносит на листе железа раскаленные угли, и один из суданцев кладет его перед бесноватым. Грохот, производимый музыкантами, еще более усиливается, остальные обступают этого человека все теснее, почти касаясь его своими головами, а ритм между тем убыстряется.

Тогда человек с жадностью начинает забрасывать угли себе в рот, и они хрустят у него на зубах. Окружающие дергаются в неистовом ритме, ударяя ногами по палубе с такой силой, что она едва не обрушивается под ними.

Я вижу, как «пациент» с хрустом проглатывает пять раз подряд раскаленные угольки размером с орех. Затем падает на спину, некоторое время катается по палубе и, свернувшись калачиком, затихает. Его чем-то накрывают, и он спит. Все кончено, злые духи изгнаны, сцену иступленного безумия сменяет тишина. На другой день не заметно никаких ожогов и кажется, что человек даже и не помнит о том, что с ним приключилось накануне.

Как мне потом объяснили, молодой суданец уже несколько дней обнаруживал признаки умственного расстройства, и однажды, когда судно находилось в открытом море, он вдруг бросился в воду — ясное дело, во всем виноват шайтан. Почти все эти люди в той или иной степени подвержены подобным истерическим припадкам. За сорок дней церемония изгнания бесов повторялась трижды применительно к двум другим суданцам.

* * *

Утром, когда солнце восходит в золотистом покое, на фоне желто-медного неба появляется удлиненный треугольник высокого паруса, принадлежащего белой заруке. Все вскакивают с мест, чтобы посмотреть на судно и высказать свое мнение о появлении незнакомца.

Абди достает из моей каюты целый военный арсенал, не забыв даже о динамите, так как после наших ратных подвигов он буквально бредит взрывами и абордажами.

В бинокль я различаю зараникские головные уборы, но на юте все слишком спокойно для пиратского судна, готовящегося совершить нападение.

Эта неожиданно появившаяся зарука находится примерно в одной миле к востоку от нас, то есть мы глядим на нее против света. Я поднимаю французский флаг: интересно, как на том судне отреагируют на наши национальные цвета, столь редко встречающиеся в море. Нам тотчас отвечают поднятием своего флага, однако из-за освещения я вижу лишь его очертания. Стоящий на корме человек размахивает тряпкой, желая показать, что у них самые добрые намерения.

И тогда из брюха судна высовываются длинные весла, похожие на лапки фантастического насекомого, и корабль, напоминающий античную галеру, устремляется к нам, рассекая морскую гладь своим удлиненным носом.

Стоя на румпеле, накуда отбивает ритм, ударяя по танике, металлические звуки которой чередуются с пением гребцов. Судно идет быстро, команда делает примерно один гребок в секунду с синкопой на каждом пятом такте. В этом промежутке экипаж хлопает в ладони, тогда как судно продолжает скользить по инерции с поднятыми вверх веслами.

Через две минуты оно подходит к нам на расстояние слышимости, и мы обмениваемся морскими приветствиями. Парус летит вниз (его убирают за несколько секунд), и в человеке, который машет мне рукой, я узнаю шейха Иссу.

Он плывет из Аравии, где сбыл своих «мулов»[31], в Массауа, чтобы взять там партию соли.

Я рассказываю ему о встрече с Саидом, упомянув о странном «лечении», жертвой которого он, по-моему, стал. Я не скрываю своих подозрений относительно таинственной роли Занни в этой истории, говоря о его страстном желании обладать жемчужинами.

Я показываю ему купленный мною жемчуг, но для этого мне пришлось извлечь из своего сундука мешочек с перламутровыми шариками, которые дал мне Пэссо для выращивания жемчуга. Шейх Исса трогает пакет и удивленно глядит на меня.

— Разве это жемчуг? — спрашивает он.

— Увы, нет, но это то, из чего можно его сделать.

Он с вожделением касается этих круглых и гладких зерен самых разных размеров, пересыпая их у себя на ладонях. Перемешанные таким образом, они излучают яркий блеск благодаря играющим на перламутре бликам.

— А ты не мог бы их мне продать? Это доставило бы мне огромное удовольствие.

Поскольку я больше не нуждаюсь в них и держу у себя лишь в качестве курьеза, мне ничего не стоит сделать красивый жест.

— Я дарю их, пусть у тебя останутся приятные воспоминания обо мне, — говорю я.

Проведя с ним еще один час и ответив на множество вопросов, касающихся Саида, я прощаюсь с шейхом Иссой, испытывая к нему дружеские чувства, которые, как мне кажется, взаимны. Он возвращается на свое судно, и, подгоняемая бризом, большая белая птица скоро оставляет нас позади, в своем кильватере…

Уже сорок дней мы скитаемся по морю, переплывая от одного острова к другому, но пока нам не везет, имеющейся у нас суммы хватит лишь для оплаты расходов, связанных с нашим путешествием. Я решаю вернуться назад.

Я хотел бы проплыть через Джюмеле, чтобы вновь повидать Саида Али, ибо таинственная драма, разыгрывающаяся вокруг него, разжигает мое любопытство, но мне не терпится поесть овощей и выпить бутылочку кьянти.

Мы возвращаемся с севера. Я намерен причалить у Нораха, большого острова, где делают остановку многие рыбаки: большинство имеют там семьи.

Это такой же, как и многие другие, плоский остров с высокими раскидистыми пальмами.

Стоящие на якоре четыре фелюги облетает сенсационное известие о взятии пиратской заруки. Мои люди берут на себя труд сочинить на основе реальных событий эпическую легенду, которая будет передаваться из уст в уста.

Все команды со своими накудами торопятся посетить мое судно и разглядывают меня с таким любопытством, словно я какой-то полубог. История уже приобрела размеры легенды, где немалая роль отводится чудесам. Взрыв динамита — это было бы слишком просто: нет, тут не обошлось без «Султана-эль-Бахара» (короля моря), иначе говоря, посланного потусторонними силами кашалота, вызванных мною душ умерших шейхов, и т. п. Таков зачин этой нескончаемой легенды, связанной с моим именем и каждый день обрастающей все новыми подробностями.

Уже поздно, и я, наконец, получаю возможность отдохнуть от назойливых посетителей.

Я погружаюсь в сон, но всплеск воды заставляет меня поглядеть через борт в направлении руля. К судну подплывает человек, он вполголоса окликает меня, у него есть какое-то сообщение.

Абди помогает ему вскарабкаться на борт и оставляет нас одних на корме. Это данакилец, живущий на острове, представитель несколько выделяющейся среди других расы, говорящей на данакильском, однако с сильной примесью суданского языка. Эти негры, населяющие центр Африки, испокон веков занимаются рыбной ловлей. Пришелец снимает с себя намокшую набедренную повязку и заменяет ее другой, которую держал на голове в виде тюрбана.

Я жду, когда окончится пауза и человек заговорит первым. Он развязывает узелок и протягивает мне жемчужину. Она величиной с горошину и безукоризненно правильной формы. Я сразу догадываюсь, что он утаил ее, вскрывая часть выловленных устриц, прежде чем присовокупить свою добычу к общему улову. Его судно принадлежит Саиду Али и ловит жемчуг для него.

Решиться на такой поступок его заставило мое появление здесь, так как, имея дело с европейцем, можно быть уверенным в том, что покупка твоей жемчужины не станет предметом сплетен, чего не избежать, обратись он к посреднику или даже напрямую к арабскому покупателю, который обязательно предложил бы ее Саиду Али. В последнем случае пришлось бы рассказать, откуда она попала к нему, кто ее добыл и т. п. И он был бы разоблачен.

Ночью, при свете лампы, мне трудно оценить ее по достоинству, но я прикидываю, что за эту штуковину можно дать пять или шесть тысяч франков, если исходить из тех расценок, по которым я уплатил за жемчуг Саиду Али.

На борту у меня всего 12 фунтов, включая два фунта, изъятые у зараников, да еще 50 талеров — сумма небольшая, и я не рискую предложить так мало этому человеку. Я еще не освободился от угрызений совести. Однако упускать такой шанс тоже не хочется.

Я возвращаю ему жемчужину, ссылаясь на отсутствие денег. Полагая, что я боюсь ее покупать у него, он принимается наивно меня убеждать:

— Я ее не украл, клянусь тебе, просто у меня много кредиторов, и я не хочу, чтобы они знали о том, что я обладатель этой жемчужины, в противном случае у меня заберут все деньги.

— Нет, я ее не куплю.

— Но назначь свою цену.

— Так уж и быть, пять фунтов, это все, что у меня есть, — говорю я хладнокровно.

— Ах! Она же стоит гораздо больше, ну, посмотри получше. Уж не смеешься ли ты надо мной?

— Нет, большего она не стоит, соглашайся или забудем об этом.

Я хочу поскорее закончить этот разговор. Он забирает свою жемчужину, делает вид, что собирается спрятать ее в узелок на повязке, а затем вдруг протягивает мне ее снова:

— Дай мне 20 фунтов.

— Ладно, 12 фунтов и 50 талеров, это все, чем я располагаю.

— Ах! С тобой труднее столковаться, чем с евреем…

Но человек, кажется, с удовольствием ощупывает полученные монеты. Он целует мне руку на прощание и исчезает так же внезапно, как и появился.

Я с нетерпением жду рассвета, чтобы разглядеть свое неожиданное приобретение. Мысли о фальшивой жемчужине даже и не возникают, подобные опасения уместны только в Европе. Здесь такого не случается никогда.

Рассматривая покупку при дневном свете, я прихожу от нее в восторг; если судить по тому, сколько она весит (двадцать два грана) и оценивать в десять раз больше ее веса, а это минимум, моя жемчужина уже стоит около пяти тысяч франков, или сто двадцать пять фунтов.

В голове мелькает подозрение, что ее не просто утаили, а украли. Но об этом я никогда не узнаю.

Жемчужина становится главной добычей нашего первого похода.

На другой день пополудни из-за горизонта вырастают мачты беспроволочного телеграфа в Массауа, расположенные у подножия высоких гор Асмэры. Мы доберемся до этого места еще засветло, так как дует свежий морской ветер, и, разбуженные им, со всех сторон к порту устремляются небольшие белые паруса. Корабли везут посредникам и торговцам, сидящим за столиками кофейни на набережной, добытый жемчуг.

И вместе с образом толстого, источающего аромат духов Шушана на память мне приходит лицо юного бога Занни. В этот час, сидя за чашечкой мавританского кофе, он вглядывается в линию горизонта, ожидая прибытия парусников, которые, возможно, принесут ему удачу.

V

Смерть Саида Али

Я вхожу на рейд Массауа в десять утра. Едва мы успеваем бросить якорь возле таможенной пристани, как от толпы туземцев отделяется толстый Шушана, осененный зонтиком с зеленой подкладкой.

Он окликает меня по имени и размахивает красивым надушенным платочком из розового шелка, кажется, что его запах долетает до меня.

Под аркадами «Торгового кафе» перед неизменной чашкой кофе за двадцать сантимов восседает Занни. Мы встречаемся взглядами, и он сдержанно приветствует меня, слегка приподняв свою небольшую соломенную шляпу, а затем вновь обретает неподвижность подстерегающего свою жертву паука.

Как только я ступаю на берег, Шушана заключает меня в объятия с таким жаром, будто я вернулся с другого конца света.

— Мы беспокоились о вас. Говорят, ваше судно подверглось нападению зараникских пиратов. Задержись вы еще на несколько дней, и я попросил бы у властей разрешения отправиться на ваши поиски.

— Благодарю вас, но знайте, я терпеть не могу, когда проявляют повышенный интерес к моей персоне. Никаких приключений у меня не было, кроме одного, вполне банального, когда мы подобрали суданскую команду с фелюги, разбившейся на рифах у берегов Хармиля. Кажется, она принадлежала Занни. Ему сообщили об этом?

— Да, пару недель назад, но все эти истории…

— Все это не более чем легенды, им не следует придавать значения.

У себя на судне я велел помалкивать о нашей стычке с зараниками. Мне не хочется стать притчей во языцех в здешних краях, ибо я рискую оказаться втянутым в судебное разбирательство: изнывающие от безделья чиновники только и ждут возможности придать себе весу, нимало не заботясь о том, сколько времени теряют по их милости несчастные свидетели.

Ко мне подходит Занни и спрашивает, что мне известно о его людях, и я понимаю, что он тоже не заинтересован в сенсационных разоблачениях. Улыбкой он благодарит меня за мою сдержанность.

Тут же он осведомляется о маршруте моего путешествия, чтобы понять, виделся ли я с Саидом Али, заговорить о котором первым он не решается. Я внимательно наблюдаю за его мимикой и ограничиваюсь лишь тем, что считаю нужным сказать о встрече со старым арабом. Я говорю о его болезни, об уходе за больным и прикидываюсь, будто ничего не знаю о странном курсе лечения, проводимом санитаром. Я замечаю, как с бесстрастного лица Занни сходит напряжение.

Люди, лучше других умеющие прятать от посторонних самые сокровенные свои помыслы, не способны, однако, утаить яркий свет, озаряющий их лицо в тот момент, когда услышанное ими известие кладет конец тщательно скрываемой тревоге.

Шушана уводит меня к себе домой, где нас ждет роскошный завтрак. По всему видно, что Розенталь не скупится на расходы, которых требуют постоянные переезды его сотрудника, а Жак ни в чем себе не отказывает, с комфортом обставляя свое очередное временное пристанище.

Естественно, я демонстрирую ему свою покупку, не признаваясь, однако, сам не знаю почему, в том, что приобрел жемчуг по настоянию Саида.

Перебирая толстым и волосатым указательным пальцем жемчужины, лежащие в красной тряпке, он говорит, недовольно выпятив губы и касаясь верхней кончика своего носа:

— Кажется, вас провели. Вряд ли вам когда-нибудь удастся вернуть обратно уплаченную сумму… если только… — и он берет пальцами крупную мертвую жемчужину, тусклую, будто глаз сваренной рыбы, как бы принюхиваясь к ней своим толстым носом тапира.

Он изучает ее на просвет, подойдя к окну, и продолжает:

— Если только… Но я не должен вам этого говорить… Как вы оценили эту жемчужину?

— Никак. На мой взгляд, она не имеет особой ценности.

— Стало быть, если я куплю ее у вас за ту же цену, вы ничего не потеряете?.. Разумеется, ничего, вы ведь доверяете мне, вы мой ученик, поэтому я поделюсь с вами своей догадкой: кажется, эта жемчужина, чистая внутри, покрыта слоями скверного перламутра. Я попробую их удалить. Я не совсем в этом уверен, но вполне вероятно, что это так. Странно, что человек, вам ее продавший, не попытался сделать то же самое, это же элементарно.

— О! Он был неопытен, — говорю я, а сам думаю о старом Саиде, через руки которого прошли все жемчужины Красного моря! Конечно же эта деталь не ускользнула от его внимания. Но хотел ли он таким образом дать шанс моей проницательности? А может быть, решил позабавиться и, как в старых арабских сказках, подстроил все таким образом, чтобы его благодеяние проявилось лишь в том случае, если я докажу, что его достоин, обнаружив сокровище, скрывающееся под невзрачной оболочкой?

Шушана берет в руки скальпель и начинает скрести поверхность мертвой жемчужины с удивительной для его толстых мохнатых рук, с приплюснутыми и унизанными перстнями пальцами, проворностью. Мало-помалу, словно он очищает крохотную луковицу, одна за другой отпадают тонкие корочки перламутра. По истечении часа, когда сосредоточенную тишину нарушал только царапающий звук металлического скальпеля, Жак, вытерев пот со лба, произносит:

— Кажется, я добрался до нее! Но понадобится еще полдня работы. Сейчас у меня устали глаза, я вернусь к этому завтра.

В самом деле, жемчужина уже слегка просвечивает, еще какие-то доли миллиметра, и она засияет во всем своем блеске. Однако именно под конец требуется особое мастерство: надо за один присест снять единственный слой перламутра, а такой слой имеет толщину, сравнимую с длиной световой волны, что и обеспечивает интерференцию, которая придает жемчугу радужную окраску.

— Так, значит, вы видели жемчужины Саида? — продолжает Шушана. — Но как вы удостоились такой чести? Он их никогда не показывает. Я полагал, что являюсь единственным европейцем, который их видел. Признаюсь вам, Розенталь поручил мне приобрести их для него, если представится такой случай. Я располагаю банковским кредитом на сумму десять миллионов. Однако вокруг Саида Али происходят престранные вещи, и Занни, кажется, играет достаточно таинственную роль. Поскольку я слыву болтуном и ко мне относятся с некоторой опаской, я остаюсь зорким наблюдателем; этот чертов грек прибрал сыновей Саида к своим рукам, по крайней мере, старшего из них, который глядит на мир его глазами и ничего не предпринимает, не посоветовавшись с ним. Занни содержит их всех, и суммы, которые он им выделил, по-моему, достигают нескольких сотен тысяч лир. Я не удивлюсь, если окажется, что он втянул их в какое-нибудь темное дельце, чтобы они в еще большей степени зависели от него. Арабы так наивны в деловом отношении, особенно когда знаешь, чем их взять! В ваше отсутствие сюда приезжал какой-то араб, наполовину данакилец, который попытался доставить к отцу его старшего сына. Я обратил тогда внимание на крайне взволнованное состояние Занни, его фелюга без конца сновала туда и сюда между Массауа и Джюмеле. Должно быть, у него есть платные шпионы, входящие в окружение Саида, так как в прошлом году он послал к нему одного из своих рабов, чтобы, по его словам, тот занялся разведением и обработкой табака. Этот раб находится там постоянно, несмотря на то, что табак упорно не желает расти на Дахлаке, и то и дело этот человек приезжает сюда и конечно же докладывает о происходящем на острове.

Меня так и подмывает рассказать обо всем, что я увидел, но это вряд ли поможет прояснить ситуацию. У молчаливого наблюдателя больше шансов увидеть и услышать.

Вечером, проходя мимо лавки Занни, я замечаю, что она закрыта, и никто не может дать ответ на мой вопрос, куда уехал грек. По возвращении на судно Абди сообщает мне, что видел, как в полдень, когда все спят в раскаленном от зноя городе, Занни проплыл мимо на наемной лодке. Он направлялся к внутренней гавани Герара, где строят туземные фелюги. Там у него в работе находится одно такое судно, и Занни торопится с его постройкой.

Отправившись в город в пять часов вечера, я вижу маленького Занни сидящим на террасе кафе, он спокоен, улыбчив и неприметен, как обычно.

Занни уговаривает меня выпить вместе с ним чашку традиционного турецкого кофе.

— Я хочу вручить тебе сувенир для твоей жены, — говорит он, — я поджидал тебя здесь.

Мы разговариваем по-арабски, поэтому он обращается ко мне на ты (вежливая форма в арабском языке отсутствует).

— Мои люди рассказали мне, — продолжает он, — как ты спас мои жемчужины, и мне хочется, чтобы ты сохранил память о нашей дружбе.

На обрывке грязной скомканной газеты он протягивает мне золотую бабочку филигранной работы, на каждом ее крылышке по три красивые жемчужины. Это нечто вроде брошки. Отказаться от подарка значило бы обнаружить неприязнь к этому человеку, которую нельзя оправдать ничем и которую к тому же мне невыгодно показывать. Это восточное украшение, если принимать в расчет один только материал, стоит самое меньшее двадцать пять — тридцать фунтов. И он преподносит его в дар так, словно речь идет о дешевой безделушке, и сразу же переводит разговор на другую тему. Но вскоре он подходит к интересующему его вопросу:

— Знаком ли ты с неким шейхом Иссой из Таджуры?

— Немного, однажды я повстречался с ним в море, но я ничего о нем не знаю.

— Говорят, это очень уважаемый человек, друг многих могущественных вождей. Что он делает в Джибути?

— Но где ты сам его видел?

— Здесь, в Массауа. Сыновья Саида относятся к нему с большим почтением. Похоже, они его хорошо знают.

Я чувствую, что Занни топчется вокруг одного вопроса, который не сразу осмеливается задать: не является ли шейх Исса другом Саида Али? Я говорю:

— Это очень возможно, ибо он сказал мне, что поддерживает отношения с Саидом Али в связи с крупной поставкой… «мулов».

При слове «мулы», второй смысл которого понятен только посвященному, губы Занни складываются в едва уловимую улыбку. Он уверен в том, что я по своей наивности воспринимаю это слово буквально.

На его лице написано облегчение, это свидетельствует о том, насколько успокаивающе действует на него мой обман. Стало быть, говоря мне об арабе из племени данакиль, Шушана намекал на шейха Иссу.

Но какого черта ему было нужно? Время его приезда совпадает с датой моей последней встречи с ним, когда я передал ему перламутровые жемчужины Пэссо и сообщил о том, что вокруг его друга Саида, похоже, что-то замышляется. Вне всяких сомнений, старый контрабандист установил за хитрым греком слежку и со своей стороны готовит для него какой-то сюрприз. Обоим соперникам под силу вступить в схватку друг с другом, но какова цель шейха Иссы? Неужели он тоже охотится за жемчужинами? Не думаю…

Продолжая размышлять на эту тему, я возвращаюсь на судно, несмотря на настойчивые просьбы Жака, которому не хочется меня отпускать. Но я предпочитаю побыть в одиночестве, чтобы подумать над всеми этими загадками. На судне я застаю старого суданского накуду, работающего у Занни, того самого, которого я подобрал на острове Хармиль. Он ждет меня, чтобы сообщить о своем отбытии в Джюмеле сегодня вечером, когда с суши подует ветер. Накуда должен отправиться туда как можно быстрее и дождаться распоряжений своего хозяина. Причины столь внезапного отъезда ему неведомы.

Действительно, еще до наступления темноты я вижу, как из гавани выходит фелюга и берет курс на Дахлак.

Уже довольно поздно, вероятно, за полночь. Я просыпаюсь из-за оживления, возникшего на пристани, обычно пустынной и тихой в этот час. От нее отходит лоцманский баркас, кажется, с пассажирами на борту. Очевидно, он плывет к какому-нибудь показавшемуся на подступах к гавани пароходу, думаю я и, успокоившись, пытаюсь заснуть снова.

Солнце еще не встало, в прохладном предрассветном воздухе я пью на палубе кофе. На безлюдной пристани появляется Жак, он подает мне знаки. Видя, что я, на его взгляд, проявляю медлительность, он расталкивает местного лодочника и плывет ко мне сам. Утренний визит приводит меня в изумление, так как Жак любит проводить в постели большую часть утра. Он чем-то сильно взволнован: должно быть, случилось что-то очень важное. Когда мы остаемся одни на корме судна, он произносит:

— Только что умер Саид Али. Один из моих посредников узнал об этом, повстречав Занни в тот момент, когда он садился в лоцманский баркас вместе со своим другом Омаром, старшим сыном Саида. Мне нужно как можно быстрее попасть на Дахлак, и я рассчитываю на вашу помощь. Комиссарио предупрежден, поэтому мы можем сняться без всяких формальностей.

Через четверть часа мы покидаем гавань.

Какое странное совпадение: отданный накануне Занни своему накуде приказ об отплытии, затем стоящий под парами в полночь баркас. Кочегар, из местных, против всякого обыкновения, ночевал на его борту, оставив огни прикрытыми. Уж не посетило ли Занни предчувствие рокового исхода, коли все было приготовлено на случай экстренного отплытия?

Жак грызет ногти, это означает, что он думает над тем, как провернуть покупку жемчужин, я же тщетно пытаюсь разгадать мучительную тайну.

— Поступали ли известия об ухудшении самочувствия Саида? — спрашиваю я после долгого молчания.

— Нет, позавчера я видел его санитара, неожиданно вернувшегося из-за серьезных семейных проблем, о которых ему сообщил Занни, и он сказал мне, что Саид чувствует себя отлично.

— Может быть, этого санитара подменили? — Я думаю о том, какие мучения мог испытывать старик, лишенный наркотика.

— Кажется, Занни срочно послал к нему кого-то вчера утром.

В голове проносится ужасное подозрение: новый человек, если только он не застал прежнего санитара, мог второпях сделать укол, не зная, что находящийся там раствор должен быть разбавлен.

Перед глазами возникает могучий старик, покрытый потом, с блуждающим взором, ждущий спасительного укола. Я воображаю растерянность туземца, которому ничего не известно об этих впечатляющих симптомах, характерных для наркоманов, лишенных привычной отравы, и который думает, что спасает больного, а на самом деле его губит. Значит, Занни это предвидел… Но тогда это ужасно…

Ветер утих, и нам приходится взяться за весла. Жак обещает подарить барана, если мы приплывем в Джюмеле в полдень. Мы добираемся до места к трем часам пополудни, приложив усилия, достойные гребцов эпохи античных галер.

Возле пляжа, расположенного неподалеку от жилища Саида Али, стоит фелюга, приготовленная к буксировке баркасом, приплывшим из Массауа. Я узнаю судно Занни с престарелым суданцем-накудой, который побывал у меня вчера вечером. В этот момент на судно под аккомпанемент ритуальных песнопений переносят тело Саида.

Стало быть, именно для этой погребальной церемонии Занни послал свое судно еще до того, как получил известие о смерти Саида…

Под белым саваном угадываются внушительные очертания окаменевшего трупа. Навес из зеленого шелка — цвет пророка — предохраняет от солнечных лучей анкареб[32], на который кладут тело усопшего ногами к носу судна.

Занни подходит к нам с подобающим выражением скорби на лице.

Из дома продолжает доноситься причитания женщин: они не смолкнут до тех пор, пока судно с покойником не покинет пределы рейда. И хотя я знаю, что это всего лишь обычай, жалобные крики надрывают мне сердце.

Старший сын Омар приехал один, так как средний из братьев, находящийся в данный момент в Асмэре, сможет прибыть сюда лишь на другой день, а младший уехал в Аравию повидаться со своей малолетней сестрой.

Поскольку мусульманская вера обязывает родных сразу же придать усопшего земле, похороны состоятся сегодня утром.

Сын, как две капли воды похожий на своего отца, невозмутим. Кажется, что у мусульман чувство привязанности умирает вместе с близким человеком. Они сочли бы для себя позором, если бы кто-то увидел, что они проливают слезы над телом самого дорогого для них существа. На вид этому молодому человеку лет тридцать, похоже, что в моральном отношении он совершенно опустившийся тип, находящийся, возможно, под воздействием ката и гашиша (все богатые арабы потребляют их в большом количестве). Беда, если им нечем заняться, и это как раз тот самый случай.

Занни имеет огромное влияние на слабый и ленивый ум Омара, где не осталось места для воли.

Что касается Жака, то его беспокоят жемчужины.

— Какие формальности были соблюдены? — спрашивает он.

— Я распорядился, чтобы все опечатали, — тотчас откликается Занни, — поскольку еще не все дети приехали.

Омар хотел открыть сундук, но мы с судебным исполнителем этому воспрепятствовали.

— Вы могли бы, однако, убедиться, там ли жемчужины, — говорит Шушана.

— Зачем? Это было бы лишь ребяческим любопытством, и мы подвергли бы себя опасности, не окажись их на месте, потому что нас обвинили бы тогда в краже.

— У кого был ключ?

— Мы нашли его на теле Саида, он висел на цепочке, прикрепленной к его руке. Таким образом, никто не мог открыть сейфы после его смерти.

— А в котором часу он умер и когда вы приехали?

— В три часа утра. Саид скончался вчера вечером. Нас сразу же известили об этом, выслав лодку с тремя гребцами.

— Они ждали момента, чтобы сообщить вам эту новость? — спрашиваю я, глядя на Занни в упор.

Тусклые глаза Занни встречаются с моими, в его взгляде отсутствует какое-либо выражение. Он делает вид, что не расслышал. Я оставляю их с Жаком за деловой беседой, а сам иду в дом, где царит какой-то особый беспорядок, который оставляет после себя смерть.

Судебный исполнитель, метис, опечатывает все предметы домашней обстановки.

Я прохожу в комнату Саида, где еще сохранился аромат благовоний, сжигаемых во время обряда очищения умершего. Я иду дальше в чулан, служивший чем-то вроде лаборатории для санитара: все пузырьки, которые я здесь видел, разбиты, и суданец уносит осколки, собираясь бросить их в море.

— Кто велел тебе выбросить эти склянки?

— Каваджа, сопровождающий Омара.

Я тщетно ищу пузырек с надписью на этикетке «Морфий, 10 %». Занни наверняка приказал его уничтожить. Мои догадки подтверждаются.

Обернувшись, я замечаю в темном углу комнаты сидящую на корточках старую рабыню, она плачет в тишине. У других потерянный вид. Лишь эти люди производят впечатление искренне оплакивающих смерть Саида. Я спрашиваю у одного из них:

— Где старый евнух, никогда не отлучавшийся от Саида?

— Камес? Он уехал на остров Сейл-Джин, чтобы подготовить могилу для нашего господина.

— Знаешь ли ты, как он умер?

— Я не видел, я спал в саду, но мне известно, что после отъезда лечившего его абиссинца ему стало очень плохо. Другой санитар прибыл только вчера вечером. Стоны нашего господина были слышны у самой калитки, и мы все молились за него. Санитар дал ему лекарство, и он вскоре уснул. Была уже ночь, когда меня разбудили крики женщин.

Я также узнаю, что Камес, встревоженный тем, что его хозяин больше не шевелится, дотронулся до него и почувствовал, что тот уже почти остыл. Саид был мертв.

— А где санитар?

— Он исчез. Наверное, он отправился в Джюмеле и сел там на судно с аскерами, побоявшись, что с ним здесь расправятся. Это он убил хозяина, будь уверен, но Господь велик, и мы все ему подвластны. Да обрушит Аллах проклятье на его голову!

Все знатные люди из окрестных селений приезжают на ослах, а с соседних островов приплывают на лодках.

Они садятся на фелюгу, куда перенесен покойник. Занни спорит: он пытается убедить других взять фелюгу на буксир, так как стоит штиль. Наконец, Саид отправляется в свое последнее плавание по внутреннему морю архипелага. Кажется, что оно отдает ему почести своим поблескивающим покоем, раскинув вокруг погребальной процессии чудесный перламутровый ковер.

Скоро фелюга превращается в маленькую точку, и белое пятно савана подрагивает в горячем воздухе, словно прощается с нами, колеблемое таинственным дуновением. Затем все исчезает вдали среди плоских островов.

И тогда поднимается южный бриз, который накидывает из-за горизонта свое широкое синее покрывало на перламутровое зеркало тихой воды. Кажется, все море участвует в похоронах этого великого старца, ведь он пожелал доверить ему охранять свою могилу на пустынном острове, открытом ветру и палящим лучам солнца. Тяжелые волны, гонимые южным муссоном, бег которых внезапно останавливает этот островок, восставший из морских глубин, будут биться в узкую полоску берега, швыряя к изножью могилы клочья белой пены.

Темными ночами на рифе будут вспыхивать фосфоресценции, отбрасывая синеватые отсветы на стены одинокой гробницы.

В ночной тишине усопшего посетит таинственная луна, волшебные лучи которой проникают в глубь морей. Я ищу ее глазами, вспоминая о легендах, рассказанных мне старым арабом. Вот она, бледная, как лоскут облака, едва видимая, застывшая в синем небе.

Она подобна забытому верному другу, но сегодня вечером, когда на острове опять воцарится одиночество, луна засияет над утесом, покинутым людьми. И однажды она явит свой лик, чтобы отомстить за старца с душой художника, который умел ее любить, вкладывая все свои мечты в этот холодный волшебный свет.

Я предчувствую, что она еще сыграет какую-то роковую роль в этой драме, и последующие события показали, насколько каждый из нас подвластен своей судьбе: похоже, даже и неодушевленные предметы обретают разум, направляя нас на путь, предначертанный свыше, и мы проходим его до конца, даже если он и ведет нас к пропасти.

В жизни я находил тому самые ужасные подтверждения…

Зрелище настолько величественное, что я не могу сдержать слез…

Появившийся вдруг Занни выводит меня из этого возвышенного состояния. Я чувствую что-то вроде отвращения к маленькому человечку, который олицетворяет всю пошлость людской суетности.

Он будет ждать среднего сына Саида и кади[33] из Массауа. Жак тоже решил остаться на Дахлаке. Ему присуща цепкость еврея, который, раз ухватившись за дело, уже не выпускает его из своих рук.

Что касается меня, то я покидаю этот печальный остров и возвращаюсь в Массауа.

В Массауа, где мне необходимо заняться ремонтом, я выслушиваю самые невероятные истории о смерти Саида Али. Я понимаю, какой опасности подвергает себя тот, кого обвиняют в этом страшном преступлении, взбудоражившем общественность.

Люди, находясь в плену своего воображения, похоже, заражаются друг от друга, и в итоге возникают такие предположения, которые заставляют вполне добропорядочных обывателей искренне поверить в то, что они вроде бы видели это своими глазами.

На третий день Жак и Занни возвращаются в Массауа, покрытые таким густым загаром, будто они пересекли всю Африку; на одном — лишь его небольшая шляпа, а другой забыл где-то свой зеленый зонтик. Когда уезжаешь ночью, подобная рассеянность вполне объяснима, особенно если ты в этот момент чем-то сильно озабочен. О солнце вспоминаешь тогда в последнюю очередь.

Они ждут меня под сводами «Торгового кафе», и я спешу к ним.

На Жака — а его лицо обычно отражает все его чувства — жалко смотреть. Он говорит:

— Сундук оказался пуст.

Занни, улыбаясь, произносит:

— Это меня не удивляет. Я знаю арабов, однажды эти жемчужины найдутся. Но как я рад, что поступил столь осмотрительно и поставил печати, прежде чем прикасаться к этому сундуку! Иначе нас и впрямь обвинили бы в краже.

— Что говорят обо всем этом сыновья?

— А что им говорить, ведь есть письмо отца, которое кладет конец разного рода домыслам и отводит всякие подозрения от непосредственного окружения Саида. В этом деле потерпевшей стороной являюсь я, но я уже принял все необходимые меры к тому, чтобы наложить арест на недвижимое имущество в Асмэре.

— Вы видели это письмо? О чем оно?

— Я снял с него копию, — отвечает Жак, умеющий писать по-арабски, — я сейчас его вам переведу.

«Да благословит Бог детей моих, рабов и слуг, — читает он. — Жемчуг, собранный в течение всей моей жизни, был извлечен из этого сундука согласно моей воле и при моей жизни, и никто не должен знать или пытаться узнать, где он находится. Если будет угодно Господу, он вернется к тому, кому принадлежит по праву, в назначенный день и при обстоятельствах, определить которые вразумила меня Его мудрость. После моей смерти никто не должен вносить каких-либо изменений в установленный мною порядок, и пусть обрушится горе на голову того, кто вознамерится чинить тому препятствия.

Да свершится воля Аллаха, он наш единственный Бог, а Магомет — его пророк».

Я наблюдаю за Занни. Он спокойно слушает Жака, как и подобает человеку, который слышал все это уже не раз.

— Без сомнений, — говорит он, — старик назначил неизвестного нам душеприказчика, который выполнит в свое время его последнюю волю. Самое мудрое — это ждать, раскрыв глаза и уши.

— А кому он сообщил о своем желании быть погребенным на острове Сейл-Джин?

— Примерно пару недель назад он сказал об этом своему евнуху Камесу. Ему было поручено подготовить усыпальницу.

— Но почему на таком отдаленном острове?

— Из суеверия. В последнее время он был не в себе. Может быть, думал, что этот островок посещают морские духи, которые ревностно охраняют подступы к нему. В самом деле, к острову нельзя приблизиться, не подвергая судно большой опасности из-за сильных течений, сносящих его на риф. Причалить к нему можно только в полнолуние, когда благодаря отливу возникают сильные возвратные течения и на какое-то время наступает затишье.

Я не могу скрыть своего удивления этой глубокой осведомленностью в том, что касается желаний Саида и навигационных особенностей, мне неизвестных. Сообразив, что допустил оплошность, Занни поспешно добавляет:

— Я лишь повторяю то, о чем слышал от суданских ныряльщиков, которые бывают в тех местах.

— Но тогда каким образом удалось захоронить там тело Саида?

— В рифе была проделана брешь, и сразу после погребения ее завалили обломками.

Шушана нас не слышит, у него в голове одни жемчужины, и он до крови кусает свои ногти.

Любопытный контраст между судорожным волнением одного, теряющего лишь смутную надежду на выгодное дельце, и величавым спокойствием другого, который видит, как у него из рук ускользает верный куш.

Жак требует, чтобы я пришел к нему сегодня вечером и поужинал вместе с ним. Он попытается завершить очистку жемчужины.

После работы в Гераре, где ремонтируется моя фелюга, я подхожу к двери его дома. Услышав мои шаги на деревянной лестнице, Жак спешит мне навстречу с радостным лицом и горящими глазами.

— Заходите скорее, садитесь. Во-первых, вот ваша жемчужина. Она закончена, стоит она теперь больше 150 фунтов, то есть столько, сколько вся ваша партия жемчуга, но это не самое важное… Поклянитесь, что это останется в тайне… Отгадайте новость.

— Римским папой стал еврей…

— Нет, еще интереснее… жемчужины Саида находятся у старшего сына, а Занни ничего об этом не знает. Ну, что вы скажете об этой уловке?

— В своем роде недурно, но что вы в таком случае намерены предпринять?

— Омар скоро отправится в Бомбей, минуя Аден. Я сяду на корабль в Суэце и поплыву туда же. Таким образом, уезжая в разных направлениях, мы отведем от себя всякую мысль о сговоре.

— Но уверены ли вы, что жемчужины находятся именно у него?

— Черт возьми? Я их видел. Это сказочное богатство.

— Однако почему он так быстро открылся вам?

— Все очень просто: он не желает платить этому мошеннику Занни на столь разорительных для себя условиях, на которые был вынужден согласиться под угрозой шантажа, так как оказался замешан в одной истории, подделав подпись своего отца по совету Занни. Поскольку у него есть способ избавиться от этого алчного ростовщика, я посоветовал ему проявить твердость. Правда, он должен торговать тайком. Одним словом, здесь это невозможно. Даже я, действуя с ним заодно, бессилен чем-либо ему помочь, потому что таможня взимает 10-процентный налог с вывозимых жемчужин, о чем наверняка стало бы известно через несколько часов. Вывозя же жемчуг без таможенной декларации, я рисковал бы арестом своего груза. И напротив, Омар без всякого риска может покинуть порт в направлении Дахлака, а оттуда беспрепятственно добраться до Адена.

Слушая эти объяснения, я думаю о тщательно спланированном преступлении, о сбивающем с толку спокойствии Занни и не могу поверить, что он дал себя облапошить таким грубым образом, как это можно понять из взволнованного рассказа милого Жака.

Возвратясь на борт судна, я нахожу там некоторых членов суданского экипажа, вырванного мной из рук пиратов. Они испытывают удовольствие от того, что оказались на этой фелюге, где чувствуют себя как дома. Это те самые люди, которые отправились на Дахлак в день смерти Саида, чтобы сопровождать его тело на Сейл-Джин. Они пьют чай, сидя на баке, и делятся друг с другом своими впечатлениями. Я с большим интересом слушаю их болтовню.

Среди них есть незнакомый мне человек, который, однако, приветствует меня и называет по имени. Это матрос шейха Иссы, раб, который видел меня во время моей встречи с этим старым морским волком. Проезжая в последний раз через Массауа, хозяин оставил его там, позаботившись о том, чтобы его наняли на судно Занни в качестве ныряльщика. Его открытое и умное лицо — доказательство того, что он был выбран не случайно. Однако из этих простых людей мне удается вытянуть лишь банальные рассуждения или истории о привидениях, возникающие в воображении жителей Востока.

Погребение Саида, потомка Пророка, произвело на них огромное впечатление. Они заметили немало необыкновенного и сверхъестественного. Прежде всего штиль, установившийся вокруг острова в тот день, был настолько необычным для этих мест, что тут, естественно, не обошлось без морских духов, с почтением отнесшихся к останкам, охранять которые им было доверено. Далее, морские птицы как-то странно кружились в небе да еще в таком количестве, что их стаи затмили солнце, когда тело опускали в землю. Но самое главное произошло ночью, когда Занни возвращался в Массауа: терра[34] села на его левое плечо, и, прогоняя ее, он сломал крыло ночной птице. Это дурной знак: еще до того как завершится этот год, непременно случится нечто зловещее.

Однако есть и кое-что интересное для меня: суданец-садовник, которого Занни ввел к Саиду Али и который, несомненно, был шпионом, вместе со старым евнухом готовил могилу для хозяина. Сейчас этот человек покинул Дахлак и вернулся к своей прежней работе в Массауа у Занни.

Все эти разрозненные детали пока еще не дают ключа к разгадке волнующей меня тайны.

Я тороплюсь в Джибути. С помощью Шушана я могу теперь продать свои жемчужины на таких условиях, о которых можно было только мечтать. Себе я оставляю жемчужину, очищенную от перламутровой оболочки, в память о старом Саиде, который подарил ее мне не без умысла. Она является для меня чем-то вроде талисмана. Я прощаюсь с Занни и в последний раз пытаюсь коснуться в разговоре странного исчезновения жемчужин Саида, но безуспешно: он остается непроницаем под своей маской приветливого и мягкого человека.

Утром того дня, когда я решил отправиться в путь, в гавань входит большая белая зарука с парусным оснащением быстроходного корабля. Я узнаю судно шейха Иссы, и через полчаса он появляется на палубе моей фелюги.

До него дошло известие о смерти Саида. Господь, говорит он, восстановит справедливость. Пока что он приплыл сюда лишь для того, чтобы взять соль в качестве балласта для своего корабля, возвращающегося в Таджуру.

— А что ты сделал с моими перламутровыми жемчужинами? — спрашиваю я у него со смехом.

— Кому-то я принес с их помощью счастье… или горе… Время покажет, ибо все в руках Господа, и самые ничтожные вещи могут послужить чудесному воплощению его Промысла.

Я чувствую, что настаивать бесполезно: этот человек говорит только тогда, когда хочет что-то сказать.

После непродолжительной беседы о предметах, являющихся лишь предлогом для произнесения слов, шейх Исса вдруг спрашивает меня без какого-либо перехода:

— А не можешь ли ты, владеющий книгой о движении небесных светил, сказать, записано ли там, что в этом году луна сгорит?

Он произносит: «Гамар харек», что означает лунное затмение.

Я листаю свои эфемериды[35] и нахожу, что полное лунное затмение состоится в следующее полнолуние, то есть в 11 часов вечера для той местности, где мы находимся. Таким образом, данное явление произойдет через тридцать пять дней.

— Ты уверен, что здесь нет ошибки?

— Это так же верно, как и то, что солнце сядет за горизонт сегодня вечером. Но почему ты проявляешь к этому интерес?

— Я мог бы назвать вымышленную причину, если бы речь не шла о воле Аллаха. Он один может обнаруживать свои намерения. Когда в дело вступает судьба, следует отойти в сторону и умолкнуть.

Он говорит это мне со странным видом, рассеянно глядя в небо. Затем внезапно, как бы прогоняя тягостное видение, произносит:

— Я прощаюсь, но, надеюсь, ненадолго. Вероятно, я увижусь с тобой через два месяца в Джибути.

* * *

Вот что я узнал некоторое время спустя после отъезда из Массауа. Примерно через месяц после смерти Саида Али Занни отбыл в Йемен на борту одной из своих фелюг под предлогом ликвидации имущества старого араба. Процесс должен был состояться в Ходейде, и Занни рассчитывал отстоять свои права.

С ним плыли самые преданные его люди, среди них раб шейха Иссы, которому удалось попасть на судно в качестве лоцмана: он прекрасно знал все острова архипелага.

Через три недели после отплытия команда была возвращена на родину. Судно затонуло к северу от острова Габбиху, и Занни исчез ночью во время кораблекрушения.

Все матросы были арестованы, и началось расследование; в ходе его подтвердилось, что судно и впрямь пошло ко дну в указанном месте, но противоречия в свидетельских показаниях ставили под сомнение исчезновение Занни. Через полгода дело пришлось закрыть.

Затем я встретил Жака, который вернулся из Индии, где он приобрел для Розенталя большую часть сокровищ старого араба.

Прошли годы, мировая война обагрила кровью землю Европы, и я уже стал забывать о таинственной смерти Саида Али, когда в 1921 году благодаря случаю завеса, ее окутывающая, приоткрылась.

Во время плавания в Суэц на борту своей шхуны «Альтаир», прекрасного судна водоизмещением тридцать шесть тонн, снабженного дополнительным мотором, как-то ночью меня снесло течением с курса, утром я оказался вблизи небольшого острова Сейл-Джин. Белый купол гробницы Саида, которая находится там, воскресил в моей памяти истории далекого прошлого.

В моей команде были тогда два суданца, Медан и Аман, они служили у Занни, когда он перевозил на Сейл-Джин останки Саида Али. Оба находились на злополучном судне, потерпевшем крушение, во время которого исчез Занни.

Суданцы принялись уговаривать меня не приближаться к этому островку, их охватил настоящий ужас при виде этой земли, к которой, казалось, нас привела чья-то таинственная рука. Их взволнованность я отнес на счет суеверия и не придал ей значения, ибо в тот момент дул легкий бриз и море было спокойным. Я подплыл поближе, чтобы лучше разглядеть остров. Затем спустил лодку на воду и не без трудностей высадился на узкий берег у подножия гробницы в сопровождении Абди.

Увидев последнее пристанище старика, образ которого навсегда врезался в мою память, я испытал глубокое волнение.

Тысячи птиц взмыли в воздух при нашем приближении, оглушительно хлопая крыльями и пронзительно крича. Вокруг не было ничего, кроме пучков жесткой травы на покрытом слоем песка утесе, окруженном пустынным горизонтом.

Одиночество подавляло.

Подветренная сторона могилы Саида была теперь занесена песком. Он был девственно чист. Казалось, ни один человек не ступал здесь с тех пор, как на острове похоронили старца.

Когда я уже собрался было уйти, мое внимание привлек кусок железа, изъеденный ржавчиной. Это был обломок старой лопаты, несомненно, брошенной здесь после погребения.

Абди принялся выкапывать эту железку — ему приглянулся черенок, из которого он решил смастерить весло, — я направился к лодке, но в этот момент он окликнул меня и показал на уголок какой-то ткани, засыпанной песком. Нас охватило любопытство. Удалив несколько камней, очевидно, с самого начала наваленных на одежду, мы достали старую куртку цвета хаки, сожженную солнцем и изъеденную временем, однако с сохранившимися металлическими пуговицами. Позеленевшие мельхиоровые часы были прикреплены к ней с помощью серебряной цепочки.

Из глубин моей памяти возник образ Занни. Я отчетливо увидел протянувшуюся от кармана ко второй пуговице цепочку…

Это были часы «Омега» (весьма распространенная модель), без инициалов. Совершенно ясно: эта куртка принадлежала Занни… Но как он очутился на этом острове? Я вспомнил тогда о фелюге, которая должна была доставить его в Аравию. Маршрут проходил через этот остров. Кораблекрушение? Если он действительно пропал тогда без вести, то как ему удалось преодолеть тридцать миль, отделявших место гибели судна от Сейл-Джина?

Я обошел весь остров и обнаружил забытый очаг, сложенный из трех камней, с останками морских улиток и крабьими панцирями, побелевшими от времени. В течение нескольких дней здесь жили один или несколько человек. Может быть, рыбаки? Но это невозможно, поскольку они боятся злых духов, согласно преданию, населяющих этот островок. Быть может, действительно Занни выбросило на этот берег после кораблекрушения? В таком случае он погиб, и где-то на острове, должно быть, сохранились его останки. Но поиски не дали никаких результатов.

Я прихватил с собой лоскуты от наполовину истлевшей куртки и часы, намереваясь на обратном пути дать свидетельские показания властям в Массауа. Абди я посоветовал никому не говорить о нашей находке, и, дабы не сомневаться в его молчании, я намекнул, что хочу подарить ему эти часы.

Тщетно пытался я выудить хоть какие-то объяснения из двух суданцев, мне пришлось отступить перед слепым упрямством туземца, который берется отрицать какой-либо факт. Меня так и подмывало показать им находку, но я заранее знал, что это ни к чему не приведет и что они будут продолжать стоять на своем даже после предъявления неопровержимых доказательств.

На обратном пути, из-за того что погода вынудила меня выйти на трассу пароходов, курсирующих по Красному морю, я не имел возможности остановиться в Массауа. Впрочем, подумав, я счел, что будет разумнее расспросить шейха Иссу, прежде чем предпринимать какие-либо шаги. Моя находка, возможно, заставит его раскрыть свою тайну.

Прибыв в Джибути и узнав, что шейх Исса находится в Таджуре, я попросил передать ему, что жду его в Обоке по важному делу.

Он приехал туда через несколько дней, спустившись с гор, где у него многочисленные стада. Вечером шейх зашел ко мне в гости.

Я поведал ему о посещении острова и показал вещественные доказательства. Некоторое время он разглядывал их молча с очень серьезным и сосредоточенным выражением лица, а потом произнес:

— Я бы предпочел, чтобы об этом деле все забыли и чтобы эта тайна умерла вместе со мной. Но раз уж судьба привела тебя на остров, где ты нашел куртку и часы, значит, Аллаху было угодно, чтобы ты узнал правду.

VI

Рассказ Шейха Иссы

«Когда ты сообщил мне об опасности, грозящей моему другу Саиду, и о странной роли, взятой на себя греком, я сразу же отправился на Дахлак. Саид Али рассказал о том, что виделся с тобой за несколько дней до этого, что ты лечил его как настоящий хаким и что он помог тебе приобрести партию жемчуга, благодаря которой ты, возможно, сколотишь себе состояние. Я сказал ему тогда, что лекарство, облегчающее его муки, на самом деле яд, который в конце концов сведет его в могилу.

— Пусть будет так, как того желает Господь, и пусть произойдет то, что угодно его воле. Это лекарство приносит мне облегчение, без него моя жизнь превращается в тяжкое бремя. Мы все повинуемся Аллаху, и я всего лишь один из его рабов.

— Хорошо, но неужели ты позволишь, чтобы этот грек ограбил твоих детей? Они плоть от плоти твоей и кровь от крови твоей.

— Их не ограбят, ибо жемчужины, которых все так домогаются, упокоятся на дне морском, когда мои кости обратятся в прах. И это примирит всех.

— Послушай, о брат мой Саид, ты не имеешь права поступать таким образом. Бог допустил, чтобы это чудо, сотворенное им, попало к людям, сколько их пожертвовали своей жизнью, добывая жемчуг со дна моря, а ты хотел бы вновь отправить его туда. Одумайся, ведь ты считаешь себя рабом Аллаха. Неужели ты восстанешь против его воли?

Саид на мгновение задумался, а потом сказал:

— Утро вечера мудренее, завтра я дам тебе ответ.

Я вышел во двор, чтобы совершить омовение во время молитвы при заходе солнца. В этот час рабы возвращались из сада. Один из них подошел ко мне и поцеловал край моего одеяния. Поскольку я не был с ним знаком, он представился: это был тот самый Касим, которого еще ребенком я воспитал у себя дома в Таизе, где он научился выращивать и обрабатывать табак. В облике зрелого мужчины я, наконец, узнал его черты и вспомнил, что пятнадцать лет тому назад уступил мальчика своему другу Салему Атуффе, обосновавшемуся в Хартико, неподалеку от Массауа.

Касим сообщил, что вскоре после того, как я с ним расстался, Салем Атуффа продал его греку, занимающемуся производством сигарет, некоему Занни.

— А что ты здесь делаешь? Ты разве принадлежишь Саиду? — спросил я.

— Нет, Занни только уступил меня на время, чтобы я готовил табак для хозяина.

— Гм… Но здесь табак не растет. Не научил ли тебя твой грек лгать отцу? Давай помолимся вместе, если ты еще не забыл молитву, а потом ты расскажешь мне, чем занимаешься, ибо я для тебя больше, чем родной отец: я вернул тебе жизнь, а это важнее, чем дать ее.

Я увел Касима в глубь пальмовой рощи, где уже сгущались сумерки. Он признался, что Занни послал его туда для того, чтобы знать обо всем происходящем в доме Саида, и прежде всего о людях, наведывающихся к нему, так как Занни опасался, что жемчужины будут проданы втайне от него.

— В этом нет ничего дурного, — успокоил я его, — надо всегда слушаться своего господина. Я не осуждаю тебя за то, что ты шпионишь, если только ты занимаешься этим по изложенным тобой причинам. Будь верен тому, кто тебя кормит. Не спускай глаз прежде всего с Камеса, возможно, именно ему будет поручено взять жемчужины, если Саид пожелает их продать. Однако, не предавая дружбы, связывающей меня с твоим хозяином, я могу сказать тебе, что он их не продаст, а, вероятно, спрячет там, откуда никто не сможет их достать. Итак, гляди в оба и не отходи от старого евнуха.

На другой день я, наконец, убедил Саида Али извлечь жемчужины из сундука и спрятать в надежном месте, чтобы после его смерти душеприказчик мог без свидетелей передать их старшему сыну. Но надо было, чтобы грек понес наказание. Именно тогда мне пригодились твои фальшивые жемчужины, которые я взял, еще не зная толком, на что их употребить. Мы долго совещались с Саидом, и Аллах пришел к нам на помощь.

Саид велел позвать своего старого слугу Камеса и сказал ему:

„Сын мой, души всех людей должны изведать вкус смерти, и, быть может, мой конец уже близок. Ты исполнишь завещание, которое я тебе продиктую, и пусть ни огонь, ни железо не исторгнут из уст твоих тайну, которую я тебе сейчас доверю.

Вот европейские жемчужины. Ты положишь их в могилу, закопав в землю справа от моей головы; сделай так, чтобы Касим пошел вместе с тобой и был рядом, но при этом делай вид, что не догадываешься ни о чем. Этот человек должен убедиться, что мои сокровища покоятся вместе со мной в могиле.

Что касается тех жемчужин, которые я собирал в течение всей своей жизни, то пусть ими владеют мои дети. Они поделены на четыре части и зашиты в кожаные мешочки, храни их при себе.

Я оставляю в сундуке письмо, где изложена моя последняя воля и объяснены причины, по которым жемчуг там отсутствует. Когда мой старший сын прочтет это письмо, ты тайком передашь ему то, что составит как его состояние, так и состояние его братьев. Но во имя спасения души своей остерегайся этого проклятого грека, он ни о чем не должен узнать.

Всемогущий Господь позаботится обо всем остальном“.

Через несколько дней после этой памятной ночи старый евнух отправился на остров Сейл-Джин, чтобы соорудить гробницу для своего господина. Разумеется, Касим сопровождал его.

В день смерти Саида, за несколько часов до отплытия погребальной процессии, они оба тронулись в путь, намереваясь подготовить могилу к принятию тела покойного. Зарукой управляли четыре преданных Саиду араба.

Поднявшись на борт судна, Камес положил в сундук без замка сверток с перламутровыми жемчужинами, так тщательно скрывая этот жест, что, он, конечно, не ускользнул от внимания Касима. Когда старый евнух притворился спящим, Касим, пользуясь темнотой и тем, что сидел совсем рядом, приоткрыл крышку сундука и просунул туда руку. Он нашел сверток и сквозь ткань на ощупь распознал круглые жемчужины. Возможно, в голове у него промелькнула мысль украсть их и вплавь добраться до ближайшего острова, но он вынужден был отказаться от этой затеи в силу многих понятных тебе причин. Наблюдавший за ним Камес убедился в том, что Касим действительно поверил в наличие жемчужин. Прибыв на остров, он с теми же предосторожностями извлек сверток из сумки и положил его к себе за пояс.

На плоском дне могилы, справа от того места, где должна была находиться голова усопшего, было вырыто небольшое углубление. Касим обратил на это внимание еще во время первого путешествия на остров, но не понял тогда, для чего это сделано, теперь ему стало ясно, для каких сокровищ предназначалась эта ямка. Камес пошел к могиле сперва один и зарыл сверток с перламутровыми жемчужинами. Затем он позвал Касима, который смог убедиться таким образом, что жемчуг находится именно там.

На песчаном дне могилы они расстелили циновки и материю, разожгли фимиам и принялись ждать прибытия погребальной процессии, перебирая свои четки, состоявшие из девяноста девяти бусинок.

Касим доложил своему хозяину обо всем, чему стал свидетелем, и грек уже не сомневался, что все богатство Саида погребено в этой могиле рядом с ним.

И преступный замысел возник тогда в голове этого нечестивца, которому волею судьбы было суждено искупить смерть Саида.

Я спрашивал у тебя, будет ли в этом году лунное затмение, и теперь ты можешь убедиться, насколько все было предначертано свыше, ибо это явление должно было произойти через тридцать пять дней. Раб, нанятый на фелюгу этого подлого грека не без моей помощи, получил приказ все подстроить так, чтобы судно подошло к острову, где находится могила Саида, в указанные мной день и час. Это не составляло для него труда, потому что он был лоцманом и время полнолуния было единственным, когда к острову можно приблизиться.

Намерения грека были очевидны: надругаться над могилой и выкрасть сокровища, а затем отбыть в Европу с аравийского побережья.

Он понимал, что люди, его сопровождавшие, вряд ли расскажут об увиденном, скорее всего, никто из них не будет хвастаться тем, что принимал участие в таком святотатстве. Впрочем, грек выбирал матросов из числа тех, кого считал наименее фанатичными, и мой раб уже давно начал пить вино и осмеивать святыни в его присутствии. Да простит ему Бог этот обман!

Итак, Занни отплывает из Массауа в Аравию на своей фелюге, мой раб находится у него на борту в качестве лоцмана. Выйдя в открытое море, Занни отдает приказ повернуть к Сейл-Джину.

Когда они подплывают к островку, все вокруг залито ярким лунным светом.

Занни спускает на воду хури, но никто не желает покидать судно, опасаясь джиннов. Только Медан дает на это согласие. Он берет с собой две лопаты. Оставшиеся на борту люди молча глядят друг на друга, догадываясь о зловещих намерениях своего хозяина.

Бросив якорь с подветренной стороны острова, фелюга будет ждать их возвращения.

Медан, который служит теперь у тебя, человек простой, слепо повинующийся своему господину. Однако, когда он оказался возле могилы, залитой ослепительно белым лунным светом, его охватил ужас, и он кинулся прочь, чтобы не присутствовать при этом богохульстве.

Грек, снедаемый лихорадкой алчности, принялся за работу один. Не успел он вынуть несколько лопат песка, как край луны начал чернеть. Черное пятно медленно пожирало ее блеск: луна горела. Увидев это, несчастный Медан, во власти сильного волнения, испытывая панический страх, бросился в воду и поплыл к фелюге, крича:

— Уходим! Быстрее! Нечестивец, которого мы высадили на берег, оказался демоном в человеческом обличьи. Он вновь принял отвратительный облик зловонной гиены! Он откапывает тело Саида! Господь покарает нас! Луна в огне!

Наступил беспросветный мрак. На небе был виден только большой диск луны, подернутый пепельной дымкой.

Встревоженный экипаж и вовсе теперь лишился рассудка, и судно устремилось в открытое море.

Сильная гроза разразилась на западе, над горами Асмэры, и ураган, взметнувший тучи песка, погнал судно, окутанное густым туманом.

Примерно в тридцати милях от проклятого острова судно, лишившееся всяких ориентиров, разбилось о рифы.

Люди выплыли на ближайшую сушу, которая оказалась островом, где благодаря ливню скопилось немного воды, поэтому они спаслись и жили в ожидании дня, когда Господь пошлет им избавление. Если бы у них была такая возможность, они поплыли бы за нечестивым хозяином, которого бросили на острове, оправившись после пережитого кошмара.

Но Бог, лишив их судна, этого им не позволил.

Через восемь дней рыбачья фелюга заметила подаваемые ими сигналы бедствия и доставила их в Массауа.

Не осмеливаясь признаться в том, что они едва не стали сообщниками позорного злодеяния, матросы, сговорившись между собой, заявили, что Занни пропал без вести в момент кораблекрушения.

Эта версия показалась правдоподобной.

Что касается самого Занни, оставшегося на острове, то он умер от жажды возле гробницы того, кого умертвил ядом.

Если ты не нашел останков этого собачьего сына, то потому, что он пошел умирать к воде, как это обычно случается со всеми погибающими от жажды на берегу моря: когда наступает агония, они пьют соленую воду и так и остаются лежать на том же месте. Волны унесли в море не преданный земле труп, и он стал добычей акул.

— А если бы команда его не бросила? — спросил я.

— Тогда все равно он не смог бы уйти далеко. Я курсировал на своем судне вблизи этого острова в течение восьми дней».

Наступила пауза. Я живо представил себе эту картину.

Я подумал, какой ужасной пытке подвергался этот несчастный, который все время видел парус в открытом море.

Он подавал сигналы о помощи, ему казалось, что корабль приближается к нему, но он проходил мимо, как призрак. Рулевой неподвижно стоял на корме: он ничего не видел и не слышал, он ждал смерти приговоренного.

— На восьмой день, — продолжил шейх Исса, — я уже не увидел никаких сигналов, морские птицы вновь завладели своим островом. Саид был отомщен.

VII

Моя первая партия оружия, или путешествие в Кор-Омейру

Вернувшись в Джибути после четырехмесячного отсутствия, я с сожалением узнал об отъезде губернатора Бонура, который поручил мне провести разведку в Шейх-Саиде.

Стараниями генерального секретаря Дельтеля и нескольких чиновников этот неудобный для всех человек вынужден был подать в отставку. Сейчас обязанности губернатора временно исполняет Дельтель; теперь остались только единомышленники.

Как никогда, процветает торговля оружием. Салиму Монти, Ато Жозефу и их подручным покровительствуют власти.

Понятно, что добытые мной сведения о Шейх-Саиде и Йемене в данной ситуации не могут никого заинтересовать. Дельтель даже не соизволил меня принять.

Вскоре после отъезда Бонура администрация попыталась запретить выращивание жемчуга на острове Маскали, сославшись на отсутствие у меня концессии. Однажды ночью мои плантации были частично разорены. Славный Лавинь встал на их защиту и спас то, что еще оставалось.

Поскольку патрон призвал его к сохранению нейтралитета в этом деле, Лавинь предпочел расстаться с должностью, нежели бросить меня в беде.

Благодаря поддержке этого великодушного и благородного человека я воспрял духом и ощутил прилив сил.

Мы решаем попытать удачи в торговле оружием, чтобы получить возможность возобновить длительные и дорогостоящие опыты по выращиванию жемчуга. Лавинь останется на Маскали: он займется устричными садками, а я буду плавать по морю, доставляя партии оружия.

Разумеется, я тем самым восстанавливаю против себя администрацию, у которой мои путешествия, весьма ее компрометирующие, вызовут раздражение. И потом Салим Монти и Ато Жозеф постараются сделать все возможное, дабы устранить конкурента.

Все это обещает нам массу хлопот и приключений, но я полон решимости не упустить своего шанса.

* * *

Наконец таможенные формальности соблюдены, и моя фелюга отходит от пристани, чтобы бросить якорь рядом с тремя другими, также груженными оружием и ожидающими часа отплытия под эскортом парусного таможенного судна. Мы выйдем в море после захода солнца, когда можно будет воспользоваться южным ветром, поднимающимся не ранее восьми вечера.

На борту у меня шесть ящиков с ружьями и двадцать ящиков с патронами. Я уплатил за груз из расчета шестнадцать франков за одно ружье (военный карабин системы грас, поступивший в обращение в результате распродажи, осуществленной военным министерством) плюс таможенная пошлина в размере восьми франков за каждую единицу оружия и триста франков за каждый ящик с патронами. На это ушла большая часть денег, вырученных мной от продажи жемчуга. Таким образом, при моих скромных сбережениях я делаю достаточно крупную ставку.

По пути в греческую гостиницу, где я остановился, меня настигает аскер из таможни в феске с зеленой полоской, срочно посланный «шефом», который хочет со мной переговорить.

Этот «шеф» был таможенным контролером метрополии, а здесь он начальник отдела. Невысокий, худой, почти щуплый человек по имени Фрогель имеет репутацию «непробиваемого» и ревностно исполняет свои обязанности. Таможенное управление — ось, вокруг которой вращается весь мир, и предписания этого ведомства являются для него чуть ли не священными догмами. В его представлении контрабандист — преступник, еретик, и окажись таковым его сын, у Фрогеля хватило бы духа привлечь его к судебной ответственности и спалить на костре, если бы закон этого потребовал. Во всем, что касается ее величества таможни, он — человек кристально честный, неукоснительно соблюдающий закон. Вряд ли бескорыстная преданность неподкупного Фрогеля всегда приходилась по душе его начальству, ибо он был напрочь лишен гибкости позвоночника, необходимой для того, чтобы с изяществом проникать в самые низкие двери, — качество, без которого невозможно продвижение по службе…

Итак, я вхожу в просторный рабочий кабинет, и Фрогель поднимает ко мне свое небольшое желтое лицо, его голубые глаза кажутся тусклыми, до такой степени в них отсутствует всякое выражение. Неподвижность физиономии придает ему сходство с восковой фигурой или земноводным, не излучающим собственного тепла. Глухим голосом, не прибегая к жестам, он тотчас задает мне вопрос:

— Не собираетесь ли вы сесть на фелюгу, которую загрузили оружием?

— Разумеется.

— Я категорически это вам запрещаю.

— Но позвольте, на каком основании?

— Ни один из европейцев никогда не плавал на фелюге, груженной оружием, и мы не хотим создавать прецедент.

Он кашляет, как бы облегчая тем самым произнесение этой фразы, которая уводит разговор в сторону, не давая вразумительного ответа.

— Но какой пункт закона это запрещает?

Лицо Фрогеля, всегда бледное, розовеет. Чувствуется, насколько это для него мучительно. Правила и положения больше его не защищают, и он, подталкиваемый к этому губернатором якобы во имя улучшения финансов колонии, вязнет в трясине беззакония.

— Речь идет не о предписаниях, а о вашей безопасности, об ответственности, лежащей на правительстве, которого… которое… словом, вы должны понять, что покидать французские воды без документов, удостоверяющих принадлежность судна, могут при необходимости лишь те фелюги, команды которых состоят исключительно из туземцев. В этом случае их дальнейшая судьба нас не волнует. И совсем другое дело, когда речь идет о фелюге с европейцем на борту, особенно французом.

Он выпаливает это скороговоркой не без смущения, и мне на память приходит один жандарм из моих родных мест, которому молодой супрефект поручил однажды поставить силки у себя в парке, и тот чуть не умер со стыда.

Я задаю вопрос, не в силах сдержать улыбку:

— Кто вам мешает снабдить их соответствующими документами?

— Таковы распоряжения губернатора, и я не вправе их обсуждать. Я всего лишь говорю вам, что вы не должны садиться на судно, груженное партией оружия.

— Как? Я же уплатил пошлину на вывоз, а ведь она не такая маленькая, вот мои квитанции. Как это может быть, чтобы вы, положив мои деньги к себе в карман, вдруг заявили, что я должен расстаться со своим товаром. Дверь должна быть либо открытой, либо закрытой. Вы разрешаете или вы запрещаете вывоз оружия?

— Вы задаете крайне неприятные для меня вопросы, так как, по совести, я не имею права отвечать на них. Я вынужден только просить вас не сопровождать товар, чтобы указания, полученные мной от господина губернатора, не оказались нарушены.

— Думаю, что в этом пункте наши взгляды во многом совпадают, несмотря на всю разницу в наших положениях. Что ж, передайте господину губернатору, что меня не будет на фелюге сегодня вечером в час отплытия. Полагаю, этого ему достаточно?

Выйдя наружу, я размышляю. Конечно, с юридической точки зрения я неуязвим, но господин губернатор не остановится перед нарушением закона и попытается силой удержать меня в Джибути. Его власть безгранична, практически бесконтрольна. Разумеется, он не может приказать отрубить вам голову или отдать на съедение муренам, но и применение других средств часто приводит к последствиям не менее плачевным для неугодного колониста.

Таким образом, в момент отплытия судна я не должен находиться на его борту, как и обещал Фрогелю, естественно, не отказываясь по этой причине от намерения сопровождать груз. В то время как я ищу наиболее элегантное решение этой деликатной проблемы, ко мне подходит Абди с патентом, разрешающим отплытие, который в порядке исключения выдали моему судну.

Является ли это реакцией на мое замечание: «Кто вам мешает снабдить их соответствующими документами?»

Не проявилось ли в этом стремление обеспечить мне спокойное плавание за пределами французских вод?

Вряд ли, поскольку мое имя отсутствует на этом патенте, который, впрочем, действителен до Обока. Все ясно: если я окажусь на борту судна, то в соответствии с этим документом мое присутствие будет незаконным, ибо в документе четко указаны все лица, имеющие право плыть на фелюге. Следовательно, меня могут с полным основанием высадить на берег, подвергнув небольшому штрафу, к которому имеют такую склонность эти господа таможенные чиновники. Графа «груз», куда вписывается порт назначения, остается незаполненной.

Мне подстроили ловушку, чтобы помешать уехать.

В голове у меня быстро созревает план, позволяющий избежать западни и при этом сдержать обещание, данное Фрогелю, что я не буду находиться на борту судна в момент его отплытия.

На выходе с рейда, примерно в полутора милях от пристани, находится световой бакен, который отмечает подступ к рифам, находящимся по бокам от прохода.

Я объясняю Абди, что надо будет проплыть совсем близко от этого бакена, оставляя его справа по борту, предварительно сбросив с фелюги конец. Он сразу смекает, куда я клоню.

Однако я должен быть уверен в том, что таможенное судно на этот раз не выйдет в море раньше обычного часа. Я велю сказать его накуде, Измаилу, чтобы он зашел ко мне в гостиницу после обеда, где я передам ему поручения для сержанта Шеве, резидента в Обоке.

Я второпях обедаю, когда появляется Абди и сообщает мне, что пристань, вопреки обыкновению, бдительно охраняется и что за всеми фелюгами на рейде после их осмотра, установлено наблюдение.

Цель этих мер — помешать мне отправиться в Обок тайком на другой фелюге. Именно так я мог бы отсутствовать на своем судне в момент его отплытия, о чем я и заявил. Но для меня такое решение было бы чересчур примитивным.

Семь часов вечера, уже почти стемнело. Два туземца «в штатском» сидят на корточках на улице напротив входа в гостиницу. Они ждут меня, установив за мной слежку. Моя комната, расположенная на первом этаже, окнами выходит в переулок, перпендикулярный главной улице.

Именно туда я и решаю выскочить: никому и в голову не приходит, что окна могут заменить двери. Благодаря моему арабскому одеянию, которое дополняет покрывающая голову хама[36], ни одна ищейка господина губернатора не сможет меня узнать.

На другом конце полуострова, представляющего собой окраину Джибути, в море вдается каменистый мол, протянувшийся в сторону светового бакена. Это заброшенное основание насыпи, сооружение которой было начато в соответствии с прежним планом строительства порта. Именно с этого места, откуда до бакена всего три четверти мили, я намерен отправиться вплавь, чтобы дождаться возле него своей фелюги.

Ночь светлая, но безлунная. Тяжелые влажные испарения, поднимающиеся над тиной, обнажившейся в этот час из-за отлива, не колышет даже легкий ветерок.

Мол кажется очень высоким. Подойдя к нему совсем близко, я вижу силуэт сидящего на корточках аскера, похоже, охраняющего подступы к насыпи.

Неужели они догадались о моих планах? Но этого не может быть. Конечно же это дежурный таможенник, который всегда находится здесь. Но, как бы то ни было, он мне очень мешает.

Если таможенник меня заметит, то воспрепятствовать моему купанию в этом отдаленном месте он не посмеет, ибо у него нет инструкций на сей счет, однако дежурный доложит о случившемся, и завтра утром об этом узнают в Обоке, получив телеграмму.

В то время, как, притаившись за кучей угля, я думаю, как бы изловчиться так, чтобы, прибегнув к уловкам индейцев, заставить часового покинуть свой пост, на дороге появляется чья-то тень, идущая к насыпи. Прохожий напевает какую-то песенку, как и положено не очень спешащему человеку, которого ждут привычные и нудные обязанности. На плечах у него, согласно туземному обычаю, лежит палка. При его приближении таможенник на насыпи встает и идет к нему навстречу. Это смена часовых. По-видимому, тот другой человек задержался: я слышу, как они не очень-то ласково выясняют друг с другом отношения.

Я пользуюсь этой перепалкой и, прошмыгнув к насыпи, тихо крадусь вдоль воды по скользким камням. Я совершенно гол, одежду я спрятал, придавив ее кучкой камней.

Длинный базальтовый склон кажется мне спиной уснувшего чудовища. Невидимые колебания моря вталкивают пузырьки воздуха в шероховатости камней, и вся эта масса, еще не остывшая после дневной жары, издает протяжные стоны. Вокруг меня слышатся резкие пощелкиванья голотурий, сливающиеся в один беспрерывный треск. Тут и там на черном фоне моря поблескивают фосфоресценции, и потревоженные мною крабы шлепаются в воду. Густой запах йода поднимается от водорослей.

На поверхности моря без единой морщинки подрагивают отражения звезд, и мне кажется, что я парю в ирреальном пространстве. То и дело эти пляшущие картинки разрушают резким ударом хвоста большие, увлеченные охотой рыбы, они ныряют, оставляя светящиеся следы.

Я с трудом передвигаюсь по скользким камням, на них налипли ракушки, больно ранящие ноги. Больше всего я опасаюсь ядовитых морских ежей, которые выпускают свои подвижные длинные иголки, похожие на жесткую щетину, у самой поверхности воды.

Пора. Я осторожно вхожу в воду, стараясь не потревожить рыб, чьи уколы весьма опасны. Вода теплая, почти горячая, при малейшем движении она вспыхивает ярким светом.

Я перестаю видеть отражения звезд, и вода кажется мне теперь абсолютно черной. Напуганные рыбы — морские иглы бросаются на поверхности в разные стороны, будто пущенные из лука стрелы, и горе тому, кто окажется на их пути.

Светящиеся зеленоватым светом существа, подобные гигантским змеям, поднимаются из глубины моря в виде причудливых спиралей и, вынырнув, дышат: это морские свиньи.

То и дело всю массу воды озаряют вспышки, возникающие вследствие какого-то таинственного потрясения: это проносятся стайки мелких рыбешек, которых напугало неуклюже передвигающееся на окраине их мира странное животное, каким я, должно быть, кажусь им. Спинные плавники небольших прибрежных акул бесшумно рассекают поверхность воды, заставляя меня вспомнить об их собратьях, обитающих на больших глубинах… Тут, совсем рядом.

Сейчас эта интенсивная жизнь, которая была скрыта от меня мантией отражаемых звезд, предстает грозной и непроницаемой стихией: она следит за мной, подстерегая свою жертву.

Однако я продолжаю плыть, стараясь преодолеть бессознательный страх. И мол удаляется от меня.

Что-то холодное касается моих ног и обволакивает мое тело, словно из бездны всплыло незримое существо. Это течение, проникающее в залив из открытого моря вместе с приливом.

Мой взгляд по-прежнему прикован к мигающему фонарю бакена; его слабый свет придает мне уверенности и кажется дружеским в этом враждебном для меня мире, где я чужак.

Но интенсивность огонька слабеет, временами он затухает вовсе; кажется, что он отступает вдаль. Не сносит ли меня течением?..

Теперь я не вижу ничего: огонек погас. Меня окружает тьма. Я устал. Плыть в холодном течении становится все более мучительно. Оно только и ждет, когда я окончательно выбьюсь из сил, чтобы увлечь меня в свои темные глубины.

На мгновение я перестаю совершать движения и лежу, раскинув руки. Меня обступает давящая тишина, лишь где-то очень далеко шумит на рифах море, его гул подобен стенаниям тех, кого поглотила когда-то морская стихия.

Порой море начинает издавать непонятный звон, словно издалека доносится погребальная мелодия какого-то треснувшего колокола. Я безуспешно пытаюсь дать объяснение этому странному явлению и в конце концов отношу его на счет своего нервного переутомления.

Я вновь начинаю двигаться вслепую в том же направлении.

Но вдруг пронзительный крик, сопровождаемый хлопками крыльев, разрывает воздух, и над водой вырастает черный силуэт, увенчанный сверкающим глазом. Прямо передо мной в десяти метрах бакен. Крупные морские птицы, которые нашли здесь прибежище, заслоняли собой фонарь. Неожиданно вернувшаяся надежда вызывает у меня прилив сил, и появление этого пузатого сооружения помогает восстановить картину реальности, прогоняя прочь фантасмагории, рожденные моим воображением.

Я огибаю покрытое водорослями брюхо бакена, который покачивается на поверхности фосфоресцирующей воды. Скрежет его цепи отдается в большом полом конусе и производит тот странный звук, который доносился до меня сквозь водяную толщу, напоминая отдаленный звон треснувшего колокола.

Но мне никак не удается ухватиться за этот круглый бакен; стоит положить на него руку, как он пятится назад, обрекая меня на поистине танталовы муки. Надежда обрести точку опоры, заставившая меня предпринять эти усилия, сменяется физическим изнеможением, и мое тело наливается свинцом. Ноги отяжелели, какие-то неведомые силы норовят утащить меня в черную бездну.

Мозг пронзает ужасная догадка: если отплытие фелюг с оружием перенесено на другой день или задерживается, я не смогу доплыть до мола. Я чувствую, что на меня надвигается неотвратимая беда. Надо что-то предпринимать, но что?

Чем меньше остается у меня сил, тем отчетливее стремление к жизни, и я борюсь за нее совершенно инстинктивно. Разум куда-то отступает, точно мое тело отделяется от души… Вероятно, подул южный ветер: над морем проносятся запахи суши, вызывая из тайников памяти безмятежные картинки сельской жизни. Где-то далеко городские часы бьют полчаса, и перед глазами возникает старая готическая колокольня, овеянная детскими впечатлениями…

Я никогда не услышу, как пробьет полный час…

Но вдруг надо мной нависает огромная тень, и шелест форштевня, рассекающего воду, выводит меня из забытья. Меня подхватывают чьи-то сильные руки, и я валюсь на ют своей фелюги. Тело обмякло, и проходит немало времени, прежде чем я окончательно прихожу в чувство. Задержись судно еще на четверть часа, и Абди никого не нашел бы возле бакена.

* * *

Думая позднее о той своеобразной агонии, в которую я погрузился в мерцающем свете старого бакена, я понял, что в смерти нет ничего таинственного, я бы даже сказал, что ее не существует. Нам кажется, что мы сознательно боремся за жизнь до самой последней минуты, но в действительности это не что иное, как цепь бессознательных рефлексов, и наше мыслящее «я» очень быстро перестает принимать участие в этой схватке со смертью. Образ души, расстающейся с телом, прекрасно передает это состояние психической анестезии, сопровождающее, вероятно, всякую агонию и превращающее смерть в событие не более пугающее, чем сон.

Я никогда не забуду тогдашних своих ощущений, во многом они способствовали тому, что у меня выработалось почти полное презрение ко всему, что связано со смертью, я хочу сказать, с моей собственной смертью, ибо она сохраняет все свое ужасное значение, когда речь идет о тех, кто нам дорог.

* * *

Мое появление на борту судна осталось незамеченным для таможенного судна, которое, однако, плывет за нами на небольшом расстоянии.

Абди рассказывает, что перед отплытием к ним заглянул сам бригадир Тома, пожелавший удостовериться в том, что на судне нет посторонних. Сейчас меня, должно быть, ищут в Джибути.

С первыми лучами солнца мы входим в проход в рифе, через который можно достичь рейда Обока.

Покинутый город ныне представляет собой жалкие руины, но утренний свет настолько прекрасен, что он оживляет эти груды мертвых камней очарованием вспыхнувших красок.

Узкий пляж отделяет нагромождение обвалившихся стен от моря. Тихое и прозрачное, оно ритмично накатывается на влажный свежий песок. Нагие туземцы, тела которых золотят косые лучи солнца, купаются и совершают утреннее омовение.

Фоном всему этому служит мадрепоровое плато цвета желтой охры; дальше, чуть в отдалении, зеленеет пальмовая роща, и над хаосом выжженных солнцем холмов высятся розовые вершины большого горного массива Мабла.

У края высокого утеса, господствующего над морем и руинами города, расположено громоздкое, кубической формы строение. Оно содержится в хорошем состоянии и создает контраст с остальными развалинами, напоминая сытого животного, переваривающего пищу среди многочисленных скелетов своих жертв.

На древке весело развевается французский флаг, свидетельствуя о том, что в этом внушительном здании находится представитель властей. Это сержант Шеве. Он живет там вместе с двадцатью сомалийцами, одетыми, как гвардейцы. Он исполняет обязанности начальника почты. По происхождению Шеве крестьянин, человек из народа, сохранивший все характерные черты гения нашей древней расы, которые не смогло исказить никакое полуобразование. Десять лет службы хотя и сделали его похожим на унтер-офицера, но нисколько не изменили его сути. Избавившись от бремени Дисциплины и необходимости «поступать, как все остальные», он вновь стал простым крестьянином, преисполненным здравого смысла, влюбленным в природу, извлекающим из нее ту не поддающуюся определению философию, которая присуща всем одиночкам, таким, к примеру, как пастухи, обитающие в степях или на высокогорье. Общение с первобытными людьми в естественной для них обстановке всегда доставляло мне большое удовольствие.

Он встречает меня с такой радостью, будто не разговаривал ни с кем уже несколько недель.

Заросший восьмидневной щетиной, с обнаженным торсом и повязкой вокруг бедер, он вопит, требуя кофе, который готовится на другом конце огромного пустого здания. Полуголый сомалиец с неизменной феской на голове приносит нам чашки. Шеве осыпает его градом несуразных эпитетов и всевозможных анатомических сравнений. Капрал по кличке «66» сияет от удовольствия, он разливает кофе, капая на стол, поскольку на его зад обрушиваются шлепки.

Затем в дверях показываются больные.

— «Шетьдесят шесть», убери их всех к чертовой матери, да поживее. Отдых на весь день и рацион сахара!

Страдальческие лица больных расплываются в широкой улыбке, обнажающей белые зубы. Они кубарем несутся вниз, стуча босыми ногами по деревянной лестнице, и с радостными воплями высыпают во двор, будто пацаны, покидающие школу.

Чувствуется, что если сержанту будет угрожать какая-нибудь опасность, эти люди не пожалеют ради него своей жизни.

Шеве не требует у меня документов, он знает, что их не может быть на фелюгах, перевозящих оружие, и мое присутствие на судне его не удивляет. Из этого я заключаю, что никаких телеграмм по мою душу из Джибути не поступило.

В самом деле, Обок является местом соединения двух телеграфных линий: частного кабеля Джибути-Обок и сети «Истерн Телеграф». Утром в семь часов начальник почты связывается с Джибути и в течение нескольких минут передает и получает сообщения, затем восстанавливается обычная связь, с помощью которой передаются телеграммы. И тогда Джибути уже не может вызвать Обок, если только последний не прервет линию.

Следовательно, я могу не опасаться, что Джибути соединится с почтой, пока Шеве сам не выйдет на связь, то есть до завтрашнего утра.

Я чиню старую холодильную машину системы карре, которую Шеве обнаружил на чердаке дома. Увидеть ее в действии — его мечта. Он не раз заговаривал о ней, поэтому я заказал все необходимые детали во Франции. Плывя сюда, я прихватил их с собой. Мы чувствуем безумную радость, когда после двух часов работы целой бригады, качавшей насос, удается получить кувшин едва прохладной воды.

Откровенность и сердечность этого человека трогают меня до глубины души, и я не хочу злоупотреблять его доверием, скрывая от него, что я оказался на борту обманным путем.

— Мне не хотелось бы, — говорю я, заканчивая свой рассказ, — чтобы у вас возникли неприятности из-за того, что вы позволили мне беспрепятственно проплыть через Обок, а главное — чтобы вы думали, будто я собирался вас обмануть.

— Плевать я хотел на интриги вали. Если бы он сказал мне: не дайте уплыть Монфрейду, это был бы приказ, и мне ничего не оставалось бы, как подчиниться и задержать вас. Но я ничего не знаю. Завтра я пошлю им телеграмму о том, что вы проплыли мимо. Это доставит им удовольствие. И вам удастся избежать всяких осложнений, поскольку в эту минуту вы будете уже в море. Я не смогу вас настичь, если только молодой Шанель не погонится за вами на керосиновом миноносце — ведь горючее оплачивает Принцесса…

После полудня я, пренебрегая сиестой, иду в деревню. В кофейне я нахожу Измаила и двух накуд с тех фелюг, что входят в состав конвоя. Теоретически таможенное судно обязано эскортировать нас до границы французских вод. Я говорю одному из них, что сержант назначил отплытие на вечер, но он, кажется, воспринимает это сообщение скептически. Обычно этот накуда ночует в Обоке, где живет его семья: ему надо успеть удовлетворить трех своих жен. Поэтому я не сомневаюсь, что он найдет весьма уважительную причину, чтобы отсрочить отплытие.

Оба накуды явно не питают ко мне нежных чувств, так как я для них конкурент. Они пробуют выяснить, куда я плыву, мне же хочется узнать, куда держат путь они. Но о таких вещах не принято говорить.

Подплывая сегодня утром к Обоку, я увидел большие белые здания, стоящие вплотную к утесу, вытянутому в сторону Рас-Бира (мыс Бир). Это исправительная тюрьма, построенная нашей администрацией в качестве филиала той, что расположена в Новой Каледонии, где стало уже тесновато. Однако местный климат оказался губительным и для охраны, а национальный напиток «Перно» довершил дело. Пришлось оставить эту тюрьму.

Защищенная от ветра мысом тюрьма превращается в раскаленную печь. Высокая квадратная башня до сих пор стоит на своем месте. Охранники просматривали с нее всю округу, предотвращая побеги каторжников, выполнявших работы снаружи. Отсюда, с этого наблюдательного пункта, беглеца нетрудно было заметить и пристрелить. Это достаточно забавное упражнение в стрельбе восполняло недостаток развлечений в здешних краях. Но заключенные явно злоупотребляли возможностью покончить с невыносимостью жизни. Когда количество «дичи» стало уменьшаться, каторжные работы пришлось отменить или по крайней мере свести их до минимума.

Солнечные лучи падают теперь отвесно на безмолвные руины. Я думаю о том, чем была жизнь для несчастных, втиснутых в эти раскаленные от жары стены. Я разглядываю камеры с обвалившимися потолками, их стены испещрены наивными или непристойными надписями, датами и рисунками. Они свидетельствуют о тоске, которую испытывали в заточении эти существа, лишенные солнца, ибо его лучи не проникали в эти могилы.

Я спешу покинуть развалины тюрьмы, обломки ее стен и малые арки, наполовину разрушенные, издали напоминают побелевшие остовы, которые оставляют гиены в песках пустыни.

Как я и предполагал, Измаил сообщил, что его судно не может отплыть сегодня вечером, так как надо законопатить щели в его корпусе, пользуясь отливом. По договоренности с Шеве я выйду в море один с наступлением ночи, однако он якобы ничего не знает об этом.

Я решил плыть в Кор-Омейру («кор» означает «закрытая бухта»), куда направляется большая часть фелюг с оружием. Шейх Исса, когда я встретился с ним в заливе Анфила, подсказал мне эту стоянку, лучшую во всех отношениях. Но я ни с кем там незнаком, а местные жители пользуются не самой лестной репутацией: они двоюродные братья зараников.

Благодаря юго-восточному ветру мы резво мчимся по волнам всю ночь.

Горный массив, расположенный по соседству с Кор-Омейрой, виден уже издалека, несмотря на ночную тьму. Я поворачиваю к суше, чтобы на восходе солнца находиться вблизи берега. Для небольшого парусника это наилучший способ остаться незамеченным с кораблей, плывущих в открытом море, поскольку, сливаясь с берегом, он не привлечет к себе внимания, если только не окажется в поле зрения подзорной трубы.

На рассвете я различаю пляж, похожий на желтую ленту, протянувшуюся, насколько хватает взгляда, между морем и густыми зарослями, которые поднимаются к горам, возвышающимся на заднем плане. Я могу плыть на расстоянии менее десяти метров от берега — такая большая там глубина, а кроме того, до Кор-Омейры нет ни одного рифа, впрочем, вода настолько прозрачна, что опасность нам не угрожает, если только мы будем предельно внимательны.

Береговой ветер позволяет нам плыть с приличной скоростью, и у меня складывается такое впечатление, будто мы спускаемся вниз по реке — настолько легко идти при умеренном бризе.

Вдоль кромки моря семенят шакалы с обвислыми густыми хвостами, опустив свои мордочки до самой земли. Они высматривают крабов, и это говорит о том, как пусто у них в животе. Проплывая мимо, мы застаем их врасплох, однако они не пугаются и разглядывают нас, навострив уши, а потом опять принимаются за свою, не сулящую большой добычи охоту, двигаясь рысью бездомных собак.

Дальше на берегу я замечаю скопление людей, которое вызывает удивление, потому что нигде здесь, на этом пустынном берегу, не видно ни одной лодки — ни вытащенной из воды, ни стоящей на якоре. На всякий случай я слегка отдаляюсь от суши, чтобы, когда мы будем проплывать мимо, быть недосягаемыми для ружей.

Но, посмотрев в бинокль, я убеждаюсь в том, что это рыбаки; мои люди это подтверждают и рассказывают о кочевых племенах, живущих на побережье и занимающихся сушкой рыбы.

Я приближаюсь к ним без страха.

Полуголые люди бегут вдоль моря, забрасывая накидную сеть.

Как и все арабы в этих местах, они очень красивые, превосходно сложенные, с длинными развевающимися на ветру волосами. Лучи поднимающегося солнца отбрасывают на их мокрую кожу блики цвета полированной меди.

Чуть поодаль от пляжа в приземистых хижинах расположились женщины с обнаженной загорелой грудью, они растирают просо или раскладывают на песке рыбу, выловленную накануне.

Молодые девушки гуськом возвращаются от источника, неся на головах красные глиняные кувшины. Они останавливаются, чтобы посмотреть на нас, и я вижу, как сверкают массивные серебряные браслеты, обхватывающие их красивые руки, грациозно поддерживающие амфору.

Белые козы, ночевавшие в зарослях терновника, с блеянием покидают их и устремляются к соседней чаще, погоняемые девочками едва ли выше ростом, чем эти животные. Внушительные спины верблюдов показываются из чащи, и их длинные шеи то выпрямляются, то склоняются к земле.

Голые мальчишки с криками и задорным смехом бегут вдоль берега, поднимая ногами фонтанчики брызг.

Уже высоко стоящее солнце освещает раскинувшиеся, насколько хватает взгляда, пепельные заросли: от раскаленной земли поднимается горячий воздух, в котором подрагивают горы, замыкающие вдали линию горизонта.

Теперь, когда с открытого моря подул муссон, вода стала темно-синего цвета. Пора удаляться от суши. Сегодня суббота, и я надеюсь, что из уважения к уик-энду английские офицеры останутся в Адене и что ни один таможенный катер не нарушит красоту этого дня. Да и картины первобытной жизни, где человек является прекрасным вольным животным, только что мной увиденные, заставляют забыть о том, в какую эпоху я живу — эпоху, которая не может обойтись без жандармов, таможенников, тюремщиков, военных, губернаторов и других атрибутов цивилизации.

Кроме того, зона рифов, соседствующая с Кор-Омейрой, должно быть, находится уже близко, так что и с этой точки зрения лучше выйти в открытое море.

Побережье превратилось в узенькую черточку, подчеркивающую изломанную гряду йеменских гор.

Со стороны Перима над морем поднимается дымок. Очевидно, это плывущий в Аден пароход. Сначала появляются его мачты, а затем желтая труба. Черт возьми! Неужели это английский патрульный катер?! Белый корпус и желтая труба… Сомнений быть не может.

Вероятно, с катера заметили меня уже давно, я нахожусь слишком далеко от суши, чтобы попытаться спрятать груз на берегу. Шлюпка настигнет мое судно еще до того, как я успею спустить на воду свою лодку.

Я плыву прежним курсом, чтобы не возбуждать подозрений.

Катер теперь у нас на траверзе. Это в самом деле патрульное судно: на гафеле его бизань-мачты развевается военный флаг.

Кажется, моя фелюга его не интересует, и он следует своей дорогой. Страх отпускает меня, и я радуюсь тому, что решил не менять курса.

Команда хранит молчание, все взоры прикованы к проплывающему судну, в котором таится угрожающая нам опасность.

И тут катер медленно поворачивает и плывет прямо на нас. Я вижу, как его форштевень вспенивает воду… Такое не забывается, из-за таких ощущений седеют волосы…

Единственная наша надежда на спасение — это хладнокровие, благодаря которому нам, возможно, удастся избежать осмотра фелюги со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Я успокаиваю матросов, они пристально глядят на меня, и по их взглядам я понимаю, что лицо у меня белое как мел. Но я снова беру себя в руки.

Я велю поднять английский флаг (при мне всегда небольшой набор подобных аксессуаров), такие флаги развеваются на мачтах всех фелюг, следующих из порта Адена. Юнга наклоняется к своему камню, с помощью которого он измельчает дурра; кто-то притворяется, что спит; остальные матросы, усевшись вокруг меня, заняты невиннейшей штопкой. Я надеваю на голову белый тюрбан, чтобы казаться еще более смуглым.

Все на борту нашего судна дышит спокойствием.

Патрульный катер останавливает машины и продолжает плыть по инерции. Это дурной знак. Он делает поворот и медленно проплывает на траверзе не более чем в пятидесяти метрах от нас. Я жду. На мостике появляется огромный рупор, и английская речь льется из него с той впечатляющей гулкостью, которая так забавляет друзей, когда кто-нибудь начинает говорить в колпак от лампы.

Я улавливаю одно слово «papers»[37] и, увидев нацеленную на нас подзорную трубу, сразу же понимаю, о чем идет речь.

Я бросаюсь в своему сундуку и достаю из него тот самый пресловутый патент, который вручил мне славный губернатор, оказав дружескую услугу. В этом документе наше спасение. Я с торжествующим видом разворачиваю его, предъявляя подзорной трубе.

«Изучив» документ, труба, а вместе с ней и рупор втягиваются куда-то внутрь рубки, точно рожки улитки.

Я слышу, как звякает машинный телеграф и винты начинают вращаться, перемалывая воду…

О, милые англичане! Я готов их расцеловать. И вполне искренне, переполняемый самыми добрыми чувствами, я машу им рукой, в то время как патрульный катер уплывает вдаль.

* * *

Кор-Омейру с моря не видно, она отделена от воды песчаной косой шириной не более ста метров, которая, наподобие запруды, протянулась на десять километров, целиком скрывая это селение.

Поскольку вход туда узок и его ось параллельна этой песчаной косе, разглядеть его с моря невозможно, так как «внешний» берег сливается с берегом «континентальным», тоже песчаным.

Известные ориентиры — кустарники, пятна на местности и т. д. — позволяют, однако, опытным морякам войти в этот проход, преодолев лабиринт, образованный скоплениями камней, весьма опасный для судна, имеющего осадку более одного метра.

Необычайно мощное приливное течение вталкивает наше судно в это большое озеро, раскинувшееся у подножия гряды красноватых холмов, очень крутых и изрезанных глубокими оврагами.

После того как фелюга вплывает в него, море исчезает из виду, и, если снять мачту, мы тоже станем абсолютно невидимыми со стороны открытого моря благодаря достаточно высокой песчаной гряде.

Узкая прибрежная полоса окаймлена дюнами, покрытыми очень зелеными кактусами, на нее вытащены несколько пирог. Нигде никаких жилищ. Кажется, берег пустынен, однако из зарослей кустарника за нами наблюдает множество глаз.

Как только мы бросаем якорь и наша фелюга разворачивается по течению, из-за дюн выходят три араба с ружьями, положенными на плечи, и присаживаются на корточки.

Я понимаю, что лучше сразу же сойти на берег, чтобы узнать, какой нас ожидает прием. Мои сомалийцы не прочь прихватить с собой оружие. Я же считаю, что это ни к чему. Несколько наших ружей вряд ли нам помогут, если у местных жителей дурные намерения. Для них не составит большого труда перестрелять нас из зарослей, откуда они прекрасно нас видят, одновременно оставаясь недоступными для наших взоров.

Итак, мы покидаем судно без ружей, взяв лишь немного табаку. Однако в свой тюрбан я прячу на всякий случай браунинг. Меня сопровождают Саид и Абди.

Трое арабов дают нам подойти поближе, не вставая со своих мест, один из них с равнодушным видом курит глиняную йеменскую трубку. В ножнах у него изогнутый серебряный кинжал, украшенный филигранными арабесками. По-видимому, это вождь или, по крайней мере, представитель местной знати. Произнеся с расстояния трех метров «салам алейкум», я начинаю именно с него церемонию обмена рукопожатиями. Точнее, это даже не рукопожатия, так как мы не пожимаем друг другу ладоней, ограничиваясь мимолетными прикосновениями. Гость целует свою собственную десницу и прикладывает ее к груди. Эта процедура повторяется по кругу, что занимает иногда немало времени, если присутствующих много.

Мы присаживаемся на песке и не спеша объясняем, откуда приплыло наше судно. В ходе предварительной беседы все пристально изучают друг друга.

Моя физиономия вызывает явное беспокойство у этих арабов. Тогда, сославшись на естественную нужду, я отхожу в сторону, ближе к морю, чтобы оставить их наедине с двумя моими сомалийцами.

Как обычно, им задают вопросы относительно моей личности: мусульманин я или неверный? Возвращаясь назад, я замечаю, что их лица стали чуть менее напряженными. Должно быть, разъяснения сомалийцев их успокоили.

— У тебя есть… что-нибудь? — наконец спрашивает тот, кто кажется мне предводителем.

— Нет, я приехал для того, чтобы встретиться с тобой от имени моего друга шейха Иссы. В Джибути у меня находится большое количество оружия для продажи, и я подумал, что нам, возможно, удастся заключить сделку.

— Ах, это оружие!.. Теперь никто не знает, куда его девать! Покупатели больше не появляются с тех пор, как англичане стали поставлять его Хидрису, который, в свою очередь, перепродает товар почти что задаром… Однако если ты располагаешь оружием, привози его, я попробую его пристроить.

Очевидно, я нарвался на конкурента. У этого человека, скорее всего, есть фелюги, команды которых работают на него, осуществляя перевозки оружия.

К тому же все обстоит гораздо сложнее в таких делах, и для того чтобы войти в сношения с настоящими покупателями, придется преодолеть множество препятствий.

Красивый араб с богато отделанным кинжалом просит меня уплатить два талера в качестве пошлины за якорную стоянку: похоже, так здесь заведено. Я соглашаюсь. Он с большим достоинством берет от меня две монеты.

— А хороша ли эта стоянка? — спрашиваю я у него между прочим.

— Камней там нет, один песок.

Ответ неопределенный, но на худой конец он может сойти и за утвердительный.

Два других араба не проронили ни слова. Полулежа, они с отсутствующим видом выкладывают на песке ровными рядами маленькие камешки.

Пора возвращаться на судно.

* * *

Наступил прилив. Солнце только что скрылось за горами, которые стали сплошь фиолетовыми, а из их темных ложбин поднимаются сумерки.

Это озеро прямо-таки создано для разного рода тайных операций. Расположенные в непосредственной близости горы позволяют каравану с грузом буквально в считанные мгновенья исчезнуть, преследование невозможно из-за того, что на головы незваных гостей в любую минуту могут обрушиться обломки горных пород.

Сейчас на всем лежит печать величественного спокойствия. Стайки морских птиц возвращаются из открытого моря и собираются на воде в ожидании ночи. Грузные пеликаны, садясь, задевают лапами о воду. Их силуэты напоминают античные боевые галеры с сильно выдающимися вперед носами.

Потом все приобретает красный оттенок — и небо, и вода. Кажется, что неожиданно вспыхнувший пожар отбрасывает на все свои отсветы. Это длится не более минуты, и уже через четверть часа наступает ночь.

Временами в тишине раздается неясный гул: это бормочет море по ту сторону песчаной косы. А мы уже и забыли о нем.

Я тщетно пытаюсь уснуть, когда глухой и продолжительный крик, издаваемый командой фелюги, возвращающейся с моря, заставляет меня встать с постели. В тридцати метрах проплывает судно, с которого нас приветствуют чьи-то голоса.

На его палубе мне удается разглядеть пироги: стало быть, оно принадлежит ловцам жемчуга. Впрочем, оно распространяет вокруг себя знакомый запах гниющих раковин.

Мои люди окликают приплывших; им отвечают по-сомалийски; эти края для них хорошо знакомы.

Здесь, на аравийской земле, сомалийцев связывает завидная солидарность, и, как только судьба сводит их вместе, они оказывают друг другу помощь и поддержку. Поэтому меня удивляет то, что это судно собирается бросить якорь так далеко от нас.

Вскоре к нам с визитом плывет хури, на ее борту группа из восьми человек. Они земляки Джаммы и когда-то служили вместе с ним на одной фелюге. Высокие, стройные, по-кошачьи гибкие, с чуть длинноватыми конечностями, они — представители своей расы в ее чистом виде, в каком она сохранилась и поныне, без примесей других кровей, на всем побережье, примыкающем к знаменитому мысу Гвардафуй, где когда-то потерпел крушение «Шодок», пассажиры которого были ограблены, что служит поводом для анекдотов, когда пароход из Мадагаскара или Индокитая проплывает мимо этого высокого берега.

На его борту обязательно найдется бывший солдат колониальных войск, очевидец того легендарного кораблекрушения, он непременно расскажет о сомалийцах, этих ужасных людоедах. Один из таких «бывалых» людей как-то заявил в моем присутствии, причем без малейшей иронии, что название «Гвардафуй» было дано этому мысу в честь спасшихся бегством несчастных хранителей маяка, разрушенного местными дикарями.

Думается, в действительности это название происходит от «Арде-эль-филь», что означает «земля слонов». И дело вовсе не в том, что там слонов гораздо больше, чем в других местах, а в том, что гора своими очертаниями напоминает лежащего слона. На это сходство обратили внимание древние люди, приезжавшие сюда за фимиамом и миррой, они-то и назвали гору Элефантас.

Варсангалийцы (племя варсангали живет в окрестностях этого мыса) вовсе не отличаются какой-то особой кровожадностью, напротив, это очень гордые и свободолюбивые люди, доставившие немало хлопот тем правительствам, которые хотели колонизовать их страну. Например, они до сих пор противятся сооружению на своей территории маяков, чтобы сохранить за собой право взимать налог с кораблекрушения, который признавался еще в те времена, когда финикийцы посещали мыс, где можно было приобрести благовония. Они спасают терпящих бедствие пассажиров и кормят их до тех пор, пока не подоспеет помощь. За это в их собственность отходит и само судно, и его груз.

Маяк, назначение которого уменьшить вероятность кораблекрушения, для них не более чем предрассудок. Что ж, у каждого свой взгляд на вещи!

Я спрашиваю, почему они бросили якорь так далеко.

— Да ведь начинается отлив. Там, где стоишь ты, твое судно скоро сядет на мель, если только это уже не произошло.

Я вспоминаю уклончивый ответ араба: «Камней там нет, один песок». Все правильно, однако он умолчал о том, что в момент отлива судно окажется на мели.

Я прикидываю последствия такой ситуации и те преимущества, которые он может из нее извлечь, если ему придет в голову познакомиться с моим товаром поближе. Совершенно очевидно, что я окажусь в его власти.

Судно стоит пока прямо, но я быстро убеждаюсь, что его киль уже погрузился в песок.

В то время как мы тщетно пытаемся сняться с мели, к нам подплывает хури с двумя людьми. Один из них тот, кто с рассеянным видом раскладывал камешки на песке, пока я беседовал с обладателем кинжала в серебряных ножнах.

Я не настроен оказывать ему теплый прием, однако первые же его слова заставляют отнестись к нему с вниманием, поскольку мне кажется, что говорит он искренне.

Самое сложное в общении с местными жителями — это уметь отличать правду от лжи, так как постоянная недоверчивость приводит к плачевным результатам. Я полагаю, что существует своего рода инстинкт, который не обманывает вас семь-восемь раз из десяти. Главное — обладать им.

— Если ты везешь оружие, то уходи поскорее, — говорит он, — шейх Омар собирается выманить его у тебя, пообещав заплатить за товар позднее. Он только что ушел за верблюдами и небольшим подкреплением на тот случай, если ты не пожелаешь отдать ему оружие по своей воле.

— Но у меня нет никакого оружия, — говорю я с наигранным удивлением в голосе.

— Как же? У тебя шесть ящиков с ружьями и двадцать с патронами.

Я поражен.

— Здесь я нахожусь уже десять дней, — продолжает он, не обращая внимания на мое изумление. — Я заказал у шейха Омара настоящие карабины системы грас, но он попытался меня обмануть и предложил переделанные ружья. Я забрал деньги обратно, но он попросил отсрочку, пока не прибудут две фелюги из Джибути… Я знаю, какой у тебя груз, потому что из Рас-эль-Ары только что приехал посыльный на верблюде. Две фелюги задержались там из-за того, что одна из них села вчера на мель, прячась от проплывавшего мимо английского катера. (Без сомнения это был тот самый катер, с которым повстречался я.) Другая, которая плыла вместе с ней «сангар»[38], осталась оказать ей помощь. Они послали к шейху Омару гонца для того, чтобы, если ты отправишься в Кор-Омейру, он помешал тебе выгрузить оружие или забрал его силой. Поскольку ты не знаешь ни этих мест, ни здешних людей, сделать это не составило бы труда… Если ты согласишься, мы поедем вместе, и я покажу, где находятся люди из моего племени. Я мог бы купить у тебя оружие, если, конечно, ты не заломишь слишком высокую цену.

Его слова кажутся мне убедительными.

— У тебя есть деньги?

— Да, у меня с собой две тысячи рупий, остальное получишь там, куда мы отправимся.

Пока мы беседовали, сомалийцы с дружественной фелюги пришли к нам на помощь. В полной тишине на восемь пирог переносят часть ящиков с патронами, остальные складывают вдоль одного борта, чтобы придать судну крен. Там, где мы остановились, глубина моря не более одного метра.

Десять человек прыгают в воду, упираются спинами в брюхо фелюги и согласованными движениями понемногу сдвигают ее с места, приподнимая корпус то спереди, то сзади. Через полчаса работы судно сходит с мели, обретая наконец плавучесть.

Интересно, все ли ящики с патронами мне вернут? Однако я убеждаюсь, что все они на месте. А уж что было проще удрать с ними на лодке! Но в подобных обстоятельствах так не поступают, во всяком случае, в здешних местах.

Мой клиент, отправившийся на сушу за деньгами и вещами, на сей раз плывет обратно на нашей хури, которая ждала его в отдалении.

Когда мы уже готовы к отплытию, нас кто-то окликает с берега. А! Разумеется, это шейх Омар, который не ожидал, что «каваджа кахим» (наивный европеец!) сумеет сняться с мели, он-то рассчитывал на обратное.

Нельзя терять ни минуты. На берегу находятся три или четыре пироги, их, несомненно, спустят на воду, и тогда, возможно, дело примет иной оборот. Я предпочитаю избегать инцидентов, которые закроют для меня в будущем якорную стоянку, если здесь останутся убитые или раненые. Я дарю славным сомалийцам ящик с патронами в благодарность за их помощь, и мы поспешно снимаемся с якоря.

Течение направлено в это время в противоположную сторону, из Кор-Омейры, и мы набираем приличную скорость, еще не успев поднять парус.

Кажется, погони за нами пока нет.

Я беру курс в открытое море, проплывая над рифом в том направлении, какое подсказали мне ныряльщики в качестве наиболее безопасного. Впрочем, остается положиться на Бога, ибо у меня нет другого выбора.

Благополучно миновав риф, мы достигаем глубоководья.

Мой арабский пассажир, присев на корточки на юте, следит за тем, как я управляю судном, проводя его через лабиринт подводных скал. Он восхищенно восклицает:

— Ты шайтан!..

Для здешних жителей белый человек, который умеет найти дорогу в море, не поддается на шитые белыми нитками хитрости и не боится туземцев, существо поистине легендарное.

Он объясняет мне, что рыбаки, ловившие вчера рыбу с берега накидной сетью, — его соплеменники и что они тепло нас встретят.

Я охотно верю этому, настолько приятное впечатление осталось у меня от привольной жизни под солнцем, и я рад, что вновь увижу этих первобытных людей.

Рано утром мы подплываем к селению, и устанавливающийся штиль позволяет нашему судну уткнуться носом в берег, взрезав форштевнем песок. Это облегчает разгрузку.

Я соглашаюсь взять сушеную рыбу, обладающую гораздо большей ценностью, чем мое оружие. Я сохраню этот груз в качестве залога и доставлю в Джибути, где находится связной моего клиента, который заплатит мне остальную сумму.

Все племя высыпало на пляж, и в несколько минут наши ящики выгружают и переносят в хижину из циновок. Еще одна хижина приготовлена для меня. Пока на мою фелюгу грузят мешки с рыбой, мне приносят молоко и несколько лепешек из дурра.

Хозяева уже собираются забить барана и устроить пирушку, как поднимается морской ветер, создающий опасность для судна. Я расстаюсь с Такером (так зовут моего клиента), который обещает встретиться со мной в Джибути. Он является кем-то вроде посредника, собирающего заказы у бедуинов и вождей мелких племен, живущих в глубине материка.

Обычно он покупает товары у Салима Монти, обосновавшегося в Джибути, который отправляет их ему, пользуясь услугами своих компаньонов, вроде шейха Омара. Таким образом, количество посредников достаточно велико. Поэтому назначенная мною сумма гораздо ниже той, которую он уплатил бы Омару.

Но я восстанавливаю против себя Салима Монти, необычайно могущественного человека, ибо ему подчиняются все посредники на побережье. Впрочем, Такер советует мне быть осторожным, отчасти ради моего же блага, но главным образом, как я полагаю, чтобы отбить у меня охоту вступать в переговоры с кем-нибудь еще.

По прибытии в Джибути меня интересует один вопрос: какой прием окажет мне губернатор. Однако все складывается как нельзя лучше, по крайней мере, приличия соблюдены.

Мое успешное плавание наделало шума среди местных моряков, и могущественный Салим Монти поздравляет меня с притворной улыбкой на лоснящемся лице. Его доброжелательность не может меня обмануть, я знаю, что этот работорговец способен на многое, особенно при поддержке властей Джибути, по отношению к которым он проявляет такое подобострастие, на какое способен житель Востока, привыкший служить жестоким тиранам.

В Джибути у меня уйма врагов: губернатор, Ато Жозеф, Салим Монти и целая армия придворных лакеев. Не многовато ли для одного человека?..

VIII

Второе путешествие с оружием. Абордаж

Первый успех подстегивает меня продолжить торговлю оружием. Лавинь представляет мои интересы на Маскали, и теперь я делаю лишь кратковременные остановки на этом острове, несмотря на то, что я с удовольствием обретаю там некое подобие домашнего очага.

У меня появился покупатель, по-моему, имеющий серьезные намерения, и я мечтаю вновь заняться (действуя, однако, более расчетливо и продуманно) перевозками оружия.

Погрузка закончилась уже вчера, но отплытие фелюг с оружием почему-то откладывается по неизвестным мне причинам.

Измаил, накуда-данакилец, которому таможня поручила эскортировать караваны с оружием во французских водах, делает вид, что ему ничего не известно. Но когда туземец действительно пребывает в неведении, он объясняет все по-своему и всегда находит убедительные причины, при необходимости ссылаясь на некие сверхъестественные силы. Если же он говорит, что ничего не знает, значит, у него есть резоны держать язык за зубами.

Я, как умею, пытаюсь убить время. Иду в кофейню «Ригас», чтобы, заняв место на ее террасе, «поглазеть на прохожих». В эти утренние часы «прохожие» представлены группой юных сомалийцев, за которыми надзирают два тюремных охранника. Малолетних пленников используют для подметания улиц, и деятельный комиссар полиции, бывший старший матрос Белло, следит за тем, чтобы вверенный ему контингент не разбежался. Эти полуголые мальчишки, склонившиеся к земле и подметающие пыль соломенными жгутами, передвигаются на четвереньках, задрав зад.

Этим зрелищем любуется, по крайней мере, один человек, небезызвестный Ато Жозеф, который ведает торговлей оружием и всеми контрабандными операциями, имеющими видимость легальных.

Ато Жозеф приходит сюда каждое утро и присутствует при отбывании этой повинности. Он сидит, уперев подбородок в свою трость. По его лиловым губам то и дело пробегает нервная дрожь, как у некоторых стариков, чей костный мозг начинает размягчаться. Временами его лицо искажают едва уловимые гримасы, а голова, увенчанная серыми курчавыми волосами, похожими на овечью шерсть, начинает трястись, будто ее колеблет сквозняк.

Ато Жозеф выдавливает из себя улыбку и приветливо здоровается со мной:

— О! Добрый день, господин Монфрейд, а я думал, что вы в море. Значит, на этот раз вы не поплыли на своем судне?

— Стало быть, вы знали, что мое судно должно было вчера сняться с якоря? Поистине вы в курсе всех дел. Но, как видите, я не уехал. Может быть, вам известна причина задержки?

— Неужели я, по-вашему, могу о чем-то знать? Я ведь не друг губернатора, хотя обо мне ходит такая молва. Я всего лишь бедный старик, о котором все забывают, едва он становится никому не нужным.

— Несчастный!..

— Что вы сказали?

— Нет, ничего, мне вспомнился один человек, на которого вы похожи, но вы его не знаете. Прощайте, оставляю вас наедине с вашими мыслями.

— Что ж, желаю вам счастливого плавания, ведь вы сегодня вечером выходите в море.

— Благодарю.

Нет, этот старый Тартюф явно что-то знает. Должно быть, при его участии в недрах администрации что-то затевается.

* * *

Встречу своему клиенту я назначил на ночь с субботы на воскресенье, в Амбадо, расположенном в заливе Таджуры. Сегодня пятница. Задержка с отплытием нарушает мои планы и ставит под угрозу все предприятие. Не эту ли цель преследует администрация? Значит, власти узнали, где и когда я должен встретиться с клиентом?

Все возможно…

Два абиссинца, сделавшие заказ на поставки оружия, вероятно, являются агентами Ато Жозефа. Я видел их лишь один раз. Однако они поручили мне передать их товар именно Маки. Я знаю этого данакильца неплохо, и он проявил себя достаточно надежным человеком в других обстоятельствах, чтобы я мог положиться на него. Но, может быть, удар направлен одновременно и против него, ибо он впал в немилость у губернатора, как и присягнувший на верность посредник Салима Монти.

С самого утра я пытаюсь найти абиссинцев, но безуспешно. В итоге я обращаюсь к Ато Жозефу: как никак, он «консул Абиссинии».

Когда я завожу разговор о них, расслышать мой первый вопрос ему не позволяет внезапная глухота, к которой он прибегает в случае необходимости. Наконец, после моих разъяснений он заявляет, что в глаза не видел этих людей, Даже никогда не слышал о них…

Через четверть часа я сталкиваюсь со своими знакомцами в дверях греческого кабачка. Они распространяют вокруг себя запах арака[39], которым пропитаны эти грязные заведения, а нетвердая походка абиссинцев не оставляет у меня никаких сомнений относительно их состояния.

Один из них, в прошлом воспитанник католической миссии, знает французский.

— Так, значит, ты не наведывался к Ато Жозефу со дня своего приезда сюда, ты, являющийся католиком, как и он.

— Нет. Он не должен знать, что мы находимся здесь, иначе он что-нибудь заподозрит.

— Но я только что от него; я спросил у Жозефа, где вы, чтобы сообщить вам о возможной отсрочке.

— Напрасно… И что же он ответил?

— Конечно, он сказал, что не знает вас… В конце концов это не имеет значения, но боюсь, что я опоздаю на субботнюю встречу.

— Однако надо приплыть вовремя, потому что, если наши люди, которые должны сопровождать караван, не увидят вас, они уйдут, так как не чувствуют себя в безопасности у данакильцев. Сделайте все возможное, чтобы прибыть туда в условленный час.

Другой абиссинец, которому наш разговор переводит его приятель, кажется, не на шутку взволнован возможностью опоздания.

В пять часов вечера появляется Абди, он сообщает, что таможенное судно Измаила будет сопровождать нас и что отправление назначено на восемь часов.

Я сажусь на судно на рассвете, мне больше нечего делать на суше. Я пытаюсь немного вздремнуть в ожидании отплытия.

Таможенное судно стоит на якоре в пятидесяти метрах от нас, и на нем пока никого нет.

Около восьми часов я слышу чей-то голос, на таможенное судно поднимаются люди. Я зову своих матросов: пора выходить в море.

Один из них прибывает из города в последний момент: ему пришлось вернуться домой за табаком. Он говорит мне, что видел, как таможенный бригадир Тома садился на судно с багажом вместе с Измаилом.

Понятно, что в моем положении поневоле начинаешь усматривать в самых обыденных вещах недобрые предзнаменования. Надо всегда подавлять в себе эту склонность к преувеличениям, так как они могут привести к серьезным промахам.

К тому же присутствие Тома, возможно, объясняется тем, что у него появились дела в Обоке. Вероятно, его послали туда для проверки налогов, полученных резидентом, являющимся представителем таможни. Я успокаиваю себя этим предположением.

Измаил кричит нам:

— Приготовиться к отплытию!

Мы выходим ночью, воспользовавшись свежим южным ветром. В нескольких кабельтовых позади нас на фоне неба, усеянного звездами, вырисовывается большой черный треугольник — это парус таможенного судна.

Тома, должно быть, уже исторгнул из своего желудка прощальный ужин, данный ему коллегами по конторе, так как высокие волны, бегущие из Индийского океана, накатываются на нас и впереди и сбоку, создавая одновременно бортовую и килевую качку.

Мы входим на рейд Обока перед рассветом.

Когда небо начинает светлеть, я больше не вижу бригадира. Он, скорее всего, уплыл на лодке в резиденцию сразу после прибытия. Вероятно, он хочет остаться незамеченным; если бы один из моих матросов не забыл дома свой табак, я бы так и не узнал, что он тоже находится в Обоке.

В семь часов я отправляюсь к сержанту Шеве. Как и обычно, он встречает меня дружелюбно. Но, когда он беседует со мной, у него слегка смущенный вид. Даже если бы мне ничего не было известно, я догадался бы, что сегодня утром у стен воистину есть уши.

Я привез резиновую пробку для пресловутой холодильной установки, которой всегда чего-то не хватает для нормальной работы. Едва я открываю рот, чтобы сообщить об этом, как этот славный парень знаком велит мне замолчать и отводит меня к входной лестнице, где нас, конечно, труднее подслушать. Там я неожиданно спрашиваю его:

— Куда вы подевали Тома?

— Так, значит, вы его видели?

— Он довольно-таки внушительный мужчина, — говорю я, рассмеявшись. — Это что, государственная тайна?

— Он просил не распространяться о своем присутствии в Обоке. Но раз уж вы видели, как он сюда прибыл, тогда другое дело. — И, понизив голос, сержант добавляет: — Берегитесь! Физиономия этого бородатого капуцина не предвещает ничего хорошего. Хотя он и любит произносить речи в духе «Лиги прав человека», это вполне заурядный стукач. Сдается также, что «Джибути» послан в Рахейту вместе с несносным Шанелем, который, кажется, не состоит в числе ваших друзей. Если эти сведения могут быть для вас полезны…

— Вы получили их от Тома?

— Да, но он, однако, не уточнял, что это государственная тайна, как, впрочем, что тайна и его присутствие здесь.

— Я думаю даже, — говорю я, — что он не очень-то заботится о том, чтобы это осталось в секрете. К несчастью, задолго до него лошадей стали подковывать наоборот!

— Во всяком случае… — добавляет Шеве, не понимая, при чем тут лошади, — во всяком случае, я уверен, что Тома должен сесть на судно вместе с Измаилом, чтобы сопровождать вас до границы французских вод. Похоже, эта перспектива его не радует, ибо он находит фелюгу, принадлежащую администрации, весьма утлой посудиной. Тома боится, что его будет сильно рвать и что придется выложить перед всеми все самое сокровенное…

Выходя из резиденции, я сталкиваюсь с Измаилом, которого только что туда вызвали. Смущенный вид, с каким он здоровается со мной, вызывает у меня удивление. Я задаю ему вопрос, чтобы получше разглядеть этого человека:

— Куда ты везешь господина Тома?

— Не знаю. Он сел на судно вчера перед самым отплытием. Меня не предупредили об этом заранее. Ему сразу же стало плохо, и он все время промаялся в трюме. Меня только что вызвали сюда, наверное, для того, чтобы передать приказ об отплытии.

— Когда освободишься, сообщи мне, в каком часу мы отходим.

Вечером появляется матрос от Измаила и сообщает, что отправление назначено на завтрашнее утро. Вот тебе раз! Из-за этой задержки я не смогу улизнуть к заливу Таджуры, воспользовавшись темнотой.

Придется ожидать следующей ночи в открытом море, скрываясь за линией горизонта. Значит, если ветер к вечеру утихнет, я здорово задержусь и не поспею в Амбадо до воскресенья.

Решив ускорить события, я возвращаюсь в резиденцию. Там за стаканчиком неизменного «Перно» сидит Шеве, погруженный в чтение вырезанных из газет романов с продолжением, которые Тома выделил для него из своей походной библиотеки.

— Мне во что бы то ни стало надо уехать сегодня вечером, — говорю я, повысив голос, чтобы меня услышал незримый таможенный бригадир.

— Но эскорт должен дождаться рассвета.

— Весьма сожалею, но, имея обязательства перед людьми, которым платят за их службу, я не хочу, чтобы страдали мои дела, тем более что я уплатил таможенную пошлину, разрешающую мне вывоз товара. Поскольку наша администрация сочла возможным позволить мне путешествовать без документов, я не обязан соблюдать правила обычного судоходства.

— Все это меня не касается. Эскорт выйдет в море лишь завтра утром, это все, что я могу вам сказать. Поступайте, как хотите. Я не получал приказа удерживать вас здесь.

При этих словах он улыбается и жестами дает мне понять, что Тома опасается морской болезни. Это он решил отсрочить отплытие, чтобы переночевать на суше. Днем он чувствует себя бодрее.

— Тем хуже, я уезжаю. Если власти жаждут сопровождать меня, пусть следуют за мной!

Матрос Измаила, родственник одного из моих людей, появившись у меня на судне, умоляет отказаться от намерения сняться с якоря сегодня вечером. Мне так и не удается вытянуть из него сколько-нибудь убедительное объяснение этому весьма странному посредничеству. Я делаю вывод, что матроса подослал Измаил, который, как всегда, хочет провести ночь в Обоке, и я перестаю ломать над всем этим голову.

* * *

Солнце стоит уже низко над горизонтом. Я поспешно собираю матросов, пока не подул ветер.

За Рас-Биром поднимаются большие вихри желтой пыли. Это хамсин. Этот ветер является исключением в данное время года, когда над Индийским океаном еще хозяйничает северо-восточный муссон. Поэтому он обещает быть особенно жестоким. В море будет не слишком приятно, так как сильная зыбь, катящаяся с востока, столкнется с этим шквалистым ветром.

Скала, у подножия которой находятся развалины исправительной тюрьмы, уже скрылась в песчаном тумане. Через несколько минут ураган обрушится и на нас.

В тот момент, когда я сажусь в пирогу, Измаил выбегает на пляж и, насмерть перепуганный, осведомляется, не уезжаю ли я.

— А как же! Если хочешь последовать за мной, поторопись! — кричу я.

Я отталкиваюсь от берега, и мы исчезаем в облаке пыли, налетевшем на пляж.

Как только мы поднимаемся на судно, колючий ветер начинает свистеть в снастях.

Едва не ослепнув от песка, мы направляемся, подняв штормовой парус, к проходу в рифе.

Я беру курс в открытое море, как того требует маршрут, которым я должен якобы следовать.

Когда облака пыли рассеиваются, воздух становится более чистым и берег показывается из желтого тумана, я вижу таможенное судно, которое также снимается с якоря, чтобы устремиться за нами вслед.

Нас разделяет дистанция примерно в две мили. При таком «плотном» наблюдении за нашей фелюгой мне нечего и думать о том, чтобы повернуть к заливу Таджуры. Поэтому я держусь ближе к ветру, чтобы проплыть как можно меньше в том направлении, которое отдаляет меня от цели. Уже смеркается. Я надеюсь, что скоро станет достаточно темно, чтобы уйти, не простившись, с моим рассерженным спутником. Но по мере того как сгущаются сумерки, таможенное судно подходит все ближе, стараясь не терять нас из виду.

Теперь волнение на море очень сильное, так как нас больше не прикрывают скалы Рас-Бира, и, по мере того как мы удаляемся в открытое море, ветер крепчает.

Судно накрывает очередное песчаное облако. Мрак становится непроницаемым, но парус таможенного судна, по-прежнему с трудом различимый в темноте, неотступно следует за нами, как призрак.

Думая, что и меня можно заметить только благодаря парусу, я опускаю его и сразу поворачиваю румпель под прямым углом, подставляя корму под ветер. Я рассчитываю, что таможенное судно пройдет достаточно далеко от нас и не увидит нашей фелюги. Но, вероятно, мой маневр не ускользнул от внимания сопровождающих, потому что таможенное судно направляется в нашу сторону и тоже спускает парус. Оно проплывает под ветром на расстоянии слышимости. Я кричу им, что должен заштопать порвавшийся парус, и ставлю судно боком к ветру. Мой расчет таков: полагая, что мы по-прежнему плывем с попутным ветром, они сохранят этот курс и потеряют нас из виду. Ночью в такую погоду два судна, перестающие видеть один другого, уже больше не находят друг друга.

Но тут таможенники предпринимают странный маневр: наполовину подняв парус, чтобы набрать скорость, они плывут против ветра, дабы иметь перед нами преимущество, а затем, убрав парус опять, скользят по инерции, направив нос своего судна в борт нашей фелюги, которая переваливается с боку на бок, испытывая бортовую качку.

В такой ситуации я не способен управлять судном, они же, подгоняемые ветром и волнами, по-прежнему сохраняют приличную скорость.

Их судно в три раза крупнее, чем мое, и верхняя часть форштевня возвышается более чем на два метра над нашим планширем.

При столь сильной бортовой качке форштевень, который то взмывает вверх, то обрушивается вниз, подобный огромному топору, представляет для нас невероятную опасность. Через секунду этот призрак появляется из мрака в брызгах пены. Еще несколько мгновений — и он, нависнув над нами, уже грозит разбить мое судно вдребезги, как яичную скорлупу. Ему же подобное столкновение не принесет серьезных неприятностей, самое большее — он обдерет краску на передней части корпуса.

Я пытаюсь уйти с его дороги, подняв парус. Но фал был использован в других маневрах. Положение усугубляется паникой, охватившей мой экипаж: поднять парус невозможно.

Идущее на абордаж судно подплывает все ближе. Ему ничего не стоит изменить курс.

Я ору им что есть мочи, требуя повернуть вправо, а сам в это время пытаюсь попасть под ветер, чтобы набрать хоть какую-то скорость, но руль не действует. Кажется, что мое судно парализовала угрожающая ему опасность. Жуткое ощущение кошмара.

Несмотря на извергаемые мною проклятья и вопли всей моей команды, грозный форштевень по-прежнему нацелен на середину корпуса, словно он подчиняется чьей-то непреклонной воле.

Я чувствую приступ дикой ярости. Я бросаю румпель, которому эта посудина без паруса отказывается подчиниться, хватаю свой карабин и, как сумасшедший, стреляю по идущему на абордаж судну, расходуя всю обойму.

Столь неожиданный аргумент с нашей стороны приводит к тому, что там (может быть, и машинально) отвернули румпель.

Слава Богу! Еще секунда — и все было бы кончено!

Я вижу белый обтекаемый нос судна, который навис над нами, подброшенный волной вверх, затем эта огромная махина падает вниз, туда, где покачивается наше невзрачное суденышко. В какую-то долю секунды косая волна приподымает его и проталкивает вперед как раз в тот момент, когда таможенное судно делает резкий поворот вправо. Катастрофы удалось избежать. Удар форштевня приходится уже на корму фелюги: раздается треск дерева и вопль экипажа, подобный крику смертельно раненного корабля. Нас подхватывают волны, и внушительный силуэт таможенного судна скользит дальше.

В это мгновение я успеваю разглядеть Измаила, судорожно вцепившегося в румпель. Он оцепенел от страха.

На палубе нет больше ни души; все его люди попрятались. Я осыпаю его бранью. Если бы у меня остался хоть один патрон, я бы выстрелил в него почти в упор.

Измаил, похоже, приготовился к этому: он сидит в позе, очень смахивающей на позу приговоренного к смерти, который знает, что настал его последний час. Эта деталь потрясает меня, ибо в моменты крайнего нервного напряжения и опасности в памяти запечатлевается то, что в обычном состоянии ускользнуло бы от нашего внимания.

Передо мной был человек, получивший приказ совершить деяние, осознаваемое им как преступное, и слепо его выполнявший, не думая о тех трагических последствиях, которые повлечет за собой этот поступок. Ужаснувшись, он полагался теперь на Провидение…

Однако мы все еще держимся на плаву.

Я убеждаюсь, что только надстройка и задняя панель сорваны. Руль цел, а в подводной части корпуса нет никаких пробоин. Таможенное судно исчезло.

Наконец, мы поднимаем парус и, взяв курс зюйд, подгоняемые попутным ветром, устремляемся к месту назначенной встречи.

Нас окружают ночь и море.

На таможенном судне, решив, наверное, что мы пошли ко дну, отказались от погони.

И тут мне на память приходит толстяк Тома. Конечно, его не было на борту, так как он не успел сесть на судно. Скорее всего, он отдал распоряжения Измаилу, если только последний не получил их уже в Джибути… Все это выяснится позднее. Главное сейчас то, что мы не затонули.

По-прежнему дует северный ветер, а шторм усиливается. К девяти часам вечера я замечаю острова Муша, затем небольшой остров Маскали, где я вижу слабый огонек: очевидно, мой друг Лавинь читает Монтеня, сидя в своей хибаре.

Я меняю курс, повернув на запад, чтобы возвратиться в залив Таджуры. Но при таком курсе волны накатываются на нас сзади, чуть наискосок к борту, то есть ударяются в поврежденную часть судна. С каждым очередным валом вода в трюме прибывает. Все мои люди принимаются вычерпывать воду, чтобы удержать фелюгу на плаву. Наконец, к одиннадцати часам, они прекращают эту отчаянную работу, поскольку мы заходим в укрытие Рас-Дуана.

Я проплываю мимо города Таджура, который дает знать о себе несколькими огнями. Я не осмеливаюсь приблизиться к суше из-за скалистых мысов, кое-где вдающихся далеко в море: разглядеть их ночью невозможно. Но удаляться тоже опасно, так как я перестану различать пальмовую рощу, служащую ориентиром крохотного мыса Амбадо. За этим мысом расположена очень плохая якорная стоянка, куда я должен приплыть на встречу.

Для того чтобы добраться до этого места, по моим подсчетам, потребуется полтора часа. Маки должен установить фонарь на крыше своего дома, расположенного на берегу моря, но всецело полагаться на этот огонек нельзя, так как непредвиденные обстоятельства могут помешать Маки воспользоваться этим сигналом.

Примерно через три четверти часа после того, как мы проплыли мимо Таджуры, то есть не более чем в четырех милях к западу, внезапно появляется огонек. Конечно же фонарь находился между двух дюн, которые до сих пор заслоняли его от нас. Этой световой точки оказывается достаточно, чтобы меня ослепить и помешать определить местонахождение пальм. Удивительно, что нам удалось достичь Амбадо за столь короткий срок, это вызывает подозрения в том, что огонек на берегу всего лишь лесной костер. Я поджигаю паклю, пропитанную керосином, и в ответ огонек начинает раскачиваться сверху вниз. Сомнений больше не остается, это условный сигнал.

Я решительно поворачиваю к берегу, полагая, что нахожусь перед якорной стоянкой, но, не сделав и кабельтова, прямо по курсу вижу, как волны разбиваются на длинные фосфоресцирующие полосы.

Где же я нахожусь? Тщетно пытаюсь я высмотреть скалистый выступ, который должен располагаться справа: его нигде нет.

Фонарь по-прежнему раскачивается, и вспышка ружейного выстрела, вероятно, предупреждает нас о том, что мы плывем навстречу опасности. Я ложусь в дрейф и пытаюсь промерить глубину. Но до дна мы не достаем, несмотря на близость рифа. Стало быть, я нахожусь не в Амбадо.

Нельзя терять ни минуты. Мы делаем резкий поворот. Я велю Абди чуть славировать к открытому морю, однако не отплывая от берега слишком далеко, а когда он заметит два огонька на суше, зажечь фонарь, чтобы я получил возможность определить местонахождение нашего судна. Сам же я сажусь в лодку, чтобы выяснить на берегу, где мы находимся, захватив с собой двух человек.

Как только мы подходим к рифу, нас накрывает волна. Я кричу своим спутникам, чтобы они занялись пирогой, а сам плыву к берегу.

Я несколько раз задеваю ногами об острые камни.

Наконец в потоках пены меня выбрасывает на черную прибрежную гальку.

И сразу же я оказываюсь в кольце вооруженных данакильцев.

Маки тоже здесь. Он объясняет, что вынужден был увести мое судно сюда, несмотря на опасность сесть на мель, чтобы помешать мне добраться до Амбадо: «Джибути» провел там всю предыдущую ночь и уплыл на рассвете, а потом, когда опять стемнело, он бросил якорь возле Амбадо. Без сомнений, меня там ждут.

— Тебе повезло, что ты не смог приплыть вчера, я бы не успел помешать твоему прибытию, — говорит мне Маки.

— Но ведь встреча была назначена только на сегодняшний вечер.

— Нет, я сказал тебе: «лель-аль-сабти» (ночь субботы).

Действительно, у мусульман день начинается на заходе солнца, стало быть, по-нашему, это вечер пятницы, а для них ночь субботы.

— Потом уже я подумал, — добавляет Маки, — когда твое судно долго не появлялось, что ты не так меня понял и прибудешь сегодня вечером. Да хранит нас Аллах!.. Вероятно, нас предали и властям стало известно, что встреча назначена на вчерашний вечер… Но можешь ли ты выгрузить на берег свой товар? У меня есть люди.

— Нет, здесь на не защищенном от ветра берегу это невозможно.

— Что ж, тогда плыви скорей в море и приезжай завтра в Сагало, что в глубине залива. «Джибути» не рискнет туда сунуться, так как он находится в море уже три дня и горючее, скорее всего, у него на исходе.

Мне удается доплыть до судна благодаря фонарю, зажженному там в ответ на поданный мной условный сигнал. Остается четыре ночных часа. Но куда плыть, если меня ищут в заливе? Днем меня непременно заметят.

Нечего и думать о том, чтобы притаиться на якорной стоянке у побережья, населенного исса: сориентироваться ночью будет невозможно. А кроме того, есть риск, что меня там схватят, как зайца в норе. Самое разумное — покинуть залив и, если получится, подойти к острову Маскали до рассвета. Там меня будут искать в самую последнюю очередь, и при необходимости я смогу закопать свои ящики в песке. Если я все-таки попадусь, то объяснить, почему я нахожусь на Маскали, будет легче простого: на этом острове у меня есть дела.

Как назло, ветер стихает, и судно замирает в неподвижности. Беспомощный парус обвис вдоль мачты. Почти сразу же присмиревшее море позволяет, однако, воспользоваться мотором и передвигаться со скоростью всего три узла в час, но взяв курс прямо на остров. Я вновь обретаю уверенность. Уж на этот раз я не дамся им в руки.

Заря уже занимается, когда я огибаю косу острова Маскали. Отлив еще не начался, что позволяет мне проплыть над рифом. Я в безопасности. На плоском острове, на фоне позолоченного неба, ждущего появления солнца, уже вырисовывается мой домик.

Я глушу неутомимый моторчик, и мы прибегаем к помощи багра, ибо здесь так мелко, что мы едва не задеваем дно.

До меня доносится такой знакомый шум прибоя под коралловым полусводом, нависающим над морем.

Я у себя дома.

Вдоль естественного карниза мчится какая-то тень. Это Лавинь, направляющийся в мою сторону. Приблизившись, он кричит мне:

— Убирайтесь отсюда! Таможенное судно вместе с Тома на борту только что появилось в Обоке. Оно встало на якорь на другой стороне острова…

Не дослушав его, мы поспешно уплываем.

Но отлив продолжается, и я боюсь, что завязну на рифах, как муха в клею. Я снова включаю мотор. Таможенное судно находится слишком далеко, чтобы услышать его тарахтенье. Я вижу мачту, торчащую за островом. Только бы там все спали, ведь если я вижу их мачту, то они с таким же успехом могут заметить и мою.

Судно петляет в лабиринте подводных скал. Один из моих людей, стоя на носу фелюги и вглядываясь в дно, жестами руководит нашим движением.

Вдруг нас останавливает резкий удар, и я теряю равновесие. Судно напоролось на скалу.

Мы сразу же прыгаем в море. На камень сел один киль, и судно поворачивается на этой точке опоры, повинуясь нашим усилиям, однако с места не сдвигается.

Будь что будет — я решаюсь на крайнюю меру. Подул восточный ветер, и я поднимаю грот, перенеся весь груз к подветренному борту. Судно кренится набок, экипаж подталкивает его плечами, и оно соскакивает наконец со злополучного рифа, пленившего нас.

Мне предстоит преодолеть еще полмили над этими коварными скалами. Крен позволяет уменьшить осадку судна, но если оно теперь наскочит на риф, то уже не килем, а обшивкой, наиболее уязвимой своей частью. Я готов скорее погубить фелюгу, нежели доставить таможенникам удовольствие меня поймать.

Какая-то подводная скала выбивает руль из петель. Он волочится в воде за кормой, привязанный к судну тросом. Я продолжаю править уже с помощью весла.

Вода наконец темнеет, и вызывающий тревогу мадрепоровый хаос сменяется равномерной синевой больших глубин.

Я возвращаю фелюгу в вертикальное положение.

Абди прыгает в воду, и ему удается выловить руль во вспененной струе кильватера. Он опять занимает свое место в петлях.

После пережитых нами волнений я испытываю глубокое облегчение, и мы все наконец расслабляемся.

IX

Стычка в Дебелебе

Недолго я наслаждался покоем. Из-за дюн появился краешек белого треугольника. Таможенное судно снялось с якоря: нас заметили.

Дистанция между нами слишком велика, чтобы оттуда опознать мою фелюгу с определенностью, но я знаю, что их судно более быстроходно, чем наше. При самом благоприятном галсе — бакштаге — оно плывет на добрый узел быстрее. Через три часа, если я по-прежнему буду держать курс на мыс, расположенный на английской территории, нас догонят. Это будет банальный арест, постыдное для нас поражение. Мы даже не получим удовлетворения от борьбы, так как я не могу вступать в схватку с кораблем, плывущим под тем же флагом. Если бы это таможенное судно было английским или турецким, тогда другое дело. Следовательно, необходимо избежать встречи с ним любой ценой, вплоть до затопления фелюги.

При восточном ветре я могу направиться либо на юго-юго-восток, к английской границе, и в этом случае я буду плыть бакштаг, либо на запад, к заливу Таджура, и тогда мне будет благоприятствовать попутный ветер. При фордевинде таможенное судно лишится некоторых своих преимуществ, так как оно не сможет эффективно использовать свою бизань. Чтобы настигнуть меня, ему понадобится шесть или семь часов. И потом, я войду в течение, проникающее в залив, на полтора часа раньше его. Таким образом, избрав этот курс, я рассчитываю воспользоваться дополнительным запасом времени в четыре или пять часов, несмотря на то что этот маршрут заводит меня в тупик.

Итак, я устанавливаю на корме парус. В бинокль я вижу, что таможенное судно предпринимает вслед за мной тот же маневр. И впрямь начинается погоня.

Я думаю о входе в Губет-Караб[40] шириной всего 180 метров, доступный только в определенные часы по причине мощного течения, возникающего в приливы и отливы. Все зависит от того, позволит ли мне разница в скорости приплыть туда в наиболее благоприятное время. Я вычисляю, что у входа в залив надо быть в четыре вечера, опередив при этом таможенников на два часа. Таким образом, я буду довольно долго дразнить их, сохраняя преимущество в дистанции. Но я замечаю, что их парус увеличивается в размерах; они догоняют меня быстрее, чем я предполагал. Корпус моей фелюги сильно оброс ракушками, что и приводит к потере в скорости.

Чтобы поскорее отыскать нужное течение, я поворачиваю к побережью исса. Появляются внушительные скалы, черные стены с рядом выступающих в море мысов. Мне известны все стоянки, способные приютить небольшие суда за этими мысами, которые защищают их от восточного муссона и волн, устремляющихся в залив, как в воронку.

Мы плывем теперь в четырех или пяти кабельтовых от берега, представляющего собой отвесные утесы. Море нападает на скалы, яростно бурлит, а на восточных склонах каждого мыса высокие валы разлетаются снопами брызг, оставляя белые пенистые каскады между вулканическими глыбами. Все черно в этих горах, нигде не видно никаких жилищ, даже вдали. Эти огромные базальтовые плиты когда-то обрушились в море, которое, кажется, приходит в бешенство, наталкиваясь на эту невозмутимую преграду. Карликовые мимозы, Ощетинившиеся длинными колючками, похожие издали на сероватый пух, покрывают эти плато, насколько хватает взгляда, до самых отдаленных вершин. Иногда, у входа в ложбины, на обломках черных скал видны белые движущиеся точки. Это козьи стада. Пастухи, выходцы из племени исса, невидимы; они сливаются с вулканическими породами.

Пока мы плывем мимо череды спускающихся к берегу оврагов, с их крохотными черными или коричневыми песчаными пляжами, расстояние между нами и таможенным судном сокращается. Нас разделяет не более трех миль. Надо срочно принимать какое-то решение.

Впереди в нескольких милях, подобно гигантской змее, вытянулся мыс Дебелеба. За ним, на западе, находится просторная якорная стоянка с глубинами от семи до восьми метров. Может быть, мы успеем добраться до нее и, будучи невидимыми для таможенного судна, затопим фелюгу и укроемся в горах. Я рискую все потерять, однако честь будет спасена. Позднее я попытаюсь поднять свой груз с небольшой глубины.

Действовать надо быстро, так как при таком сильном ветре таможенное судно настигнет нас минут через двадцать.

На этом побережье, где обитают исса, единственным промыслом местных жителей является заготовка дров. Туземцы собирают древесину на небольших пляжах, у входа в овраги и продают ее матросам фелюг, которые доставляют этот товар в Перим, где дрова ценятся очень высоко. Но эти пустынные и недружелюбные горы являются французской колонией, поэтому французские власти претендуют на уплату пошлины за лес. Согласно действующему положению, иностранные фелюги обязаны причаливать в Джибути, чтобы уплатить пошлину в зависимости от тоннажа и получить разрешение на сбор дров на этих диких берегах. Само собой разумеется, что лишь немногие арабы тратят время и деньги, по своей воле приплывая в Джибути. Они знают, чего стоит береговое наблюдение, и доверяются быстроходности своих зарук. Таким образом, они прямиком направляются к местам погрузки и уплывают обратно, игнорируя распоряжения властей. Арабы умеют издали опознавать паруса различных таможенных судов, и этого им бывает достаточно, чтобы уклониться от неприятной встречи.

Огибая косу, я вижу в глубине стоянки заруку. Парус свернут на рее, поднятом до верхнего предела, иначе говоря, все готово к тому, чтобы срочно выйти в море. Эта подробность указывает на незаконный характер операций, которыми занято это судно.

Увидев нас, неизвестно откуда появившийся экипаж бросается в воду, чтобы вплавь добраться до своего судна.

Мои планы тотчас меняются. Я затоплю фелюгу лишь наполовину. Я принимаюсь судорожно сбрасывать балласт за борт, направив судно прямо на заруку. Отчаянно жестикулируя, мы кричим:

— Таможня! Таможня!

Такие вещи схватывают в одно мгновение. На заруке молниеносно поднимают малый якорь, с резким щелчком парус разворачивается, и, накренившись набок, судно быстро покидает стоянку. Вся операция занимает не более пяти минут и проходит незамеченной для таможенного судна, поскольку это место заслонено мысом, который мы обогнули.

Не обращая внимания на заруку, которая мчится полным ходом, выпрыгивая над высокими волнами, словно летающая рыба, мы бросаем за борт мачту, рей и парус. Течением и ветром их отнесет в глубь залива. Затем, ударив брусом по обшивке, я проделываю в ней отверстие, но на уровне ватерлинии, чтобы позднее можно было без труда заделать пробоину.

Команда, сгрудившись возле одного борта, создает крен, и вода устремляется в образовавшуюся брешь. Глубина здесь четыре-пять метров, и пока судно погружается, я бросаю якорь. Я не уверен, что фелюга достигнет дна, так как вода не проникнет в цинковые ящики с патронами, и это значительным образом уменьшит их тяжесть.

Вода уже достигает палубы, множество вещей плавает на поверхности, их сносит течением. Обилие непотопляемых предметов меня беспокоит. Далее происходит нечто ужасное: разбивается большой кувшин с маслом, и радужная пленка расплывается на поверхности. Если таможенное судно подойдет поближе, то это импровизированное кораблекрушение непременно обратит на себя внимание…

Будь что будет! Мы прыгаем в воду и плывем к скалам, расположенным позади пляжа, рассчитывая укрыться там.

И надо сказать вовремя. Ибо показывается парус таможенного судна.

Из воды торчат пока форштевень нашей фелюги и краешек кормовой надстройки. Заметить это издали невозможно, и таможенное судно, с удивлением обнаружив, что стоянка пуста, меняет галс и берет курс в открытое море, туда, куда направилась арабская зарука, вероятно, ее приняли за мою фелюгу, полагая, что я нарочно сменил парус, как только скрылся за мысом, чтобы ввести таможенников в заблуждение.

Наблюдая за всем этим сверху, мы не без удовольствия следим за гонкой, в которой участвуют эта отважная зарука, так удачно подменившая нашу фелюгу, и таможенное судно. Зарука обладает отличными ходовыми качествами, и мне с самого начала ясно, что победа будет за ней. На заруке тоже быстро убеждаются в своей способности уйти от преследования и без всяких опасений берут ближе к ветру, чтобы побыстрее покинуть залив. Я вижу, как зарука исчезает среди волн, она то задирает нос кверху, то падает вниз, вздымая снопы брызг. Таможенники идут за ней, но вскоре им приходится сменить парус, так как прежний слишком велик для того, чтобы лавировать в такую погоду. На пять-шесть минут их судно ложится в дрейф, повернувшись кормой к ветру, затем матросы поднимают штормовой парус, и погоня возобновляется. Таможенное судно выбивается из последних сил, поскольку, обладая более длинным корпусом, чем зарука, оно подвергается и более сильной килевой качке.

Оба судна уже далеко. Пора подумать о поднятии нашей фелюги со дна, так как мы не можем долго оставаться здесь, лишенные воды и продуктов, за исключением корзины с финиками, которая удержалась на плаву вместе с остальными вещами.

Мы вылавливаем наш такелаж, в беспорядке прибившийся к берегу. Повреждений нет, только парус разорван надвое, однако у нас есть запасной, который лежит в мешке на судне.

Оставив одного человека на склоне горы наблюдать за преследованием заруки, мы подбираем такелаж, вынесенный на песок прибоем. Вдруг наш часовой бегом спускается по склону, отчаянно жестикулируя. Я взбираюсь на скалу и вижу, что на таможенном судне предпринимают какой-то странный маневр. Поначалу мне кажется, что у них сломался рей. Первое мое побуждение — возрадоваться этой аварии, не представляющей для нас никакой опасности, и посмеяться над ней от души, но вскоре я понимаю, что у потерявшего управление судна в штормящем море есть лишь один шанс на спасение — укрыться в защищенном от ветра месте, но ближайшая стоянка уже занята нами.

И действительно, таможенники поднимают стаксель и, позабыв о преследовании, возвращаются назад, к нашей якорной стоянке.

Все кончено, фелюгу хорошо видно, мы похожи на потерпевших крушение, и, конечно, наше судно привлечет к себе внимание вновь прибывших, которым захочется узнать, что здесь произошло, поскольку такие события всегда вызывают любопытство у моряков.

Я велю поскорее оттащить такелаж за небольшой холм. Все мои люди раздеваются донага, чтобы слиться с почвой, а сам я вымазываюсь черноватой тиной, обнаруженной у входа в овраг, в мангровой рощице. К счастью, я догадался вынести на берег три карабина системы грас и патроны, не зная, чем нас встретят исса, пришедшие сюда для продажи древесины арабской заруке.

Я ставлю прицелы на дистанцию двести пятьдесят метров, чтобы вести стрельбу по укороченной траектории, так как не собираюсь стрелять в людей с таможенного судна. Два карабина я вручаю лучшим стрелкам, Абди и Мухаммеду Мусе, советуя целиться в воду. Третий карабин я беру себе для более прицельного огня, намереваясь напугать противника. Мы находимся на высоте пятьдесят метров, среди черных скал, поэтому разглядеть нас трудно.

Как я и предполагал, таможенники, думая, что стоянка пуста, направляются к ней, чтобы произвести починку. Надо их напугать, тем самым вынудив уйти в другое защищенное место, находящееся в пяти милях западнее по ветру.

Судно входит в бухту, на мачте сидит дозорный: они плохо знают стоянку. Это вызывает у меня беспокойство, так как у дозорного большой угол обзора, и корпус моей затопленной фелюги скорее всего будет замечен. До берега остается примерно одна миля. Я стреляю в сторону судна. Услыхав выстрел, мои люди производят залп почти одновременно, и три облачка черного порохового дыма расползаются вдоль коричневых камней, уносимые ветром.

Дозорный летит вниз, но он не падает, а прыгает в воду со страха.

Мы перезаряжаем ружья и стреляем еще раз. Несмотря на то что я предусмотрительно поставил прицелы на дистанцию 250 метров, пули ложатся почти вплотную к судну; я не учел высоты, на которой мы находимся, увеличивающей дальность стрельбы. Я велю прекратить огонь, опасаясь, что мы кого-нибудь заденем.

С таможенного судна нам отвечают резкие щелчки ружей системы лебель, но выпущенные в нашу сторону пули улетают неизвестно куда с пронзительным стоном, рикошетом отскакивая от базальтовых плит. Неужели эта проклятая посудина проявит упорство? Теперь во что бы то ни стало нельзя позволить им опознать мое судно, хотя бы и в затопленном состоянии, так как мою шутку расценят как вооруженное нападение на представителей власти при исполнении ими своих служебных обязанностей. А это в лучшем случае — каторга.

На борту таможенного судна есть один европеец, чья рыжая борода колышется над внушительным животом. Беспорядочные жесты человека выдают его крайнее волнение, а экипаж, не осмеливаясь поднять голову над планширем, отказывается выполнять какие-либо маневры. Я без труда узнаю Тома, единственного обладателя рыжей бороды в Джибути. Мне известно, что он похвалялся тем, что поймает меня, но я также знаю, что смелость Тома ограничивается стенами его рабочего кабинета. Однако он мог бы высадить на берег чернокожего аскера. С того места, где я нахожусь, я вижу этого грозного капитана, который уселся в бандоль[41], опустив свой зад в воду и втянув голову в плечи. Он пытается взбодрить своих людей, но те слушают его, никак не реагируя на его призывы, и остаются в том же положении.

К счастью, он никого не посылает на берег, а точнее, никто не соглашается взять на себя эту почетную миссию. Я вижу, как они поднимают привязанный к шесту белый платок и размахивают им, потом судно поворачивается другим бортом, чтобы встать под ветер.

Когда расстояние увеличивается до нескольких кабельтовых, бесстрашные таможенники начинают беспорядочную стрельбу в нашем направлении. Мои люди сокрушаются по поводу впустую растраченных противником столь дорогих патронов…

Счастливого плавания, мсье Тома! Завтра мы опять будем вести с вами беседу и вы расскажете о своих подвигах, сидя на террасе кофейни «Ригас».

Таможенное судно находится уже в трех милях от нас под ветром, а значит, можно не опасаться, что оно повернет назад, пока ветер не переменится.

Я испытываю сильное нервное возбуждение, так как в течение всего этого получаса ждал высадки туземца. Хотя я и не собирался причинять зло этому человеку, надо было во что бы то ни стало помешать ему приблизиться к берегу.

И теперь я испытываю полнейший упадок сил.

Однако необходимо как можно быстрее поднять фелюгу со дна. Она не затонула и сохраняет некоторый запас плавучести, поскольку видны форштевень и несколько досок кормовой надстройки. Сперва я пытаюсь вытащить судно, чтобы, дождавшись отлива, вычерпать из трюма воду, но очень скоро приходится от этого отказаться, так как сильная зыбь, проникающая в бухту, приводит к тому, что кормовая часть киля начинает задевать за дно, а это грозит непоправимой поломкой корпуса.

Видя мою растерянность, Абди сообщает мне, что ему удалось спасти часть риса в танике. Ему здорово достается от меня за столь неуместное в данной ситуации высказывание. Надо быть сомалийцем и вдобавок митганом[42], чтобы думать о еде, когда рискуешь потерять судно. Абди разражается хохотом.

— Но это же нужно для судна, чтобы заделать пробоину.

Он насыпает рис в мешок, изготовленный наскоро из куска парусины, и крепко перетягивает его канатом. Затем Абди ныряет в воду и затыкает этим мешком отверстие в корпусе.

Быстро разбухнув, рис — а его объем увеличивается в четыре раза — герметично закрывает пробоину, парусина до предела натягивается, раздуваясь двумя пузырями с внешней и внутренней стороны судна. Получилась прекрасная затычка. Но мы пока не можем опорожнить судно, поскольку планшири еще затоплены.

С лодки, вновь спущенной на воду, мы поднимаем наш груз, цепь, аварийный якорь и остаток балласта. Затем выливаем из бочки воду и привязываем к ней веревку, пропущенную под днищем судна. Когда мы принимаемся вытягивать веревку с другой стороны, бочка начинает погружаться, наконец целиком исчезает под водой и, давя снизу вверх на днище, приподнимает судно.

Вот уже показались планшири. Теперь остается только вычерпать воду. Через два часа фелюга снова покачивается на волнах.

Тем временем между черных камней, столь похожих на цвет их кожи, появляются невидимые исса. Некоторые пришли из очень отдаленных мест. С вершины горы они наблюдали за всеми перипетиями нашей стычки с таможенниками, которая показалась им настоящей битвой.

Их человек пятнадцать, все они вооружены пиками и небольшими щитами из гиппопотамовой кожи. Трое имеют при себе также ружья системы грас с медным ложевым кольцом, продающиеся с разрешения властей Джибути.

Они присаживаются на песке. Я направляюсь к ним, приняв естественный вид, точно не испытываю ничего, кроме удовольствия, от их визита. Я объясняю, что остановился у этой скалы лишь для того, чтобы предупредить арабскую заруку, покупающую у них древесину. Пришлось сделать несколько выстрелов по представителям властей, ибо я опасался, что они заметят подпольную торговлю дровами, которой промышляет местное племя. Поэтому я советую им не рассказывать об этой стычке в Джибути, иначе их могут оштрафовать на крупную сумму.

Поскольку я лишился своего провианта, они приносят мне барана, а я дарю им несколько патронов. Я уверен, что никто из них не поддастся искушению поведать об этой истории в Джибути.

* * *

Солнце уже садится за горизонт, но ветер не ослабевает, поэтому лучше всего дождаться наступления ночи, прежде чем покинуть залив. Тогда мой парус не увидят с таможенной судна, бросившего якорь в нескольких милях отсюда с подветренной стороны мыса.

Товар я должен доставить до рассвета, и мне хватит двух часов, чтобы доплыть до данакильского побережья, находящегося на другой стороне бухты.

Мои люди до сих пор никак не придут в себя после этого приключения и не скупятся на комментарии относительно того, как ловко мы надули таможенников. Они забавно пародируют бригадира Тома, грациозно восседавшего в глубине судна, и то и дело разражаются взрывами хохота.

Однако в море разыгрался сильный шторм, и наступила кромешная тьма из-за того, что небо затянуло тучами. Я управляю судном, лишенный всяких ориентиров. Ясно, что увидеть в такой темноте пальмовую рощу на берегу в Сагало будет абсолютно невозможно.

К счастью, скопление огромных озаряемых молниями грозовых туч над данакильскими горами позволяет мне разглядеть силуэт горы Гудда. Начинается сильнейший ливень, и, как всегда в таких случаях, ветер стихает. Это затишье не предвещает ничего хорошего. Я тотчас велю опустить рей, ожидая неизбежного порыва ветра. И действительно, на нас обрушивается шквал, несущийся с северо-запада, очень сильный, но кратковременный; он слабеет и переходит в устойчивый бриз.

Уменьшив парусность, я плыву в полнейшей темноте, пользуясь весьма сомнительной подсказкой компаса, который обезумел от сочетания килевой и бортовой качки. У меня нет никакого представления о том, какое расстояние отделяет мое судно от берега, и я со страхом жду появления в любую секунду буруна над прибрежным рифом прямо под носом фелюги.

Однако я продолжаю плыть, надеясь на просветление, которое позволит мне определить, где мы находимся. Устремив взгляд во тьму, я различаю светящуюся точку. Это не обман зрения, так как мои люди тоже ее заметили. В голову приходит мысль, что Маки установил фонарь на дюнах, указывающий на проход в рифах, к которому мне следует подойти. Но, может быть, это костер пастуха?.. Будь что будет — экспедиция должна завершиться этой ночью. Склоняясь к первому предположению, я смело беру курс на этот огонек; он принесет нам либо спасение, либо гибель, потому что, если это пастуший костер, мы разобьемся на подводных скалах.

Световая точка увеличивается в размерах, и неподвижность огонька заставляет меня довериться ему, ведь, будь это костер, он бы помигивал.

Я полагал, что до берега еще очень далеко, введенный в заблуждение слабым блеском огня, но вдруг увидел, как впереди, по ветру, море накатывается на камни, и фосфоресцирующая пена бурлит с тем зловещим гулом, который всегда заставляет моряка, плывущего в ночное время, содрогнуться от ужаса. Каким-то чудом мы вошли в проход между рифами. Я едва успеваю спустить парус и бросить якорь. Еще несколько секунд — и судно выбросило бы на берег. Если бы не прилив, мы потеряли бы здесь нашу фелюгу. Я бросаю лот, и выясняется, что глубина здесь не более двух метров. Через час судно сядет кормовой частью киля на дно и разобьется при таком сильном волнении.

Выйти на берег невозможно из-за чересчур яростного прибоя, накатывающегося на каменистый берег. Мои люди нагишом прыгают в воду и переносят ящики с боеприпасами на сушу. В костюме Адама судно покидаю и я. Здорово поранив ногу об острую ракушку, я пока не чувствую никакой боли: так бывает всегда, когда порежешься в воде.

Нас уже поджидает сын Маки с дюжиной вооруженных данакильцев. Я в двух словах рассказываю о нашей встрече с таможенным судном и советую ему быть начеку. Он показывает мне на высокие дюны, окаймляющие берег, наподобие крепостного вала, и произносит:

— Если им вздумается поглядеть, что там, за этими дюнами, мы сумеем избавить их от необходимости возвращаться в Джибути.

И он кивает в сторону двенадцати или пятнадцати карабинов системы маузер, приготовленных для сопровождения каравана.

Мне предлагают выпить молока и выкурить трубку… Но я тороплюсь и прошу его поскорее написать расписку в получении ящиков.

Пока он пишет при свете фонаря, я замечаю вокруг своих ног лужицу крови; на подошве ступни глубокий, длиной в пять сантиметров, порез. Наспех попрощавшись, я возвращаюсь на борт судна, и мы, прежде чем начнется отлив, покидаем эту опасную стоянку.

Чтобы вернуться сразу в Джибути, нам придется плыть против ветра, поэтому я предпочитаю сперва достичь Маскали, где мой бедный Лавинь, ставший свидетелем того, как началось преследование, должно быть, умирает от страха за нашу судьбу. Освободившейся от груза фелюге уже нечего бояться нежелательных встреч.

Островок Маскали появляется на рассвете. Наверное, Лавинь меня заметил, ибо я вижу, как по флагштоку над соломенной хижиной взбегает наш национальный флаг. Это означает, что все идет хорошо и что я могу без всяких опасений подойти к берегу.

Лавинь ждет нас на краю острова и глядит в бинокль. Он встречает меня с радостью. Все увиденное им накануне (и в последний момент то, как оба судна помчались друг за другом в глубь залива и скрылись за линией горизонта) повергло его в отчаяние. Он был уверен, что на этот раз мне пришел конец.

Он рассказывает, что перед самым рассветом приплыло таможенное судно с бригадиром Тома на борту. Очевидно, он поджидал меня здесь на тот случай, если я все же не пошел ко дну в результате предпринятого абордажа. Лавинь предположил, что при наличии тех серьезных повреждений, о которых сообщил ему Измаил, у меня остается только один выход — причалить к острову, чтобы спрятать на нем свой груз.

Что касается «Джибути», то это судно так и не побывало в Рахейте, о чем я догадывался. Толстый Тома с присущей ему хитростью сделал так, чтобы это ложное сообщение дошло до меня, дабы усыпить мою бдительность.

К вечеру в глубине залива показывается белая точка. Это может быть только таможенное судно, которое лавирует против восточного ветра. В Джибути оно доберется не раньше завтрашнего дня. Я же поплыву полный бакштаг, и на то, чтобы достичь порта, куда я намерен прибыть раньше его, у меня уйдет не более одного часа.

Как только опускаются сумерки, я поднимаю парус и вхожу на рейд Джибути в десять вечера, в тот момент, когда далекие горны возвещают о тушении костров в квартале туземцев.

Рано утром я направляюсь в прокуратуру подать жалобу о предпринятой попытке абордажа. После того как приплывает таможенное судно, судебный исполнитель по моей просьбе составляет протокол, неопровержимо свидетельствующий о том, что оно ударило своим форштевнем мою фелюгу.

Господин Лонг, прокурор Республики, и губернатор Дельтель находятся друг с другом в натянутых отношениях. Благодаря этому обстоятельству правосудие будет следовать своим путем и можно не опасаться, что мое дело вдруг прекратят.

Временно исполняющий обязанности губернатора продолжает политику в духе Паскаля, и очевидно не без выгоды для себя, поэтому он не слишком заинтересован в том, чтобы в Джибути было слишком много разговоров в верхах. Действуя через посредника, этот благоразумный чиновник советует мне забрать эту неуместную жалобу. Возможно, совет и не лишен здравого смысла, но я не хочу и слышать об этом. Таким образом, я подаю в суд, рассчитывая добиться справедливости, ибо я еще наивен и не лишен иллюзий. И дело передают в суд.

Разумеется, доказать, что у таможенного судна были преступные намерения, невозможно. Только накуду Измаила приговаривают за небрежное управление судном к штрафу и возмещению судебных издержек.

* * *

Через шестнадцать лет после описываемых событий я узнал правду о том подозрительном столкновении с таможенным судном.

Накуда Измаил по-прежнему служил в администрации. В 1929 году по приказу господина Шапон-Бессака его внезапно уволили за одно дело, к которому он не имел никакого отношения.

Губернатор выместил на бедняге досаду за собственную неспособность наказать одного из подчиненных, управляющего Данея, который, изложив ему свой взгляд на вещи, подал в отставку.

После двадцати лет рабского служения французским властям старый Измаил оказался вдруг в нищете. И вскоре слег, заболев туберкулезом.

Видя, что он умирает в столь бедственных условиях, я, несмотря на сохранившиеся у меня неприятные воспоминания, пришел к нему на помощь и по просьбе Измаила усыновил его десятилетнего сына. Кроме того, я обратился к господину Шапон-Бессаку с призывом оказать снисхождение своему старому слуге, оставшемуся без куска хлеба. Но мне даже не потрудились ответить.

За несколько дней до написания этих строк (я находился тогда проездом в Обоке) мне сообщили, что Измаил хочет встретиться со мной, и я отправился в его лачугу.

Там в темноте я увидел какого-то тощего призрака, распростертого на анкаребе, — это было все, что осталось от старого данакильца. Уходившая из него жизнь, казалось, сосредоточилась лишь в его подвижных больших глазах, лихорадочно блестевших. Возле умирающего находилась молодая еще женщина, покорная и молчаливая, мать его последних детей. Она приподняла этот костлявый торс. Глухой кашель сотряс его пустую грудь, и на губах Измаила выступила кровавая пена. Женщина без всякой брезгливости вытерла ее рукой. Было ли это следствием непонимания, что таким образом можно заразиться, или типичной мусульманской покорностью судьбе? Возможно, и тем, и другим.

Обессилев от этого приступа кашля и безвольно уронив голову себе на грудь, несчастный Измаил замер в неподвижности, с трудом переводя дыхание.

В наступившей тишине я услышал шум ветра. Прилетая из голубых просторов моря, он врывался в эту хижину, где поселилась смерть. Он свистел в соломенных перегородках, словно в корабельных снастях. Умирающий старик, должно быть, слышал эту музыку, которая напоминала ему о прожитой жизни. Он приподнял голову, глаза расширились, будто его взору предстало нечто доселе невиданное, и, ткнув своим тощим пальцем на восток, старик глухо произнес:

— Асиб. (Муссон).

Старый моряк сверялся с ветром, прежде чем отправиться в свое последнее плавание.

Нас было трое свидетелей этой сцены: Мухаммед Дини, Абдаллах Одени и я.

Измаил велел нам подойти поближе, чтобы мы могли его услышать, и прошептал:

— Я хотел увидеть тебя именно сегодня, так как в твой следующий приезд, возможно, будет уже слишком поздно. Бог всемогущ, он может простить, если этого пожелает… Я поверил злым людям и был наказан за то, что помогал им в их борьбе с правоверными… Я доверил тебе своего сына и, поскольку ты согласился заменить ему отца, ты должен знать правду: я хотел погубить твое судно той ночью, о которой ты не забыл. Мне пообещали заплатить 500 франков, если я справлюсь с этим заданием.

— Кто посулил тебе деньги?

— Абду, переводчик вали… Я давно раскаялся в своем подлом поступке и не хочу, чтобы мой сын ел хлеб предательства, крадя у тебя доброту, с какою ты к нему отнесся.

— Все это мне было известно, мой бедный Измаил, да успокоится твоя душа, ты не виновен. Ты выздоровеешь, и новый губернатор вернет тебе твою должность. Не теряй надежды, и, если Богу будет угодно, ты снова выйдешь в море.

— Ин-ша-Аллах! (Если пожелает Аллах!) — прошептал умирающий…

В тот же вечер, незадолго до того, как солнце скрылось за данакильскими горами, Измаил испустил дух.

X

Шпионы Ато Жозефа

Когда я выиграл процесс против таможенного судна, пытавшегося протаранить мою фелюгу, я наивно радовался этой моральной победе над губернатором. Я и представить не мог, какие тайные пружины будут приведены в действие, дабы проучить меня за строптивость.

Понятно, что я привык быть начеку, но на сей раз я имел дело с очень сильным противником, ибо власть губернатора колонии почти безгранична, а его действия никем не контролируются и могут стать предметом судебного разбирательства только в том случае, если он допустил сугубо административные проступки.

Оба плавания принесли мне неплохую прибыль. Я заказал в Льеже ружья и боеприпасы и вложил в это дело все свои накопления.

До войны в Льеже находились крупные фабрики по модернизации списанного вооружения различных европейских государств с целью его дальнейшего использования в африканских королевствах.

Каждая страна имеет свои предпочтения. Абиссиния обычно запрашивает карабины системы грас с тремя ложевыми кольцами. В Аравии предпочитают кавалерийские карабины с двумя ложевыми кольцами. Льежские заводы могли предложить оружие на любой, даже самый взыскательный вкус по исключительно низким ценам. Например, карабины системы грас, поставляемые в Джибути, стоили от двенадцати до пятнадцати франков.

Таким образом, эти прямые закупки сулили мне немалые барыши. Но джибутийский синдикат торговцев оружием не дремал.

Администрация сообщила мне, что партия оружия, прибывшая на мой адрес из Льежа, не может оставаться на хранении в таможне больше десяти дней. По истечении этого срока мне придется уплатить всю сумму таможенного налога, и, кроме того, если товар не будет отправлен немедленно, доставить его на перевалочный склад с непомерно высокой тарифной ставкой, исчисляемой в зависимости от времени хранения и достигающей к концу года 200 процентов от стоимости оружия.

Только государство способно пойти на такой грабеж и при этом требовать уважения к своим институтам.

Однако эти суровые санкции могли быть смягчены. Губернатор был вправе разрешить купцу поместить товар на свой личный склад под залог 25 тысяч франков. Тогда разрешалось оплачивать пошлину по мере реализации товара. У меня не было таких денег, поскольку все мои сбережения ушли на приобретение оружия. Впрочем, я не рассчитывал на то, что мне предоставят возможность воспользоваться этим складом. Я был на плохом счету.

Таможенная пошлина возрастала более чем на половину стоимости моего груза, и я не мог ее оплатить, прежде чем выручу деньги от продажи товара.

Мой друг Лавинь был, разумеется, в курсе моих забот. Я заметил, что с некоторых пор он приобрел забавный вид, вид человека, который не умеет что-либо держать в секрете, но при этом изо всех сил старается от вас что-то утаить.

Однажды утром Лавинь явился ко мне, сияя от удовольствия, с голубенькой бумажкой в руке: он запросил деньги по телеграфу, но ничего не сказал об этом, собираясь преподнести мне сюрприз. Его отец прислал только что требуемую сумму телеграфным переводом.

Я был до слез тронут душевным порывом этого славного человека, у него ничего не было, кроме этих скромных сбережений, с таким трудом накопленных, но он от чистого сердца отдал их мне, потому что я был другом его сына.

Благодаря его помощи я смог заплатить общую сумму таможенной пошлины. Но я не хотел помещать свое оружие на склад, чтобы не дать возможности казне присвоить часть стоимости товара путем удержания расходов, связанных с его хранением. Надо было непременно найти какой-нибудь пустынный остров, позволяющий сэкономить деньги. Все заботы по хранению моего оружия мог взять на себя, скажем, песок.

Осуществить эту операцию на острове Маскали или на одном из островов архипелага Муша было невозможно, так как они расположены чересчур близко к Джибути, и если бы мои действия были замечены, любая последующая поездка туда оказалась бы очень рискованной.

* * *

Итак, я решаю отправиться на разведку на один из островов в районе Зейлаха. Они находятся в английской зоне, а значит, и вне сферы наблюдения властей Джибути.

Чтобы не привлекать внимания, я плыву туда на пироге около полудня, то есть тогда, когда все жители Джибути удаляются на сиесту под сень веранд.

Я беру троих людей в качестве гребцов, танику пресной воды и корзину фиников. Прихватываю и лопаты.

Нам надо плыть на восток, однако в этот час дует весьма свежий ветер. Покинув пределы прибрежного рифа, пирога начинает подпрыгивать на волнах. Она проваливается в ложбинки между волнами, громко шлепая своим плоским днищем о поверхность моря и поднимая фонтаны брызг, которые хлещут наши обнаженные торсы. Время от времени громадные валы обрушиваются на нос лодки и мгновенно заливают хрупкую лодку. Я и еще один матрос без конца вычерпываем воду, тогда как двое других ритмично работают веслами и без конца что-то напевают, наклонив головы. Гребцов окатывают потоки бурлящей пены. Я предусмотрительно смазал свое тело маслом, чтобы смягчить последствия непрекращающегося душа. Несмотря на это, через четыре часа меня пробирает сильный озноб, а голову до боли сдавливает, будто стальным обручем. У туземцев же настолько задубевшая, прямо-таки водонепроницаемая кожа, что они могут находиться в воде целыми днями, не испытывая никаких болезненных ощущений.

Наконец, к пяти часам вечера, на острове Саад-ад-Дин мы находим защищенное от сильной зыби место. Из-за густых зарослей показывается белый купол старой гробницы.

Наше изнурительное плавание подошло к концу вовремя, ибо я совсем выбился из сил. Каким же хилым я кажусь в сравнении с этими сомалийцами, такими же бодрыми, как и в момент отплытия.

Пирога со всего разгона выкатывает на песок и застывает, словно дохлая рыба.

Тысячи чаек с криками кружатся в воздухе, и стайки крабов цвета желтой серы бросаются врассыпную на влажном песке, где волны, отступая, оставляют полоску лазурной бахромы. Мы выжимаем наши мокрые тряпки, заменявшие нам одежду, и я растягиваюсь на девственно чистом песке, наслаждаясь пронизывающим тело могучим жаром солнца.

В нашем распоряжении еще один светлый час, которым надо воспользоваться, чтобы осмотреть остров и убедиться, что здесь нет ни одного рыбака. Затем мы приступаем к поискам места, пригодного для склада.

Встав на гробницу шейха, я обозреваю весь остров: никаких лодок не видно на его берегах.

Этот остров достаточно большой, в диаметре он имеет около двух километров. Он лежит на огромном изумрудном ковре рифа, зеленая скатерть которого протянулась в сторону открытого моря до полоски пены, отметившей подступы к нему. Вдали такое синее еще совсем недавно море приобретает теперь фиолетовый оттенок, так как солнце село за горизонт в пурпурном тумане.

Остров весь песчаный, он окаймлен широкими белыми дюнами. В центре его растет кустарник со светлой листвой, чередующийся с красновато-коричневыми, с золотым отливом, солеросами, на которых как бы успокаивается ветер, дующий с моря. Какое-то мгновение он поигрывает сухими ветками и, напоенный легким запахом этих чахлых зарослей, вновь устремляется в однообразные морские просторы.

На некоторых, более высоких дюнах орлы свили себе гнезда, напоминающие кучки древесной трухи. Во многих из них лежат большие зеленые яйца, усеянные коричневыми точками. При нашем приближении чета орлов взмывает вверх, оглашая воздух пронзительными криками, и кружится в небе, пока мы ищем, чем украсить наш ужин. Я нахожу некоторое количество достаточно свежих яиц, вполне пригодных для этой цели. Эти нетронутые гнезда свидетельствуют о том, что в настоящее время остров не посещают рыбаки. Поэтому можно, не опасаясь, вырыть здесь ямы, куда будет спрятан позднее наш товар.

С подветренной стороны острова я обнаруживаю проход в рифе, через который мое судно может без труда пристать к берегу в часы прилива. Я велю вырыть тайники в ближайших дюнах. Это займет довольно много времени, зато, когда я приплыву сюда на фелюге, мы сможем максимально сократить наше пребывание на острове. Мы уходим, уничтожая за собой следы на песке. Это позволит нам узнать, не появлялся ли здесь кто-нибудь чужой за время нашего отсутствия.

Мы плывем обратно уже за полночь. На сей раз ветер нам благоприятствует, и набедренная повязка, прикрепленная к веслу, заменяет парус.

Ветер теперь заметно ослабел, и успокоившееся море тяжело колышется под звездами.

Приближаясь к Джибути, с его мигающими огоньками на горизонте, мы встречаем арабских рыбаков, которые направляются к банкам в открытом море для ночной ловли. Они одни плывут в сумерках на своих пирогах. Прибыв на место, они забрасывают удочки. Иногда им приходится ждать не один час, прежде чем они извлекут из воды свои снасти. Поэтому, растянувшись на дне своих узких лодок и устремив взгляд в усыпанное звездами небо, рыбаки поют песни, чтобы не уснуть.

В тихие ночи в открытом море я не раз слышал эти арабские песнопения, странные печальные речитативы. Безмолвный ночной ветер уносил их вдаль. Кажется, что, подобно призракам, таинственные голоса поднимаются из глубин моря. Временами они стихают, и тогда другие голоса, очень далекие, вторят им, как эхо…

Мы быстро скользим мимо пирог, безвольно покачивающихся на воде, словно бревна. Услышав плеск наших весел, со дна лодки поднимается чья-то тень. Мы обмениваемся приветствиями. Но вот лодка остается далеко позади, и мы растворяемся во мраке.

Я прибываю в Джибути задолго до рассвета. Мое отсутствие прошло незамеченным, и, как только открываются конторы, я велю отнести ящики с оружием на таможенную пристань.

Я с удивлением вижу, как ко мне подходит с таинственным видом один из двоих абиссинцев, которому я продал несколько патронов во время нашей поездки в Дебелебу. Я не сомневаюсь, что он шпион, однако не показываю вида. Проходя мимо, он шепотом, как заговорщик, назначает мне встречу в городе. Явившись туда в назначенный час, я нахожу его сообщника.

По его словам, у них имеется двадцать ящиков патронов, которые надо перевезти на данакильское? побережье возле Таджуры.

— Но почему ты не купил эти патроны у меня? — спрашиваю я. — Я ведь располагаю кое-каким товаром.

— Мы не знали, где ты находишься, и, поскольку у нас очень мало времени, мы приобрели их у синдиката.

— Получили ли вы разрешение от Ато Жозефа на отправку боеприпасов данакильцам?

— Нет, иначе нам не пришлось бы обращаться к тебе.

— Что ж, у меня нет желания рисковать ради такой скромной прибыли. К тому же я тороплюсь.

— Но мы тебе хорошо заплатим. Сколько ты хочешь?

— Пятьдесят фунтов стерлингов, и ни пиастром меньше.

— Ладно, согласен. А когда ты сможешь приплыть в Таджуру?

— Нет, не в Таджуру, а в Рас-Дуан, через три дня, то есть в воскресенье вечером. Но сначала заплати мне.

— Сейчас у нас больше нет денег, но, поскольку наш товар будет находиться на твоем судне, ты ничем не рискуешь. Мы сядем на фелюгу вместе с тобой, и, когда прибудем на место, наши покупатели дадут нам деньги, прежде чем на берег будет выгружен хотя бы один патрон.

Все это пахнет обманом, но я делаю вид, что поверил в их слова.

После полудня на пристань привозят двадцать ящиков. Я сразу же замечаю, что боеприпасы поступили со складов таможенной бригады, а не синдиката.

Смысл их затеи прост: они полагают, что, клюнув на эти двадцать ящиков, я окажусь в ловушке и меня схватят вместе со всем моим товаром. В самом деле, это был бы весьма радикальный способ положить конец моим приключениям, так как вслед за этим последовало бы еще и наложение ареста на судно, штраф, равный стоимости груза, тюремное заключение и т. д.

Вечером я сталкиваюсь на площади Менелика с господином Фрогелем, начальником таможни. Я окликаю его, и он, остановившись рядом со мной, спрашивает:

— Стало быть, вы снова плывете с грузом оружия?

— А что делать? Не оставлять же его на таможне.

— Все это плохо кончится. Повадился кувшин по воду ходить…

— Благодарю вас за то, о чем вы не осмеливаетесь сказать прямо, но не беспокойтесь, кувшин примет меры предосторожности, отправляясь за водой.

Конечно, этот славный малый питает отвращение к провокационным методам работы низкопробных полицейских ищеек, которыми не гнушается господин губернатор, но Фрогель не волен им воспротивиться, его долг — хранить молчание.

Я выхожу в море вечером вместе с двумя моими пассажирами-абиссинцами, и по прибытии в Обок начальник поста сообщает мне, что получил телеграмму из Джибути, разрешающую пропустить меня дальше. Большего мне и не надо. Отчалив от берега, я с удивлением отмечаю, что патрульный катер сперва следует за мной, а затем, проплыв несколько километров, поворачивает назад. Такая обходительность, к которой я не привык, укрепляет меня в моих предположениях относительно подозрительной роли абиссинцев. Я беру курс в открытое море, чтобы скрыться за горизонтом, прежде чем мы повернем к острову Саад-ад-Дин. На море довольно сильное волнение, и оба абиссинца, изнуренные морской болезнью, перестали реагировать на происходящее. Покинув зону видимости, я беру курс на остров, куда рассчитываю приплыть ночью. Я совершенно спокоен в отношении патрульного катера «Джибути». Я уверен, что он будет ждать меня в Рас-Дуане, никому и в голову не приходит, что в этот момент я плыву к английским водам.

На закате вхожу в проход в рифе, ведущий к берегу Саад-ад-Дина. Прилив еще только начинается, поэтому подойти к нему вплотную пока нельзя. Мы петляем между скал, прибегнув к помощи багра.

Здесь, под прикрытием острова, царит штиль, морская болезнь проходит, и абиссинцы вылезают из трюма. Они таращат глаза, с изумлением обнаруживая, что находятся вблизи низкого берега вместо того, чтобы подплыть к подножию горы в Рас-Дуане. Я объясняю им, что мы случайно наткнулись на риф и надо разгрузить судно, чтобы сойти с подводного камня, но что через несколько часов мы опять тронемся в путь и доберемся до места встречи в назначенное время.

Игнорируя их бестактные вопросы, я велю перетащить на сушу и зарыть в песок весь мой товар, включая те двадцать ящиков с патронами, которые господин губернатор выделил в качестве приманки для меня.

Закончив эту нелегкую работу, я выгружаю также двух абиссинцев, говоря, что им следует размять ноги, и велю сопровождать их своему матросу Адену, которому даю ружье, но без патронов, во избежание несчастного случая. Надеюсь, что одного вида оружия будет достаточно. Аден имеет приказ составить моим пассажирам компанию и, если какое-нибудь судно подойдет к острову в мое отсутствие, погрузить их, при необходимости даже прибегнув к силе, на хури, выйти в открытое море и дождаться нас.

Наступила ночь. Стараясь не шуметь, я поднимаю парус, и тотчас раздаются крики абиссинцев, но я не обращаю на них внимания и, подгоняемый свежим попутным ветром, плыву к Рас-Дуану. И тут я вспоминаю, что не оставил на острове ни воды, ни провианта, но это не страшно: я вернусь завтра утром. Мне не терпится узнать, точно ли эти два негра являются агентами господина губернатора. Если, как я и предполагаю, мне подстроили ловушку, это обстоятельство поможет мне обрести уверенность, прежде чем я подвергну предателей наказанию, которого они заслужили.

Мне везет: дует довольно сильный ветер, он позволяет мне добраться до Таджуры, плывя наискосок через залив, менее чем за три часа. Уже десять вечера. На фоне усеянного звездами неба высокая гряда гор Мабла вырисовывается черным силуэтом. По мере приближения к ним ветер ослабевает. Я боюсь попасть в штиль. В полночь до Рас-Дуана остается, наверное, около двух миль, так как в бинокль я различаю белое пятно возле скалы, которое указывает плывущим в ночи морякам на наличие там якорной стоянки.

Ветер утих. Парус безвольно обвис. Надо, чтобы меня увидели, тогда из-за черной стены, находящейся прямо передо мной, выйдет патрульный катер, который наверняка там прячется. Я велю разжечь муфу. Ее огонек обязательно привлечет к себе внимание. Проходит полчаса — этот срок кажется мне бесконечностью, — и я наконец слышу вдали тарахтенье мотора.

Показывается какой-то темный силуэт, и через несколько секунд «Джибути» с его вытянутым корпусом проплывает в двадцати метрах от кормы нашего судна. Нас окликают по-арабски, так как на катере еще не уверены, мы ли это. Я называю себя. Сидящий за румпелем сомалийский капитан Одоа тотчас кричит своему механику: «Стоп!» Но тут подает голос какой-то европеец.

— Ради всего святого, не останавливайте мотор! Всем остальным внимание!

Пока я вижу только одного Одоа на корме. «Все остальные» прячутся где-то в трюме. Они опасаются выстрелов.

Катер маневрирует довольно неуклюже. Кажется, весь его экипаж сильно нервничает. Видя, что им не удается причалить к нам, я бросаю на борт катера канат и кричу:

— Держите конец!

Бухта падает на головы людей, предусмотрительно укрывшихся в глубине судна.

Мой поступок придает всем храбрости, на палубе появляется кто-то толстый и рыжеволосый, а матросы с обоих судов приступают к швартовке. Я узнаю бригадира Тома с его пышной бородой и выпирающим брюшком.

— Вперед, отважный мсье Тома, на абордаж! — кричу я ему. — Вы забыли о баграх, чтобы обеспечить задержание. Ну, прошу вас, заходите в гости. Вы, конечно, ищете меня?

— Что вы здесь делаете? — осведомляется он не слишком уверенным тоном.

— Как видите, возвращаюсь из Аравии, плыву по морю, а точнее, жду, когда с гор подует ветер.

В катере находятся с дюжину сомалийских вооруженных солдат. Они неуклюже карабкаются ко мне на борт, как и подобает солдатам, увешанным ружьями с примкнутыми к стволу штыками. Каким-то чудом им удается не поранить друг друга. Я проявляю милосердие и помогаю перелезть на нашу фелюгу самым неповоротливым.

Когда заканчивается этот мучительный штурм, собравшись с духом, к нам шагает и Тома. Я замечаю, как дрожат его ноги в широких панталонах. Он говорит, стараясь выглядеть уверенно:

— Я должен осмотреть ваше судно. Ну, Саид, что ты ждешь?

Саид — таможенный капрал, араб по национальности — вместе с четырьмя аскерами, держащими в руках фонари, начинает досмотр.

— Вы же прекрасно видите, что у меня ничего нет.

— Я не утверждаю, что это не так, но я должен осмотреть.

Тома облегченно вздыхает, понимая, что затея провалилась, и не потому, что его волнует моя судьба, дело совсем в другом: мирная развязка устраняет всякую опасность для его жизни.

Я как-то рассказывал, общаясь с туземцами, что всегда держу в трюме своей фелюги ящик с динамитом, чтобы в случае чего ее взорвать. И динамит действительно у меня припасен, но использую я его для глушения рыбы в местах скопления больших косяков. Эту историю передали Тома, который, должно быть, принял ее за чистую монету. Поэтому он так волновался, ступая на палубу судна, которое в любую минуту могло взлететь на воздух вместе с ним. Вот почему, поднявшись на борт фелюги, он поспешил ретироваться на самый край кормы, чтобы обезопасить свою драгоценную персону.

Пока капрал Саид производит досмотр, заглядывая даже в кофемолку в поисках несуществующих ящиков с оружием, я болтаю с Тома и предлагаю ему сигареты.

— Мы плыли мимо, — говорит он. — Я заметил вас случайно благодаря огоньку, загоревшемуся недавно. Мы ведь очень внимательны, от нас ничто не ускользает.

— А!.. — подхватываю я, улыбаясь. — Но мне кажется, что ваши солдаты побывали на берегу, у них почему-то мокрые штаны, если не ошибаюсь, это вода? Вероятно, они так спешили, когда садились на катер.

— Гм… да… Я действительно велел прочесать некоторые участки побережья… А ваши пассажиры, — продолжает он, — они разве не с вами?

— Клянусь, нет. Пассажиры, знаете ли, имеют обыкновение высаживаться. Оба абиссинца, которые были у меня на борту — вы, верно, говорите о них, — увидев в море арабскую заруку, пересели на нее вместе со своими ящиками. Двадцать ящиков с патронами, как вам известно…

— Странно… — произносит Тома. — Куда же они поплыли?

— Право, я не спрашивал их об этом. Но предполагаю, что они направились в Мелелеху, что возле итальянской границы, так как абиссинцы могут доставлять товар лишь в Абиссинию, тем более они сказали мне, что работают на Ато Жозефа…

— Ха! Оригинально!..

— Что вы говорите, господин Тома?

— О, ничего!.. Я говорю: вам повезло.

— Значит, вы находите это оригинальным? Что поделаешь, я ведь ненавижу банальности.

Теперь Тома не терпится поскорее убраться восвояси. Он намерен задержать шпионов, в вероломстве которых не сомневается: вместо того чтобы завлечь меня в ловушку, столь искусно подстроенную, они забрали приманку, предназначавшуюся для меня, и скрылись.

«Джибути» уплывает на север. Шутка удалась. Славный Тома убежден, что верные люди Ато Жозефа — а, возможно, и сам Ато Жозеф — надули губернатора. Преисполненный служебного рвения, этот доблестный бригадир устремился в погоню за очередной воображаемой жертвой. На этот раз он может не опасаться динамита, способного нарушить его покой и вызвать дрожь у него в коленках.

* * *

Вчера закат был красным, а теперь, на рассвете, из-за горизонта появляются небольшие скопления серых, как заячьи животы, облаков. Они поднимаются в небо, тогда как на море царит полный штиль. Все предвещает на сегодня порывистый ветер. Если «Джибути» плывет через Баб-эль-Мандебский пролив, такой ласковый в эту прекрасную обманчивую погоду, то, едва подует ветер, как судно окажется запертым в Красном море. Таким образом, я избавился от катера на несколько дней.

Но, пока не наступило ненастье, надо плыть к Саад-ад-Дину. С плоскогорий подул ветер, и я пользуюсь этим, чтобы отправиться в путь.

Мы спускаем весла на воду и набираем скорость, уподобившись древним галерам.

Солнце встает над горизонтом, с открытого моря повеял легкий ветерок. Бриз дует точно с востока и усиливается по мере того, как солнце поднимается все выше.

Обогнув косу полуострова Джибути, можно взять курс зюйд и идти полный бакштаг. Через два часа показывается Саад-ад-Дин.

Справа по борту, между нами и сушей, я замечаю хури, кажется, дрейфующую, человек в ней размахивает тряпкой, пытаясь привлечь к себе наше внимание. Я не намерен сворачивать с маршрута и задерживаться ради того, чтобы снабдить водой или табаком какого-нибудь рыбака, но Авад, отличающийся острым зрением, говорит, что это наша хури, которую мы оставили вчера на острове.

Мы подплываем к лодке при попутном ветре. Это и впрямь наша хури, в ней сидит Аден.

— Куда ты дел абиссинцев?! — кричу я ему издали.

Я не слышу ответа, слова уносит ветер, но он показывает мне на свою руку, перевязанную тряпкой. Он ранен, его набедренная повязка вся в крови. Поднявшись на борт, он рассказывает, что после нашего отплытия один из двух абиссинцев вытащил револьвер, спрятанный у него за поясом. Угрожая оружием, они отняли у него ружье и приказали доставить их на сушу. К счастью, он предусмотрительно оставил лодку довольно далеко от берега, опасаясь отлива. Сделав вид, что он принимает предложение, а точнее, подчиняется приказу, Аден пустился вплавь за пирогой. Забравшись в нее, он стал удаляться от острова, но абиссинцы открыли огонь, надеясь заставить его вернуться назад. Одна из пуль угодила ему в правое предплечье. Тогда он лег на дно пироги, и течением его отнесло от берега, а когда подул ветер, лодка отошла еще дальше. Вскоре он заметил парус нашей фелюги.

Первое мое желание — как можно скорее добраться до Саад-ад-Дина и отправить на тот свет этих мерзавцев. Но, пока мы плыли к хури, нас отнесло так далеко, что теперь придется идти против ветра, меняя галсы, чтобы наверстать упущенное. Ничего, оба шпиона получат по заслугам. Этот револьверный выстрел им дорого обойдется.

Рука Адена не сломана. Пуля, по счастью, прошла между лучевой и локтевой костями. Но сухожилия порваны. Он потерял много крови и испытывает сильнейшую боль. Я надеюсь на чистый морской воздух, который позволит избежать заражения. Я делаю ему компресс из морской воды с добавлением настойки йода. Затем Аден ложится под покрывало и затихает, стойко перенося страдания.

Ветер свежеет, наконец устанавливается и его направление — юго-восточное. Через несколько минут он обрушивается на нас со всей своей яростью. Море вздыбливается, высокие волны катятся со стороны открытого моря. Вот и наступило ненастье. Поскольку идти под парусом больше нельзя, а штормового стакселя у меня нет, я прихожу к выводу, что разумнее всего отказаться от намерения доплыть до Саад-ад-Дина: при таком ветре рисковать не стоит. Приходится отступить.

Укрытие можно найти за рифами Моидубис, но они расположены слишком близко к Джибути. А мне лучше не показываться в этих местах, поскольку мое присутствие там будет нелегко объяснить, ведь я должен возвращаться, плывя как бы из Аравии.

Таким образом, лучше всего вернуться в Джибути и переждать шторм, тем более что Аден нуждается в срочной медицинской помощи. Пусть абиссинцы немного помучаются от жажды на острове. Так им и надо!

Мое прибытие, кажется, вызывает переполох среди чиновников. Комиссар полиции Белло, разумеется, посвященный во все тайны, является ко мне лично с тростью под мышкой, желая убедиться, что это невероятное возвращение в самом деле состоялось.

Белло — полный человек, говорящий с легким овернским акцентом, на его лице навсегда застыла самодовольная улыбка.

Он заглядывает в мою лодку, стоящую у причала, и видит какой-то непонятный сверток, образуемый телом лежащего Адена.

— Кто этот спящий человек?.. Эй, там! Вставай же! — кричит он, тыкая в него своей тростью.

Раненый вскрикивает от боли: Белло задел его простреленную руку.

— О, да он ранен!

— Совершенно верно, в результате несчастного случая, когда чистил револьвер… Я собираюсь отправить его в больницу.

— Не беспокойтесь… Аскеры, отведите этого человека в полицию!

— Но, мсье, сперва надо оказать помощь раненому. Своими полицейскими делами вы займетесь после, — говорю я.

— Э! — ухмыляется комиссар. — Не сомневайтесь, его там вылечат.

И он уходит, потирая ладони.

Я возмущен до глубины души; я понимаю, в каком серьезном положении оказался.

Мне подстроили западню, в которую, как они полагали, я должен был попасть. Меня ждали в полной боевой готовности. Я же возвращаюсь назад с раненым человеком на борту, а катер, которому было поручено меня задержать и доставить в качестве пленного, куда-то исчез. Логично предположить, что между мной и таможенниками завязалась схватка и что я каким-то образом перебил или пустил ко дну представителей власти, которым было поручено меня арестовать.

Дело очень серьезное. Поэтому следует незамедлительная реакция: на пристани появляется отряд туземных гвардейцев под предводительством адъютанта, и мое судно берется под охрану вооруженными солдатами. Жандарм отводит меня в полицейский участок.

Там я вижу сидящего за столом, покрытым зеленым сукном, Белло с сияющей физиономией и взъерошенными усами. Он энергично потирает руки.

— Ах! Ах! Мсье де Монфрейд! Сейчас вы мне расскажете о том, что же с вами стряслось.

— Я полагаю, мсье, это вам следует объяснить мне подоплеку той неприятной истории, которая со мной приключилась, и раскрыть причины этой дурной шутки. Ну да ладно. Вы, наверное, хотите знать, что стало с господином Тома и его катером?

И я рассказываю ему о своей ночной встрече. Затем перечисляю опасности, которым подвергается катер, столь не приспособленный к плаванию в шторм, если он рискнет войти в Красное море. Я, конечно, осознаю, какие серьезные последствия может иметь подобное кораблекрушение, ибо тогда будут позволительны любые подозрения, особенно в том случае, если никто не вернется назад, чтобы рассказать правду об этом происшествии.

На лице Белло появляется недоверчивая улыбка, которая меня удручает.

Когда у представителя власти есть подозрения, он непременно хочет получить им подтверждение. Если обвиняемый защищается и затрудняет достижение этой цели, тогда можно ожидать чего угодно.

Хорошо быть невиновным, но, как сказал кто-то однажды, нельзя злоупотреблять своей невиновностью.

В этот момент раздается телефонный звонок. Белло снимает трубку.

— Алло! Алло! Да, это я, господин губернатор… Он здесь… Ах! ах! Хорошо, хорошо… Но я подумал, что так будет лучше…

Ясно, что на Белло льется поток брани. О чем же идет речь?

— Да, да, господин губернатор… Понял, господин губернатор. Я немедленно выхожу, господин губернатор.

Положив трубку, он говорит:

— Итак, значит… Гм!.. Мне только что позвонили: катер находится в Обоке. Мы ведь очень беспокоились, поэтому я и спросил у вас, не знаете ли вы случайно что-нибудь об этом.

— Да, но вы собирались засадить меня в тюрьму, и ваше усердие, которое вы относите на счет вполне понятного беспокойства, чересчур смахивает на непростительную оплошность. Поскольку вы, похоже, согласны с тем, что цель оправдывает средства, надо иметь такт не настаивать тогда, когда эти средства не приносят желанного успеха, иначе вы рискуете проговориться о тех вещах, о которых господин губернатор предпочитает помалкивать.

Я покидаю расплывающегося в улыбке комиссара (сейчас он отправится на головомойку к своему патрону) и уже свободным человеком поспешно возвращаюсь к пристани.

Внушительная охрана, посланная туда Белло, удалена. Теперь властям хотелось бы замять инцидент, из-за оплошности получивший огласку: о нем говорит весь Джибути.

Ато Жозеф где-то скрывается. Должно быть, губернатор от души поблагодарил его за удачный подбор подчиненных, который обошелся колонии в двадцать ящиков с патронами и причинил немало хлопот. Все убеждены — а именно в этом я и пытался всех убедить, — что оба стукача, прельщенные возможностью завладеть боеприпасами, попросту удрали. Известно, что для абиссинцев патроны являются таким вожделенным товаром, что они вполне могли забыть о своих почетных обязанностях.

Однако я должен во что бы то ни стало отправиться на Саад-ад-Дин и заняться своими делами. Надо только дождаться некоторого улучшения погоды. На закате ветер стихает.

Обладая правом выхода в море без документов в том случае, если речь идет о поездке на остров Маскали, где находится мой дом, я отплываю с наступлением ночи.

Ветер переменился на восточный, благодаря чему я могу рассчитывать добраться до Саад-ад-Дина, не меняя галса. Но хотя ветер и сопутствует нашему плаванию, в море сохраняется сильная зыбь, поднятая вчерашней бурей, и волны катятся нам навстречу, что существенно замедляет нашу скорость.

Солнце уже встает над горизонтом, когда до острова еще остается более пяти миль. Вдали виднеется парус, присутствие судна после прошедшей накануне бури в этих широтах меня слегка удивляет. Это, без сомнений, фелюга из Зейлы, которая плывет в сторону Адена.

Погода, кажется, меняется к лучшему. Морской бриз стихает окончательно, и поднимается береговой ветер.

Приблизившись к Саад-ад-Дину, я пытаюсь разглядеть на нем человеческие фигуры. Но никого не видно. Очевидно, оба оставленных мною там абиссинца при нашем приближении где-то спрятались.

Мы осторожно сходим на берег, с опаской поглядывая на дюны, за которыми может притаиться стрелок. Я посылаю по два человека с каждого фланга, велев обойти эти дюны с тыла. Им дан приказ стрелять в абиссинцев, если они при первом же требовании не поднимут руки вверх. Как бы они не ранили еще кого-нибудь из моих людей, воспользовавшись этим проклятым револьвером!

Пересекая пляж, я замечаю, что песок всюду перерыт; забыв об опасности, я бросаюсь к тому месту, где находятся тайники.

Они вскрыты и опустошены…

Бесполезно продолжать поиски. Птички улетели, и тот парусник, который я вижу там, у линии горизонта, наверняка увозит мой товар.

Меня провели, а я-то полагал, что перехитрил их.

Что теперь делать? Бросаться в погоню за судном, уже имеющим преимущество в три мили и, возможно, обладающим лучшими мореходными качествами, чем наше, смешно и глупо.

Поразмыслив, я прихожу к заключению, что если на заруке действительно находятся мои боеприпасы, то она может плыть только к берегам Аравии. На любом другом побережье, французском или английском, высаживаться абиссинцам нельзя. Значит, судно плывет на восток.

В данную минуту оно, вероятно, оказалось в зоне штиля, тогда как мы, находясь ближе к континенту, пока еще во власти берегового ветра. Если я воспользуюсь этим, чтобы продвинуться на север, то через несколько часов, когда вновь подует северо-восточный муссон, я получу преимущество перед ними в том смысле, что окажусь дальше, чем они на ветре.

Береговой ветер держится до восьми часов утра. Должно быть, теперь я нахожусь в выгодном положении, чтобы начать погоню, и я жду появления муссона.

Вскоре он дает о себе знать и проносится над морем, которое мгновенно покрывается барашками. Я поднимаю все паруса и беру курс зюйд-ост.

На заруке заметили мой маневр, и мои намерения им теперь ясны. Но их судно не может спасаться бегством, идя полный бакштаг, потому что берег после Зейлы отклоняется в сторону. Таким образом, они вынуждены держать как можно ближе к ветру. Я настигаю их достаточно быстро, и в полдень дистанция, разделяющая оба судна, не превышает мили. Я вижу, что имею дело с арабской зарукой, обладающей достаточно большим водоизмещением. Она оснащена мощными парусами, характерными для зараникских контрабандистов, и, похоже, отличается прекрасными ходовыми качествами. Если бы у меня не было преимущества в ветре, она бы давно оторвалась от преследования.

Как жаль, что я не прихватил с собой подвесной мотор!..

До судна уже не более полумили. Но тут я вижу, что зарука на какое-то время встает под ветер, чтобы набрать скорость. Она явно пытается лишить меня моего единственного преимущества, прибегая к обманным маневрам. Когда там сочтут, что я не в состоянии перерезать им путь, судно опять вернется к крутому бейдевинду, чтобы вынудить меня продолжать преследование этим курсом в надежде уйти от погони. У них есть все шансы на то, чтобы этот расчет оправдался, однако на заруке не учли наличие рифа Фель, который, как я полагаю, скоро возникнет у них на пути.

И в самом деле, он появляется прямо по курсу в виде тонкой белой полоски, протянувшейся у линии горизонта.

Что же предпримут на заруке? Обогнут риф с севера или с юга? Чтобы пройти с южной стороны, придется повернуть другим бортом, что означает потерю времени; я могу их тогда настигнуть.

Если они поплывут на север, то возникнет нужда в перемене галса, но зарука вынуждена будет идти крутой бейдевинд. Они принимают последний вариант. Увидев это, я поворачиваю вправо, чтобы перерезать им путь. Но я допускаю ошибку, определяя направление движения, а скорее всего, проклятые контрабандисты на какое-то мгновение изменяют свой курс, ринувшись прямиком на ветер и используя для этого силу инерции судна. Я упускаю заруку всего на какие-то полкабельтова, и вот я уже в ее кильватере. На это они и рассчитывали. Таким образом, я вынужден также взять ближе к ветру, максимально натянув шкот.

Оба судна медленно продвигаются вперед, плывя под предельно острым углом к ветру. Можно подумать, что команды их покинули. Все попрятались кто куда, опасаясь перестрелки. Их накуда сидит за румпелем, защищенный двумя мешками дурра, уложенными на корме. Я же, распластавшись на палубе, выглядываю из-за рулонов парусины; румпель я держу у себя над головой. Меня осеняет такая мысль: а что, если перебить фал заруки выстрелами из ружья, лишив ее мощного паруса? Но для этого нужно проявить чудеса меткой стрельбы, на которую я не способен, учитывая, что суда находятся в движении. Это приведет только к тому, что завяжется перестрелка, в ходе которой оба судна, предоставленные воле парусов, разобьются на подводных скалах.

Однако я все больше отклоняюсь от линии курса, которым плывет преследуемое судно, это объясняется тем, что моя фелюга легкая, а у заруки достаточно балласта в виде моего товара. Она без труда обогнет риф, я же буду вынужден сменить галс, после чего их судно получит такое большое преимущество, что можно будет проститься с ним окончательно.

Трудно описать охватившие меня досаду и ярость, когда я вижу, как ускользает от меня, казалось бы, такая близкая добыча.

Будь на моем месте японец, он вспорол бы себе живот… И вдруг образ самурая, выпускающего себе кишки, подсказал мне более практичную мысль, ибо я подумал о натянувшемся раздутом брюхе паруса, столь уверенно опирающегося на ветер.

Какие неожиданные зигзаги выписывает подчас наша судьба!.. Удар ножом по этой парусине — и ветер, силу которого она обращает себе на пользу, возобновит свой равнодушный бег, оставив корабль напротив рифов без своей поддержки.

У меня есть тяжелое ружье системы грас, переделанное в охотничий карабин 12-го калибра. Это очень мощное оружие. Я заряжаю гильзу с порохом и вкладываю в ствол стальную цепочку, которую носит на своем поясе юнга, цепляя к ней корабельные ключи.

Я поворачиваюсь к ветру кормой, чтобы подойти к противнику с подветренной стороны. Когда дистанция сокращается до пятидесяти метров, я стреляю, целясь в брюхо паруса. Ружье не взорвалось, однако отдача такова, что я валюсь с ног. Во время полета цепочка развернулась и порвала парус наискосок. Ветер довершает все остальное, и парус разрывается на две половины.

Подобно птице с подбитым крылом, корабль сразу же теряет скорость и ложится в дрейф. Накуда пытается сменить галс, но команда, охваченная ужасом, отказывается выполнить маневр. Тогда он направляет судно в проход в рифе, открывшийся прямо перед ним, и проплывает еще довольно большое расстояние, прежде чем сесть на мель.

Я плыву за ним вдогонку без особого риска для себя, так как у моей фелюги осадка гораздо меньше, чем у заруки, и забрасываю малый якорь на ее корму.

Мы достаем все имеющееся у нас оружие, но на заруке, похоже, и не думают оказывать нам сопротивление. Когда киль судна касается дна, экипажем овладевает паника. Каждый думает теперь только о себе.

Зарука села на камни и хрупкие мадрепоры. Сейчас прилив, и это тоже весьма кстати. Зыбь образует буруны на черной линии мертвых кораллов, которые торчат из потоков пены, подобно причудливым поломанным каркасам кораблей, внутри же рифа вода спокойная.

Зарукой управляют арабы из Кауки, зараникские контрабандисты, торгующие табаком и курсирующие между Зейлой и турецкими владениями в Аравии.

Накуда узнает меня: он видел меня в Джибути. Я же никак не могу вспомнить его имя. Теперь, убедившись, что от нас не уйти, он принимается уверять меня в чистоте своих помыслов: он-де не знал, что это оружие принадлежит вовсе не двум людям, обнаруженным на острове. Заметив мою фелюгу, он подумал, что это таможенное судно из Джибути, тем более что во время преследования я поднял французский флаг. Якобы по этой причине он и пытался от меня уйти.

Я пресекаю его болтовню, сейчас не время для пустых разговоров. Надо действовать.

Успокоившись, все арабы присоединяются к моим людям, которые помогают им сняться с мели и перетаскивают ящики ко мне на борт.

Я нахожу обоих моих абиссинцев связанными: с владельцами столь дорогого груза обошлись весьма забавным образом.

Зарука наполнилась водой, киль, однако, не сломался. Спереди, между шпангоутами, открылась течь. Боковая обшивка лишь продавлена. Все это можно быстро починить.

Пока арабы, распевая песни, дабы взбодрить себя, вычерпывают из трюма воду, накуда присаживается на корточки рядом со мной, юнга приносит чай, и он рассказывает мне о событиях, происшедших накануне.

Он приплыл вчера, по его словам, чтобы укрыться от шквального ветра у острова Саад-ад-Дин. Там он увидел двух людей, которые подавали сигналы о помощи. Сойдя на берег, он узнал от них, что они спрятали оружие на острове и хотят срочно достать его из тайников, ибо опасаются, что судно, которое должно вернуться за ними, задержано в Джибути. Не теряя времени и не пытаясь вникнуть в эту неправдоподобную историю, они погрузили оружие на заруку.

Едва судно вышло в море, как абиссинцы захотели повернуть в Джибути. Но накуда смекнул, что это не принесет ничего хорошего, кроме хлопот. И тогда он попросту связал абиссинцев, которые не желали угомониться. В связанном состоянии они так сильно напоминали двух красивых рабов, что накуда решил, что все как-то уладится, если и дальше содержать их в таком качестве.

Именно в этот момент мое судно начало погоню…

Мои бывшие пассажиры, до сих пор опутанные веревками, задаются вопросом, какую участь я для них уготовил. Они хранят полнейшее молчание — присмиревшие животные у входа в бойню. Впрочем, это не представители племени амара, а настоящие абиссинцы, уроженцы страны Шоа, из тех, кто выдает себя за потомков королевы Саба. Это галла, а точнее, уаламос, народность, предназначение которой рабство. Таким образом, нет никаких препятствий для того, чтобы продать их в качестве рабов.

Сейчас, когда они раздеты почти догола, видно, насколько это красивые люди, и накуда, кажется, их высоко ценит. Я не могу избрать для них лучшего наказания, чем отправить их в рабство на побережье. Это избавит меня от необходимости наказывать их самому с той жестокостью, которая вызовет угрызения совести, но без которой, однако, никак не обойтись, если хочешь, чтобы другим было неповадно поступить с тобой таким же подлым образом.

О происшествии конечно же станет известно в Джибути, и господин Дельтель будет тем более уязвлен в лучших своих чувствах, что окажется в смешном положении.

— Что ты думаешь об этих людях? — спрашиваю я у накуды.

— Боже мой! Они великолепны! — отвечает он, и я чувствую, что ему жаль расставаться со своими пленниками.

— Что ж, — говорю я великодушным тоном, — если они тебе нравятся, возьми их. Я дарю их тебе, но будь начеку с тем, кто говорит по-французски, ибо он умеет еще и писать. Вели развязать их. Я хочу задать им несколько вопросов.

В прошлом воспитанник святых отцов, абиссинец принимает лицемерно униженный вид. Он просит у меня прощения, падает на колени и умоляет доставить его в Джибути. Он-де подчинялся приказам Ато Жозефа, «который ослепил его, пообещав вознаграждение», «Господь покарает его» и т. д.

— Довольно! — обрываю я излияния абиссинца. — Ты предал меня, и уже во второй раз! А кроме того, и это более серьезно, ты попытался убить одного из моих людей, припрятав револьвер. Тебе ведь известен закон твоей страны: око за око.

Он ползает у моих ног.

— Клянусь вам, что стрелял не я. Это он взял револьвер, — говорит абиссинец, показывая на своего товарища, который не понимает по-французски.

Я окликаю его, но выясняется, что он не говорит и по-арабски. Тогда я обращаюсь к нему на языке галла, повторив вопрос: действительно ли стрелял он?

— Да, — отвечает он хмуро. — Он вложил револьвер в мою руку, стрелял я. Кажется, я промахнулся. Тем хуже.

Этот человек остался дикарем. Он знает, что, когда вступаешь в схватку, всегда есть победитель и побежденный. Сейчас победили его, и потому он смиряется с неизбежным финалом.

Он с презрением глядит на своего товарища, все еще ползающего на коленях и норовящего поцеловать мне ноги.

Меня охватывает непреодолимое отвращение, я бью его ногой в лицо, и он падает в трюм.

— Встань же, только гадюки ползают, — говорю я.

Опасаясь, что я попорчу «подарок», накуда вступается за абиссинца:

— Оставь его, это назарянин, считающий, что нет ничего зазорного в том, чтобы обманывать Аллаха в молитвах, и не гнушается ложью. Почему же ты ждешь от него честного отношения к своим собратьям?

— Да, но не боишься ли ты, что он, зная грамоту, сбежит и причинит тебе зло?

— О! Этого я не боюсь, как только он окажется там… Словом, все будет так, как угодно Аллаху.

Я не понимаю, что он хочет сказать. Позднее мне станет известно обо всем, и я расскажу об этой истории в свое время.

Абиссинец поднялся на ноги и глядит на меня снизу вверх из трюма недобрым взглядом, лицо его окровавлено, из носа течет кровь.

— Я дарю тебе жизнь, — говорю я, — потому что этот араб согласен взять тебя в качестве раба. Следуй предначертанным тебе путем, но я тебе не советую появляться в Джибути, ведь что бы ты ни рассказал там, тебя обвинят в краже патронов, которые были тебе доверены. Ты будешь гнить в тюрьме, где атмосфера не способствует тем, кто, как и ты, слишком много знает. С людьми там нередко случаются колики, и они отправляются в страну умолкнувших навеки.

Затем, обращаясь к накуде, я добавляю:

— Возьми также двадцать ящиков патронов, принадлежащих этим людям. Я тебе их дарю, но при условии, что ты не продашь рослого абиссинца, не говорящего по-французски. Ты лишь доставишь его к шейху Иссе и скажешь, что абиссинец служит мне. Пусть он оставит его у себя, я заберу его позже.

Я чувствую симпатию к этому отважному и гордому дикарю. Наверняка он послушался своего товарища, не зная толком, о чем идет речь. Он полагал, что участвует всего лишь в военной хитрости, которая, впрочем, позволительна. Поскольку он не трус, я не могу относиться к нему как к обычному доносчику.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я его, велев подойти поближе.

— Маконен, — отвечает он со свирепым выражением лица.

— Что ж, Маконен, теперь ты отправишься по другую сторону моря. Так надо. Тебя отведут к моему другу, который окажет тебе хороший прием. Ты скажешь, что твой хозяин Абд-эль-Хаи, и я скоро приеду за тобой, когда придет время. Позднее ты получишь свободу.

Он глядит на меня своими большими черными глазами, в которых красноватая земля горных плато как бы оставила свой ностальгический отблеск. Его суровое лицо озаряет подобие доверчивой улыбки. Естественным жестом взяв мою руку, он целует ее с обеих сторон ладони, будто я и в самом деле его хозяин.

В тот момент, когда я пишу эти воспоминания в моем уединенном жилище в Харэре, он по-прежнему состоит у меня на службе…

Тем временем погрузка заруки подходит к концу. Солнце садится, и мы вместе плывем к берегам Аравии.

Подаренные мной двадцать ящиков с патронами — залог того, что накуда не свернет в Джибути. Это для меня что-то вроде страховки.

Ночью я теряю из виду его парус и направляюсь к островам Совоба, где рассчитываю припрятать свое оружие. На сей раз уже не беспокоясь ни о чем.

XI

Июль 1914-го

На несколько месяцев правительство, кажется, забыло о моем существовании. Большего от него и не требовалось, хотя я по-прежнему действовал с осторожностью.

Я продавал оружие и патроны и вполне удачно справлялся с этой задачей, но вскоре само это ремесло заметно усложнилось. Покупателей стало меньше. Под предлогом оказания помощи дружественным племенам Англия не скупилась на поставки в Аравию ружей системы лимитфорд.

Синдикат торговцев оружием в Джибути теперь во всем шел мне навстречу, создавая благоприятные условия. Настали нелегкие времена… Я совершил несколько плаваний с условием отчисления половины прибыли синдикату, который стремился как можно быстрее сбыть свой запас оружия.

Июль 1914 года. Политический барометр склоняется к буре.

* * *

Салим Монти, крупный арабский торговец, всегда пользующийся расположением губернатора, пытается разузнать у меня, не соглашусь ли я работать вместе с ним.

Синдикат предоставляет мне двести ящиков с патронами в кредит, я должен уплатить лишь таможенную пошлину за них перед отплытием. Салим Монти говорит, что купит эту партию в том случае, если я доставлю боеприпасы в Рас-эль-Ара на аравийском побережье, милях в двадцати к востоку от Перима. Его брат Хасан Монти сядет на мое судно и, прибыв на место назначения, даст мне расписку в получении оружия, на основании которой Салим рассчитается со мной в Джибути.

В подобных сделках оплата производится обычно заранее, но на этот раз я могу не беспокоиться, поскольку имею дело со столь известными коммерсантами.

Как обычно, патрульный катер сопровождает меня до Обока. Там сержант Шеве, все еще исполняющий обязанности резидента, сообщает мне о том, что получил только что телеграмму об объявлении мобилизации. На дворе 25 июля 1914 года.

Я прошу Шеве связаться по телеграфу с Дельтелем и запросить, должен ли я продолжать путешествие. Я предпочел бы возвратиться в Джибути со своим грузом и дождаться новостей.

Дельтель отвечает, что боеприпасы, покинувшие Джибути, могут быть возвращены назад только при условии полной оплаты пошлины на ввоз. Таким образом, это неслыханное требование вынуждает меня продолжить плавание. Можно было бы и не применять этого закона ввиду политических изменений, но власти, вероятно, надеялись на то, что я поспешу навстречу собственной гибели. Впрочем, мобилизация не означает войны. Пока это событие смахивает на инцидент в Агадире. Может быть, все еще уладится.

Вечером того же дня я выхожу в море.

Утром в поле зрения появляется Рас-эль-Ара. В это время года якорная стоянка хорошо защищена от сильнейшего северо-западного ветра, обрушивающегося на Красное море. Господствующее направление ветров еще не сместилось к западу, когда они дуют параллельно берегу и позднее сливаются с мощным муссоном, царящим в Индийском океане. Проносясь над этим участком полуострова, раскаленным от солнца, ветер превращается в знойный самум, увлекающий за собой тучи песка.

Очень крутой, покрытый галькой пляж круто обрывается в море. Судно может опереться на него форштевнем, не рискуя сесть на мель. Я велю отнести якорь на сушу, чтобы не испытывать постоянного беспокойства, так как глубины здесь огромные.

Сегодня после восхода солнца ветер обретает необыкновенную мощь, и все побережье исчезает в облаках пыли. Его порывы взметают в воздух прибрежную гальку, и она, долетая даже до судна, градом сыплется на палубу. Обрывки растительности и клочья чахлой травы, проносясь мимо, цепляются за корабельные снасти, которые издают неумолкающий свист.

Безлюдность берега, где нас должны уже ждать, в такую погоду меня не удивляет.

Несмотря на шквальный ветер, Хасан намерен отправиться в соседнюю деревню за новостями; она расположена всего лишь в часе ходьбы, говорит он. Зная, что означает в устах туземца такое утверждение, я делаю вывод, что он прошагает не менее четырех-пяти часов и вряд ли вернется до наступления темноты. Хасан берет с собой несколько фиников, бурдюк с водой и исчезает в песчаном тумане.

После завтрака, устав от завывания ветра в рангоуте, я принимаю решение размять ноги на берегу, несмотря на колючий ветер. С кончика бушприта я спрыгиваю на камни. За мной следует Абди. Я велю отпустить трос, чтобы судно отошло подальше от суши.

На всякий случай я прихватил ружье системы грас и шесть патронов: может быть — это, правда, маловероятно, — нам попадется газель. На мне лишь набедренная повязка; я люблю, когда голую кожу грубо ласкает ветер.

Преодолев крутой склон берега, покрытый галькой и как бы защищающий континент от моря, мы видим перед собой теряющуюся в красноватом тумане равнину, поросшую серым кустарником. На ее опушке я замечаю строение кубической формы, выбеленное той очень чистой известкой, которую арабы приготовляют путем обжига морских улиток. Белизна ее столь ослепительна, что кажется, будто в ней отражается небо, и купола гробниц сияют в полдень, словно шары света, залитые таким же ярким светом.

Гробница ничем не отличается от многих других: куб с гранью длиной четыре метра, с приподнятыми углами, увенчанный куполом, имеющим форму большого яйца, острым концом обращенного к небу. В противоположной стене оборудована ниша, с наружной стороны она образует выступ, напоминающий спину человека, который, ссутулясь, бредет против ветра.

Таинственный сумрак, царящий внутри этого небольшого святилища, куда внешние звуки проникают приглушенными, резко контрастирует с ослепительным солнечным светом и яростным ветром.

Пальмовая циновка покрывает пол, а под темным сводом расположен прямоугольник из белого гравия, окаймленный рядом камней, — в этом месте погребен шейх. В углу стоит глиняная курильница, заполненная остывшими углями.

Крохотные свертки, перевязанные выцветшими тряпками, все покрытые одинаковым слоем пыли, вложены в углубления в стенах. Это подношения: горсть фимиама, пучок благовонных трав, щепоть риса.

Подобные гробницы, возвышающиеся тут и там на этих пустынных берегах, являются убежищем для странствующего вдали от людей путешественника. Совершив молитву или прочтя «Фатиху» в честь шейха, он ложится на циновку и спит безмятежным сном рядом с останками незнакомого мертвеца, который защищает его, подобно тому, как он уже много веков подряд покровительствовал тем, кому доводилось проходить здесь, между пустыней и морем.

Среди этих густых зарослей, овеваемых жгучим ветром, который свистит в колючках, среди завихрений песка, уносящихся в открытое море, одинокие усыпальницы, когда входишь в них, как бы обволакивают вас умиротворяющим покоем.

Внутри каменных стен вы чувствуете себя вдали от дикой и враждебной природы. В тишине храма вас охватывают возвышенные думы, словно вы во власти покровительствующей вам таинственной силы.

Курильница с давно потухшими угольками, запыленные подношения, втиснутые в щели между камней, скромные вещицы, свидетельствующие о набожности одиноких и беззащитных путников, — все это становится здесь таким же трогательным, как и наивная вера бедуина, который возносит молитвы Богу, затерявшись среди бескрайних пустынь…

Абди выводит меня из этого мечтательного состояния и показывает на группу из пяти человек, появившуюся в тумане и идущую вдоль моря. Четверо из них вооружены и одеты в некое подобие военной формы. Это арабы из турецкой охраны.

Наша фелюга теперь едва различима в вихрях пыли; кажется, она медленно удаляется от суши. Очевидно, заметив этот отряд, Ахмед Муса отпустил канат на всю длину, чтобы отплыть как можно дальше.

Оказавшись на одной линии с кораблем, люди останавливаются и начинают жестикулировать, вероятно, побуждая матросов подплыть поближе.

Я прихожу к выводу, что это патруль. Учитывая объявленную мобилизацию, о которой мне сообщили перед отплытием, я не могу точно знать, каковы намерения этого отряда. Вспомнив немецкого офицера, переодетого турком, которого я видел в Мокке, я думаю, что, если окажусь у них в руках со своим грузом, то меня возьмут в плен без всяких формальностей. Я все еще скрываюсь в мечети. Первая моя мысль — начать стрелять по этим непрошеным гостям, но у меня мало патронов. Конечно, я попаду в кого-нибудь из них с первого выстрела, так как они стоят на месте и не ожидают нападения. Но, когда возникнет угроза, солдаты разбегутся в разные стороны. И тогда я рискую тем, что, впустую израсходовав все свои патроны, окажусь запертым в мечети, как мышь в мышеловке.

Я говорю Абди: «Было бы хорошо, если бы на судне догадались выйти в море и вернуться уже ночью, когда солдаты уберутся восвояси». Едва я успеваю произнести эти слова, как один из них замечает наши следы на песке, протянувшиеся от пляжа к мечети. И отряд спешно направляется к нашему укрытию.

Абди стремглав выбегает наружу и исчезает, обогнув раскрытую дверь. Заметив его, солдаты бросаются за ним вдогонку. Я не вижу, куда он побежал, но по направлению, взятому преследователями, можно догадаться, что он намерен достичь берега моря, сделав крюк в зарослях и положившись на быстроту своих ног.

Один из солдат, припав на колено, прицеливается и стреляет в беглеца, другие поступают точно так же. Раздается сухой треск маузеров. Очевидно, Абди мчится среди кустов, петляя, и выстрелы не достигают цели, так как солдаты возобновляют погоню. Но Абди не осознает опасности, поэтому он вполне способен выбежать на открытую местность и перед самым их носом повернуть к морю, всегда манящему его, словно это его родная стихия, единственное место, где Абди может чувствовать себя по-настоящему в безопасности.

Я больше не испытываю колебаний, нельзя позволить им убить этого несчастного, и я прицеливаюсь. Но в тот момент, когда я собираюсь обнаружить свое присутствие выстрелами, над фелюгой поднимается облачко дыма, и до меня доносятся приглушенные расстоянием выстрелы. Этот неожиданный залп заставляет солдат, застигнутых врасплох на открытой местности, лечь на землю. Они ползут к зарослям травы и бугоркам, за которыми можно укрыться, и открывают огонь по кораблю.

Все забывают о мечети, оставшейся у них за спиной. Я поспешно выхожу из нее, не привлекая к себе внимания, и прячусь за этим строением. Взобравшись на наружный свод, нависающий над могилой, я залезаю на крышу и ложусь плашмя между куполом и низеньким парапетом, соединяющим все четыре приподнятые угла здания. Таким образом, отсюда я могу наблюдать за всем, что происходит вокруг, не опасаясь быть увиденным. Это место хорошо еще и тем, что, поднимаясь сюда, я не оставил следов, чего нельзя было бы избежать, направься я в сторону зарослей, а кроме того, оно позволяет мне в любой момент вмешаться в ход событий, если возникнет какая-либо угроза моему судну.

Я вижу, как Абди бросается в море и исчезает среди волн. Турки стреляют по нему, и на поверхности воды, в том месте, где он нырнул, возникают фонтанчики брызг. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем его голова на какую-то долю секунды появляется вновь, немного подальше, и Абди опять уходит на глубину. Плотный песчаный туман все более становится его защитником, по мере того как он удаляется от берега. Теперь уже Абди вне опасности. Турецкие солдаты, все еще беспрерывно обстреливаемые с судна, не могут подняться, чтобы приблизиться к воде.

Я вижу, что фелюга поворачивается боком к ветру: дрейфуя, она удаляется в море; очевидно, матросы только что обрубили канат. Конечно, с судна заметили Абди, и фелюга предпринимает маневр, намереваясь его подобрать. Парус разворачивается, и менее чем через минуту корабль исчезает в тумане.

Встав на ноги, солдаты бредут к мечети. Я понимаю, что поступил опрометчиво, вскарабкавшись на крышу: меня может выдать любое неосторожное движение, но уже слишком поздно что-то менять.

Пятеро людей стоят у входа: один из них исследует помещение, тогда как другие, приставив ружья к стене, садятся на корточки в защищенном от ветра месте.

Они находятся внизу, не более чем в трех метрах от меня. Я слышу, как солдаты переговариваются между собой, но не понимаю смысла слов, так как джебелийский диалект мне не знаком.

Я лежу в очень неудобной позе, вынужденный сохранять полную неподвижность. Интересно, чего ждут эти люди. Если это патруль, то они должны были бы продолжить свой путь. Но ничего подобного не происходит: они приступают к разведению костра. Их приготовления свидетельствуют о том, что солдаты намерены остаться здесь на ночь. Один из них отходит в сторону и поднимается на песчаный холм, повернувшись лицом к континенту и что-то высматривая, как если бы ожидал чьего-то появления. Я слышу упоминаемое в разговоре имя Хасана. Это удивляет и беспокоит меня. Был ли он задержан? И не послали ли солдат за мной, получив от него показания?

Солнце садится в красный туман. Солдаты один за другим отправляются к берегу моря, чтобы совершить омовение. Я жду момента, когда можно будет уйти с этого неудобного места, пребывание в котором становится для меня настоящей пыткой. Но постоянно кто-нибудь из турок стоит лицом в мою сторону. Закончив омовение, они возвращаются к мечети и, войдя внутрь, приступают к молитве.

Я отчетливо различаю слова «Фатихи», произносимые человеком, под началом которого совершается этот обряд. Мусульманин никогда не должен забывать о молитве.

Стараясь не поднимать шума, я покидаю свое укрытие. С трудом помогая себе правой рукой, которая здорово затекла от неподвижности, я спускаюсь на землю, огибаю здание и завладеваю четырьмя ружьями, прислоненными к стене. Меня так и подмывает броситься прочь от берега и припрятать где-нибудь оружие. Но меня, несомненно, выдадут следы на песке. Тогда я решаю бежать к морю задом наперед, пересекая песчаную полосу, отделяющую мечеть от прибрежных камней. Эти следы будут напоминать следы человека, пришедшего со стороны моря. Я преодолеваю примерно сто метров в направлении берега и избавляюсь там от четырех ружей, сбросив их в воду. Потом я возвращаюсь к зарослям, чтобы наблюдать оттуда за тем, что будет происходить в мечети. Я не хочу удаляться от этого места, так как именно сюда приплывет ночью мое судно.

До меня доносятся крики: солдаты заметили исчезновение оружия. Я их не вижу из-за наступившей теперь полной темноты. Я произвожу подряд два выстрела, как можно быстрее перебежав с одного места на другое, чтобы создать видимость, будто огонь ведут несколько человек. Я рассчитываю на то, что турки поверят в то, что ружья у них украли бедуины и, не желая допустить святотатства, дождались, когда солдаты выйдут из мечети, чтобы напасть на них. Солдатам, лишившимся оружия и полагающим, что им противостоит многочисленный противник, ничего не останется, как скрыться в чаще и вернуться в казармы.

Мой расчет оправдался, ибо наступила тишина. Я иду к мечети. Она пуста. Однако надо быть начеку, поэтому я решаю, что лучше всего вернуться к берегу моря, где, находясь под прикрытием каменистого склона, я должен буду наблюдать только за морем. Четыре оставшихся у меня патрона придают мне уверенности.

Ветер стих, стало светлее, и линия горизонта отчетливо видна вдали.

Проходит несколько часов, однако я не вижу никаких парусов. Я боюсь, что в любую минуту прибудет турецкое подкрепление. Завтра утром, то есть через несколько часов, солдаты прочешут местность в поисках похитителей оружия. Лишенный запасов воды и пищи, я вряд ли смогу долго прятаться от турок.

Слева от меня вдруг возникает какой-то темный предмет, скользящий по воде в нескольких метрах от берега. Я вскакиваю на ноги, готовый стрелять, но сразу же узнаю нашу хури. В ней сидят Абди и Ахмед Муса. Они не захотели приближаться к суше на фелюге, опасаясь, что даже с большого расстояния солдаты смогут заметить парус или мачту. Не теряя ни секунды, мы отправляемся в открытое море. Фелюга еще далеко, поэтому нам приходится плыть до нее около часа.

Каждый из матросов принимается комментировать события, происходившие во второй половине дня. Все сходятся во мнении, что Хасан выдал нас турецкому патрулю, который, следуя давней традиции, никогда не упускает случая заняться выгодным для себя разбоем. Может быть, даже, что все это было подстроено заранее — Салим Монти вполне на это способен. Окажись наше оружие захваченным, он вправе был бы не оплачивать его стоимость.

После раздумий я решаю плыть в Дубаб, небольшое селение, расположенное в двадцати милях к северу от Баб-эль-Мандебского пролива, часто посещаемое шейхом Иссой. Если я увижусь с ним, он разъяснит мне, какова роль Хасана в этой истории. Я даже надеюсь, что сумею избавиться там от своего компрометирующего груза.

Ветер, дующий в это время года с северо-запада, отнюдь не благоприятствует судну, плывущему в сторону Красного моря. Поэтому я вынужден лавировать всю ночь, и утро застает нас всего в десяти милях от Рас-эль-Ары.

Прохождение через Баб-эль-Мандебский пролив нашей фелюги облегчается течением, которое поступает сейчас в него из Индийского океана, но, чтобы воспользоваться им, я должен держаться аравийского побережья. Над нами высокая крутая гора Шейх-Саида, а из бойниц небольшого турецкого форта на ее вершине за нами, кажется, пристально следят.

Только к пяти часам вечера удается наконец бросить якорь у холма Зи, защищающего от северо-западного ветра стоянку в Дубабе.

Меня немного удивляет то, что я не вижу там ни одного парусника. Пляж, находящийся примерно в четверти мили от этого места, безлюден, и кажется, что хижины, выстроившиеся вдоль моря, брошены их обитателями. Коса Зи, создающая укрытие для нас, расположена ближе, менее чем в двухстах метрах от нашего судна. В тот момент, когда я спускаю хури на воду, от этого скалистого утеса отделяется какой-то человек, он входит в воду и быстро плывет к нам. Я посылаю лодку ему навстречу. Наблюдая за тем, как он влезает в хури, я случайно смещаю бинокль в сторону холма Дубаба, и в поле зрения, чуть поодаль от пляжа, попадает довольно внушительный отряд, бегом спускающийся к берегу. Я тут же приказываю приготовиться к снятию с якоря и поднять рей со свернутым и удерживаемым с помощью соломинок парусом.

Едва закончив эти маневры, я слышу, как в воду с легкими всплесками падает что-то мелкое, после чего раздаются свист и удары по мачте, словно кто-то несколько раз стукнул по ней молотком. Далекий треск залпа, донесшийся до нашего слуха лишь через несколько секунд, не оставляет у меня сомнений относительно этого загадочного явления: в нас стреляют из современного оружия с бездымным порохом и с большой дальностью стрельбы. Впрочем, на мачте тут и там остались отметины. Однако самих стрелков я не вижу: они укрылись в зарослях. Неясно, по кому вести ответный огонь.

Все мои люди попрятались в трюме. Стреляют очень метко, так как, хотя расстояние до берега более шестисот метров, пули попали в мачту трижды, около блока фала, который стрелок пытается перебить, чтобы лишить нас паруса. Помню, что в тот момент, когда я слышал свист проносящихся надо мной пуль, я почему-то старался прежде всего уберечь живот, нисколько не беспокоясь о том, что могу получить пулю в голову или грудь.

Когда прозвучал первый выстрел, оба матроса, находившиеся в хури вместе с неизвестным гостем, попрыгали в море. Я вижу, как они плывут, держась одной рукой за борт лодки, наполовину заполненной водой, используя ее как щит. Наконец они огибают фелюгу и забираются в нее.

Я с тревогой посматриваю на холм Зи, возвышающийся над нами, наподобие естественной крепости, и осознаю всю серьезность нашего положения, если стрелки переберутся туда. Я не спускаю глаз с подступов к холму. И вскоре замечаю троих людей, бегущих к этой стратегической точке.

Прежде чем попасть туда, они должны пересечь открытую зону. Я даю им приблизиться. Наше бездействие поощряет их к тому, чтобы, забыв об осторожности, быстро преодолеть этот опасный участок. От судна до этого места примерно четыреста метров, дистанция вполне приемлемая для моих старомодных ружей системы грас, в которых применяется черный порох. Лежа на палубе и уперев ружье в планширь, я открываю огонь по трем солдатам, карабкающимся по холму. Идущий впереди, тот, кого я поймал на мушку первым, сразу же падает, сраженный пулей; двое других, испугавшись, ищут, где укрыться. Я стреляю по ним, и фонтанчики пыли поднимаются у их ног. Нельзя терять ни минуты, поскольку я лишь отсрочил занятие холма.

Я велю обрубить швартов и, резко ударив по шкоту, разворачиваю парус. Мы уплываем в открытое море, стреляя наугад из шести ружей, имеющихся у нас на борту. Я знаю, что выстрелы не достигают цели, но надо хоть что-то противопоставить этим назойливым мельхиоровым мушкам, которые с тонким вкрадчивым свистов проносятся над нами. Оглушительные выстрелы, облака дыма, запах пороха — вот лекарства, способные вывести нас из оцепенения. Они поддерживают наш дух и не дают столь заразительной панике овладеть людьми.

Пули, выпущенные противником, теперь падают в воду между нами и сушей. Мы покинули опасную зону, и я наконец могу заняться тем, что происходит на борту нашей фелюги. Я ищу человека, подобранного матросами, которого не успел разглядеть. Он лежит на носу судна, правое плечо перевязано окровавленной тряпкой. Чтобы успокоить меня, он смеется и показывает на свою рану. Я узнаю в нем Маконена, бывшего осведомителя Ато Жозефа, которого я послал с арабским накудой к шейху Иссе.

Он смущен тем, что оказался в центре внимания, и как бы извиняется за случившееся с ним несчастье; пуля угодила в дельтовидную мышцу, когда он плыл, держась рукой за хури. Я исследую рану, к счастью, она неглубокая.

Пока я накладываю временную повязку, он рассказывает, что турки появились несколько дней назад, придя из глубины материка, и заняли все прибрежные деревни. Шейх Исса, наверное, отбыл в Таиз, куда его срочно вызвал вали.

Все это наводит меня на мысль, что началась война и что турки выступили на стороне немцев. Этот альянс кажется мне весьма вероятным, поскольку у Генерального штаба есть офицеры почти повсюду, в чем я убедился, находясь в Мокке.

Сегодня утром, продолжает Маконен, конные всадники наблюдали с берега за всеми перемещениями моей фелюги, лавировавшей в море. Они пытались определить, где я осмелюсь сойти на берег. Когда выяснилось, что я бросил якорь перед Дубабом, было решено дать мне высадиться и взять в плен. И только после того как они увидели, что Маконен бросился вплавь к нашему судну, турки открыли огонь, чтобы помешать ему предупредить нас об опасности.

Хасан Монти приехал в Дубаб, и уведомленный им отряд появился накануне возле нашей стоянки в Рас-эль-Аре. Вероятно, в его задачу входило вынудить меня сойти на берег.

Как только Маконен увидел мое судно, он поспешил на косу Зи, надеясь бежать отсюда вместе со мной. Несмотря на хорошее обхождение с ним шейха Иссы, он чувствовал себя здесь пленником.

Ввиду столь запутанной и рискованной ситуации я решаю вернуться во французские воды. Оставаться в открытом море с таким грузом, ничего не зная о том, как развиваются события, слишком опасно.

Здесь, в этом уголке Красного моря, где представлено столько европейских народов, я не знаю, кто друг, а кто враг.

Сперва я отправляюсь на Маскали.

Я успеваю застать там Лавиня, но он, по его словам, должен отбыть 10 августа в Джибути, чтобы войти в состав бригады, организуемой лейтенантом Депюи для защиты города. Защиты от кого? Мы с Лавинем полагаем, что сия странная мобилизация имеет своей единственной целью отсрочить отправку на фронт этого молодого офицера. Под нелепым предлогом обеспечения безопасности Джибути он решил удержать всех французов, собиравшихся исполнить свой гражданский долг, и теперь все они должны уезжать подпольно, так как благодаря Депюи их объявляют дезертирами!.. Вряд ли надо добавлять, что, как только они доберутся до Марселя, никто не сможет помешать им попасть на фронт.

Лавинь будет в числе тех, кто отдаст свою жизнь в борьбе за Францию…

Как всегда, все уверены, что война продлится недолго. Пока же разумнее всего зарыть ящики с патронами в песок на острове Маскали. Члены синдиката, которым принадлежат патроны, уговаривают меня оставить их пока там, так как по окончании войны стоимость боеприпасов возрастет более чем вдвое.

На другой день после прибытия в Джибути мы с Лавинем становимся свидетелями нелепой комедии, устроенной лейтенантом Депюи, который играет в солдатики с населением, вооружая его с целью «отражения» безобидных бедуинов, доставляющих дрова или сено. И это вызывает у нас чувство глубокого отвращения.

Судно, принадлежащее компании «Объединенные грузовладельцы», стоит на рейде. Лавинь собирается уплыть на нем. Я переодеваю его кочегаром и, с ног до головы перепачканному угольной пылью, помогаю подняться ночью на борт корабля по якорной цепи.

После отплытия он является к капитану и объясняет ему причины своего незаконного появления на судне. Лавинь отдает ему на хранение прихваченную с собой небольшую сумму (около 2000 франков), опасаясь быть ограбленным мальгашскими кули, к которым его отправляют, не выдав ни постели, ни одеяла.

По прибытии в Марсель капитан отказывается вернуть деньги, утверждая, что Лавинь еще должен отработать стоимость проезда, он не соглашается выдать даже 150 франков — столько стоит билет на поезд, следующий в Лион, где он хочет повидаться со своим престарелым отцом. Тогда Лавинь пешком отправляется на сборный пункт военнослужащих, отставших от своих частей, где его зачисляют в действующую армию вместе с сотнями других, которые завтра станут Неизвестным солдатом.

Почтенный же капитан остается на борту. Через некоторое время он прочитает в газетах, что его бывший пассажир погиб смертью храбрых, защищая Францию…

На следующий день после отъезда моего друга военные власти Джибути под началом Депюи собрались на совет и обвинили меня в пособничестве дезертиру Лавиню. К счастью, мобилизация пока еще не коснулась моей персоны, что спасает меня от суровых взысканий, которым я незамедлительно подвергся бы, носи я в тот момент военную форму.

XII

Последнее путешествие

Я намерен воспользоваться несколькими неделями свободы до призыва в армию, чтобы ликвидировать склад оружия. Мне не хочется оставлять что-то после себя, когда придет и мой черед отправиться на эту войну, которая станет для меня Великим приключением.

Салиму Монти удается встретиться со мной как бы невзначай — его удивляет, что я вернулся. Прежде всего ему не терпится узнать, где находятся боеприпасы, бесспорно, приобретенные для турок, в надежде заполучить товар, инсценировав его похищение.

Я рассказываю ему, внося, правда, некоторые коррективы, об инцидентах у Рас-эль-Ары и Дубаба, стараясь не показывать, что я о чем-то догадываюсь. Свое появление здесь без груза я объясняю тем, что был вынужден сбросить патроны в море, удирая от английского крейсера. меня складывается впечатление, что он не попался на эту удочку, но делает вид, что верит мне, и подобное поведение должно было бы меня насторожить, будь я поопытнее.

Маконен отказывается сойти на берег, опасаясь встречи с то Жозефом. Жара усугубляет его страдания, к тому же возникает опасность нагноения раны.

Он давно не стригся и отпустил бородку, став почти неузнаваемым, поэтому может, ничем не рискуя, сесть на поезд, следующий в Абиссинию. Он доберется до горных плато Харэра, где я вновь увижусь с ним через десять лет.

Я ломаю голову над вопросом, куда отвезти товар. Из-за турецкой оккупации Аравия превратилась теперь во вражеское государство, что делает невозможным мое появление там.

На ум мне приходит мысль связаться с сомалийскими племенами на мысе Гвардафуй. В настоящее время они сражаются с Мальмуллахом и конечно же нуждаются в боеприпасах. Этот Мальмуллах является кем-то вроде религиозного вождя, во всяком случае, выдает себя за такового, и под видом насаждения истинной, очищенной от искажений веры терроризирует племена, учиняя резню и грабежи.

Варсангалийцы, занимающие весь район к северу от Гвардафуя, малочисленны и богаты.

Поэтому они-то и становятся жертвами разбойных набегов.

Мухаммед Муса знакомит меня с высоким светлокожим сомалийцем, который выдает себя за родственника султана из Бендер-Ласкорая. Он уверяет меня, что я могу продать боеприпасы ему, и в конечном счете я соглашаюсь выйти в море. Он хотел бы, чтобы я захватил весь товар, припрятанный на острове Маскали, но я счел более благоразумным отправиться вначале на разведку, чтобы договориться обо всем с султаном, которого я не знаю, и получить задаток. В качестве образца я погружаю на судно только два ящика с патронами.

«Фат-эль-Рахман» — так называется мое судно — стоит на якоре перед островом, готовый к отплытию.

После отъезда моего бедного Лавиня я чувствую печаль и одиночество. Любая оставленная им вещь напоминает о нем. Даже те предметы, что воскрешают в памяти его маленькие причуды, над которыми я обычно подтрунивал, теперь исторгают из моих глаз слезы. Только сейчас я понял, как мне дорог этот славный парень, преданный и нежный. Он хотел разделить, невзирая на презрение ко мне со стороны моих соотечественников и недоброжелательство чиновников, и избранную мной жизнь изгоя.

В домике, недавно покинутом моим единственным другом, я ощущаю всю тяжесть нравственного одиночества, охватывающего мою душу, когда я нахожусь в толпе себе подобных, среди соплеменников, не способных меня понять.

И напротив, меня неодолимо влечет дикая природа, где я ощущаю прилив сил, которым не дает прорваться наружу стадная жизнь.

Возможно, здесь кроется одна из причин того, что я живу среди чернокожих. Эти люди достаточно далеки от меня, чтобы быть всего лишь частью вечной природы, равнодушной и безжалостной, как море или пустыня.

Размышляя обо всем этом, я гляжу в ночную даль, где горят городские огоньки и сверкает неким созвездием пароход, стоящий на рейде. Он доставил почту из Европы, и я жду возвращения парусника, посланного взять письма от тех людей, которых я часто вспоминаю, — от жены и отца. Война рождает в душе тревожные чувства.

Наконец появляется парусник. Я с жадностью набрасываюсь на долгожданные письма. Благодаря им я мысленно переношусь во Францию, тогда как мое одинокое тело продолжает оставаться здесь, на мадрепоровом плато, в тишине густых испарений, подымающихся над поверхностью моря.

Пора отправляться в путь. Я еще раз инструктирую Абди, повторяя свои распоряжения: в отсутствие Лавиня ему придется охранять остров и плантации искусственно выращиваемого жемчуга.

Конечно, роль сторожа, предполагающая оседлый образ жизни, ему не по душе. Я вижу, с какой печалью он глядит на «Фат-эль-Рахман», который выйдет в море без него.

В качестве компаньона я оставляю вместе с ним Ахмеда, сына старого Бакеля, который пробудет в больнице еще, несколько недель, так как ему ампутировали руку.

В тот момент, когда я собираюсь сесть на судно, Абди отводит меня в сторону и говорит с озабоченным видом:

— Никогда не принимай пищу из рук незнакомых людей, ибо, будучи митганом, я знаю, на что способны «благородные».

Это предупреждение Абди вызывает у меня некоторое беспокойство, но вместе с тем делает еще более заманчивым предстоящее приключение…

* * *

Моя команда представлена в первую очередь Али Омаром, арабом с примесью сомалийской крови. Это красивый двадцатилетний парень, широкоплечий, умный и храбрый до безрассудства.

Потом следуют Мухаммед Али, исса с острыми зубами; Джамма, варсангалиец, утверждающий, что он родственник султана. Теперь я вспоминаю, что он когда-то служил у меня матросом. Джамма превосходный моряк, а когда мы окажемся среди представителей его племени, он будет выполнять функции проводника. Однако его угодливые манеры всегда вызывали у меня неприязнь.

Далее Авад, наполовину суахилец, наполовину суданец, в прошлом раб, бежавший из Аравии. Это настоящий атлет, но на редкость трусливый.

Наконец два других сомалийца, выполняющие обязанности чернорабочих и нанятые перед самым отплытием, их знает Мухаммед Муса; я чуть не забыл о юнге, юном Фиране (что означает «мышь»), десятилетнем данакильце, тщедушном, молчаливом, хитром и проворном. Он говорит на всех языках этого района и с наивным видом сообщает мне обо всем происходящем на борту судна или же о том, о чем говорят в мое отсутствие. Я никогда не видел, как он смеется, и его огромные глаза, когда он пристально глядит на вас, напоминают глаза ящерицы. Два горизонтальных надреза, сделанные при помощи ножа на каждой его скуле, придают юнге с его прямоугольной мордочкой удивительное сходство с нашим судовым котом, его единственным другом. Они вместе спят, а в часы досуга мальчишка играет с ним, поднося к его носу привязанных к веревочке тараканов. Если возникает какая-нибудь опасность, Фиран забивается вместе с котом в самые труднодоступные уголки судна, иначе говоря, это происходит тогда, когда он в чем-то провинился и ожидает наказания линьком.

За два дня капризной погоды, когда штили сменялись морским ветром, я по диагонали пересек Аденский залив. Я плыву мимо высоких сомалийских берегов. Позади равнины возвышаются пологие, поросшие густыми кустами мимоз склоны внушительных, напоминающих крепостную стену гор. Идя курсом как можно ближе к ветру, почти параллельно берегу, я могу довольно долго созерцать этот величественный ландшафт.

Базальтовые плато, образующие вдали подобие стен, покрыты высокой растительностью. Силуэты деревьев, вырисовывающиеся на фоне неба, бегут краем пропасти, которая как бы внезапно остановила стремительное распространение леса.

Глубокие трещины в этих вулканических антаблементах образуют крутые и мрачные впадины, наполненные фиолетовым сумраком. Лес, растущий на горных плато, спускается вниз, как бы выступая из брешей сомалийской крепости и покрывая всю равнину до самого моря.

Мы меняем галс всего в двух кабельтовых от прибрежного рифа, напротив Кор-Сореха.

Вперед выдается горный контрфорс — вертикальная скала в виде базальтовой призмы, окружающая цирк, заполненный морской водой. Прибрежный риф был прорван в результате эрозии, обусловленной действием приливов, проникающих внутрь этого маленького озерка, или отливов, когда вода его покидает. Изумрудно-зеленая прозрачная вода озера кажется светящейся — такой разительный контраст создает ее светлый оттенок в сравнении с коричневыми базальтами и темно-синим цветом моря.

Оно окружено оградой из мангровых зарослей, зелено-вато-золотых.

Лишь суда с осадкой менее метра могут входить в него во время прилива.

В отлив женщины ловят бильбиль, закинув края своих одеяний к себе на плечи и оголив тем самым ноги. Там находят очень блестящие, но чересчур подцвеченные жемчужины.

Затем мы поворачиваем и идем правым галсом, удаляясь в открытое море среди бесконечных белых барашков, увенчивающих волны.

Бросив лесу за корму, мы ловим огромных, переливающихся всеми цветами радуги, плотоядных рыб, настоящих чудовищ с ужасными челюстями. Их добивают, нанося удары железным прутом по костистой голове. Своими могучими хвостами они бьют по палубе, липкой от крови, и жемчужный блеск чешуи гаснет, когда, агонизируя, рыбы извиваются на куче отбросов.

Человек равнодушно вспарывает их еще трепещущие тела, вырывает из белого брюха куски плоти, которые будут использованы в качестве наживки. Рыбы в последний раз подпрыгивают, и их внутренности вываливаются наружу.

Они валяются теперь на баке, застывшие, поблекшие, с помутневшими глазами…

Вдали, за кормой, над линией горизонта поднимается едва различимая полоска суши. В полдень мы меняем галс и поворачиваем к берегу. Вечером перед Анкором судно вновь плывет вдоль континента. Высокую стену варсангалийских гор золотят лучи заходящего солнца.

Группа хижин из циновок в деревушке Анкор дремлет у кромки воды. Красновато-коричневые ветви финиковых пальм, образующих рощу, колеблются на ветру, и небольшое, абсолютно белое квадратное здание с плоской и зубчатой крышей отбрасывает на песок длинную тень. После суровой картины открытого моря, создаваемой темно-синим цветом воды и девственным ветром, лишенным запахов растений, этот оазис кажется более уютным, а теплые лучи солнца, освещающие деревья, — попросту прекрасными.

При нашем приближении из пальмовой рощи выходят люди и собираются на пляже. Кажется, они ждут нас. Я едва не поддаюсь искушению сделать остановку в этом красивом месте, где все дышит покоем и гостеприимством. Но варсангалийцы советуют мне держаться на расстоянии.

Этот белый дом — крепость, занятая людьми Мальмуллаха. Не исключено, что и он сам находится в этот момент там. По их словам, с тех пор как здесь обосновался этот фанатичный изувер, ни одна фелюга не отважилась бросить тут якорь.

То, что мы столь доверчиво приблизились к этому грозному логову, должно казаться им весьма странным.

Мухаммед Муса, испытывая все большее беспокойство, предупреждает меня, что если мы подойдем ближе, то по нам откроют огонь. Я вдоволь наслушался ружейных выстрелов за последнее время, чтобы соскучиться по стрельбе, поэтому я отдаю приказ сменить галс в полумиле от берега. Люди, нас ожидавшие, кажется, разочарованы.

Всю ночь дует умеренный ветер, и по морю с востока изредка пробегают волны. Нет сомнений, что очень скоро он усилится.

Я нахожусь у входа в залив Раггуда, который пользуется у моряков дурной славой. Это здесь однажды три дня и две ночи Абди боролся с морской стихией, вцепившись в плавающую на поверхности клетку для кур, которая чудом подвернулась ему тогда, должно быть, выброшенная с какого-то судна, где-то на пути следования кораблей в Индию. Так уж было предначертано свыше, чтобы поступок поваренка принес Абди, находившемуся в 800 лье от того места, избавление от смерти! Он рассказывает, что у него не осталось ногтей ни на руках, ни на ногах, когда, выбиваясь из последних сил, он коснулся суши, и Абди еще смеется, вспоминая об этой истории, словно речь идет о пустяковой житейской неприятности!

Море уже вздыбливается, ветер быстро набирает силу.

Надо бы повернуть назад, но моряку всегда трудно пожертвовать дистанцией, с таким трудом преодоленной при встречном ветре.

Будь что будет, я намерен плыть к суше до самого вечера.

Ночью мы направляемся в открытое море. Погода весьма угрожающая. Перед нами океанский простор, но судно боится только суши… Вздымаются огромные волны. Несмотря на малый размер штормового паруса, — что позволяет нам держать рей очень низко, — я постоянно боюсь, как бы он не сломался в те мгновения, когда судно падает с вершины гребня вниз. Надо лечь в дрейф и уйти в «глухую защиту», уподобившись боксеру, который бережет свои силы, одновременно изматывая соперника.

Мне нездоровится, возможно, это морская болезнь. Али Омар сидит за румпелем один, весь мокрый. Люди вычерпывают без конца воду, постоянно прибывающую в трюм. Я дрожу от холода и клацаю зубами, голова кружится, меня уже ничего не интересует. Я забираюсь под носовую палубу, единственное место, где можно спастись от хлещущих через борт потоков воды. Я слышу, как волны обрушиваются на верхнюю палубу и стекают в трюм.

Корпус судна, встречающего натиск волн носовой частью левого борта, сотрясается от этих ударов, и я жду, что он вот-вот треснет и нас поглотит пучина.

Я слышу крики и причитания людей в кромешной темноте, где видны только проносящиеся мимо белые лоскуты пены, уносимой ветром, который завывает в снастях, словно стая обезумевших бесов. Над моей головой по палубе беспорядочно барабанят босые ноги. Наверное, произошла какая-то поломка. Но мне уже все равно.

Парус яростно полощется на ветру, и производимый им звук перекрывает все остальное. Человек, который пытался его поймать, обессилев, валится в трюм. К черту парус…

Фал и галс перерубают. Парус уносится прочь, подхваченный ветром, словно чудовище, свистя болтающимися ликтросами. Упав в море, он тут же исчезает.

На рассвете, когда ветер слабеет, я с трудом выбираюсь из своего укрытия, едва переставляя ноги и чувствуя себя совершенно разбитым. Это не морская болезнь, а острый приступ малярии.

Я ищу по карте место на побережье, где мы могли бы провести следующую ночь, так как, учитывая мое состояние и то, что команда валится с ног от усталости, я не в силах управлять судном.

Я надеюсь, что ветер будет все-таки достаточно свежим, чтобы, можно было доплыть до Хаиса на одном галсе.

Хаис — небольшая деревня на каменистом пляже, расположенная у подножия высоких бесплодных холмов, окраска которых представляет собой странное сочетание всех оттенков красного и желтого цветов. Вдали высится варсангалийская скала, вся сиреневая в утреннем освещении.

Холмы, окружающие Хаис, изрезаны извилистыми оврагами, крутыми и глубокими, русла которых, усеянные белой галькой, вдаются очень далеко в горный массив. Возле устья одного из таких ущелий как бы остановилась деревушка Хаис. Можно подумать, что она вышла из его горловины и, с удивлением увидев море, не осмелилась приблизиться к воде. Несколько арабских домов, очень белых, возвышаются над стадом тростниковых хижин и словно присматривают за ним.

В четверти мили от пляжа возвышается островок — скала с вертикальными откосами, которая, судя по рассказам, является цитаделью.

Когда Мальмуллах напал на эту страну, жители, укрывшись на островке, не подпускали к нему осаждавших при помощи нескольких старых ружей. Приплывшая ночью фелюга освободила их.

Деревня и вся внутренняя территория страны заняты сейчас маджертенами, сомалийскими племенами, которые были порабощены Мальмуллахом, по меньшей мере частично.

Должно быть, мое судно давно заметили, поскольку мы плывем не очень быстро, держась ближе к ветру.

Несмотря на все мои усилия, я все же не выхожу из-под ветра, вынужденный бросить якорь довольно далеко от деревни, более чем в миле от островка, с подветренной его стороны.

Стоянка обещает быть неспокойной, но мои матросы предпочитают это неудобство близости к крепости-скале, за черными камнями которой могут притаиться стрелки.

На берег высыпают туземцы и подают нам знаки, пытаясь вынудить нас покинуть судно. По моим подсчетам, собравшихся напротив нашей стоянки более сотни, многие из них вооружены.

Я готов уже снова выйти в море, но плохое состояние моих парусов и снова усиливающийся ветер вызывают у меня колебания.

Видя, что мы решительно не намерены высаживаться, четверо туземцев бросаются в воду и плывут в нашу сторону. Вряд ли они сами по себе представляют для нас опасность, однако эти люди расскажут остальным о наших слабых оборонительных средствах. И тогда туземцы могут поддаться искушению причинить нам неприятности, и мне ничего не останется, как уплыть. Поскольку я чувствую себя неважно, а люди устали после бессонной ночи — к этому следует добавить волнение в открытом море, — меня не прельщает перспектива ухода со стоянки и необходимости вступить в борьбу со стихией.

Я велю установить на юте два бочонка с нефтью и кладу на них бревно. Все это я накрываю парусиной. Сие непонятное устройство весьма похоже на зачехленную пушку. Мизансцену я дополняю тем, что раздаю команде ружья для их прочистки.

Я поднял английский флаг, потому что в этих краях цвета нашей Республики неизвестны, и, наоборот, все хорошо знают английские флаги, реющие над многими патрульными катерами и даже над такими фелюгами, как наша. Некоторые из них получают от правительства вооружение с целью охраны тех участков берега, подойти к которым не могут крупные суда.

Замаскировавшись таким образом под корабль Ее Величества, я встречаю пловцов. На них никакой одежды, поэтому они поднимаются на борт, из вежливости прикрывая левой рукой свои гениталии. Матросы дают им тряпки прикрыть наготу. Сперва внимание туземцев приковывает внушительная пушка, скрытая от посторонних глаз, и в их поведении появляется уважительность.

— Вам нечего опасаться, — говорю я нм по-арабски, пытаясь изобразить английский акцент. — Я приплыл сюда только для того, чтобы посмотреть, все ли здесь спокойно и нет ли английских подданных, желающих отправиться в Аден. Но я также хотел бы запастись дровами, мясом и рыбой.

Четыре сомалийца снова бросаются в воду и быстро плывут к берегу, чтобы рассказать о том, что они увидели и услышали, своим соплеменникам. Вскоре благодаря престижу Англии угрожающий отряд рассеивается, люди возвращаются в хижины. Пляж вновь становится пустынным. Через несколько часов нам привозят продукты. На этот раз я высылаю хури. Естественно, что ни одного английского подданного, который хотел бы подняться на борт моего судна, тут не нашлось.

Ночью с гор подул береговой ветер. Решив им воспользоваться, мы берем курс ост и плывем вдоль берега.

Днем мы проплываем мимо небольшой белой мечети, одиноко стоящей на пустынном берегу, между скалой и морем. Это гробница шейха. Все мои сомалийцы встают со своих мест и, обратясь к ней лицом, читают «Фатиху».

Это могила шейха Иссака, великого предка сомалийцев.

Согласно обычаю, матросы бросают в море подношения — горсть риса, немного табака и сахар, завернутые в тряпку, затем выливают за борт меру пресной воды. Я прошу объяснить мне, что означает этот обычай.

Иссак и его брат Дарод высадились на берег у подножия горы Слон (греки называли ее Элефантас) и нарекли этот край Арде-эль-Филь (Земля слонов), откуда, очевидно, и пошло название Гвардафуй. Они прибыли из той далекой страны, где каждый день в горах, поддерживающих небосвод, рождается солнце. Братья направили свой корабль по огненному следу, который ложится вечерами на поверхность моря, тогда как за спиной плывущих сгущались сумерки.

Оба брата дали начало племенам: иссаков и дародов. Все нынешние сомалийцы принадлежат к этим двум большим родам. Одни происходят от иссаков[43]: это Абер Йони, Абер Ауэль, Абер Джахала.

Другие, варсангалийцы, маджертены и еще кое-кто, происходят от дародов.

Если судить по мусульманской архитектуре этой усыпальницы, то иммиграция сомалийцев имела место в весьма отдаленную эпоху. Но этот архитектурный памятник мог быть перестроен уже после обращения сомалийцев в исламскую веру с тем, чтобы воздать почести предку, оборудовав для него гробницу в соответствии с законами Пророка.

Пока я слушаю эти древние легенды, воскрешающие героическую эпоху переселения народов, мы мчимся дальше, подгоняемые ветром, который крепчает по мере того, как солнце встает над горизонтом. Глубокую синеву неба не омрачает ни одно облачко.

Прямо по курсу из глубины моря всплывает, подобно огромному толстокожему животному желтого цвета, скалистый остров. Его коса сильно напоминает голову, лежащую на воде и соединенную с туловищем посредством ощетинившейся колючками шеи. Оврагами отмечены контуры лопаток и крупа. На хребет каменного чудовища накинута белая мантия, точно каким-то чудом там сохраняется слой снега, неподвластный лучам солнца.

Это Маит (мертвый остров). Он покрыт гуано, в течение тысячелетий оставляемым здесь морскими птицами, которые прилетают сюда на гнездовье. При нашем приближении они взмывают в воздух, образуя плотные облака, и издали кажется, что это вырвался столб дыма из жерла кратера. Когда мы подходим к острову поближе, нас оглушают пронзительные крики, издаваемые вихрем проносящимися над нами птицами.

Длина острова примерно два километра, а ширина четыреста метров. Из воды встают его вертикальные стены, а стометровая вершина напоминает горбатую спину. Черноватые полоски, нарушая белизну мантии, покрывающей остров, тянутся по склонам красноватой скалы и создают причудливый полосатый узор.

Фелюга подплывает к Маиту с подветренной стороны, и у нас перехватывает дух от резкого запаха аммиака.

Стоянка у этой отвесно обрывающейся в воду скалы невозможна — здесь слишком большая глубина.

С приходом зимнего восточного ветра об оконечность острова, похожую на голову фантастического животного, разбиваются волны, катящиеся из открытого моря, и благодаря мощным фонтанам пенистых брызг складывается впечатление, что это чудовище плывет, рассекая воду головой, словно корабельным форштевнем.

Суша находится всего в нескольких милях; на местоположение деревни Маит указывает темное пятно пальмовой рощи. Это весьма любопытная деревня, с внушительными строениями в арабском стиле, возведенными, очевидно, Йеменскими купцами еще в те времена, когда фимиам и мирру доставляли на парусниках. Весь этот район, вплоть до мыса Гвардафуй, назывался в древности мысом Благовоний.

Дома глинобитные, кубической формы. Над ними возвышается большое здание, стоящее напротив моря: две высокие квадратные башенки высотой метров тридцать, соединенные зубчатой стеной, образуют обращенный к морю стрельчатый портал. Чуть поодаль, превосходя в высоте башни, архитектурный ансамбль дополняет своего рода минарет, побеленный известкой.

Этот укрепленный замок был некогда жилищем султана, но сегодня султан — всего лишь староста сомалийской деревни, а величественное сооружение превратилось в овчарню и караван-сарай.

Я замечаю, что совсем близко от берега стоит на якоре фелюга — первая, которую мы повстречали, плывя вдоль побережья.

Довольно внушительная толпа собралась перед фасадом пришедшего в негодность дворца в надежде, что мы бросим якорь на этой стоянке. Появление судна — редкое событие с тех пор, как Мальмуллах терроризирует этот район. Как мне ни жаль лишать такого развлечения этих изнывающих от безделья людей, но я меняю галс и снова плыву в открытое море.

До вечера я лавирую, поднимаясь на ветер, то есть сохраняя курс ост. С приближением ночи появляются признаки ухудшения погоды, и я нахожу естественное укрытие, правда, довольно ненадежное, вблизи небольшой песчаной косы — Рас-Катиба. В краю, где жители находятся в состоянии войны, меня устраивает это безлюдное пустынное место.

Я выставляю часового, который будет сменяться через каждые четыре часа. Я не сомневаюсь в его добросовестности. На всех сомалийцев моей команды, и в первую очередь на Джамму, Мальмуллах нагнал страху: последние три дня они только и делают что говорят о нем. Далеко не разделяя их тревогу, я засыпаю в невыразимом блаженстве, которое может испытывать лишь моряк, когда его судно находится в надежном укрытии; он с сочувствием думает тогда о тех, кто бороздит море в эту минуту, и чем хуже погода, тем сладостнее его блаженство.

Ружейный выстрел заставляет меня подпрыгнуть на постели: это стрелял Джамма, только что заступивший на вахту. Ему показалось, что кто-то плывет к нашему судну. Джамма крайне возбужден, вглядываясь в темноту, он показывает мне рукой на таинственного врага, который, по его словам, повернул к берегу.

Я абсолютно ничего не вижу. Команда старательно всматривается в потемки, и в конце концов каждый начинает убеждать себя, что там действительно что-то было, но поскольку они никак не могут прийти к согласию относительно того, где находится этот объект, я остаюсь при своем: им это почудилось. Али Омар соглашается со мной и пожимает плечами, вкладывая в этот жест все презрение араба к представителям африканской расы.

Я отбираю патроны у чересчур впечатлительного стрелка, опасаясь, что он снова поднимет переполох, и пытаюсь еще разок вздремнуть, пока не наступил рассвет.

Как только над горизонтом показывается солнце, мы сходим на берег, чтобы по состоянию песка убедиться, было ночное происшествие следствием галлюцинации или оно произошло в реальности.

Мне приходится признать, что Джамма был прав: на берегу видны совсем свежие отпечатки чьих-то ступней. Без сомнений, кто-то пытался до нас доплыть, а потом, испугавшись, повернул обратно.

Берег весь плоский, поросший солеросами и очень низким голубым кустарником. Здесь достаточно хороший обзор, чтобы не бояться никаких неожиданностей. Впрочем, следы тянутся вдоль моря к деревне Маит в обоих направлениях. То, что ночной незнакомец не принял мер предосторожности с целью скрыть свое пребывание здесь, говорит об отсутствии у него преступных намерений. На почему тогда он не окликнул нас с берега, а решил отправиться к фелюге молча, рискуя нарваться на пулю?

Ожидая разгадки этой тайны, я бросаю динамитный патрон туда, где в прохладной утренней воде вдоль всего пляжа резвятся стайки рыб. В то время как мы подбираем с лодки великолепных окуней, замерших в неподвижности брюхом кверху на поверхности моря после взрыва, к нам издали, со стороны деревни Маит, направляется какой-то человек, идущий кромкой воды.

Мы ждем его. Эта старый сомалиец, вооруженный древней изогнутой саблей, что свидетельствует о его высоких полномочиях шейха. Поприветствовав друг друга, мы садимся в кружок прямо на песке.

По его словам, это он приходил сюда ночью. Он кричал нам, но дистанция от берега до того места, где я бросил якорь, гораздо больше, чем я предполагал, поэтому, учитывая силу ветра, можно допустить, что я его не услышал. Однако старик утверждает, что он не пытался доплыть до судна, и его слова кажутся вполне убедительными, если принять во внимание не очень-то спортивный вид этого пожилого человека. Выстрел, произведенный Джаммой, убедил его в том, что благоразумнее всего вернуться сюда на другой день, хотя, по его словам, он предпочел бы встретиться с нами под покровом ночи, чтобы его визит остался в тайне.

Старик — староста деревни Маит. Увидев вчера наше судно, он понял, что фелюга не местная, вероятно, принадлежащая англичанам, потому что корабль окрашен в серый цвет, что не характерно для гражданских каботажных судов, арабских или сомалийских.

Он пришел к нам, чтобы рассказать, как все его племя страдает от тирании Мальмуллаха, испытывая голод и лишения, поскольку ни одно судно больше не снабжает продовольствием эту страну, население которой занимается лишь поставками белого эбенового дерева, используемого при изготовлении шпангоутов для фелюг. Словом, основная его задача — выпросить у нас рис, дурра и финики. Поскольку я нуждаюсь в дровах и воде, я предлагаю совершить обмен.

Подобные переговоры, вероятно, являются одной из основных обязанностей старосты, ибо все было, кажется, заранее подготовлено. И действительно, едва наша беседа подошла к концу, как из кустарника по сигналу старого сомалийца вышла вереница женщин, несущих наполненные водой бурдюки и хворост.

Это старые женщины, и очень жаль, что сквозь их легкие одеяния угадываются лишь высохшие формы немолодых жен. Одна из них, сравнительно молодая, которая, впрочем, не входит в состав «свиты» шейха, приносит связку длинных тростей из белого эбенового дерева. Это тоже один из промыслов местных жителей. Мои люди вырывают трости друг у друга из рук, придирчиво их осматривая, словно эти деревяшки обладают величайшей ценностью. Это традиционная трость, которую туземец кладет на плечи и закидывает на нее свои усталые руки во время длительных пеших путешествий, к ней он подвешивает также бурдюки с водой и финиками. Насадив на эту палку острие от пики, получают весьма опасный дротик, который сомалийцы ловко и бесшумно посылают из зарослей в спину врага. Закончив обмен, женщины уходят, и старик соглашается отведать чая у нас на борту.

Я расспрашиваю его о Мальмуллахе в надежде узнать, где он находится на самом деле, но наталкиваюсь на уклончивые ответы и какие-то непонятные истории. Невозможно что-либо узнать от этого старика, которого в первую очередь интересует то, что мы собираемся здесь делать. Он кажется мне скорее подосланным Мальмуллахом, нежели человеком, решившимся на свой страх и риск оказать нам услуги.

Джамма доставляет старика обратно на берег вместе с Фираном, который прыгнул в хури якобы для того, чтобы разрубить дрова на берегу, ибо я, по его словам, ворчу, когда удары топора сотрясают судно.

Юнга Фиран недолюбливает Джамму и, кажется, следит за каждым его шагом.

Вернувшись, он сообщает мне, что Джамма и старик долго о чем-то шептались, опасаясь быть услышанными. По его мнению, они давно знают друг друга.

Эта деталь меня настораживает, и я благоразумно решаю поднять парус сегодня ночью.

Ожидая, когда наступит время, благоприятное для отплытия, я вздремнул на корме. Но вскоре меня будит отчаянная потасовка на баке, и я вижу, как двое людей падают за борт. Это сцепились Али Омар и Авад. Один из них непременно захлебнется, так как каждый норовит удержать под водой голову соперника. Они не обращают внимания на мои угрозы и посылаемые в их адрес проклятья. Никто не хочет отпустить соперника первым. Это расовая неприязнь, уходящая корнями в древность. Я вынужден выстрелить из револьвера в воду рядом с ними, чтобы вернуть дерущихся к реальности. Благодаря моему вмешательству они отпускают друг друга. Али Омар возвращается на судно, тогда как двое моих людей, тоже прыгнув за борт, вплавь догоняют устремившегося к берегу Авада.

Оба соперника теперь хмуро молчат и едва сдерживают свою ярость, привязанные к мачте спинами друг к другу. Участников ссоры на борту полагается наказывать еще до того, как ее зачинщики получат возможность высказаться и будет вынесено суждение о существе спора. Я должен был бы, опять же следуя обычаям, оставить их связанными на двенадцать часов, разумеется, без воды и пищи. Очевидно, этот срок сочли когда-то достаточным для того, чтобы остыли чересчур разгулявшиеся страсти.

Но мне приходится его сократить — нас подгоняет время. Через пару часов я велю развязать обоих, чтобы выслушать их о причинах ссоры. Это очень банальная, связанная с сахаром история: Али застал Авада в тот момент, когда последний открывал сундук с провиантом посредством изогнутого гвоздя. Оказывается, он ежедневно подворовывал сахар, входящий в рацион питания всей команды.

Авада, совершенно голого, опять привязывают, но уже животом к мачте: его ягодицы и спина подставлены для ударов веревкой. Приговор разрешено привести в исполнение его обманутым товарищам.

Воспоминание о горьком чае, в течение восьми дней вызывавшем жалобы и причитания экипажа, придает их рукам силу, которую я вынужден умерить.

После этой процедуры Авад возвращается к своим обычным делам и как ни в чем не бывало присоединяется к товарищам.

Этому самому по себе ничем не примечательному инциденту суждено было стать первым звеном в цепи роковых событий, которые приведут меня к трагической развязке. Только тогда я понял, что подлость исключительно благоприятная почва для людской злопамятности.

Уже глубокая ночь, пора поднимать парус.

В море ветер умеренный, но ранним утром, с восходом солнца, он набирает всю свою силу. Я решаю стойко держаться, чего бы это нам ни стоило. Мне не терпится прибыть в Бендер-Ласкорай.

Увидев плывущую из открытого моря и лавирующую, как и мы, довольно крупную фелюгу, я весьма удивлен. Учитывая то, какими курсами мы следуем относительно друг друга, можно предвидеть, что наши суда вскоре поравняются на небольшом расстоянии.

Когда в ненастье замечаешь другое судно, это действует ободряюще. Появление этого парусника рассеивает, таким образом, мои последние сомнения в том, правильно ли я поступаю, лавируя при достаточно сильном ветре. Но почему это судно оказалось в море в такую погоду?

Как мне кажется, это противоречит привычкам туземных мореплавателей. Как правило, вечером они встают на якорь, чтобы не оказаться во власти ветра, и случается даже, что они проводят целые недели на защищенной стоянке, дожидаясь улучшения погоды.

Ее теперешнее положение указывает на то, что эта фелюга скорее всего не останавливалась на ночь и, невзирая на очень суровые условия, кажется, намерена продолжать плавание, лавируя.

Наконец она подходит на расстояние слышимости. На судне находятся сомалийцы, представители племени варсангали, знающие моих людей. На корме рядом с рулевым сидит человек в ярком тюрбане. Джамма называет его имя, это некий Осман Хурре, доверенное лицо версангалийского султана Махмуда Али Шеры, которого мы собираемся посетить в Ласкорае.

Али Омар высказывает мнение, что эта фелюга весьма похожа на ту, которую мы видели на якорной стоянке перед Маитом. Джамма протестует и категорическим тоном пытается доказать, что это другое судно. Впрочем, не он ли утверждал, что оно плывет из Берберы? Джамма говорил также, что эта фелюга плывет, как и мы, в Бендер-Ласкорай. В самом деле, судно поворачивается другим бортом и идет тем же галсом, что и наше.

Однако волнение на море все более усиливается, и, огибая косу Хашау, мы входим в зону настоящего шторма. Если бы рядом с нами не было этого судна, я бы отказался от борьбы со стихией и вернулся на утреннюю стоянку. Но для меня это вопрос чести. Мой взгляд прикован к фалу, поддерживающему рей. Зная о его сильной изношенности, я опасаюсь, что он оборвется при килевой качке.

Действительно, я замечаю, что на верхушке мачты порвалось несколько канатных прядей. Три оставшиеся продержатся недолго. Продолжать упорствовать в таком положении было бы непростительным безрассудством, которое неизбежно привело бы к непоправимым поломкам.

Я велю поскорее спустить парус и меняю галс, чтобы заранее приготовиться к плаванию на штормовом стакселе.

Наши спутники вслед за нами проделывают то же самое. Должно быть, их самолюбие тоже задето, и они не намерены сдаваться.

Подгоняемые попутным ветром, мы за один час преодолеваем десять миль, с таким трудом пройденные после полуночи, когда фелюга плыла против ветра. Это тяжелая жертва. Как говорят арабы, плавание с попутным ветром ничего не стоит, и напротив, расстояние, преодоленное в условиях встречного ветра, дороже золота.

Первая якорная стоянка под ветром находится в Рас-Катибе, который я покинул ночью. Мы вместе с сомалийской фелюгой бросаем там якорь. И сразу же, спустив на воду пирогу, ко мне с визитом направляется пассажир в ярком тюрбане. Он поднимается на борт нашей фелюги, его лицо заслонено краем тюрбана; мои матросы целуют ему руку, как и положено при встрече со знатным человеком.

Он приветствует меня и, не открывая лица, присаживается на корме, части судна, отводимой для знатных пассажиров или заседаний нашего «штаба».

Заметив мое удивление, Джамма объясняет странное поведение гостя, скрывающего свое лицо, тем, что Османа, по его словам, ранили в бою с Мальмуллахом ударом джамбии, который, согласно обычаю, должен был отсечь ему другую часть тела. Он лишился носа и части правой щеки. Когда Осман приоткрывает наконец лицо, я вижу нечто ужасное: рана еще не зарубцевалась и распространяет зловонный запах.

Укрылся он в Бербере, где его начал лечить английский медик. Но Осман был вынужден уехать, зафрахтовав это судно, чтобы предупредить своего хозяина, султана, о готовящемся нападении на него Мальмуллаха в пятнадцатый день луны.

Я накладываю временную повязку на изуродованное лицо этого несчастного, которому, похоже, давно уже не оказывали никакой медицинской помощи.

День проходит за починкой такелажа, весьма истрепанного ненастьем последних дней. Штопая паруса, люди рассказывают по очереди истории о всяких зверствах, а в рангоуте по-прежнему свистит ветер. Его порывы все еще отличаются необыкновенной силой, и я вынужден бросить еще один якорь. Впрочем, это добрый знак: скоро шквал утихнет. На закате ветер все еще не унимается, поэтому мы не теряем надежды на улучшение погоды. И действительно, в полночь устанавливается штиль, а в два часа утра до нас доносятся запахи с суши — с гор подул бриз.

Испытывая безумную радость, мы пользуемся этой ниспосланной свыше удачей и берем курс в открытое море, плывя вдоль берега на восток с наполненными ветром парусами.

Сомалийское судно снялось с якоря еще раньше и, обладая более мощным парусным вооружением, быстро исчезло в ночи.

Фиран обращает мое внимание на отсутствие Авада. Неужели он высадился тайком? Это маловероятно здесь, в этом незнакомом месте, где он рискует попасть в плен и стать рабом. Он мог лишь перебраться на другую фелюгу. Несомненно, наказание линьком, которому его подвергли, не выветрилось из его памяти. Меня не покидает смутное предчувствие грядущих неудач. Со дня моего отплытия все идет наперекосяк, и я тщетно пытаюсь избавиться от последствий своих собственных ошибок. Но когда же мои усилия увенчаются успехом?

Опыт еще не научил меня тому, что в жизни порой приходится вступать в полосу сплошного невезения, когда надо окопаться и ничего не предпринимать. В эти черные периоды самые непримечательные инциденты могут привести к катастрофе. Но я пока еще не уверовал в подобные, неподвластные разуму явления и презрительно отношусь к предупреждениям, поступающим из сферы подсознания. Я упорствую в своих намерениях, тогда как разумнее было бы от них отказаться.

Джамма меня успокаивает: что может сделать Авад? Скорее всего, он плывет на судне его друга, так что по прибытии в Бендер-Ласкорай Авада закуют в цепи.

Незадолго до захода солнца мы проплываем мимо пальмовой рощи, в центре которой расположены несколько хижин и два-три каменных здания. Это еще не Бендер-Ласкорай, а небольшая стоянка, где корабли чувствуют себя в безопасности в период сильных восточных ветров. Там уже стоит на якоре сомалийское судно, и его команда знаками приглашает нас присоединиться к ней.

При нашем приближении на пляж сразу же высыпает толпа туземцев. Осман ждет нас, окруженный многочисленной свитой, и все разглядывают меня с любопытством, когда я покидаю фелюгу. Впрочем, многие из них никогда не видели европейцев, кроме того, я со своим одеянием не укладываюсь в тот образ, который сложился у них в результате созерцания издали типичных колониальных джентльменов.

Множество голых мальчишек образует вокруг нас шумный кортеж, когда Осман ведет меня к довольно просторному дому у входа в пальмовую рощу.

Я удивлен обилием ребятишек, но мне объясняют, что здесь укрылись все женщины и дети из соседних деревень, пока мужчины заняты войной. Действительно, чуть поодаль я вижу группки женщин, а точнее девушек, поскольку у них изящные прически, образуемые заплетенными в косички пышными волосами, на которые имеют право одни только девственницы. Джамма говорит мне, что местные женщины теперь упали в цене по причине нехватки мужчин. Желающий приобрести жену может это сделать на очень выгодных для себя условиях. Выбор на редкость богатый!

Мы подходим к двухэтажному каменному дому. Сопровождающий меня Джамма, кажется, уже бывал здесь, так как он идет вперед по извилистой и узкой лестнице, оборудованной в толстой стене. Я замечаю, что в этом доме давно не жили и что он был спешно приведен божеский вид к моему приезду. Лестница заканчивается своеобразным тамбуром, заваленным кожаными сандалиями. Я заключаю, что во всех странах мира очень неприятно ходить по башмакам в потемках.

Наконец я вхожу в комнату, куда проникает свет из небольших окон без ставней. С дюжину сомалийцев сидят там на грязных подушках, прислонясь к стене, и это собрание распространяет запах прогорклого масла, несмотря на то, что внутрь из окошек врывается ветер.

На почетном месте сидит пожилой сомалиец с красноватой, крашенной хной бородой. На вид ему лет шестьдесят. Обнаженный до пояса, он демонстрирует свою кожу с красноватым оттенком, всю покрытую мелкими морщинами, под которыми угадываются дряблые мышцы. Его выпирающий живот образует пухлые складки, которые исчезают ниже, под тканью набедренной повязки, скрывающей его подогнутые под себя ноги. На шее у него черные четки, в середине к ним прикреплена небольшая вещица из слоновой кости, похожая на наконечник лейки. На мизинце его правой руки, выкрашенной хной, огромный серебряный перстень. Глубоко посаженные глаза человека подернуты дымкой, как у слепца. Нос очень крупный, слегка изогнутый, но красиво очерченный. Наконец, бритый череп, сверкающий маслом, кажется чересчур большим для крохотной белой шапочки, имеющей форму конуса, с засаленной лентой у ее основания, — такое впечатление, что эта шапочка всасывает в себя жир, которым смазана его лысина.

Человек изо всех сил пытается принять высокомерный и величественный вид. Этот нелепый Будда сразу же вызывает у меня неприязнь, поэтому, здороваясь с ним, я стараюсь проявить как можно меньше учтивости. Остальные, оставившие свои стоптанные башмаки у дверей, являются всего лишь бедуинами, спешно собранными здесь, так сказать, для количества и для того, чтобы создать своеобразную свиту для этого тщеславного старика.

Я сразу же смекаю, что передо мной вовсе не султан Махмуд, так как, согласно описанию Абди, он худой, энергичный, а главное, сравнительно молодой человек (ему сорок лет). Все эти приметы никак не согласуются с внешностью старика.

Итак, весьма непринужденным тоном я произношу сомалийское приветствие и спрашиваю:

— Как поживает твой султан? Где он?

Обменявшись взглядами со стариком, Джамма говорит мне по-арабски:

— Да вот же он.

— Нет, это не Махмуд.

— Разумеется, — подхватывает старик, — но я его брат, в настоящий момент я замещаю его. Он сражается в горах против Абдаллаха Хасана, того самого Мальмуллаха.

Слушая его, я загадочно улыбаюсь; моя улыбка означает, что я не попался на эту удочку, но из вежливости делаю вид, что поверил ему, хотя старик, может быть, не является даже и братом Махмуда.

Поскольку предварительные разъяснения не дают желаемого эффекта, на который рассчитывали устроители торжественной церемонии, так называемый временно исполняющий обязанности султана лишается всей своей самоуверенности.

Приносят очень сладкий чай, и завязывается беседа. Джамма выступает в роли переводчика, ибо старик признался, что не понимает по-арабски.

Почтенные позы статистов, которые каждому из них было велено принять, мало-помалу сменяются привычным жеванием табака, и плевки с необыкновенной точностью летят в узкие окна или в укромные уголки комнаты.

Осман, кажется, взявший теперь на себя роль лжесултана, настаивает на том, чтобы я выгрузил имеющиеся у меня на борту два ящика с патронами.

— Есть ли у тебя деньги? — спрашиваю я. — Я хочу, чтобы мне заплатили авансом.

Переговорив с Джаммой по-сомалийски, Осман выходит, чтобы, по его словам, принести деньги. Большинство статистов, решивших, что они достаточно долго исполняли свою роль, покидают комнату вслед за ним. Вскоре Осман возвращается в сопровождении кули, который с шумом сбрасывает мешок с рупиями на пол. И начинается подсчет денег. Пока не достает двадцати процентов от общей суммы. Я был готов к такого рода торгам.

Сейчас, дескать, невозможно наскрести больше, так как все деньги находятся у Махмуда, который прячет их в горах и т. д. и т. п.

Старик улыбается мне, трогает меня за подбородок, называет своим благодетелем и обещает восполнить эту разницу, когда мы завершим дела, связанные с моим складом, находящимся на острове Маскали. В конце концов я сдаюсь, уступая его напору: эта комедия мне порядком надоела.

В этот момент приносят сушеное мясо, посыпанное сахаром: это традиционное сомалийское блюдо могма — козлятина или баранина, порубленная на мелкие кусочки и поджаренная в масле до полного высушивания. Приготовленное таким образом и уложенное в корзины, накрытые кожей и похожие на амфоры, мясо может сохраняться месяцами. Это блюдо едят воины, говорят, оно придает силы и поддерживает высокий боевой дух.

Джамма уходит за ящиками с патронами, но, спохватившись, возвращается назад и просит дать ему мой серебряный перстень, на котором выгравировано мое имя по-арабски и который служит мне печатью. Он ссылается на то, что Али Омар, единственный сторож, оставшийся на нашем судне в данную минуту, ничего не выдаст ему без моего приказа. Согласно восточному обычаю, факт передачи печати посланцу наделяет последнего полномочиями доверенного лица.

Вскоре кули приносят ящики, а Джамма подбегает ко мне и взволнованно сообщает:

— Я потерял твой перстень, я надел его на палец и, добираясь до фелюги вплавь, наверное, уронил в воду.

Я вне себя от ярости, я очень дорожил этой вещицей. Однако я сдерживаю себя, дабы не впасть в бесплодный гнев, проявляя слабость, недостойную человека и истинного верующего. Неизбежность или свершившийся факт надо всегда принимать со спокойствием и смирением.

После этого случая у меня в душе остается какой-то неприятный осадок и смутное чувство тревоги.

В довершение всего мне сообщают, что найти Авада нигде не удается. Сразу же после прибытия он покинул фелюгу Османа и куда-то исчез. Тщетно я пытаюсь его разыскать. Али Омар не ждет ничего хорошего от этого исчезновения, и я разделяю его беспокойство.

Нет, долго оставаться на этом побережье нельзя; неудачи преследуют меня, и благоразумие требует, чтобы я поскорее уплыл отсюда. Но Джамма меня отговаривает, уверяя, что деньги для задатка, который я потребовал, уже собраны.

Для большей надежности он будет сопровождать Османа сегодня вечером и убеждает меня в том, что они вернутся не позднее чем через сутки, а послезавтра мы сможем отправиться на остров Маскали.

Я поддаюсь на эти уговоры.

На закате он приходит попрощаться в походном облачении: кожаные сандалии, кинжал на поясе, закинутая на плечи пика с привязанными к ней бурдюком с водой, а также свертком, где лежит могма вперемешку с финиками. Его сопровождают двое людей, вооруженных ружьями.

Ночь я провожу на фелюге. Судно, на котором приплыл Осман, бесшумно снимается с якоря около девяти часов вечера. В этом нет ничего удивительного, потому что оно прибыло сюда из Берберы только для того, чтобы доставить своего пассажира. Я не придаю значения этому ночному отплытию.

Джамма пообещал вернуться через сутки, но я думаю, что он появится не раньше, чем через два дня.

Днем к фелюге подплывает лодка, меня просят осмотреть раненого, которого принесли, а точнее сказать, который сам дополз до деревни. Его ранили пикой в надчревную область.

Я отправляюсь на берег, все равно заняться больше нечем.

Больной лежит на анкаребе в темной хижине, наполненной запахом благовоний. Во дворе перед дверью странного вида сомалиец варит в широком глиняном блюде какое-то зелье. Это ибери, то есть колдун.

Это довольно молодой, голый до пояса человек, весь увешанный какими-то четками, талисманами, амулетами, которые позвякивают при каждом его движении. Его пышная шевелюра уложена с почти женским кокетством. Курчавые, обесцвеченные известью волосы стали белокурыми и образуют нечто вроде ореола вокруг его головы. Красная кожаная лента, обхватывающая лоб, придает этой природной шапке гармоничный контур, который с удивительным изяществом обрамляет тонкое и удлиненное лицо. Глаза колдуна кажутся непомерно большими, они обладают волнующей глубиной и глядят на вас, не моргая, с каким-то приглушенным завораживающим блеском.

Пришли родственники раненого. Все кого-то ждут.

Не меня ли? Вначале я так и думаю, но все же воздерживаюсь от роли врача, во-первых, потому что у туземцев этим ремеслом занимаются парии, а, во-вторых, из-за того, что мне любопытно посмотреть на манипуляции этого странного человека. Мои действия могли бы нарушить ход этой «хирургической церемонии».

Впрочем, ждут вовсе и не меня. Это становится ясно, когда появляется высокий сомалиец, телосложением поминающий бегуна. Должно быть, он прибыл издалека и всю ночь бежал без перерыва. Он приносит бутылку, которая поначалу кажется пустой. Затем на донышке я замечаю больших коричневых муравьев, тщетно пытающихся вскарабкаться по ее гладкой стенке. Это термиты-воины, с роговидными головками величиной с зернышко, оснащенными челюстями, которые угрожающе раскрываются, точно клещи, стоит им повстречать на своем пути какое-либо препятствие.

Интересно, что за диковинное снадобье будет приготовлено из этих тварей? Несмотря на то, что меня терзает любопытство, я не задаю вопросов, так как эти люди, которых мы именуем дикарями, иронически относятся к привычке расспрашивать всех обо всем, и они прощают ее только детям, женщинам и сумасшедшим. Настоящий человек наблюдает за происходящим молча, он не должен ничему удивляться, ибо представляет ценность только внешняя сторона явления. Воля Божия все уравнивает, подменяя собой то, что мы называем причинами. Это дает возможность смотреть на мир, как на картину; за ее поверхностью, в глубине скрывается только эта Божия воля, повсюду одна и та же, в тайны которой бессмысленно стремиться проникнуть. Я часто думал о том, что такое видение мира обладает большей ценностью, чем метафизика.

Итак, все, оказывается, ждали термитов. Два человека выносят раненого на середину двора. Его ноги и руки привязывают к стойкам анкареба.

Колдун окунает пальцы в варево, проверяя температуру. Снадобье представляет собой всего лишь топленое масло, поддерживаемое в горячем состоянии. Под анкаребом женщина разжигает фимиам, дабы отвадить злых духов, которые могут вселиться в тело раненого.

Мы назвали бы это антисептикой.

Пучком пальмовых листьев она отгоняет от него мух. Шелковистая кожа ее обнаженных плеч поблескивает на солнце, приобретая бронзовый отлив, браслетики на руках позвякивают при движениях.

Колдун обнажает рану, произнося первые слова «Фатихи».

Раненый закрывает глаза, можно подумать, что он уносится мыслями очень далеко, покинув свое бесчувственное тело.

Колдун как ни в чем не бывало извлекает из ножен свою джамбию со сверкающим плоским, чуть изогнутым лезвием, шириной в ладонь и длиной сантиметров тридцать. Он проводит по нему большим пальцем, проверяя его остроту, и затачивает на своем голом бедре.

Затем погружает руки и тесак в топленое масло и поливает из деревянной ложки рану этим горячим жиром. Страдалец издает короткое глухое ворчание, и его тело напрягается. Он знает, что сейчас начнется пытка.

Тогда колдун, обнаруживая завидную ловкость, острием огромного кинжала делает надрез на животе длиной пятнадцать сантиметров. Выступает кровь, и он быстро смазывает надрез маслом, чтобы остановить кровотечение.

Зажав в зубах свою джамбию, он запускает блестящую от масла руку в этот кровоточащий разрез, словно мясник, принимающийся за разделку бараньей туши.

У меня все плывет перед глазами, и я присаживаюсь, чтобы не упасть в обморок.

Ибери делает знак одному из своих помощников, и тот посредством соломинки достает из бутылки термитов и подает их ему.

Какая-то беловатая внутренность появляется на уровне внешнего надреза. Другой помощник берет ее своими пальцами. Это желудок, разорванный ударом пики. Ассистент держит в руках обе его половинки, соединив их друг с другом.

Тогда колдун осторожно берет термита за брюшко, На кончиках его пальцев, красных от крови, я вижу изогнутые, раскрывшиеся челюсти насекомого. Он подносит эти природные клещи к тканям, которые нужно соединить, термит наносит укусы, и колдун тотчас сдавливает ногтем муравьиное брюшко и его щитки. Голова насекомого остается на соединяемых тканях желудка. Это, так сказать, первый шов. Затем он поступает точно так же еще с двумя десятками насекомых, располагая их по всей длине разрыва.

Во время этих манипуляций лицо раненого приобретает сероватый оттенок, по нему струится пот. Конечности его судорожно подергиваются. Дыхание неровное и прерывистое. Однако пациент не издает ни одного стона, такое впечатление, что он пребывает в состоянии гипноза.

Теперь колдун «зашивает» внешний разрез при помощи шипов мимозы, втыкаемых в кожу.

И тут больной открывает глаза и стонет: «Слава Аллаху!» Его отвязывают, накрывают одеялом и уносят обратно в хижину: теперь дело за Господом Богом.

Головки термитов, использованные для сшивания желудка, рассосутся, выполняя роль кетгута.

Эта сцена произвела на меня глубокое впечатление, но, наверное, равнодушие присутствующих и спокойствие оператора потрясли меня больше, чем та кровавая операция, свидетелем которой я стал.

Для них стоицизм этого человека, безропотно перенесшего все муки, вполне заурядное явление. На его месте они вели бы себя точно так же. В сравнении с этими людьми я чувствую себя просто изнеженным мальчиком.

Однако, на мой взгляд, между нами и чернокожими существуют некоторые физиологические различия, иначе невозможно было бы перенести столь острый шок в момент оперативного вмешательства. Прежде всего это отсутствие воображения. Ограничиваясь восприятием физических впечатлений, мозг не усугубляет их мучительными догадками.

Мне рассказали, что этот колдун, то есть хирург, вынул кишки из живота одного больного с целью удалить какую-то опухоль, и его метод, о котором я услышал, заслуживает упоминания.

Особенность операции состоит в осторожном обращении с этими столь деликатными внутренностями. Когда кишка извлекается из живота, ее тут же укладывают на брюшину только что забитой коровы. Эту пленку натягивают на края широкого блюда, наполненного горячим маслом. Руки хирурга, собирающегося прикоснуться к кишкам больного, также покрыты брюшиной козленка.

Кажется, эти приемы, передаваемые из поколения в поколение, возникли в недрах древней цивилизации, исчезнувшей и забытой.

Я мог бы рассказать и о способе лечения катаракты путем удаления хрусталика, о вакцинах и т. п., но это увело бы меня слишком далеко в сторону от повествования, к которому пора вернуться.

Фиран, мой малолетний юнга, подружился с деревенскими мальчишками. Сперва к нему относились с некоторым подозрением, но лед был растоплен после того, как он угостил сахаром своих новых приятелей. Проявленная им щедрость возвысила Фирана в их глазах.

Вечером он приходит ко мне на ют и рассказывает, ссылаясь на местных ребятишек, что Джамма и Авад уплыли на судне, снявшемся с якоря прошлой ночью. Это судно вовсе не было нанято в Бербере. Именно его мы и видели возле деревни Маит. Старый сомалиец, выдавший себя за деревенского старосту, был всего-навсего другом Джаммы, и его корабль, о чем они условились между собой, следовал за нами с Османом на борту.

Явно что-то затевается. Пока еще я не знаю, о чем идет речь, но элементарная осторожность подсказывает мне, что мешкать уже нельзя.

Али Омар отправился на поиски любовных приключений. Обилие незанятых девушек вскружило ему голову. Разыскать его мне удается уже очень поздно, и мы быстро поднимаем парус.

Я тороплюсь покинуть эту страну, где мне постоянно не везет…

XIII

Удача оставляет меня

До Маскали мы добираемся четыре дня из-за чересчур продолжительных штилей. Таков непреложный закон моря: ветер стихает именно в тот момент, когда хотелось бы почувствовать его силу.

Наконец, к десяти часам вечера я вхожу в воды Маскали. Благодаря приливу фелюга проплывает над рифом и направляется прямо к тому месту, где стоит мой дом.

Я зажигаю белый бенгальский огонь, но не получаю никакого ответа.

Я подхожу поближе, кажется, в доме все спят. Я кричу, но появляется только кот; он мяукает и, подняв хвост, выходит на край карниза. Это меня беспокоит.

Я стреляю из ружья. На сей раз все приходит в движение. Дверь распахивается, и какие-то тени мчатся к пляжу, пока я высаживаюсь на берег. Передо мной стоит заспанный Абди, рядом с ним женщина, которая держит в руке потухший фонарь.

— Я уж подумал, что ты умер. Теперь мне ясно, как ты сторожишь остров в мое отсутствие… Кто эта женщина?

Это жена Даоле, боя, служившего раньше у господина Лавиня.

Как? Даоле здесь? Ты же знаешь, что я прогнал его раз и навсегда.

Нет, его самого нет, здесь только его жена, которую я привез из Джибути, куда ездил за водой. Она сказала мне, что ее бросил муж. А поскольку она моя землячка…

— Ну да! Вы так сладко спите вдвоем, что вас могут разбудить только выстрелы— Но что у тебя на пальце?

— Да ведь это же твой перстень.

Я поражен. Это действительно мой перстень, тот самый, который якобы потерял Джамма. В голову закрадывается ужасное подозрение.

— Кто-то приезжал за патронами?

— Да, пару дней назад приплыл Джамма и показал мне твой перстень. Ты разве не знал об этом?

— Идиот!

В ярости я ломаю рукоять весла о его спину. Я тащу его в дом, где, дрожа от страха, он рассказывает о случившемся.

Все очень просто. Сомалийское судно покинуло Ласкорай в ночь моего приезда. Оно приплыло сюда во главе с Авадом. Обладателя моего перстня, Джамму, Абди воспринял как доверенное лицо, он считал, что выполняет мой приказ, отдавая ему патроны.

Однако взяли они не все. Заметив, что на востоке неожиданно появился парусник, Джамма вообразил, что это моя фелюга, которая гонится за ним, и они улизнули, прихватив 124 ящика. Но фелюга оказалась обычным каботажным судном, следовавшим в Аден.

В данный момент появление парусника, благодаря которому уцелела часть моего склада, кажется мне ниспосланным свыше. Вскоре я узнаю, что оно также привело к роковым последствиям. Судьбе было угодно, чтобы патроны остались на моем острове и стали причиной надвигающейся катастрофы.

Бедный Абди перепуган до смерти. Он показывает мне тайник, откуда были извлечены ящики. Ему пришлось уничтожать следы произведенного беспорядка в одиночку, выравнивая песок. Уезжая, Джамма забрал весь запас пресной воды, из-за чего Абди был вынужден отправиться в Джибути. Именно оттуда он и привез жену Даоле — еще один элемент злого рока.

Опасаясь возвращения сомалийских пиратов, которые вполне могут попытаться выкрасть остаток патронов, мы меняем места расположения тайников. Переноска семидесяти восьми ящиков на другой конец острова изматывает нас. На беду, я позабыл о присутствии на острове чужой женщины, которой ничего не стоит узнать, где находятся эти новые склады.

Закончив работу, я решаю плыть в Джибути, чтобы узнать новости о войне. Жена Даоле просит взять ее с собой: она хочет забрать там оставленные ею вещи. Впрочем, эта женщина еще довольно хороша собой и способна скрасить одинокую жизнь на этом заброшенном острове.

В Джибути меня ожидают плохие известия: война складывается не в нашу пользу.

Англичане сетуют на то, что все арабы вооружены ружьями системы грае. В их продаже они справедливо обвиняют Джибути. Губернатора привлекают к ответу за пособничество контрабандистам, как если бы министерство колоний пребывало в неведении относительно характера торговли, в течение десяти лет способствовавшей обогащению Французского Берега Сомали.

Разыгранная комедия имеет целью убедить всех в том, что Джибути никогда не торговал оружием. «Интеллидженс сервис», вероятно, весьма невысокого мнения об этой наивной уловке.

Однако внушительное количество ружей системы грае, поступающих в Аравию, представляет собой нарушение закона. Нужно найти виновного. Я появляюсь как нельзя кстати.

* * *

Все произошло весьма банальным образом. Даоле, которому заплатили, донес на меня. Его жена — а она была с ним в сговоре — сообщила обо мне, и ему оставалось лишь привести таможенный патруль в мое отсутствие.

Меня сразу же арестовали и бросили в камеру.

Я не собираюсь рассказывать здесь о всех подлостях, к которым были причастны прокурор Республики и следователь. Это составит сюжет второго тома моих мемуаров, где я поведаю о том, что должен был бы унести с собой в могилу, как того хотели бы многие.

Однако сейчас я остановлюсь на злоупотреблениях, на которые пока еще смотрят сквозь пальцы в наших далеких колониях и которые должны стать достоянием гласности в назидание тем, кто лелеет мечты о порабощении чужих территорий.

Обвиняемый не имеет права прибегать к услугам адвоката и знакомиться с материалами, которые собирает против него следствие, так как закон от 1897 года не ратифицирован в Джибути.

Я находился в полной зависимости от следователя.

Являясь подчиненным должностным лицом, он вряд ли может рассчитывать на повышение, если не пользуется благосклонностью главы колонии.

Наконец — и это, вероятно, самое серьезное обстоятельство — следователь, который может объявить виновным кого угодно (причем ему даже не нужно предъявлять доказательства), меняет свою одежду на судейскую мантию и становится председателем суда, чтобы вынести приговор тому, чье дело он расследовал.

Понятно, насколько безгранична тираническая власть губернатора, если учесть, что в его полном подчинении находится чиновник, облеченный такими полномочиями.

После трех месяцев заключения в темной камере, без свежего воздуха, где я принужден был обходиться без одежды, несмотря на тучи москитов, чтобы не умереть от духоты, царящей в самой жаркой стране мира, против меня были выдвинуты обвинения, в результате которых я лишался средств к существованию.

Из одного и того же дела сделали два: первое — гражданское — предполагало арест моего судна, патронов и уплату штрафа, равного их стоимости. По другому — уголовному — я приговаривался к шестимесячному тюремному заключению. Воспользовавшись моим угнетенным состоянием, прокурор Лонг любезно осведомился у меня, не хочу ли я отправиться на фронт. Меня помилуют, добавил он, избавив от необходимости досиживать в тюрьме оставшиеся три месяца, при условии, что я письменно откажусь от апелляции. Я мог погибнуть. И тогда, если бы кто-то пожелал вернуться к этому делу после моей смерти, правительство было бы защищено моим письменным заявлением.

Находясь на грани изнеможения, подавленный сверх всякой меры, я был готов подписать какой угодно документ, лишь бы поскорее уехать отсюда. Пароход отправлялся на другой деть, и мне разрешили сесть на него.

И тогда произошел случай, который подвел черту под этим делом и никогда не изгладится из моей памяти.

Все мое имущество было арестовано и продано в счет штрафа. Мне оставили лишь несколько личных вещей. Однако прокурор Лонг полагал, что мне удалось утаить кое-какие сбережения и что я захвачу их с собой. И он придумал такую ловушку.

Ночью, накануне моего отъезда, была предпринята попытка ограбления Индокитайского банка. Обстоятельства этого ограбления весьма загадочны, так как охранник ничего не слышал. В зале, где был взломан сейф, нашли полотняную шляпу, похожую на мою. Шляпы подобного, весьма распространенного фасона продавались на площади, к тому же моя шляпа была у меня на голове.

Я сидел на баке судна, отплывавшего во Францию, рядом со своим чемоданом, затерявшись в толпе мобилизованных туземцев. С грустью я смотрел, возможно в последний раз, на бескрайний горизонт моря, и меня овевал морской ветер, теперь уже оскверненный зловонными запахами отхожего места и трюмов.

Вдруг появился комиссар полиции Вернье, получивший приказ прокурора обыскать и задержать меня, если он найдет деньги. Этот человек был явно смущен той ролью, которую заставили его играть. Выслушав от него историю со шляпой, я понял всю мерзость этой последней попытки меня опорочить.

К счастью, я почти ничего не сумел спасти от разорения, и у меня остался только один чек на двести франков, подаренный моим другом Шабо, почтовым служащим.

Переживая последнее нанесенное мне оскорбление, я плыл к берегам Франции вместе со многими другими людьми. Я испытывал такую горечь, что мне казалось, будто нам предстоит защищать не родину, а положение и привилегии людей, которых я оставлял там, в Джибути.

Но я знал: я вернусь туда однажды, дав клятву доказать своим врагам, что не смирился с этим поражением.

МОРСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Разочарование

Уже прошло шесть дней, как пароход покинул Джибути.

Небо затянуто облаками, моросит дождь, и Средиземное море имеет зеленоватый оттенок. Дует пронизывающий сырой и холодный ветер.

По мере нашего продвижения на север солнце умирает.

Мальгашцы, среди которых я нахожусь, затихают, словно больные животные, забившись в укромные уголки. Каково же придется этим беднягам в снегу и в наполненных грязью траншеях?

В их глазах ностальгия по оставленной ими простой жизни. Однако, пытаясь превозмочь эту тяжелую тоску, наполняющую их души, в то время как дни становятся все короче и солнце отступает куда-то вдаль, они распевают песни.

Они поют хором глухими голосами, с отсутствующим и остановившимся взглядом, как у людей, пребывающих в гипнотическом состоянии, словно бы устремивших взор внутрь себя, ибо вещи, воскрешаемые ими в памяти, находятся в них самих: деревня с соломенными хижинами, вся зебристая от прозрачных теней, отбрасываемых кокосовыми пальмами; зеленеющее в ясной прохладе родников рисовое поле; светлая ночь, наполненная оглушительным кваканьем лягушек, которое вдруг смолкает, как бы открывая перед путником дорогу тишины.

Я слушаю эти печальные мелодии, поднимающиеся с нижней палубы и напоминающие песни мертвецов, и в сумраке дурно пахнущего трюма, где около двух сотен мужчин оплакивают свою утраченную свободу, пылает Красное море с его золотистыми островами и изумрудными рифами… Я забываю о подлостях и уже не испытываю ничего, кроме жалости к самым моим заклятым врагам.

Мою душу теперь переполняет великолепие моря, пустыни, всех этих безлюдных просторов. Воспоминание о вечной природе вытесняет обиды и горечь. Я уношу в своем сердце это драгоценное воспоминание, единственное мое сокровище, оставшееся у меня от вольной жизни и борьбы со стихией, не оскверненной чувством ненависти. Оно будет светить мне в самые темные ночи, помогая забыть о тяжелых невзгодах.

Но война — это еще и великое приключение.

Вновь родившаяся надежда рассеивает тоску и, отвернувшись от кильватерной струи, змейкой тянущейся по сине-зеленому морю, я обращаю свой взор вперед, к форштевню, рассекающему волны на пути во Францию.

Увы, мне суждено было пережить большое разочарование! Будучи солдатом второго класса, я превращаюсь в такой-то регистрационный номер, в вещь. Я должен слепо повиноваться приказам, действовать не думая! Нет лучше уж сразу погибнуть… Острое легочное заболевание — и через несколько месяцев меня увольняют из армии.

Я подаю прошение, предлагая свои услуги в борьбе с подводными лодками противника, но наталкиваюсь на косность, на непонимание военной администрации, разного рода секретарей, окопавшихся в тылу, холеных и тупых.

Однако я могу еще принести какую-то пользу, хотя натер ноги солдатскими башмаками и вот-вот околею от холода.

Наконец мне предлагают место в конторе, рядом с чугунной печью, всегда раскаленной добела, в помещении, которое освещается газовым светом даже в полдень. Нет, пойти на это у меня не хватило духа…

И я снова отправляюсь к Красному морю, ибо в голове созрел один план…

* * *

Начиная с 1910 года было много разговоров об искусственном выращивании жемчуга, и я с интересом следил за исследованиями в этой области. Будучи страстно влюбленным в море, устав от торговли кожами в Абиссинии, я обосновался в Джибути, чтобы претворить некоторые свои мечты в жизнь.

Но обрушившиеся на меня вскоре служебные неприятности свели почти на нет все мои усилия. Я был вынужден отправиться на поиски укромного уголка в Красном море, где можно было бы спокойно трудиться и жить в свое удовольствие. Меня прельстили острова Фарасан, входившие тогда в состав турецких владений. Это вытянутый в длину архипелаг, двести с лишним островов которого раскинулись на коралловой банке длиной двести пятьдесят километров параллельно побережью. Тысячи туземцев плавают там на лодках, занимаясь добычей жемчуга и перламутра. Ежегодно этого товара продается на сумму примерно два миллиона фунтов стерлингов в Адене, Бомбее и Массауа.

Большой остров, а точнее, два острова, разделенные узким рукавом моря — Фарасан-Кебир и Фарасан-Зекир, — как бы являются столицей этого архипелага.

Длиной около двадцати и шириной десять километров, они покрыты достаточно густой растительностью, способной прокормить многочисленные стада коз и диких ослов.

Во время отлива в южной части островов обнажается мощный нефтяной источник. Сейчас им пользуются лишь местные жители, которые смазывают нефтью корпуса своих лодок. В 1910 году одна немецкая компания пробурила скважины, что привело к увеличению потока горючей жидкости. Анализ показал, что речь идет о том же нефтяном слое, который разрабатывался в Египте. В 1910 году, когда грянула война с Италией, эти острова принадлежали туркам. Немцы срочно убрались восвояси, предварительно залив скважины раскаленным свинцом.

В таком состоянии я и обнаружил их в 1913 году.

* * *

С политической точки зрения острова Фарасан, расположенные напротив Аравии, обладают немалой ценностью как весьма надежная оккупационная база. Именно там находится Йемен (Счастливая Аравия), где мы имеем некоторое влияние и дружеские связи. Этого не могут сказать о себе англичане и потому щедро сорят там деньгами, пытаясь изменить положение дел.

Если бы на этих островах был размещен гарнизон человек в пятьдесят с канонеркой впридачу, то он был бы в полной безопасности и смог бы при необходимости обеспечить блокаду побережья. Его наличие там оказало бы поддержку торговым предприятиям и способствовало национальным интересам Йемена, а следовательно, и укрепило бы наше политическое влияние. Турки это поняли, точнее было бы сказать, что понять это их заставили немцы, так как после войны с участием итальянцев на островах находился их гарнизон.

Прежде чем покинуть Джибути в 1914 году, я узнал, что острова Фарасан были оставлены турками. Мне сразу же пришла в голову мысль основать там французское поселение и водрузить над островами наши национальные цвета.

Один из моих друзей, живущий в Париже, господин Жан Пэссо, который уже оказывал мне помощь в опытах по разведению жемчуга, поддержал меня, и мы создали небольшую ассоциацию с тем, чтобы вернуться к этому проекту.

Однако я не мог действовать, не получив одобрения своего правительства, из-за войны: шел май 1915 года. Господин Дальбиез, депутат и друг моей семьи, предложил свои услуги и представил меня министру колоний господину Думергу.

Я никогда не видел ни одного министра вблизи и потому вдруг жутко оробел, когда торжественный привратник открывал двойные, обитые кожей двери в его кабинет.

Однако приветливая улыбка, которую до сих пор сохраняет наш бывший президент, быстро рассеяла мое смущение. Меня сразу же покорил этот человек с насмешливыми, то наивными, то лукавыми, но по-настоящему добрыми глазами. Так что я смог вполне непринужденно изложить свои планы, и министр их одобрил.

Однако он заметил, что мое предприятие в настоящий момент не может носить какого-либо официального характера, но что позднее его коллеги из министерства иностранных дел, оказавшись перед лицом свершившегося факта, сумеют извлечь из него пользу.

Ободренный выраженной поддержкой, впрочем, вполне платонического свойства, я отбыл в Джибути, где меня ждал парусник «Фат-эль-Рахман», великодушно выкупленный у таможни моим другом Шабо.

Это было большое, оснащенное латинским парусом рыбачье судно, на котором я оборудовал палубу. Его водоизмещение равнялось примерно пятнадцати тоннам. Экипаж состоял из восьми человек, сомалийцев и суданцев.

I

Из Массауа на острова Фарасан

В Массауа, столице итальянской колонии в Эритрее, власти отказываются выдать мне навигационный патент до Фарасана: этот район, по-видимому, запрещено посещать, поскольку он находится на территории, входящей в зону пресловутой блокады, за которую так держатся англичане, несомненно желая скрыть аравийское побережье от любопытных взглядов.

Итак, мне приходится удовлетвориться патентом до Джибути, этого вполне достаточно для того, чтобы покинуть порт. Потом, выйдя в открытое море, я рассчитываю стать хозяином своего маршрута и забыть о чиновниках морского ведомства и других бумажных душах.

Одиннадцать часов вечера. Город уже спит, в порту в такт невидимой зыби поскрипывает такелаж туземных лодок.

Чуть в отдалении на мерцающей поверхности моря, придавленной неподвижной духотой, тяжелой и влажной, покачивается «Фат-эль-Рахман».

Я подзываю пирогу, и мы плывем к судну, рассекая двойной чертой зеленого света тусклые фосфоресценции на черной воде.

Полная тишина, лишь где-то очень далеко раздается вой одиноких шакалов. Затем на востоке над морем начинает светлеть небо, поют петухи, перекликаясь друг с другом поверх террас спящего города. Над горизонтом поднимается тающий полумесяц. Робкий береговой ветер, потянувший с гор, приносит запах овчарен и аромат сухих трав из африканских джунглей.

Пора поднимать якорь. Разворачивается большой треугольник латинского паруса, озаряемый лунным светом, и, подгоняемые попутным ветром, мы покидаем безмолвный порт.

Мы медленно проплываем мимо двух бакенов с зажженными фонарями. Они тяжело покачиваются друг против друга на своих круглых животах, в зеленых и красных кругах отражающихся в воде лучей, то и дело позвякивая цепями, точно жалуясь один другому на свое заточение.

И вот мы в море, вокруг нас круглится линия горизонта.

Рулевой вполголоса напевает печальную песню, рей издает стоны, соприкасаясь с мачтой; под форштевнем, рассекающим и воспламеняющим синеватые фосфоресценции, шелестит вода.

* * *

Небо светлеет. Это уже рассвет. Из-за горизонта вдруг показывается красный шар солнца. Он поднимается очень быстро, и через несколько минут его лучи становятся обжигающими. Ветер стихает, наступает полный штиль. Море превращается теперь в пылающее зеркало, которое слилось с небом, и поблескивает тут и там от проходящих косяков рыб и легкого дуновения ветерка. Парус безжизненно повисает на рее, шлепая по палубе своим ослабевшим шкотом, но в его тени можно укрыться от жгучих лучей, льющихся с неба и отражаемых морской гладью.

К десяти часам на горизонте появляется темная полоска; расширяясь, она приближается к нам. Это восточный ветер, который каждый день, когда солнце поднимается высоко, приходит из открытого моря.

Море теперь сплошь синее, усеянное белыми точками. Парус наконец надувается, и «Фат-эль-Рахман», кренясь, стремительно рассекает волны в брызгах белой пены, взяв курс норд-ост и направляясь к Аравии.

II

Фарасанская банка

В течение трех дней мы блуждаем по лабиринту отмелей и рифов; спокойные воды архипелага Дахлак покрывают их гладким ковром, сотканным из зеленого, фиолетового и синего цветов. Затем выходим на глубоководье с присущей ему зыбью.

Нам встречаются пароходы, шикарные пакетботы, все они следуют одним и тем же маршрутом, соединяющим Перим и Суэц. Им неведомо это чарующее море, которое выдает себя лишь несколькими маяками, расположенными на редких островках, отметивших, словно вехами, трассу пароходов, пролегающую вне видимости с обоих берегов.

На четвертый день показываются первые рифы, они возвещают о близости Фарасанской банки.

Вначале это отдельные группки скал, желтые и фиолетовые пятна на синей морской глади.

Надо быть начеку. Что же будет сегодня ночью, когда эти усеявшие поверхность воды рифы станут невидимыми?

Неплохо бы найти стоянку, но в поле зрения нет ничего подходящего. Разумнее было бы вернуться в открытое море. Однако я вошел в эти опасные воды уже пару часов назад, и ветер стихает… Мне не выбраться отсюда до наступления темноты!.. Итак, я продолжаю упорно плыть в глубь банки в надежде повстречать достаточно широкий риф, на который можно будет закинуть якорь.

Солнце скоро сядет, мы уже довольно долго плывем по чистому морю, и там больше не попадаются пятна, свидетельствующие о наличии подводных скал. Я оказался в положении той самой цапли, которая все ждала чего-то лучшего, и теперь я не нахожу ни одного места, где можно было бы закрепить якорь. Ночь приближается. Забравшийся на мачту человек не видит ничего подходящего впереди…

Поднимается северный ветер, он грозит разгуляться этой ночью. Судно плывет без парусов, повинуясь воле течений. Возникает зыбь и сгущается сумрак, а вокруг нас рифы, притаившиеся в мрачной воде!..

Ветер свежеет. Звезды скрываются за облаками, море взрыхляется, так как рифы, которыми усеяна банка, нисколько не защищают ее от зыби, прокатывающейся над ними без бурунов.

Остается лишь смириться с этим положением, уцепившись за малую толику надежды, которая еще есть у нас. Во второй половине дня я убеждаюсь, что большинство подводных скал покрыто достаточно толстым слоем воды, чтобы плыть в безопасности. У нас есть шансы пройти над одним или несколькими рифами, так и не узнав об этом, прежде чем мы не напоремся на скалу, которая станет для нас роковой.

Итак, я бросаю якорь на одну смычку цепи — длина ее составляет шестнадцать метров, — заранее прикрепив к нему запасной рей и все имеющиеся в наличии шесты. Это так называемый плавучий якорь. Он позволяет нам оказывать сопротивление натиску моря, в то же время продолжая дрейф с замедленной скоростью. Я рассчитываю, что если мы пройдем над рифом, не напоровшись на него, то якорь, погруженный в воду на глубину двенадцать-пятнадцать метров, зацепится за камень и прервет наше опасное движение вслепую.

Теперь судно плывет кормой вперед. Мы все стоим на юте и, перегнувшись через борт, держим наготове багры, утешая себя иллюзией, будто мы сумеем что-то предпринять, когда покажется скала. Это нервное напряжение все же предпочтительнее пассивного ожидания.

Я велю вынести на палубу все, что надо спасать в случае несчастья, ибо, если судно наскочит на риф, оно затонет меньше чем за пять минут.

Бочонок с водой, финики и оружие положены в хури (спасательной шлюпки у меня нет). Из всего, что может держаться на воде, мы мастерим некое подобие плота, на котором сможет разместиться вся команда.

После принятия этих мер предосторожности остается только ждать, что нам уготовила судьба.

Все молчат. Время больше не поддается исчислению. Для нас не существует ничего, кроме нашего беспокойства.

Вдруг судно сотрясает резкий удар. Якорь за что-то зацепился. Мы спасены, но мне нужно несколько минут, чтобы перевести дух после нервного шока.

Два часа утра. Абди ныряет, и ему удается выяснить, что якорь надежно зацепился за мадрепоры на глубине четыре метра. Мы проплыли над рифом, так ничего и не разглядев в темноте.

На рассвете мы снимаемся с якоря, и в нескольких кабельтовых от нашей спасительной скалы я замечаю риф, почти выступающий из воды, — мы нашли бы на нем свою гибель, случись нам оказаться метров на пятьсот южнее.

Около восьми утра показывается суша, я сперва принимаю ее за северную косу острова Фарасан-Кебир, отделенного от своего соседа, Фарасан-Зекира, длинным проливом, по которому мне хотелось бы пройти, чтобы достичь деревни Сегуид, расположенной к югу от острова Зекир.

Итак, я плыву на север и, обогнув оконечность острова Кебир, вплываю в большую бухту Кетуб, где находится вход в пролив.

Я обнаруживаю там полный штиль; интересующий меня проход простирается к югу, напоминая большое озеро. Между этими двумя низкими полосками суши не ощущается даже легкого ветерка, а вдали, в горячих колеблющихся испарениях, видны как бы плывущие в небе пальмовые рощицы.

Меня пугает перспектива продолжительного штиля, и я решаю обогнуть длинную косу Фарасан-Зекира, чтобы добраться до Сегуида с наружной стороны.

Глубины там небольшие — от трех до пяти метров, — поэтому плыть следует с наблюдателем на мачте. Порой из-за очень прозрачной воды возникает такое чувство, словно ты летишь над сказочным лесом разноцветных кораллов.

Такой необыкновенной прозрачностью моря, необходимой для успешной работы ныряльщиков, архипелаг Фара-сан обязан царствующим здесь штилям.

Мы замечаем большое количество лодок, с которых добывают перламутр и жемчужницы, называемые бильбилем, однако ловцы удаляются при нашем приближении, налегая изо всех сил на весла, несмотря на то, что мы подаем издали знаки, пытаясь их успокоить.

Чтобы понять их поведение, надо вспомнить, что пиратство и разбой в этих местах обычное явление. Подобным промыслом занимаются в основном живущие на побережье между Моккой и Ходейдой арабы из племени зараник (слово, несомненно, происходящее от названия лодок, которыми они пользуются, — зарука, если только не наоборот). Это небольшие, с очень узким корпусом парусные суда, удивительно быстроходные и лишенные балласта. Команда поддерживает лодку в равновесии посредством особого маневра, создавая что-то вроде противовеса силе ветра. На легких заруках водоизмещением не более четырех-пяти тонн обычно плывет по семь-восемь человек, вооруженных ружьями системы грас или автоматическими карабинами типа маузер.

Правда, они редко прибегают к помощи оружия и, как правило, используют его для устрашения.

Захватив врасплох почтенный торговый парусник, они ограничиваются тем, что перетаскивают к себе на борт его груз, но всегда оставляют морякам средства к существованию. Учитывая склонность мусульман к фатализму, все происходит мирно, с тем большей легкостью, что, как правило, груз не является собственностью накуды и экипажа и что владелец товара заранее оплатил его перевозку.

Но часто случается и так, что у пиратов, оказавшихся вдали от своих баз, кончается вода и провиант. Тогда они отбирают запасы продуктов у команды первого попавшегося им судна. Обычно на самбуках с ныряльщиками провианта хватает на несколько месяцев, и, когда днем все они отправляются на ловлю, сев в пироги, на борту судна остаются лишь старый серинж[44] и юнги — стайка негритят в возрасте от пяти до десяти лет, которые являются учениками ныряльщиков и не представляют никакой опасности для зараников.

Вот почему наше низкое судно с парусным вооружением быстроходного корабля внушает тревогу этим мирным ловцам…

Мы плывем мимо цепи островков Акбейн, плоских коралловых плит; некоторые из них имеют в диаметре всего один кабельтов. Они нависают над водой полусводом, имеющим высоту три-четыре метра. Этот своеобразный карниз тут и там прерывают небольшие, более или менее протяженные, белые песчаные пляжи. Именно в таких местах некоторые ловцы жемчуга вытаскивают на берег свои пироги. Часто судно не может принять всех, и люди высаживаются на островах, чтобы работать самостоятельно, с лодок. Время от времени судно доставляет им питьевую воду и кое-какие продукты.

Вечером мы встаем на якорь у входа в бухту Сегуид, так как быстро спускающиеся сумерки не позволяют продолжить плавание среди рифов.

III

Службы Его Величества

На рассвете мы снимаемся с якоря и входим в бухту, в глубине которой расположена деревня Сегуид. Добраться до нее можно по глубокому, но на редкость извилистому фарватеру, где приходится направлять судно с помощью Длинных шестов. Ширина овальной бухты один кабельтов, а длина — около трех. Всю ее заднюю часть занимает большая роща финиковых пальм, в остальном же берега покрыты барашками низких дюн с ослепительно белым песком, поросших жесткой травой, и весьма распространенным в этом районе сребролистным кустарником.

Я облачаюсь в привычное для жителей побережья одеяние и высаживаюсь на берег вместе с двумя людьми; один из них, Салах, прожил на Фарасане несколько лет. Он знает всех местных жителей, а главное, шейха[45] Сегуида — Ибрагима Метафера.

По происхождению Салах суахилец, но воспитывали его сомалийцы. Это красивый парень лет двадцати — двадцати пяти, превосходно сложенный, но с лицом, тронутым оспой. Именно благодаря этому изъяну он избежал кастрации в возрасте восьми лет.

На границах Угадена военнопленных продают перекупщики из Таджуры. Миловидных мальчиков оскопляют, благодаря чему их стоимость возрастает. По достижении половой зрелости они очень высоко ценятся почти везде, но особенно у турок и персов.

Когда мальчики жиреют и обзаводятся пухлыми животиками, они становятся стражами сераля и заканчивают службу как управляющие и доверенные лица престарелого господина.

Оспины избавили Салаха от испытания, открывающего перед юношей заманчивую карьеру, и он сохранил то, чем владеет не без гордости и по сей день, если верить его рассказам об интересе к нему со стороны английских дам, зимующих в Хартуме. Но это уже другая история…

Пляж, за которым стоит пальмовая роща, пустынен. Кажется, наше присутствие не внушает туземцам доверия.

Преодолев полосу раскаленного песка шириной один кабельтов, мы входим в пальмовую рощу с ее весьма приятной после жаркого солнца тенью. Там находятся маленькие неправильные квадраты арабских садов, разделенных каменными оградами, в большинстве своем предназначенными для укрепления почвы вокруг осевших стволов вековых финиковых пальм.

Другие, более высокие стены, кое-где обвалившиеся — в эти бреши мы и проходим, — разграничивают разные владения, придавая этому оазису вид разрушенного города.

Солнечный свет, льющийся сверху на раскидистые пальмы, отбрасывает на землю тут и там круглые пятна, и свежая трава, растущая под этими сводами, приобретает чудесный ярко-зеленый оттенок.

В то время как мы любуемся этим нежданным Эдемом, из-за обломков полуразрушенных стен выходит небрежно одетый араб невысокого роста, с покатыми плечами и неуверенными жестами. Его блуждающий взгляд, столь редкий для араба, не располагает меня к этому человеку.

Сопровождают его пятеро крупных чернокожих рабов атлетического телосложения, двое или трое из них имеют при себе большие изогнутые сабли.

Это шейх Ибрагим Метафер собственной персоной, который пришел полюбопытствовать, что за люди высадились с этого странного самбука.

Он узнает Салаха, и тот целует ему руку. Затем мы обмениваемся обычными приветствиями, и Ибрагим ведет меня к себе в дом как своего гостя.

Этот дом не отличается от других: низкий, одноэтажный, с глинобитной террасой наверху. К нему мы подходим, минуя череду двориков, огороженных стенами, также сложенными из камней. Земля покрыта толстым слоем очень мелкого гравия, образованного из крохотных белых раковин. В тени, отбрасываемой стеной дома, рабы расстилают коврики и приносят анкаребы, заменяющие диван. На землю торжественно кладется большая водяная трубка, набитая листьями табака, которые тлеют под угольками. Ее длинный рукав свернут в несколько витков, его будут передавать друг другу, разнося по кругу пахучий дым из уст в уста, а монотонное бульканье трубки станет аккомпанементом для слов рассказчика.

Шейх Ибрагим присаживается на один из импровизированных диванов, напротив меня, и толпа слуг, родственников или рабов, окружает его плотным кольцом.

Из рук в руки передаются чашечки с приторно сладким чаем, наргиле булькает, в то время как я объясняю цель своего визита.

Я приехал, чтобы купить жемчуг, и рассчитываю провести на островах некоторое время, используя свои лодки для добычи жемчуга. Шейх Ибрагим заверяет меня в своих дружеских чувствах, покровительстве и т. д. Но я удивляюсь, когда он вдруг высказывает желание отлучиться до вечера: он, дескать, отправится к торговцам жемчугом и сообщит им о моем намерении сделать покупки.

Несмотря на то что сам шейх владеет крупными партиями товара, он почему-то торопится привлечь к этому делу своих конкурентов.

У меня складывается впечатление, что этот человек что-то не договаривает и что его приветливость лишь позволяет ему лучше скрыть свои истинные намерения. Поэтому я не теряю бдительности и велю всем своим людям остаться на судне, за исключением Салаха, исполняющего обязанности связного. Сам я не покидаю дом Ибрагима: пока я его гость и нахожусь у него под крышей, можно не опасаться каких-либо непосредственных действий против меня.

Я провожу этот день на манер жителей Востока, для которых время лишено ценности.

Я обедаю в обществе сыновей шейха и его верного раба, кажется, приставленного ко мне в качестве охранника. Это молчаливый старик-абиссинец с помятым лицом евнуха. В детстве он был приятелем своего теперешнего господина. Получивший вместе с ним воспитание, он управляет сейчас его делами и надзирает за всем с преданностью сторожевого пса.

Во второй половине дня начинается гроза, которая длится не более четверти часа, но отвердевшая земля не может быстро впитать столь обильные осадки и со всех сторон несутся желтые потоки. Оазис превращается через несколько минут в большое озеро, наполненное мутной водой. Со всей округи сбегаются жители, торопясь прорыть канавки и направить благодатную влагу к своим садикам. Это великий праздник: женщины оглашают воздух радостными криками, и сотни мальчишек, неизвестно откуда взявшихся, скачут в этой теплой илистой воде. Дожди не выпадали здесь уже полгода!.. Поэтому совпадение ливня с моим приездом убеждает всех в том, что я способен творить чудеса. И наоборот, если бы мой приезд совпал со стихийным бедствием, падежем скота или нашествием саранчи, я вынужден был бы как можно быстрее убраться отсюда.

Чтобы закрепить благоприятное впечатление от этой счастливой случайности, я истово молюсь в мечети пять раз на дню. Все не спускают с меня глаз, и любая оплошность может оказаться для меня роковой.

Ночью возвращается на своем осле шейх. Похоже, ему пришлось проделать немалый путь, он сообщает, что торговцы прибудут завтра. Моим даллалем, или посредником, будет он сам.

* * *

В восемь утра появляются несколько арабов и показывают мне не особенно ценные партии жемчуга. Однако я кое-что покупаю, чтобы завязать с ними отношения.

Эти люди, как мне кажется, пришли из ближайшей деревни, то есть вовсе не оттуда, откуда их якобы вызвал шейх Ибрагим. У меня такое впечатление, что они разыгрывают спектакль, цель которого мне пока неясна.

В одиннадцать часов двор, где я прилег в тени, заполняет группа арабов и вооруженных ружьями рабов. Они прибыли из северной части острова. Некто похожий на вождя подходит ко мне и, произнеся традиционное приветствие, удаляется в дом вместе с шейхом Ибрагимом, где они о чем-то шушукаются.

Вооруженные люди, присев на корточках во дворе, с любопытством меня разглядывают. Эти арабы — изумительно красивые люди с безупречными чертами лица и длинными шевелюрами, ниспадающими на плечи. Человек, которого они сопровождают, — шейх Нассер Сехель, из деревни Кетуб, расположенной на севере Фарасан-Зекира. Он также очень красивый мужчина с едва загорелой кожей и короткой черной бородкой. Орлиный нос разделяет сверкающие черные глаза, глядящие прямо и словно бы пронизывающие вас. Одним словом, внешность у него открытая, что сразу же располагает меня к этому человеку.

Однако я по-прежнему нахожусь в окружении солдат, тогда как оба шейха продолжают совещаться. В такие моменты наилучший образ действий — это молчаливая и сонная неподвижность, выражающая полное спокойствие безмятежной души. Когда ситуация неясна, следует помалкивать и ничего не предпринимать.

Наконец шейхи велят меня позвать. Я вхожу в дом и сажусь на анкареб перед ними. Мне предлагают кофе, затем Нассер берет слово, тогда как Ибрагим, сидящий чуть поодаль, как бы сливается с темнотой.

Мне заявляют, что я посланный турками немец, имеющий задание шпионить и сеять зло.

Я изображаю на своем лице улыбку, продолжая смаковать кофе, а затем, выдержав паузу, отвечаю:

— Если это действительно так и ты этому веришь, то меня надо заковать в цепи и отвести к твоему господину Хидрису. Следует взять под стражу и шейха Ибрагима, который впустил меня в свой дом и оказал мне радушный прием.

— Этого я никогда не сделаю, — живо откликается шейх Нассер. — Я знаю, что это клевета и лживые слухи, которые распускают всякие негодяи. Но поскольку эта порода людей многочисленна и их хватает повсюду, вполне вероятно, что они нашлись и в окружении Саида Мухаммеда Хидриса и наплели небылиц о том, что мы якобы получили деньги от турецкого шпиона, чтобы укрыть его на Фарасане. А так как Хидрис находится далеко и в глаза тебя не видел, он мог им поверить. Ты француз, тебе нечего бояться Саида Мухаммеда, к тому же ты, как говорят, мусульманин; он окажет тебе хороший прием, клянусь своей головой. Потом ты сможешь вернуться на Фарасан, и если соблаговолишь приехать в Кетуб, то будешь там моим желанным гостем.

Во время этой речи шейх Ибрагим как-то съеживается, ему явно стало не по себе, так как диатриба его коллеги в адрес неведомых негодяев была весьма недвусмысленной.

Некоторое время спустя шейх Нассер простился с шейхом Ибрагимом, не желая злоупотреблять его гостеприимством.

У меня возникло четкое ощущение, что шейх Ибрагим — автор этой шпионской истории. Это послужило единственной причиной его поездки в Кетуб к Нассеру, которого он хотел натравить на меня, так как я не являюсь гостем последнего. Но каковы мотивы такого поведения?

Шейх Ибрагим продолжает уверять меня в своей дружбе и не намерен отпускать, по крайней мере, до завтрашнего дня. Я же не собираюсь принимать его предложение и упорствую в своем желании срочно последовать совету шейха Нассера.

Однако мне приходится согласиться еще на одну трапезу. Отказ означал бы, что я обо всем догадался, тогда как я, напротив, хочу выглядеть обманутым.

Собираясь уже откланяться и вернуться на свое судно, я подхожу к нише, оборудованной в стене, чтобы прикурить от принесенной служанкой коптящей лампы, и замечаю конверт удлиненный формы, оставленный там. На нем выведено: Н.М.S. — His Majesty’s Services (Службы Его Величества). Ах, вот оно в чем дело! Мой гостеприимный хозяин связан с Н.М.S.!..

У полицейских есть такой принцип: «Ищите женщину…» Применительно к колониальной политике его можно было бы перефразировать следующим образом: «Ищите англичанина!»

Могущество англичан состоит в том, что они умеют платить, и хорошо платить. Немец — шпион сам по себе, и он не знает себе равных по этой части; англичанин — другое дело, сам он не создан для этого, но он ловко подкупает местных жителей!

Стало быть, сойдут любые сомнительные и темные личности. Англичане содержат при себе отбросы всех социальных прослоек. При необходимости они выдвигают на важные должности — вплоть до персонала посольств, о чем я расскажу позже, — гнуснейших типов, которых можно сбросить с Тарпейской скалы так же быстро, как и вознести на Капитолий. Но эти люди никогда не бывают англичанами, по крайней мере по своему происхождению, ведь надо иметь возможность их дезавуировать, не запачкавшись самим.

Метод хорош, ибо приносит убедительные результаты.

Таким образом, Метафер является одним из таких наемных сотрудников Великой нации, и я должен быть готовым ко всему, если она сочтет меня неугодным…

Я поднимаюсь на борт своего судна уже около десяти часов вечера. Команда доедает остатки барана — подарок шейха Ибрагима!

Сейчас слишком темно, чтобы думать о выходе из фарватера. Впрочем, там, в открытом море, чересчур много рифов и отмелей, поэтому нельзя плыть в безлунную ночь.

Тяжелая влажная духота. Я ложусь на палубе, надеясь уснуть. Ночную тишину нарушает шум песчаных сверчков, обрадованных, кажется, излившейся накануне с небес влагой.

Мое внимание привлекают приглушенные звуки осторожно поднимающихся на какое-то судно людей. Вскоре я различаю силуэт небольшой заруки, которая бесшумно проплывает мимо, подняв парус, и входит в фарватер, ведущий из бухты. Этот ночной маневр необычен для рыбачьего судна, и я могу объяснить его лишь срочно возникшей необходимостью доставить послание, очевидно, адресованное добрым друзьям шейха Ибрагима в конверте с надписью Н.М.S.

Конечно же он спешит предупредить Хидриса о моем приезде и что-то замышляет. В голову мне приходит мысль: а не отправиться ли в погоню за этой зарукой, но у моего судна слишком глубокая осадка, чтобы тягаться в скорости с этой юркой лодкой. Впрочем, ветер едва ощущается; если утром он посвежеет, я сумею быстро догнать уплывшее судно.

Ночь тянется бесконечно долго.

Наконец в тишине раздается приглашение к молитве. Скоро наступит рассвет. Я бужу своих людей, и мы готовимся к поднятию якоря. В этот момент нас окликают с берега: раб привел двух коз — еще один подарок шейха Ибрагима.

Не сомневаюсь, что таким способом нас хотят задержать, чтобы дать своему курьеру возможность достичь Меди с большим запасом времени.

Я оставляю крики рабов без ответа, невзирая на чувство досады, охватившее мою команду, как обычно, не страдающую отсутствием аппетита.

Погода безветренная, и мы выбираемся из прохода с помощью багра. Там, снаружи, море гладкое, как зеркало. Издали лежащие на его поверхности острова напоминают севших на воду мушек; не видно ни одного паруса. Должно быть, зарука уже далеко, и нам ее не догнать.

Что ж, надо довериться судьбе; скоро мы узнаем, что она нам уготовила.

IV

Али Саид

На рассвете мы подплываем к Меди, где стоят на якоре с полдюжины самбуков достаточно большого тоннажа. После того как наше судно присоединяется к ним, команда, согласно обычаю, издает протяжный крик — морское приветствие. На него откликаются все остальные корабли подобным же образом. Затем матросы выкрикивают друг другу вопросы: «Откуда ты?.. Куда направляешься?..

Что нового?..» и т. д.

Как только мы бросаем якорь, я вместе с Салахом, знающим город, плыву на пироге к берегу. Пляж обрамляют низкие белые дюны; весь он завален корзинами с финиками и мешками с рисом, доставленными на больших самбуках из Адена. Верблюды, расположившись на земле группками, жуют, ожидая погрузки.

В глубине материка, километрах в четырех, вырисовывается силуэт города Меди, похожий на крепость, с бесчисленными заостренными крышами.

Идя по тропе, вьющейся среди дюн и знакомой Салаху, мы встречаем караваны верблюдов, состоящие из десяти— пятнадцати животных, каждое из которых привязано к хвосту впереди идущего верблюда.

Погонщики — арабы из племени бени-мзеллах, очень смуглые, с правильными и тонкими чертами лица и вьющимися пышными волосами, ниспадающими на плечи. Их великолепные обнаженные торсы лоснятся, а на широком хлопчатом поясе сверкают серебряные изогнутые ножны. Небольшая цветная тряпка — фота — едва доходит им до середины бедер.

Благодаря моему одеянию и моей загорелой коже, в соответствии с местным обычаем смазанной маслом, я не привлекаю внимания. Салах, слегка смахивающий на негра, вполне может сойти за раба-оруженосца, непременного спутника любого представителя среднего сословия.

Когда мы приближаемся к укрепленному городу, силуэт которого смотрелся столь внушительно на фоне розового утреннего неба, наши иллюзии рассеиваются: эти башенки и каменные караулки оказываются всего лишь крышами хижин. В отличие от обычных крыш, где солома уложена прямыми конусами, они имеют здесь очень удлиненную форму стрельчатых сводов.

В нашу сторону из города, окутанный облаком пыли, едет на осле всадник. Этот араб, весь увешанный роскошными кинжалами и одетый в жилет из зеленого шелка, — аскер Омера-эль-Бахара[46], которого послали навстречу нам, чтобы выведать, откуда мы приплыли; он просит предъявить документы. Я вручаю ему патент, полученный в Массауа, убежденный в том, что он не поймет в нем ни слова.

Аскер поворачивает обратно в город, предлагает мне сесть на его осла: он доставит нас к своему господину, Омеру-эль-Бахару. Я понимаю, что меня уже ждут в Меди. Ночной курьер, посланный шейхом Ибрагимом, сделал свое дело.

Мы приближаемся к городу, и нас начинают атаковать тучи мух.

Город Меди возник в результате междоусобных войн арабских племен. Возведенный при помощи ветвей и пальмовых листьев, он раскинулся на большой территории и насчитывает около десяти тысяч жителей.

Каждая соломенная хижина окружена херибой[47], покрытой отбеленными в извести циновками. Таким образом, улицы представляют собой узкие извилистые проходы. В этот утренний час в воздухе витает запах фимиама, так как после пробуждения домохозяйки приступают к изгнанию злых духов и обходят с курильницей в руках все уголки своего жилища. Бесспорно, эта процедура позволяет избавиться от мух, во всяком случае на какое-то время.

Мы пересекаем небольшие площади, где работают масляные мельницы: они представляют собой полый древесный ствол, в котором прочный деревянный брус, утяжеленный при помощи крупных камней, перемалывает масличные зерна. Старый тощий верблюд, израненный и покрытый мухами, ходит по кругу, приводя в движение это допотопное устройство, его глаза заслонены двумя круглыми корзинками конической формы, поэтому кажется, что верблюд носит какие-то нелепые очки. Столь же древний и еще более изможденный араб, тело которого лоснится от масла, также ходит вокруг ствола, одной рукой помешивая маслянистую массу, а другой стегая длинным ремнем тощие заляпанные грязью ляжки своего старого приятеля. И всякий раз, когда раздается свист ремня, туча мух как бы вырывается откуда-то из недр этого молчаливого животного, чье спокойствие уже больше не может быть омрачено какими-либо переживаниями. Его широкие упругие копыта ступают по белой пыли размеренно и неторопливо.

Затем мы попадаем на торговые улочки, где выстроились рядами сотни похожих одна на другую лавочек; это дуканы шириной всего два метра. Они напоминают цепь ячеек, в каждой из которых араб, как правило, грязный, болезненного вида подросток, обладающий женственной и порочной наружностью, предлагает клиентам всякую всячину в крохотных бумажных кульках. На прилавке в небольших кучках или стеклянных банках представлено все, без чего немыслима жизнь арабов: рис, сахар, финики, перец, имбирь, кардамон, рыболовные крючки, настойка хны, сандалии, ткани и т. д. и т. п.

Во всех этих улочках, кишащих бедуинами, пахнет пряностями, прогорклым маслом и крысиной мочой.

Преодолев множество поворотов, мы подходим к дому Ахмеда Тахера, сына шейха Тахера. Он и есть тот самый Омер-эль-Бахар.

Я говорю ему, что приехал сюда повидаться с Саидом Мухаммедом Хидрисом и заодно попросить у него пропуск, разрешающий мне пребывание на Фарасане.

Мне бросается в глаза недоверчивый вид этого араба, и в приоткрытую дверь я замечаю толпу людей, взгляды которых устремлены на меня. Нет сомнений в том, что мое появление было предварено какой-то распространившейся здесь сенсационной легендой.

Тахер молча выслушивает меня и удаляется, сославшись на необходимость уведомить визиря Мухаммеда Йяйя.

Меня оставляют наедине с Салахом, который, повинуясь местным обычаям, приставил мое ружье к стене у двери. Я обнаруживаю, что чья-то невидимая рука его похитила. Правда, при мне есть еще браунинг, но какой в нем может быть толк?..

Некоторое время спустя раб приносит лепешки из дурра, поджаренные на козьем масле, кислое молоко, жареное мясо и финики.

Снаружи сидит на корточках дюжина вооруженных рабов, охраняющих хижину, в которой я нахожусь. Проходит не один час. Я притворяюсь спящим. Салах не скрывает своего беспокойства и обдумывает план побега.

За исключением оставшихся на судне матросов, никто в мире не знает, где я: тот факт, что я отбыл из Массауа, последнего пункта, посещаемого европейцами, намереваясь добраться до Джибути, может, наоборот, лишь направить поиски по ложному следу.

Прекрасная возможность избавиться от меня, так как несчастные негры, ждущие нас на борту, тут же будут проданы в рабство и отправятся в глубь материка, и пройдет много времени, прежде чем они вернутся назад и расскажут о случившемся.

Очевидно, именно в этом заключается замысел англичан, но посмеет ли Хидрис либо его визирь совершить убийство, зная, что я француз?.. Теперь я понимаю, почему англичанам было нужно выдать меня за немецкого шпиона.

Наконец в два часа пополудни в комнату входит рослый, вооруженный огромной саблей раб-суданец, он молча подает мне знак следовать за ним.

Появление этого безмолвного чернокожего человека, как в романтических драмах, способно было произвести устрашающее впечатление, не знай я по собственному опыту, что на Востоке все улаживается, если у тебя хватает мудрости не делать из всего трагедии.

В течение нескольких минут мы следуем по городским улицам и подходим к большому зданию в арабском стиле. На залитом солнечным светом фасаде зияет темный провал большого сводчатого подъезда. Мы оказываемся в некоем подобии просторного довольно темного коридора. Он заполнен лежащими на полу пленниками, их щиколотки охватывают соединенные друг с другом большие железные кольца.

Глаза еще не привыкли к темноте после яркого солнечного света, и я спотыкаюсь об эти полуголые тела.

На нас обрушиваются стенания заключенных. «Аллах! Карим!» — раздается со всех сторон, и к нам тянутся руки за милостыней.

Подобное зрелище не редкость в Аравии, здесь нет тюрем, ибо они обходятся очень дорого, ведь требуется штат охранников, а их всегда можно подкупить; кроме того, тюремные стены скрывают заключенного от посторонних взглядов, поэтому он не может служить для других наглядным примером. Наконец, и это главное, закованный в кандалы пленник обладает некоторой свободой передвижения и, пользуясь людским милосердием, обеспечивает себя пропитанием. Еще одна статья экономии!

Мы попадаем во двор, где в тени стен жуют траву козы. Наш провожатый останавливается перед запертой дверью, охраняемой группой солдат, которые расступаются в стороны. Когда я подхожу к ней, молчаливый сопровождающий резким движением распахивает дверь и вталкивает меня, совершенно ослепшего, в какой-то темный зал, где на диванах в парадных одеждах сидят десятка два арабов, образуя подкову, так что я оказываюсь в центре этого собрания. Все взгляды обращены в мою сторону. Никто не шелохнется, не слышно даже дыхания — вокруг меня сгущается враждебная, угрожающая тишина.

Признаюсь, было от чего растеряться.

К счастью, умея владеть собой, я со спокойной улыбкой, делая вид, что мне здесь очень уютно, как и подобает гостю, которому оказывают такой любезный прием, приступаю к традиционному приветствию и поочередно касаюсь руки каждого из присутствующих; всякий раз я целую свою десницу и затем прикладываю ее к своей груди, склонив голову.

Не колеблясь я подхожу прямо к тому человеку, который, по-моему, возглавляет это собрание, — к визирю Йяйя.

Я выбрал его наугад, но судьбе было угодно, чтобы я не ошибся.

Мне предлагают занять место на анкаребе напротив визиря. Это невысокий и толстый, с животиком, человек, похожий на китайского будду, но его маленькие черные глаза, напоминающие пуговички на ботинках, искрятся умом и, кажется, видят вас насквозь. Умный взгляд всегда утешает, даже если речь идет о противнике: можно надеяться на успешный исход переговоров.

Он спрашивает:

— Какова твоя вера?

— Я мусульманин.

— Ты говоришь правду?

Я несколько секунд пристально смотрю ему в глаза с видом человека, для которого подобное святотатство попросту немыслимо, а затем излагаю свой символ веры: «Лаилла-иль-аллах…» Или: «Махмед-разуль-аллах…» и т. д.

Всеобщее молчаливое одобрение.

— Где твоя родина?

— Я родился в Могребе, неподалеку от Алжира…

— Но судя по твоему выговору, речь правоверных ты не впитал с молоком своей матери…

Я чувствую, что сейчас никак нельзя терять самообладание. Я говорю тогда, что своей приверженностью к исламу обязан матери, но что воспитывался я во Франции… Я уже не знаю, чем закончить эту длинную историю, когда сзади раздается обращенный ко мне голос:

— Ты уметь говорить по-французски?

Удивленный, я оборачиваюсь и вижу низкорослого араба, сидящего позади собрания.

Мертвая тишина свидетельствует о том, что все теперь будет зависеть от моего ответа. Я замечаю двух солдат, стоящих совсем рядом со мной, один из них прячет у себя за спиной кандалы, наподобие тех, что были на заключенных. Не моргнув глазом, они закуют меня в цепи, если я не сумею ответить по-французски.

Я выдерживаю паузу, чтобы усилить эффект от своих слов и в свою очередь задаю вопрос арабу-полиглоту:

— А где ты так хорошо выучил французский язык?

И он немедленно подтверждает визирю, что я и впрямь француз.

Наступает что-то вроде расслабления, лица присутствующих проясняются. Опасный риф, кажется, остался позади.

Я излагаю тогда визирю Йяйя цель визита, упомянув о своем желании обосноваться на Фарасане. Он кажется очень смущенным и в конце концов заявляет, что Хидрис находится в этот момент в Джизане, в двадцати милях севернее, и что я должен его подождать, ибо только он может решить этот вопрос. Визирь добавляет, что получил даже предписание задержать меня здесь до возвращения Хидриса, и, говоря это, он украдкой бросает взгляд на человека, в котором только теперь я признаю индийца, поскольку меня ввел в заблуждение его арабский наряд.

Визирь встает, давая понять, что аудиенция окончена, и я покидаю зал вместе с арабским переводчиком, оказавшимся в данном случае моим спасителем.

Мы идем в мокайю, лавочку, где отпускают мавританский кофе и чай.

Зовут его Али Саид, он долгое время работал в Джибути, затем служил на железной дороге, соединяющей Ходейду с Саной, до итало-турецкой войны.

Он объясняет мне, что прошлой ночью визирю сообщили о предстоящем приезде немецкого шпиона, переодетого арабом, который должен был бросить бомбу в Хидриса.

Известие вызвало большой переполох, особенно старался, приводя самые ужасные подробности, индиец, тот самый мирный коммерсант, обратившийся в ислам, которого я только что видел на совете.

У меня больше не остается сомнений в его связях с H.М.S.

Говорилось также, что эти немецкие бомбы нельзя увидеть, ибо речь идет о неких колдовских чарах, способных уничтожать людей на расстоянии.

Поэтому действовать надо было с величайшей осторожностью. Солдатам, которых я там заметил, был дан приказ броситься на меня при малейшем подозрительном жесте, так что я пережил весьма неприятные минуты, если учесть их рост и экипировку.

Все ясно: мы имеем дело с плодами политики шейха Ибрагима, проводимой в пользу Н.М.S. Весь этот район находится под наблюдением англичан, пользующихся услугами своих платных шпионов из числа местных жителей.

Али Саид обещает, что раздобудет копию письма, посланного визирю Йяйя через индийца. Вечером он приносит ее мне. Вот содержание письма:

«Ибрагим, сын Метафера, визирю Йяйя.

Приветствую тебя и да благословит тебя Аллах!

Должен сообщить, что нечестивец, выдающий себя за мусульманина, прибудет к Мухаммеду Хидрису якобы с визитом. В действительности его послали для осуществления преступных замыслов, направленных против тех, кого мы считаем нашими уважаемыми повелителями.

Я не смог ничего предпринять, потому что Нассер не поддержал меня.

Прошу тебя известить об этом английского шефа с острова Камаран.

Будь осторожен и да хранит тебя Аллах! Однако не гнушайся никакими средствами для того, чтобы обезопасить свою жизнь».

Надо покидать этот край, здесь мне больше нечего делать, так как я не собираюсь ждать возвращения Хидриса: он, разумеется, сюда не приедет.

В четыре часа пополудни я иду на площадь перед жилищем визиря, в это время он общается с народом. Это происходит в хижине из циновок, в которой противоположные стенки приподняты, чтобы внутри было не так душно. Там лежат или сидят на корточках, жуют кат (при жевании молодых листьев этого растения человек получает кратковременное возбуждение, сходное с действием кокаина), пьют кофе: раб то и дело наливает его в крохотные чашечки, обходя всех по кругу.

Войти в хижину и расположиться там может любой: это общественное место, и все свои государственные дела визирь вершит в присутствии свидетелей.

Я весьма решительным тоном прошу вернуть мне судовые документы и ружье, заявив, что намерен отплыть ночью.

Визирь еще не вполне оправился от недавнего волнения, ибо если учиненный им допрос был для меня пыткой, то он натерпелся страху ничуть не меньше, будучи уверенным в моих преступных намерениях и в наличии у меня невидимой взрывчатки, от которой все почтенное собрание могло в любую минуту разлететься на кусочки. Мое присутствие нарушает его покой, поэтому он не прочь, чтобы меня удалили куда-нибудь подальше от его дома. Но визирь опасается, что возникнут осложнения с французскими властями, если он уберет непрошеного гостя. Наконец он вручает мне мой патент и оружие, советуя поскорее выйти в море.

Маленький индиец, конечно, будет недоволен, но какое это имеет значение.

Не теряя времени, я возвращаюсь на «Фат-эль-Рахман». Али Саид заявляет о своем желании отправиться вместе с нами, так как его семья оказалась запертой в Ходейде. Я обещаю, что попытаюсь вызволить ее оттуда, несмотря на присутствие там турок.

Ввиду скрытой войны, объявленной мне англичанами, я считаю необходимым вернуться сперва в Джибути, чтобы взять у губернатора письма для Хидриса и отвести от себя таким образом подозрения в шпионаже, возбуждаемые, кажется, с целью меня погубить.

V

Потерпевшие крушение

По прибытии в Джибути я отправляюсь с визитом к губернатору, господину Симони. Он был первым среди своих коллег, кто отнесся ко мне довольно благожелательно. Я ставлю его в известность о препятствиях, чинимых англичанами, и прошу выдать официальный документ, удостоверяющий, что я намерен обосноваться на Фарасане хотя и на свой страх и риск, но с одобрения властей, чтобы создать там предприятие по выращиванию жемчуга.

Он советует дождаться ответа господина Думерга на мое письмо, написанное в октябре и содержащее просьбу вступиться за меня перед англичанами. К тому же шаги, предпринятые в обход его, могли бы вызвать неудовольствие министра. Однако, чтобы не задерживать моего отплытия, господин Симони готов снабдить меня письмом для Хидриса, в котором губернатор просит оказывать мне всяческое содействие на Фарасане и на территориях, которые подвластны ему или относятся к сфере его влияния.

Я велю подготовить к плаванию два других самбука, «Сахалу» и «Ренгилех», размерами уступающие «Фат-эль-Рахману», нанимаю матросов и ныряльщиков и запасаюсь провизией на полгода: рисом, финиками, местным маслом, дурра, сахаром, лепешками и прочим.

На это уходит весь мой скромный капитал примерно в пятнадцать тысяч франков. Оставшуюся небольшую сумму денег я обмениваю на фунты стерлингов: мало ли что может случиться во время плавания.

Джибутийские зеваки проявляют интерес к этим приготовлениям не из симпатии ко мне или любви к спорту, а в силу любопытства, свойственного праздным людям.

Я помалкиваю о своих намерениях, но, вероятно, мои матросы ради красного словца наговорили лишнего. Правда, это меня не очень тревожит, ибо я пока не знаю, как много в Джибути агентов, работающих на «Интеллидженс сервис».

Али Саид любит поговорить, похвастать и охотно рассказывает о своих воображаемых приключениях. Достаточно нескольких пакетиков ката, чтобы этого человека обуял бес красноречия, и если его чуть раззадорить, то можно выведать у Али все что угодно.

Аравийское побережье в настоящее время блокировано англичанами, которые не дают приблизиться к нему ни одной фелюге, за исключением тех, что плывут из Адена или имеют на борту груз, полученный в этом порту. Фелюги, приплывающие из Джибути или итальянских колоний, англичане немедленно пускают ко дну, стреляя по ним из пушек.

Поэтому арабские кули осаждают меня просьбами взять их на судно: чтобы вернуться на родину, они вынуждены плыть на пакетботе до Адена, затем пересаживаться на небольшой пароходик компании «Коваджи», которая в определенном смысле обладает монополией на каботаж у йеменского побережья.

Я соглашаюсь взять на борт двадцать пять человек, и они сбиваются в кучу на палубе «Фат-эль-Рахмана».

Я закончил оснастку «Сахалы» и «Ренгилеха» водоизмещением соответственно десять и двенадцать тонн; на них садятся команды ныряльщиков со своими пирогами.

Перед самым отплытием я велю пересесть на «Ренгилех» восьми пассажирам, чтобы немного освободить судно, ибо только один их багаж представляет собой внушительный груз.

Моя небольшая эскадра стоит у края мола, и я в последний раз проверяю, как уложены и закреплены грузы.

Вечереет, солнце скоро исчезнет за горизонтом. Жители Джибути выходят из домов подышать воздухом, они ждут, когда погаснет последний солнечный луч, чтобы снять с головы неизменный шлем и отдать его бою: он вернется домой с этим картонным колоколом, без которого ни один уважающий себя европеец не станет прогуливаться на солнцепеке.

В автомобиле мимо проезжает губернатор. Он останавливается, чтобы понаблюдать за подготовкой к отплытию и пожелать мне удачи.

Али Саид вместе с восемью отправленными на другое судно пассажирами находится на «Ренгилехе», где обязанности накуды исполняет Джобер, а Абди занимает место на «Сахале».

Три наших парусника покидают рейд, когда загораются первые звезды. До нас долетает прерывистый стон лебедок на пароходе, сопровождающий загрузку угля, он постепенно слабеет, и наконец вокруг меня воцаряется безмолвие лишенных эха просторов.

Очень слабый ветер позволяет всем нашим судам держаться на расстоянии видимости друг от друга. К полуночи в воздухе начинают проноситься теплые волны, и все более явственным становится какой-то шелест. Это хамсин, веющий из пустынь Обока. Я тотчас велю спустить парус, ожидая первого, как всегда, яростного порыва жгучего штормового ветра. «Ренгилех» следует моему примеру, но парус «Сахалы» исчезает за гребнем волны, налетевшей на корабль с тыла.

Хамсин обрушивается на нас и принимается свистеть в снастях. Абди, не в силах спустить парус, успевает развернуть свое судно носом к ветру, чтобы встретить его атаку во всеоружии, но парус становится под ветер и рвется. Нам опять повезло: лучше отделаться штопкой паруса, чем опрокинуть судно.

Ветер очень скоро меняет гнев на милость, и мы поднимаем парус до середины мачты: теперь я могу взять «Сахалу» на буксир.

Однако море взрыхляется, и ветер дует нам уже в лицо. Лавировать, таща за собой потерявшее управление судно, невозможно. Я поворачиваюсь к ветру кормой и плыву к мысу Дуан, где есть небольшая, хотя и не очень надежная, якорная стоянка, но все же это лучше, чем лечь в дрейф, в результате которого мы окажемся в глубине залива.

Небольшой пляж, усеянный черными камнями, расположен у подножия базальтовой скалы; слева и справа рифы, и все это окутано ночным мраком.

Вода черная, глубокая, и надо подойти вплотную к берегу, почти касаясь его форштевнем, чтобы брошенный якорь достал до дна. Одни говорят, что у кромки берега камни, другие это отрицают. Я побывал здесь лишь однажды и не увидел ничего, что могло бы насторожить, но можно ли быть до конца уверенным?! В такой темноте, находясь под угрожающе нависшей глыбой черной скалы, начинаешь нервничать и становишься излишне впечатлительным. Когда до берега остается десять метров, мне и впрямь начинают мерещиться подводные камни. Не подходя ближе, я велю отдать якоря, и, прежде чем они касаются дна, отматывается более пятидесяти метров каната.

Никто и не помышляет о сне в этом мрачном месте. Скала создает эхо, и люди забавляются тем, что «заставляют говорить гору». И хотя это явление вряд ли может чем-то удивить, в голосах, раздающихся в ночи, есть что-то зловещее.

На «Сахале» починили парус. Вероятно, уже три часа утра. Хамсин стих, и скоро подует западный ветер. Я подаю сигнал к отплытию.

Однако якорь «Фат-эль-Рахмана» не поддается. Он за что-то зацепился, но, учитывая глубину в пятьдесят метров, нырнуть на дно и высвободить его не представляется возможным. Я предпринимаю ряд бесплодных маневров, прежде чем решаю расстаться с якорем, пожертвовав впридачу и двадцатью пятью саженями каната. Веселенькое начало!

Это происшествие отняло более часа времени.

«Ренгилех», очевидно, успел уйти далеко вперед, так как ветер свежеет и там ничего не знают о наших осложнениях с якорем. Впрочем, это не так важно, поскольку мы должны встретиться в Обоке. При таком ветре я прибуду туда раньше восьми утра.

Но, плывя на паруснике, вряд ли можно что-то планировать заранее; надо философски относиться к властителю судна, раздираемому духом противоречия, — ветру. Я поступил опрометчиво, рассчитывая на завтрак, который мне предложит славный Лассэнь. Аромат перигорских трюфелей был бы сейчас гораздо более предпочтительным, нежели кисловатый запах лепешек из дурра…

Однако ветер стихает, а до Обока осталось еще двенадцать миль.

Полный штиль на восходе солнца. Тщетно я надеюсь на то, что, когда солнце поднимется повыше, с открытого моря подует спасительный ветер… Прощайте, пирожки с трюфелями!..

В полдень, изнывая от духоты под лучами палящего солнца, я съедаю лепешку, глядя на маленькую точку, выступающую над горизонтом и словно бы насмехающуюся над моей неудачей. Это резиденция в Обоке.

Лишь около трех часов дня пресловутый морской ветер соблаговолил тронуть синевой поверхность моря и овеять нас своим едва уловимым дуновением. Судно пробуждается и с легкостью скользит по спокойной воде. Однако скорость невелика, и я уже не надеюсь прибыть в Обок к обеду.

На закате до резиденции все еще остается шесть миль. Луны не видно, и я не уверен, что световой бакен починили. В такой ситуации возникает опасение, что судно не сможет попасть на рейд, так как проход в рифе нельзя будет разглядеть. По обе стороны от прохода тянутся гряды рифов, скрытые под водой на глубине полметра-метр и абсолютно невидимые в темноте, поскольку на поверхности моря не возникает бурунов — оно спокойно, как озеро.

Постепенно начинает проглядывать луна.

И тогда на горизонте появляется мерцающий огонек бакена. Но один из моих матросов утверждает, что он видел, как вчера на одной из пристаней Джибути этот бакен ремонтировали. Вряд ли его успели вернуть на прежнее место. Я не знаю, что и думать.

Скорее всего, Лассэнь, увидев меня в бинокль, выслал лодку с фонарем, чтобы обозначить проход. Этот славный чиновник всегда рад принять меня в своем доме и попотчевать всякими экзотическими блюдами. Лассэнь живет одиноко, кулинария — единственное его увлечение, и он рад, когда кто-нибудь готов разделить с ним это удовольствие.

Сейчас всего половина седьмого, поднимается ветер; в восемь мы будем сидеть за столом, и я заранее предвкушаю приятный вечер, когда буду слушать старинные мелодии, исполняемые Лассэнем на флейте, или истории, воскрешающие благодаря его гасконскому красноречию Пери-гор с его лугами и каштанами, с его бессонными зимними ночами на фермах в пору молотьбы маиса, наконец, всю старую матушку Францию, которую он любит душой художника и сердцем изгнанника…

На сей раз ветер, похоже, нас не обманет, он крепчает, и фонарь начинает быстро приближаться.

Расстояние сокращается до одного кабельтова; в самом деле, я различаю лодку с фонарем, установленным на носу. Сомнений больше нет: она стоит там вместо бакена. Скользя под всеми парусами, я уже собираюсь ее обогнуть, как вдруг раздается ужасный удар, и мы падаем вперед. Судно врезалось в риф. Корпус распорот, и в считанные секунды корабль погружается в воду, но не тонет, а ложится на камни: вода достигает уровня палубы.

Арабы истошно вопят, словно их режут, думая, что пришел их конец.

Лодка с фонарем располагалась как раз над рифом, метрах в пятидесяти позади от того места, где обычно находился бакен, то есть как бы нарочно для того, чтобы погубить мое судно.

Я узнаю Измаила. Это он сидел на румпеле в ту трагическую ночь, когда патрульное судно протаранило мою фелюгу два года назад[48].

Он оказывает нам помощь, но его лодка может принять не более шести человек.

Не вступая с ним в объяснения относительно странного способа, которым был отмечен проход в рифе, я пересаживаю к нему несколько пассажиров и отправляю их за подмогой на сушу.

Я зажигаю большой факел, чтобы в деревне и в резиденции увидели, что мы напоролись на подводные камни.

Через несколько минут приплывает зарука. Бедный Лассэнь, несмотря на свою хромоту и недостаточную сноровку в морских делах, срочно прибыл к месту кораблекрушения. Он в отчаянии и едва не плачет от волнения.

Наконец все пересаживаются на другое судно. Я оставляю поврежденный корабль, предварительно сняв с него мачту и накрепко стянув оба борта на уровне мидель-шпангоута. Я надеюсь, что в штиль он не развалится на части и что завтра мы, наверное, сможем снять судно с мели.

Все местное население высыпало на берег. В качестве караульных Лассэнь выставил охрану, которая находится у него в подчинении, чтобы воспрепятствовать расхищению вылавливаемого из воды багажа.

Лассэнь велит позвать Измаила, тот, посерев от страха и дрожа мелкой дрожью, подходит к нему.

Он клянется, что был уверен в правильности выбора места; вероятно, ночью он не сумел сориентироваться. Измаил убит горем, слезы текут из его глаз, что бывает редко с туземцами.

Я убежден, что он нарочно встал над рифом, ибо разглядеть, хотя бы и ночью, край рифа, находящийся на глубине всего один метр, не составляет особого труда.

Как и в той истории с абордажем, несчастный выполнял чей-то приказ, но он едва жив от страха.

Лассэнь велит отвести его в тюрьму в сопровождении двух аскеров. Завтра будет проведено расследование.

Я не могу уснуть всю ночь: потерян наиболее ценный корабль флотилии и мне ничего не известно о «Ренгилехе», которого никто не видел в Обоке. «Сахала» же приплыла почти сразу после нас целой и невредимой, благодаря тому, что «Фат-эль-Рахман» потерпел крушение и тем самым предупредил другое судно об опасности. В настоящий момент это все, что у меня осталось…

Как только рассветает, мы плывем на «Сахале» к месту катастрофы. Начался прилив, поэтому там, где находится судно, глубина полтора метра. Люди ныряют, чтобы освободить фелюгу от балласта. После двух часов работы нам удается отбуксировать судно в гавань и вытащить на песчаный пляж.

В отлив я устанавливаю, что поломки не очень серьезные, киль не поврежден. Лассэнь отдает мне всех своих охранников и плотника, в данный момент работающего по его заданию. Он предоставляет в мое распоряжение всю древесину, какую только можно найти в округе.

Моих пассажиров размещают в большом доме Лассэня (позднее я поселюсь в нем). Просторный двор позволяет расположить там весь багаж и высушить одежду, не опасаясь воров.

Один из арабов сидит на корточках посреди какого-то странного ковра. Подойдя поближе, я вижу, что это тысячи спичечных коробков: каждый из них открыт и его содержимое аккуратно разложено на солнце. Ночь они провели в воде, что, как известно, пагубно отражается на спичках. Но араб не собирается отказываться от прибыли, на которую рассчитывал. Он надеется продать свой высушенный товар клиенту, полагая, что тот «не заметит ничего, кроме затаившегося огня»… Когда упомянутый клиент убедится, что «огненный зародыш» умер в черных головках этих маленьких деревяшек, он, в свою очередь, сможет сбыть их бедуинам, приезжающим из глубины континента и посещающим его лавочку.

Я думаю о разочаровании незадачливого клиента, которому придется шагать целых три дня с драгоценным спичечным коробком, купленным в городе…

Пока обсыхают мои пассажиры, корпус «Фат-эль-Рахмана» ремонтируется.

Измаил сумел разжалобить Лассэня, который поверил в его невиновность. Однако он заслуживает наказания, и Лассэнь вопит, ругается, угрожает, но в нем нет и тени злости. Надо признать, что установка бакена не входит в компетенцию правительственного накуды. Он сделал все, что было в его силах; да, он допустил ошибку, но что поделать, Аллах — единственный хозяин наших судеб и т. д.

Я все же остаюсь при своем мнении, поскольку знаю, что Измаил находится в прекрасных отношениях с Салимом Монти, а ведь последний — это глаза и уши англичан в Джибути. В награду за оказываемые им услуги караваны рабов Салима Монти незаметно идут своей дорогой, не встречая никаких препятствий. Он доставляет рабов даже в Шейх-Саид.

Я узнаю о приезде накануне из Обока одного араба из его свиты, хотя для этого не было особых причин. Несомненно, ему поручили выведать, куда же направляется мое судно на самом деле. Приказ Лассэня обозначить край рифа пришелся весьма кстати: грех было им не воспользоваться.

Итак, я должен сохранять бдительность, а, главное, надо поскорее убираться отсюда, так как, помимо всего прочего, меня очень волнует судьба «Ренгилеха»…

И вот через двое суток после кораблекрушения корпус приведен в порядок, судно заново оснащено, и в девять часов вечера мы поднимаем парус.

Я беру «Сахалу» на буксир, чтобы не терять времени на ее ожидание, надеясь обнаружить «Ренгилех» в Сиане, на северной якорной стоянке.

Мы прибываем туда в полдень: стоянка пуста.

Беспокойство сменяется мучительной тревогой: что-то случилось. Решительно все оборачивается против меня.

Однако пора избавляться от четырнадцати пассажиров, у которых иссякли запасы продовольствия. Они ведут себя стоически и не ропщут, но все это мне не нравится.

Я с беспокойством думаю о тех, кого пересадил на «Ренгилех», — там мало питьевой воды.

Я беру курс на Кауку. При таком ветре мы прибудем туда завтра утром, может быть, даже до восхода солнца. Я надеюсь, что «Ренгилех», который скорее всего тоже задержался, высаживая своих восьмерых пассажиров, находится в Кауке.

Я оставляю «Сахалу»: она поплывет к Рахейте, где будет ожидать нас и предупредит «Ренгилех», если последний вдруг появится там.

К трем часам пополудни на севере показывается парус. Корабль еще находится за линией горизонта, но форма его паруса мне знакома. Вскоре становится ясно, что судно плывет в нашу сторону, и я окончательно узнаю «Ренгилех».

Через полтора часа мы встречаемся борт к борту, и Саид перебирается на наше судно, чтобы рассказать о произошедших за это время событиях.

Сперва им показалось, что мы обогнали их, и, не увидев нас ни в Обоке, ни в Сиане, они направились прямо в Кауку, поскольку у пассажиров кончилась еда. По-видимому, меня уже ждали, и едва «Ренгилех» прибыл туда, как судно было, так сказать, взято штурмом. Али Саид заявил, что никак не связан со мной и что его корабль принадлежит Салиму Монти. Его отвели к шейху на допрос. И тогда Саид рассказал обо мне все, что им было нужно. Он объяснил, что я приплыву туда через пару дней с пассажирами и дорогим товаром. По его словам, он вызвался доставить меня на берег при условии получения части выручки. Саид говорил так убедительно, что ему дали вернуться на судно.

Не теряя ни минуты, он направил судно в открытое море и принялся курсировать вблизи Кауки в надежде предупредить об ожидающей нас засаде.

* * *

Положение осложняется. Надо срочно выйти из зоны влияния Салима Монти. Я решаю сегодня же ночью высадить на пустынном участке побережья своих пассажиров. Прибрежный риф делает этот маневр опасным, но нам помогает штиль.

Несчастные арабы не возражают против этой скоропалительной высадки. Перед ними простирается их родная аравийская земля, им предстоит пройти всего несколько лье пешком по знакомой местности, и это их не пугает. Правда, им придется платить пошлину за проход по территории небольших племен, каждое из которых считает свои владения государством. Если денег у них не окажется, то они заплатят натурой: каменщик возведет стену для шейха, чьи владения намерен пересечь; плотник смастерит двери и окна в одном из его домов, и так будет всюду, несмотря на то что некоторые территории размерами не больше кантона[49]. Надо быть мусульманином, чтобы находить естественным такое положение вещей, когда ко времени относятся так, словно у каждого человека впереди целая вечность.

Один из пассажиров дает мне расписку в том, что я высадил их всех целыми и невредимыми в пункте назначения, затем, избавившись от них, мы берем курс на Рахейту.

Объединившись — не без сложностей, — три мои судна входят в небольшую бухту, защищенную от ветра мысом Рахейта, где пролегает франко-итальянская граница — между Французским Берегом Сомали и Эритреей.

В общем-то мне крупно повезло: я избежал двух катастроф, каждая из которых могла оказаться для меня роковой — в Обоке и в Кауке. Ничего не остается, как уверовать в свою звезду и прийти к выводу, что моей судьбой управляют высшие силы; это позволяет смотреть в будущее без того парализующего страха, который именуют осмотрительностью. Человек, идущий на штурм крепости, должен повторять про себя: «В меня не попадут». Если он поверит в это, он станет героем. Если же он на это не способен, значит, ему суждено остаться трусом.

Меня спасла цепь странных случайностей, а ведь их нельзя было предвидеть, я шел навстречу событиям вслепую!

Вначале я собирался разместить пассажиров на «Ренгилехе», затем якорь зацепился за дно. Из-за того, что «Ренгилех» не встретил нас по пути и поскольку у пассажиров кончились продукты, он приплыл в Кауку раньше меня.

И так продолжалось вплоть до аварии около Обока, благодаря которой я задержался на двое суток и тем самым избежал подстроенной мне ловушки. Если бы не это происшествие, я догнал бы «Ренгилех», и оба наши судна были бы захвачены в Кауке зараниками.

Все эти соображения вселяют в меня уверенность. Со мной плывут двадцать пять преданных мне людей, которые готовы последовать за своим капитаном хоть на край света.

В течение десяти дней мы совершаем довольно непростое плавание из-за того, что корабли идут с разной скоростью.

Я не хочу приближаться к берегу, дабы не обнаруживать своего присутствия, и несколько ночей подряд мы плывем в открытом море, несмотря на сильный встречный ветер. Поэтому мы с большой радостью замечаем первый островок, Окбан, находящийся в самой южной точке архипелага Фарасан, намереваясь провести ночь на якорной стоянке и забыться сладким сном, на который способны лишь моряки, когда их судно надежно стоит на двух якорях в месте, защищенном от любых ветров.

VI

Ограбление

15 января. На исходе дня мы входим в бухту Думсука, довольно пересеченного острова (отдельные холмы достигают высоты шестидесяти — восьмидесяти метров). Слева остались высокие скалы, отвесно обрывающиеся в море. Справа пологий берег, с мадрепорическими наростами в виде полусводов, которые спускаются друг за другом, напоминая картографические горизонтали.

В этих естественных укрытиях находят приют рыбаки, посещающие остров, о чем свидетельствуют раздавленные раковины морских улиток, которыми они питаются.

Мы бросаем якорь за песчаной косой, она защитит нас ночью от северного ветра. Тем временем наступает ночь.

Суданцы отправляются на поиски моллюсков, чтобы приготовить ужин на свой вкус.

На каждом судне вверх поднимаются длинные языки пламени от муф[50], и, озаренный этим ярким светом, черный, как дьявол, на палубе суетится абсолютно голый юнга. Люди напевают печальные песни, перемежая их чтением молитв, затем голоса один за другим стихают, и светлую ночь заполняет пронзительное стрекотание сверчков.

Время от времени безмятежную неподвижность воды нарушают всплески рыб, спасающихся бегством от прожорливых акул, и в голову сразу же приходит мысль о том, что борьба за жизнь не прекращается, даже в эту прекрасную теплую ночь.

Ранним утром мы приступаем к выгрузке на берег провизии и прихваченного нами строительного материала.

Как и все его соседи, остров Думсук образовался вследствие поднятия морского дна. На вершинах самых высоких холмов можно увидеть окаменевшие остатки подводной флоры и фауны, оставшиеся с той незапамятной эпохи. Известковые ветви крупных древовидных мадрепоров переплелись между собой, и огромные окаменевшие раковины лежат здесь в земле, раскрыв створки, уже тысячелетия.

Все эти следы сохранились в неприкосновенности, поскольку ни одно животное, включая человека, самого разрушительного существа на свете, не посещало этот остров.

Эти странные декорации, окруженные пустынными просторами вечного моря, заставляют забыть о существовании суетливого и самонадеянного человечества, озабоченного сущими пустяками. Все человеческое кажется таким мимолетным рядом с этими уцелевшими окаменелостями. Они расположены так близко от нас на эволюционной лестнице и в то же время так далеко во времени, если вести его отсчет в масштабах Истории!

Морское дно, поднявшееся сперва внезапно, о чем свидетельствует застигнутая врасплох жизнь подводного мира, позднее, конечно, продолжало подниматься, но уже постепенно. Я пересекаю обширные поляны, покрытые жесткой травой и окруженные скалами в виде полусводов, о которые ударялись некогда волны, подтачивая эти твердыни. И сегодня кажется, что они когда-то отпрянули от сухих и колючих зарослей.

В глубине острова дремлют небольшие озера с красноватой и насыщенной солью водой. Там не увидишь ни водяных растений, ни рыб, и ни одна птица не появляется вблизи этих неподвижных луж, напоминающих лужи крови. У кромки воды образовались блестящие белые и розоватые пятна — это корка застывшей соли.

Фауна представлена пролетающими мимо птицами, которые иногда отдыхают на острове, и несколькими разновидностями морских птиц, откладывающих яйца в гнездах, устроенных прямо в горячем песке.

На северо-восточном берегу я обнаруживаю следы засыпанных родников и, выкопав землю, убеждаюсь в том, что их можно привести в порядок; они будут иметь для нас впоследствии немалую ценность.

Вода (а ее источники необычайно редки на островах) накапливается в скалистых мешках, заполненных песком, который достаточно извлечь оттуда, чтобы собрать воду, оставшуюся там от последних дождей. В этом районе в год бывает шесть — восемь дождливых дней.

Затем я приступаю к сооружению своего жилища с помощью камней, расположив его вплотную к скалистому своду, что дает мне еще одну «комнату». Сверху я кладу волнистое листовое железо, а на холме мы водружаем наш национальный флаг, который полощется на высоком древке.

Ныряльщики располагаются поблизости в небольших каменных укрытиях, прикрытых сухой травой.

Через три дня наше поселение приобретает вид деревушки. Правда, здесь пока не хватает женщин, но арабы как-то выходят из положения посредством взаимных уступок и, кажется, легко переносят длительное воздержание, сопутствующее жизни мореплавателя.

Али Саид обнаруживает смекалку и проявляет живой интерес к различным процессам выращивания устриц. Я надеюсь, что смогу обучить его тонким манипуляциям, связанным с выращиванием собственно жемчужины.

Многие рыбаки приплыли сюда из чистого любопытства, одни — на пирогах, другие — на заруках. Легенда о человеке, производящем жемчужины, начинает передаваться из уст в уста, и ее отголоски, конечно, уже достигли аравийского побережья.

Я нахожусь на острове десять дней, давно пора отправиться в Джизан и нанести визит Мухаммеду Хидрису с письмом от губернатора, чтобы не давать даже малейшего повода для новых осложнений. Путешествие займет самое большее три-четыре дня.

* * *

Мне не сразу удается убедить свое небольшое племя в необходимости дождаться моего возвращения на острове, ибо, когда я отсутствую, оно испытывает беспокойство за свою жизнь. Я оставляю Али Саида и беру с собой лишь команду «Фат-эль-Рахмана» да еще Салаха, который всегда нужен мне как лоцман. Я также оставляю на острове Абди, потому что он слегка поранил себе руку, но, главное, он будет замещать меня.

Мы поднимаем парус около полудня, когда опять подул ветер.

На другой день в пять часов вечера мы бросаем якорь возле Джизана.

Над небольшим рейдом господствует старая крепость с башенками, стоящая на вершине внушительной скалы. Берег моря окружают кубические глинобитные домики, кое-где сохранились остатки крепостной стены.

В нескольких метрах от пляжа в стене своеобразного караван-сарая оборудован портик, и там суетится довольно многочисленная толпа.

Я высаживаюсь на берег. И сразу же, согласно обычаю, аскеры Омера-эль-Бахара приходят поприветствовать меня. Мы присаживаемся на песок и рассказываем, откуда приплыли, куда держим путь, и т. д. Здесь в еще большей степени, чем в Меди, местные жители необычайно красивы: многие носят на голове некое подобие диадемы, свитой из пальмовых листьев, которой перехвачена на уровне лба длинная вьющаяся шевелюра.

Все при ружьях, даже десяти-двенадцатилетние дети. Каждый мужчина похож на воина или разбойника.

Меня вводят во двор караван-сарая, и тут же ко мне подходит престарелый араб с бородой, покрашенной хной, чтобы поприветствовать от имени Хидриса.

Его господин, кажется, захворал и не может принять меня сейчас. Однако он распорядился о моем размещении, меня проводят в квадратную комнату с побеленными стенами. Рабы торопливо стелют ковры, разжигают фимиам и смахивают пыль. Приносят молоко, мед, лепешки из дурра и финики. Когда спускается ночь, вместо дымящего кинкета, в котором арабы обычно жгут нефть, мне выдают парафиновые свечи, что считается необыкновенной роскошью.

* * *

Утром мне не удается повидать ни тщедушного старика, с которым я беседовал накануне, ни Хидриса. Однако письмо от губернатора уже должны были ему передать.

Эти проволочки вызывают недоумение. С помощью Салаха, встретившего на кухне своих знакомых, я в конце концов узнаю, что Хидриса в Джизане нет, что он находится в каком-то саду, в одном дне ходьбы отсюда, в глубине континента. Индиец, приехавший с Камарана за несколько дней до моего прибытия, сегодня утром на рассвете сел на верблюда и отправился с посланием к визирю Йяйя из Меди, прием у которого я хорошо запомнил. Этот индиец наверняка связан с шейхом Ибрагимом Метафером и работает на «Службы Его Величества».

Я иду тогда к местному Омеру-эль-Бахару и заявляю, что намерен выйти в море, не дожидаясь ответа. Он умоляет набраться терпения, говоря, что мое письмо отправлено с быстроходным курьером и что Хидрис ответит незамедлительно. Я завтра же получу его письмо.

Мне ничего не остается, как потерять еще два дня, питаясь кислым молоком и финиками, изнемогая от несметного количества мух и задымленной атмосферы моей лачуги, где я могу существовать лишь у самого пола, присев на корточки или растянувшись на нем плашмя.

Все эти отсрочки кажутся мне подозрительными, похоже, их цель задержать меня здесь на возможно более длительный срок. Надо ускорить ход событий. Я проявляю признаки нетерпения и демонстративно готовлюсь к ночному отплытию.

Не знаю, явилось ли это следствием проявленной решимости, но приходит раб и отводит меня к краснобородому старичку.

Он-де только что прибыл от Хидриса с письмом. Старик почтительно разворачивает бумажку и подает ее мне. На листке школьной бумаги, заляпанном жирными пятнами, несколько строчек, написанных по-арабски, а сверху поставлена громадная печать, украшенная арабесками. Документ дает право на добычу перламутра на островах Фарасан.

Старичок советует мне не строить дома на островах. Я не придаю особого значения его совету, преисполненный решимости им пренебречь.

Из меня вытягивают обещание доставить в следующий раз патроны для револьверов каких-то немыслимых моделей и дают множество всяких поручений.

Мы поднимаем парус ночью.

Как бы то ни было, я не могу отделаться от чувства смутной тревоги, вызванной сомнительной ценностью разрешения, выданного с подозрительной легкостью, и тем, что никто не пожелал получить от меня разъяснений.

Свежий морской бриз позволяет нам плыть полный бакштаг, если так пойдет и дальше, мы приблизимся к Думсуку засветло. Но около трех часов наступает штиль, а потом поднимается юго-восточный ветер. Поскольку невозможно плыть в сумерках среди рифов, мы встаем на якорь за островком, где я замечаю наполовину вытащенную на берег небольшую заруку.

Это рыбаки, которые однажды уже посещали нас на Думсуке. Они говорят, что накануне повстречали в море — дистанция позволяла как следует их разглядеть — наши два самбука, оставшиеся на острове. Суда шли курсом зюйд, преследуемые другим более крупным парусником.

Я не знаю, как объяснить это странное известие, хотелось бы думать, что это ошибка, но в душу закрадывается тревога. Что же случилось? Ночь не приносит ничего, кроме самых мрачных предположений…

Мы отплываем еще до восхода солнца, чтобы воспользоваться береговым ветром, несмотря на опасность, таящуюся в невидимых рифах.

В десять часов показывается остров Думсук, но даже в подзорную трубу мне не удается увидеть водруженный на северном холме флаг, который Али должен поднимать каждое утро. Затем, подойдя поближе, я замечаю, что там не только нет флага, но и само древко куда-то исчезло.

После трех часов плавания, которые кажутся мне бесконечными, мы наконец входим в бухту. И моему взору предстают истинные размеры бедствия.

Мое жилище частично разрушено, самбуков на рейде не видно, а в лагере, похоже, нет ни души…

В хижине валяется какой-то хлам: пустые ящики, старые бочки, порванные мешки и т. д.

Уж не воспользовался ли Али Саид моим отсутствием, чтобы учинить этот разгром? Нет, это невозможно, поскольку у всех людей остались семьи в Джибути и они не смогли бы вернуться туда после такого злодеяния.

Выходит, на них самих напали.

В этот момент Абди, которого я оставил на острове, выходит из-за скал, где он, очевидно, прятался, и знаком просит меня подойти.

Он рассказывает мне о событиях, очевидцем которых стал. Вот о чем он поведал.

Через два дня после моего отъезда с наступлением темноты крупная зарука водоизмещением сорок тонн бросила якорь у южного берега острова. К восьми часам вечера в лагерь пришли три безоружных араба и принесли немного сушеной рыбы, попросив взамен табака. Беспокойство, вызванное поначалу их появлением, в связи с этим рассеялось. Видя, что к ним отнеслись с доверием, вскоре пришли другие арабы, уже вооруженные и в гораздо большем количестве. Их поведение стало угрожающим.

Один из них заявил, что его якобы послал Хидрис, приказав доставить меня со всеми моими судами в Джизан.

Этот араб, производивший впечатление командира, отошел с Саидом в сторону, и они больше часа о чем-то совещались.

Потом Саид пошел взять в своем сундуке, замок которого вскоре звякнул[51], пакет с крупицами перламутра, предназначавшегося для выращивания жемчуга. Он показал этот запечатанный пакет арабскому накуде с таким видом, будто речь шла о великой тайне. Затем оба вернулись в лагерь, где их ждали остальные; казалось, что они лучшие друзья на свете.

Саид приказал угостить всех чаем, объявив, что завтра утром они выходят в море. Он сказал, что я посажен в тюрьму и буду выпущен только после того, как все мои корабли покинут остров.

— Я не мог в это поверить, — продолжал Абди, — когда, улучив момент — арабы чем-то отвлеклись, — Саид сказал мне: «Спрячься на острове и передай Абд-эль-Хаи[52], когда он вернется из Джизана, что мы уплыли в Ходейду». Я сразу же известил всех суданцев, которым не хотелось становиться рабами на аравийском побережье, и они, не поднимая шума, удрали ночью на своих пирогах. Я же притаился на острове… Утром сомалийских матросов с обоих самбуков вместе с Али Саидом посадили на большую арабскую заруку. Арабы разместили часть своих людей на наших самбуках, и я увидел, что корабли направились к югу… Вечером суданцы вернулись. К счастью, нам удалось обнаружить немного воды в старых родниках… Заметив твой парус, они испугались, подумав, что их собираются взять хитростью, но я сейчас пойду их искать.

Выслушав этот рассказ, я подаю сигналы, и вечером ныряльщики приплывают на лодках команда за командой.

Нельзя терять ни минуты, если мы хотим догнать оба похищенных судна.

На борту «Фат-эль-Рахмана» осталось восемь ружей, около двухсот патронов и ящик с динамитом.

Я сажаю всех своих людей на корабль, но в тот момент, когда мы собираемся поднять парус, Абди говорит, что мы забыли о самом главном, из-за чего он должен сойти на берег. Абди человек простой, и порой в голове у него возникают какие-то бредовые идеи, сродни инстинктивным порывам животного, к тому же еще и тупого.

Он хочет, чтобы я взял с собой два сменных руля от похищенных самбуков.

Эти два предмета, смахивающие на какие-то обломки, не прельстили арабов, и они оставили их на пляже.

Наконец до меня доходит смысл рассуждений Абди: когда хотят удержать взятый в плен корабль, то снимают с него руль. Владея его двойником, ты как бы обладаешь ключом от его темницы…

Мы отплываем среди ночи, проявляя ужасную неосмотрительность, так как приходится уповать на случай, который проведет судно между рифами. Однако серьезность нашего положения дает мне право уподобиться доведенному до отчаяния игроку и принять эту ничтожную вероятность за вполне возможную.

Нам везет: благодаря береговому ветру мы развиваем приличную скорость, и уже утром показывается Камаран.

Этот большой остров занят англичанами, отсюда они осуществляют свою политику в Аравии, натравливая шейхов друг на друга.

Высокие волны, катящиеся с юго-востока, говорят о том, что на юге свирепствует муссон. Нас подхватывает весьма сильное течение, увлекая судно в открытое море, к западу.

Мой план состоит в том, чтобы встать под прикрытие мыса Катиб. Этот полуостров длиной восемь километров тянется к северу, и между ним и сушей раскинулась просторная бухта, надежно защищенная от мощных южных ветров, дующих в этих широтах без перерыва все шесть зимних месяцев и вызывающих настоящие бури.

От самой отдаленной части бухты до Ходейды по прямой примерно восемь километров.

Из этой точки я намерен отправиться пешком, чтобы попытаться, используя фактор внезапности или прибегнув к какой-нибудь военной хитрости, вновь завладеть своими самбуками. Я уверен, что Саид, оставив на острове Абди, хотел подсказать мне именно эту тактику.

Я должен добраться до бухты ночью, и это обстоятельство очень меня беспокоит. Рас-Катиб представляет собой низкую полоску суши, невидимую ночью. Таким образом, мне ничего не остается, как положиться на точность выбранного на глазок курса; ошибка всего в несколько миль к северу или к югу неизбежно приведет к тому, что я напорюсь на прибрежный риф, заметить который невозможно, так как на нем не возникают буруны даже в ненастье.

Поскольку дует встречный ветер, я вынужден выйти в открытое море, и мы целый день проводим в изматывающем лавировании в шторме. Наступает ночь, а мы по-прежнему меняем галсы, чтобы пройти еще несколько миль в южном направлении. Поднимаются очень высокие волны, тьма не позволяет что-либо разглядеть, поэтому управлять судном и отражать натиск волн, внезапно обрушивающихся на судно, почти невозможно.

Несколько раз корабль со всего размаха проваливается в ложбины между валами, и лишь каким-то чудом рангоут остается на своих местах. Ввиду такой опасности, способной разрушить все мои планы, я, решив, что лучше не подвергать себя риску, плывя к укрытию у Рас-Катиба на одном галсе, поворачиваюсь другим бортом.

Мчаться ночью по штормящему морю на одном галсе к находящейся совсем рядом суше — это означает для мореплавателя взвалить на себя непосильное бремя. Ему постоянно мерещатся рифы, которые возникают перед судном в тот момент, когда уже поздно свернуть в сторону.

Уже два часа мы скользим по волнам в этом направлении, и нас не покидает ощущение ужаса. Все молчат, стиснув зубы, нервы напряжены до предела, а взгляды устремлены во тьму, где беспрестанно вздымаются белые гребни волн. Вдруг человек, сидящий на крамболе, издает вопль, силясь перекричать завывание ветра: «Рифы!..»

Ничего не видно, но вдали грохочет море.

Я различаю его шум справа по борту, то есть с наветренной стороны, на юге, во всяком случае, мне так кажется… У вахтенных такое же впечатление. Из этого я заключаю, что это и есть Рас-Катиб. Если все верно, мы сможем подойти к мысу с подветренной стороны. Я продолжаю смело вести судно тем же курсом.

Грохот усиливается. Море бьется о камни в нескольких кабельтовых от нас, но я по-прежнему ничего не вижу! Да поможет нам Бог!.. Я не сворачиваю, и судно мчится вперед как стрела. Вдруг море успокаивается, теперь шум волн, разбивающихся о рифы, отчетливо раздается на траверзе: мы обогнули Рас-Катиб и входим в бухту.

Вряд ли тот, кто никогда не вступал в схватку с морской стихией, поймет, какое огромное облегчение испытывает мореплаватель, когда его судно вдруг вырывается из объятий шторма и попадает в спокойные воды защищенной от ветра гавани. Радость вытесняет страх и тревогу, заставляя забыть о пережитых волнениях.

После того как лот касается дна, я бросаю якорь, решив немного передохнуть, пока не рассвело.

Еще до рассвета мы снимаемся с якоря: я боюсь, что нас заметят турецкие патрули, неверняка находящиеся на косе Рас-Катиба. В самом деле, там свалены остатки строительного материала, предназначавшегося для сооружения железной дороги, прекращенного несколько лет назад во время итало-турецкой войны. Рас-Катиб должен был стать конечным пунктом связывающей Ходейду с Саной железнодорожной линии, которую строила французская компания.

Согласно этому проекту, бухта, образованная полуостровом Рас-Катиба, должна была стать портом Ходейды с надежно защищенным от ветра рейдом. Следует отметить, что во время войны итальянцы старались в первую очередь уничтожить именно железную дорогу, которая явилась бы признанием нашего влияния в Аравии, подобно тому, как линия, соединяющая Джибути с Аддис-Абебой, означала такое признание для Эфиопии. После войны строительные работы так и не возобновились.

Мне удается беспрепятственно углубиться в бухту, однако я стараюсь держаться в ее середине, вдали от берегов. И тем не менее от задней части бухты меня отделяет расстояние более трех миль, но рифов множество, и они плохо видны из-за того, что вода взбаламучена штормом.

Я решаю отправить Салаха на поиски Саида.

К трем часам мы доставляем его к ближайшей от Ходейды точке. Это время отлива, и он сможет уйти достаточно далеко до наступления темноты, в основном преодолев прилегающий к берегу район, опасный из-за наличия зыбучих песков.

Мы договариваемся об условном световом сигнале, который позволит нам обнаружить друг друга следующей ночью, и я возвращаюсь на судно. Мы организуем сменное дежурство: два вооруженных человека не дадут никому приблизиться ни к судну, ни к лодке.

Ночь проходит без происшествий. Утром я вижу, как от берега отделяются несколько маленьких белых парусов. Скорее всего, это рыбаки, но мне не хочется вступать в отношения с кем бы то ни было.

Тем не менее одна из зарук направляется в нашу сторону. На ее борту два араба, по-видимому, отец и сын. Они подплывают к нам якобы за табаком, но, разумеется, основной побудительный мотив этого утреннего визита — любопытство. Я встревожен, так как эти люди наверняка обратили внимание на необычную конструкцию моего корабля; он сильно отличается от туземных каботажных судов, если рассмотреть его вблизи. Через два часа после возвращения Рыбаков в свою деревню турецкие власти конечно же будут извещены о том, что неподалеку от Рас-Катиба находится весьма подозрительное судно. Поэтому их надо задержать здесь, по крайней мере, до завтрашнего дня; я думаю, что предпринять: взять их в плен или усыпить опиумом, как в Романах, однако к нам могут подплыть и другие лодки, и мне не хотелось бы превращать «Фат-эль-Рахман» в плавучую тюрьму.

Лучше всего под каким-нибудь предлогом отправить их подальше от этого места. Я придумываю такую историю: не согласятся ли они отправиться на остров Окан, расположенный в тридцати милях севернее, чтобы доставить письмо накуде другого судна, с которым мы якобы плывем «сангар». Из-за ночного шторма мы потеряли друг друга из виду, и я был вынужден укрыться здесь, чтобы устранить поломки. Мы с ним условились встретиться в Окане, где нас должен ждать наш компаньон.

Я обещаю им вознаграждение в размере двадцати талеров: из них пять я плачу сразу, а остальные заплатит мой воображаемый друг на Окане. Это поручение позволяет мне быть уверенным, что оба араба не появятся в Ходейде, по крайней мере, в течение двух дней. Этот срок вполне меня устраивает.

Я задерживаю их еще на некоторое время, угощая чаем и обедом. Наконец в четыре часа они отплывают на север.

Я вижу, как судно исчезает за линией горизонта, подгоняемое попутным ветром. Теперь я спокоен; плавание займет несколько дней, ибо на обратном пути этот ветер станет для них встречным.

К счастью, никто больше не беспокоит нас визитами.

VII

Пушечный выстрел

Среди ночи я отправляюсь на пироге в глубь бухты, чтобы дождаться там Салаха. До самого рассвета я вглядываюсь в лагуну: огней не видно.

В семь часов начинается прилив. Я в отчаянии, в голову лезут невеселые мысли.

В тот момент, когда я, потеряв всякую надежду, собираюсь вернуться на судно, один из гребцов обращает мое внимание на движущиеся вдали черные точки; это какие-то люди, идущие со стороны Ходейды. Я насчитываю пять человек, один из них очень маленького роста, наверное, ребенок. Откуда мог взяться этот караван в столь пустынном, почти недоступном месте? Наконец, я узнаю Саида, которого сопровождают три женщины и мальчишка, должно быть, его сын.

Все тащат самые разные предметы домашней утвари. Одна женщина несет на спине ребенка, другая держит в руке огромную лампу с подставкой и абажуром. Я прихожу в негодование: неужели мне придется погрузить всю эту громоздкую поклажу на свое судно? Но Саид объясняет, что вынужден был второпях покинуть Ходейду, чтобы избежать репрессий в том случае, если бы мне удалось вызволить свои корабли.

Он сумел убедить турецкого Омера-эль-Бахара из Ходейды в том, что в закрытом пакете, содержавшем крупицы перламутра, находятся жемчужины. Поистине перламутровые шарики были ниспосланы мне самим Провидением! Пообещав турку, что поделится с ним этой добычей, Саид добился, чего хотел: оба судна останутся в гавани на несколько дней, при этом рули, разумеется, припрятаны на суше. Экипаж на свободе, а Салах задержался для того, чтобы следующей ночью собрать всех матросов в условленном месте на пляже.

Далее Саид сообщает, что большая арабская зарука прибыла на Думсук по приказу визиря Йяйя, извещенного о моем отсутствии конечно же подданным Его Величества, тем самым индийцем, которого я видел в Меди и который приплыл в Джизан, чтобы дождаться меня. Накуда, выходец из племени зараник, еще сохраняющего до некоторой степени верность туркам, имел возможность беспрепятственно приплыть в Ходейду. Он привел туда с собой два моих судна, похваляясь тем, что задержал их в турецких водах. Таким образом, корабли стали военнопленными! Теперь я понял, что англичане не осмелились открыто выступить против меня из-за моей национальности и предпочли, чтобы вместо них это сделали турки!

Мешкать нельзя, ибо, если сегодня ночью мне не удастся отбить свои корабли, с ними можно будет распрощаться.

В пять вечера я беру с собой четырех людей — они понесут сменные рули, привезенные с Думсука, — и трогаюсь в путь вместе с Саидом. Нас окружает беспросветный мрак, небо затянуто тучами.

Мы ступаем по песчаному перешейку, местами еще затопленному водой. Мне сообщили о наличии здесь зыбучих песков, и я испытываю некоторое беспокойство, несмотря на заверения Саида в том, что они находятся западнее.

Я не могу быть уверен, что взял нужное направление в такой темноте, ведь единственный мой ориентир — это шум прибоя, доносящийся справа. Наконец после двух часов изматывающей ходьбы мы вступаем на более сухой и твердый песок.

Вдали виднеются несколько огоньков. Это Ходейда. Я рассчитываю добраться до города между восемью и девятью часами вечера, то есть к ужину. Повернув чуть к западу, мы выходим на берег моря. Благоразумнее идти вдоль кромки воды, это дает двойное преимущество: во-первых, вести наблюдение надо лишь в одну сторону, а во-вторых, у вас под боком надежное укрытие, куда можно нырнуть в любую минуту. Кроме того, наши следы смывает прибой. Вдобавок все, кроме меня (на мне пояс, за который заткнут револьвер), идут нагишом, сливаясь с темнотой.

Примерно через час ходьбы мы останавливаемся, услышав чей-то слабый свист. Он раздается еще два раза, и после ответа с нашей стороны из-за дюн выходят тени. Это мои матросы и Салах.

Из-за плохой погоды им велели, говорят они, отвести суда в другое место, но они предусмотрительно забросили якоря как можно дальше — на всю длину канатов. Это позволит подтянуться на них, не производя шума, и отойти довольно далеко от суши. Правда, сегодня по приказу Омера-эль-Бахара на пляже был выставлен пост из четырех солдат, так как исчезновение Саида вызвало подозрения.

Я оставляю свой отряд, притаившийся в дюнах, и иду один на разведку. Я сливаюсь в темноте с песком благодаря своей загорелой коже.

По дороге я натыкаюсь на рыбачью хижину, из-за чего задерживаюсь на несколько минут. Ее неясный силуэт сперва вызывает у меня беспокойство. Я подползаю к ней и убеждаюсь, что внутри никого нет, кажется даже, что обитатели покинули ее очень давно. Возвратившись назад, я велю своим людям собраться в этой хижине, находящейся в нескольких сотнях метров от солдатского поста.

Я продолжаю осторожно идти и затем останавливаюсь на расстоянии менее двадцати метров от часовых. Теперь совершенно ясно, что они наблюдают за судами, удаленными от берега на полсотни метров.

В уме мгновенно созревает план действий, и, вернувшись к хижине, я разбиваю всех матросов на два отряда (в четыре и пять человек) и посылаю их вплавь к нашим самбукам: они плывут, держа над собой ружья. Поскольку сейчас дует северный ветер, он будет для них попутным, так что преодолеть потом расстояние около мили не составит большого труда.

Все они должны будут залезть на самбуки, приготовиться к поднятию парусов и начать плавно подтягиваться на якорных канатах, чтобы суда постепенно ушли в темноту. Солдаты ничего не заметят, потому что самбуки будут удаляться очень медленно. Но надо еще поднять паруса, и этот маневр небезопасен, так как он не ускользнет от их внимания. Наверняка поднятие парусов спровоцирует стрельбу, которая, даже если выстрелы и не достигнут цели, нанесет нам непоправимый моральный ущерб, ибо матросов парализует страх.

Поэтому я приказываю им подождать, когда якорь окажется непосредственно под бортом судна после того, как они подтянутся на канате. Затем, увидев на берегу большой костер, они должны будут быстро высвободить якорь из грунта и поплыть полный бакштаг. Мы встретимся с ними в бухте, возле мыса Катиб.

Я остаюсь с четырьмя моими суданцами. Саида, в смелости которого я не очень уверен, пришлось отправить обратно.

Я возвращаюсь к хижине и поливаю все, что способно гореть, нефтью из бутылки, захваченной для того, чтобы при необходимости подавать световые сигналы. Я собираю в кучу старые чехлы, сухую траву — словом, все, что поможет мне подготовить роскошный костер, вроде тех, что разводят на праздник святого Иоанна.

Расчет прост: клубы дыма, подхваченные северным бризом, достигнут часовых, находящихся под ветром. Этот неожиданно вспыхнувший пожар отвлечет их внимание, а зарево от костра будет достаточно ярким, чтобы ослепить зрителей и превратить окружающую их ночную тьму в абсолютно непроницаемый мрак. Тем временем мои корабли окажутся вне зоны досягаемости.

Я прикинул, сколько времени потребует задуманная операция, но для большей надежности возвращаюсь к тому месту, откуда в первый раз заметил свои самбуки. Я их больше не вижу. Значит, матросы уже подтянулись на якорных канатах и ждут сигнала.

Суданцам я велел изобразить цепочку следов в сторону города, чтобы увести поиски поджигателей в другую сторону.

Достав спички, которые всегда держу при себе в жестяной коробке, спрятанной в тюрбане, я быстро поджигаю кучу хлама, и мы пускаемся наутек вдоль берега.

Через несколько минут к небу вырываются длинные языки пламени и снопы искр. Свет от костра очень яркий, и, несмотря на дистанцию, я различаю в море два освещенных паруса, которые отчетливо вырисовываются на черном занавесе ночи. Но, несомненно, вижу их только я один, так как внимание всей Ходейды приковано к пламени.

Для толпы пожар — всегда большое развлечение.

После сорокапятиминутного бега мы покидаем берег и устремляемся по заболоченному перешейку. Из-за наступившего прилива мы бредем среди лагун по пояс в воде.

Несмотря на относительно теплый воздух, я дрожу мелкой дрожью и выбиваюсь из сил. Два суданца поддерживают меня. Впереди еще шесть километров воды и ила. Кажется, я не выдержу…

Мы договорились с Абди, что он будет ждать нас в пироге в дальней части залива. Теперь я сожалею об этом. Мы орем наугад в темноту. Нам отвечает протяжный крик, он раздается так близко, что это меня удивляет. Через некоторое время один из суданцев (а они на редкость острозорки) что-то замечает, и вскоре появляется Абди, который идет по воде, толкая перед собой пирогу. Саид предупредил его о нашем скором возвращении, и он, заметив повышение уровня воды и подумав, что нас могут настигнуть, поспешил к нам навстречу. Теперь можно продолжать путь на лодке, и к часу ночи мы добираемся до нашего судна.

Утром я просыпаюсь с сильным жаром, тошнотой и головной болью. Однако надо действовать.

Мы плывем в северную часть бухты, которая была скрыта от нас песчаной косой; там я замечаю свои самбуки, стоящие на якоре.

Мы подплываем к ним, и матросы пускаются в бесконечные истории. Каждому есть о чем рассказать, и все стараются перещеголять друг друга. Для истины здесь не остается места, она отступает перед изощренной фантазией: так пишется история.

Я распределяю команды и отправляю оба самбука в Массауа, куда легче всего добраться при таком сильном южном ветре. Что касается меня, то я принимаю решение попробовать возвратиться в Джибути, невзирая на яростный встречный ветер.

Продолжать борьбу против англичан в данных обстоятельствах невозможно. Ответ министра уже, наверное, получен, поэтому, узнав, что я действую с ведома своего правительства, они оставят меня в покое.

Я снимаюсь с якоря на рассвете. Прежний ветер утих и постепенно набирает силу другой, северный. Какая удача! Однако штиль продолжается почти до самого полудня, и мое судно едва уловимо покачивается на воде в четырех милях от берега. На юге виден дымок. Это пароход. Он приближается довольно быстро. В здешних местах это может быть только английский патрульный катер. И действительно, я вижу, что к нам плывет траулер, переделанный в судно береговой охраны.

Он останавливается в трех кабельтовых от нас на траверзе. Я поднимаю четыре флажка, чтобы с их помощью сообщить о своем порте приписки, согласно международному кодексу морских сигналов. Застигнутый штилем, я не могу двигаться. Поэтому приходится ждать, когда пароход или подойдет к нам сам, или вышлет шлюпку.

Я спешу одеться поприличнее, как и подобает для приема гостей.

Вдруг метрах в десяти от нашего самбука взмывает вверх фонтан воды, и через пару секунд тишину разрывает грохот артиллерийского орудия.

Господа англичане стреляют первыми, но на сей раз без всякого к тому повода.

Я велю спустить лодку на воду, чтобы избежать второго, более прицельного залпа, и подплываю к наружному трапу английского судна.

На палубе, надраенной до блеска, под навесами из тиковой ткани среди сверкающих медных деталей меня ждут капитан корабля и его свита. Артиллеристы суетятся вокруг 150-миллиметрового орудия, из которого только что был произведен выстрел. У их ног валяется дымящаяся латунная гильза внушительных размеров. Посмотрев на нее, я обращаюсь к капитану:

— Не кажется ли вам, сэр, что эта порция свинца крупновата для такой мелкой дичи, особенно если выстрел не достигает цели?..

Лейтенант переводит мой вопрос на английский. Раздается смех, и капитан отвечает на довольно сносном французском:

— У нас не было холостых, поэтому мы и пальнули этой «штуковиной»… но вам ничто не угрожало.

Однако, сэр, нам хватило и ее свиста! С расстояния трех кабельтовых ее грохот нельзя было не услышать. Неужели ваше Адмиралтейство ввело вас в заблуждение, сообщив, что я туговат на ухо?

— О, конечно, нет! Правда, пушка здесь скорее для порядка, и потом команда должна упражняться…

— Если бы вы и ваши люди сейчас находились во Фландрии, у вас вряд ли возникла бы нужда в учениях. Однако не наказывайте вашего канонира, неумелости которого я обязан тем, что имею удовольствие вести эту беседу. Вот мои документы, сэр. Требуется ли вам что-то еще?

Документы проверены, и на мои самбуки отправляется шлюпка с ответным визитом.

Тем временем приносят виски. От Великой нации не остается и следа: передо мной славные англичане, увлеченные спортом и влюбленные в море. Моя персона возбуждает у них огромный интерес, словно я некое сказочное животное, вынырнувшее из морских глубин.

Прежде чем выпить, я произношу тост, поднявшись с места:

— За здоровье короля и да здравствует Франция!

Все сохраняют серьезный вид и пьют виски молча, словно в эту минуту исполняется «god save the king»[53].

Все это, однако, не помешает духу Великой нации в следующий раз призвать к орудию более меткого наводчика!..

VIII

Слепой накуда

Благодаря попутному северному ветру я добираюсь до параллели, на которой расположен Камаран. Затем после ночного штиля возникает сильная зыбь, катящаяся с юга и возвещающая о возврате юго-восточного ветра. Он набирает силу, и поэтому мы вынуждены смириться с плаванием бейдевинд в штормовом море.

Невозможно заняться приготовлением пищи, и мы довольствуемся финиками и сухарями.

После трех бессонных ночей команда измотана. Надо во что бы то ни стало встать на стоянку, пока не стемнело.

Еще вчера впереди показалась большая цепь островов Джебель-Зукур и Ханиш. Галс за галсом мы приближаемся к ней. В полдень начинает ощущаться создаваемое этим длинным вулканическим барьером прикрытие, и судно лучше поднимается на ветер. Наконец к трем часам, не более чем в миле от прибрежного рифа Джебель-Зукура, мы входим в спокойные воды, направляясь к небольшой стоянке, стиснутой между большим островом и имеющим форму полумесяца островком, который когда-то был кратером вулкана.

Мы вплываем в этот узкий коридор между двумя высокими берегами не без некоторого беспокойства, вызванного быстрыми течениями и неожиданными переменами ветра, обрушивающегося на парус то с одной, то с другой стороны. Поэтому невозможно предугадать, куда корабль повернет в следующую минуту.

Наконец мы входим в небольшую естественную гавань, где спускающаяся вниз скалистыми уступами ложбина завершается крохотным белым пляжам. Довольно большая фелюга стоит там на якоре почти вплотную к берегу среди нагромождения рифов. Я бросаю якорь ближе к открытому морю, не осмеливаясь войти в этот опасный лабиринт.

Фелюга принадлежит гавасам, ныряльщикам за жемчугом.

На пляже они разбили свой небольшой традиционный лагерь, и я вижу, как гавасы возвращаются издалека на хури, окончив работу.

Это сомалийцы. Нас сразу же окружает с полдюжины пирог, и все эти славные ребята карабкаются на наше судно, увидев соотечественников.

Ныряльщики здесь уже три месяца, и они умоляют нас угостить их табаком. В обмен предлагается рыба, добытая с помощью харбы, заостренного железного прута, которым они пронзают рыб, как гарпуном.

Мы рассказываем друг другу о всяких мелких происшествиях, обычных для ведущих кочевой образ жизни мореплавателей, как о каких-то захватывающих приключениях, настолько мы рады услышать новые голоса.

В суровом одиночестве этих вулканических ахрипелагов, где приходят мысли о катаклизмах доисторической эпохи, среди пустынного моря, неустанно овеваемого муссоном, встреча с другим судном приносит утешение. Между людьми устанавливается трогательное братство, ибо в его основе осознание нашей слабости перед лицом вечных и неумолимых стихий…

Рядом с пляжем находится родник, еще не пересохший со времени последних дождей; я иду туда, чтобы запастись водой.

Берег весь усеян рыбой, которую сушат на солнце, тут и там валяются кучки раковин бильбиля, черепашьи панцири — словом, здесь присутствуют все зловонные атрибуты расположившихся лагерем ныряльщиков и рыбаков.

Два голых мальчишки-крепыша, похожих на юных фавнов, готовят огромных морских улиток, которые варятся над костром с бульканьем и писком в собственном мутном соку.

Накуда сидит чуть повыше, прислонясь к склону горы, под каменистым уступом, образующим укрытие.

Я взбираюсь туда, чтобы его поприветствовать. Развалившись на куске циновки, он задумчиво курит наргиле, и у меня возникает такое чувство, что этот человек обосновался здесь в незапамятные времена.

Он отвечает на мое приветствие, не поворачивая головы. Это меня удивляет, и я готов уже повернуться и уйти прочь, когда сопровождающий меня сомалиец, улыбнувшись, сообщает мне, как о самой естественной вещи на свете:

— Он слепой.

Слепой накуда! Я в недоумении.

Человек приглашает меня сесть рядом с ним и передает мундштук своего наргиле. Он окликает кого-то из юнг, сидящих на корточках внизу возле костра, и велит приготовить чай.

И все это он произносит с особым наклоном головы, типичным для слепых, взгляд которых как бы блуждает поверх людской толпы.

Накуда — сомалиец, уже почти старик. Его костлявое лицо сохраняет бронзовую неподвижность, в то время как веки медленно скользят над мутными зрачками. Кажется, они безуспешно пытаются стряхнуть пелену, навсегда окутавшую эти мертвые глаза. Тик появился у него впервые в то время, когда все это и началось, лет десять назад… Поначалу глаза подернула легкая дымка, затем дни стали как-то темнее, и, когда наступали сумерки, все вокруг погружалось в полнейший мрак.

Он тщательно скрывал поразивший его недуг, опасаясь, что придется распрощаться с должностью капитана судна. И накуда стал брать с собой сына, еще совсем ребенка. Он стоял рядом с ним и сообщал отцу обо всем, что видит. Этого было достаточно. Накуда так хорошо изучил все прибрежные рифы, что никто лучше, чем он, не мог привести судно к якорной стоянке, и долгое время люди не догадывались о том, что свет понемногу меркнет в его глазах.

Но однажды утром солнце уже не встало для него над горизонтом. Сумерки превратились в непроницаемый мрак…

Он сошел на берег, держа в руках сундучок моряка, и уединился в своем доме.

И тогда в непроглядной темноте, которая окутала его со всех сторон, старик увидел, как вспыхнул новый свет — свет воспоминаний.

Любой едва уловимый шорох или тончайший запах рождал в тайниках памяти волнующие образы, его прошлой жизни.

…Его судно вновь вышло в море, и в этот день что-то умерло в душе накуды.

По ночам он бродил вдоль берега, овеваемый ветром с моря, который наполнял там, вдали, чей-то парус, и в голове старика возникали картины…

Дни он проводил на пляже, вдыхая запах водорослей и слушая шум прибоя, который теперь говорил ему так много, как никогда раньше. В часы отлива пение моряков позволяло ему представить все движения матросов, суетящихся вокруг вытащенной на берег лодки. Его руки любовно гладили округлые формы удлиненного корпуса, и гармоничные линии судна воскрешали в его памяти череду бегущих друг за другом вспененных волн…

Однажды к берегу подошла фелюга. Матросы радостным криком приветствовали сушу, и старый накуда узнал знакомые голоса.

Он услышал, как плюхнулся в воду якорь, и по силе звука вычислил дистанцию, отделявшую корабль от берега. Цепь, какое-то время лязгавшая в клюзе, подсказала глубину в этом месте, а, когда опускался парус, шкивы издали продолжительный стон: это был голос его корабля!.. И старый накуда заплакал навзрыд… Судно, на котором он в течение двадцати лет плавал со своими людьми к далеким изумрудным рифам, вернулось назад после трех месяцев отсутствия.

Перед началом следующей экспедиции, в день отплытия, старика обнаружили в трюме: он зарылся в наваленные кучей паруса. И тогда каким-то инстинктом эти простые люди поняли все: они принесли с берега его сундучок, и старик занял подобающее накуде место на корме, возле румпеля.

Вот уже десять лет он с ошеломляющим мастерством водит корабль к далеким банкам, известным только ему. Для него достаточно какой-нибудь мелочи, сообщенной одним из матросов, чтобы определить, что это за остров или скала. К старику относятся с таким благоговением, словно Бог наделил его неким сверхъественным знанием. Это знание — свет его памяти: подобно неугасающему огню святилища, он озаряет в памяти слепого накуды запечатленные образы навсегда исчезнувших для него вещей…

Здесь, под этим утесом, старик, пораженный слепотой, слушает шум морского прибоя, который лижет песок. Его загорелого торса касается теплый ветер, подобный ласке далеких просторов. Запах сушеной рыбы, дым костра, зловоние, исходящее от кучи бильбиля, голоса моряков, вытаскивающих на берег свои лодки, проникают в его душу, и он видит.

Теперь я понимаю тайну этого взгляда, как бы парящего над людьми, ибо слепец заключает в себе целый мир.

Я оставляю старика, погруженного в экстатическое состояние, и ухожу, взволнованный тем, насколько предупредительны и заботливы эти грубые на вид и примитивные люди к своему увечному капитану. Я уверен, что они не расстанутся с ним, плавая по этому лазурному морю среди коралловых островов, пока на одном из них его не опустят в могилу.

Еще долго до меня доносится пение гавасов. Потом гаснет последний огонек, и стиснутая скалами бухта, где плещется невидимый прибой и отражается от утесов его эхо, погружается в темноту. На фоне постепенно светлеющего неба начинает вырисовываться, подобный массиву непроницаемых сумерек, большой остров. Между зубчатых кратеров показывается луна. Ее голубой свет перетекает с камня на камень по склону горы и разливается на поверхности моря.

Подул легкий ветерок, и, снявшись с якоря, мы огибаем остров Ханиш с северной стороны…

* * *

В Джибути я прибыл 15 февраля, совершив нелегкое плавание против ветра. Первым я посетил господина Симони, губернатора, который вручил мне письмо министра. Вот оно:

«Министерство Колоний.

Управление Индийского океана.

Акционерное общество островов Фарасан.

Париж, 7 января 1916 г.

Министр колоний господину де Монфрейду, в Джибути.

Сударь!

В письме от 7 октября 1915 года, посланном в конверте господина Дальбиеза, депутата, Вы сочли необходимым известить меня о сложностях, с которыми Вы столкнулись в предпринятой Вами попытке обосноваться на островах Фарасан.

По согласованию с господином президентом Совета, министром иностранных дел, имею честь сообщить Вам, что мы не сможем оказать какое-либо содействие предприятию, создание которого натолкнулось бы на серьезные препятствия, в чем Вы сами же признаетесь.

Вы действуете на свой страх и риск в сугубо личном порядке, и господин министр иностранных дел просил меня самым недвусмысленным образом уведомить Вас, что его департамент не предпримет никаких инициатив относительно Вашего дела в ущерб британским интересам.

Примите заверения, сударь, в моем глубочайшем почтении.

Думерг».

Этот ответ меня ошеломил. Вот и вся польза, которую министр иностранных дел сумел извлечь из моих потуг! В самом деле, англичане посмеются от души. К тому же подобный образ действия уже позволяет предвидеть, каким будет наше отношение к Версальскому договору…

Кажется, господин Симони тоже был удивлен проявленной нерешительностью, но он посоветовал отнестись к этому философски.

Он прав. Разве мы не отдали англичанам Индию и Канаду? Прояви мы чуть больше твердости, и дело приняло бы иной оборот, ведь мы потеряли бы и Алжир, если бы в 1830 году Полиньяк поддался на браваду англичан и не высадил, вопреки их угрозам, оккупационные войска…

В настоящее время английский флаг реет над островами Фарасан, нефтяные источники бдительно охраняются и подходить к ним запрещено даже туземцам.

IX

Дороги рабства

И тогда я предложил губернатору использовать мои суда для перевозок между Джибути и Йеменом арабских пассажиров, а также продовольствия в обоих направлениях. Для этого надо было прорвать блокаду англичан, ту самую пресловутую блокаду, которая была установлена с целью защиты их торговли, и эта перспектива привлекала меня в первую очередь.

Благодаря губернатору Симони, не жалующему англичан, я получаю большие возможности для осуществления регулярных рейсов между Джибути и аравийским побережьем.

В основном я перевожу пассажиров, нефть, сахар и муку. Второе путешествие принесло удачу: мне удалось нейтрализовать Салима Монти, получив доказательства того, что он торгует рабами. У меня в руках мощное оружие, способное отправить его на каторгу, и он знает, что я воспользуюсь им при первом же осложнении, которое возникнет у меня с «Интеллидженс сервис» по его вине. С этой поры, продолжая получать жалованье от этой законспирированной организации, он стал передавать ей ложные сведения, благодаря которым суда Его Величества сожгли понапрасну немало литров нефти, ибо искали меня не там, где я находился.

Вот эта история.

Я возвращаюсь после одного из своих рейсов, доставив тридцать пассажиров в Кор-Гулеифу, что южнее Ходейды.

Стоит тихая ночь. Я прикорнул у себя в каюте, но вскоре запах дыма от костра, разведенного юнгой на баке, возвестил о приближающемся рассвете.

В открытый люк проникает бледная полоска света, и на фоне тусклого неба вдруг появляется голова рулевого по имени Шехем.

— Абд-эль-Хаи! — зовет он.

— Что случилось? — спрашиваю я, поднявшись на палубу и машинально бросаю взгляд сперва на паруса, затем на компас и наконец в сторону открытого моря…

— Посмотри, — говорит Шехем, — кажется, это пирога.

В полумиле от нас на волнах покачивается какой-то темный предмет. Он то появляется, то исчезает.

— Это доска, — размышляю я вслух.

— Может быть, но на ней человек.

Еще слишком темно, чтобы мои глаза могли что-то разглядеть. Надо подплыть поближе. Я отдаю соответствующую команду:

— По местам к повороту!

Вахтенные выбираются из-под своих одеял, под которыми они дремали, как какие-то бесформенные мешки. В то время как все натягивают шкот, мы меняем галс на правый и направляемся в сторону предполагаемого кораблекрушения, но уже ничего не видно, так как, закладывая вираж, мы удалились от этого места.

Все пристально вглядываются в поверхность моря… Наконец-то! На гребне волны в трех кабельтовых от нас появляется что-то темное. Это и впрямь человек, вцепившийся в доску. Кажется, он тщетно пытается приподняться, чтобы привлечь к себе наше внимание.

Но это не доска, это перевернувшийся корабль, лишь его киль возвышается над водой. На нем распластался голый человек. Это негр, по-видимому, сомалиец.

Мы с большой осторожностью подходим к этому бедственному судну, так как его скрывающийся под водой корпус представляет немалую опасность.

У человека измученный вид. Абди и Салах прыгают в воду, прихватив канат. Они подбирают несчастного, который, кажется, потерял теперь сознание, израсходовав последние силы, пытаясь докричаться до нас, и перевязывают его канатом под мышками. Мы с трудом втаскиваем его на судно: он оказался весьма крупным мужчиной, довольно пожилым, но еще в полном расцвете сил. Внешне он не похож ни на одного из представителей народностей, населяющих побережье.

Выпив очень горячего кышра, он понемногу приходит в себя. На ногах и во многих местах на теле совсем свежие раны. Смазывая их ватным тампоном, смоченным йодом, я замечаю, что почти все они похожи одна на другую и напоминают укусы. На мой вопрос он отвечает, что ничего не знает и не помнит. Почему судно перевернулось? Он медлит с ответом и рассказывает какую-то туманную историю о парусах, сорванных внезапным порывом ветра. По его словам, он находился в море два дня.

Все это странно, ведь уже четыре дня, как стоит штиль и лишь изредка поднимается легкий ветерок.

Похоже, человек чего-то боится и не решается сказать правду. Надо оставить его в покое, позднее к нему вернется способность доверять.

Он с жадностью набрасывается на пищу и засыпает как убитый. Вечером он просыпается. Силы вернулись к нему, и он чувствует себя уже уютнее среди нас.

После ужина мы все садимся на юте. Это одна из тех ночей когда море кажется спящим. И тогда человек начинает говорить, словно должен освободиться от гнетущих его воспоминаний.

По его словам, он родился в абиссинском племени галла, в одной из далеких провинций, граничащих с владениями сомалийцев и уаламос. Зовут его Габре.

Он ведет взволнованный рассказ о своей жизни какими-то отрывками, не заботясь о хронологии, в первую очередь говоря о том, что произвело на него наиболее сильное впечатление. И мы до самого утра слушаем повесть о печальной одиссее сперва ребенка, а затем и взрослого мужчины, который проделал долгий путь по дорогам рабства.

* * *

Поддавшись волшебству его рассказа, я вновь вижу эту страну с высокогорьями, где провел первые годы моей жизни в Африке. Передо мной возникают волнистые равнины, покрытые полями дурра, образующими такие высокие заросли, что проезжающий всадник утопает в них с головой, просторные прерии с озерами, куда в засуху приходят на водопой стада. Я вспоминаю игры юных пастухов, которые ловят серсо, сплетенные из лиан, с помощью палочек.

Каждое утро с холмов, где приютились деревни, сквозь конические соломенные крыши которых струится голубой дым, спускаются девушки. В прохладном и тихом утреннем воздухе слышно, как они идут среди молочаев по ухабистым дорогам, поют песни и пританцовывают, ударяя в свои пустые убба[54], заменяющие им тамбурины.

Потом они купаются нагишом в прохладной воде озера, пытаясь напугать водяных курочек, вьющих гнезда из травы. Но птицы знают, что девушки занимаются этим ради шутки, и не боятся людей, которые не причиняют им зла.

Переполняемый этими картинами, я слушаю рассказчика. Я постараюсь воспроизвести его воспоминания как можно точнее, насколько позволяет это сделать моя память.

«Я вспоминаю круглую хижину, где мать перемалывает зерно на плоском камне… вижу, как горит костер из колючих веток, освещая коровьи животы, а в это время на большом глиняном блюде жарится буддена[55]… Потом приходит ночь, воздух становится холодным, словно все тепло земли поднимается к звездам, смолкают сверчки.

И в наступившей тишине я слышу, как безмятежно жуют траву коровы. Под соломенной крышей с прокопченными планками сохраняется тяжелый и теплый запах хлева, и какой-то уголек еще мерцает в очаге среди золы. Кажется, его слабый свет бодрствует, сторожа жилище, а снаружи раздается вой ночных животных, перекликающихся друг с другом.

Я прижимаюсь к телу матери и скоро проваливаюсь в сон, и страх бесследно проходит…

Когда закончился период дождей, отец решил взять меня с собой в Анкобер, куда собирался доставить два бурдюка с маслом (доход за год), погрузив их на осла. На вырученные от продажи масла деньги мы должны были купить хлопчатую ткань, чтобы сшить одежду.

Путешествие займет более месяца, но мы отправляемся в путь вместе с жителями соседних деревень, чтобы останавливаться на ночлег большим лагерем и защитить ослов от нападения леопардов.

Я уходил радостный, ибо не знал, что покидаю родные места навсегда.

Мы шагали уже долго, и позади остались горы и реки. Наш осел поранил себе спину, поэтому отцу пришлось самому нести половину груза. Мы находились в стране Шоа, на плоскогорье, где холодно по ночам.

Однажды утром, когда мы грелись на солнце, прежде чем снова двинуться в путь, появилась группа шанкалийских рабов, тащивших багаж абиссинского вождя. Рабы, находящиеся на службе у абиссинца, особенно если он вождь, думают, что им все позволено, и никто не смеет пожаловаться на них, так как это дорого обойдется бедным порабощенным галла.

Рабы абиссинца вздумали отобрать у нас ослов, чтобы взвалить на них свою поклажу. Увы, таков обычай! Все покоренные народы вынуждены выполнять любую самую черную работу по требованию абиссинского вождя. Однако этот вождь, который повстречался нам, был не из нашей провинции и по закону не мог ничего потребовать от нас. Но закон не на стороне слабых!

Мой отец не пожелал отдавать своего осла, который и без того был ранен. Рабы бросились на него и, поскольку он успешно оборонялся, угрожая шанкалийцам джамбией, на помощь им подоспели абиссинские солдаты, и я увидел, как отца ударили прикладом по голове и он упал.

Меня увели, заставив вести нашего несчастного осла, на которого взвалили тяжелую поклажу. Я мог бы убежать. Но куда направиться в этой незнакомой стране теперь, когда мой отец был мертв? И потом я рассчитывал, что, когда мы доберемся до места, осла мне вернут.

На другой день животное рухнуло наземь обессилев. Его оставили возле тропы, и в ту же ночь осла сожрали гиены, ибо именно так суждено кончить жизнь животному, не способному больше трудиться. Меня же заставили нести часть его поклажи, и я вынужден был последовать дальше вместе с другими рабами.

Однако обращались со мной неплохо, и поскольку я наедался досыта, то решил примириться со своей участью.

Спустя много дней мы подошли к жилищу моего нового хозяина. Там я постепенно привык к своей новой жизни, мало отличавшейся от той, которую я вел в родной деревне.

Прошли годы, похожие один на другой и безмятежные. Я стал юношей, способным поднять вязанку дров. Хозяин, с которым меня столкнула судьба, был уже старым, и я воспитывался среди его детишек, точно был их братом.

Обслуживали абиссинца двенадцать шанкалийских рабов, которые выказывали ему собачью преданность. Женщины готовили талла[56], инджира[57] и пряли хлопок. Люди имели при себе ружья и сопровождали хозяина, когда он отправлялся в окрестности для сбора налога с земель, где на него трудились галла.

Ко мне он относился очень хорошо, и я был доволен, потому что чувствовал себя членом его семьи, чуть ли не сыном. Я и не подозревал, что такое заботливое обхождение имеет определенную цель — вырастить красивого юношу.

Я вынужден был расстаться со своим мусульманским именем, и меня нарекли Габре. Однако никто не заставлял меня отречься от мусульманской веры, так как абиссинцы в этом отношении терпимы.

Однажды хозяин позвал меня. Рядом с ним я увидел незнакомого человека, явно не из местных. Мул ждал его у двери, к седлу с обеих сторон были приторочены большие кожаные мешки, как и подобает тому, кто совершает длительные путешествия.

Мой хозяин обратился ко мне очень ласково, сказав примерно следующее:

— Я продал ружье этому человеку, своему другу, но у него сейчас нет денег, чтобы мне заплатить. Ты поедешь с ним, прихватив купленное им ружье; после того как он вручит тебе сто талеров, ты вернешься назад. А пока прислуживай ему так, как если бы он был твоим господином.

Я двинулся в путь, радуясь тому, что увижу другие края. Переходы были очень длинными, и я должен был постоянно бежать за мулом, который шел быстрой иноходью. Но мой новый хозяин по-прежнему покупал в деревнях, встречавшихся нам по дороге, горячие буддена и кислое молоко и кормил меня досыта. Поэтому я был не вправе жаловаться даже после очень утомительного дня.

Одну из ночей мы провели в деревне, занятой племенем галла и расположенной в стране Арси. Герад[58], кажется, был большим другом моего хозяина. Он предоставил в наше распоряжение просторную хижину и велел принести нам жареного барана. Мы ели в многочисленном обществе, и это было настоящим пиршеством.

Когда все разошлись, герад вернулся в сопровождении другого человека, который привел с собой мальчика лет семи-восьми. Я понял, что это был его отец, поскольку, когда в хижину захотела войти женщина, он вытолкал ее вон, осыпая ударами, и малыш называл ее „айо“ (мама). Значит, она была женой этого человека.

Трое мужчин стали жевать кат, а ребенок уснул возле меня. Я понял, что они обсуждают цену за какой-то товар и что герад выполняет обязанности посредника. Я услышал, как звякнули талеры, которые мой хозяин достал из большого мешка. Затем я погрузился в сон, утомившись после дневного перехода.

Задолго до рассвета хозяин разбудил меня, и мы тронулись в путь, стараясь не шуметь. Ночь была такой темной, что я не видел на тропе камней. Когда мы удалились от деревни, перед нами возник чей-то силуэт: это был мужчина, которого я видел накануне. Он тащил за руку ребенка. Мой хозяин подхватил мальчика и посадил его на седло перед собой. Испуганный ребенок кричал: „Айо! Айо!“ Но мы были уже далеко от дома, и мать не могла услышать его крики… Человек исчез, и мул побежал своей мелкой и быстрой иноходью под плотным покровом ночи.

На другой день ребенок успокоился. Мы по-прежнему продвигались вперед. По пути нам уже не встречались деревни, здесь, в этой дикой местности, их больше не было.

Через несколько дней мы прибыли в небольшой город, целиком состоящий из квадратных глинобитных домиков с плоскими крышами. Городок приютился на вершине горы, словно орлиное гнездо, окруженное отвесными скалами. К нему можно было подняться по высеченным в камнях ступеням.

Встречавшиеся нам женщины были одеты в коричневые очень просторные платья; у них была светлая кожа, а лица обрамляли пышные волосы, удерживаемые очень тонкой сеточкой. Мы оказались во владениях племени аргобба; это была родина моего хозяина.

Я был в восхищении от этих домов, где внутри на побеленных известью стенах висели какие-то украшения и разнообразные глиняные и деревянные предметы домашней утвари, о назначении которых я ничего не знал.

Аргобба — выходцы из очень отдаленных мест на севере Абиссинии, одни только старики и колдуны сохранили язык своих предков. Они продвинулись далеко вглубь владений галла и небольшими кланами обосновались в укрепленных селениях, подобных тому, в которое попали мы, и непременно расположенных на вершинах холмов. Именно здесь собирают рабов, прежде чем караваны отправятся к морю через данакильские пустыни, где обитают хорошо знакомые им племена.

Тогда я ничего этого не знал и по наивности все еще надеялся получить сто талеров, которые должен был доставить своему абиссинскому хозяину.

Я не осмеливался расспрашивать о чем-либо человека, с которым совершал это путешествие, так как он, похоже, был старостой этой деревни, где все целовали ему руку и величали шейхом Омаром».

X

Евнух

«Через несколько дней после моего приезда, когда все ушли работать в долину, меня вместе с маленьким Юсуфом (так звали мальчика, которого в ту ночь мы взяли с собой в арсийской деревне) отвели в стоящий посреди разрушенного квартала дом.

В очень темной комнате без окон перед кучкой листьев ката сидел старик и толок их в деревянной ступке, потому что был уже беззубым.

Другие люди сидели в глубине своеобразного алькова рядом со стариком, но их едва можно было разглядеть, так как в низкую дверь проникал слишком слабый свет.

Юсуфа и меня раздели догола и велели подойти к старику, который принялся рассматривать нас, перебирая четки. Он что-то сказал на диалекте аргобба шейху Омару, а затем, обращаясь ко мне на моем родном языке, спросил, знался ли я с женщинами. Тогда мне было двенадцать или тринадцать лет и я еще был не вполне развитым юношей, однако, ночуя среди рабов моего первого абиссинского хозяина, я узнал от шанкалийских женщин, каким забавам предаются мужчины и женщины по ночам. И, дабы не ударить лицом в грязь, я ответил уверенным тоном: „Да“.

Старый колдун — а это был он — пощупал меня где следует, словно для того, чтобы убедиться, говорю ли я правду. Затем он произнес несколько слов, опять же на наречии аргобба, выражая явное неудовольствие, и отправил меня домой.

Я вернулся один, смущенный допросом, не понимая его смысла.

На другой день маленького Юсуфа я уже не увидел, и на мой вопрос, куда он подевался, женщины ответили мне, что он заболел.

Начиная с этого вечера я почувствовал, что отношение ко мне изменилось, меня стали посылать на тяжелую работу по заготовке дров вместе с другими рабами, представителями самых разных народностей. Среди них были десятка два человек, которых я не знал, и, когда мы выходили за пределы города, нас всегда сопровождали вооруженные солдаты.

Я понял тогда, что история с ружьем и талерами не более чем хитрость, к которой прибегли для того, чтобы отправить меня подальше. В голове крутилась двусмысленная фраза старого абиссинца: „После того как он вручит тебе сто талеров, ты вернешься назад“.

Увы! Теперь мне стало ясно, что я никогда не получу этих денег и что мое положение весьма плачевно, ибо я стал рабом, уподобившись всем этим шанкалийцам со звероподобными лицами!..

Товарищи сообщили мне, что в очень скором времени мы отправимся в другую страну, расположенную очень далеко отсюда, на другом берегу большой реки с соленой водой, настолько широкой, что птицы не могут ее перелететь.

Я уже стал забывать о своем юном приятеле Юсуфе, ибо с тех пор минуло несколько лун, а я ничего не слышал о нем и никто не мог дать вразумительный ответ на мои вопросы.

Однажды, вернувшись с работ на кофейных плантациях, принадлежащих хозяину, я с удивлением увидел дома Юсуфа, который сидел на бычьей коже на почетном месте. Я очень обрадовался, но был изумлен тем, насколько он разжирел и как сильно посветлела его кожа. Я спросил у него, что он делал эти три месяца. Юсуф ответил, что был болен, но при этом у него был такой смущенный вид, что я понял: он что-то не договаривает. Но я продолжал донимать его расспросами, и в конце концов он расплакался и признался в том, что его оскопили на другой день после нашего визита к старому колдуну.

Юсуф показал, что с ним сделали: в этом месте у него ничего не осталось. Он стал напоминать женщину. Мне удалось разглядеть лишь небольшой розовый шрам в виде полумесяца…

Я был потрясен, по телу пробежал озноб, когда я подумал о том, что, признайся я тогда в своей невинности, я, наверное, выглядел бы сейчас так же.

— Тебе было больно? — спросил я.

— Нет, я даже не понял, что со мной сделали. Мне дали выпить горького зелья, а потом обкурили какой-то травой.

Когда я очнулся, я почувствовал боль в низу живота и в бедрах, словно меня высекли. Руки и ноги были связаны, и женщина, сидевшая рядом, не позволила мне приподнять голову, чтобы посмотреть на рану, которая были источником моих страданий.

Потом пришел старик и положил на больное место толченую траву.

Меня мучила жажда, но я тщетно кричал, требуя принести мне воды. Когда я захотел помочиться, то не смог этого сделать, испытывая при этом такие муки, что, казалось, что мой живот вот-вот лопнет. Тогда я упросил женщину, по-прежнему не отходившую от меня, сходить за колдуном. И когда он пришел, я понял, что со мной сделали. Колдун извлек деревянную затычку, и я помочился.

С этого момента меня стали кормить медом и сырым мясом, заставляя принимать пищу насильно, даже когда я не чувствовал особого аппетита.

Целый месяц колени у меня были связаны, и я не мог раздвинуть ноги. Мочился я только один раз в день, поскольку смазанную маслом деревянную затычку вынимали лишь тогда, когда развязывали веревки на ногах, меняя компресс из трав. И всякий раз эту ужасную деревяшку возвращали на место, предварительно окунув ее в горячее масло. В первые дни от этого и еще от мучительной жажды я страдал больше всего.

Теперь я выздоровел и больше ни о чем не думаю. Единственное, чего мне хочется, это лежать и спать.

Я едва не потерял дар речи от изумления, слушая признания Юсуфа. Позднее я узнал, что подобные вещи, увы, случаются часто, но операцию всегда хранят в тайне. Найти свидетелей невозможно, даже оперируемый как бы отсутствует в этот момент, пребывая в сонном состоянии в течение двух дней благодаря применению затуманивающих голову трав, в том числе дурмана (datura stramonium). Необходимое условие: операции может быть подвергнут только мальчик, еще не достигший половой зрелости, который к тому же никогда не испытывал чувственного возбуждения, иначе через три дня он скончается.

Отец продал Юсуфа, прекрасно зная, на что обрекает своего сына, но за это он получил кругленькую сумму.

Вскоре мы двинулись в путь вместе с караваном, возглавляемым данакильцами, которые повели нас через поросшие травой равнины Аваша, болота Аусса, затем по крутым горам Мабла, и наконец мы добрались, едва не падая от усталости, до селения, расположенного на самом берегу моря, где я оказался впервые. Это была Таджура.

В течение нескольких недель мы оставались в этом благодатном оазисе финиковых пальм, изнывая от тропической духоты, но нас поили молоком, кормили мясом и маслом, чтобы мы набрались сил.

И вот однажды ночью нас отвели на маленький пляж, зажатый между скалами, где нас ждали два судна, на которых находились светлокожие арабы.

После двух дней плавания мы сошли на аравийское побережье. Этой земле суждено было стать нашей новой родиной, и каждый из нас, положившись на свою судьбу, пошел дальше вместе со своим новым хозяином.

Меня взял арабский накуда с большого самбука, прибывшего из Эль-Мукаллы. Его команда состояла из пятидесяти человек, суданских рабов; благодаря им я овладел искусством ныряльщика и мореплавателя».

XI

Побег

«Двадцать лун минуло с тех пор, как я покинул красные земли и луга родины…

Я уже начал забывать о той жизни, как однажды в Дубабе, когда там находилось судно моего хозяина, появились мои соплеменники. Именно благодаря им и Божьей воле ты и подобрал меня сегодня утром едва живого с потерпевшего крушение судна.

Вот как это было.

Мы ждали в Дубабе прибытия из глубины материка партии кожи. Как-то утром, когда дул сильный ветер, возле нас бросила якорь фелюга из Джибути. Ее накуда и несколько матросов сразу же высадились на берег. Я был один на борту вместе с двумя юнгами, которые пекли хлеб. Все остальные члены команды отправились на сушу запастись водой и дровами. С данакильского судна к нам подплыла хури, в которой сидел юнга, он попросил огня. Я ему дал несколько горящих угольков и, поскольку юнга был еще совсем ребенок и ему было трудно добраться до фелюги против ветра, я поплыл на лодке вместе с ним. Поднявшись на их судно, я заметил десятерых человек, лежавших в трюме, и сразу узнал в них соплеменников.

Когда я услышал родную речь, перед моим взором возникла земля моего детства, подобно тому, как из тумана, унесенного внезапным шквалом, появляется долина. И тогда слова застряли в горле, и я заплакал от счастья, слушая самого себя, точно присутствовал при собственном воскрешении из мертвых.

Но каким образом мои взрослые соплеменники оказались здесь в качестве рабов? Надо было захватить их детьми, чтобы приучить к рабству.

Они объяснили, что в действительности рабами не являются, просто они пообещали одному данакильцу, что будут выдавать себя за таковых.

Они должны были позволить себя продать, а потом в назначенный день совершить побег и сесть на то же судно, которое доставит их в Африку. Накуда, сделавший им это хитрое предложение, пообещал отдать половину денег, вырученных в результате аукциона, так как рабы должны продаваться здесь на публичных торгах, чтобы имам имел возможность получить десять процентов и чтобы таким образом были освящены права хозяина.

В этот момент накуда вернулся с берега вместе с тремя арабами. Это был очень старый человек, которого я сразу же вспомнил, несмотря на его поседевшие волосы: когда-то он был проводником каравана, доставившего меня на побережье. Он же не узнал меня, так как в то время я был еще совсем маленьким».

— Кто этот человек? — прервал я Габре.

— Ты его наверняка знаешь. Это Фара Ахмед, компаньон Салима Монти, участвующий во всех его сделках с рабами, которыми тот торгует в Таджуре, стараясь при этом остаться в тени.

— А кому принадлежала фелюга?

— Салиму Монти. Как правило, он совершает каботажные плавания между Джибути и Таджурой, поэтому его знают. Даже имея у себя на борту живой товар, он может встретиться в море с патрульным катером, и никому не придет в голову осмотреть его фелюгу, чего трудно было бы избежать, будь он человеком неизвестным.

— Хорошо, продолжай.

«Итак, он поднялся на судно с тремя арабами, которые пришли посмотреть „товар“. Я прикинулся, что нахожусь здесь только для того, чтобы поделиться огнем, и, согласно обычаю, поцеловал пришедшим руки.

Уже двадцать лет я посещаю этот берег, и потому меня там все знают. Мне предложили выпить кышра, точно я сам был накудой. Я сразу же понял из разговора — а они не стеснялись говорить при мне, — что старый данакилец увел этих несчастных галла обманным путем, убедив их в том, что позднее отпустит на волю. Кажется, арабы прибыли в Джибути поездом и поднялись на борт судна под тем предлогом, что собираются совершить паломничество в Мекку. Должно быть, они были в курсе дела, потому что накуда не стал рассказывать им об уловке, благодаря которой эти несчастные оказались в западне. Они договорились с накудой, что эти десять человек будут высажены на берег ночью, дабы не привлекать к ним внимания и попытаться взвинтить завтра цены на торгах.

Я возвратился на борт своего судна опечаленный, и не потому, что меня волновала судьба этих людей — я видел многих других!.. Но меня вдруг пронзила ностальгия, я почувствовал острое желание вновь увидеть стада быков на просторных лугах, окружающих берега светлых озер, куда прилетают дикие гуси…

Возможно, это был тот момент, когда люди, чувствуя, как уходит их жизнь, подобно животным, начинают различать таинственный зов земли, на которой они родились.

Как только спустились сумерки, я, не теряя времени, собрал все свои пожитки и на лодке поплыл к фелюге, где находились мои соотечественники. Я нашел галла сидящими на корме за трапезой вместе с двумя матросами-данакильцами, оставшимися на борту.

— Бисмиллах! — сказали мне.

Из вежливости я занял место возле блюда с рисом. Когда трапеза окончилась, я, убедившись, что данакильцы не знают оромо[59], быстро объяснил своим соотечественникам, что они стали жертвами обмана. Надо срочно действовать, ибо, как только они окажутся на берегу, все для них будет кончено. Оба матроса не были вооружены и ни о чем не догадывались. Поэтому связать их и заткнуть им рот кляпом оказалось делом несложным.

Я тут же обрубил швартов и с помощью десяти отважных бедуинов сумел поднять грот.

Через минуту мы были в море. Я обыскал все судно, но так и не нашел оружия, его прихватили с собой те, кто сошел вчера на берег, так как прогуливаться на аравийском побережье, не положив ружье себе на плечи, считается неприличным.

Я развязал обоих данакильцев: теперь можно было их не опасаться.

Наше отплытие, несмотря на темноту, наверняка заметили и скоро отправятся за нами в погоню, но мы ушли достаточно далеко, чтобы добраться до Африки первыми. Если за нами и поплыли, то, конечно, на самбуке, с которого я сбежал — никаких других судов на рейде в тот момент не было, однако я убедился, что эта фелюга гораздо более быстроходна, чем он.

Ветер дул с юго-востока, то есть вдоль оси Красного моря, поэтому я направил судно в сторону от берега, чтобы поскорее доплыть до африканского побережья. На исходе ночи ветер посвежел настолько, что перед самым рассветом мы уже не могли больше удерживать парус, и корабль дважды чуть не лег на бок. Надо было побыстрее переменить грот. Рассчитывать на несчастных галла, страдавших от морской болезни, не приходилось. Вместе с данакильцами мы попытались спустить парус, но для этого маневра требовалось больше рук. Полуспущенный парус полоскался за бортом и, зачерпнув воды, резко дернул вниз и сломал рей.

Потерявшее управление судно встало боком к яростным волнам. Пришлось примириться с тем, чтобы плыть, повинуясь воле ветра.

Когда забрезжил рассвет, я вздрогнул, увидев дальше в открытом море белый треугольный парус, двигавшийся от берегов Аравии…

Я сразу узнал свой самбук с коричневым полотнищем, добавленным к основному парусу.

Если бы я обрубил мачту, мы, возможно, остались бы незамеченными. Но в одиночку я этого сделать не мог».

XII

Затопление

«Судно росло на глазах, на его мачте сидел дозорный. Нас заметили. Скоро самбук настигнет наше судно. Пришлось подчиниться неизбежному.

Но вдруг по изменившемуся цвету воды я понял, что течение, волны и ветер несут нас на риф Синтиан. Может быть, мы сумеем благодаря нашей малой осадке проскочить достаточно далеко, прежде чем сядем на мель, заметно Увеличив дистанцию между нами и самбуком, ибо последний не сможет подойти вплотную к рифу, не подвергая себя опасности разбиться на нем.

Но, увы, верхушка скалы, находившейся на глубоководье, лишила нас этой последней надежды. Наше судно напоролось на нее и, тотчас развалившись надвое, осталось в плену у подводного камня.

За несколько минут самбук подошел к нам на расстояние трех кабельтовых и лег в дрейф. К нам подплыли две пироги.

Мы не досчитались только одного галла: он утонул. Данакильцы рассказали обо всем, что случилось, и о том, какую роль я сыграл в этом побеге.

Нам связали руки за спиной и затолкали в трюм самбука.

Я сразу лишился воли и способности соображать, будто все мои силы ушли на эту безумную затею, за которую я скоро жестоко поплачусь.

Судно кренилось под напором ветра, и я, глядя поверх планширя на море и горизонт, с каким-то безрассудством надеялся увидеть патрульный катер.

Весь день судно лавировало, поднимаясь на ветер и наверстывая упущенное во время погони расстояние. Пришла ночь, и я, прикинув, что на следующий день мы должны прибыть в Дубаб, вспомнил о чудовищных пытках, которым подвергают рабов за серьезные провинности, а ведь мой проступок и вовсе был неслыханным преступлением!

Мелькнула мысль: а не прыгнуть ли за борт под покровом ночи? Но со связанными руками я очень быстро утону. Я уже начал свыкаться с этой мыслью, собираясь с духом, чтобы разом покончить с жизнью, как вдруг увидел два белых огонька: в нашу сторону плыл пароход.

В центре Красного моря, где пароходы курсируют беспрерывно, в этом не было бы ничего удивительного. Однако мы находились слишком близко к аравийскому побережью, чтобы все еще оставаться на линии движения пароходов…

Вдруг меня ослепил яркий свет, и наш парус как бы вспыхнул от направленного прямо на него луча прожектора. Затем мы снова погрузились во мрак: огненный щуп, обшаривавший небо и море, скользнул в сторону. Это был итальянский патрульный катер с базы в Асэбе. Нас пока не увидели, но он быстро приближался, и, если мы вновь попадем под его луч, самбук непременно заметят.

Накуда и команда, похоже, перепугались до смерти. Парус срочно приспустили, чтобы судно стало менее заметным. Я подумал о том, что корпус нашего самбука, покрашенный белой краской, неплохо отражает свет, и у меня появилась надежда на спасение.

Прожектор во второй раз коснулся нас своим щупом, задержавшись на несколько секунд. Весь экипаж плашмя лег на палубу, но луч опять оставил нас в покое и принялся исследовать море в других направлениях, потом он вернулся к нам и теперь уже замер, заливая корабль своим белым светом. Нас увидели.

И тогда над нашими головами матросы стали судорожно расстилать очень плотную и толстую, как кожа, парусину. Ее закрепили вдоль внутренней обшивки судна с помощью прочных линьков.

Я вздрогнул, начиная догадываться о том, что произойдет дальше. Они решили потопить нас вместе с судном и тем самым уничтожить следы преступления, которое заключалось в нашем присутствии на борту. Если нас обнаружат, накуда и вся его команда будут приговорены к каторжным работам. Нас, а заодно и судно, приносили в жертву, желая избежать сурового наказания.

Мои товарищи ничего не понимали. Тому, кто был рядом со мной, я велел перегрызть зубами веревку, которой были связаны мои руки. Но успеет ли он?..

Я услышал, как матросы сбросили в море пироги, затем мощные глухие удары сотрясли корпус. Наши ноги тотчас залило водой, и в темном трюме послышался плеск зловещего прибоя.

Мы не могли встать в полный рост из-за парусины, натянутой над нашими головами. А вода все прибывала. Люди вопили, барахтались и уже начали топить друг друга. Человек, взявшийся перегрызть мои путы, думал теперь, разумеется, только о себе.

Вдруг я почувствовал, как корабль накренился. Я набрал полные легкие воздуха, вспомнив о навыках ныряльщика, и нахлынувшая черная вода оборвала предсмертные стоны всех этих несчастных…

Благодаря моим отчаянным попыткам выбраться к воздуху, уже подточенные и намокшие веревки порвались. Головой я уперся в дно перевернувшегося судна и оказался запертым в воздушном кармане.

Агонизирующие люди цеплялись за меня и наносили укусы, точно взбесившиеся звери. Мне даже пришлось задушить одного из них, он хотел отпихнуть меня и воспользоваться воздушным карманом, которому я был обязан несколькими минутами жизни. Нельзя было и подумать о том, чтобы отыскать выход в окружении всех этих дергавшихся, хватавшихся за меня и не желавших смириться со смертью людей, так как многим из них удалось освободиться от веревок, ставших скользкими от воды.

Но смерть взяла свое, и понемногу все успокоилось вокруг. Теперь среди застывших, безвольно плавающих в воде трупов я безуспешно пытался выбраться за пределы пленившей нас ткани.

Дважды с большим трудом я находил воздушный карман, так как он с каждой секундой уменьшался в размерах.

Я больше не осмеливался шевельнуться, боясь потерять этот пузырек воздуха, в котором сосредоточились последние мгновения моей жизни.

Голова упиралась в дно, вода доходила мне уже до подбородка.

Вдруг я почувствовал, что сгрудившиеся вокруг меня тела расступились, и мне удалось оттолкнуть их ногами на глубину: наша тюрьма распахнулась. Мачта, выскользнув из своего гнезда, прорвала парусину, всплывая вверх.

Я нырнул и выплыл на поверхность. Я вдыхал свежий воздух, держась руками за корпус перевернувшегося самбука. Из воды торчал один его киль.

Вдали я заметил огни патрульного катера, который, наверное, устремился в погоню за пирогами. Самбук никого больше не интересовал. Итальянцы думали, что судно затонуло. Однако, когда я увидел, как луч прожектора снова обшаривает темноту, во мне проснулась надежда. Дважды слепящий свет скользнул по мне, но мое тело слилось с черной водой, оно было крохотной точкой, и меня не заметили.

Катер поплыл дальше, и скоро его огоньки исчезли во мраке.

Прошло два дня, я должен был умереть, но Богу было угодно, чтобы я оказался на твоем пути…»

XIII

Салим Монти

Мне стало понятно все значение этого дела и то, что я мог бы извлечь из него пользу, если бы мне удалось установить, что фелюга, на которой несчастные галла обманным путем были доставлены в Аравию, принадлежит Салиму Монти.

— А что ты собираешься делать теперь? — спрашиваю я у чудом оставшегося в живых Габре.

— Это будет зависеть от тебя, ты спас меня, я твой слуга.

— Хочешь ли ты вернуться на родину?

Он молчит, пытаясь разобраться в самом себе, потому что утратил привычку анализировать свои чувства.

— Нет, что мне там делать? Я впал в безумие, и оно привело к гибели этих несчастных. Если бы не я, они прожили бы счастливую жизнь, как рабы, ибо рабы счастливее крестьян из племени галла!.. Двадцать лет прошло с той поры. Где моя семья? У меня ее больше нет, я буду там чужаком. Если бы это было возможно, я бы вернулся к своему хозяину, но теперь, после того что я сделал, дорога мне туда заказана. Оставь меня при себе, ибо Господу угодно, чтобы я последовал за тобой.

— Так и быть, оставайся, ты войдешь в состав моего экипажа.

Так Габре стал моим матросом…

Первая моя забота — разыскать на рифе Синтиан обломки фелюги Салима Монти. Два дня уже не было сильных ветров, и, возможно, судно до сих пор еще находится там.

Я намерен найти судовые документы, которые туземцы хранят в жестяной цилиндрической банке, чтобы, если корабль потерпит бедствие, их не попортила влага.

Мы подплываем к рифу с севера и, благодаря легкому, довольно благоприятному для нас ветру, идем вдоль подступа к нему, который можно разглядеть в часы отлива.

Мы видим множество старых корабельных каркасов, брусья которых, обросшие ракушками, выглядывают из воды, точно ребра гигантских скелетов.

Наконец появляется задняя плита рифа, и чуть подальше мы замечаем форштевень, это обломки разыскиваемой нами фелюги.

Габре и двое моих людей добираются до нее вплавь. Они уже на рифе. Я тоже направляюсь туда на лодке.

Все части потерпевшего крушение судна, выступающие над водой, покрыты полчищами тараканов.

В прилив нос корабля остается незатопленным, и на этом тесном пятачке располагается целая колония тараканов, которые сбиваются там в кучу, образуя целые гроздья. Когда уровень воды понижается, тараканы расползаются и занимают все обнажившиеся части судна, обгладывая пропитавшуюся рыбьим жиром древесину.

Пока я разглядываю этих насекомых, восхищаясь тем, как хорошо они приспособились к борьбе за выживание, Габре извлекает из трюма сундук, находившийся под кормовой палубой.

Взломав крышку, мы находим в нем среди вороха не поддающихся определению вещей традиционную жестяную банку.

Все это я перетаскиваю к себе на борт и приступаю к тщательному отбору.

В железной банке лежит патент, выданный в Джибути, где перечислены все члены экипажа и пассажиры, которых должны были продать как рабов. Вода все же просочилась внутрь, но подписи, сделанные чернилами, можно разобрать. Если документ как следует высушить, его можно будет предъявить властям.

В кожаном мешочке я обнаруживаю также и бумаги. Это письма, написанные по-арабски, но они так сильно размокли, что я вряд ли сумею их прочесть. Однако, когда письма немного подсыхают, целые фразы становятся вполне разборчивыми. Правда, арабской скорописью, используемой в обычной переписке, я владею не настолько хорошо, чтобы расшифровать ее самостоятельно.

По прибытии в Джибути я иду к молодому арабу Абду Банабилу, почтовому служащему, который очень правильно говорит по-французски, даже с легким каталонским акцентом, придающим его выговору печать подлинности, в некотором роде особый местный колорит, совершенно неожиданный в устах этого человека. Однако он никогда не был во Франции, но поскольку все работники почты уроженцы Восточных Пиреней, молодой Абду, постоянно общаясь с ними, перенял их акцент, словно хамелеон, меняющий окраску применительно к обстановке.

Абду очень милый, честный и надежный парень, на него можно положиться. Ему удается перевести только некоторые обрывки фраз, которые пощадила вода, поэтому текст получается довольно-таки бессвязный.

Есть три письма: одно из них адресовано некоему Саиду Салеху из Таиза. Я отмечаю в нем одно слово «товаши» (евнух) и отрывки типа: «Оставшиеся в Бати… невозможно определить сумму… верный человек, чтобы договориться… две тысячи талеров…»

Во втором письме понятна только одна фраза: «Мулы встречаются редко и стоят дорого, те, которых получишь ты, должны быть оплачены из расчета…»

Все остальное неразборчиво.

Третье письмо Салима Монти адресовано его брату Саиду Абделлаху Монти.

Я прочитываю следующие фрагменты: «После приветствия… пятьдесят тюков дурра… в Аден до… двести связок фиников с самбука „Эль-Баджера“… Вали даст разрешение… Камаран…»

Я заключаю, что два первых письма имеют отношение к работорговле. Второе, на мой взгляд, связано с десятью туземцами из племени галла, посаженными на судно в Джибути, так как «мулами» обычно называют рабов, поступающих из Африки.

Что касается третьего письма, то в нем, похоже, речь идет о товарах, предназначенных для доставки на аравийское побережье, вывоз которых разрешит или разрешил губернатор Адена.

Все эти немногочисленные детали не представляют для нас большой ценности, но с их помощью я смогу представить доказательства того, что в моем распоряжении находятся подлинные документы. Это самое важное в настоящий момент.

Итак, добыв компрометирующие сведения, в девять часов после Салат-эль-Аша (вечерней молитвы) я отправляюсь к Салиму Монти, надеясь, что сумею с ним сладить, нагнав на него страху.

Он возлежит на прекрасных коврах в окружении других арабов. Они жуют кат и курят наргиле.

Монти предлагает мне сесть. Люди сдвигаются плотнее друг к другу, освобождая место, и на его жирном лице я замечаю подобие насмешливой, довольно неприятной улыбки.

— Я приплыл из Дубаба и привез для тебя известия О твоем самбуке «Фат-эль-Кейр», — говорю я.

— Я знаю, Бог всемогущ, и нам следует подчиняться своей судьбе… Мне сообщили по телеграфу из Асэба о том, что экипаж спасли, и я послал туда своего уполномоченного, чтобы вернуть матросов назад.

— Это все, что ты знаешь?

— Слушаю тебя, если ты располагаешь другими сведениями…

— Так, сущими пустяками, — говорю я, показывая всем своим видом, что все как раз обстоит иначе. — Но раз ты так хорошо осведомлен, не лучше ли дождаться момента, когда ты сам получишь более подробные известия?

Присутствующие поняли, куда я клоню, и стали тихонько покидать комнату один за другим.

Я жую кат и затягиваюсь наргиле, рассуждая о ценах на кофе, поступающий из Мокки, и на дурра, который поставляет Йемен…

Через четверть часа мы остаемся наедине. Салиму Монти уже не до улыбок. Он ждет не дождется, когда я перейду к существу дела.

— О Салим, мы ведь с тобой друзья, надеюсь, ты понял, что если я пришел к тебе, то с важными для тебя сообщениями.

Монти по-прежнему сохраняет бесстрастный вид, побулькивая своей водяной трубкой, и глядит на меня так, словно я противник, от которого он ожидает нападения.

— Мы одни? — спрашиваю я после паузы.

Моргнув глазами, он дает мне понять, что да.

— Итак, хотя твое судно и затонуло, не все находившиеся на нем рабы погибли.

Он пожимает плечами и, пренебрежительно ухмыльнувшись, говорит:

— Что за глупость! Тебе рассказали какую-то легенду.

— Мне ничего не рассказывали, я подобрал в море людей, которых затолкали в трюм связанными и накрыли парусиной, чтобы их утопить.

Лицо араба приобретает какое-то мерзкое выражение, оно искажено страхом. Наконец он выдавливает еще одну улыбку, которая производит отталкивающее впечатление.

— Если сказанное тобой правда, то эта история не имеет ничего общего с гибелью моей фелюги. Рабов перевозят многие корабли!..

— На, взгляни: это твой патент и три отправленных тобой письма. Не пытайся отрицать очевидное. Эти люди завтра утром пойдут к губернатору и тебе придется иметь дело с правосудием.

Салим всерьез напуган, он смотрит на меня глазами амфибии, неподвижными и лишенными какого-либо выражения.

— Но если я захочу, — добавляю я после паузы, — они будут молчать…

— Тогда назови свои условия, ты ведь знаешь, что я небогат…

— Хватит! Речь идет не о том, чтобы деньгами замазать преступление. Тебе платят англичане за то, что ты шпионишь за мной, и у меня есть письменные доказательства этого. Не спорь, это пустая трата времени… Вот мои условия: если когда-нибудь англичане задержат меня в море или у меня возникнут хоть какие-то осложнения на аравийском побережье между Дубабом и твоей родиной Каукой, я донесу на тебя и передам твои письма, адресованные Саиду Салеху из Таиза… и другим. Письма спрятаны в надежном месте, и если я вдруг умру — мы ведь все ходим под Богом, не так ли? — то, вскрыв мое завещание, можно будет получить сведения об их местонахождении… Дело за тобой!

— Несчастный! — восклицает он. — Каким же образом я могу помешать англичанам поймать тебя в один прекрасный день? Это может произойти и без моего участия… Если бы я, по крайней мере, знал, куда ты направляешься… тогда, может быть…

— Разумеется, ты будешь знать об этом и передавать информацию куда следует. Твоя судьба в твоих руках.

— Но тогда верни мне письма, ведь ты в них не нуждаешься, ибо располагаешь свидетелями.

— Возможно, я когда-нибудь и верну их тебе… но не сейчас…

— Что ж, я верю тебе, а ты можешь положиться на меня, ибо ты превзошел дьявола, я буду тебе другом…

Он собирается поцеловать мою руку, показывая, что подчиняется мне. Но я отдергиваю ладонь резким движением.

Этот человек вполне искренне восхищается мной, потому что знает, что находится в моей власти. Я одолел его, и он меня уважает за это.

Когда одерживаешь победу над арабом и чувствуешь себя отомщенным, он не таит на тебя злобы, напротив, он восхищается тобой, внушающим ему страх, и преданно тебе служит до тех пор, пока чувствует твое превосходство.

Доброта, великодушие не более чем слабость в его глазах, и если по простоте душевной ты становишься жертвой его обмана, то не можешь рассчитывать ни на что, кроме презрения…

— А где находятся спасенные тобой рабы?

— Не волнуйся, они в надежном месте. Могу тебя заверить в том, что они никогда не появятся в Джибути, если ты сдержишь слово.

Я оставляю Салима жующим кат на персидских коврах, в обществе инкрустированного серебром наргиле, который только что потух — так сильно разволновался его владелец…

Теперь я знаю, что не только нейтрализовал опасного врага, но и получил в его лице бесценного тайного помощника.

XIV

Блокада

Губернатор Симони испытывал беспокойство, предчувствуя грядущую нехватку в Джибути туземной рабочей силы, так как в основном она представлена арабами из Йемена. Кроме того, торговля, которая когда-то привлекала сюда большую часть йеменских фелюг, пришла в полный упадок.

В связи с этим он понял, что очень важно успокоить затерроризированных англичанами арабских накуд, показав им, что прорвать пресловутую блокаду, в сущности, не очень сложно. Он вполне сочувственно отнесся к моему предложению попытаться установить нечто вроде регулярного сообщения между Джибути и аравийским побережьем с целью перевозки пассажиров и грузов. Разумеется, я предлагал это сделать на свой страх и риск, используя собственный парусник. Единственное, чего я просил, так это предоставления мне возможности беспрепятственно вывозить товары, экспорт которых англичане требовали запретить, таких, как нефть, мука, пряжа, сахар и т. д. — словом, всего того, что они сами без всякой конкуренции поставляли в Аравию на маленьких пароходах «Коваджи», принадлежащих располагающейся в Адене компании, в которой ведущую роль играли огнепоклонники, то есть прислужники английских властей.

Таможне были даны указания закрывать глаза на парусники и при отплытии выдавать мне патенты до Асэба, свидетельствующие о том, что я плыву без груза. А уж как сделать так, чтобы англичане ничего не заметили, целиком зависело от меня.

Какими бы незначительными ни были мои перевозки, но они способствовали снижению цен на продукты в Аравии, и пароходы компании «Коваджи» перестали быть золотыми галионами, какими они когда-то являлись. Многие арабы, ободренные моими успехами, последовали за мной на своих заруках, и очень быстро установилось интенсивное сообщение. В ответ на жалобы англичан губернатор отвечал, что блокада аравийского побережья не входит в круг его интересов.

Это был тот критический момент, когда Йемен окончательно изгнал турок со своей территории.

Англичане особенно дорожили своим положением единственных «помощников» этой страны и, организовав что-то вроде блокады нашей колонии, безжалостно пускали ко дну любой парусник, плывущий из Джибути или туда направляющийся. С десяток арабских фелюг, не имевших английского флага (он выдавался в Адене, когда суда заходили в этот порт, чтобы пополнить запасы продовольствия или сделать покупки), были потоплены со всем их имуществом.

Вот уже полгода я выполняю роль курьера между Джибути и аравийским побережьем. Благодаря этому арабские кули, уверенные в том, что смогут вернуться домой, когда захотят, больше не покидают нашу небольшую колонию, ведь она не станет для них страной изгнания. Восемь раз мне встречались в море различные военные суда англичан, обеспечивающие блокаду йеменского побережья.

Благодаря Салиму Монти, которого я держу в страхе, ибо он знает, что компрометирующие документы находятся у меня в руках, я оставляю с носом корабли Его Величества, где бы меня ни застигли — от Перима до Гвардафуя и в самых отдаленных уголках Красного моря.

Как правило, сведения, передаваемые Салимом, точны, но поступают они с опозданием на сутки. Поэтому Адмиралтейство машет кулаками уже после драки.

Адмирал, командующий военно-морскими силами Адена, в ответ на чуть иронические вопросы относительно неудачи осуществляемого им крейсерства как-то сказал:

— А вы что думали! Это все равно что ловить мышь с помощью дубины. Вы мажете, крушите мебель, прибиваете кота, а мышь ускользает целехонька и невредима.

Салим весьма изворотлив. Он выступает в роли процентщика, выдавая векселя на предъявителя арабским купцам. Чаще всего речь идет о внушительных караванах рабов.

Правда, время от времени, чтобы поддержать добрые отношения с «Интеллидженс сервис» и не лишиться извлекаемых из этого выгод, он доносит на своего клиента.

Вполне понятно, какое раздражение испытывает британский лев по отношению ко мне, этой французской мошке, которая пробавляется за его счет. Впрочем, это забавное состязание едва не кончилось печально для шалуна под парусом, осмеливающегося без зазрения совести дразнить почтенные пароходы Его Величества. Но за шалунами ведь тоже присматривает Бог!

К счастью, мое судно всегда замечали уже после завершения плавания, то есть когда я успевал высадить пассажиров и выгрузить товары. И я снова налегке, с чистым патентом, готовый отбыть в Асэб; и придраться не к чему.

Именно в то время Йемен воспылал к нам чувствами, и если бы губернатор Симони остался в должности, эта страна обратилась бы к администрации с просьбой позволить стать нашим протекторатом. Но господин Симони подал в отставку, по-видимому, впав в уныние. Печально, что такие достойные люди не могут долго продержаться в нашей колониальной администрации, хотя бескорыстное отношение к делу столь бесценно в далеких странах, недоступных для действенного контроля.

После того как он уехал, чиновник, временно исполняющий обязанности губернатора, счел своим долгом встать на противоположные позиции и, оказывая содействие англичанам, положить конец конкуренции, из-за которой компания «Коваджи» теряла тысячи фунтов стерлингов.

Экспорт был запрещен, а таможня получила приказ проявлять бдительность.

После неудачной попытки добиться у новоиспеченного губернатора разрешения вывозить товары, как и раньше, я понял, что невозможно растолковать ситуацию этому человеку, абсолютно чуждому энергичной политики, пример которой подает английское правительство. Правда, чиновники там принимаются на службу после самого тщательного отбора и получают соответствующее жалованье за ту работу, которой от них ждут. У нас же дела, увы, не всегда обстоят именно так…

И я принял тогда решение действовать в обход его, продолжая политику губернатора Симони и не обращая внимания на запреты, в которых я видел только одно — «страх перед англичанами», эту извечную манию всех наших правителей.

Во все времена французы отважно вступали в схватку с давним своим противником, и во все времена наши дипломаты при всех режимах бросали их на произвол судьбы, и они гибли в памятных баталиях, сражаясь один против десяти. Вот почему Англия является сегодня если не непобедимой, то, по крайней мере, непобежденной державой…

Я быстро заключаю сделку, по условиям которой должен отвезти в Дубаб, на счет Салима Монти, нефть, сахар и муку. Монти отдает мне товар в самом Джибути, и я доставляю его из города на судно в обход таможни. Я забираю двадцать пассажиров, возвращающихся в Аравию, получив по девятнадцать рупий с человека. Они поднимаются ко мне на борт за пределами рейда, уже после моего официального отплытия, поскольку их имена не фигурируют в патенте.

За эти дни я перетащил свои бочки с нефтью и другие товары на склад, расположенный неподалеку от берега, и нанял двадцать кули, представителей племени бедани[60]. Они погрузят все это на судно в условленный час. Согласно существующим правилам, по окончании досмотра судна и прочей чепухи на заходе солнца я поднимаю парус, а потом уже ночью возвращаюсь назад, бросив якорь напротив склада, в двух милях от берега, на подступах к прибрежному рифу.

Молодой месяц скоро спрячется. Мы спускаем на воду две хури и, преодолев риф, затопленный приливом, причаливаем к пустынному пляжу, отделенному от города протянувшейся на пятьсот метров полосой кустарника. Кули располагаются кто где вокруг склада, присев на корточки.

Они разделяются на две команды, одна перетаскивает ящики из склада на пляж, вторая, не столь многочисленная, грузит их на лодки, курсирующие между пляжем и фелюгой.

Кули, как тени, молча идут цепочкой в темноте, сгорбившись под тяжестью ноши, и время от времени раздается глухой стук, когда кто-нибудь выпускает ящик из рук. Я стою в отдалении, наблюдая за ходом операции, готовый подать сигнал в случае внезапного появления патруля. Со мной Абди и Али Омар. Мы прячемся в кустах; нас увидеть нельзя, зато мы все видим прекрасно.

Вдруг Али Омар хватает мою руку и шепчет, обжигая меня своим дыханием: «Аскер!» В пятнадцати метрах от нас я замечаю человека в феске, типичной для таможенника. Он осторожно крадется к тому месту, откуда кули перетаскивают мой груз. Я встаю во весь рост и уверенным голосом окликаю гостя: «Кто там?» — и, неожиданно выскочив из кустов, мы окружаем растерявшегося аскера.

Он объясняет, что вышел по нужде к берегу моря и что его внимание привлекли эти непонятно чем занимающиеся в темноте люди. Я позвякиваю рупиями в кармане — на всякий случай я всегда имею при себе деньги.

— Задержись на минутку, дружище, присаживайся, через какое-то время ты сможешь уйти, и я дам тебе пять рупий, — говорю я.

Аскер садится на корточки, по обе стороны от него стоят два моих матроса. Желание справить нужду куда-то улетучилось, и он рассуждает о погоде.

Наконец в лодки погружены последние ящики. Начальник кули получает обещанную сумму, которую разделит между всеми грузчиками, и мы отпускаем на волю незадачливого аскера, впрочем, он доволен тем, что заработал пять рупий. Солдат будет держать язык за зубами.

Мы садимся в последнюю пирогу, нагруженную доверху, и медленно плывем по спокойной воде. Вскоре в потемках показывается «Фат-эль-Рахман». Сначала я вижу его неясный силуэт, затем на фоне неба начинает вырисовываться мачта с поднятым до упора реем. До меня доносятся глухие удары: это команда складывает ящики штабелями и закрепляет их в трюме. На палубе располагаются, замерев в неподвижности, пассажиры-арабы, которые напоминают какие-то тюки, но никто из них не спит. Им не по себе, и они ждут отплытия, как избавления от охватившей их тревоги.

Лодки подняты на борт, корабль готов выйти в море, но нет никакого ветра. На гладкой, точно отполированный металл, поверхности воды подрагивают отражения звезд. Один час ночи.

Но вот с берега потянуло ветерком, и по воде пробежала рябь. Удар по шкоту, и парус «на соломинках» моментально разворачивается. Медленно и бесшумно, подобно большому призраку, «Фат-эль-Рахман» покидает якорную стоянку, оставляя за кормой город, где крепким сном спят добропорядочные чиновники и бдительные работники таможни.

Вскоре я чувствую, как корабль начинает вздрагивать, колеблемый молчаливой зыбью. Море наполняет меня своим могуществом, и, как всегда в таких случаях, я забываю о тягостных обязанностях и уродствах, от которых задыхаюсь на суше, и я испытываю радость, словно бежал из тюрьмы!..

Утром мы уже далеко в открытом море. Я взял курс ост, чтобы пройти как можно дальше против ветра. Моя цель — преодолеть Баб-эль-Мандебский пролив на заходе солнца.

У меня есть патент, в котором указано, что я плыву без груза в Асэб. Таким образом, было бы крайне неприятно встретиться с одним из английских патрульных катеров, в задачи которых входит охрана аравийского побережья с целью пресечения поставок из других стран в Аден.

В открытом море штормит, ветер свежеет по мере того, как солнце встает все выше над горизонтом. Я устанавливаю в верхней части мачты штормовой стаксель и, приспустив рей, отдаюсь на волю ветра. Благодаря уменьшенной парусности нам удается миновать Перим (Баб-эль-Мандеб) к пяти часам вечера. Я иду вплотную к африканскому побережью, чтобы меня не заметили с английского острова. Впрочем, в такую погоду можно этого не опасаться.

Наступает ночь. Мы плывем с попутным ветром, на море сильное волнение, из-за того что приливное течение в этот момент противоположно направлению ветра.

Мы провожаем взглядом роскошные пакетботы, сверкающие электрическими огнями. В этот час в первом классе подают ужин.

Сидя у румпеля, я вижу, насколько контрастирует с ними мое суденышко, которое переваливается с боку на бок в брызгах пены, оно кажется крохотной черной точкой, затерявшейся среди катящихся друг за другом высоких валов.

Однако ночная схватка этого островка, состоящего из древесины и парусов, с грозной стихией мне гораздо больше по душе, чем состояние полудремы, в которое погружены пассажиры, сидящие в шезлонгах и переваривающие ужин в этих плавучих дворцах, безразличных к морю. Этот контраст не вызывает у меня никакой зависти. Напротив, я проникаюсь еще более нежными чувствами к своей небольшой отважной посудине.

Теперь мы прижимаемся к аравийскому побережью, плывя вблизи подводных скал, на которых возникают слабые буруны. Стоянка, где я должен выгрузить свой товар, представляет собой проход в этом прибрежном рифе. Там я, по-видимому, буду находиться в надежном укрытии, но я до сих пор еще не добрался до этого места; только один из моих матросов знает этот проход. По его словам, мы должны увидеть там цепь бурунов. Днем это несложно, а вот ночью! Да еще при такой погоде!..

Если мы проскочим нужное место, уже нельзя будет вернуться назад против ветра, но и, случись нам ошибиться, повернув не туда, куда нужно, все будет кончено в какие-то мгновения.

Луна только что скрылась за линией горизонта, ветер свирепствует. Я дважды теряю риф из виду. Я вынужден приблизиться к нему, рискуя погубить судно на одном из камней. Мне служит ориентиром белая пена, ставшая видимой благодаря фосфоресценции, но временами буруны там слабеют, и все погружается в полную темноту… Однако море грохочет совсем рядом…

Вдруг пенящиеся волны возникают прямо под форштевнем. Я резко отворачиваю румпель. Мы проходим всего в нескольких метрах от рифа…

Меня охватывает ужасная тревога, нервы напряжены, мне все время кажется, что мы вот-вот наскочим на другой риф.

Человек, знающий расположение прохода, лежит впереди на палубе и вглядывается в воду у самого носа судна. Наша судьба в его руках, поэтому мы не отрываем от него взгляда. Он превратился в мозг корабля, откуда может последовать команда, которая немедленно приведет в действие все наши мышцы. Каждый знает свой маневр, при первом же возгласе, при малейшем жесте наблюдателя он будет выполнен автоматически. Мы сдерживаем дыхание, словно опасаясь любого шороха, чреватого взрывом до предела напряженных нервов.

Вдруг матрос кричит: «Держи круче!» И в ту же секунду я замечаю полоску белой пены прямо перед нами. Я рывком поворачиваю руль, люди мгновенно натягивают шкот, и судно на полной скорости входит в проход, никто из нас даже не успел сообразить, что случилось. Мы проплываем между двумя каменными плитами вровень с водой. Вокруг нас сразу же стихает волнение. Сделай мы то же самое десятью секундами позже или раньше — и судно не попало бы в этот проход шириной всего двадцать метров.

Позднее, когда я вспоминал об этом маневре, совершенном почти вслепую, меня пробирал озноб…

Вода становится зеленой, значит, под нами песчаное дно. Я бросаю якорь, но здесь так тесно, что судно, развернувшись на якоре, едва не задевает кормой о скалу — до нее считанные метры; если нас хотя бы чуть-чуть стащит в сторону на якоре, корабль потерпит крушение из-за сильного ветра. Мы относим на рифы крюки — уж они-то не сдвинутся с места — и как следует пришвартовываемся.

На верхушку длинного шеста мы наматываем тряпку, смоченную нефтью, и поджигаем ее. Огонек, раздуваемый ветром, горит ярко, и на воде вокруг нас образуется нефритовое кольцо, усеянное белыми прожилками. Порывом ветра факел срывает с шеста, он падает в воду, издав короткое шипенье, и мы погружаемся в непроницаемую тьму.

Через несколько минут с берега доносятся звуки ружейных выстрелов. Это условный сигнал. На воду спускается лодка, и двое людей плывут к суше, чтобы договориться о выгрузке товаров и пассажиров. Через час лодка возвращается вместе с арабом, помощником Салима Монти.

Он сообщает о том, что английский патрульный катер уже много дней подряд дежурил перед стоянкой, по-видимому, подстерегая наше судно, так как индийские шпионы докладывали Адмиралтейству о моих предыдущих плаваниях. Таким образом, нам надо сняться отсюда затемно.

Мой факел могли заметить, что заставляет меня опасаться пытливых лучей прожектора. Поэтому я тороплюсь с выгрузкой и, чтобы ускорить эту операцию, велю сбросить бочонки с нефтью в море. Они плавают на поверхности воды — ветер поможет доставить их к берегу. Четверо матросов прыгают в море и плывут рядом, присматривая за этим необычным стадом.

Все хорошенько пересчитав, араб по моей просьбе пишет расписку о получении товаров и нефти на последней странице моего судового журнала.

Эта мелочь впоследствии окажется для меня роковой.

XV

Задержание

В три часа утра судно полностью разгружено, и мы снова выходим в море.

Погода ужасная, дует на редкость сильный ветер, низко летят рваные облака, что не предвещает ничего хорошего. Я продолжаю дрейфовать под небольшим парусом, повинуясь ветру и по-прежнему приближаясь к африканскому побережью, где рассчитываю найти прибежище, едва станет светлее. Как долго не наступает рассвет! Я боюсь слишком далеко удаляться на запад, так как вдоль африканского побережья в этих широтах тянется большой риф Синтиан, который вдается на семь миль в море. Поэтому можно наскочить на него, еще и не видя суши, даже в светлую ночь.

Буруны не возникают на этом рифе, к тому же он лишен четких границ; он начинается группами скал, все более подступающими друг к другу по мере продвижения судна. Если вашему судну, ненароком оказавшемуся в этой зоне, каким-то чудом удалось разминуться с подводными камнями, то у вас есть все шансы напороться на одну из таких скал, когда вы попытаетесь выбраться оттуда. Это своего рода ловушка. На всем протяжении рифа — а его длина почти двадцать миль — можно увидеть печальные останки кораблей, застывших там в неподвижности, словно плененные патокой мухи.

Сидя ночью у румпеля, испытываешь некоторую тревогу, думая об этом коварном береге, к которому плывет твое судно. Нигде не видно никаких маяков, позволяющих сориентироваться в темноте. Только маяк с круговым освещением на Периме, что скрывается за линией горизонта там, далеко на юге, то и дело обшаривает небо своим широким и бледным лучом.

Вдруг море успокаивается, становясь гладким, несмотря на все еще не стихающий ветер. Неужели я и в самом деле заплыл дальше, чем предполагал, и нахожусь в опасной близости к Синтиану? Повсюду мне мерещатся возникающие из воды грозные пики скал. Но цвет воды меня успокаивает. Очевидно, я оказался в зоне течения, которое устремляется в том же направлении, что и ветер, как бы уплощая море. Но на всякий случай я поворачиваюсь другим бортом. Когда дело касается рифов, то нельзя чувствовать себя абсолютно спокойным. Наконец приходит долгожданный рассвет, позволяющий определить местонахождение судна.

После восхода солнца ветер чуть ослабевает, и я поднимаю более крупный парус, облегчающий лавирование. Здесь господствуют северные течения, а это не годится для нас. Поэтому лучше приблизиться к аравийскому побережью, где плывущему вдоль суши кораблю не надо будет преодолевать весьма ощутимое течение. Встреча с английским патрульным катером не сулит мне там неприятностей, так как англичане увидят, что я плыву из Африки.

К тому же мне нравятся эти мимолетные свидания, которые, похоже, удручают Адмиралтейство.

И действительно, около девяти часов, когда я нахожусь в пяти-шести милях от суши, с севера в нашу сторону устремляется какой-то пароход. Скоро я начинаю различать хорошо мне знакомые белый корпус и желтую трубу. Море слишком неспокойное, чтобы опасаться, что приказ остановиться будет отдан нам посредством артиллерийского залпа: такой чести меня обычно удостаивают англичане. Когда расстояние между нами сокращается до полумили, до нас доносится лишь трель свистка.

Я спускаю парус и ложусь в дрейф. Пароход пристраивается у нас на траверзе, и с него сбрасывают веревочную лесенку.

Все матросы, одетые в штормовки, толпятся у переднего леера, офицеры стоят на корме. Раздаются нечленораздельные крики в рупор: английская речь, разумеется.

Очевидно, меня хотят видеть у себя на борту. Так уж и быть! И я велю спустить лодку на воду. Тем временем нам кидают швартов.

Стоящий у выхода на наружный трап офицер подает мне руку и ведет на мостик. Никто не говорит по-французски, поэтому приходится прибегнуть к помощи араба-переводчика. Внимательно изучив мои документы, мне заявляют, что вынуждены доставить меня на Перим. И пароход возобновляет движение против ветра, взяв на буксир маленький «Фат-эль-Рахман». Я очень рад: за четыре часа мы преодолеем расстояние, на которое с учетом лавирования у нас ушло бы двое суток.

Но что им от меня нужно на Периме? Все мои бумаги в полном порядке. Досада англичан, которым мое судно встречалось более десяти раз в течение трех месяцев и которые неизменно убеждались в том, что я плыву без груза, в полном соответствии с моим манифестом, мне понятна. Несомненно, резидент Перима хочет познакомиться поближе с этим странным спортсменом, который с необыкновенным упорством направляет свою пустую фелюгу в самые неуютные уголки Красного моря.

И тут я вспоминаю о расписке в получении от меня груза, сделанной на последней странице моего судового журнала!

Если на Периме просмотрят мои бумаги, а это более чем вероятно, англичане получат подтверждение тому, что я вчера доставил товар в Аравию. И поскольку слово «petroleum» по-английски означает горючее, то при желании можно сделать вывод, что моя нефть предназначалась для заправки вражеских судов. Нужно ли еще что-нибудь, если есть желание применить закон военного времени, к тому же на скорую руку?

Было бы неплохо дать понять моему боцману Мухаммеду Мусе, что нужно уничтожить компрометирующую меня страницу. Но я нахожусь на мостике и не могу его покинуть. Догадается ли он сам это сделать? Наверняка да, если только он видел, что в журнале была сделана эта злополучная запись. Но знает ли он об этом? Если нет, то он не поймет знаки, которые я ему подам, допустив, что такое будет возможно. Остается одна надежда, что, сходя на берег на Периме, я увижусь с кем-нибудь из своих людей и успею шепнуть ему несколько слов.

Араб-переводчик беседует со мной, и возникает ощущение, что ему поручили что-то у меня выведать. Это сомалиец, получивший воспитание в миссиях Берберы, но каждому известно, что выпускники этих заведений, мужчины и женщины, как протестанты, так и католики, являются средоточиями всех пороков. Мужчины в большинстве своем пьяницы и фискалы. В британской Индии существует школа разведки для местного населения, в ней-то и завершают свое образование эти почтенные господа. Они поочередно выдают то правительство, их содержащее, то таких же, как они, шпионов, за которыми им поручено следить.

Обычно жизнь они кончают, получив удар в спину или от последствий подозрительной колики, и нередко такой финал устраивает всех. Поэтому опекающая их «Интеллидженс сервис» старается не поднимать шум вокруг своих навсегда умолкнувших агентов.

Я вспоминаю об участи, постигшей одного из таких тайных сотрудников, который на «гражданской службе» был владельцем фелюги. Он посещал аравийское побережье, беспрепятственно занимаясь разного рода контрабандной торговлей, но при этом исправно докладывал «Интеллидженс сервис» о передвижениях йеменских племен и обо всем, что ему удавалось выведать благодаря доверию, которым он пользовался у своих соотечественников.

Майор Лоуренс, который один пролил больше крови (правда, крови туземцев), чем ее пролилось во время резни армян, прибегал к его услугам, обделывая свои темные делишки. Кажется, этот араб однажды наведался ко мне на судно якобы для того, чтобы попросить табака. Так вот, ему было дано довольно деликатное поручение, которое состояло в том, чтобы спровоцировать кровавую расправу над племенем, пользующимся покровительством британского «Political service», представив дело так, что оружие для убийц якобы было поставлено итальянцами.

Дело удалось, но накуда знал слишком опасную тайну, и кто-то сообщил зараникским контрабандистам из Кор-Гулеифы, что этот человек — английский шпион. Именно в тот момент «Интеллидженс сервис» доверила ему проведение очень важной операции в этих местах.

Наш накуда, ничего не подозревая, приплыл на фелюге в Кор-Гулеифу и бросил там якорь. Его уже ждали. Две заруки тотчас поспешили к нему с визитом. В мгновение ока он был крепко привязан к якорю весом восемьдесят фунтов, а затем опущен в воду на глубину десять метров. Предварительно арабу посоветовали как следует проследить за тем, чтобы якорь хорошенько зацепился за дно. Что касается невинной «Интеллидженс сервис», то разве она имела какое-то отношение к ссоре, возникшей между контрабандистами? Одним из них стало меньше — вот и все дела! Ол райт!

Но вернемся к моему рассказу…

XVI

Перим

Мне приносят плошку чая с большим количеством хлеба и масла, и я перекусываю, пока судно приближается к Периму.

У английских матросов я вызываю большой интерес, он сродни их врожденной страсти к спорту.

Меня окружают трогательной заботой, точно я приговоренный к казни: последняя сигарета, последний стаканчик рома и т. п.

Наконец показывается Перим.

Этот остров — цербер Красного моря. Своей формой он напоминает подкову, которая окружает глубокую бухту, вдающуюся на целую милю в вулканические холмы. Там все сплошная чернота: это застывшая лава, а почва покрыта базальтовыми глыбами. Часть острова, что отделена от Аравии на уровне Шейх-Саида проливом шириной примерно в милю, приподнята на шестьдесят — восемьдесят метров.

Мы попадаем в это внутреннее озеро через небольшой проход шириной пятьсот метров, и город Перим (Майум, как говорят туземцы) возникает среди гор угля, которые кажутся частью этого странного пейзажа. Мы пересекаем бухту, оставив слева торговый порт, и бросаем якорь у очень крутого берега, на склоне которого приютились строения военной резиденции.

Вопреки ожиданиям мне не позволяют перекинуться даже парой слов с моей командой. Фелюгу отсылают куда-то в глубь бухты. Я даже не успеваю увидеть, куда именно.

Я схожу на берег, зажатый между капитаном и офицером, и мы поднимаемся по узкой раскаленной тропинке, петляющей среди черных камней. На вершине холма в синее небо устремился высокий маяк. Внизу, вокруг острова — море, на которое обрушивается яростный ветер, врывающийся в пролив. Ветер проносится над обугленными камнями с неумолкающим свистом и как бы полирует без устали округлые спины огромных обломков лавы.

Но мне чудится, что обезумевший ветер хотел бы унести отсюда эту человеческую плесень, которая образовалась здесь, похоже, вопреки желанию природы, зацепившись на скалах и беспрестанно осваивая их, заполняя этот клочок суши своими заводами, углем, отбросами. Но тщетно старается ветер смести этих самозванцев, неизменно расширяющих свои владения…

Оглушенные ветром, мы входим в рабочий кабинет резидента, майора Хьюмза, который знает немного французский язык. Сидя в кресле-качалке с засученными рукавами, под панкой, которую приводит в движение солдат-индус в полуформе, он пьет виски и курит сигареты. Его открытое лицо внушает мне ту симпатию совсем особого рода, которая позволяет двум соблюдающим приличия врагам пожать друг другу руки после боя.

Коварная и воинственная Англия, преимущественно населенная людьми честными, беззаветными в дружбе и великодушными, представляет собой странное явление. Возможно, именно своей лояльности, которой она пользуется, плетя интриги, всегда составлявшие суть ее политики, Великая нация обязана тем, что среди ее представителей так много преданных ей до слепоты граждан.

На мои вопросы о странном обращении со мной он отвечает, что ничего не знает. Майор вынужден задержать меня здесь до новых распоряжений — вот и все!

Меня отводят в соседнюю комнату, представляющую собой чулан, где хранятся швабры и банки с красками. Туда вносят стол, стул и складной топчан. Майор извиняется за то, что не может выделить мне более удобную комнату, ибо таковой просто нет в его доме. Он, дескать, не хочет, чтобы я ночевал в помещении казармы вместе с индусами, так как за ними водится малоприятная привычка не причинять вреда малюсеньким насекомым, доставляющим столько хлопот по ночам. Это вопрос веры, стеснять проявления которой недопустимо, добавляет он.

Мне разрешено выходить из дому, когда я этого пожелаю, поскольку сам остров вполне надежная тюрьма, тем более что на каждом возвышении несут караул вооруженные сипаи.

Первая моя мысль послать телеграмму или написать губернатору Джибути. И хотя нас связывают отнюдь не сердечные отношения и я не питаю никаких иллюзий насчет того, какое мнение могло сложиться у высокопоставленного чиновника о таком человеке, как я, все же я не сомневаюсь, что он вмешается и выразит протест против произвола, жертвой которого стал французский гражданин.

Далее, меня волнует моя фелюга. Я без особого труда могу разглядеть ее из окна своей комнаты там, в глубине залива. Судно бросило якорь у берега, напротив большого здания, похожего на казарму или крепость. Но что стало с моими бумагами?

Вечером в комнату заходит бой и приносит мне обед. Это сомалиец из племени варсангали, иными словами, соплеменник Мухаммеда Мусы. Он обещает встретиться с моими людьми и принести весточку от них.

Я провожу очень беспокойную, тревожную ночь, прислушиваясь к шуму ветра. Где находится в настоящий момент мой судовой журнал? Этот вопрос не дает мне покоя…

Утром вновь появляется бой и приносит кофе. Он рассказывает о том, что происходит на моей фелюге, бросившей якорь перед казармой сипаев. Подойти к ней близко он не смог, поскольку солдатам приказали держать моих людей вдали от посторонних глаз. День они проводят на борту фелюги, куда возвращаются после подъема, а вечером их запирают в помещении казармы.

Все это не придает мне уверенности. Матросов подвергнут допросу с пристрастием, и если эта несчастная расписка была обнаружена, их заставят говорить.

Я знаю, что англичане охотно прибегают к помощи плетки, чтобы развязать языки, и меня охватывает бессильная ярость.

Если мои бумаги конфискованы, то они, конечно, находятся в рабочем кабинете резидента..

Кабинет находится за стеной. Что ж, подождем, когда случай, этот верный помощник, на которого всегда надо надеяться, протянет мне свою спасительную руку.

XVII

Сейф

Этот славный англичанин, майор Хьюмз, каковыми являются большинство англичан, часто пьет виски со льдом в компании одного из своих лейтенантов. Приглашают на стаканчик и меня. Я пытаюсь пить, как шотландец, дабы не омрачать, осмелюсь так выразиться, наших добрых отношений. Я заметил, что к любителям разных целебных настоев из трав бонвиваны, для которых бутылка вина, опорожненная с глазу на глаз, — залог дружбы, относятся весьма неприязненно.

Пока я пью свое «слабительное», мой взгляд прикован к бумагам, наваленным на письменном столе, но среди них нет ничего, что бы напоминало мой судовой журнал.

Внушительный вечно запертый сейф не дает мне покоя. Я уверен, что мои документы спрятаны именно там. Надо дождаться момента, когда обладатель ключей его отопрет. Даже издалека я сумею увидеть, есть ли в сейфе принадлежащие мне вещи.

Как-то вечером — а мы уже опрокинули по третьей — в кабинет входит офицер с каким-то свертком. Майор встает и подходит к сейфу. Он берет ключ — и тяжелая дверца медленно и бесшумно поворачивается на своих хорошо смазанных петлях.

Я с равнодушным видом прохаживаюсь взад и вперед, пытаясь рассмотреть, что там внутри. Я нахожусь в четырех метрах от сейфа и упорно выуживаю муху со дна своего стакана, где осталось несколько капель виски, но майор стоит в полный рост, и я вижу лишь его спину. Наконец он наклоняется, и на второй полке я замечаю красную обложку судового журнала…

Итак, моя судьба заключена в этом шкафу. Возможно, англичане пока ничего не предпринимали, ожидая прибытия высокого начальства, имеющего право рыться в моих бумагах.

Тем более мне необходимо знать ситуацию.

Майор прикрывает дверцу сейфа, но не запирает ее и продолжает разговаривать с офицером, который собирается покинуть комнату.

Дверь расположена в двух метрах от сейфа, меня отделяет от него лишь письменный стол. Я весь во власти одного желания — схватить журнал.

Вправе ли я это сделать? Не злоупотреблю ли я тем самым доверительным отношением ко мне этого славного человека. Но разве то, что он на несколько секунд оставил сейф открытым, является свидетельством доверия? Может быть, все проще и он попросту забыл о моих бумагах? Все эти сумбурные мысли промелькнули у меня в голове со скоростью молнии, словно цепь следующих друг за другом электрических разрядов. Однако решение я принимаю мгновенно.

Майор, продолжая вести беседу, провожает офицера до двери. Последний выходит, но майор окликает его, уперевшись обеими руками в дверной косяк. В таком положении и с того места он не может видеть сейф, расположенный в трех метрах слева и сзади от него.

Я один в кабинете, но сколько продлится разговор: две секунды, десять? Прочь сомнения! Со мной происходит то, что не раз выручало меня в критических ситуациях: я вдруг обретаю уверенность, что майор не сойдет с места…

И тогда не спеша, будто речь идет о самом привычном деле на свете, я подлезаю под стол, хватаю свой журнал и открываю его… Последняя страница отсутствует!..

Я кладу журнал на место и возвращаюсь туда, где находился до этого.

Через секунду майор оборачивается, бросив своему другу «гудбай». И тут я чувствую, как кровь отхлынула от головы, и я на некоторое время окаменел, лишившись дара речи. Только что я пережил одну из самых ужасных минут в своей жизни, но понимание этого пришло уже после того, как опасность миновала. Поскольку в этом сейфе хранятся секретные документы, я поплатился бы за этот поступок, будь он замечен, быть может, собственной жизнью.

К счастью, мое смятение ускользнуло от внимания майора. Он запер сейф и опять углубился в чтение «Таймс», отгоняя от себя мух.

Закрыв глаза, я подвожу итоги своего дерзкого поступка. В памяти снова возникает оборванный корешок страницы, выдранной из журнала явно второпях, пока фелюгу тащили на буксире. Если это предположение верно, то, собственноручно уничтожив улики, мои люди должны чувствовать себя гораздо спокойнее. Поэтому вряд ли стоит опасаться, что они проявят малодушие, когда к ним применят физические методы воздействия. Но могу ли я быть уверен, что документ уничтожил именно Мухаммед Муса? Ведь его могли изъять англичане и послать в Аден. Опять неизвестность…

Однообразные дни сменяют один другой, но до сих пор из Джибути не поступает никаких известий. Это равнодушие меня удручает, и не только потому, что я тревожусь за свою судьбу, в конце концов мне не так уж и плохо здесь, я могу потерпеть, — обиднее всего за собственную страну. Кажется, неслыханное бездействие наших властей изумляет англичан, невольно сравнивающих его с теми энергичными шагами, которые предприняло бы их правительство, если бы кто-то из британских подданных оказался подобным же образом интернирован за границей.

Я вспоминаю золотушные лица некоторых ненавистных мне чиновников и осыпаю их бранью, мысленно произнося нескончаемые монологи: разве кого-то из них волнует, что с французом обращаются, как с последним негром? Они плюют на это… Главное, угодить теперешнему губернатору, обеспечив себе продвижение по службе, приличное жалованье, оплачиваемый отпуск с увеличенной продолжительностью, чтобы поправить свое здоровье… Главное — устроить свою жену на работу в конторе, для нее придумают даже новую и никому не нужную должность. И при этом они строчат донесения о вверенном им туземном округе, рассуждая о странах, где никогда не были, и о народах, язык которых они не знают. Писанина попадает в министерство, а там служит приятель, уютно расположившийся в своем рабочем кабинете. Горе-министр, ничего не смыслящий в деле, щедро вознаграждает отдельных счастливчиков, на которых советуют обратить внимание его сотрудники.

Разве могут эти люди, превратившиеся в придворных лакеев, беспокоиться о моей судьбе?! Для них я абсолютно неугодный тип. Возможно, они злорадствуют сейчас по поводу случившейся со мной беды и находят удовольствие во всех этих проволочках!

Всю ночь я не сплю, изливая желчь…

Вероятно, в силу своего раздражения я несправедлив и по отношению к тем, кто является редким исключением. Я пытаюсь успокоить себя мыслью о том, что так было всегда… Разве не предавались в Версале танцам в тот момент, когда человеку, обратившемуся с отчаянным призывом от имени горстки смельчаков, министр того времени ответил: «Конюшнями не занимаются, когда горит дом»?

Этими «конюшнями» тогда была Канада!

Теперь, когда Европа охвачена пламенем Великой войны, колониальному будущему несчастной скудеющей Франции, плодам усилий кучки колонистов грозит уничтожение со стороны целой армии бездарностей, подобно тому, как опасность угрожала бы великолепному саду, отданному на разорение полчищам обезьян.

Нет, я должен полагаться на самого себя, я это знаю и мирюсь с этим. Но наша администрация должна была вступиться за меня только ради того, чтобы не возникала эта презрительная усмешка на лице у всякого англичанина, когда речь заходит о чести французского флага. Если наши матросы и солдаты готовы скорее умереть, чем спустить знамя или уступить его неприятелю, то, похоже, наши дипломаты обили им свои кресла, больше всего боясь влипнуть в «историю».

Я не могу отделаться от этих печальных мыслей, одновременно наблюдая за тем, как внизу, у меня под ногами, в торговом порту готовится к отплытию в сопровождении двух патрульных катеров судно компании «Коваджи» под английским флагом, доверху нагруженное товарами, предназначенными для Аравии. Блокада приносит немалый доход: Адмиралтейство при помощи внушительного эскорта снабжает всем необходимым одного арабского вождя, объявившего себя союзником Англии, Мухаммеда Хидриса, который затем перепродает товар туркам и всем, кто готов заплатить деньги. И я вижу крохотный «Фат-эль-Рахман», стоящий в глубине рейда, взятый под стражу за то, что под флагом Франции на нем доставлялись кое-какие продукты жителям Йемена…

Вооружась биноклем, я весь день слежу за тем, что происходит перед казармой сипаев. Теперь я точно знаю: на рассвете вся моя команда возвращается на судно. Ночью на нем никого не остается…

XVIII

Вплавь

Постепенно в голове созревает план действий. Я должен повидаться со своими людьми — слишком уж стараются англичане не допустить моих контактов с командой. Нечего и думать о том, чтобы отправиться к ним по суше, берегом бухты — там всюду выставлена стража, но вот морем, вплавь, можно добраться до судна ночью и, переговорив с матросами, вернуться назад достаточно быстро, вновь оказавшись у себя в комнате в семь часов утра, когда бой приносит завтрак.

На другой день утром я выхожу на камни, расположенные под окнами моей комнаты, чтобы искупаться. Часовой внимательно смотрит на меня, но он привык к тому, что англичане принимают утренние ванны.

Днем майор дает мне совет остерегаться акул. Из этого я делаю вывод, что ему доложили о моем купании и что он не видит в этом ничего предосудительного, кроме некоторого риска. Я начинаю проделывать это каждое утро, и часовой перестает проявлять повышенный интерес к этой ставшей привычной процедуре.

Теперь мне предстоит спуститься к воде ночью и переплыть бухту, чтобы достичь фелюги затемно. До нее полторы мили, то есть более двух километров. Но именно в эти часы возникают течения, устремляющиеся в открытое море; они должны быть довольно быстрыми. С учетом последнего обстоятельства я прикидываю, что дорога туда займет три часа, а обратно — один час.

Теперь, как быть с акулами? Но я не желаю думать об этом, иначе пришлось бы отказаться от своих намерений. Впрочем, акулы гораздо менее опасны, чем принято полагать, для неистощенного пловца. Но трехчасовое плавание мне не по силам, оно вызывает у меня страх. Значит, надо постараться не попасть в такое течение, которое может вынести меня в открытое море.

Я видел, как солдаты остужали воду в парусиновых мешках, к которым было прикреплено горлышко от бутылки. Я выпросил один такой мешок у майора, и в тот же вечер, покрыв его толстым слоем эмалевой краски, обнаруженной в одной из банок, я делаю его непромокаемым. Теперь мешок емкостью три литра можно надуть: это будет мой поплавок. Я пришиваю к нему полоски ткани, чтобы можно было закрепить его на груди. Таким образом, я получаю поддерживающий мое тело на воде пузырь, который позволит мне плыть, не испытывая большой усталости. Однако я жду момента, когда мое утреннее купание и вовсе пройдет незамеченным.

Вот уже пятнадцать дней я нахожусь здесь в заточении, не получая никаких известий из Джибути, и это странное бездействие рождает в моей душе смутную тревогу. Я обдумываю более масштабный проект: удрать в Аравию вплавь, но я не хочу оставлять здесь моих людей. Сначала мне надо встретиться с ними, и уже потом мы, возможно, предпримем совместный побег.

В отличие от правительства Джибути, мягкотелость которого вызывает у англичан улыбку, я намерен показать, что есть у нас еще люди, способные проявить твердость. И вот уже мне на ум приходят различные уловки, потому что хитрость — это единственное, что я, безоружный и слабый, могу противопоставить всем этим пушкам, крейсерам и сипаям, сосредоточенным на стратегическом острове.

Продолжая размышлять, я слежу за небольшим арабским парусником, который с большим трудом лавирует очень далеко на юге, у самой линии горизонта, поднимаясь на ветер. Он постепенно приближается. Вероятно, судно плывет из залива Таджуры, то есть из Джибути.

Меня посещает надежда, и сердце громко стучит в груди — мне мерещится крошечный французский флаг на мачте.

Сомнения вскоре рассеиваются: это туземная лодка, выполняющая в Джибути функции таможенного судна.

Она входит в гавань. На ее борту я не вижу ни одного европейца. Это и понятно: никто из белых людей, получающих жалованье из бюджета чиновников, не отважился бы предпринять на этом утлом суденышке двухдневное плавание, тем более ради меня! На они все же послали судно!.. И во мне поднимается чувство благодарности… В конечном счете все они достойны снисхождения, ибо в большинстве своем это скорее глупые, чем злые люди. Как и я, они французы, и если бы того потребовали обстоятельства, кровь древних галлов взыграла бы в них, и из робких и запуганных обывателей они превратились бы в героев. Я уже корю себя за то, что, поддавшись дурному настроению, страстно поносил их и проклинал.

Никогда я не умел по-настоящему ненавидеть… Очевидно, это самая большая слабость!..

Вскоре я узнаю накуду Измаила, поднимающегося по тропинке со свертком под мышкой. Сомнений нет: он приехал сюда по мою душу.

Майор подзывает меня и с довольным видом сообщает хорошую новость: он получил приказ посадить меня на таможенное судно и доставить в Джибути, власти которого наконец потребовали моего возвращения.

— Но почему тогда вы не возвращаете мне мое судно? — спрашиваю я.

— Вы сможете приехать за ним через несколько дней, когда будут соблюдены формальности.

— Какие формальности? Ко мне разве есть какие-то претензии?

— Разумеется, никаких, — отвечает со смехом майор, — но Адмиралтейство хочет допросить ваших людей.

— Хорошо, пусть оно допросит их. Когда я могу отбыть?

— Сейчас же, если вы этого хотите.

Тогда я спрашиваю по-арабски у накуды, не удобнее ли ему покинуть Перим завтра. Это вполне устраивает Измаила, так как все его люди устали после двух ночей, проведенных в штормящем море. Майор приглашает меня и двух изъясняющихся по-французски офицеров отобедать вместе с ним.

Как хорошо, что теперь не надо думать о побеге. Этот майор внушает мне симпатию и я был бы огорчен, если бы пришлось обмануть его доверие.

То, что мое судно и команду продолжают задерживать здесь, в то же время позволяя мне покинуть остров, я считаю необъяснимой загадкой. Но поразмыслив, я понимаю: цель этой меры — деморализовать матросов, убедив их в том, что я бросил их, спасая свою шкуру, и что судно теперь арестовано. Англичане пообещают освободить команду, если она сознается во всем, что ей известно, и даже в том, о чем она не имеет ни малейшего понятия.

Сейчас моя встреча с матросами становится еще более необходимой, я должен увидеть их завтра же утром затемно — у меня просто нет другого выбора.

Сгущаются сумерки. Одиннадцать часов вечера, а луна скроется только в пять утра. Эти четыре часа кажутся мне нескончаемыми. Но вот я осторожно крадусь среди камней. Благодаря плотному сумраку, окутавшему этот склон холма, я невидим, и мне удается без всяких осложнений добраться до скалы, возле которой плещется прибой.

Я надеваю надутый парусиновый мешок и бросаюсь в черную воду.

Как я и предполагал, течение достаточно мощное, и я дрейфую, приберегая силы. Мне попадаются несколько крупных плотоядных рыб, которые, совершив внезапный зигзаг на поверхности моря, ныряют в пучину; после них остается огненная бороздка, уходящая в глубь воды, как обычно, чуть фосфоресцирующей.

Временами дремлющую водяную толщу пересекают холодные течения, и меня пробирает дрожь. Кажется, что они обвивают мое тело, словно загадочные рептилии, поднявшиеся из морской бездны. Бухта очень глубокая, поэтому сюда охотно заплывает из открытого моря вся крупная рыба. Я стараюсь отогнать от себя мысли об акулах.

Я вспоминаю об ужасе, охватившем меня в ту ночь, когда я ждал фелюгу возле светового буя[61], но сегодня я достаточно сроднился с этой стихией, чтобы не испытывать особой тревоги. Конечно, я ощущаю некоторое беспокойство, даже страх, но его вызывают более отчетливые, более рациональные вещи, и мое воображение не может помешать мне вести хладнокровную борьбу за жизнь.

Однако я плыву медленно, время тянется бесконечно долго; голову словно бы сдавило железным обручем, а мышцы теряют свою гибкость. Наконец вода теплеет, я различаю силуэт фелюги, застывшей перед казармой.

Там прохаживается часовой, но он, конечно, и не думает смотреть в сторону моря. Тогда я вспоминаю, что упустил из виду одно обстоятельство, разрабатывая свой план, — не имея ни лестницы, ни веревки, влезть на судно будет нелегко.

И вот я подплываю к противоположному по отношению к казарме борту. Он поднимается над водой на один метр, гладкий и вертикальный, и абсолютно не за что ухватиться. Может быть, залезть на судно через руль? Но тогда меня заметит часовой.

Будь что будет! Надо идти на риск, раз уж я взялся за это дело. Находясь у самого руля и высунув из воды только голову, я жду, когда часовой пройдет мимо. Потом карабкаюсь наверх с большим трудом, так как от пребывания в воде я ослабел, тело точно налилось свинцом. Наконец я ступаю по палубе, испытывая огромную радость от того, что наконец оказался на своем судне. Поскорее прошмыгнув в трюм, я жду рассвета, который уже начинает высветлять небо.

* * *

Раздаются звуки горнов: подъем.

Выйдя из казармы, сипаи моются в море, окликая друг друга. Они всего в десяти метрах от фелюги. И тут до меня доходит вся дерзость моего поступка. Как вернуться назад среди бела дня?.. Но вот раздаются шаги идущих по палубе людей: это мои матросы.

Один из них, спрыгнув в трюм, издает возглас удивления, прежде чем узнает в пришельце своего капитана. Они ошеломлены…

Все, кроме Мухаммеда Мусы, остаются на палубе, приступив к шумной уборке судна. Тем временем я объясняю, что дело закончено и что я отправляюсь в Джибути, а через восемь дней вернусь за фелюгой. В нескольких словах Мухаммед Муса сообщает мне, что судно посетил майор, он устроил обыск, тщательно обследовав даже мачты и шпангоут в надежде обнаружить припрятанные деньги. Воспользовавшись суматохой, Мухаммед улучил момент и уничтожил пресловутую расписку в получении груза.

Теперь я спокоен, однако надо возвращаться в резиденцию.

Парус развернут во всю ширь, поэтому я прыгаю в воду под прикрытием этой импровизированной ширмы.

Сперва я плыву в направлении, перпендикулярном судну, чтобы как можно дольше оставаться скрытым от глаз сипаев. Я плыву очень медленно, высунув из воды один нос.

Своим людям я велел изобразить на палубе потасовку с захватывающими дух перипетиями, чтобы привлечь к себе внимание праздных сипаев. Удалившись метров на сто от судна, я слышу крики, громкие взрывы смеха, возгласы «ура» и т. д. Зрелище развлекает солдат.

Я по-прежнему плыву, делая теперь более энергичные движения.

Вдруг на берегу наступает тишина. Затем раздаются окрики. Меня заметили.

Сейчас последуют ружейные выстрелы. Тем не менее я уверенно плыву дальше, все еще ожидая, что пули начнут щелкать по воде, но ничего такого не происходит… Набравшись смелости, я оборачиваюсь. Преодолев уже более пятисот метров, я практически в безопасности. Сипаи, стоя на пляже, жестикулируют, не прибегая, однако, к ружьям. Очевидно, они сбиты с толку: интересно, чья это голова виднеется там вдали, кому это взбрело на ум плавать посреди бухты в шесть утра? Ну и чудаки эти англичане! Не они ли собираются вечерами, чтобы посостязаться в умении закатывать в норки шары, подталкивая их палками, занимаясь делом чрезвычайно утомительным и отнимающим массу времени, тогда как, если пустить в ход руки, можно управиться с этой задачей в два счета? Вполне возможно, что кому-то из них, вместо того чтобы мыться у себя в комнате со всеми удобствами, вздумалось совершить утренний туалет там, где глубина достигает сотни метров!.. От них всего можно ожидать… Стало быть, открывать огонь по пловцу небезопасно. Лучше сделать вид, что никто ничего не заметил и заняться чем-нибудь другим…

Но сейчас не время строить догадки. Я быстро добираюсь до берега — течение помогает мне. За сорок пять минут удается достичь камней, возле которых я оставил свою одежду. Через четверть часа я уже сижу в своей комнате, и вскоре заходит бой с моим завтраком.

Я чувствую сильнейшую усталость, но в то же время я рад, что моя вылазка увенчалась успехом. Очень довольный собой, я прощаюсь с майором Хьюмзом.

Мы садимся на небольшое таможенное судно и вечером подплываем к Джибути.

Эти господа из правительства уверяют меня, что, узнав о моем задержании, подняли всех на ноги: написали сразу в Аден, однако ответа долго не было, они послали еще один запрос, и в итоге на все это ушло восемнадцать дней…

XIX

Обок

Я возвращаюсь в Обок, чтобы обзавестись на африканской земле своим домом. В моей жизни скоро начнется новый этап.

Славный Лассэнь приходит ко мне на помощь и отдает в мое распоряжение большое брошенное здание на берегу моря. Именно здесь я разместил своих промокших пассажиров, когда мы потерпели крушение на рифе. После незначительного ремонта дом обретает жилой вид. Раньше тут находилась частная резиденция управляющего Гранжана, предшественника Лассэня. Эта личность оставила о себе яркие воспоминания, как о султане вполне в восточном духе. Находясь в полном уединении, будучи недоступным для какого бы то ни было контроля, он извлекал пользу из своего могущества, несмотря на скудные ресурсы и нищету, царящую в этих краях. У него была жена-арабка, которой он ни в чем не отказывал. Ее юный брат, поваренок Абдаллах Одени, тиранил всю деревню, поскольку для госпожи, его сестрицы, не было ничего невозможного.

Но даже самые прекрасные вещи на свете имеют конец! Недовольные заговорили. Губернатор Паскаль, также живший в Джибути на широкую ногу, не мог потерпеть это государство в государстве. Он послал молодого управляющего Лассэня и еще одного коллегу с целью провести расследование на месте. В то время еще не существовало моторных катеров, и оба представителя высшей власти сели на скромное парусное судно.

Утром фелюга уже подплывала к Обоку. Однако судно попало в штиль, находясь в двух милях от берега, напротив окон резиденции; жалкого вида корабль покачивался на воде под лучами встающего из-за горизонта огненного солнца, сверкавшего в ясном небе. В бинокль Гранжан увидел своих несчастных коллег, терзаемых морской болезнью и отчаянно жестикулирующих в надежде, что им окажут помощь. Воспользовавшись этой заминкой, Гранжан решил привести в порядок все свои дела, так как голос его не слишком чистой совести подсказал ему, что чиновники прибыли сюда по долгу службы.

Дав им как следует испечься на солнце, в полдень он поплыл к ним на вельботе. На берегу их ждал превосходный обед, способный возместить ущерб, понесенный во время «ожидания приема». Уполномоченные воздали должное кушаньям, обильно запивая их вином. Оба хорошенько запомнили инструкции Гранжана и вернулись в Джибути, чтобы доложить об итогах поездки губернатору.

Но, как бы там ни было, есть вещи слишком очевидные, чтобы пытаться выдать черное за белое. После бурной двухчасовой беседы с глазу на глаз с Гранжаном губернатор Паскаль пришел к выводу, что здоровье резидента Обока сильно пошатнулось, и отправил его в отпуск. Гранжан так и не вернулся, он получил другое назначение и окончил свою карьеру губернатором где-то в Западной Французской Африке.

Итак, туземцы до сих пор с уважением вспоминают о Гранжане. И неважно, что он душил их налогами и эксплуатировал, главное — он говорил на их языке и соблюдал предписания их веры.

Его административная карьера вряд ли пострадала бы всерьез от подобных странностей, столь неуместных в дипломатической корпорации, если бы не предосудительные поступки, материальные доказательства которых делали его совершенно беззащитным. Его ум, активность, другие качества, необходимые человеку в колонии, и прежде всего прозорливость Гранжана, перестали быть источником опасности в среде безвольных функционеров, где властвуют могущественные царьки: теперь в руках у них была узда, действие которой можно было дать ему почувствовать, приди резиденту на ум фантазия слишком громко критиковать нерадивость своих коллег или разоблачать махинации начальства.

У меня до сих пор служит шурин этого знаменитого резидента. После того как его сестра вернулась в родную хижину, он пошел работать грузчиком. Впрочем, мусульманин легко и без сожалений переходит от изобилия и роскоши к нищете. Фаталистическое безразличие или, скорее, высшая мудрость…

Реставрация моего будущего жилища идет полным ходом; тем временем мне сообщают, что я могу отправиться за своей фелюгой на Перим, и я снаряжаю судно.

На острове я вновь встречаюсь с майором Хьюмзом, своим бывшим тюремщиком, который, кажется, рад, что мое приключение так успешно завершилось.

Замечу в скобках, что эти подтянутые спортивные англичане оказывают мне гораздо более радушный прием, нежели наши чиновники!

Как правило, после каждой такой встречи, когда скрытые пружины, приводимые в действие Великой нацией, перестают оказывать свое влияние, я приобретаю новые знакомства среди англичан, и порой они перерастают в прочную дружбу.

Мы отплываем с поднятым флагом, и все туземное население острова радуется под сурдинку, усматривая в том, что я остался цел и невредим, проявление чуда.

XX

Тайна Адена

Матросы рассказывают мне, что после моего отъезда им сообщили, что я доставлен в Аден, взят там под стражу и, очевидно, буду расстрелян. Единственный выход для них — честно сознаться во всем, и переводчик любезно намекнул, о ком именно ждут от них показаний. После этого их отправят домой с хорошим подарком, полностью отпустив им грехи.

Будучи подготовленными к такому повороту событий, они выслушали все это спокойно…

Тогда в ход пошли угрозы, и многих из них угостили плетью.

Но мне сдается, что их не слишком сильно мучали, ибо они выглядят сытыми и отдохнувшими и очень гордятся привезенной оттуда пайкой сахара.

В самом деле, англичане всегда хорошо обращаются с пленными и не скупятся на сладости.

— Но где же Абди? — спрашиваю я, удивляясь, что его нет среди них.

— За ним пришли несколько дней назад, вскоре после твоего отъезда. От поваренка резидента мы узнали, что Абди посадили на военный корабль, отправлявшийся в Аден.

Надо срочно плыть в Аден. Я готов на все, чтобы спасти этого беднягу. Но не слишком ли поздно?..

* * *

Прежде чем продолжить рассказ, я должен поведать читателю об одной легенде, витающей над Аденом, таинственной, как история с привидениями.

В Адене живет целое племя джеберти. Это негры, уроженцы африканского востока, своего рода изгои. Муниципальные власти используют их для выполнения работ, от которых мусульмане (арабы или сомалийцы) отказываются. Например, эти люди занимаются вывозом нечистот, отличающимся в Адене особой оригинальностью.

Из-за нехватки воды в базальтовом кратере, образовавшемся между морем и пустыней, там не существует выгребных ям. В каждом доме есть цилиндрическая бочка, опорожняемая по вечерам специальной муниципальной службой, в которой работают только джебертийцы.

Каждый вечер, после шести часов, можно увидеть длинные вереницы странных повозок на двух высоченных железных колесах, каждая из которых запряжена величественным верблюдом.

Повозка представляет собой своеобразную металлическую бадью, куда выливается содержимое отхожих бочек.

Управляет этим дурно пахнущим экипажем равнодушного вида джебертиец, он распевает песни, что-то ест или клюет носом, и процессия медленно движется в потемках в сторону моря.

Понятно, что, приди в голову джебертийцам объявить забастовку или покинуть здешние края, то в этом городе с пятидесятитысячным населением вспыхнула бы эпидемия холеры или тифа, если только англичане сами не согласились бы заняться вывозом нечистот.

Поэтому администрация относится к этим изгоям с особой предупредительностью и вынуждена считаться с ними как с влиятельной силой.

Возможно, этим отчасти объясняется поведение властей в связи с таинственными событиями, о которых я собираюсь рассказать.

Есть в году месяц, в течение которого ни один из матросов с многочисленных фелюг, стоящих на рейде, не согласится пройтись по суше с наступлением темноты. Только ребятишки моложе тринадцати-четырнадцати лет да еще старики ничего не боятся.

Спросите у любого, в чем тут дело, и вы услышите в ответ:

— Это время, когда мимми ищут, кого принести в жертву!

Им нужен молодой, но взрослый человек без шрамов на теле или каких-то следов болезни.

Днем они выбирают того, кто, на их взгляд, отвечает необходимым условиям, и потом терпеливо за ним следят, причем будущая жертва даже и не догадывается об этом.

Если кто-либо из выбранных кандидатур оказывается в отдаленном месте ночью один, его хватают и волокут к Джебель-Нару (это гора, усеянная обломками лавы и шлаком и расположенная к северу от Адена).

С помощью веревки его втаскивают на недоступную вершину и прячут там в выложенной кирпичом яме.

Человека кормят красными финиками, чтобы он набрал в весе, и однажды джебертийцы приступают к самому обряду: жертву подвешивают за ноги и перерезают ей горло, подставив под струю крови медный сосуд. Затем тело разрубают на части, и каждый джебертиец должен съесть по кусочку человеческой плоти.

— Но что говорят англичане, если к ним обращаются с жалобой на исчезновение родственника или друга?

— Этого делать не следует, ибо тех, кто верит в эти небылицы и, приходя с такими пустяками, как бы насмехается над представителями властей, сурово наказывают. В действительности же англичане вынуждены закрывать глаза на проявления языческой обрядности, иначе джебертийцы не пожелают больше оставаться в Адене.

Истинным фактом является только то, что подниматься на гору Джебель-Нар строжайше запрещено и что подступы к ней охраняются. Почему? Тут есть какая-то загадка.

— Но никогда мимми не нападают на человека, ведущего осла или другое вьючное животное, — добавляет рассказчик.

— Гм… Выходит, человек, ведущий осла, с их точки зрения недостоин чести быть принесенным в жертву?

— Дело не в этом, а в том, что животное, оставшееся без присмотра, может навести на подозрения о гибели хозяина. Поэтому мимми предпочитают похищать моряков с кораблей, совершающих остановку в Адене. У них нет живущих здесь родных, которые могли бы заявить об исчезновении одного из членов семьи и поднять шум…

Вот о чем поведает любой спрошенный вами туземец, и ни один не усомнится в том, что такие похищения действительно имели место.

Когда-то я был знаком с сомалийцем из Бендер-Кассима, уроженцем племени маджертенов, который уверял меня, что именно так он лишился своего старшего брата. Однажды вечером он исчез, и с тех пор его никто больше не видел.

Что касается подробностей, то их якобы сообщили люди, которым удалось вырваться из рук джебертийцев или которые были просто отпущены ими на волю, потому что их признали непригодными для жертвоприношения, и таких людей, похоже, довольно много. Мне бы очень хотелось потолковать с одним из этих счастливчиков, но я ни разу не встречал подобного человека.

Теперь я расскажу об одном странном человеке, который жил в Адене в то время и, по-моему, живет там до сих пор.

Однажды с корабля, приплывшего из Индии, сошла на берег вдова некоего младшего офицера, который, окончательно спившись, умер где-то между Дели и Агрой.

Впоследствии она скончалась при родах, произведя на свет мальчика. Его воспитывали все сообща, а кормила ребенка сомалийская женщина.

Он вырос и превратился в юношу невысокого роста, с умным и волевым взглядом. Раньше английского он выучил сомалийский язык. Быстро став заводилой среди сомалийских мальчишек-одногодков, он бегал полуголый под солнцем без башмаков и головного убора.

В двенадцать лет он поступил на службу в правительственную контору: его готовили к службе в полиции. Отличное знание арабского и сомалийского языков предопределяло будущую карьеру юноши в качестве доносчика, шпиона и осведомителя, а ведь всем известно, сколь нуждается в таких людях английская администрация.

Но ему были свойственны такая удивительная прямота и честность, что ожидания его начальства не оправдались. Он знал, что является англичанином по рождению и, конечно, любил свою страну, но он также любил сомалийцев, ибо туземка-кормилица заменила ему мать.

Юноша организовал туземную полицию, все сотрудники которой беспрекословно ему подчинялись.

Изо дня в день он оказывал неоценимые услуги властям, добывая сведения о передвижениях повстанцев и о распрях, возникавших между разными племенами.

Он давал советы туземным вождям, которые верили ему, и благодаря этому человеку сомалийские племена в конце концов подчинились, а жизни многих людей оказались спасенными.

Дважды он лишался своей должности, отказываясь употребить свое влияние для достижения недостойных целей. И дважды властям приходилось возвращать ему место, так как в его отсутствие в туземной полиции все приходило в упадок.

Сомалийцы и арабы называют его Хейдин. Но у него, кажется, есть и английское имя.

Я познакомился с ним два года назад, сойдя со своего судна на пристань в Адене. Он был одет в лейтенантскую форму защитного цвета. Прежде всего я обратил внимание на его удлиненное смуглое лицо с правильными и строгими чертами и глазами апостола — чуть грустными, как бы рассеянными. Взгляд его проникал в самую душу и светился добротой, которую, чувствовалось, ничто не в силах поколебать.

Он обратился ко мне по-арабски, назвав меня моим Мусульманским именем Абд-эль-Хаи. Я решительно протянул руку этому одетому в полицейский мундир человеку, повинуясь вдруг возникшему чувству симпатии.

Абди поцеловал ему руку и сказал, обращаясь ко мне:

— Это наш общий отец, Богу было угодно, чтобы его вскормила своим молоком варсангалийка и чтобы он стал затем заступником дародов[62] перед своими английскими братьями, которые не всегда нас понимают.

— Но я вступаюсь и за иссаков, и за всех верующих, если они этого заслуживают, — сказал он Абди, а затем, обращаясь ко мне по-арабски, произнес: — Я много слышал о тебе. Мне очень хотелось с тобой познакомиться. Ведь ходит так много слухов… и есть болтуны, повторяющие то, о чем не слышали уши, или говорящие о том, чего не видели глаза. Я набрался опыта и больше не верю наговорам. Добрые слова, если кому-то случится их повторить, а это бывает так редко, можно принять на веру… Зло — это всегда вымысел, добро — никогда. О тебе я слышал и хорошее и дурное, как от белых людей, так и от чернокожих.

— Да, — сказал я, — твои соотечественники меня недолюбливают.

— Они тебя не знают, а главное, завидуют тебе, потому что такой жизнью, как ты, живет не англичанин… Твои самые заклятые враги находятся в Джибути… Ты, вероятно, их знаешь, это для тебя не новость… Если бы ты не был человеком, которому я пожал руку, ты мог бы сколотить себе здесь состояние, но теперь, когда мы познакомились с тобой, я не сомневаюсь в том, какой ты дашь ответ на предложения, которые мне поручено передать тебе конфиденциально.

— Я тебя понял… Я француз, и это, быть может, мое несчастье, но это так, и я остаюсь им, как и ты — англичанином, невзирая на обстоятельства…

— Да, — добавил он после паузы, — я мог бы теперь иметь у себя на плечах две короны вместо двух звезд… Но все это пустяки. Будучи лейтенантом в свои сорок, я делаю для своей родины не меньше, чем если бы был майором. Я со спокойной совестью ем свой черствый, но честный хлеб.

В любом уголке Сомали знают Хейдина. Именно к нему люди приходят излить свое горе и получить совет.

Он обладает огромным влиянием, и резиденты относятся к Хейдину с благоговейным почтением, в котором, возможно, есть доля страха.

А теперь, сделав это отступление, вернемся к нашей истории.

XXI

В поисках Абди

Выслушав рассказ матросов, я иду навестить майора Хьюмза, чтобы спросить у него о судьбе Абди.

Этот славный парень воспринимает мой вопрос с улыбкой.

— Ах! Ах! Это вы о той старушке? — Дело в том, что Абди похож на старуху. — Его вызвали в Аден, разумеется, для допроса, но, по-моему, не по вашему делу. Не было ли у него раньше столкновений с аденскими властями?

— Мне ничего не известно об этом. Но вряд ли он кого-то отправил на тот свет! Речь может идти лишь о чем-то, связанном с контрабандой, и, поскольку он плавает со мной уже пять лет, срок давности истек два года назад… Прошу вас выдать мне патент до Адена, куда я должен отправиться немедленно.

Наверняка, резидент Перима дал телеграмму в Аден и сообщил о моем прибытии и о том, что я намерен добиваться выдачи Абди. Мои действия могут стать причиной больших неприятностей, либо англичане постараются не доводить до этого, опасаясь скандала. Я склоняюсь ко второй гипотезе, ибо мое незаконное содержание под стражей на Периме, не будучи подкрепленным вескими доказательствами, представляет собой достойный сожаления акт, и его не стоит еще более усугублять.

Но бывают ведь еще и непредвиденные несчастные случаи, за которые никто не несет ответственности… Подобное происходит довольно часто в английских владениях.

* * *

Первый, кого я замечаю, покидая судно, причалившее к пароходной пристани, это Хейдин.

Ты приехал за Абди? — спрашивает он без каких-либо вступлений.

— Да.

— Тамам. — У этого арабского слова нет эквивалента во французском языке, оно имеет самые разные значения в зависимости от ситуации. В данном случае его можно перевести так: «Это хорошо, правильно сделал».

— Абди в тюрьме? — спрашиваю я с тревогой.

— Это вряд ли можно назвать тюрьмой. Он находился в лагере Джебель-Нара, где никто не запрещал ему прогуливаться по территории. Его выпустили позавчера, и меня удивляет, что его здесь нет, ведь он постоянно смотрел на море и не мог не увидеть твое судно.

Отсутствие Абди — дурной знак. В душе рождается предчувствие какой-то беды.

Мы, каждый в отдельности, наводим о нем справки, обходя ту часть города, где живут туземцы. Никто не видел Абди. Вечером мы возвращаемся на судно, и нас охватывает печаль, точно смерть бродит вокруг нас.

Я слышу, что матросы поминают мимми, высказывая самые мрачные предположения.

Сейчас именно то самое время, когда совершаются таинственные ритуальные убийства. Я спрашиваю себя: не воспользовались ли этим совпадением для того, чтобы, тихонько прикончив Абди и сбросив его в море с камнем на шее, свалить все на джебертийцев.

Я решаю пойти к Хейдину, который живет в Аден-Кэмпе, в получасе ходьбы от Эль-Мукаллы.

Со мной идут Габре и Мухаммед Муса.

Поднявшись вверх по извилистой дороге, мы доходим до траншеи, проделанной в скале, где дорога пересекает ущелье, по которому можно дойти до большого цирка — там находится Аден-Кэмп.

Я смотрю на высокие, сплошь черные вулканические горы, как бы вырастающие из мрака; их изломанные вершины вырисовываются на фоне неба. Я думаю обо всем этом пустынном и почти непроходимом хаосе, окружающем плохо освещенный город, который спит на дне кратера.

Так, должно быть, выглядит ад.

Возможно, труп несчастного Абди затерялся где-то здесь, среди этого загадочного пространства.

* * *

Хейдин встречает меня дружелюбно, но со скромной сдержанностью, исполненной почтения к гостю. Он пытается меня успокоить:

— Я не думаю, что были предприняты какие-то действия со стороны англичан. Мне поручили допросить Абди. Он откровенно отвечал на мои вопросы, подробно рассказывая о всех своих путешествиях. Все это мне было известно. Я честно доложил о результатах допроса резиденту, как и положено, и посоветовал ему отпустить Абди. Но есть еще и другая сила, превосходящая своим могуществом власть резидента!.. И я знаю, что она не погнушается никакими средствами, если только ее действия останутся в тайне!.. Но этот несчастный Абди всего лишь обычный сомалийский парень, и в его устранении никто не заинтересован… Что касается историй с мимми, которыми заполнены головы туземцев, то это некая загадка, и я не хочу излагать свое мнение на сей счет… Единственный реальный факт — и я могу его подтвердить, — состоит в том, что сомалийцы уверены в правдивости всех этих легенд. Абди человек недалекий, ему повсюду мерещатся джинны и привидения, и это единственное, чего он боится… Возвращайся к себе и, если можешь, ни о чем больше не думай и жди от меня новостей.

* * *

На другой день, не находя себе места на судне, я иду к пароходному причалу в надежде увидеть Хейдина.

Хейдин, одетый в мундир лейтенанта полиции, с хлыстиком под мышкой, находится там. Заметив меня, он отвечает на мое приветствие с типично английской невозмутимостью, словно для того, чтобы отбить у меня охоту обратиться к нему с вопросом.

Я слегка озадачен, но потом соображаю, что, должно быть, в этой толпе присутствуют любопытные, которых я не знаю, но которые, очевидно, знакомы ему.

Я отхожу в сторону, делая вид, что пришел сюда лишь для того, чтобы поглядеть на этих щеголеватых джентльменов в новеньких шлемах и на мисс в светлых туалетах.

Обеспокоенный ледяной неприступностью Хейдина и раздраженный нашествием стада туристов, я удаляюсь на свою фелюгу. Я провожу на ней целый час, когда какой-то мальчишка окликает меня с берега. Его прислал Хейдин: он ждет меня в одиннадцать часов в полицейской конторе на пароходном причале.

* * *

Сомалийские аскеры в караульном помещении, расположенном на первом этаже, знают меня и, не дожидаясь каких-либо объяснений, отводят меня на второй этаж в рабочий кабинет шефа.

Я с облегчением опять вижу добродушное лицо Хейдина. Едва уловимая улыбка обещает какие-то добрые вести.

— Я не хотел говорить с тобой на пристани. Надеюсь, ты понял почему… Вот что я узнал. Твой Абди находится где-то на горе «Крепостные стены». Ранен он или мертв, я не знаю. Отправляйся туда немедленно, я дам тебе свою собаку. Это отлично выдрессированный сеттер. В твое распоряжение поступит также мой бой. Приехав на место, ты дашь собаке понюхать одежду, принадлежащую Абди, например, его грязную рубаху, остальное предоставь ей. Хотя прошло уже два дня, собака может тебе пригодиться.

— Но что ты сумел узнать? — спрашиваю я.

— Рассказ занял бы слишком много времени, и потом сейчас это бесполезно. Все будет зависеть от того, чем закончится твоя попытка найти Абди. Не бери слишком много людей, чтобы не возбуждать повышенный интерес к себе… Встретимся вечером. Боя с собакой ты захватишь по пути к семафору в час дня.

XXII

Каземат

В полдень под палящим солнцем мы трогаемся в путь. Я посылаю на сушу Мухаммеда Мусу для встречи с боем Хейдина, который будет ждать его, поднявшись до середины склона горы «Крепостные стены», названной так потому, что на ней сохранились развалины недостроенных оборонительных сооружений.

Я же вместе с Габре, Салахом и юнгой Фарой плыву на хури, чтобы меня не заметили с дороги в час, когда все европейцы обычно совершают сиесту.

Мы встречаемся в середине этого вулканического гребня уже в третьем часу. Едва заметная тропинка петляет среди базальтовых глыб. Мои люди, идущие босиком, едва выдерживают прикосновения своих подошв к раскаленным камням.

Высунув свой непомерно длинный язык, собака учащенно дышит. Хвост, подобранный под себя между задних лап, говорит о том, сколь малоприятна для нее эта экскурсия.

Я извлекаю фуфайку Абди. Умное животное сразу же оживляется, словно понимает, зачем его взяли с собой. Я иду к разрушенной стене, которая должна была стать когда-то частью фортификационной системы.

Уткнувшись носом в землю и подрагивая хвостом, собака обследует местность тот тут, то там. Я понимаю, что пока она не напала на какие-либо следы и ищет наугад.

Наконец мы добираемся до старой стены. Она не производит впечатления слишком ветхой и, похоже, частично была разрушена с помощью взрывчатки. Руины образуют своего рода обходный путь, где идти удобнее, чем по соскальзывающим вниз горным камням.

Итак, мы движемся по этому проходу, в то время как неутомимый пес рыскает туда и сюда среди нагромождения обугленных камней.

Мы находимся на высоте более трехсот метров над уровнем моря: бухта раскинулась у нас под ногами, со всеми ее кораблями у пароходного причала, маленькими островками, где расположились санитарные здания, склады угля, заводы.

Здешние жители, англичане или туземцы, кажется, не замечают этих адских гор, точно они никогда не смотрели вверх, и ни одному человеку ни разу не пришло в голову свернуть с дороги и войти в это живописное безлюдное пространство.

Здесь, в трех километрах от города, мы ощущаем себя такими же забытыми, как в глубине пустыни Дахна[63], где птицы умирают раньше, чем успевают ее перелететь.

Понемногу я теряю всякую надежду и по лицам своих матросов вижу, что они почти не верят в успех этого безрассудного предприятия.

Собаки не видно уже несколько минут. Я то и дело посвистываю. Наконец она подает голос. Сердце колотится у меня в груди от волнения, когда я бегу туда, откуда донесся ее лай. Но, хотя я слышу ее хорошо, мне все еще не удается ее увидеть. Габре окликает меня:

— Иди сюда! Вон там, — говорит он, показывая на неглубокую траншею, вырытую пониже стены.

Я вижу массивную дверь, наполовину заваленную обломками горных пород.

Собака стоит там и лает на нее.

Передо мной один из бывших казематов, многие из которых сохранились до сих пор.

Мы кричим: «Абди! Абди!» От волнения я теряю голос, колени дрожат, я с трудом держусь на ногах.

И тут из глубины каземата до нас доносится сперва приглушенный, а затем все более громкий, словно человек уже подошел к самой двери, голос:

— Я не могу открыть, там камни!..

Ну да, я и без него знаю, что дверь придавлена камнями, да еще какими! Однако они оказываются не более чем пушинками — такие отчаянные усилия мы прилагаем. Через пять минут дверь освобождена от обломков, и Абди выходит наружу, неузнаваемый, покрытый землей, каким-то сором, паутинками, ослепший от яркого света, но улыбающийся.

— Аль-хамдуллах! — Были его первые слова. — Какая жуткая темница! Я…

Собака не дает ему договорить и бросается на него. Он отпрыгивает назад, в темноту, а сеттер возвращается с обрывком его набедренной повязки в зубах.

Этот забавный инцидент снимает напряжение, от которого нас всех колотил озноб, и Абди договаривает начатую фразу:

— …я умираю от жажды!

После того как он с наслаждением опустошает залпом флягу теплой воды и воздает хвалы Аллаху и Пророку, я прошу его рассказать, как он очутился в этом подземелье.

Вот его рассказ в несколько сокращенном виде.

Сразу же после прибытия в Аден с острова Перим его отвели в лагерь Джебель-Нар. На другой день офицер стал расспрашивать его о событиях, о которых он ничего не знал, но в которых якобы был замешан я.

Ему сказали, что я раскололся, назвав в качестве своего сообщника Абди, и что меня скоро расстреляют. Ему сохранят жизнь, если он во всем признается.

Мое утреннее посещение фелюги в тот день, когда я покидал Перим, придало ему уверенности, он не дрогнул и не поддался на самые ужасные угрозы.

Один сомалиец, несомненно выполнявший роль «наседки» и служивший дворником, предложил вместе совершить побег. Абди отказался, поскольку знал, что я жив и нахожусь на свободе. И правильно поступил, так как позднее я узнал, что охране выдали тогда боевые патроны…

Наконец в лагерь был послан Хейдин, который должен был предпринять последнюю попытку в тот день, когда англичанам стало известно о том, что я направляюсь в Аден с намерением добиться освобождения Абди.

Испытывая к нему большое доверие, Абди рассказал ему обо всем, в том числе и о предложении сомалийца совершить побег.

— Покажи мне этого человека, — сказал ему Хейдин.

Но в лагере его не оказалось: дворник исчез, едва завидев Хейдина.

— Этого мне достаточно, теперь я знаю, о ком идет речь, — сказал он с улыбкой. — Не слушай его и делай как раз противоположное тому, что он тебе посоветует. На Абд-эль-Хаи и на тебя возводят напраслину, чтобы получить премии и подарки, но все это не выдерживает никакой критики. Не бойся, твой хозяин скоро приедет, и тебя отпустят.

И действительно, в шесть часов вечера сержант объявил ему, что он может уходить.

Абди хотел провести еще одну ночь в лагере, поскольку было поздно, но ему этого не разрешили. Предстояло пройти ночью через те места, где мимми совершали свои похищения, а в подобных делах Абди не отличается храбростью.

Когда он покидал караульню, к нему подошел сомалиец-дворник и попросил подождать его, чтобы идти вместе.

Обрадовавшись, что у него будет попутчик, Абди немного подождал, а потом вспомнил слова Хейдина: «Делай как раз противоположное тому, что он тебе посоветует».

Наступала ночь. Он тронулся в путь, но пошел не по дороге, так как она приводит к довольно длинному страшному туннелю, а берегом моря. Море всегда является для Абди убежищем, чем-то вроде верного друга, который может укрыть от опасности.

Когда он дошел до подножия «Крепостных стен», уже стояла непроглядная темнота. В его примитивной голове крутились ужасные рассказы о похищениях и каннибальских церемониях. И тут скалы стали приходить в движение. Его охватил страх.

Вдруг откуда-то скатился камень. Он увидел — или это ему только померещилось — тени каких-то людей, сидевших на корточках и преградивших ему путь к морю.

Тогда, поддавшись инстинкту диких животных, которые в минуту опасности ищут укрытия на высоте, он стал быстро карабкаться на гору.

Абди чувствовал, что за ним гонятся, окружают и вот-вот настигнут… Но успел только добежать до полуразрушенной стены, возле которой мы сейчас находимся.

Он свалился в траншею, не заметив ее, и очутился перед приоткрытой дубовой дверью. Она закрывалась вовнутрь. Абди вошел туда и, плотно прикрыв дверь, задвинул большой железный засов.

Там он был в безопасности. Абди замер, прислушиваясь к тишине. И тогда раздались приглушенные голоса; люди шли вдоль траншеи. Его искали.

Он потрогал засов, пощупал толстую дверь, и к нему опять вернулось самообладание.

Уже минуту не раздавалось никаких звуков, как вдруг ужасный грохот потряс дверь. Абди подумал, что ее хотят взломать. Но нет, после этого воцарилась тишина, все звуки стихли. И так прошла ночь.

Лишь под утро, пытаясь выйти, он понял, что дверь завалили камнями.

Помещение, в котором он находился, было сводчатым, размером примерно четыре метра на шесть, и, кроме этой массивной дубовой двери, никаких других выходов не было…

Странный рассказ Абди показался бы мне плодом разгоряченного воображения, но ведь обломки не могли сами по себе завалить этот каземат, превратив его в могилу…

Поскольку нам больше нечего делать в этом невеселом и жарком месте, мы уходим вместе с Абди, собираясь добраться до судна морем. На берегу первое его желание — окунуться в родную стихию, чтобы смыть с себя дурные воспоминания, а также пыль и паутину. Абди ныряет в воду, а затем снова появляется, преображенный, сверкающий, выплевывая струйки воды и шумно дыша, словно морское животное. Он совершает какой-то причудливый танец в кипящих потоках пены.

— Я вернусь на судно вплавь! — кричит он в интервале между пируэтами.

Мне приходится придать своему лицу строгое выражение, чтобы заставить его сесть в хури. Абди берет в руки весло и уверенно орудует им, распевая во все горло; можно подумать, что в него вселился какой-то бес…

XXIII

Шпион Аджи

Несмотря на то что мне не терпится поскорее увидеть Хейдина, я отправляюсь к нему лишь с наступлением темноты.

На этот раз славный пес узнает меня и встречает, как старого знакомого. На его хозяине длинная арабская рубаха в белую и черную полоску. Кажется, он надел ее, подобно тому, как надевают старые тапочки, возвратясь домой и желая забыть свою строгую военную форму.

Я спрашиваю, откуда ему стало известно, что А бди, заживо погребенному в горах, грозит гибель.

Он молча улыбается, а затем произносит:

— Вчера вечером, узнав о том, что Абди исчез, я велел разыскать Аджи Нура, осведомителя и лагерного дворника, о котором мне рассказывал Абди. Он служит не у меня, он работает, осмелюсь так сказать, на людей, гораздо более могущественных, чем я… Мне многое известно о сомалийцах, проживающих в Адене, и Аджи Нур не исключение. Почти за каждым шпионом водятся какие-нибудь темные делишки в прошлом, благодаря которым начальство держит их в руках. Они не в силах расстаться со своим подлым ремеслом, точно так же, как публичная девка не может покинуть дом терпимости. Мне достаточно шепнуть пару слов вождю племени, из которого происходит Аджи, чтобы он лишился верблюдов и баранов. Аджи отлично знает, что там, в джунглях, вряд ли можно рассчитывать на поддержку влиятельных особ, покровительствующих ему здесь… Словом, осознавая свою уязвимость, он сообщил мне кое-какие сведения, необходимые для того, чтобы выйти на след Абди. Он рассказал, что тот не стал дожидаться его у ворот лагеря вечером, чтобы вместе добраться до города, и, вероятно, пошел берегом моря. Аджи бросился ему вдогонку. До него уже оставалось небольшое расстояние, когда камень вырвался из-под его ноги, и Абди, перепугавшись, полез на гору. Тогда Аджи поспешил за ним, чтобы выяснить, куда он направился… Возле руин старой крепостной стены сомалиец якобы потерял его из виду. «Он так и не появился, — добавил Аджи, задумавшись на мгновение, — должно быть, сломал ногу или погиб, упав в одну из глубоких траншей, невидимых в темноте…» Это последнее предположение показалось мне частичным признанием, и у меня возникло подозрение, почти уверенность, что тебе надо отправиться на поиски его тела… Теперь, после того что ты мне рассказал, все прояснилось: Аджи, скорее всего, сговорился с другими коллегами из той же почтенной корпорации и подстроил Абди западню. Ему ведь известно, что за подобные мелкие операции, если они оканчиваются удачей, выдают премию… О, не Бог весть что! Отпуск на пятнадцать дней, чтобы подышать воздухом родных мест, и денежная сумма в размере десяти — пятнадцати рупий, не больше. Однако и ради этого стоит отправить к праотцам своего соотечественника, тем более что в данном случае речь идет о митгане, каким является Абди. Когда человек, кем бы он ни был, уверен в собственной безнаказанности, жизнь ему подобных существ становится пустяком. Это все из разряда историй о мандаринах!.. Когда Аджи и его сообщники поняли, что Абди заперся в каземате, они завалили дверь камнями. Это было остроумное решение. Если бы не нюх моей собаки, вполне вероятно, что тебе предложили бы вернуть пленника за скромное вознаграждение. Эти люди, и особенно здесь, готовы на все!.. Я убедил Аджи в том, что мы с тобой считаем его спасителем Абди. Таким образом, ты можешь, если сочтешь нужным, поблагодарить его, когда увидишься с ним. Впрочем, он, кажется, боится тебя, будто его совесть, если таковая у него имеется, не совсем спокойна на твой счет.

— Спасибо, — говорю я, — ты словно прочел мои мысли, я действительно думаю поблагодарить Аджи, пока не пришло время воздать ему по его заслугам.

* * *

На другой день утром я приступаю к выполнению бесконечных формальностей, необходимых для получения судового патента. Мне выдадут его не раньше чем через сутки, и то лишь в том случае, если все пойдет успешно.

В Адене каждый чиновник-туземец, начиная от посыльного и кончая самым важным секретарем, оказывает снисхождение публике, имеющей с ним дело, только после получения нескольких анна[64]. Это в порядке вещей: никто этому не удивляется, и все довольны.

Получив четыре анна (в то время сорок сантимов), чиновник преображается у вас на глазах и выполняет все, о чем вы его попросите. Сверх этого, без дополнительных вознаграждений он с улыбкой приветствует вас, повстречав на улице.

Я дал рупию посыльному, и он взялся подписать мои бумаги в санитарном отделе, в порту и в таможне. Эти три конторы расположены в трех разных местах, наиболее удаленных от вулканического аденского полуострова. Чтобы получить эти подписи, надо преодолеть дистанцию в двенадцать километров.

Спихнув это утомительное дело, я иду вместе с Абди и Салахом в квартал сомалийских кофеен, который находится в Аденском кратере. Мне хочется увидеть Аджи Нура.

Сегодня пятница. Кофейни набиты битком, и улицы наполнены шумной толпой любителей шербета, содовой и сладкого, как сироп, чая.

В такой толчее заметить нужного человека можно только чудом. Но именно так распорядилась судьба… Абди показывает мне на него. Аджи Нур сидит среди сомалийских матросов, одетых в ослепительно белые одежды, их волосы тщательно смазаны красной глиной или известью.

Заметив нас, он следит за нами, делая вид, что пьет, уткнув свой нос в чашку, из-за края которой едва видны его настороженные глаза. По моей просьбе Абди идет к нему и просит подойти ко мне для разговора.

Это очень худой человек среднего роста, с узким, как лезвие ножа, лицом, обезображенным оспой, и с двумя золотыми зубами.

Золотые зубы являются признаком богатства, высокой культуры, принадлежности к классу высшей знати.

Он приветствует меня по-военному и, чтобы не оставить сомнений в своей «светскости», расточает мне комплименты. Я выслушиваю это неизбежное начало с равнодушным видом. Он силится угадать, что таится в моем взгляде, я же смотрю на него прямо, без всякого выражения… Мое молчание его слегка озадачивает. Естественно, он начинает с того, что говорит мне о содержании Абди под стражей и об услугах, которые готов был ему оказать.

— Я знаю обо всем, — говорю я, — и не забуду о тебе. Я хотел познакомиться с тобой и надеюсь, что смогу когда-нибудь предъявить тебе доказательства того, что у меня неплохая память. Приходи сегодня вечером на мое судно, я кое-что дам тебе в залог нашей дружбы.

Глаза сидящих в кофейне сомалийцев прикованы ко мне. Я — предмет всех разговоров, именно в такие моменты рождаются самые невероятные легенды.

Вечером Аджи наведывается к нам, сдержав обещание. Приглашая его, я хотел понять, поверил ли он моим добрым словам. Если бы у него возникли серьезные опасения, он не рискнул бы оказаться ночью на моем судне посреди огромного рейда, где акулы, приплывающие из открытого моря, чувствуют себя вольготно.

Абди склонен покончить с этим вопросом немедленно, и мне стоит немалого труда призвать его к спокойствию.

— Сразу видно, — ворчит он в ответ, — что ты не сидел двое суток в могиле в компании с пауками и крысами!

— Согласен, но это еще не повод для опрометчивых поступков. Если твой друг согласился пожаловать к нам в гости, то будь уверен, его местонахождение в данный момент известно кому следует. Лучше бы тебе пойти спать, чем торчать здесь и говорить глупости.

Что-то бурча себе под нос, он исчезает на баке, в то время как Аджи поднимается на борт.

По этому случаю он оделся изысканно, и ничто в его облике не напоминает о том дворнике, каким он был в последние дни. Прекрасно владея собой и чувствуя себя весьма непринужденно в роли гостя, он пьет чай вместе со всей командой, за исключением Абди, который не в силах участвовать в этом лицемерном спектакле. С каждым он говорит о предметах, интересующих его собеседника, рассказывает о том, что нового на родине, — словом, создает доверительную атмосферу, позволяющую осведомителю получать богатый улов.

Приходится признать, что «Интеллидженс сервис» умело подбирает своих сотрудников.

Я принимаю его как друга и, когда он собирается уходить, даю ему десять рупий, Аджи принимает их с пылкими словами благодарности.

Я убежден: он покидает наше судно, уверенный в том, что ловко меня перехитрил.

Я наблюдаю за ним в ночной бинокль: не успевает он сделать и нескольких шагов по пристани, как к нему подходят два человека, появившиеся из-за наваленного в кучу строительного материала. Это свидетельствует о том, что Аджи принял соответствующие меры предосторожности и что, отправляясь к нам в гости, он был начеку.

Я надеюсь, что в следующий раз, когда судьба сведет меня с ним, он будет не столь подозрителен…

XXIV

Я работаю на Адмиралтейство

Из Франции приехали моя жена и трехлетняя дочка Жизель. Мы поселились в Обоке в огромном брошенном доме, где некогда обитал небезызвестный Гранжан.

Я решил отказаться от плаваний к аравийскому побережью, не очень прибыльных, опасных и не приносящих пользы Франции, поскольку губернатор видит во мне лишь сумасброда и авантюриста.

Ввиду повышения стоимости фрахта между Джибути и Массауа (в Эритрее), я намерен приступить к строительству крупного судна, пригодного для каботажа.

Я еду в Аден, где мне удается познакомиться с одним французским негоциантом, который тут же приходит мне на помощь.

Антонен Бесс — человек необычный, можно сказать, гений в области предпринимательства. Уроженец юга Франции, кажется, Лангедока, где его родители торговали лошадьми, он, не имея состояния и обладая лишь скромным запасом полученных в начальной школе знаний, приехал в Африку в качестве служащего фактории. Там он женился на женщине, которая была старше его, но достаточно богата, чтобы он мог упустить такой шанс.

За пятнадцать лет он сделал успехи и возглавил фирму, которая ворочает миллионами и имеет отделения в Лондоне, Нью-Йорке и Гамбурге. Бесс — единственный хозяин созданной им процветающей компании, он ведет ее дела с гениальной интуицией, словно обладает даром предвидения.

Феноменальная память позволила ему развить свои интеллектуальные способности, чему в немалой степени также способствовало чтение, ибо у него было чутье на хорошие книги. Так, он открыл для себя Стендаля, Реми де Гурмона, Бодлера, Верлена, Рембо и других писателей и с увлечением делится своими открытиями с теми, кто, по его мнению, достоин литературных бесед. Я намеренно умолчал о том, что слышал об этих писателях, дабы не лишать его Удовольствия заняться моим образованием. Но если наивность Бесса меня забавляла, то его безупречный вкус был достоин восхищения.

Еще молодой (ему около тридцати пяти лет), тонкий, нервный, среднего роста, с маленькой головой, он обладает тем достаточно распространенным на юге типом внешности, в котором ощущается влияние мавританской крови. Когда я увидел его впервые, на память мне пришли цыгане, барышничавшие лошадьми на юге Франции. Эти вольные странствующие оборвыши озадачивают благородным выражением своих тонких лиц с решительным взглядом, в котором блестит огонек какого-то высокомерного презрения.

Бесс пытается выдавать себя за англичанина. Во Франции все нелепо, старомодно, пошло. Однако он был солдатом второго класса и войну начал нестроевым. Как-то адъютант спросил у него:

— А кем являетесь вы?

— Я миллионер! — ответил Бесс.

Он сам рассказал мне об этом случае…

Бесса уволили из армии, приняв во внимание огромные капиталы, которые он сосредоточил в своих руках, и значительные кредиты, предоставленные ему английскими банками.

Очевидно, этой милости он обязан вмешательству британских властей, ибо во Франции, во имя равенства, не задумываясь, посылают на бойню незаменимых людей, представляющих большую ценность для науки и промышленности.

У Бесса служит английская гувернантка, занимающаяся воспитанием его детей, так как его жена, как он выражается, говорит по-бельгийски. За столом в доме Бесса изъясняются на английском и едят английские блюда. Его жена беспрекословно ему подчиняется, ибо она действительно бельгийка и создала культ обожания, восхищения и преданности вокруг этого человека, который моложе ее на десять лет. Но оставим в стороне эту личную драму, о которой мог бы поведать разве что Бальзак.

Несмотря на столь высокое положение, англичане не допускают Бесса в свой круг! Эта нанесенная его самолюбию обида — язва, исподволь его подтачивающая. Англичане соблюдают дистанцию; он коммерсант и его миллионы ни при чем: касты в Англии непроницаемы. Может быть, поэтому Бесс любит туземцев.

Он хочет выглядеть утонченным арабистом, весь его персонал состоит из арабов, индийцев или сомалийцев.

Управляющие у него, однако, европейцы. Они — недолговечные звезды, блеск которых длится не более двух лет…

Бесс приглашает к себе на работу людей ярких, побуждая их расстаться с заманчивыми должностями. Некто приезжает туда, где его ждут, как мессию. Когда он осмеливается затронуть в беседе материальный вопрос, ему отвечают: «А и правда, каковы ваши заработки?.. Дорогой мой, ведь этот вопрос недостоин ни вас, ни меня. Вы — мой друг, соратник. Определитесь сами. В такой фирме, как моя, это второстепенная деталь…» И вновь прибывший в полном восхищении.

Через полгода, год или два выясняется, что этот гениальный управляющий не более чем бездарность, кретин, идиот, особенно если ему не хватило мудрости стать рогоносцем, впрочем, это звание может обезопасить его лишь на время. Проявленная терпимость оборачивается против него же, когда объект обожания, благодаря которому он заработал сей титул, перестает нравиться хозяину. Бесс, впрочем, находит вполне естественным делом наставить другу рога, он не видит в этом ничего зазорного, ведь честь, оказанная им женщине, воздает должное вкусу супруга, остановившего на ней свой выбор.

Ему кажется, что им восхищены, а на самом деле ему льстят; он считает себя хозяином, которого боятся, и в то же время обожают. Он кумир своей паствы, Бог, который должен быть милосердным к своим созданиям при условии, что они возносят ему хвалы и верят в него.

* * *

С таким вот странным человеком я и познакомился.

— Не могли бы вы построить здесь, в Адене, корабль водоизмещением триста тонн, парусник со вспомогательным мотором? — спрашивает он.

— Да, но у меня нет никакого капитала.

Снисходительная улыбка.

— А сколько такое судно может, на ваш взгляд, стоить?

— Приблизительно тридцать тысяч рупий плюс рангоут…

— Что ж, я дам вам эти деньги в обмен на ваш труд и ваши знания, это будет наш общий корабль. Вы будете управлять им, и мы будем эксплуатировать его, распределяя прибыли на равных условиях.

Я в восторге от этого предложения, оно превзошло все мои ожидания.

На какое-то время я становлюсь другом, сотрудником, помощником и т. д., пока не превращусь в дурака, кретина и прочее.

За восемь месяцев с помощью арабских плотников мне удается построить прекрасную шхуну.

Спустив судно на воду, я плыву на нем по рейду, под всеми парусами, гордясь своим творением. Я проплываю мимо террасы клуба, откуда англичане с восхищением следят за движениями этой большой белой птицы, словно бы вылупившейся из яйца на пляже Эль-Мукаллы.

Бесс поднимается на борт шхуны вместе с капитаном торгового парохода, прибывшего накануне. Это один из его друзей, капитан Торнел, англичанин с Маврикия. Его компания перевозит для Бесса многочисленные грузы, поэтому Торнел сама любезность, он изо всех сил обхаживает своего богатого клиента и не скупится на лесть.

Это рослый худощавый парень с покатыми плечами и матовым, лишенным растительности обезьяньим лицом, характерным для людей, имеющих в роду скрещения с африканской расой.

Я так подробно останавливаюсь на этом человеке, потому что позднее он сыграет в моей жизни мореплавателя важную роль, благодаря ему мне суждено будет пережить одно из самых необыкновенных приключений.

Комплименты, которыми удостаивает меня этот креол, льстят самолюбию Бесса, сумевшего распознать во мне корабела.

Пока еще я для него сотрудник…

* * *

На другой день, когда я прихожу за документами в морское ведомство, чтобы выйти из порта, мне заявляют, что судно реквизировано Адмиралтейством. Я должен покинуть Аден в сорок восемь часов.

Меня высылают.

Бесс намерен подчиниться воле англичан. Но в соответствии с контрактом я совладелец шхуны и не хочу ничего знать.

Первое столкновение со сверхчеловеком.

Я уплываю на своем старом судне, верном «Фат-эль-Рахмане», с печалью наблюдавшем за тем, как рождался новый корабль, который должен был его заменить.

В Джибути губернатор Эдуард Жеффрио выражает протест и требует возвращения судна, так как колония нуждается в нем для обеспечения поставок продовольствия, грозясь обратиться с жалобой в министерство.

Англичане вот-вот пойдут на попятную. Бесс давит на жалость. Если я добьюсь возвращения корабля, то все последствия этого акта лягут на него. Лучше уступить англичанам, тогда он вернет мне половину денег.

Я соглашаюсь, так как, в сущности, строительство шхуны финансировал он. В итоге он отдает мне не более восьми тысяч рупий, ибо Бессу надо было показать англичанам, что человек, которого они не допускают в свой круг, бескорыстен и честен и уступает им судно без какой-либо выгоды для себя.

Впоследствии мы еще долго сохраняли отношения друг с другом. Он проявлял ко мне дружеские чувства, правда, с некоторой долей покровительства. Как-то Бесс приехал ко мне в Обок, где жила моя жена с дочерью, и, естественно, следуя своей привычке, посочувствовал ее одинокой жизни, которую навязал ей я, человек, безусловно, самобытный, но сугубо деловой, авантюрист, не способный понять женскую душу, и т. д. Тогда как он… он произвел на жену какое-то нелепое впечатление, чего, конечно, мне не простил.

Это было по-человечески понятно; я не могу на него сердиться. Напротив, я искренне симпатизирую этому незаурядному человеку, в каком-то смысле легендарному, и по-прежнему испытываю признательность за то, что он доверил мне постройку моего первого корабля.

В конце концов благодаря Бессу я располагаю небольшой суммой, полученной за восемь месяцев тяжелейшей работы на пляже Эль-Мукаллы.

XXV

Отравленная стрела

Несмотря на жестокое разочарование, постигшее меня, когда я оказался ни с чем и простился с надеждой стать обладателем корабля, построенного по моим чертежам, я все же не намерен отказываться от своих планов.

На этот раз стапель будет располагаться не в Адене, у англичан, а в Обоке, французском протекторате. Скромной суммы, выплаченной мне Бессом за судно, которое он уступил британскому Адмиралтейству, хватит как раз для того, чтобы заплатить работникам, принимающим участие в осуществлении моего нового проекта.

Что касается материала — досок, шпангоутов, гвоздей, такелажа и т. п., — то ничего этого в настоящий момент нет — все поглощает война.

Первое, что надлежит сделать, — это узнать, можно ли найти в Абиссинии доски для обшивки корпуса. Я рассчитываю, что на лесопильном заводе, принадлежащем мсье Эвалле, расположенном в ста двадцати километрах от АддисАбебы, на склоне горы Джам-Джам, мне удастся приобрести нужные мне восьмиметровые доски.

В путешествие я беру с собой Габре. Этот славный парень на седьмом небе от счастья: скоро он вновь увидит свою родину. Без него мне там не обойтись, ведь придется изъясняться на местных наречиях, а он владеет абиссинским, языками оромо (на нем говорят галла) и гураге.

У перрона на джибутийском вокзале стоит небольшой поезд, окруженный шумной толпой туземцев. Он смахивает на толстую гусеницу, пожираемую муравьями.

Габре, который никогда не путешествовал иначе, как на своих двоих, с тревогой ждет, что будет дальше, и сидит на скамейке в отведенном для туземцев вагоне, застыв в сосредоточенной неподвижности.

Тут и пастухи из племени исса со смазанными салом волосами, не расстающиеся со своими пиками и небольшими кожаными щитами, и сомалийцы в белых одеяниях, и женщины с детьми на спине, держащие на руках козу или большие сосуды, наполненные кислым молоком, которое проливается на соседей.

Наконец поезд трогается с места и ползет среди пустыни, заваленной черными камнями, медленно поднимаясь к абиссинскому плоскогорью.

Унылая страна, где нещадное солнце делает землю бесплодной, с лысыми холмами, состоящими из риолита, окисей металла, окрашенными в странные цвета, красные или желтые, с пятнами зеленой, как бы из окиси меди, почвы.

И эта картина остается неизменной на протяжении трехсот пятнадцати километров.

Спускаются сумерки, воздух становится прохладным. Поезд по-прежнему ползет наверх, ведомый двумя задыхающимися локомотивами, и незадолго до наступления темноты прибывает в Дыре-Дауа. Он вновь отправится в путь только на следующий день.

Я ужинаю в отеле «Бодолакос», когда появляется Габре вместе с Маконеном, которого он встретил здесь в деревне. Они познакомились в Дубабе, в ту пору, когда Маконен ждал там моего приезда у шейха Иссы[65].

Я выхожу на террасу, так как Маконен не осмеливается войти в этот зал, где сидят одни «каваджи». Он осыпает поцелуями мои руки, и его лицо светится радостью.

Он хочет ехать со мной, и у меня не хватает духа сказать ему «нет». В самом деле, я сохранил искреннюю симпатию к этому человеку с глазами дикаря, и с удовольствием беру его с собой.

* * *

Еще два дня езды в этом плетущемся черепашьим шагом поезде, и мы высаживаемся в Аддисе.

В городе еще ощущается то беспокойство, которое оставляет после себя гражданская война. Революция, опрокинувшая Лиджа Яссу и поставившая на трон Таффари, окончилась совсем недавно. На большом фикусе, растущем на площади Св. Георгия, болтаются повешенные. Казнь состоялась два дня назад. Согласно закону, они должны провисеть еще один день. Народ должен увидеть плоды совершившегося правосудия, надо, чтобы осужденные максимально послужили в назидание другим.

Впрочем, эти мученики, чьи тела вращаются на ветру, мало кого беспокоят, и кишащий людьми субботний базар ничуть не омрачен данным обстоятельством.

Сам того не желая, на следующий день после моего приезда, а точнее в субботу, я стал очевидцем наказания вора, которому отрубили руку. Эта процедура совершается на площади и изумляет своей простотой. Воины, приведшие осужденного, подают знак, и мясник на минуту покидает свой прилавок. Покупатели остаются ждать его возвращения.

Он точит свой нож на камне профессиональными автоматическими движениями. Затем, словно перед ним баранья туша, мясник отсекает человеку запястье, деловито отделяя связки, не торопясь и не обращая внимания на брызгающую и льющуюся потоком кровь.

Если у несчастного есть родственники, то они приносят блюдо с горячим маслом, куда погружают кровоточащую культю. Подвергшийся наказанию человек подбирает свою кисть, которая после его смерти должна быть погребена вместе с ним. Он может уходить, он свободен, правосудие свершилось…

Если же родных у него нет, то он умирает здесь же от кровотечения, и это никого не волнует. Когда труп начинает смердеть, группа заключенных тащит его на веревке через весь город, чтобы похоронить в полях.

Это возмущает чувства европейцев, но жителям этой страны наше правосудие, как мы его понимаем, показалось бы неэффективным и абсурдным[66].

* * *

Обедая у Эвалле, я выслушиваю рассказ о бандах разбойников, разоряющих страну.

Это арестанты, которые бежали из тюрем, воспользовавшись революцией. Мне советуют не ездить в Джам-Джам. Но я всегда слабо верил в истории о разбойниках и, несмотря на ужас, охвативший мсье Эвалле, мирного женевца, я решаю тронуться в путь на следующий день утром.

Плохой мул, старое ружье системы грае и браунинг — вот и все мое снаряжение. Габре и Маконен составляют мой эскорт.

Я не беру с собой палатку, рассчитывая пройти этап и заночевать на полпути на мельнице Водетто, в Аддис-Салеме.

Вечером, ложась спать, я чувствую жар. После озноба обнаруживается жестокая лихорадка, с головной болью и ломотой. Это, без сомнения, приступ малярии или грипп.

Я принимаю порцию хинина и в четыре часа утра собираюсь с силами, чтобы двинуться в путь. Габре спит снаружи, перегородив собой порог, несмотря на прохладу. В уснувшей гостинице ему удается каким-то чудом раздобыть кофе, который он подогревает на костре ночного сторожа. Горячий напиток немного взбадривает меня, и мы уходим по каменистым дорогам, какими были в то время улицы этого города, а точнее, огромного эвкалиптового леса, в чаще которого прячется город.

Я не хочу описывать мучения дневной езды на плохом муле, предоставленном мне Эвалле. Меня по-прежнему донимает лихорадка, а голова раскалывается от боли. Грудь сдавлена, и сухой кашель разрывает бронхи.

Наконец показывается мельница Водетто, расположенная в глубине ущелья. Ее хозяин отсутствует.

Мы находим главного мельника. Он озадачен моим видом: я похож на умирающего. Я едва выдавливаю из себя несколько слов, прося уложить меня в постель. Походную кровать быстро раскладывают во влажном зале, где пахнет крысами и тараканами. Но я, не обращая внимания на это, распластываюсь на узком ложе, чтобы дать покой своей уставшей пояснице. Мне кажется, что я лег бы даже на навозную кучу. Мои люди обеспокоены. Габре садится на пол возле меня и без конца трогает рукой мой лоб. Его рука кажется мне холодной, и прикосновения Габре доставляют мне удовольствие.

Появляется Маконен с главным мельником. Этому славному человеку удалось открыть шкаф своего патрона, и он принес все обнаруженные им снадобья. Бальзам для лечения ран у лошадей, какие-то прогорклые мази, средство от гонореи, флаконы без этикеток и т. п. Я уже готов вышвырнуть все это к чертовой матери, желая только одного — покоя, когда, открыв последнюю коробку, обнаруживаю пробирку с несколькими таблетками аспирина. Их послало мне Провидение.

Благодаря этим таблеткам можно немного отдохнуть. Сквозь дрему я вижу Габре, который в тусклом свете опущенной лампы борется с нашествием толстых черных муравьев. Проявляя редкое упорство, он не дает им вскарабкаться по ножкам моей кровати, одновременно защищая и самого себя от этих ужасных тварей. Схватка длится до рассвета.

Мельник приходит посмотреть, жив ли я еще, и приносит кофе.

Надо отправляться в дорогу. Маконен думает, что я это говорю в состоянии бреда. Я сержусь на него. Мельник молчит, он предпочел бы, чтобы я отдал концы где-нибудь в другом месте…

И начинается второй день нашего путешествия. До одиннадцати часов утра я креплюсь. Мы преодолели около тридцати километров, но меня уже покидают силы. Тошнит, голова кружится, и некоторое время Габре бежит рядом с моим мулом, держа руку позади моего седла, чтобы я не свалился.

Мы вошли в долину, поросшую мимозами и рощицами кактусов. Полуденное солнце накаляет землю, от нее исходит такой жар, как от пода печи.

Я хочу растянуться где-нибудь на земле, хотя бы там, на солнце, среди камней, мне все равно…

Маконен и Габре, соединив свои руки наподобие сиденья, несут меня. Куда? Я не знаю. Я полагаюсь на них. Они свернули с дороги и спустя некоторое время — как долго это продолжалось, мне сказать трудно, — кладут меня на землю в тени зизифуса, на ветвях которого свито множество гнезд. Почему-то я обращаю внимание на эту подробность.

Из листьев и травы они делают мне ложе, растягивают надо мной хаму, устроив что-то вроде тента.

Маконен подтаскивает к моему изножью большой ствол упавшего дерева и разжигает на ночь костер.

Солнце скрылось. Мне становится чуть легче. Может быть, я поправлюсь?

Габре не отходит от меня и терпеливо отгоняет мух, становящихся особенно назойливыми перед наступлением темноты.

— Мы принесли тебя сюда, потому что поблизости тут есть вода. Я видел следы животных в русле реки, — говорит он.

Ночь проходит быстро.

Громкие крики птиц возвещают о приходе нового дня. Я выспался, и мне стало лучше. Маконен сменил своего товарища и теперь уже не смыкает глаз он.

Я пытаюсь подняться, но я настолько ослаб, что не могу удержаться на ногах. Что поделать, и этот день придется провести здесь. Завтра сил у меня прибавится, и можно будет преодолеть сорок километров, отделяющих нас от Джам-Джама.

Маконен ушел за водой. Через час он возвращается назад. По его словам, родник находится в песчаном русле реки совсем рядом, то есть километрах в трех отсюда.

Я не понимаю, почему я так ослаб и до такой степени утратил способность к движениям всего лишь после двух дней жара. Я пытаюсь поесть, поддавшись на уговоры Габре, которому хотелось бы накормить меня досыта, но уже на втором куске к горлу подступает тошнота. К полудню возобновляется жар. Я остаюсь лежать с закрытыми глазами в полном изнеможении.

Я слышу, как Маконен спрашивает у Габре:

— Где мул?

— Наверное, он отошел в сторону. Я видел его примерно час назад. Он ищет траву, но вряд ли ушел далеко, так как животное спутано.

Маконен уходит в указанном направлении. Через полчаса я слышу хруст веток, и из чащи выбегает Маконен.

— Мула похитили! — восклицает он. — Он брел вдоль реки. Я пошел по его следам и добрался до холма, расположенного в ее излучине. Там, метрах в двухстах, я увидел четырех людей с ружьями, двое из них были на лошадях. Перерезав у мула путы, они увели его с собой. Это точно разбойники. Двое были одеты в синие хамы, наподобие тех, что носили некоторые воины Лиджи Яссу, двое других, наверное, беглые рабы. Я спрятался, так как по глупости не прихватил оружия, и увидел, в каком направлении они ушли. Вероятно, разбойники совершили набег на деревню галла. Сейчас они спускаются к долине реки Аваш.

Габре встает и, взяв ружье, собирается пуститься за ними в погоню.

— Нет, — говорит ему Маконен, — это было бы безумием, ведь их четверо. Останься с Абд-эль-Хаи. Сторожи его. Остальное мое дело. Я вернусь до следующего солнца.

Он берет поводок мула, лежащий на земле у дерева, и прицепляет к своему поясу джамбию Габре. Затем он выпивает остаток воды из бурдюка.

Я протягиваю ему свой револьвер, он колеблется.

— Нет, оставь его, он может тебе понадобиться. Я не люблю, когда слишком много шума.

В два счета он исчезает в зарослях кактусов.

Что Маконен думает предпринять? Не знаю. Здесь, в джунглях, он в родной стихии; так же хорошо мне бывает только в море; у него инстинкты и хитрость дикого зверя, непостижимые для меня, но понятные Габре.

— Он будет идти за ними и ночью найдет способ вернуть мула, будь спокоен, — говорит Габре.

Хотелось бы в это верить, так как без вьючного животного я не могу передвигаться, а у нас подходят к концу запасы продовольствия.

Меня мучает жажда, но за всеми этими событиями мы забыли набрать воды. Габре берет пустой бурдюк и уходит к роднику.

Вдруг, оказавшись в одиночестве, я чувствую тревогу, меня страшит сознание того, что я так слаб и беззащитен в этих таинственных зарослях. Не надо было позволять Габре уходить, теперь я понимаю, насколько его присутствие меня успокаивало. В море я точно у себя дома, здесь же я чужой.

Вдруг до меня доносятся сигналы сбора, напоминающие те, что издают бедуины, заметив опасность, что-то вроде протяжного «у-у-у!».

Мне сразу приходит в голову мысль, что на Габре напали. Он ушел без оружия, даже без своей неразлучной джамбии, которую одолжил Маконену.

Опасность придает мне сил, я хватаю ружье и бегу, в направлении криков, но Габре унес с собой пояс с патронами. К счастью, у меня остался еще револьвер.

Пошатываясь, я с трудом бреду между группами кактусов, так как прилив сил, вызванный волнением, быстро проходит. Крики раздаются совсем рядом, но увидеть что-либо мешают кусты.

Вдруг появляется Габре, его преследуют три воина из племени галла, вооруженные пиками и луком. Мое появление их останавливает. Недолго думая, я разряжаю всю обойму, стреляя из браунинга в их сторону. Габре хватает ружье. Воины спасаются бегством.

Тут Габре падает на землю. Его абиссинские штаны взмокли от крови, и я вижу торчащую из его бедра стрелу.

— Разрежь поскорее ткань, — говорит он.

Первое мое желание — вырвать из его тела эту тонкую палочку с оперением, но он вскрикивает:

— Не вздумай ее трогать!..

И, стиснув зубы, он проталкивает стрелу глубже, пронзая насквозь все мышцы бедра. Он делает это с осторожностью, чтобы не сломать деревяшку.

Когда с противоположной стороны показывается зубчатый наконечник, он вытягивает его и вслед за ним извлекает стержень стрелы, оперение которой проходит через рану.

Теперь я все понимаю: стрелы снабжены наконечником, неплотно насаженным на деревянную палку. Он смазан ядом, приготовляемым из сока уабайо, который представляет собой своего рода черное тесто, затвердевающее по мере высыхания.

Стоит железному наконечнику вонзиться в плоть, как его уже нельзя вытащить оттуда, это не позволяет сделать его форма. Если человек инстинктивным движением вырывает стрелу из раны, то у него в руках оказывается лишь стержень, а наконечник остается внутри; и яд, которым он смазан, медленно всасывается в кровь. Надо обладать большой смелостью, чтобы поступить так, как поступил Габре, при условии, конечно, что расположение раны это позволяет.

Весь перепачканный кровью, Габре встает на ноги и говорит:

— Идем быстрее в лагерь.

Наша стоянка расположена в двухстах метрах. Когда мы приходим туда, он берет пустую консервную банку, обычно заменяющую ему чашку, и, отвернувшись, мочится в нее. Затем он набирает полный рот этой жидкости, чтобы побрызгать ею на рану, как из резиновой груши.

Но сделать это ему не удается, так как он не может дотянуться до раны ртом.

— Это единственное лекарство, — говорит он мне. — Моча убивает уабайо, если его осталось в человеке немного.

Не раздумывая, поскольку жизнь несчастного Габре в опасности, я собираюсь схватить еще наполовину заполненную банку, чтобы попытаться его спасти, но он опрокидывает ее тыльной частью руки.

— Нет, я этого не стою, оставь… Да свершится воля Аллаха!

Тогда я все делаю сам и, не испытывая ни малейшего отвращения, приступаю к этой необычной процедуре обмывания раны…

Бедняга не мешает мне.

Затем он берет мою руку в свою ладонь, прикладывает ее к своей груди и склоняет голову. Я чувствую, как дрожат его губы, которые не знают поцелуев, и сквозь мои пальцы стекают теплые слезы…

— Ну-ну, Габре, успокойся, все это пустяки, я сделал для тебя то, что ты сделал бы для меня. Лучше расскажи, что произошло.

И он объясняет мне, что бедуины, сбитые с толку его абиссинским нарядом, приняли его за одного из разбойников, которые, несомненно, разграбили их деревню. В Габре пустили стрелу и прикончили бы его пиками, если бы не я. Вряд ли стоит опасаться возвращения галла, ведь они хотели отомстить обидчикам, но теперь поняли, что допустили ошибку.

Пока он говорит, я вижу, как раздувается его нога.

— Тебе больно?

Нет, но, похоже, в ране осталось немного яда. Моя нога будто мертвая…

Я с ужасом замечаю, что и другая его нога тоже распухает, а пульс Габре учащается.

— Я задыхаюсь, Абд-эль-Хаи! Не покидай меня!..

Дыхание у него прерывистое, и тело покрывается обильным потом. Теперь отравление организма прогрессирует с молниеносной скоростью.

Габре открывает свои добрые глаза, которые, кажется, ищут жизнь в моем взгляде. Можно подумать, что душа этого человека сосредоточилась лишь во взгляде, словно ему хочется, чтобы его последняя мысль проникла в меня и осталась там навсегда.

Меня душат рыдания, и я целую уже холодеющий лоб послушного и верного друга. Наверное, он ощущает эту последнюю дружескую ласку, и вместе с последним вздохом с его губ срывается шепотом сказанное слово, первое, которое произносят все дети: «Айо! Айо!» (Мама! Мама!)

Сердце Габре остановилось, парализованное ядом…

Я закрываю его большие печальные глаза и накидываю на его тело окровавленную хаму.

Я не могу поверить в эту стремительно наступившую смерть. Мне кажется, что Габре вот-вот встанет на ноги, положит ладонь на мой лоб, но нет… этого не будет никогда. Я чувствую себя ужасно одиноким.

Я не замечаю, как приходит ночь. Надо подумать о костре, необходимом для того, чтобы Маконен сумел разыскать стоянку, но в то же время я опасаюсь нападения галла, потому что я мог задеть одного из них, стреляя наугад.

Подбросив в очаг несколько толстых веток, чтобы он горел всю ночь, я отхожу в сторону: там я буду в безопасности, если на меня нападут.

Но нельзя оставлять труп из-за гиен. Я с трудом оттаскиваю его в темноту; мы проведем эту ночь бок о бок, друг с другом…

Изнемогая от усталости, я проваливаюсь в сон.

* * *

Меня будят крики, и я вижу силуэт Маконена, который мечется в свете костра. Рядом с ним две лошади.

Увидев труп своего товарища, он не обнаруживает никаких переживаний. Это печально, мучительно, но это в порядке вещей. Смерть — штука столь же естественная, сколь и необходимая, нам всем суждено встретиться с ней, ибо мы живем только для того, чтобы осуществился этот конец…

Надо выкопать могилу, чтобы уберечь тело от хищных животных и воздать должное этой бренной оболочке, еще вчера заключавшей внутри себя мыслящее существо, каковыми мы пока являемся все. Используя деревянный кол да еще собственные руки, мы вырываем в песчаной почве яму.

Мы забрасываем тело ветками и травой и засыпаем могилу. Среди кактусов образовался небольшой бугорок, прикрытый охапкой терновника. Над ним сияет ослепительное солнце, его овевает ветер, напоенный терпкими запахами, и скоро этот уголок родной земли, куда из далеких краев пришел умереть Габре, навсегда исчезнет в зарослях дурмана с белыми цветами…

Несмотря на свое весьма жалкое состояние, мне хочется поскорее покинуть это зловещее место, где все напоминает об умершем.

Маконен в двух словах рассказывает, что сумел украсть двух лошадей в тот момент, когда люди, ни о чем не подозревая, оставили их пастись, а сами отправились за продуктами в деревню. Что касается мула, то Маконен просто перерезал его путы. Он взял лошадей, чтобы оторваться от погони.

У этих животных хороший шаг, а это особенно ценно, поскольку у меня слишком сильная головная боль, чтобы пустить лошадь рысью.

Поросшие лесом горы Джам-Джама приближаются. Мы едем теперь по густому лесу, куда не проникают солнечные лучи, а следы, оставленные колесами повозок, указывают на то, что лесопильный завод находится уже поблизости.

Неожиданно мы подъезжаем к нему. Завод расположен в глубине воронки, образованной холмами, поросшими великолепным лесом. Я слышу свист ленточной пилы, и этот звук воскрешает в памяти далекую Францию.

XXVI

Гверцы

Директор Фаллер, компаньон Эвалле, обитает в большом абиссинском доме на вершине холма. Его жилище окружено частоколом, точно крепость Меровингов.

Фаллер — швейцарский немец, рыжий, толстый, маленький и бородатый. Он говорит по-французски с чудовищным акцентом. Живет, как туземец, с женой абиссинкой, в окружении многочисленных рабов.

Фаллер здесь уже двадцать лет, и у него никогда не возникало желания вернуться в Европу. Его интеллектуальная жизнь проявляется лишь в страсти к бильярду. Он проделал такой фокус — в это орлиное гнездо сумел доставить настоящий бильярдный стол.

Он обучил игре туземцев, но чаще всего играет по ночам один, опорожняя одну за другой бутылки греческого коньяка. Это и есть то, что, по-моему, называется «faire suisse»[67]!

Как это бывает с людьми, ведущими уединенный образ жизни, с появлением гостя он преображается. Этот обычно такой молчаливый и сдержанный человек теперь обрушивает на меня поток слов, не давая мне ни минуты покоя. Я говорю ему, что еще очень скверно себя чувствую, в надежде избежать обязательного в таких случаях обхода владений. Тогда чуть ли не силой он заставляет меня выпить грога, приготовленного по его рецепту: подслащенный коньяк, поджигаемый с помощью раскаленного клинка. Его надо пить сразу, едва потухнет пламя. Напиток, достойный луженой глотки казака. Интересно, что стало бы со мной, если бы я действительно осушил содержимое поданной мне пол-литровой чаши. Фаллер следил за мной, точно строгий санитар, которого так просто не проведешь.

— В самом деле, великолепная штука, — говорю я, чуть пригубив напиток, чтобы выиграть время, — однако сперва надо принять хинин. Есть ли он у вас?

— Хинин?! Эта выдумка врачей! Впрочем, если вы настаиваете, у меня, вероятно, найдется немного хинина, его мне оставил протестантский пастор.

Пока Фаллер идет в соседнюю комнату и чертыхается там, пытаясь открыть неподдающийся буфетный ящик, я протягиваю чашу Маконену, который, не моргнув глазом, выпивает ее залпом.

Ящик все еще никак не хочет выдвигаться, я слышу немецкие ругательства, затем раздается ужасный грохот опрокинутого буфета и звон бьющейся посуды.

— Не ищите больше, прошу вас! — кричу я. — Думаю, мне хватит вашего грога.

Фаллер громко хохочет, стоя перед опрокинутой мебелью. Он не очень огорчен, потому что винные запасы находятся в другом шкафу.

Среди осколков он подобрал несколько таблеток пресловутого хинина и подает их мне, в то время как женщины в ужасе взирают на учиненный им разгром.

Затем я должен пройти с ним в сад, на лесопильный завод, осмотреть канал, по которому поступает питьевая вода, скотный двор… Я валюсь с ног от усталости. К счастью, быстро темнеет, и мы возвращаемся назад.

Ужин на абиссинский лад: уот[68], инджира, теч[69].

Наконец я ложусь в постель и гашу восковую свечу. Мне хочется лишь одного — покоя. Но тут дверь распахивается, и в комнату входит Фаллер в сопровождении раба с суповой миской…

— Последняя порция грога на сон грядущий, и завтра вы будете как огурчик!..

Это теплый мед, разумеется, сдобренный коньяком и приправленный корицей и гвоздикой.

Ладно, будь что будет!

Голова кружится, я совсем опьянел. Я чувствую, как меня накрывают кучей одеял, и кровать уносит меня куда-то, словно я раскачиваюсь на качелях, а весь дом ходит ходуном…

* * *

Просыпаюсь я поздно, с ощущением тошноты, но грудь очистилась, жар спал. Я и в самом деле выздоровел.

Мы идем в лес, чтобы выбрать древесину. В крупных деревьях недостатка нет, и в тот же вечер великолепный кедровый ствол разрезается на доски.

За четыре дня я успеваю получить все, что мне требуется, но надо еще каким-то образом перевезти этот громоздкий груз в Аддис-Абебу. Фаллер успокаивает меня: это сущие пустяки. Доставил же он сюда бильярд…

Доски грузят на ослов. Эти чудесные животные могут справиться с чем угодно. Представьте себе большие, длиной восемь метров, доски, связанные между собой и взваленные на спину этого маленького четвероногого; над огромной поклажей торчат одни лишь ослиные уши. Весь караван, если доглядеть на него издали, напоминает вереницу муравьев, которые тащат на себе длинные соломинки.

Я могу провести здесь еще пару дней, так как ослы передвигаются медленно и прибудут в Аддис-Абебу не раньше чем через пять-шесть дней. Я предпочитаю побыть в лесу, чем дожидаться груза в этом нескладном городе.

Здешние места великолепны, но меня не покидает горькое чувство, омрачающее все на свете. Взгляд умирающего Габре постоянно стоит перед моими глазами, как если бы этот простой человек и впрямь заронил в мою душу свою последнюю мысль… И в памяти возникает низенький курган, который мы оставили на знойной равнине, — такой, каким я увидел его в последний раз, оглянувшись на повороте.

Чтобы развеять эти печальные мысли, я отправляюсь на экскурсию в обширные, более древние, чем сами люди, леса, где застоялся густой полумрак, напоминающий о церковных нефах.

Когда ступаешь по ковру из мхов и голубых лишайников, приглушающему звуки, поневоле испытываешь нечто вроде уважения к этим тысячелетним колоссам, огромные стволы которых устремлены вверх, подобно колоннам храма, и одновременно ощущаешь страх перед ними.

Вдруг где-то высоко раздаются хриплые крики, и я вижу перепрыгивающую с дерева на дерево стайку гверецев, маленьких белых и черных мартышек с длинным шелковистым мехом.

Эти чудесные зверьки живут на вершинах самых высоких деревьев и никогда не спускаются на землю.

Мой выстрел разрушает все очарование природы и возвращает меня к состоянию дикого зверя. Я убиваю подряд пять гверецев, в том числе самку, кормившую детеныша. Он свернулся клубком на груди убитой матери, которая упала более чем с двадцатиметровой высоты. Передо мной куколка из белого и черного шелка с человеческими движениями. Когда я беру ее, она закрывает лицо своими маленькими руками с хрупкими пальчиками. Я кладу детеныша к себе за пазуху под рубашку, он прижимается к моей груди, и мало-помалу его жалобные стоны стихают.

Я очень горжусь своим подвигом. Может быть, я сумею выдрессировать обезьянку, хотя говорят, что это необычайно сложно.

Убитых мной гверецев тут же разделывают, я хочу взять с собой их великолепные шкуры. Их туши лежат на земле, точно тела мертвых детей!..

Туземцы никогда не убивают этих обезьян, это связано с их верой в перевоплощение: например, считается, что люди, которые портили священные деревья, искупают это святотатство, приняв после своей смерти обличье этих животных.

Бойня, которую я учинил, поддавшись охотничьему инстинкту, оставила в душе чувство досады. Возвращаясь обратно через этот величественный лес, я смотрю на него совсем иными глазами: мои выстрелы вспугнули прекрасных лесных духов и нимф.

Я подхожу к лесопильному заводу уже ночью, держа на руках свою приемную обезьянку, притихшую и, как мне кажется, довольную ласками, которые я ей расточаю. Человек очень быстро подыскивает объяснение, способное успокоить его совесть…

Шкурки развешивают у меня в хижине, чтобы их просушить. Я пристраиваю маленького гвереца в углу, накрыв его своим одеялом.

Каким счастливым он, наверное, себя чувствует! И я засыпаю сном праведника…

Ночью меня будит слабый жалобный стон, повторяющийся через равные промежутки времени. Малыш, наверное, зовет свою мать, чтобы пососать молоко, а может быть, ему стало холодно. Я зажигаю свечку. Вскоре крики прекращаются. Я тщетно ищу обезьянку. Ее нигде нет.

Проходя мимо сложенных в кучу шкур, я слышу едва уловимый стон, он заставляет меня посмотреть в ту сторону, и я вижу, что детеныш прижался к одной из них. Это шкура его матери, которую он признал среди других. Я хочу взять обезьянку на руки, но ее пальцы отчаянно цепляются за длинную материнскую шерсть, и малыш издает душераздирающие вопли. Он глядит на меня своими круглыми, цвета лесного ореха, глазами, в них страх и мольба. Я до глубины души потрясен отчаянием маленького существа, которое тщетно ищет спасения в этой окровавленной и неподвижной гриве, которая еще вчера уносила его в головокружительных перелетах к вершинам громадных деревьев, а ночью согревала своим теплом и ласкала… Я чувствую себя преступником и искренне раскаиваюсь в том, что принес эту напрасную жертву…

На другой день детеныш умер от голода или… тоски, и его крохотный труп навсегда отбил у меня вкус к охоте.

* * *

Я оставляю двух лошадей Фаллеру в обмен на мула, полученного мной от Эвалле, прежде всего из предосторожности, дабы избежать еще одной истории с галла, у которых оба животных, должно быть, были похищены абиссинскими разбойниками. Если лошадей кто-то узнает, их владелец будет извещен об этом через несколько часов благодаря тому загадочному телеграфу, который с поразительной быстротой распространяет новости по всем джунглям. У меня нет ни малейшего желания познакомиться поближе с отравленными стрелами, вылетающими бесшумно и незаметно из зарослей кактусов.

Я беру старого мула, забывшего о своем возрасте, но сохранившего тайну той невероятной скачкообразной рыси, которая вытанцовывается на месте и заставляет даже самого закаленного всадника идти пешком. Такова особенность мулов, сдаваемых напрокат.

Мы движемся ночью, дабы избавить себя от неприятных встреч.

В Аддис-Абебе я узнаю, что город поразила эпидемия испанского гриппа. Она вспыхнула в день моего прибытия, и уже более двадцати европейцев скончались с момента моего отъезда в джунгли.

Возможно, благодаря солнцу, свежему воздуху и тяготам, на которые я обрек свой организм, вознамерившись пройти путь до самого конца, мне удалось избежать нелепой смерти в постели.

В доме Эвалле совершают окуривания эвкалиптом и никого не принимают.

XXVII

Из Аддис-Абебы в Джибути

Я покинул Аддис-Абебу утром, в дождливую погоду, из-за которой плато Шоа покрываются черной грязью в летнее время.

Подходы к вокзалу превратились в настоящее болото.

Перрон, как обычно, запружен огромной толпой людей, которые садятся в не очень длинный состав: каждые две недели отсюда отходит поезд к джибутийской пустыне. Путешествие длится три дня.

Сегодня народу особенно много, так как итальянский посол отбывает в Рим, консул Франции едет на охоту в Афден, а губернатор Аддис-Абебы намерен попариться в источниках Уаленкити.

Маркиз де Се де Монбельяр де Брэн, консул Франции, совсем не похож на дипломата; уже давно, проявляя мудрость, он и не пытается выглядеть таковым; консул напоминает сельского дворянина, который едет поохотиться в своих угодьях, или фермера, собирающегося осмотреть свои плантации, а скорее всего, того и другого одновременно.

Рослый, массивный, с ярким цветом лица, он медлителен и несколько неуклюж, что придает особую значительность любым его жестам, и кажется, что он того и гляди наступит вам на ноги или опрокинет мебель.

Беседуя с маркизом, поражаешься его образованности, тонкости ума, вкусу. Но сам он эти редкие качества не ставит ни в грош в сравнении со своим даром искателя подземных родников.

Его служебные часы проходят в экспериментах: разложив на столе планы земельного кадастра и вооружившись часами, прикрепленными к цепочке, маркиз определяет месторасположение водоносных районов. В остальном же это милейший человек на свете, но лучше не говорить с ним о дипломатии: в Эфиопию он приехал, чтобы заняться охотой, о чем недвусмысленно заявил в министерстве перед своим отъездом, поэтому оставьте его в покое!

Посол Италии Кора — худой, элегантный флорентиец, одетый в легкие изысканные одежды с безупречными, подобными нервюрам, складками, создающими определенный стиль.

И консул, и посол находятся на платформе вагона-салона и каждый по-своему господствует над толпой.

Дамы обожают красивого Кору, и если бы поезд уезжал на рассвете, они все пришли бы в назначенный час.

Что касается мсье Труйе — так зовут старейшину французского дипломатического корпуса в Аддис-Абебе, в течение сорока лет занимающегося изготовлением мыла из животного сала, получаемого на бойнях, — то он просто не мог не присутствовать при отбытии господина маркиза на охоту.

Свита губернатора заполонила весь перрон. Это абиссинец с величественной осанкой и профилем, напоминающим ассирийский барельеф; губернатор воскрешает в памяти витражи с изображением волхвов. Он окружен толпой сопровождающих его лиц и друзей, которые обнимают друг друга и отвешивают глубокие поклоны, лбом касаясь земли, тогда как огромные изогнутые сабли задираются к небу.

Три больших вагона третьего класса набиты солдатами, слугами и рабами. Два белых вагона первого и второго классов, обычно предназначаемые для европейцев, заполнены, также до отказа, знатными абиссинцами, родственниками или друзьями правителя.

Контролер, марселец, клокочет гневом, выполняя столь неблагодарную задачу взимания денег за билеты у всей этой черни, взявшей поезд приступом.

В представлении этих людей, того, что они являются слугами правителя, который отбрасывает на них свет своего авторитета, вполне достаточно для удовлетворения требований невзрачного человечка, пышущего злобой.

Незадачливый контролер призывает в свидетели своего благородного консула, указывая на недостаток почтения к престижу Франции, и маркиз, вооружившись моноклем, обводит лукавым взглядом эту сцену, всем своим видом показывая, что она не имеет к нему никакого отношения.

Правитель, приосанившийся под своим широкополым плащом, совершенно безразличен к суматохе и, кажется, даже считает ее довольно забавной.

Дело доходит до того, что паровоз уже собираются отцепить от переполненных вагонов и пустить на маршрут без состава. Но в итоге все каким-то образом улаживается, и поезд трогается с получасовым опозданием.

Я пристраиваюсь в углу купе первого класса, где помимо меня сидят два прилично одетых на европейский манер абиссинца, обутые в элегантные туфли аргентинских танцоров.

С ними едет очень молодая женщина в платье из яркого шелка, с европейской прической. У нее светлая кожа, изумительные глаза, прозрачные и глубокие, как у антилопы. Она типичная женщина страны Шоа и была бы поистине прекрасной, если бы заплетала волосы в косички, как это принято на ее родине.

Через несколько часов мои спутники понемногу возвращаются к своему обычному состоянию, ибо вокзальные контролеры и «ато»[70] в жакетах остались далеко позади. Вокруг, насколько хватает взгляда, простираются дикие и безлюдные просторы степей, покрывающих горные плато, по которым проносятся стаи газелей.

Европейские атрибуты моих спутников самым естественным образом утрачивают ореол престижности: туфли кое-как отбрасываются под скамейки, пальто английского покроя используются вместо подушек и ковриков.

Рабы, пришедшие из вагонов третьего класса, приносят бычий рог, наполненный талла, и вместительную круглую корзинку, где лежат инджира.

Один из абиссинцев изъясняется по-арабски. Я называю свое имя, и лица окружающих меня людей озаряют улыбки. Мы становимся совсем друзьями, когда я соглашаюсь разделить с ними трапезу.

Поезд спустился со склонов обширного плато, расположенного на высоте две тысячи метров, по которому мы ехали, покинув Аддис-Абебу, и теперь оказался на бескрайних равнинах Аваша, возвышающихся всего в восьмистах метрах над уровнем моря. Заваленные шлаком поля спускаются вниз и тянутся вплоть до соленого озера, где дремлют крокодилы.

Я вижу, как проносятся мимо, почти вплотную к дороге, глубокие и черные, как колодцы, ямы, в глубине которых то и дело проблескивает небо. Они заполнены водой, находящейся на уровне озера.

Мы подъезжаем к станции Метахара, лачуге, затерявшейся среди поросшей травой равнины, бескрайней, как море, с островками черной вулканической лавы. Это данакильская равнина, которая простирается до самых загадочных краев, и там, вдали, на северо-востоке, более чем в тысяче километров отсюда, исчезает в песках большая река Аваш.

По линии железной дороги проходит граница между владениями племени данакиль и племени галла, обширными территориями на юге и западе, включающими в себя высокие горы Арси, Чершера и плато Харэра, где произрастает кофе. Мы в гостях у карайу, ведущих кочевой образ жизни, очень воинственного племени, как и данакильцы, их соседи и извечные враги.

Как только поезд делает остановку, его обступают со всех сторон туземцы. Большинство пришли сюда из любопытства — посмотреть вблизи на это железное чудовище. Карайу необычайно красивые люди, их мускулистые и стройные тела едва прикрыты какими-то лохмотьями, пропитанными маслом.

Смазанные салом и подстриженные на уровне ушей волосы напоминают шлемы. Все они вооружены пиками, щитами из гиппопотамовой кожи и джамбией, грозным обоюдоострым ножом, который закреплен на животе.

Мы слишком привыкли к подобной толпе, чтобы она нас удивляла. Однако сегодня среди этих воинственных пастухов царит непривычное оживление.

Я вижу, как правитель, стоя в дверях своего вагона, слушает окруженного лесом пик вождя карайу.

Я узнаю, что накануне состоялось сражение между карайу и данакильцами. Старый, как мир, спор о границах пастбищ, вспыхивающий каждый год, когда появляется молодая трава. На этот раз стычка была ожесточенной: восемьдесят данакильцев полегли на поле брани, а карайу потеряли пять человек убитыми и шестьдесят было ранено. Начальник станции, сомалиец, рассказывает, что в течение нескольких часов слышал перестрелку на юге, возле Аваша. Все джунгли охвачены войной. Стада, женщины и дети бежали в горы…

После долгих объяснений поезд вновь трогается в путь. Говорят, что через несколько километров можно будет увидеть лежащие у дороги трупы. Пассажиры устраиваются кто где может, чтобы не пропустить ни одной детали этого захватывающего зрелища. Ведь это так замечательно — созерцать падаль, в которую мы все однажды превратимся!

Состав едет теперь среди достаточно густой чащи, состоящей из низких и густых зарослей ощетинившихся колючками мимоз, между их непроходимыми рощами остаются лишь очень узкие щели.

Погода пасмурная, временами моросит дождь, от которого в пожелтевшей траве начинают блестеть черные камни.

И тогда эти заросли под низким небом, лишившиеся солнца, охватывает неизбывная печаль.

Высоко в небе кружат вдалеке орлы: все показывают на них руками, так как эти птицы свидетельствуют, что там внизу лежат трупы.

Поезд останавливается. С дюжину солдат из свиты правителя уходят в чащу. В мгновение ока вагоны, в которых едут туземцы, пустеют, и все их пассажиры с ружьями в руках бросаются следом за солдатами.

Я присоединяюсь к ним.

Рослый представитель племени карайу, посаженный на поезд в Метахаре, несомненно, в качестве проводника, бежит впереди всех, за ним гуськом, петляя среди мимоз, движется отряд. Солдаты перепрыгивают через препятствия или проползают ползком под колючими ветками, но по-прежнему не отстают от своего вожака.

В поезде остались лишь женщины, дети и европейцы, они стоят в дверях вагонов, словно зрелище вот-вот развернется перед ними. Паровоз, покинутый своим обслуживающим персоналом, терпеливо и мудро попыхивает дымом.

Через несколько минут мы исчезаем из виду — нас как бы поглотили джунгли. Окружающий людей непроницаемый занавес карликовых мимоз сокращает предел видимости до четырех-пяти метров.

Начинается дождь, но это никого не беспокоит. Я вижу, начальника поезда с кондукторской сумкой через плечо и машиниста в синей рабочей блузе, так и бегущего с грязной тряпкой в руке. Они сомалийцы, для которых рассказы о сражениях и резне важнее всяких служебных предписаний.

Я предвижу, что поле битвы, на котором солдаты правителя должны составить что-то вроде протокола, еще очень далеко, хотя проводник и сказал нам, что до этого места рукой подать. Мне известно, что для туземцев пять или шесть километров — это та дистанция, которую не стоит брать в расчет. Но поскольку я выразил желание пойти с ними, повернуть назад теперь как-то неловко. К тому же мне вряд ли удастся найти обратную дорогу в этих густых зарослях, потому что я лишен основного ориентира — солнца, и вдобавок приближается ночь. Нет, надо пройти этот путь до конца.

Мы бежим уже целый час по высокой траве, поэтому ноги у нас мокрые от ступней до бедер. Никто не произносит ни слова. И даже метров с двадцати услышать, как движутся эти люди, невозможно.

Вдруг перед нами из кустов взлетают тяжелые орлы. Передняя часть колонны замирает на месте, слышно, как щелкают затворы ружей, затем раздаются возгласы.

Обнаружен первый труп. Коричневое тело в блестящих капельках дождя лежит там, наполовину прикрытое колючими ветками карликовой мимозы. Ветки убирают, и мы видим совершенно нагой труп данакильца: от него исходит запах разложения.

У себя под ногами я замечаю какую-то черную и бесформенную штуковину, сплошь покрытую муравьями, кровавый след тянется от нее к зарослям мимозы, где лежит мертвец: это половой член, который враги, согласно обычаю, отрезали У несчастного данакильца, ничуть не заботясь о том, что он был еще жив в ту минуту. Изувеченный человек все же нашел в себе силы подползти под колючие ветки, чтобы укрыться от хищных зверей.

Поодаль лежит еще один убитый воин, целиком засыпанный травами и колючками: его окостеневшая рука все еще сжимает пучок растений, которые он нарвал подле себя: прежде чем умереть, он с их помощью соорудил некое подобие савана, желая уберечься от отвратительных тварей и дать возможность соплеменникам похоронить его бренные останки.

На нескольких трупах я заметил деревянную затычку, вставленную в отверстие усеченной уретры. Мне объясняют, что это первое, что должен предпринять человек, если с ним случится такое несчастье. Цель подобной меры — предотвратить попадание в организм заразы и воспрепятствовать зарастанию канала в процессе заживления раны. Иногда люди, получив такое страшное увечье, тем не менее остаются живы!..

Всякий раз, когда сопровождающие нас солдаты подтверждают наличие увечья, вокруг раздается вполне будничное слово: «Каттао» (Они его отрезали), причем это слово произносится с такой интонацией, словно человек одобряет поступок, настолько законным им кажется этот варварский обычай военного времени.

Наконец мы выходим на то место, которое искали, — поляну, где находился лагерь данакильцев, когда их застали врасплох карайу.

Более пятидесяти скелетов валяются на земле, они уже побелели — так тщательно обглодали кости хищные птицы. Почти все скелеты расчленены: это, конечно, поработали гиены. На черепах еще сохраняются редкие пучки волос, а вокруг плечевых костей блестят медные браслеты.

Все здесь напоминает об ужасных сценах прошлой ночи, когда гиены пожирали еще не остывшие трупы, а также… агонизирующих людей.

Я представляю муки несчастного, которому смерть еще не принесла избавления и который лежит среди трупов своих товарищей, находясь в сознании.

Он видит, как над поляной кружатся орлы, но мертвецы пока слишком свежи для них. Однако птицы постепенно снижаются, описывая спирали, а некоторые из них осмеливаются внезапно камнем упасть к земле и снова взмыть вверх. Перед закатом они наконец садятся в центре поляны. Птицы приближаются неуклюжей походкой, вспрыгивают на трупы и тотчас принимаются выклевывать глаза и губы мертвецов.

Тщетно пытается вспугнуть их раненый данакилец. Он закрывает глаза, чтобы не видеть ужасные оскалы своих собратьев, у которых выклеваны глаза и обнажились челюстные кости… Его ждет та же участь…

Солнце садится за горизонт, сумерки наступают стремительно, все вокруг становится зыбким, и птицы улетают на высокие деревья.

И тогда в тишине, обступившей падаль, когда все, кажется, уснуло, раздается вибрирующий стрекот сверчков.

Вот-вот раненый уснет, чтобы, скорее всего, уже никогда не проснуться. Он погружается в забытье… А вдали начинают перекликаться между собой завывающие звери, подступая все ближе. Из зарослей выходят серые тени, они бегут бесшумно, словно призраки, проносятся мимо и исчезают.

Сверчки умолкли. Слышно прерывистое дыхание принюхивающихся животных, и воздух наполняется зловонным запахом гиены.

Вдруг нечто серое с огромной головой и низкой задней частью тяжело подпрыгивает к одному из трупов и рычит, предвкушая удовольствие. Животное копается в человеческих внутренностях, и слышно, как хрустят кости, перемалываемые челюстями гиены. Возникают другие призраки, они беспорядочно набрасываются на лежащих мертвых людей, которые, кажется, всего лишь уснули.

Гиены дерутся между собой и оттаскивают в зубах оторванные куски, они сожрут добычу там, за кустами.

Агонизирующего человека пока защищают колдовские чары еще теплящейся в нем жизни, они отпугивают ночных животных, но уже чья-то тень бродит вокруг, постепенно приближаясь к нему. Он узнает трусливую и кровожадную гиену. Он кричит, взмахивает руками, пытаясь ее отпугнуть. Может быть, она направится к лежащему поодаль мертвецу? Но нет, ей нужен именно он. Гиена не уходит, она чуть пятится и после некоторых колебаний опять подступает ближе, все более смелея. У человека больше нет сил, его движения становятся совсем вялыми, он уже едва может пошевелиться, голос пропадает…

И тогда гиена, наклонив голову, внезапным и резким прыжком бросается на него. Вонзившись в его плоть зубами, она вспарывает человеку живот и вырывает из него кишки; другие тоже спешат к добыче, отвратительно ухмыляясь, и данакильца разрывают на части.

Мы возвращаемся к поезду уже в полной темноте. Мы нашли его без особых трудностей благодаря свистку, включить который кому-то, слава Богу, пришло в голову.

На меня обрушивается град вопросов, но я посылаю к черту любопытных, вряд ли способных понять величие драмы, свидетелем которой я только что стал и которая является для них не более чем банальным происшествием в африканских джунглях.

Поезд снова трогается в путь, с однообразным стуком колес возобновляя свой бег покорного слепца, и движется к вокзалу Аваша, где нас ждут столики греческого буфета.

XXVIII

Рождение корабля

По возвращении в Обок я первым делом обшариваю дно бывшего рейда, пытаясь обнаружить останки парусного фрегата, затонувшего около 1871 года. От него остался огромный дубовый киль, который едва можно разглядеть — настолько глубоко он погрузился в ил. Глубина в этом месте девять метров, и после того как ныряльщики обследовали илистое дно, вода в течение нескольких часов остается мутной. Впрочем, мне с большим трудом удается убедить чернокожих ныряльщиков нырнуть здесь: их страшит легенда.

Я прыгаю в воду первым, чтобы подать пример.

Рассказывают, что неприкаянная душа капитана фрегата, пропавшего без вести во время кораблекрушения, бродит по ночам над морем. Одни говорят, что слышали, как она жалобно причитала, другие утверждают, что видели в равноденствие, как она всплыла ночью из морской пучины.

Очевидно, распространению этой легенды способствовали скрежет разрушаемого зыбью остова корабля и то, что его носовая часть обнажалась в часы отлива в полнолуние.

Я и сам часто представлял себе этого потустороннего капитана, старого морского волка, который предпочел умереть, но не покинул корабль. Я воображал, как он остался один на палубе погружающегося в пучину фрегата, повернувшись спиной к суше, на которой спаслась вся его команда. Он просунул ступню в швартовый рым, чтобы корабль увлек его за собой, и исчез в мощном водовороте, возникающем на поверхности моря, после того как судно пойдет ко дну…

Через пару недель работы с помощью поплавков нам удается поднять тяжелую дубовую деталь, пролежавшую в иле пятьдесят лет, и доставить ее на пляж, где находится моя верфь. Из сердцевины этого тяжеленного бруса, ставшего твердым, как слоновая кость, я вытачиваю киль для своего будущего корабля.

С других обломков я в избытке снимаю железо.

Наконец, обследуя дно в том месте, где когда-то на суда грузился уголь, я собираю несколько тонн угля. Теперь у меня есть из чего выковать гвозди и железные детали.

Тем временем до меня доходит известие о том, что крупная фелюга, водоизмещением в тысячу тонн, потерпела крушение у мыса Гвардафуй. Я тут же на всех парусах преодолеваю триста миль, отделяющие меня от мыса, и доставляю оттуда, приложив немало усилий, весь рангоут, а также плот из тиковых стволов, который тащу за собой на буксире.

Собрав эти детали, я приступаю к работе. Каждый день бедуины, обитающие в горах Мабла, приносят на спине толстые ветви и изогнутые древесные стволы, выбранные с учетом габаритов различных частей судна.

Через пять месяцев строительный материал для будущего корабля собран: над ним трудятся восемь арабов, и вот уже я любуюсь большим остовом — моя мечта понемногу обретает реальные очертания. Водоизмещение судна составит примерно двести пятьдесят тонн, длина будет равняться тридцати пяти метрам. Здесь на пляже корабль кажется гигантским.

Согласно местным обычаям, строящееся судно лежит параллельно берегу, ибо по окончании работы его не сталкивают в воду, как в Европе, на смазанных салом салазках. Тут принято положить его на бок, килем к морю. Киль покоится на смазанных жиром брусьях, а весь корпус — на ложе из досок. В отлив корабль оттаскивают к тому месту, где его сможет принять вода. Эту операцию осуществляет большое количество людей, которые тянут за канаты в такт песне.

Более двухсот полуголых данакильцев объединяют свои Усилия, одновременно издавая оглушительный и протяжный крик, и огромный корабль приходит в движение, словно их вопли пробуждают колосса к жизни.

Однако силы прилива недостаточно для того, чтобы его приподнять, и в течение трех дней судно остается лежать на песке. Три ночи подряд в открытом море бушует шторм, и на рейде в прилив поднимаются высокие волны. Они ударяются в большой корпус корабля, и в пустоте его трюма эти удары отзываются глухим ворчанием.

Ситуация критическая. Я велю прорыть канал, но прибой засыпает его песком. В следующий отлив я возобновляю работы, пригласив более трехсот бедуинов, которые вынимают песок руками, ибо на всех не хватает лопат. Наконец в полнолуние прилив подхватывает корабль, и он, оказавшись на плаву, слегка покачивается на волнах.

Если бы в этот день судно не покинуло рейд, мы бы простились с ним навсегда, так как море разбило бы его еще до возвращения следующих больших приливов.

Мне требуется еще два месяца, чтобы его оснастить. В моем распоряжении нет специального мачтового крана, поэтому установка мачт в таких условиях становится чрезвычайно опасной операцией. Одному из людей раздробило обе ноги, когда мачта, порвав удерживающие ее штаги, рухнула на палубу в сильную бортовую качку.

Приходится почти все делать самому, руки покрыты ранами и синяками. Но это пустяки! Я намерен достичь своей цели.

Трудно описать охватившую меня радость, когда мы впервые вышли на новом корабле в море. Мои усилия не пропали даром: этот внушительный парусник, каким-то чудом возникший на пустынном берегу Обока, производит сильное впечатление на туземцев, которые во всем видят проявление потусторонних сил. В их представлении тайна капитана-призрака, фрегат которого я растащил по кусочкам, воплотилась в этом корабле, и он кажется им воскресшим из мертвых. Поэтому они дают ему имя «Ибн-эль-Бахр», что означает: сын моря[71].

* * *

Первый наш выход в море придает мне уверенности, и я, осмелев, сразу же совершаю плавание в Массауа. Судно я загружаю большим количеством товаров: восемьсот мешков зерна для правительства Эритреи и шесть тысяч бычьих кож, принадлежащих коммерсанту из Джибути.

Покинув Обок 2 августа, мы оказываемся застигнутыми жестоким северо-западным ветром, и в сильную килевую качку ломается топ фок-мачты. Я возвращаюсь в Обок на сменном парусе, чтобы произвести там починку.

* * *

Наконец поставлена новая мачта, и «Ибн-эль-Бахр» вновь обретает свой прежний силуэт. Наученный горьким опытом, я увеличиваю команду и нанимаю рослого Джобера, атлетически сложенного суданца, который занимается добычей жемчуга на рейде в Обоке. Я без особого труда уговариваю его присоединиться ко мне, так как дела у него идут не очень хорошо: вода взбаламучена западными ветрами, характерными для жаркого времени года.

После того как я договорился с ним об условиях найма, ко мне приходят остальные члены экипажа и заявляют, что если Джобер сядет на судно, то с нами непременно случится беда, ибо он «шабака» (человек, приносящий несчастье). Именно по этой причине Джобер работает в одиночку на своей пироге.

В результате целой цепочки совпадений за этим парнем утвердилась дурная репутация, превратившая его в изгоя. Разумеется, я не склонен придавать значение тому, что мне плетут о нем, я успокаиваю своих матросов, говоря, что мы рассеем эти колдовские чары, прочтя искупительную «Фатиху» на могиле шейха Омара на обокском кладбище и окропив корабль кровью черного козла, мясо которого будет съедено за веселой пирушкой.

Перспектива сей гастрономической церемонии и почтение к могущественному шейху помогают мне сломить остатки сопротивления. Отправление назначено на утро следующего дня.

Всю вторую половину дня полуголые данакильские женщины, груди которых сдавлены лямками наполненных водой бурдюков, ходят туда и сюда от родника к пальмовой роще на пляже, где команда заполняет бочонки. Я вижу, как они идут гуськом, сгибаясь под тяжестью ноши, словно черные муравьи.

Когда наступает ночь, вся команда отправляется на мусульманское кладбище, где места захоронений помечены определенным образом уложенными камнями: там, под теплым песком, лежат мертвецы, обратя головы к далекой могиле своего пророка.

Высокие колючки мимоз простирают свои зонтики над этими безымянными камнями, и теплый ветер, дующий из джунглей, проносится по ним успокоительной лаской. Он устремляется к морю, весь напоенный терпкими запахами суши, и мощный муссон принимает его вдали, увлекая в свое одинокое странствие. В просветах между низкими ветками поблескивает море, освещаемое рыжей планетой, поднимающейся в небо. Пронзительный стрекот невидимых сверчков исходит от всей земли и наполняет пространство безмерным гулом.

Могила шейха отмечена красной тряпкой, постоянно трепещущей, словно живое существо. В центре стоит глиняная курильница. В ней правоверные сжигают в качестве подношения пахучие смолы и ценные породы древесины. В то время как запах фимиама уносится вдаль, подхваченный ветром, матрос скандирует примитивную песню, воздающую хвалы Пророку и шейху, в такт тамбурину.

Стрекотанье сверчков теперь прекратилось, и в этом звуковом трепете, как бы соединяющем звезды с землей, образовалась некая полость безмолвия.

Наш небольшой кортеж снова трогается в путь и медленно идет сквозь кусты к деревне, вытянувшись цепочкой и распевая строфы из Корана, сопровождаемые хлопками в ладони.

На другой день, как только корабль выходит в море, матросы забивают козла и окропляют его кровью форштевень, крамболы и рудерпис. Похоже, фок-мачта сломалась из-за того, что корабль не удостоился этой церемонии раньше.

После нескольких часов благоприятного ветра мы вынуждены перейти к изматывающему лавированию. Два дня продолжается яростная борьба с ветром, причем удается преодолеть всего несколько миль. В это время года из Баб-эль-Мандебского пролива вырывается северо-западный ветер большой силы, и почти нет надежды на то, что он утихнет.

Вконец измученные этой схваткой, мы делаем остановку у аравийского побережья. Всю ночь не прекращаются шквалы, осыпающие нас песком. Утром приходится сняться с рейда и уйти под не очень надежное прикрытие мыса Сиан. Я рассчитываю воспользоваться там благоприятным течением, которое устанавливается на заходе луны, чтобы проникнуть в Баб-эль-Мандебский пролив.

Ужасная ночь: судно, попав в водоворот, больше не разворачивается на якоре по ветру и встает кормой к волнам. Мне с трудом удается спасти руль.

Положение очень опасное. Я невольно вспоминаю о Джобере, который приносит несчастья. Мне кажется почему-то, что корабль обречен!

Впрочем, все заставляет поверить в эти зловещие предчувствия: свистящий в рангоуте ветер и грохочущее вокруг нас, разбивающееся на рифе, что расположен совсем рядом, море. Снопы пены вздымаются вверх, подобно отчаявшимся призракам, и опадают, расползаясь по поверхности воды странными белыми чудовищами. Базальтовый конус горы Сиан высится в темноте, бесстрастный, и словно ждет, когда эта хрупкая посудина, каковой является наше судно, разобьется на скалах, притаившихся в черной воде.

Наконец, перед восходом солнца течение слегка меняется, и корабль начинает разворачиваться на якоре. Я тороплюсь покинуть этот адский уголок, в сравнении с которым любое другое место могло бы показаться тихой гаванью. Но там, в открытом море, погода скверная, и я вынужден сделать остановку на Периме. Я рассчитываю договориться с капитаном катера о буксировке моего судна через пролив.

По прибытии в порт я узнаю, что буксир скоро отправится на помощь к пароходу компании «Бритиш Индиа», который накануне сел на мель у одного из островов архипелага Ханиш.

К счастью, мне разрешают буксировку до этого места за пятьсот рупий. Я беру к себе на борт двадцать четыре арабских пассажира, желающих добраться до Массауа. Вместе со своим багажом они располагаются на палубе, усевшись на кожаные тюки, и в восемь часов вечера мы покидаем остров, ведомые мощным катером.

Я испытываю глубокое удовлетворение, плывя таким вот манером против свирепого северо-западного ветра, ставшего моим личным врагом. Теперь я с легкостью развиваю скорость восемь узлов, следуя в кильватере буксира, и дым, которым он обволакивает наше судно, кажется приятным — такую большую радость доставляет мне столь легкая победа над препятствием, еще вчера непреодолимым.

На рассвете на фоне розового неба появляются высокие вулканические конусы островов Ханиш. Ветер стих, море стало похожим на озеро. Вскоре мы замечаем пароход, севший на подводную скалу, выступающую всего на несколько сантиметров из воды. Он наскочил на риф ночью, плывя со скоростью пятнадцать узлов, и въехал на него днищем до уровня капитанского мостика. Вся носовая часть судна торчит из воды. По-видимому, бушевавший в последние дни ветер был причиной того, что корабль отклонился от своего курса и напоролся в темноте на эту коварную скалу.

Я отпускаю буксир и, воспользовавшись морским ветром, возобновляю самостоятельное плавание курсом норд-вест. Но ветер сопутствовал нам недолго: от линии горизонта отделилась темная полоска, которая приближается, делаясь все шире, затем мы начинаем различать бахрому пены. Это муссон, несущийся на полной скорости. Он налетает на судно, и через несколько минут поднимаются волны.

А ветер, как назло, опять встречный! Приходится возобновить лавирование. Я могу следовать точно на запад, чтобы обогнуть на ветре косу острова Ханиш. Впрочем, шторм не очень сильный, и характерные короткие и рубленые волны подсказывают мне, что сейчас течение на нашей стороне.

XXIX

Смерть корабля

Передо мной простирается побережье Африки, коса Ракмат, до которой я рассчитываю добраться в половине пятого вечера. Если верить карте, с подветренной стороны этого мыса дно песчаное и коралловое, глубина девять метров. Я надеюсь на то, что море там более спокойное, и поэтому мы сможем без особого труда повернуться другим бортом. По мере приближения к берегу вода мутнеет и желтеет. Однако лот не достает до дна. Впрочем, до суши еще более восьми миль.

К четырем часам мы начинаем ощущать прикрытие, создаваемое косой Ракмат. Море по-прежнему мутное, хотя и более спокойное, но волны все еще достаточно высокие. Ветер слабеет. Лот показывает глубину десять метров. Пора поворачиваться другим бортом. Я оставляю свой чай, который только что принес юнга, и велю произвести маневр. Но ветер вялый, и судну не удается сделать поворот. Я немного его разгоняю, встав под ветер, но ничего не получается и на этот раз. Можно подумать, что чья-то таинственная рука старается удержать судно на прежнем курсе в сторону суши. Тогда мы решаем повернуть через фордевинд, так как, несмотря на обнадеживающие указания лоции, где не отмечено никакой опасности, я испытываю некоторое беспокойство, совершая маневр в мутных водах глубиной девять метров.

Когда завершается разворот судна при попутном ветре, я меняю курс и собираюсь повернуться носом к ветру, чтобы натянуть шкоты.

В тот момент, когда я даю судну набрать скорость правым галсом, юнга, стоящий на носу, кричит мне:

— Зейма хари! (Судно село на мель.)

Однако никто не почувствовал никаких ударов, но крик юнги приводит нас в движение. Я сразу бросаюсь на нос: лот показывает десять метров. После этого бегу на ют… но на полдороге у меня перехватывает дыхание: я слышу, как б трюме глухо плещется зловещий прибой. Заглянув в люк, я вижу, как от правого борта отделяется черный язык, и пол мгновенно заливает водой.

Я понимаю, что все пропало: мы идем ко дну с головокружительной быстротой! Вода уже достигает шпигатов, и пассажиры-арабы, воздев руки к небу, восклицают: «О, Аллах! О, Аллах!» Я пытаюсь сбросить находящийся на палубе груз за борт, но через несколько секунд все смывают волны.

Однако корабль перестал погружаться. Он сел на скалу, пропоровшую его своим гигантским зубом. Только полуют и часть бака остаются незатопленными.

Я не могу сдержать нервный смех, взирая на это бедствие: судно напоминает мне побежденного воина, бессильного что-либо сделать, но не желающего сдаваться. Он хохочет в лицо противнику… Возникает такое чувство, что для меня все кончилось, что я должен исчезнуть вместе со своим кораблем. Это кажется мне естественным, и я обретаю полное спокойствие в этой безысходной ситуации, своего рода нравственное бесчувствие.

Я грубо одергиваю бедного Абди, который собрался было нырнуть в затопленную каюту, чтобы спасти какие-то мои личные вещи, для него священные! Чего ради? Я простился с ними. Мне даже хочется, чтобы все поглотила пучина и навсегда исчез этот кошмар…

За три минуты уничтожены плоды целого года усилий, отчаянной борьбы и жертв. Контуры каждой деревянной Детали, которая сейчас ломается или гнется, возникали у меня на глазах: я как бы выдумывал их заново, обрабатывая ствол дерева, доставленный с гор.

Когда я выковывал большие гвозди и все железные детали, они отбрасывали искры на звонкой наковальне у меня под руками.

В памяти вновь возникает судно, построенное из свежей древесины, оно покоится на пиллерсах на пляже Обока, подобное насекомому, крылья которого вот-вот распрямятся.

Я снова вижу верфь. Она пробуждается ясным утром, позолоченная лучами солнца, встающего из моря. Плотники стучат по дереву своими молотками, а звонкие удары по наковальне примешиваются к пению горластых кули…

Кажется, что светлый корпус корабля рождается из этой веселой суеты: каждый день его гармоничные и обтекаемые линии, в результате тысячелетнего усовершенствования уподобившиеся формам животных, обретают все большую законченность. Эти изящные кривые наводят на мысль о предстоящей схватке с морской стихией и о легком полете над волнами, которые будут прокатываться под судном, почти не касаясь закругленной подводной части корпуса…

Я вдохнул жизнь в это большое неподвижное тело, придав ему крылья из белой парусины, которые возьмут от ветра силу и скорость… Корабль послушно подчинялся мне, когда я держал его румпель, как руку друга, укрощающего ради меня две крылатые силы — ветер и море…

Теперь все погублено: остался лишь призрак смерти — судно, потерпевшее крушение! Колосс, побежденный благодаря внезапности нападения. Море силится его уничтожить, и протяжный жалобный стон, раздающийся в такт колебаниям волн, выходит из этого могучего умирающего существа.

Через несколько мгновений мое едва ли не гипнотическое состояние рассеивается, и я возвращаюсь к реальности. Я вспоминаю о ждущих меня людях, о всех, кто находится там…

Я должен жить.

И тогда меня пронзает невыносимая печаль, оттого что мне придется сейчас покинуть судно…

* * *

Как бы там ни было, надо действовать, я намерен бороться до конца. Прежде всего необходимо спасти этих несчастных арабов, уже смирившихся со своей участью, так как в каждую секунду судно может развалиться, и его тогда поглотит пучина вместе с находящимися на борту людьми.

Суша, по моим представлениям, находится в трех или четырех милях отсюда. В шлюпку мы спешно грузим, помимо шести пассажиров, бочку с пятьюдесятью литрами воды и несколько мелких предметов первой необходимости. Нагруженная до отказа, она уплывает к суше, то и дело исчезая в ложбинках между волн.

Наступает ночь, зловещая, рождающая видения. Призрак старого капитана, которого я прогнал с его затонувшего судна, витает над всем, что размытыми силуэтами выступает из темноты, всплывает подобием сломанных членов из шевелящегося покрывала пены, белого савана, накрывшего бедственное судно.

Все пронзительнее скрипит оно всеми своими частями. Мачты уже кренятся набок — значит, киль, этот мощный хребет корабля, переломился, — я вижу, как они размахивают на фоне неба порванными снастями.

Где те великолепные паруса, которые наполнял ветер под лучами яркого солнца? Порой мне кажется, что я вижу сон, чудовищный кошмар. Может быть, я сейчас проснусь, разбуженный шелестом рассекаемых форштевнем морских волн?.. Но нет, все это жестокая реальность, и сердце до боли сжимает стальная рука отчаяния.

Лодка возвращается, а потом снова уплывает, взяв очередную партию пассажиров.

Ветер стих, но небо заволокли тучи: сумрак сгущается, я опасаюсь, что шлюпка не найдет нас на обратном пути, и надеюсь лишь на мачты, которые все-таки можно будет разглядеть.

Вдруг ко мне прижимается Абди: взяв меня за руку, он молча, почти украдкой показывает на море. Вода теперь фосфоресцирует, и я вижу какие-то светящиеся полосы, они то сворачиваются, то распрямляются — акулы!

Хищников привлек смердящий сок, выделяемый бычьими кожами. Их сотни, самых разных размеров. Распаленные запахом недоступной приманки, которую они чуют сквозь разошедшиеся доски корабельного корпуса, акулы плавают вокруг нас кругами, гоняются друг за другом и кусают одна другую. Все, что сейчас смоет волнами в море, мгновенно станет их добычей.

Нечего и думать теперь о том, чтобы спастись вплавь, если судно окончательно развалится. Я велю собрать все шесты и деревянные детали, которые еще можно снять, и связываю их между собой на палубе. Этот импровизированный плот — наша последняя надежда на спасение от голодной орды подстерегающих нас акул. Впрочем, эта новая опасность не напугала людей. В том положении, в каком мы оказались, ничто больше не может вызвать у нас тревогу: мы готовы ко всему…

Однако наступает отлив. Я все больше опасаюсь, что корпус, когда он лишится поддержки воды, распадется и все унесет в море.

Шлюпка появляется в третий раз: мы меняем гребцов. Абди отчаливает с Джобером и последними пассажирами.

Я остаюсь на полуюте один с еще четырьмя людьми. Несмотря на кромешную темноту, лодка сможет найти потерпевшее крушение судно благодаря мачтам, которые еще держатся в своих гнездах. Все молчат. Наша маленькая группа, похожая на кучку призраков, как бы срастается с телом корабля.

По-прежнему в такт волнам раздаются его стоны. Пронзительные скрипы, напоминающие вопли, словно отвечают приглушенным вздохам в глубинах моря.

Из недр корабля доносится сперва глухой продолжительный треск. Полуют, на котором мы сгрудились, неожиданно вздрагивает, и, сопровождаемый грохотом ломающихся досок, лопающихся брусьев, обрушивается рангоут: сначала фок-мачта, потом грот-мачта… Корабль скоро замолкнет навеки.

Скрипы прекращаются, и в щели, образовавшиеся в корпусе, взмахнув своим мощным хвостом и оставив на поверхности моря водовороты, ныряют акулы. Наш плот застревает под металлическими тросами вантов; вряд ли его можно высвободить сейчас. Постепенно уровень воды повышается: волны уносят все, что еще оставалось на разрушенной палубе. Форштевень скрылся, и ужасные скрипы, хотя и более приглушенные, возобновляют свою зловещую песню.

Проходит время… Лодки все нет.

Должно быть, уже два часа ночи. В голову приходит мысль, что мы, наверное, стали теперь невидимыми из-за того, что мачты рухнули.

Невозможно также подать световой сигнал. Поэтому то и дело мы все в один голос издаем протяжный крик. Но этот человеческий вопль, этот отчаянный призыв теряется где-то вдали, лишенный эха, среди морских просторов, обдуваемых ветром…

Сумеем ли мы продержаться до рассвета?.. В интервалах между криками мы прислушиваемся в надежде, что до нас донесется ответный крик. Но одно только судно причитает в ночи, и пространство наполнено оглушительным грохотом моря.

Наконец через какое-то время — кажется, что прошла вечность, — нам мерещатся голоса, затем острозоркий Кадижета начинает различать какую-то темную точку — лодка! Уже два часа она скитается по волнам. Оба гребца уже хотели повернуть назад, думая, что потерпевшее крушение судно исчезло в пучине, а заодно и мы вместе с ним, но, хотя надежды уже не оставалось, Абди решил подождать рассвета, думая, что ему удастся обнаружить нас на плывущих по волнам досках.

Я сажусь в шлюпку последним. Я покидаю свой корабль!..

Ничто не в силах передать мучительную тоску и боль прощания…

Лодка уплывает: я еще слышу, как стонет мой корабль, но в темноте постепенно исчезают очертания его кормы…

Нет ничего особенного в том, чтобы встретить смерть вместе со своим судном, я это отчетливо осознал в ту последнюю душераздирающую минуту, и мне вспомнился старый капитан, который предпочел пойти на дно, чем бросить фрегат и позволить ему одиноко погрузиться в пучину…

XXX

Лагерь потерпевших кораблекрушение

По мере того как лодка приближается к суше, море совсем успокаивается, а ветер стихает. Однако до берега, представляющего собой низкий пляж, мы плыли еще целый час.

Люди расположились поодаль. Почти все лежат, завернувшись в свои накидки, и дремлют, безразличные к происходящему.

Я удивляюсь, что никто не разводит костер и не занимается оборудованием временного лагеря.

Абди объясняет мне, что мы еще не на континенте, суша находится более чем в пяти километрах отсюда. Оказывается, лодка причалила к песчаной косе, и от побережья нас отделяют лагуны. Надо дождаться рассвета. Пока же я произвожу осмотр всего, что уцелело после крушения.

Сперва я делаю перекличку: никто, слава Богу, не пропал.

Наши средства к существованию: пятьдесят литров воды, двадцать килограммов риса и немного сахара. Это все.

Есть еще оружие: три ружья системы грае и несколько патронов, они могут всегда нам пригодиться. Итальянский пост в Ракмате, вероятно, расположен не более чем в десяти километрах от этого места, и я рассчитываю отправиться туда, как только рассветет.

Наконец небо светлеет: солнце встает над морем, становится тихо. В открытом море я вижу наш бедный корабль, он в том же виде, в каком мы оставили его вчера.

Я быстро убеждаюсь в том, что мы находимся на той песчаной полосе, которая тянется параллельно берегу, тут и там прорезанная широкими и глубокими проходами, через которые проникает морская вода, заполняя лагуны, отделяющие эту полоску суши.

На юге все эти болотца поросли лесом манглий (белых корнепусков), простирающимся до залива Бейлул. В таких местах вряд ли встретишь людей. Можно быть уверенным, что наше вчерашнее кораблекрушение из-за большой дистанции не было замечено несколькими рыбаками, находящимися на суше.

Для того чтобы добраться до деревни Ракмат, надо преодолеть лагуны. Я пробую сделать это пешком вместе с Абди и двумя другими матросами в надежде раздобыть продукты. Но скоро нам приходится отказаться от этой затеи: мы то вязнем по пояс в трясине, то выходим на глубоководье, где надо плыть. Опасаясь, как бы нас не поглотили зыбучие пески, я решаю вернуться назад.

Тогда мы плывем на лодке, пытаясь отыскать проход со стороны моря.

Поднявшись примерно на милю к северу, мы обнаруживаем проход, куда в часы прилива яростно устремляется море. Проще всего положиться на силу течения, которое куда-нибудь нас вынесет. И в самом деле, подхваченные потоком, мы оказываемся в отдаленной части лагуны, где можно сесть за весла.

Преодолев не один поворот, мы наконец подплываем к жалким хижинам деревушки Ракмат. Эти несколько лачуг теснятся на пляже, у подножия конусообразной горы из черной лавы. Я не без радости замечаю две вытащенные на песок заруки, что дает мне надежду получить здесь хоть какую-то помощь.

Я иду к квадратному жилищу, где обитает туземец, уроженец Тигриньи, являющийся представителем итальянских властей. Он видел, как мы приплыли, и торопится привести в порядок свою форму (то, что надето на нем сейчас, ее упрощенный вариант). Он нахлобучивает на себя монументальную феску уставного образца: в подобные головные уборы итальянцы обряжают своих туземных ополченцев. Ему бы очень хотелось щегольнуть и своим мундиром цвета хаки, но, увы, рукава, завязанные у обшлагов, служат ему в качестве мешков для хранения сахара и других ценных вещей.

Вся деревня высыпала из хижин, сооруженных из циновок: мужчины и голые мальчишки столпились вокруг нас, чтобы послушать рассказ о кораблекрушении. Люди узнают меня, ибо я останавливался в Ракмате три года назад. Это весьма облегчает переговоры.

Завтра в Асэб отправится гонец. Я сочиняю письмо для комиссарио, в котором прошу его срочно отправить телеграмму моей жене. Надо опередить слухи, которые распространяются быстрее, чем нам хотелось бы, если речь идет о чрезвычайном событии.

Затем я договариваюсь с владельцами арабских зарук о том, какую сумму они получат за предоставление нам питьевой воды и попытку спасти кожи, оставшиеся в трюме затонувшего корабля.

Я кладу в шлюпку немного хвороста, и мы плывем через лагуну к нашему лагерю. Моя первая забота — перевезти двадцать четыре араба в деревню Ракмат, ибо они потребляют воду в непомерных количествах и уже израсходовали все наши запасы.

Дальше они пойдут пешком, вдоль берега. Пройти надо сущий пустяк — двести километров, но по чудовищной местности, среди нагромождения лавы и шлаков. А может быть, арабы подождут, когда их добрая звезда пошлет им другое судно. Корабли иногда проплывают мимо здешних берегов в период зимних муссонов. Всего каких-то три месяца терпеливого ожидания, ведь время так мало значит для тех, кто сознает бренность человеческой жизни.

После полудня я замечаю белые паруса зарук, приближающихся с моря и огибающих край мыса.

Стоит тихая погода, и мы без труда доплываем до судна, все еще находящегося в плену у подводной скалы. Это отделено стоящий коралловый риф, одна из верхушек которого, когда мы проплывали над ним, пропорола корпус корабля возле киля.

Судьбе было угодно, чтобы мы оказались в этом зловещем месте как раз в то мгновенье, когда судно провалилось вниз с гребня волны, и к тому же именно в разгар отлива.

Случись это несколькими секундами раньше или позже, и мы благополучно миновали бы риф. Кроме того, нам дважды не удавалось повернуться другим бортом, словно чья-то злая воля подстроила все таким образом, чтобы мы оказались в данной точке именно в эту роковую минуту.

Я невольно вспоминаю о Джобере, который приносит несчастье!

Совпадение! Это первое, что приходит на ум, но цепь следующих одно за другим совпадений не может не озадачить! Трудно отделаться от чувства страха, когда сталкиваешься с великой тайной и смутно ощущаешь себя игрушкой в ее руках. Быть может, то, что мы зовем суеверием, выглядит менее нелепо в своей простоте, нежели самодовольство вольнодумца, который думает, что объясняет недоступное разуму явление, именуя его случаем.

Заруки подплывают вплотную к нашему судну: на них многочисленная команда, состоящая из данакильцев, присоединившихся к арабам. Тут же организуются спасательные работы.

Я велю снять мачты, реи и весь такелаж, который может еще пригодиться, ибо я вновь чувствую решимость приступить к строительству другого судна.

Когда с нами случается несчастье, надо решительно повернуться спиной к прошлому, сохранив лишь воспоминание об уроке, который всегда в нем заключен, и пусть новая цель становится единственной нашей заботой!

Надежда — это образ жизни, а сожаления о потерях — не более чем прах!

Джобер, будучи профессиональным ныряльщиком, руководит спасением кож при участии данакильцев. Злой дух, следующий за ним неотступно, на мой взгляд, должен быть доволен. Впрочем, я просто не представляю, какие еще несчастья могут обрушиться на нашу голову.

Люди извлекают из затопленного судна все, что может нам пригодиться, и из всего этого составляется большой плот, который судно медленно тащит за собой на буксире. Абди, не обращая внимания на акул, плывущих за плотом, прохаживается по шатким деревяшкам, хохочет и ударяет руками по воде, чтобы прогнать хищников. Он развлекается.

Работа ныряльщиков в трюме вызывает чувство брезгливости: раздувшиеся бычьи кожи освободились от своих пут, они плавают под водой, дряблые и липкие, шевелясь в зловонной темноватой жидкости, наполнившей трюм. От этой клоаки исходит непереносимый запах падали. Четыре голых ныряльщика погружаются в жижу, они исчезают у бортов судна, а затем выныривают из люка, вытащив свертки кож, которые их товарищи подцепляют баграми и втаскивают на палубу.

Заражаясь друг от друга суетливым возбуждением и желая поскорее получить свое вознаграждение, они ныряют почти все сразу, и в этой суматохе невозможно разобрать, все ли поднимаются обратно на поверхность.

Из трюма извлечены также разбухшие мешки с зерном, в которых началось брожение. Я вынужден удалиться, настолько невыносима вонь.

На пляже мешки вспарывают и зерно высыпают на расстеленные паруса, чтобы его высушить. На нашем песчаном острове разложены также кожи. Воздух отравлен зловонием.

Джобер возвращается со своей командой уже с наступлением темноты. Все молчат. Неужели опять что-то случилось? Двое лежат на дне лодки: кажется, они мертвы.

Их хватились перед тем, как тронуться в обратный путь, и в конце концов обнаружили в глубине трюма. Очевидно, всплывая наверх, они наткнулись на одну из плавающих кож и, запутавшись в ней и потеряв ориентацию, не сумели отыскать выход из трюма. Поскольку люди были охвачены возбуждением и помогали себе в работе песнями и криками, никто не обратил внимания на отсутствие двоих ныряльщиков.

Один из них уже окоченел: спасти его невозможно. У другого еще сохранилась гибкость суставов. Уложив его на песок, я делаю ему искусственное дыхание. Данакильцы и арабы с удивлением наблюдают за моими действиями. В их представлении свершилось лишь то, что было на роду написано этим людям.

Пришел их час, и потому нелепо пытаться что-либо изменить в их судьбе. Поскольку над нами довлеет рок, к чему пытаться его исправлять? Умирая, они пережили мучительные мгновения. Но дело сделано, впереди их ждет рай Магомета. Следовательно, возвратить их теперь к жизни — значит поступить жестоко, ведь им придется покидать сей мир еще раз и, возможно, гораздо более мучительным способом.

Они заплатили сполна, и смерть принадлежит им. Спасающий этих людей их обкрадывает.

Примерно так размышляли туземцы, пока я оказывал помощь несчастному. Через сорок минут спазм заставляет его исторгнуть из себя обильную жидкость, зловонную и черную, затем понемногу восстанавливается дыхание. Он спасен, но товарищи воспринимают это без особой радости, хотя его воскрешение должно было показаться им чудом. Аллах не пожелал его взять к себе — вот и все.

Для погибшего вырывают яму в самой высокой части пляжа. После омовения тело заворачивают в белую ткань, которую снял с себя один из людей. Мертвеца кладут на два весла и вчетвером несут на плечах. Кортеж трогается в путь, распевая молитву в такт ходьбе, с речитативом, произносимым на низких тонах: «Ла илла иллала… Ла илла иллала…» Несущих покойника то и дело подменяет кто-нибудь из процессии, чтобы погребальная ноша коснулась плеч каждого, прежде чем они доберутся до могилы.

Дойдя до места, все встают лицом к Мекке. Мертвеца кладут на его песчаное ложе. Сперва его накрывают травами, ветками, циновками, сопровождая все это песнопениями, потом сверху бесшумно падает песок, и мертвое тело исчезает под его слоем. Поскольку нигде поблизости нет камней, чтобы отметить могилу, в изножье кладут черепаший, уже совсем побелевший, панцирь, а с другой стороны в песок втыкается зубчатым рылом кверху голова рыбы-пилы, брошенная на пляже какими-то рыбаками.

Сколько раз видел я подобные примитивные могилы на плоских островах Красного моря, где ловцы жемчуга нередко оставляли кого-нибудь из своих товарищей… Проплывая мимо заброшенных и пустынных островов, часто замечаешь эти рыбьи головы, воткнутые в песок и напоминающие какие-то знаки. Только морские птицы посещают эти кладбища в открытом море, постепенно исчезающие с лица земли под воздействием солнца и ветра.

Глядя на эту свежую могилу, я думаю о Джобере, предвестнике несчастья… Еще одно совпадение?!

Спасенный мной ныряльщик уже сидит на корточках и скоро вернется к своим обычным занятиям, словно ничего особенного с ним не случилось.

Ночь уже почти наступила. Мы разводим небольшой костер, чтобы сварить рис, ибо нас мучает сильный голод: мы ничего не ели со вчерашнего дня. Поскольку запасы воды, уцелевшие после крушения, давно кончились, мы пьем воду, принесенную матросами зарук. Она на редкость горькая, и я сомневаюсь, можно ли ее вообще пить. Нам говорят, что источники обмелели по причине засухи и что, если дождей долго нет, родники пополняются лишь за счет морской воды.

В такие периоды местные жители пьют только молоко верблюдиц, которые пасутся в зарослях манглий. Эти выносливые животные могут длительное время обходиться без воды, им хватает влаги, содержащейся в листьях, и, несмотря на это, они творят чудо: благодаря им люди живут там, где нет ничего, кроме соленой воды и горьких манглий.

Вскоре появляются несколько пастухов с большими бурдюками, наполненными молоком. Они дают его нам в обмен на полусгнившее зерно, которое сушится на расстеленной парусине.

Мы с жадностью пьем этот напиток, не обращая внимания на сильный душок и горьковатый привкус. Обуреваемые жаждой, вызванной соленой, с содержанием магния ракматской водой, мы поглощаем это чудесное молоко в большом количестве. Я не знал, что оно слабит, но это его свойство было известно моим людям, так как они хихикали, глядя на то, как я пью молоко. Через три часа все спасаются бегством кто куда, и из разных уголков пляжа доносятся громкие звуки опорожнений…

Самое благоразумное — это посмеяться над нашими злоключениями, но жажда нисколько не утолена. Через пару суток, однако, наступает привыкание, и наши взбунтовавшиеся кишки возвращаются к спокойному состоянию.

Вот уже восемь дней, как мы живем на этом островке, по-прежнему терзаемые жаждой, хотя и пьем молоко. Всю ночь мне снится прозрачная родниковая вода, она одна способна потушить пылающий внутри меня костер.

Между тем работа закончена. Я вытащил на берег все, что сумел снять с корабля: цепи, якоря, лебедки, паруса, снасти и мачты. Я велю погрузить все это на обе заруки. Что касается спасенных кож, то я приказываю доставить их в Ракмат во избежание хищений. Позднее фрахтовщики Договорятся о выкупе своего товара с ныряльщиками за треть его цены, как это здесь принято.

На восьмой день, в полдень, с севера приплывает небольшой пароходик и бросает якорь в нескольких милях от нашего лагеря. Место, где мы находимся, я отметил длинным шестом, привязав к нему кусок парусины.

Не теряя ни минуты, я плыву к нему на лодке, прихватив пустой бочонок: мне хочется наконец-то выпить настоящей воды.

Пароходик оказывается итальянским траулером, посланным правительством из Массауа для оказания нам помощи. Появились они поздновато. Впрочем, на судне есть вода, и я выпиваю какое-то умопомрачительное количество жидкости. Капитан предлагает мне взять брюки, так как мою наготу прикрывает обрывок рваной парусины.

Я показываю ему место, где мы потерпели крушение и где уже больше нечего спасать.

Он якобы приплыл сюда, чтобы мне помочь, но я-то знаю, что его правительство отнеслось ко мне столь заботливо только из-за того, что я вез для него зерно, и итальянцы рассчитывали спасти этот товар. Таким образом, увидев, что делать ему здесь нечего, капитан вновь берет курс на Массауа. Он дарит мне бочонок с водой и бутылку вина: я буду по гроб благодарен ему за это.

Вернувшись в лагерь, я тороплюсь с отъездом. Обе заруки загружены. Я пообещал заплатить тридцать рупий каждому из накуд за то, что они доставят меня в Обок вместе с моим строительным материалом. Отправление назначено на раннее утро следующего дня.

Пока сгущаются сумерки, я размышляю о будущем и строю планы относительно постройки нового корабля. Удалось спасти один такелаж: корпус надо будет построить заново, а это обойдется недешево. У меня же в перспективе ни гроша…

Я с головой ухожу в эти проблемы, которые меньше всего способствуют сну!

Из раздумий меня выводят для чего-то явившиеся накуды. Их поведение кажется мне странным, и я невольно бросаю взгляд на заруки: они стоят на якоре гораздо дальше от суши, чем это представляется мне необходимым. Накуды сообщают, что направление ветра только что переменилось, поэтому они отправились бы на ловлю, которая обещает быть весьма успешной, если бы не дали слова доставить меня в Асэб. Впрочем, добавляют они, их заруки находятся здесь уже восемь дней, а мы не договаривались, что суда так долго будут в моем распоряжении. В итоге накуды требуют заплатить им триста рупий, тогда они перевезут меня и моих людей! Чувствуя, что я целиком завишу от них, они хотят затеять ссору, дабы иметь повод бросить меня и удрать, прихватив мои снасти, погруженные на заруки и представляющие значительную ценность.

Они зараники, и пиратские инстинкты пробуждаются в них всегда, когда они чувствуют, что их жертва беззащитна. Это ведь так естественно, и вести себя иначе, в их представлении, было бы полнейшим абсурдом.

Лежащий в нескольких метрах от нас на песке Абди услышал, как мы спорим. Не говоря ни слова, он встает и отходит к другим членам экипажа, спящим в отдалении. Он понял, что нам угрожает опасность, и намерен предупредить своих товарищей. Я достаточно хорошо знаю Абди, чтобы быть уверенным, что в подобных обстоятельствах он способен взять инициативу на себя и поступить примерно в соответствии с ходом моих мыслей.

Тогда я делаю вид, что дрогнул и готов принять их новые условия. Я еще немного торгуюсь, чтобы выиграть время, и краешком глаза посматриваю туда, куда ушел Абди. Я знаю, что ружья спрятаны под парусиной, и не сомневаюсь, что их уже достали оттуда. Вдоль моря гуськом бредут какие-то тени: мои люди догадались, что надо помешать накудам вернуться на заруки. Однако я намерен рассеять их подозрения, чтобы дело не приняло драматический оборот.

Я окликаю Абди и велю ему принести мой сундук, в котором лежат деньги. Мне известно, что там, увы, осталось не так много. Раскалла и Марсал, два крепких, с атлетическим телосложением суданца, приносят сундук и ставят его передо мной.

Они не уходят и ждут. Я медленно поворачиваю ключ в позвякивающей скважине и осторожно открываю сундук. Внимание обоих арабов приковано к ящику, где, как им кажется, спрятаны сокровища. Воспользовавшись этим, я внезапно хватаю стоящего рядом со мной накуду за затылок и швыряю его наземь лицом в песок. Абди и еще два матроса тут же бросаются на другого, и мы держим обоих в таком положении, погрузив их головы по уши в песок. Увидев эту молчаливую схватку, те, кто находились возле воды, прибегают с ружьями. Тогда я отпускаю обоих арабов, едва не задохнувшихся, с глазами, забитыми песком. Абди обнажил свою джамбию, ее лезвие поблескивает в темноте.

— Если один из вас скажет хоть слово, он будет убит, — говорит Абди и направляет на них свой кинжал.

Когда попадаешь в такую ситуацию да еще в стране, где жизнь человека ни во что не ставится, лучше не строить из себя смельчака, и эта мудрость никогда тебя не подведет.

— Как зовут твоих людей? — спрашиваю я у них.

Они перечисляют имена матросов. Один из моих людей идет к воде и выкрикивает имена, прося матросов подплыть сюда. Ничего не подозревая и думая, что их зовут накуды, они садятся в лодки и плывут к берегу. Вытащив хури на песок, матросы идут к нам. Абди вместе с одним из моих людей тут же хватают лодки, сталкивают их в воду и мчатся к зарукам. Сняв с обоих судов рули, они доставляют их на берег. Несколько человек, оставшихся на борту, не оказали им никакого сопротивления и превратились в своего рода пленников, поскольку их суда лишены управления. Те, что приплыли на берег, ничего не могут понять и стоят перед связанными накудами под дулами ружей, не сомневаясь в том, что они заряжены. Среди них есть данакильцы, которые, увидев, что они проиграли, присоединились к нам. Они помогают нам погрузить оставшиеся на берегу вещи, так как теперь, став хозяином зарук, я намерен отбыть сегодня же ночью.

Я говорю накудам, что намерен содержать их под арестом до Асэба, где они будут сданы итальянскому комиссарио и против них будет выдвинуто обвинение в попытке ограбления.

Вместе с Абди, Мухаммедом и своим старым экипажем я беру на себя командование одной из зарук. Остальные матросы садятся на другое судно. На каждую заруку я отправляю по пленному накуде, и мы с матросами договариваемся о том, что, при возникновении хотя бы малейшей опасности на одном из кораблей, по первому же сигналу они будут сброшены за борт, крепко связанные и снабженные надлежащим балластом.

Накуда, плывущий со мной, начинает через несколько минут плакаться, говорит, что все случилось по вине его товарища, который задумал эту подлость, потому что украл большое количество кож и припрятал их в трюме своего судна. И действительно, обследовав эту заруку, я убеждаюсь в том, что она заполнена самыми хорошими кожами.

Мы плывем с попутным ветром. Я миную Асэб без остановки. У меня нет желания терять целый день из-за строптивых арабов, сдавая их комиссарио. Мне не терпится возвратиться в Обок. Я надеюсь, что этого урока им будет достаточно.

Мы входим на рейд Обока с наступлением темноты. Я освобождаю обоих накуд и возвращаю им заруки, предварительно их разгрузив. Я даже оставляю им украденные шкуры — оплата за доставку строительного материала. Они целуют мне руку, довольные, что так дешево отделались.

Останки моего корабля теперь разложены на песчаном пляже Обока, перед моим домом, на том же самом месте, где в течение десяти месяцев я с таким трудом его строил.

Море мне его подарило, море и забрало назад…

Туземцы, весьма охочие до разных чудес, рассказывали позднее, что эти обломки принесли к моему жилищу дельфины, и эта легенда добавилась ко многим другим, возникшим вокруг моего имени…

XXXI

Скафандр

Большинство документов, касающихся событий, о которых рассказано в приведенной ниже истории, исчезли из моего дома в Обоке, где я хранил их, вследствие обыска, незаконно произведенного в мое отсутствие в 1927 году, агентами губернатора Шапон-Бессака воспользовавшимися гнусными обвинениями. По этой причине мой рассказ грешит кое-какими пробелами, а имена некоторых людей мне не удалось вспомнить.

Во второй раз мои ожидания были обмануты. С террасы своего дома в Обоке я гляжу на останки «Ибн-эль-Бахра», разбросанные на пляже, и на огромное синее море, которое, кажется, по-прежнему ждет меня…

У меня в перспективе ни гроша! В душе печаль, но нет ни горечи, ни возмущения.

Катастрофа, которая лишила меня состояния и разрушила все мои мечты, была вызвана слепой стихией. Я был сломлен безразличной и непобедимой природой. Но может быть, завтра она с таким же равнодушием одарит меня несметными богатствами?..

И наоборот, если бы к поражению привели чисто человеческие причины, душа была бы отравлена ненавистью и желчью.

Моя жена испытывает те же самые чувства и поддерживает меня своей верой в будущее.

Однако я нуждаюсь в деньгах. Не занять ли их у кого-нибудь? Эта мысль даже не приходит мне в голову, так как в Долгах есть что-то от рабства, с которым я не могу примириться.

Тем не менее я отправляюсь в Джибути, еще толком не зная, что принесет мне эта поездка.

Я узнаю, что управлению общественных работ требуется водолаз для установки на дне блоков, которые станут фундаментом мола. Его сооружением занят инженер, выпускник политехнической школы по имени Рошерэ. Я вспоминаю, что так звали одного моего товарища в лицее Сен-Луи. Он ли это?

Рошерэ находится в Дыре-Дауа, и я еду к нему. Мы узнаем друг друга, хотя прошло уже двадцать пять лет, и не без волнения пускаемся в воспоминания о временах нашей юности.

После удовлетворительного испытания он соглашается принять меня на работу в качестве водолаза.

Тот, кто никогда не надевал на себя скафандр, вряд ли может понять необычные чувства, возникающие у человека при этом погребении заживо. Я испытал их во время пробного спуска.

Сперва тяжеленные грузы навешиваются на страдальца, стоящего неподвижно на палубе судна. Наваливающаяся на человека тяжесть делает его существом, лишенным мысли, он поглощен лишь одним — необходимостью превозмочь этот гнет.

Обычно таинственная сила, притягивающая нас к земле, не ощущается нами, мы находимся в состоянии равновесия. Наши рефлексы, действующие в согласии с ней, дают нам ощущение легкости. Но, находясь в этом большом мешке, к которому подвешены восемьдесят килограммов свинца, несчастный человек становится пленником могучей силы, управляющей движением вселенной.

Затем у вас на плечах закручивается бронзовый шлем, но его стеклянное окошко пока открыто. Когда же закрывается и оно, вы оказываетесь отрезанным от мира: звуки окружающей вас жизни внезапно смолкают. Лишь ритм работающей помпы продолжает отсчитывать время и жизнь. Откуда же проникает сюда этот пульсирующий звук, ставший теперь хозяином вашего существования? Он раздается всюду: в ушах, в груди, он заменяет вам биение сердца…

За стеклянными окошками другие люди, окружающие вас, превратились в немых: они жестикулируют, открывают рот, но вы ничего не слышите. Они всего лишь призраки того мира, который вы скоро покинете.

Едва не падая под этой придавливающей его к земле тяжестью, человек с трудом переставляет ноги, свинцовые подошвы огромных медных башмаков как бы прилипают к земле.

По мере погружения в воду у вас возникает такое чувство, будто груз, который давил на вас, остается на поверхности.

Вы в последний раз ощупываете нож, подвешенный к поясу, крепко сжимаете в своей ладони вспомогательную веревку, и вода наконец смыкается над вашей головой.

Теперь водолаз обретает невесомость и как бы повисает под водой. Он нажимает головой на клапан, расположенный на уровне его уха, и воздух вырывается сбоку кипящей струйкой, словно ему на голову обрушивается водопад. Одежда на нем обвисает. И сразу же, точно корабль, получивший пробоину, водолаз идет ко дну…

Стекла перед глазами темнеют, меняя свою окраску от светло-зеленой к почти иссиня-черной… Он все еще опускается вниз, и погружение сопровождает стук клапанов помпы, заменившей сердце, которое он оставил наверху, там, где царят ветер и солнце.

Он наклоняет голову: у себя под ногами он видит синюю бездну, которая постепенно становится черной. В ушах возникает острая боль, будто в них втыкают толстый гвоздь…

Ну же… Еще один кивок головой и нажатие клапана, чтобы спуститься чуть глубже… Взгляд вверх, исполненный тоски и сожаления, взгляд, устремленный к свету! Зеленому, плотному, безжизненному, где извиваются, подобно причудливым водорослям, шланг подачи воздуха и вспомогательная веревка.

Воздух, выпускаемый разрядным клапаном, поднимается вверх бурлящими, похожими на гроздья кристаллов, пузырьками, торопящимися вырваться на простор. И он, этот несчастный человек, затерявшийся в чужой ему стихии, всем своим существом хотел бы броситься за ними следом. Но ему надо ждать дна… Бездна темнеет… Когда же прекратится это падение в сумрачные глубины моря?.. Он ускоряет его, чтобы сократить время!

Вдруг перед ним возникает какая-то беловатая масса, она раздувается и угрожающе растет в размерах. Водолаз хватается за нож, и в ту же секунду его ноги касаются тверди. Это был огромный скат, дремавший в иле; он поднял облако тины, спасаясь бегством. Человеку же померещилось некое чудовище, и от страха перехватило дыхание.

Теперь он видит под собой дно, по которому можно ходить. Это земное занятие придает ему уверенность.

Новизна зрелища овладевает всем его существом. Забыв о том, что находится на глубине двадцати метров под водой, и полностью доверяя неутомимому насосу, он наклоняется, садится, поднимается, пробует все те движения, которые совершал на земле.

Но пот струится градом, течет по лбу, по щекам. Водолаз то и дело норовит провести по лицу ладонью, но его руки теперь не с ним; они снаружи и должны трудиться, человек уже не может ни призвать их на помощь своему телу, снедаемому ужасным зудом, вызванным выступившей на коже сыпью, ни вытереть капельки пота, которые сбегают по его лицу и щекочут его, как мухи…

Помпа на несколько секунд останавливается, очевидно, там, наверху, меняется обслуживающая ее команда. В эти ужасные мгновения он чувствует себя покинутым, погребенным под толщей воды… Он возобновляет дыхание только после того, как этот мерный звук, дающий жизнь, вновь обретает свой прежний ритм. Водолаз думает о тех, кто остался наверху, качая помпу, и он успокаивается, ибо знает, что может на них положиться, что они его не бросят!..

* * *

Такие ощущения я испытал во время своего пробного погружения. Впоследствии я приобрел закалку, но пребывание на больших глубинах при температуре свыше тридцати семи градусов приводило к тому, что мое тело, обильно выделяя пот, покрывалось сыпью, возникали потертости и ссадины, вызывавшие нестерпимый зуд.

Я терпел это три месяца. Но не будем больше об этом, лучше забыть об этих мучениях.

Работа водолазом позволила мне скопить немного денег. Скоро я смогу приступить к строительству нового корабля.

В очередной раз встает вопрос о древесине. Опыт с «Ибн-эль-Бахром» показал, что абиссинское дерево стоит недорого.

Я знаю, что в Эль-Мукалле, расположенной в Аравии, по пути в Индию, есть верфь, где строят большие фелюги, на которых перевозят финики, и что там находятся значительные запасы тика.

Я решаю отправиться в Эль-Мукаллу, а губернатор Джибути, господин Лоре, не намерен препятствовать тому, чтобы я захватил с собой десять тысяч талеров[72], собранные мной для приобретения строительного материала.

В то время вывоз монет из драгоценных металлов был запрещен.

Кроме того, губернатор дает мне письмо, удостоверяющее, что эти деньги получены в Джибути и предназначены для закупок древесины, дабы у меня не возникло осложнений с англичанами, если они встретятся на моем пути.

XXXII

Контрразведка

Прежде чем продолжить рассказ, я должен сообщить об одном происшествии, последствия которого едва не стоили мне жизни.

Моя жена, немка по происхождению, родилась в Меце. Любовь к родному Эльзасу, угнетенное состояние которого причиняло ей боль, была причиной ее неприятия всего прусского. Она предпочла завершить образование во Франции, а после того, как вышла замуж за француза, ее связи с этим краем окончательно порвались.

Пока я работал водолазом в Джибути, моя жена находилась в Обоке одна, и я навещал ее лишь изредка.

Дипломатическая миссия Германии в Аддис-Абебе послала своего канцлера фон Хольца и австрийца Кермелиха в Аравию. Им надлежало пересечь всю северную часть Французского Берега Сомали, то есть данакильские владения в районе горного массива Мабла, и подготовить эти племена к мятежу против Франции. Отряд состоял из пятидесяти хорошо вооруженных человек и имел два пулемета.

Губернатора Джибути уведомила об этом наша дипломатическая миссия, но ему было неудобно предпринимать какие-либо действия в непокоренной стране, горной и лишенной источников воды, где сенегальцы[73] чувствовали себя неуютно.

Как-то раз в мое отсутствие жена приняла у себя дома курьера, присланного фон Хольцем. Миссия сообщила ему о том, что в Обоке живет немка, и он счел вполне естественным делом воззвать к ее патриотическим чувствам. Фон Хольца интересовали сведения о расположении французских пограничных постов на побережье, их численности, вооружении и т. п.

Жена сразу же проинформировала об этой выходке командира обокского поста и попросила срочно меня вызвать.

Возмущенный циничным поведением немца, в военное время позволившего себе подобный демарш по отношению к жене французского подданного, я счел, что эту дерзость нельзя оставлять безнаказанной, и решил заманить Хольца в ловушку.

По договоренности с губернатором я ответил Хольцу примерно в тех выражениях, на которые он и рассчитывал, передав письмо через очень надежного данакильца Орики (ему пообещали важный пост в правительстве, если мне удастся задержать немцев). Когда он прибыл к ним в лагерь, то его с целью устрашения заковали в цепи. Хольц заявил ему, что мое письмо не более чем ловушка. Поэтому данакилец будет повешен как мой сообщник.

Приговоренному дали ночь на раздумья. На рассвете Орики был отведен к большому дереву, через ветку которого была уже перекинута веревка с петлей.

— Я еще могу тебя помиловать, если ты во всем сознаешься, — сказал ему Хольц, в то время как аскеры натирали салом петлю.

— Я сказал тебе все, что мне было известно: Абд-эль-Хаи велел вручить это письмо тебе и стать твоим проводником, чтобы отвести тебя туда, куда ты пожелаешь. Почему же ты написал жене Абд-эль-Хаи, если ему не доверяешь?

— Но ответил-то он.

— Но поручила найти тебя именно она.

— Ты упорствуешь в своей лжи… Ну, хорошо.

По сигналу Хольца аскеры схватили Орики и просунули его голову в петлю. Данакилец по-прежнему сохранял хладнокровие.

— Стойте! — крикнул в последнюю минуту фон Хольц. — Развяжите его! Подойди ко мне! Я вижу, ты честный человек, и мне только хотелось проверить тебя, дабы убедиться в том, что здесь нет подвоха.

Он передал Орики ответное письмо для меня и подарил пятьдесят долларов. Этот зловещий театр стоил таких денег…

В письме любезный фон Хольц, поблагодарив меня, сообщал, что запросил по телеграфу у императора «железный крест для меня в знак признательности за мои патриотические (!) чувства». Надо обладать совершенно особым мышлением, чтобы осмеливаться говорить такое!

— Должно быть, ты чертовски сдрейфил там, под деревом? — спросил я у Орики.

— О, нет! Я знал, что меня не повесят, — сказал он, лукаво улыбаясь. — Ночью Лохейта, султан из Гобада, который был их проводником в стране Данакиль, предупредил меня о том, какую хитрость они придумали, чтобы выведать, не вступил ли я в сговор с Абд-эль-Хаи и не собираюсь ли их выдать. Он передал мне также, что если французское правительство пожелает схватить немцев, то он не будет этому препятствовать. Но ты ведь знаешь, Лохейту можно купить, он служит тому, кто больше платит, и, похоже, деньги у немцев на исходе.

Через месяц фон Хольц и Кермелих были задержаны лейтенантом Мерме и доставлены в Джибути. Сопротивления они не оказали.

По этому случаю все те, кто находился в Джибути, пока Мерме рыскал по горам, получили награды.

Что касается меня, то я никогда не похвалялся тем, что способствовал поимке немцев, ибо роль, которую мне пришлось сыграть, все же претит моей совести. Я сделал все, что мог, что обязан был сделать в подобных обстоятельствах. Поскольку мы находились в состоянии войны, то в соответствии с общественной моралью я выполнил свой долг, но хвастать тут нечем…

Я предпочел бы умолчать об этом не слишком лестном для меня деле, но небезызвестная телеграмма от фон Хольца была доставлена бедуином в Аравию. Там о ней узнала «Интеллидженс сервис» и сняла с нее копию.

Из-за этого документа я чуть было не поплатился жизнью, и, когда через одиннадцать лет мне довелось оказаться в руках мерзкого типа, о печальной истории которого я расскажу позже, телеграмма едва не привела меня к позору и бесчестью.

Разумеется, от своих шпионов в Джибути англичане знали правду об этом послании. Им было известно, что копию телеграммы обнаружили среди бумаг фон Хольца в момент его ареста. Поэтому они воздержались до поры от передачи ее губернатору, ибо его ответ лишил бы их оружия, которое можно было так удачно обратить против меня, если Рассматривать телеграмму отдельно, не сопровождая ее надлежащими объяснениями.

Впрочем, я узнал о том, что компрометирующий документ попал к англичанам лишь через одиннадцать лет, когда они во второй раз употребили его для своих подлых целей при пособничестве одного человека, француза, которому также была известна вся подоплека тех событий…

XXXIII

«Минто»

Я готовлюсь к отбытию в Эль-Мукаллу, не делая при этом никакой тайны из целей своего путешествия. В это время дует восточный муссон, и плавание займет много времени при встречном ветре и сильном волнении.

У меня нет ни хронометра, ни секстанта. Поэтому я не могу определить в открытом море долготу, на которой нахожусь. Нечего и думать о том, чтобы плыть вдали от берега, поскольку я не буду знать, когда достигну долготы Эль-Мукаллы.

В этом случае следовало бы идти вдоль аравийского побережья, но приблизиться к нему невозможно из-за устроенной англичанами блокады.

Значит, ничего не остается, как взять курс к противоположному берегу Аденского залива и плыть вдоль сомалийских берегов.

Прибыв в Бендер-Ласкорай, я буду знать, что нахожусь к югу от Эль-Мукаллы. Поэтому, устремившись оттуда на север, я без особого труда попаду к месту назначения.

Нас десять человек на борту: Абди, Салах, Али Омар, Муса и еще несколько данакильцев.

Стоит прекрасная погода, но дует встречный ветер.

Я плыву вблизи Берберы, белые строения которой виднеются на горизонте. Это столица Сомалиленд, где расположена резиденция английского губернатора. Данная территория больше не находится в подчинении Индийской империи, как Аден, но является колонией, зависимой от Лондона.

Обстоятельство немаловажное: когда англичане натравливают друг на друга два племени под руководством Лоуренса, они поставляют оружие обеим воюющим сторонам, но одна получает его из Берберы, а другая — из Адена.

Когда первая жалуется на то, что ее противника снабжают оружием, ей отвечают, что правительство Индии вольно поступать так, как ему заблагорассудится, и наоборот…

В данный момент Мальмуллах[74] грабит и убивает местное население, применяя ружья системы лимитфорд. Естественно, сомалийские племена ищут защиты у англичан, которые, позволив противнику как следует их измотать, пользуются случаем, чтобы присоединить территории этих племен к Сомалиленд.

«Интеллидженс сервис» искусно проводит эту тонкую политику, благодаря которой была завоевана большая часть колониальных владений Англии. И горе тому, кто окажется на ее пути!

Сомалийские угазы[75] жалуются на то, что Мальмуллаха в избытке снабжают оружием и боеприпасами, недвусмысленно обвиняя в этом англичан. Понятно, как важно в такой момент найти козла отпущения.

Ничего не зная обо всех этих тонкостях, я как ни в чем не бывало плыл вдоль хмурого побережья, с трудом меняя галсы…

* * *

Вот уже восемь дней, как море пустынно, не видно ни одного паруса в округе, а все стоянки не заняты.

Как-то утром после лавирования в течение всей ночи в открытом море, подходя к суше, мы замечаем, как из укрытия возле Рас-Кансира выходит довольно крупная фелюга. Она проплывает в трех кабельтовых от нас с подветренной стороны.

У нее странный вид: это и не каботажное судно, и не лодка гавасов. Абди утверждает, что это даури (патрульное судно), замаскированное под мирную туземную фелюгу. На ее борту нет ни одного европейца.

Обычно на подобных судах плывет только ее хозяин-туземец и десять — двенадцать матросов. Основная задача таких кораблей — сбор информации.

Кажется, мы их не интересуем. Они плывут курсом норд-вест, но вскоре поворачиваются кормой к ветру и Устремляются к Бербере.

Подойдя еще ближе к берегу, я различаю в бинокль довольно большое стадо верблюдов, пасущихся в русле реки.

Все мы приходим к одному выводу: либо судно уже доставило товар, который сейчас погрузят на верблюдов, либо еще только должно получить его на берегу.

Эта встреча меня не тревожит. Кажется, волноваться нам нечего.

В полдень мы пристаем к берегу в нескольких милях восточнее, у деревни Маит, чтобы запастись дровами.

Все дома пусты, многие разрушены, вероятно, после разбойного нападения. Впрочем, случилось это давно, и жители покинули эти места несколько месяцев назад.

Без сомнений, деревню разграбил Мальмуллах.

Главное богатство края — белое эбеновое дерево, необычайно твердое, из которого изготовляют шпангоуты судна, называемые «шелмана». На пляже лежат сваленные в кучи толстые ветви, уже изогнутые почти по форме различных деталей, составляющих каркас судна: надо только немного обработать их, придав им нужный размер.

Стоит ли говорить, как я обрадовался этой бесценной находке! Я подбираю несколько заготовок, решив пополнить их запас на обратном пути.

Салах обшаривает оставленные дома в надежде обнаружить сокровища. Он зовет меня и показывает в какой-то лачуге без двери валяющиеся в большом количестве пустые ящики, предназначенные для патронов и ружей. Верблюжий помет и отчетливые следы, сохранившиеся в местах, защищенных от ветра, свидетельствуют о том, что караван загрузили совсем недавно.

Кадижета, молодой данакилец, исследует верблюжий помет. Он прикидывает на ладони вес этих лепешек, разламывает их, принюхивается, после чего делает вывод, что помету не более восьми дней.

Несведущему читателю я должен объяснить, что верблюжий помет представляет собой нечто очень чистое, без выраженного запаха, овальное и блестящее, как финик. Он играет очень важную роль в жизни бедуинов, обитающих в пустыне. Смоченный в воде, он используется для чистки белья. Помет заменяет также трут, что позволяет всегда иметь при себе огонь, даже в пути. Наконец, в размельченном виде — это незаменимое в пустыне снадобье, излечивающее многие болезни. Я забыл еще об одном способе его употребления: серьезные люди используют кусочки помета в качестве шашек и в сосредоточенном молчании проводят нескончаемые партии игры, которой предаются, сидя в тени дерева и вырыв дюжину маленьких ямок в два ряда.

Меня посещает нехорошее предчувствие, будто я оказался в чьем-то логове. Пора уходить отсюда. На берег я выхожу очень вовремя и успеваю помешать Али Омару погрузить на судно вместо дров доски от обнаруженных ящиков.

Вопреки моему желанию отдохнуть ночью, мы поднимаем парус и плывем в открытое море.

Следующий день проходит без происшествий. Я рассчитываю прибыть в Бендер-Ласкорай завтра. Я готов прямо в тот же вечер повернуть на север, но заставляю себя еще и этой ночью продолжить плавание против ветра, держа курс ост.

Уже брезжит рассвет. Я нахожусь вблизи побережья, свежий береговой ветер, которым грех не воспользоваться, побуждает меня сохранить прежний курс. В полдень я буду как раз на меридиане Эль-Мукаллы.

На горизонте сначала появляются два дымка, а вскоре и сами пароходы. В бинокль удается разглядеть большой двухтрубный крейсер и другое судно, поменьше, с одной трубой, плывущее впереди него.

Очевидно, это возвращается в порт часть эскадры… Но нет, оба форштевня направляются в мою сторону, как только с кораблей замечают мой парус.

Я быстро бреюсь и привожу себя в порядок, чтобы достойно встретить английских гостей.

Маленький крейсер уже в миле от нас, он подплывает сбоку, и облачко дыма извещает меня о выстреле, призывающем нас остановиться. Звук доносится через некоторое время, приглушенный, без эха, похожий на хлопок надутого бумажного пакета, которым ради шутки ударили о колено.

Я беру курс на крейсер, а сам посмеиваюсь над тем, сколько хлопот доставляю этим морским королям. Большой крейсер остановился в открытом море. Кажется, он ждет.

Я читаю название производящего досмотр судна, оно выведено золотыми буквами на его корме: «Минто». Это бывшая яхта, переоборудованная в крейсер.

Я причаливаю к нему и поднимаюсь по лоцманской лестнице. Меня сразу же отводят на мостик.

Там находится капитан в окружении свиты. Я протягиваю ему свои документы и письмо от губернатора.

Наступает тишина, в которой слышно лишь шелестение бумаг.

У всех серьезный вид, точно совершается нечто важное.

— Господа, нет ли среди вас, говорящих по-французски?

Офицер (в том же чине, что и капитан корабля) отвечает, что он к моим услугам.

Как я узнал позднее, это главный механик, человек лет сорока, с открытым и симпатичным лицом. Он слегка похож на епископа.

Англичанин вслух переводит письмо губернатора. Кажется, его содержание повергло капитана в недоумение.

Тем временем крейсер снова пришел в движение, и мое судно тычется в железный борт корабля, рискуя получить серьезные повреждения.

— Я заявляю вам, что у меня на борту десять тысяч фунтов и что, если судно потонет по вашей милости, вы будете нести за это ответственность, — говорю я.

— Не беспокойтесь, деньги поднимут к нам на борт.

— Как? Вы хотите их у меня отнять?

— О, разумеется, нет, просто вы теперь военнопленный. Мы берем вас под стражу.

Я ошарашен. Вряд ли можно вытянуть какие-то объяснения из этих восковых фигур. И в сопровождении четырех вооруженных матросов меня отводят в душную каюту.

Там меня охватывает приступ тупой ярости, я хватаю металлический брус от кушетки и, превратив его в подобие тарана, изо всей силы колочу им в дверь.

Приходит старший матрос и открывает дверь с испуганным видом. Наверное, он думает, что я тронулся рассудком.

Я подаю ему записку, предварительно нацарапанную мной, и прошу передать ее капитану.

Я возмущен арестом и прежде всего хамским обращением со мной: человека бросили в какой-то душный закуток, даже не выслушав толком.

Через десять минут появляется главный механик собственной персоной и призывает меня успокоиться.

— Капитан оставит вас на палубе. Пойдемте со мной, он хотел бы расспросить вас о некоторых дополнительных деталях.

Поднявшись на палубу, я вижу, что мою фелюгу тащат на буксире со всем экипажем, собравшимся на корме под охраной двух вооруженных матросов.

На этот раз мы — капитан, механик и я — остаемся одни.

Они представляются.

— Капитан Кроуфорд.

— А я Винсент, инженер. Как видите, у меня французское имя.

Я удивлен их поведением, которое теперь сильно отличается от первоначального.

— Капитан изучил ваши документы, — продолжает Винсент, — они в полном порядке. Он также связался по радио с «Эстре», который находится на рейде в Джибути, и губернатор подтвердил все пункт за пунктом. Но мы получили приказ от Адмиралтейства доставить вас в Берберу. Нас даже предупредили о возможной перестрелке! — добавляет он, смеясь.

— Значит, и этот внушительный крейсер с двумя трубами, плывущий поодаль, здесь тоже для того, чтобы арестовать мою опасную посудину? — спрашиваю я.

— Ну да, это «Джуно», правда, он уступил нам почетную обязанность одержать над вами победу… Капитан хотел бы узнать, почему, если вы направляетесь в Эль-Мукаллу, расположенную на берегу Аравии, что следует из ваших документов, вы оказались здесь, у сомалийского побережья?

Я излагаю причины навигационного порядка, понятные любому моряку.

— Делали ли вы остановку где-либо на берегу?

— Да, в Маите.

И я рассказываю о том, что увидел. Услышав о пустых ящиках, капитан и инженер обмениваются взглядами.

Я напираю на то, что мы оставили следы на песке после посещения дома, в котором лежали ящики. При желании не составит особого труда убедиться в том, что наши следы отпечатались поверх верблюжьих, впрочем, явно гораздо более старых.

— Но куда вы меня везете? — спрашиваю я.

— В Берберу, как я уже сказал. Полагаю, это недоразумение там выяснится.

— Отлично, но все-таки согласитесь, что это ужасно — лишиться плодов десяти дней лавирования, которое придется возобновить, затрачивая при этом большие усилия.

— О! Я надеюсь, что ваше судно отбуксируют, по крайней мере, до того места, где вас задержали, — нет ничего проще… Капитан намерен разрешить вам обедать вместе с нами в кают-компании, если, конечно, вы не возражаете. Вы будете нашим гостем.

Капитан несомненно отдает себе отчет в том, что по вине Адмиралтейства допустил оплошность, и теперь хочет сгладить ее последствия.

«Минто» плывет малым ходом, поскольку тащит на буксире мою фелюгу. До Берберы мы доберемся через двое суток.

За это время англичане превращаются для меня в симпатичных и сердечных людей.

Винсент — ирландец, он женился на француженке, уроженке Туранжо, рассказывает он. И это слово, произнесенное с английским акцентом, напоминает любовное воркование.

Я чувствую, что передо мной честный человек, одна из тех кристально чистых душ, которые не могут таить в себе что-то неясное. Его жизнь моряка, и к тому же моряка английского, позволила Винсенту остаться в стороне от борьбы за существование и интриг и сохранить детское простодушие, отражающееся в голубой глубине его глаз. Он смотрит на мир просто, в соответствии с неумолимой логикой ясного сознания, которое ничто не в силах исказить. Это клинок стальной шпаги: его можно сломать, но согнуть нельзя.

Он говорит, что скоро подаст в отставку и что это последнее его плавание. Винсент попросил разрешения совершить его на этом маленьком судне, отнюдь не соответствующем его рангу, только из-за того, что хотел быть рядом со своим старым другом капитаном Кроуфордом, карьера которого также подходит к концу.

— Мне больше нечего ждать… или бояться, — говорит он. — Я могу поступать так, как велит мне моя совесть. То же самое относится и к капитану…

Я пока не в состоянии проникнуть в смысл высказанного им кредо. Однако я чувствую, что его слова каким-то образом связаны с моим теперешним положением…

С капитаном Кроуфордом общаться сложнее, поскольку он не говорит по-французски, но нас связывает чувство взаимной искренней симпатии.

Это типичный офицер английского морского флота. Не слишком образованный в том, что касается предметов, выходящих за рамки его профессии, он сохранил прекрасную душу, душу великих мореплавателей прошлых веков.

Я вижу, как вечером в кругу офицеров, собравшихся в кают-компании, он с почти детским пылом играет в какие-то азартные игры, завещанные традицией со времен трехпалубных кораблей и до сих пор чтимые на современных крейсерах. Моряки рассказывают те же истории, показывают те же фокусы с трехпрядными тросами или юзинем, что и в эпоху фрегатов, когда надо было как-то убить время в штиль, расположившись в тени большого марселя на выдраенной до блеска палубе, по которой матросы ходили только босиком.

Я вспоминаю также о шотландском лейтенанте Камароне, художнике в душе, который импровизировал на фортепиано прекрасные рапсодии. Когда ему было шестнадцать лет, после участия в скандальной оргии он дал клятву епископу Инвернесса в том, что отныне не выпьет ни капли алкоголя, и сдержал свое слово. Единственное, что он позволяет себе, это пригубить виски из стакана соседа, произнося с умилением: «Ужасная отрава!»

Несколько других офицеров говорили, а точнее, понимали по-французски, ибо англичане стесняются говорить на иностранном языке, если знают его не очень хорошо.

Вечером, накануне нашего прибытия в Берберу, я спел англичанам песенку Эрве де Примоге, весьма живую и образную.

Мое выступление имело бешеный успех, и Камарон быстро перевел песню на английский.

Я провел два изумительных дня, напрочь забыв о том, что нахожусь на положении военнопленного, когда утром мы вошли на рейд Берберы.

XXXIV

Бербера

Все выстраиваются на палубе в строгой и аккуратной форме, скрываясь под обезличивающей маской дисциплины.

Даже пушки, которые еще вчера имели запущенный вид под полотняными чехлами и запросто терпели прикосновения спины призадумавшегося младшего лейтенанта или редких птичек телеграфиста, сверкают теперь на солнце прямолинейными бликами своих длинных стальных шей и угрожающе разинули свои пасти, напоминая сторожевых псов, готовых к нападению.

С ними лучше не шутить!

В тишине раздается свисток боцмана, который разговаривает на таинственном языке переливчатых трелей. Матросы, одетые в парусиновые робы, четко и согласованно выполняют команды.

Чудной металлический голос рупора исторгает отрывистые приказы, и кажется, что в трубе большого железного корабля о чем-то бормочет его дух.

Наконец грохочут раскаты грома — по клюзам заскользила цепь, — в то время как колокол отсчитывает смычки. Затем внезапно наступает тишина: мы встали на якорь.

Матросы чуть расслабляются в ожидании построения у выхода на наружный трап.

Из порта к нам направляется крупная шлюпка с двадцатью четырьмя сомалийскими гребцами (черные головы, белые одежды); за ней тянется шлейф кильватерной струи, на корме развевается внушительный флаг. Это резидент, господин Джебс.

Он поднимается по наружному трапу, за ним на удалении следуют три офицера сухопутных войск.

Медная каска с «громоотводом», а пониже нее лицо из числа тех, о которых не остается никаких воспоминаний. Во французском арго есть такое меткое выражение: «лицо задницы».

Вахтенный офицер отдает честь, совершая четкие движения, лишенные всего человеческого. Это автомат, механизм которого включается, когда мимо него проходит важная особа.

Капитан стоит здесь же, оказывая достойный прием этому высокопоставленному чиновнику.

А я затерялся в каком-то углу, как бы придавленный дисциплиной, которая окутала корабль от кончиков мачт до киля. Мне кажется, что я попал в искусственную атмосферу, созданную для всех этих манекенов с рассчитанными жестами, и едва могу дышать, словно сижу внутри водолазного колокола.

Капитан и резидент удалились на капитанский мостик. Военные в галунах остались на палубе вместе с морскими офицерами. Они равнодушно взирают на происходящее из плотной оболочки подчеркнутой корректности, в которой каждый из них норовит спрятаться.

Примерно через полчаса за мной посылают рулевого.

Каюта капитана.

Он стоит перед столом, а резидент — напротив Винсента, выполняющего обязанности переводчика.

Невозможно прочитать что-либо на этих трех непроницаемых физиономиях.

Начинает Винсент:

— Капитан вынужден временно задержать вас на борту, так как мы еще не получили приказ адмирала освободить вас и передать в руки гражданских властей.

— Капитан — хозяин у себя на судне, — говорю я, — но вряд ли это мешает сообщить мне причины ареста. Произошло какое-то недоразумение, и надо как можно быстрее его выяснить.

Не глядя на меня, как если бы он обращался к абажуру настольной лампы, резидент произносит не очень уверенным тоном:

— Я не могу дать объяснений. Дело будет рассмотрено теми, в чью компетенцию это входит, и пойдет своим чередом, как только капитан убедится в том, что может отправить своего пленника на сушу… Вы были задержаны вблизи сомалийского побережья, тогда как местом назначения вашего судна была Эль-Мукалла. Стало быть, вы плыли не в Эль-Мукаллу.

Я пытаюсь объяснить, почему это произошло. Сам капитан высказывает свое отношение к навигационным причинам, определившим маршрут. Но человеку сухопутному трудно понять эти тонкости, и резидент улыбается с пренебрежительным и скептическим видом.

— А матросы? — спрашивает он с оттенком досады в голосе. — Собираетесь ли вы, капитан, удерживать на борту также и матросов?

— Я должен был бы так поступить, но если вы будете настолько любезны и возьмете эти хлопоты на себя, я охотно передам их вам.

Я почти не знаю английского языка, но в критические моменты могу схватить некоторые ключевые слова. Резидент спрашивает:

— Они общались с обвиняемым?

— Нет, ни секунды, — отвечает капитан.

— Вы уверены?

— Заявляю вам это с полной ответственностью, сэр, никаких сомнений быть не может…

— Ол райт! Ол райт!

Беседа грозит закиснуть, но резидент удаляется с напыщенным видом глупца, уязвленного в своем самолюбии.

Мне удается поговорить с Винсентом только вечером.

— Почему капитан не захотел отпускать меня? Это еще больше затягивает дело. Ведь в моих интересах как можно быстрее дать объяснения и доказать свою полную непричастность к каким-то неизвестным мне нарушениям закона, в которых я обвиняюсь.

— Предоставьте это капитану, — говорит Винсент с улыбкой. — Он знает, насколько опасными могут быть усердие и чрезмерная поспешность некоторых чиновников, прикрывающихся законом военного времени!.. В данный момент вашему губернатору, вероятно, известно, где вы и в каких условиях содержитесь, поэтому он не замедлит дать телеграмму, чтобы вызволить вас отсюда. Это позволит перевести ваше дело, если таковое вообще существует, в иную плоскость. Будьте уверены, капитан уберег вас… от многих неприятностей… но он, как и я, ждет своей отставки…

В порыве откровенности славный инженер собирался сказать что-то другое вместо «многих неприятностей». Слово, которое он так и не произнес, пришло мне в голову, после того как Винсент на мгновение запнулся.

Я провожу довольно беспокойную ночь: от нашего губернатора вряд ли следует ожидать скорого ответа, и Адмиралтейство в любую минуту может лишить храброго Кроуфорда предлога, оправдывающего мое задержание на судне.

Проходят два бесконечных дня. Капитан несколько раз уплывал на берег. Удалось ли ему что-то выяснить?

В глубине рейда я замечаю свою фелюгу, она лежит на боку, поскольку наступил отлив. Судно охраняют солдаты, моих матросов препроводили в тюрьму.

Я жалуюсь капитану, что на фелюге могут возникнуть поломки из-за отсутствия на ней экипажа.

— Оставьте, это не имеет значения. Все утрясется в свое время, материальные потери восполнимы.

Наконец вечером второго дня Винсент сообщает, что меня сейчас доставят на берег.

— Запаситесь терпением, — говорит он, — все кончится хорошо для вас.

— Но что им от меня нужно, в чем суть обвинений?

— Я не знаю. Господин Джебс держит это в секрете, но, по-моему, речь идет лишь о том, чтобы облечь допущенную оплошность в достойную оболочку. Признаваться в ошибках всегда неприятно… тем более что ошибка ни к чему не привела…

Винсент и господин Камарон сопровождают меня к господину Джебсу, пленником которого я отныне стану.

Когда мы проходим мимо белых стен тюрьмы, Камарон, как всегда ироничный, показывает на нее рукой и говорит мне:

— Господин Джебс отвел для вас небольшую комнатку в этом заведении, но потом передумал и решил принять вас у себя.

Резидент сидит в своем рабочем кабинете с непокрытой головой, под панкой, но и в таком виде он не более интересен, чем в каске. Однако здесь, в этом кресле, его истинное место — он прекрасно дополняет мебель. Камарон представляет меня таким тоном, будто хочет сказать: «А вот и тот тип, который вам нужен, забирайте его!»

Но, кажется, господин Джебс не очень торопится меня заполучить.

Он сокрушается, что не может предоставить мне комнату у себя: в квартире просто нет места. Извиняется за то, что велел раскинуть для меня небольшую палатку в своем парке. Я же вспоминаю о той укромной комнатке, которую он присмотрел для меня три дня назад в доме с высокими стенами… и за которую не стал бы извиняться.

Меня отводят в просторную палатку с двойной крышей, поставленную в удаленном уголке парка. Там есть стол, раскладные стулья, кровать и лампы с рефлекторами.

Комфортабельное пристанище английского путешественника-исследователя.

— Здесь не хватает только ружей для охоты на слонов и охотничьих трофеев, — говорит мне Камарон.

К моим услугам бой, который приносит мне еду от резидента. Изысканная английская кухня.

Я соскучился без вина и нагло требую удовлетворить свою прихоть. Где-то находят ящик, каким-то образом попавший к индийскому коммерсанту, с бутылками очень старого бордо. Вино просто чудесное.

Я гуляю по парку и даже в его окрестностях. Поскольку англичане не установили за мной наблюдение, я не хочу злоупотреблять предоставленной мне свободой и провожу большую часть времени в палатке, изучая английский язык, которым решил как следует овладеть.

«Минто» ушел в море на десять дней, на нем уплыли мои друзья, и я чувствую себя очень одиноко.

Один вопрос не дает мне покоя: почему меня до сих пор задерживают, не объясняя причин ареста и не задавая мне никаких вопросов. К чему я должен приготовиться?

XXXV

Очень милый молодой человек

Никто в Бербере не знает французского, а я, разумеется, отказываюсь объясняться на арабском языке. Поэтому посылают за переводчиком. Похоже, англичане хотят начать разговор о моем непонятном деле.

Дни тянутся мучительно долго.

Наконец однажды утром появляется высокий молодой человек, одетый в мундир цвета хаки. Добродушное лицо молодого пса, очки в золотой оправе с очень толстыми стеклами, за которыми его близорукие глаза становятся совсем крохотными.

Светлый пушок, еще не знакомый с бритвой, покрывает подбородок и щеки.

Милый молодой человек, прилежный ученик. Безупречная французская речь с легким английским акцентом. Он чуть заикается, может быть, умышленно, давая себе время подумать.

— Прошу извинить за беспокойство, я прибыл сегодня ночью из Адена, чтобы выступить в качестве вашего переводчика, и мне захотелось сразу же познакомиться с вами.

Он представляется, но его имя я теперь не помню, оно было в моих украденных записях.

Я предлагаю ему сесть на другой стул. Бой приветствует его и обращается к нему по-сомалийски. Мой переводчик отвечает на том же языке с поразительной легкостью. А ведь сомалийский язык чрезвычайно сложен. До сих пор я знал только одного человека, который хорошо говорил на нем, — Хейдина, но в этом не было ничего удивительного, поскольку он вырос среди сомалийцев.

— Где вы овладели этим языком? — спрашиваю я с изумлением.

— Как где? В Лондоне. Чтобы получить место в колонии, надо сдать экзамен. И студент специализируется в том или ином туземном языке, в зависимости от выбранной им колонии. Я усовершенствовал свои знания уже здесь.

Черт возьми! Вот тебе и милый молодой человек! Под внешностью этого неуклюжего начинающего чиновника, близорукого и застенчивого, скрывается весьма образованный человек. Он пишет на арабском и абиссинском языках, говорит на них так же хорошо и бегло, как и на сомалийском и на диалектах племен, населяющих африканский восток. Я невольно сравниваю его с нашими убогими колониальными функционерами, которые после десяти лет пребывания в Джибути умеют сказать только «йяулед»[76] и «фисса»[77]!..

— Я видел в Адене, — добавляет он, — господина Бесса и Хейдина, которые говорили мне о вас. Представьте себе, распространился слух, будто вас расстреляли. Господин Бесс поверил в это и, кажется, был потрясен. Он не знал, как сообщить эту ужасную новость вашей жене, к которой относится с большим уважением.

— Ах! Очень рад это слышать… Это удивительный человек. Но откуда такой слух?

— О, всему виной россказни туземцев, которые были неверно истолкованы, да еще желание некоторых бездельников чем-то поразить знакомых, собравшихся в узком кругу…

Я погружаюсь в раздумья. Похоже, они делят шкуру неубитого медведя. Если бы не твердость, проявленная Кроуфордом, которой никто от него не ожидал, слух, возможно, оказался бы правдой…

— Скажите, вы не знаете, чего от меня хотят?

— Нет. Господин Джебс еще не говорил со мной об этом. Как я уже сказал, я виделся с ним до того, как покинул Аден… Хейдин — славный парень, я его очень люблю. Он рассказал об истории, приключившейся с Абди, и мне только что стало известно, что Аджи Нур находится здесь с еще одним человеком подобного же сорта… На мой взгляд, они сыграли некую роль в этом деле, и вы догадываетесь, какую. Можете ли вы сообщить мне какие-нибудь детали?

Я подробно рассказываю ему обо всех происшествиях, которые случились на протяжении всего плавания, в том числе об обнаружении пустых ящиков в Маите и встрече с фелюгой у Рас-Кансира.

— Вы позволите мне сослаться на ваши слова?

— Но я именно для того и рассказываю.

На другой день юного полиглота и след простыл. Я не знаю, что и думать. Вечером никак не могу уснуть. Я раскачиваюсь между оптимизмом и пессимизмом, причем в обоих случаях аргументы в равной степени убедительны.

Утро — а оно начинается для меня в пять часов — тянется бесконечно долго до девяти, когда оживают английские чиновники.

А вот и молодой человек, розовый, свежий, с радостным блеском глаз под стеклами очков.

Он повидался с господином Джебсом, затем сам провел небольшое расследование, оказавшееся весьма плодотворным. Вот его результаты.

Господин Джебс сказал, что два туземца, Аджи Нур и Али Неман (о последнем говорил Хейдин), явились к нему и сообщили, что с трехпарусной фелюги[78]были выгружены в Маите пулеметы и боеприпасы для Мальмуллаха.

Состоялся обмен радиограммами. «Минто» и «Джуно», крейсирующие возле Маската, получили приказ прибыть в Аденский залив, чтобы найти меня и задержать любой ценой.

— Ваше простодушное признание капитану Кроуфорду в том, что вы видели ящики из-под патронов, разрушило то, что могло бы обернуться ужасным обвинением против вас. И наконец (а именно это и служит причиной проволочки): оба свидетеля исчезли…

— Разумеется, после того как узнали, что я жив? — спрашиваю я. — Очевидно, эти ребята рассчитывали на мою внезапную кончину.

Молодой человек улыбается, немного смутившись, и задумчиво произносит:

— Вообще-то, возможно… На очной ставке лжесвидетель теряет самообладание… Они предпочли не подвергать себя этому испытанию.

— Кто «они»? — спрашиваю я.

— Ну, эти сомалийцы…

Я гляжу ему прямо в глаза сквозь выпуклые стекла его очков и загадочно улыбаюсь, словно мне известно нечто очень важное.

В конце концов молодой человек тоже расплывается в улыбке, все более смущаясь.

— Словом… Любые предположения позволительны, хотя я и не очень понимаю, что…

— Это не имеет значения, не стоит теряться в догадках… Но что говорит господин Джебс об их исчезновении?

— Он весьма расстроен, по его приказу ведутся активные поиски. Ему очень важно их найти, чтобы прояснить обстоятельства дела…

— Это научит господина Джебса или «других» платить фигурантам заранее.

— Вы предполагаете?..

— Конечно, нет, это вовсе не предположение. Но и это тоже не имеет значения, важно другое — узнать, когда окончится комедия…

После разговора молодой чиновник опять куда-то исчезает: я больше его не вижу. Тем временем вернулся «Минто».

Я вновь встречаюсь со своими друзьями и получаю разрешение вернуться на судно и находиться там до окончания затянувшегося расследования.

Благодаря вмешательству капитана моих людей выпускают на целый день из тюрьмы, разрешив заняться фелюгой, которая получила серьезные повреждения за эти дни.

Мне удается с ними встретиться, и я узнаю, что никого из них не допрашивали. Странно. Неужели их не интересуют показания десяти сообщников или свидетелей, проходящих по такому важному делу?

Наконец через двадцать восемь дней поступает приказ меня освободить.

Перед отплытием капитан Кроуфорд приглашает гражданские власти отобедать на борту «Минто». Не имея с собой смокинга, я намерен уклониться от этой тягостной повинности, но Винсент проявляет упорство, убеждая меня в том, что никак нельзя пропустить этот званый обед.

Я заранее знаю, что у меня, единственного человека в весьма обтерханном костюме цвета хаки, будет нелепый вид. Но я смиряюсь; в сущности, какая разница, что обо мне подумают… И прежде всего господин Джебс!

Просторный, предназначенный для торжественных случаев салон «Минто» празднично украшен. Представители гражданских властей появляются в безукоризненных вечерних нарядах… но все судовые офицеры одеты в хаки, как и я.

«Минто» берет меня на буксир до Джибути, так как я отказался от намерения доплыть до Эль-Мукаллы. Фелюга входит в гавань с развевающимся флагом, буксируемая английским крейсером.

Капитан Кроуфорд и Винсент, надев парадные мундиры, отправляются с визитом к губернатору и приносят свои извинения адмиралу.

* * *

Сразу же после того как я уехал, в Адене распространился слух о моей казни в Бербере.

Едва стало известно о моем предстоящем плавании и его маршруте, как «Интеллидженс сервис» решила воспользоваться этим, чтобы обеспечить поставки оружия для Мальмуллаха в Маит, и местные агенты английской разведки сообщили губернатору Берберы, что эти поставки осуществляю я. Ему было дано распоряжение строго меня наказать, как только я буду к нему доставлен.

Молодой человек, полиглот, прибыл с копией телеграммы от фон Хольца и должен был вручить ее в подходящий момент, чтобы уже наверняка послать меня на расстрел. Этот очень милый молодой человек был лейтенантом, служившим у майора Лоуренса и без сомнений его учеником. Конечно, позднее ошибка обнаружилась бы, и я превратился бы в жертву долга, а моей вдове щедро возместили бы понесенные убытки, ибо в этом отношении английское правительство безупречно!

Но меня бы уже не было. И это главное. Последнее слово осталось бы за Джоном Буллем[79].

Отказ выдать меня в тот день, когда мы прибыли в Берберу, запутал дело и бесповоротно его скомпрометировал, ибо в результате власти в Джибути получили время для того, чтобы потребовать моего возвращения (по причине праздника они составляли запрос… четыре дня).

После этой неудавшейся попытки свидетели были убраны. Оставались лишь их лживые показания — источник всех бед. Тогда милому молодому человеку поручили все каким-то образом уладить, он пришел в мою палатку, но, как говорится, попал пальцем в небо. Что касается Джебса, то я думаю, что он так и не понял, какую роль отводили ему в этом деле. Он по простоте своей даже не догадывался об этом.

Все эти подробности стали мне известны позднее, а о существовании телеграммы я узнал только в 1927 году в связи с другим делом, когда этот документ едва не привел к еще более страшным последствиям.

* * *

Год спустя после описанных событий я получил из далекого уголка Персидского залива письмо, которое до сих пор храню, как драгоценную память о человеке, его приславшем. Им был Винсент.

Вот последние строчки письма, написанного на почтовой бумаге корабля «Минто»:

«…Мы искупаем наши грехи в самом знойном и отвратительном уголке на свете, но капитан и я ни о чем не сожалеем, так как для нас было бы мучительно под конец службы, в которой честь превыше всего, позволить совершиться несправедливости… может быть, подлости».

Я не знаю, где находятся сейчас эти два славных человека, но если они однажды прочтут мою книгу, то пусть она станет доказательством моей дружбы и чувства признательности к ним.

Я обязан им жизнью и уверен, что и мои дети сохранят в своем сердце их имена.

Примечания

1

Негус — титул императора Эфиопии. (Примеч. пер.)

2

Панка — устройство, напоминающее опахало и приводимое в движение слугой с помощью веревок. (Примеч. пер.)

3

Накуда — капитан. (Примеч. авт.)

4

Садаф — жемчужница. (Примеч. авт.)

5

Зарука — небольшое очень узкое парусное судно с заостроенными носом и кормой. (Примеч. авт.)

6

Таника — банка, жестянка. (Примеч. пер.)

7

Хури — лодка, выдолбленная из ствола дерева, похожая на пирогу. (Примеч. авт.)

8

«Фатиха» («Открывающая») — первая сура Корана. (Примеч. пер.)

9

Современное название — Моша (Йемен). (Примеч. пер.)

10

Парус закрепляется на рее с помощью соломинок (стебельки от пальмовых листьев). Разрыв одной из связок приводит к последовательному разрыву всех остальных, и парус мгновенно разворачивается. (Примеч. авт.)

11

Дурра, разновидность сорго — травянистый злак, используемый как хлебное растение. (Примеч. ред.)

12

Аскеры— абиссинские солдаты. (Примеч. авт.)

13

Машрабийа — решетчатая терраса, выступающая, над фасадом. (Примеч. пер.)

14

Омер-эль-Бахар — букв.: повелитель моря. Человек, который взимает налог за стоянку и подписывает разрешения на плавание. (Примеч. авт.)

15

Наргиле — род кальяна. (Примеч. пер.)

16

Каронада — разновидность пушки. (Примеч. пер.)

17

Вали— губернатор, правитель. (Примеч. авт.)

18

Знак внимания у мусульман. (Примеч. авт.)

19

Исса — сомалийское племя. (Примеч. авт.)

20

Джинны— злые духи. (Примеч. авт.)

21

Левантинцы — небольшая этническая группа в составе сирийцев и ливанцев, потомки европейских колонистов. (Примеч. ред.)

22

Широко распространенный термин «устрица» неточен. Имеется в виду двустворчатая раковина. Однако для удобства я буду пользоваться этим термином. (Примеч. авт.)

23

Хедив — правитель Египта, который назначался турками. (Примеч. пер.)

24

Варсангалийцы — воинственное племя, обитающее в окрестностях мыса Гвардафуй. (Примеч. авт.)

25

Даури — патрульное или таможенное судно. (Примеч. пер.)

26

Муфа — разновидность вертикальной печки, имеющей форму амфоры. (Примеч. авт.)

27

Маджмара — глиняная курильница. (Примеч. авт.)

28

Кышр — напиток из кожуры кофе, ароматизированный имбирем. (Примеч. авт.)

29

Иль-де-Франс — территория старой Франции, преобразованная в XV веке в провинцию. (Примеч. пер.)

30

Хаким — врач, лекарь. (Примеч. пер.)

31

Этим словом обозначают рабов, когда хотят, чтобы это было понятно только посвященным. (Примеч. авт.)

32

Анкареб — деревянная рама на четырех ножках с сеткой, сплетенной из пальмовых листьев. (Примеч. пер.)

33

Кади — мусульманский судья. (Примеч. пер.)

34

Терра — разновидность морской птицы. По ночам она садится на корму кораблей, и туземцы считают, что в нее переселяется душа утопленника. (Примеч. авт.)

35

Эфемериды — астрономические таблицы положений небесных светил на определенные дни года. (Примеч. пер.)

36

Хама — кусок небеленой ткани ручной выделки, которую абиссинцы обычно драпируют, как римский плащ. (Примеч. авт.)

37

Документы (англ.).

38

Туземцы никогда не совершают длительных плаваний на одиночном корабле. Чаще всего они идут двумя судами, и это называется плыть «сангар». Плывущие «сангар» суда не должны терять друг друга из виду и обязаны оказывать взаимную помощь. (Примеч. авт.)

39

Арак— анисовая водка. (Примеч. пер.)

40

Губет-Караб — своеобразное внутреннее море в глубине залива аджуры, с которым это море сообщается посредством узкого прохода. (Примеч. авт.)

41

Бандоль — отверстие в кормовой части судна, которое позволяет нырять в воду. (Примеч. авт.)

42

Митганы — это парии в различных сомалийских племенах, занимающиеся охотой, разделкой туш, а также изготовлением яда для стрел. Втайне они производят и другие виды ядов. Они женятся только на своих родственниках и едят отдельно. Абди — митган, которого я освободил, взяв с собой. Я не должен расставаться с ним до самой его смерти, и он считает себя моим рабом. «Благородными» называют сомалийцев, которые не являются ни митганами, ни томалами (кузнецами), ни слугами. (Примеч. авт.)

43

Не путать иссаков с исса. Последние не являются сомалийцами, хотя и говорят на их языке. Очевидно, они появились в этих краях одновременно с галла. (Примеч. авт.)

44

Серинж — что-то вроде интенданта; это чаще всего старый моряк, ставший уже калекой, часто даже слепец. (Примеч. авт.)

45

Шейх — так называют деревенского старосту или главу какого-либо местечка. Это слово также имеет смысл выражения высшего поклонения. После смерти шейха его могила становится священным местом, которое, как правило, тоже называется шейх. (Примеч. авт.)

46

См. сноску на с. 25.

47

Хериба — изгородь вокруг вспомогательного строения, куда на ночь загоняется скот. Она состоит из колючих ветвей или жердей, воткнутых в землю друг возле друга и соединенных пальмовыми листьями. (Примеч. авт.)

48

См. «Тайны Красного моря». (Примеч. авт.)

49

Кантон — административно-территориальная единица во Франции. (Примеч. ред.)

50

См. сноску на с. 76.

51

Арабские замки снабжены звонком, который звякает при каждом повороте ключа. (Примеч. авт.)

52

Абд-эль-Хаи — мое имя в мусульманской вере, под которым меня знали туземцы во всех прибрежных районах. (Примеч. авт.)

53

«Боже, храни короля!» — первая строчка английского гимна. (Примеч. пер.)

54

Убба — сосуды, изготовленные из разновидности дикой тыквы. (Примеч. авт.)

55

Буддена — своего рода блины, заменяющие галла хлеб. (Примеч. авт.)

56

Талла — абиссинское пиво. (Примеч. авт.)

57

Инджира — широкий блин из просяной муки, употребляемый в пищу абиссинцами и соответствующий буддена у галла. (Примеч. авт.)

58

Герад — староста деревни у галла. (Примеч. авт.)

59

Родовое имя различных диалектов галла. (Примеч. авт.)

60

Бедани — племя, обитающее в йеменских горах, часто отправляющееся на заработки в качестве кули. (Примеч. авт.)

61

См. «Тайны Красного моря» (Примеч. авт.)

62

Все сомалийские племена делятся на два больших клана: иссаков и дародов (по имени двух братьев, которые привели сомалийцев на африканскую землю в окрестностях мыса Гвардафуй в очень далекие времена). Варсангалийцы принадлежат к дародам. (Примеч. авт.)

63

Район пустынь в центре аравийского полуострова. (Примеч. авт.)

64

Анна — разменная монета, равная 1/16 рупии. (Примеч. пер.)

65

См. «Тайны Красного моря». (Примеч. авт.)

66

Эти наказания отменены сегодня в Аддисе новым императором Хайле Селассье I после его воцарения на престоле, но они еще применяются в отдаленных провинциях, которые пока не подчинены его власти. (Примеч. авт.)

67

Игра слов. Данное выражение означает: пить, есть в одиночку; «Suisse» — швейцарец. (Примеч. пер.)

68

Уот — рагу, приправленное луком. (Примеч. авт.)

69

Теч — мед. (Примеч. авт.)

70

Ато — титул, эквивалентный нашему «мсье». (Примеч. авт.)

71

В Джибути он был зарегистрирован под именем «Эдуард Жеффрио», которое я дал судну в память о губернаторе, прекрасном человеке. Но туземцы по-прежнему называли его «Ибн-эль-Бахр», поэтому я и дальше буду пользоваться этим названием, под которым корабль реально существовал. (Примеч. авт.)

72

Примерно 23 тысячи франков в то время. (Примеч. авт.)

73

Так называемые сенегальские стрелки, которые рекрутировались Францией в Западной Африке. (Примеч. пер.)

74

Мальмуллах — своего рода религиозный вождь, совершающий разорительные набеги на сомалийские племена, подчиненные англичанам. (Примеч. авт.)

75

Угазы — старосты деревень или главы кланов в одном и том же племени. (Примеч. авт.)

76

Йяулед — искаженное слово, которым европейцы называют юного туземца; оно происходит от «йя улед» (скажи-ка, малыш!). (Примеч. авт.)

77

Фисса — быстро, скорей. (Примеч. авт.)

78

Помимо грота и бизани, «Фат-эль-Рахман» был оснащен еще и фок-мачтой, которой нет ни на одной фелюге в этом районе, и данное обстоятельство служило весьма важной приметой. (Примеч. авт.)

79

Прозвище, данное английскому народу и намекающее на его неповоротливость и упрямство. (Примеч. пер.)

Content

Анри де Монфрейд
ПРИКЛЮЧЕНИЯ В КРАСНОМ МОРЕ
Книга 1
Тайны красного моря
Морские приключения

ТАЙНЫ КРАСНОГО МОРЯ

Первое знакоство с Красным морем

I Шейх-Саид

II Я отправляюсь за жемчугом

III Среди островов

IV Дахлак, остров жемчужин

V Смерть Саида Али

VI Рассказ Шейха Иссы

VII Моя первая партия оружия, или путешествие в Кор-Омейру

VIII Второе путешествие с оружием. Абордаж

IX Стычка в Дебелебе

X Шпионы Ато Жозефа

XI Июль 1914-го

XII Последнее путешествие

XIII Удача оставляет меня

МОРСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Разочарование

I Из Массауа на острова Фарасан

II Фарасанская банка

III Службы Его Величества

IV Али Саид

V Потерпевшие крушение

VI Ограбление

VII Пушечный выстрел

VIII Слепой накуда

IX Дороги рабства

X Евнух

XI Побег

XII Затопление

XIII Салим Монти

XIV Блокада

XV Задержание

XVI Перим

XVII Сейф

XVIII Вплавь

XIX Обок

XX Тайна Адена

XXI В поисках Абди

XXII Каземат

XXIII Шпион Аджи

XXIV Я работаю на Адмиралтейство

XXV Отравленная стрела

XXVI Гверцы

XXVII Из Аддис-Абебы в Джибути

XXVIII Рождение корабля

XXIX Смерть корабля

XXX Лагерь потерпевших кораблекрушение

XXXI Скафандр

XXXII Контрразведка

XXXIII «Минто»

XXXIV Бербера

XXXV Очень милый молодой человек

Примечания