Савелий Ямщиков. СПАСЕННАЯ КРАСОТА (рассказы о реставрации памятников искусства)

Книга для учащихся старших классов

Рецензенты: кандидат исторических наук Я. К. Голейзовский; кандидат искусствоведения, член Союза писателей СССР Ю. П. Тюрин

Ямщиков С. Спасенная красота: рассказы о реставрации памятников искусства. Кн. для учащихся ст. классов. — М.: Просвещение, 1986. — 192 с., ил.

Предисловие

...Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков...

А. С. Пушкин. Из письма к Чаадаеву, 1836

В том-то и признак настоящего искусства, что оно всегда современно, насущно-полезно.

Ф. М. Достоевский

Советский Союз давно славится высоким уровнем реставрации. Значительны успехи в этой области и сегодня. Впечатляют масштабы работ, качественно новым стал подход к решению самых различных консервационно-реставрационных проблем, отличается стройностью организация этой особой отрасли культуры и искусства.

Сегодня консервация и реставрация памятников архитектуры, всех видов станковой и монументальной живописи, скульптуры, графики, произведений прикладного искусства, археологических материалов, редких книг, миниатюр, документов представляются единой, приобретающей все большее значение проблемой борьбы специалистов разных профессий с естественным свойством материалов разрушаться от времени и бесчисленного множества отрицательно влияющих факторов.

Советская научная школа реставрации произведений искусства обязана своим существованием Великой Октябрьской социалистической революции. Ее становление и развитие непосредственно связаны с заботой Советского государства и народа об охране памятников искусства и старины.

С первых своих шагов Советская власть поставила задачу сделать широким достоянием народных масс все ценности культуры и искусства, созданные человечеством на протяжении тысячелетий. Не случайно первые декреты новой власти, касающиеся вопросов культуры и искусства, изданные Советом Народных Комиссаров за подписью В. И. Ленина, были направлены на безусловное обеспечение сохранности богатейшего культурного наследия страны.

В апреле 1918 года В. И. Ленин подписывает декрет «О памятниках республики». в июле — «Об охране библиотек и книгохранилищ РСФСР», в сентябре — «О запрещении вывоза за границу предметов особого художественного и исторического значения», в октябре — «О регистрации, приеме на учет и охране памятников искусства и старины, находящихся во владении частных лиц, обществ и учреждений», в ноябре — «О научных, литературных, музыкальных и художественных произведениях», в декабре — «Об охране научных ценностей» (музеев, коллекций, лабораторий и т. п.).

Но еще до Великой Октябрьской социалистической революции, в марте 1917 года, Петроградский исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов обнародовал воззвание ко всем гражданам России: «Граждане, старые хозяева ушли, после них осталось огромное наследство. Теперь оно принадлежит всему народу. Граждане, берегите это наследство, берегите картины, статуи, здания — это воплощение духовной силы вашей и предков ваших. Искусство — это то прекрасное, что талантливые люди умели создать даже под гнетом деспотизма и что свидетельствует о красоте, о силе человеческой души. Граждане, не трогайте ни одного камня, охраняйте памятники, здания, старые вещи, документы — все это ваша история, ваша гордость. Помните, что все это почва, на которой вырастает ваше новое народное искусство».

Записка В. И. Ленина коменданту Кремля о реставрации памятников. 1918.

В первые годы революции на основе ленинских декретов и решений исполнительных комитетов были национализированы и взяты под охрану республики многие выдающиеся памятники: дворцы, музеи, усадьбы, парки, культовые здания, места, связанные с жизнью выдающихся деятелей истории и культуры. Советская власть провозгласила заботу о культурном наследии своим первоочередным делом.

Спасение, розыск, учет, консервация и реставрация памятников культурного наследия начались сразу после революции в условиях гражданской войны, интервенции, голода, разрухи. Руководство этим важнейшим делом взяла на себя Всероссийская коллегия по делам музеев и охране памятников искусства и старины Народного комиссариата просвещения, а также Всероссийская комиссия по делам реставрации, возглавляемая И. Э. Грабарем — выдающимся историком искусства, художником, общественным деятелем, тогда и позже много сделавшим для собирания и сохранения художественного наследия страны. Комиссия совместно с реставрационными мастерскими разработала план организации и проведения консервационно-реставрационных работ и основные, обязательные для всех принципы и методы реставрации. В 1918 году состоялась первая конференция реставраторов. На этой конференции были сформулированы стержневые научные принципы реставрации произведений живописи, ставшие основой в работе советских специалистов.

В эти первые годы вслед за Московской реставрационной мастерской, созданной в 1918 году и преобразованной в 1924 году в Центральные государственные реставрационные мастерские (ЦГРМ), возникают мастерские смешанного профиля в центрах древнерусской культуры — Киеве, Новгороде, Ярославле, Вологде; расширяются реставрационные отделы в крупнейших государственных музеях — Эрмитаже, Русском музее, Третьяковской галерее, Музее изящных искусств (позднее — Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина), впервые появляются мастерские в Музее-заповеднике Троице-Сергиевой лавры в Загорске под Москвой, в Киево-Печерской лавре. Наблюдение за научно-консервационной стороной работы музеев и реставрационных организаций осуществляли Центральные государственные реставрационные мастерские, ставшие единым производственным и научным реставрационным центром.

Купреянов Н. Плакат «Граждане! Храните памятники искусства». 1918.

Обложка сборника «Вопросы реставрации». Москва. 1926.

Становление и развитие реставрации как научной дисциплины вызывают необходимость во все более узкой специализации. Реставраторы и реставрационные отделы специализируются по какому-то одному виду и материалу искусства — по живописи, скульптуре, графике, предметам прикладного искусства; по шитью, металлам, дереву, материалам археологии, по росписям в интерьерах и т. д.

Названные реставрационные мастерские и отделы музеев внесли в первые послереволюционные годы большой вклад в теорию и практику сохранения памятников истории и культуры. Их первые шаги в области реставрации, физических и химических методов исследования, документации, организации обучения и стажирования, нашедшие широкое отражение в печати, стали исходными в дальнейшем развитии теории и практики реставрации культурного наследия.

Создание реставрационных мастерских и лабораторий продолжается и в 1930-е годы. Так, в 1931 году открывается мастерская в Государственном Историческом музее в Москве. В 1934 году в Ленинграде при Академии наук СССР создается лаборатория консервации и реставрации документов (ЛКРД); в 1936 году возникают отделы гигиены и реставрации в двух главных библиотеках страны — в Государственной библиотеке СССР имени В. И. Ленина в Москве и в Государственной Публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

Сегодня аналогичные отделы существуют во всех крупнейших республиканских библиотеках и архивах страны. В 1938 году была организована Государственная научно-исследовательская реставрационная мастерская в Киеве.

А. Луначарский и И. Грабарь с группой реставраторов. 1920.

Протокольный лист Комиссии по раскрытию памятников древнерусской живописи. 1919.

В 1920-е и 1930-е годы советские реставраторы выявили, исследовали, спасли от гибели и разрушения тысячи художественных произведений. Это было время поистине великих открытий, заставивших заново пересмотреть многие страницы истории русского и мирового искусства. Были открыты и реставрированы такие сокровища древнерусской живописи, как произведения Андрея Рублева «Троица», иконостас Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры, иконы «Звенигородского чина», фрески Успенского собора во Владимире; иконы Феофана Грека, Прохора с Городца и Андрея Рублева в Московском Кремле; фрески Феофана Грека в Новгороде, «Богоматерь Владимирская» из Успенского собора Московского Кремля, «Дмитрий Солунский» из Дмитрова и многие другие. Через руки реставраторов прошли картины мастеров России, Италии, Голландии, Испании, Франции, Англии, Германии; среди них произведения Рокотова и Левицкого, Репина и Сурикова, Серова и Коровина, Рафаэля и Тициана, Рембрандта и Франса Хальса, Рубенса и Ван Дейка, Пуссена и Ватто, Мане и Ренуара, Ван Гога и Пикассо. Реставраторы помогли установить авторство сотен произведений живописи, исправить многие ошибки в этой области, но самое главное — они задержали процесс гибели и разрушения произведений искусства, навели порядок в размещении и хранении художественных коллекций.

Афиша выставки «Реставрация древнерусской живописи в СССР 1917—1977». Москва. 1978.

Афиша выставки «Новые открытия советских реставраторов». Турин. 1979.

В области архитектуры исследовательские, ремонтно-восстановительные работы были связаны прежде всего с выдающимися ансамблями Ленинграда, Москвы, Киева, Владимира, Новгорода, Ярославля, Вологды, Бухары, Самарканда.

Таким образом, в результате единой государственной политики в области сохранения музейных коллекций реставрация, будучи кустарной до революции, приобретает в 1920—1930-е годы отчетливо выраженный научный характер. В ведущих реставрационных организациях и отделах Москвы и Ленинграда была создана база для ее дальнейшего развития.

Анализируя научные принципы реставрации, относящиеся к 1920—1930-м годам, и отдавая им должное, мы тем не менее должны отметить, что в целом реставрация как научная дисциплина находилась в то время еще в начале пути. Предстояло решить задачи по разработке новых эффективных методов консервации и реставрации произведений, по широкому применению точных наук, организации систематической подготовки кадров реставраторов.

Поистине самоотверженной была деятельность реставраторов в годы Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы.

Немецко-фашистские захватчики разрушили тысячи архитектурных памятников, уничтожили десятки тысяч произведений изобразительного искусства. Дворцы Петергофа, Пушкина, Гатчины, Павловска, монастыри и соборы Новгорода, Пскова, Смоленска, Киево-Печерской лавры были превращены в руины, сожжена Харьковская картинная галерея, в Керченском проливе потоплена коллекция Симферопольского музея. Разорен целый ряд мемориальных музеев, в том числе Л. Н. Толстого, П. И. Чайковского, А. С. Пушкина. «Разрушения, — отмечал И. Э. Грабарь, — впервые в истории... производились преднамеренно, по прямому предписанию Гитлера и его генералов — вандалов, объявивших на весь свет, что памятники искусства на восточном фронте не имеют значения и подлежат разрушению».

Требовалось принятие срочных мер по розыску, спасению, учету, консервации и реставрации того, что можно было еще спасти. Советские реставраторы вместе с другими музейными работниками, с помощью военных и рабочих справились с труднейшей задачей спасения музейных коллекций.

В первое послевоенное десятилетие, несмотря на громадный объем работ по реставрации музейных собраний внутри страны, художники- реставраторы отдают много сил и энергии спасению произведений Дрезденской картинной галереи и других коллекций Германии, Польши, Румынии. Эту работу позднее назвали героическим подвигом, а возвращение коллекции немецкому народу в 1956—1958 годах — актом величайшего гуманизма в общественной истории.

Начало широкой активизации реставрационной деятельности в стране в послевоенный период относится к концу 1950-х годов. Наиболее полное развитие эта деятельность приобрела в последние пятнадцать лет. Она характеризуется созданием новых реставрационных подразделений во всех республиках, ростом численности специалистов, привлечением в мастерские и лаборатории физиков, химиков, биологов, активным внедрением точных наук в практику консервации и реставрации.

В этот же период расширяются реставрационные лаборатории Государственного Эрмитажа, Русского музея, Исторического музея, Третьяковской галереи, музеев Московского Кремля и многих других. Важно отметить, что эти мастерские имеют сегодня необходимых специалистов по всем видам искусства, а многие из них располагают физическими, химическими и биологическими лабораториями.

Иной становится в эти годы деятельность самостоятельных республиканских реставрационных организаций, призванных решать вопросы реставрации музейных ценностей.

Научно-методическим и производственным центром в области консервации и реставрации для музеев Российской Федерации стал Всероссийский художественный научно-реставрационный центр имени академика И. Э. Грабаря (ВХНРЦ). Реставрационный центр имеет все необходимые подразделения и лаборатории. Наряду с отделами станковой масляной и темперной живописи, графики, скульптуры, предметов прикладного искусства (металл, ткани, дерево, кость, керамика, стекло) он располагает научно-исследовательским отделом с группами химии, физики, биологии, хранения, технико-технологических исследований, экспертизы. Центр удовлетворяет повседневные нужды практической реставрации, участвует в разработке новых методов реставрации, организует экспедиции, выставки, публикует научные труды, обеспечивает стажирование реставраторов, координирует деятельность реставрационных отделов и мастерских в музеях Российской Федерации.

Афиша выставки «Солигаличские находки». Москва. 1973.

Расширила свою деятельность Киевская государственная научно-исследовательская реставрационная мастерская Министерства культуры УССР. Если в первые годы своего существования она обслуживала художественные музеи Киева, то с 1944 года — после освобождения города — музеи всей республики.

В 1946 году была создана реставрационная мастерская в Вильнюсе при художественном музее Литовской ССР. В буржуазной Литве профессиональных реставраторов не было. Картины поступали «в починку» любителям, которые скорее приносили вред, чем пользу. В 1968 году мастерская была преобразована в республиканскую и стала именоваться Республиканским реставрационным центром. Его отличает высокий уровень проводимых реставрационных и исследовательских работ.

В последние годы, в соответствии с решением Министерства культуры СССР, на базе реставрационных отделов, существующих при музеях, создан еще ряд самостоятельных республиканских мастерских. Сегодня они находятся в стадии развития, перенимая и осваивая опыт центральных организаций.

С 1966 года в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси на базе средних и высших художественных учебных заведений осуществляется подготовка кадров художников-реставраторов по всем основным видам изобразительного искусства. После защиты дипломов они направляются в музеи и реставрационные организации страны.

Известное несоответствие между уровнем развития науки и техники и методами реставрации выдвинуло необходимость создания в стране специального научного центра по разработке методов исследования, консервации, реставрации и хранения художественного наследия, поскольку существующие реставрационные организации, лаборатории при музеях, накопившие большой практический опыт, не в состоянии были выполнить эти задачи в силу своего производственного характера. Нужна была организация научно-исследовательского типа, оснащенная современным оборудованием и аппаратурой, имеющая в штате научных сотрудников и реставраторов самых различных специальностей, координирующая исследования по всей стране. В 1958 году, в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 1954 года, была создана Всесоюзная центральная научно-исследовательская лаборатория по консервации и реставрации музейных художественных ценностей (ВЦНИЛКР) Министерства культуры СССР, преобразованная в 1979 году во Всесоюзный научно-исследовательский институт реставрации (ВНИИР).

Задачи института широки и разнообразны. Главная среди них — разработка и внедрение научно обоснованных методов консервации, реставрации и хранения применительно к самым разнообразным произведениям искусства. Это живопись всех видов и техник, скульптура, в том числе полихромная, миниатюра на пергаменте, изделия из металлов, камня, дерева, кожи, текстиля, кости, стекла, керамики. Здесь же занимаются проблемами химического, физического, физико-химического анализа, борьбы с биологическими вредителями, экспертизой художественных произведений, вопросами климата и света, реставрационным и музейным оборудованием.

При разработке своих планов институт преследует основную цель — найти способы защиты материалов от разрушений времени. Для этого осуществляется выбор и проверка клеев, смол, лаков, растворителей, связующих, новых основ, находящих применение в реставрации, предлагается замена менее стойких материалов более стойкими, нейтральными, обратимыми. Иногда это ведет, как показала практика, не только к уточнению, но и к полному пересмотру существующих методов.

Афиша выставки «Ефим Честняков — художник сказочных чудес». Москва. 1977.

Наряду с исследованиями институт проводит экспериментальные практические работы, издает труды, обеспечивает отраслевую информацию, повышение квалификации специалистов из союзных республик, стажирует специалистов зарубежных стран, организует выставки и научные конференции, является членом Комитета консервации Международного совета музеев (ИКОМ).

Самое прямое и активное участие принимают советские реставраторы в экспедиционной деятельности музеев, институтов археологии, этнографии. Найденные произведения искусства, предметы археологии, этнографии проходят первичную обработку и консервацию в экспедиционных условиях. Их научное исследование, полная консервация и реставрация осуществляются уже в лабораториях музеев или реставрационных организациях. В результате из года в год продолжаются открытия замечательных по своим художественным, историко-культурным достоинствам произведений. Об этом со всей очевидностью говорят периодически организуемые реставрационные выставки.

Советские реставраторы открыли, исследовали, спасли от гибели и разрушений многие тысячи памятников истории и культуры. Ярким свидетельством тому являются разрушенные во время войны и восстановленные из руин такие жемчужины мировой культуры, как Петродворец, Павловск, Пушкин, Гатчина под Ленинградом, историко-культурные комплексы в Киеве и Новгороде, Пскове и Чернигове, Вильнюсе и Таллине, мемориальные музеи, усадьбы, галереи.

Сегодня реставрационные работы по всей стране приобрели планомерный характер и стали частью общенародного культурно-экономического плана. Осуществляются большие реставрационные работы на архитектурных памятниках в Москве, Ленинграде и союзных республиках.

Созданы историко-культурные музеи-заповедники во Владимире и Суздале, Ярославле и Костроме, Новгороде и Пскове, Киеве и Чернигове, Самарканде и Бухаре, Вильнюсе, Таллине и других городах Советского Союза.

Среди работ последних лет можно назвать реставрацию таких уникальных произведений, как «Юдифь» Джорджоне в лабораториях Государственного Эрмитажа; «Артаксеркс, Аман и Эсфирь» Рембрандта в мастерской Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина; «Иван Грозный и его сын Иван» И. Е. Репина в мастерской Государственной Третьяковской галереи; «Портрет Ф. И. Шаляпина в роли Бориса Годунова» А. Я. Головина в мастерской Государственного Русского музея; «Пляска смерти» Б. Нотке во Всероссийском художественном научно-реставрационном центре имени И. Э. Грабаря; иконы конца XV века из большого иконостаса Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря, средневековые рукописи с редкими миниатюрами на пергаменте, картины П. Пикассо, В. Е. Татлина во Всесоюзном институте реставрации и многие другие. Все эти работы с точки зрения качества исполнения, исследования и документирования являют собой образец современного подхода к реставрации.

Большое значение для развития теории и практики реставрации имеет обмен опытом со специалистами зарубежных стран. В последние два десятилетия советские реставраторы знакомились со специальными исследованиями и реставрацией произведений искусства в ГДР, ПНР, НРБ, СФРЮ, ЧССР, США, Англии, Италии, Бельгии, Нидерландах, Франции, ФРГ, Мексике, Канаде и других странах.

Каталоги, афиши и пригласительные билеты выставок, посвященных новым открытиям реставраторов.

Значительное число представителей зарубежных стран приняли у себя наши реставрационные организации.

В наши дни реставрация как область культуры превратилась в подлинно научную дисциплину, а ее практика приобрела государственные масштабы.

В 1976 году Верховный Совет СССР принял Закон Союза Советских Социалистических Республик «Об охране и использовании памятников истории и культуры», направленный на укрепление порядка в области государственного учета, обеспечения сохранности и использования памятников истории и культуры.

Проблема охраны и пропаганды памятников истории и культуры стала также предметом обсуждения на XXVII съезде КПСС в 1986 году. Эта проблема как важнейшая часть культурного строительства вошла в постановление съезда «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1986—1990 годы и на период до 2000 года».

Преимущество единой государственной политики в области сохранения культурного наследия состоит прежде всего в том, что вся огромная реставрационно-консервационная работа проводится планомерно силами специальных организаций. Государственная политика в области реставрации преследует единую цель — изучение, охрану от разрушений произведений искусства и возвращение им первоначального вида.

* * *

Книга, предлагаемая читателю, — рассказ о многотрудной, но увлекательной профессии реставраторов, историков, искусствоведов, археологов, о путях, ведущих к открытию неизвестных страниц истории и искусства, забытых имен, фактов, произведений, к приумножению богатств нашей культуры.

Рассказ ведется разными авторами на разные темы, но направляет беседу, задавая ей определенный настрой, Савелий Ямщиков, принимавший во всех «сюжетах» книги самое непосредственное участие. Рассказ передается «из первых рук», дополняется, комментируется, вовлекая читателя в волнующую атмосферу поиска. Но исследователь не предстает фанатиком, забывающим об окружающем мире, напротив, открытие памятника, проникновение в его образный строй оказывается невозможным без целостного восприятия окружающего мира как жизненной среды, питающей художественное творчество.

Настоящая любовь к искусству действенна. Она не ограничивается постижением колорита и валеров, очарованием обратной перспективы, объемом и плоскостью на доске или полотне, хотя это все и важно само по себе. Но главным образом эта любовь проявляется в том, что сохраняет наше прошлое, наши духовные и культурные ценности. Савелий Ямщиков столько же теоретик, сколько и практик, человек конкретного дела. Такое сочетание качеств довольно редко, а потому вдвойне похвально. Исследовательская, реставраторская, организаторская, искусствоведческая и литературная работа Ямщикова свидетельствует о его по-настоящему действенной любви к своему делу. Десятки первоклассных выставок по древнему искусству Карелии, Пскова, Ростова Великого, Вологды, десятки же составленных и прокомментированных им альбомов, каталогов и книг — разве это все не говорит о преданности до степени подвижничества?!

Недаром Савелий Ямщиков является лауреатом премии Ленинского комсомола — это общественное принятие его широкой, полезной для нашей коллективной исторической памяти деятельности. Реставрация сравнительно молода, но она во многом преуспела, обрела уже свои традиции, стала важным фактором общенародной культуры. «У нас в руках ключ к разгадке не одних русских, но и мировых загадок», — утверждал некогда Игорь Грабарь.

Занимаясь поисками и восстановлением памятников отечественного искусства, мы всегда ощущаем поддержку многих людей. Специалистов и просто людей, влюбленных в красоту. Вот почему на страницах этой книги вместе с автором ведут рассказ известный археолог В. Янин, один из старейших искусствоведов Е. Некрасова, псковский писатель В. Курбатов, его московский коллега Ю. Самарин, костромской краевед А. Григоров, архитектор И. Прянишников, специалист по истории военного костюма И. Шинкаренко, журналист Л. Голушкина, ярославский музейный работник И. Федорова. Они говорят о делах, в которых принимали участие, поэтому рассказ их интересен и достоверен.

Кто знал до недавнего времени художников Григория Островского и Ефима Честнякова, или новгородские находки, или открытия древней живописи Карелии? Об этом и о многом другом читатель узнает, познакомившись с этой книгой.

Не случайно Савелий Ямщиков адресует книгу старшеклассникам. На занятиях они знакомятся с произведениями культуры, порой не зная, как они попали на выставку или в альбом.

Сложен путь от художника к зрителю. И восприятие художественного произведения не ограничивается его оценкой. Вспомним слова К. Маркса: «Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком» (К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве. М., 1976, т. 1, с. 156). В сохранении культурных реликвий, доведении их до зрителя большая роль принадлежит реставраторам. Рассказ о тайнах реставрационной науки и искусства поможет читателю иначе взглянуть на национальное достояние, оценить его, бережнее относиться к нему.

И. ГОРИН, директор Всесоюзного института реставрации, заслуженный деятель искусств РСФСР

Древняя живопись Карелии. Радость открытия

Шестидесятые годы были богаты выставками древнерусской живописи. Третьяковская галерея и Русский музей, Эрмитаж и музеи Московского Кремля, музей имени Андрея Рублева и другие хранилища изобразительного искусства преподносили удивительные подарки современному зрителю, щедро показывая бесценные сокровища, созданные живописцами Древней Руси. Некоторые выставки носили строгий академический характер. Их организаторы старались не только показать древние иконы, но одновременно разрешить сложные проблемы, которыми столь богата молодая наука о древнерусском искусстве. Наряду с подобными профессиональными экспозициями устраивались и более популярные выставки, где памятники иконописи, представленные в окружении предметов старинного быта, рассказывали о культурной жизни русского государства в глубокой древности. Мне, реставратору и искусствоведу, занимающемуся изучением древнерусского искусства, доставлял огромное удовольствие каждый факт открытия и специальных научных, и популярных выставок, ибо всюду можно было встретить неведомые доселе шедевры старых русских художников. Сколько радости я испытывал, когда на музейном стенде впервые видел вновь открытый образец древнерусской живописи. Многое представлялось загадочным, не сразу понятным и трудно объяснимым. Теоретические университетские познания оказывались явно недостаточными для распознавания сокровенных тайн древнерусского искусства. Каждая икона, написанная талантливым художником, заключала в себе целый мир индивидуальных эмоций. Один и тот же сюжет, одну и ту же композицию живописцы различных городов Древней Руси принципиально выстраивали по-своему. Кажущаяся на первый взгляд похожесть, стереотипность икон объяснялась исключительно общностью канона и использованием одинаковых образцов для их написания.

Творения старых мастеров требуют самого пристального рассматривания. Шедевры иконописи рождены эпохой и теснейшим образом связаны с жизнью эпохи. Чтобы постичь глубокий внутренний смысл древнерусской живописи, недостаточно одного изучения ее исторических основ. Момент сближения современного человека с чудесным миром образов старой иконы возможен только в том случае, когда установлен общий язык, найден верный путь в богатые тайники древнерусского искусства. Поиски этого пути трудны. Они под силу только влюбленным в искусство людям, превыше всего ценящим радость познания красоты.

Хорошо сознавать, что современники интересуются делом, которому ты служишь. И какое удовлетворение должен испытывать специалист, когда расширяется круг посвященных в сложные аспекты его труда. Мне было приятно встречать новых и новых людей, стремящихся к познанию сути иконописного искусства и слышать от них все больше серьезных вопросов о смысле творчества древнерусских мастеров. Я понимал, что лучшая форма популяризации новых открытий — показ отреставрированных произведений на выставках, сопровождаемых каталогами. И мне не давала покоя мысль сделать такую выставку, которая надолго осталась бы в памяти посетивших ее. Чтобы она стала очередной прочтенной страницей в истории изучения древнерусского искусства для одних и открытием неведомого прекрасного мира для других. Сам процесс подготовки первой такой экспозиции доставил немало радости, а день рождения выставки «Живопись древней Карелии» навсегда запомнится ее устроителям и первым зрителям как светлый праздник в честь бессмертного искусства старых северных мастеров.

* * *

Выставочный зал на Кузнецком мосту нравился мне всегда. Не большое, по-официальному холодноватое помещение Дома художника на той же московской улице, а маленький выставочный зал в доме под номером двадцать. И нравился не только потому, что здесь часто устраивались интересные показы или сенсационные зрелища, вроде первой выставки Н. Рериха, когда толпы народа штурмом брали узкие двери «Кузнецкого, 20». В уютных стенах этого залитого мягким светом зала можно было оставаться наедине с картинами. Обычная выставочная атмосфера, суетливая, поверхностная, заполненная обсуждениями и ненужными иногда спорами, почти не проникала сюда. Сама планировка малочисленных комнат словно подсказывала организаторам очередных выставок простую, легко обозримую развеску экспонатов. Зрителям не требовалось поминутно заглядывать в каталог, разбираться, что за чем следует, какая вещь создана художником раньше, а какая позже. Благодаря несложной логике показа произведений каждая выставка долго помнилась прежде всего внутренней значительностью и красотой форм увиденных памятников искусства.

Лучшего помещения, чем «Кузнецкий, 20», для выставки древнерусской живописи, а, точнее, зала для показа искусства старых мастеров одной школы, не надо было и искать. Мы заранее представляли, как разместятся на сероватых, похожих на штукатурку древних храмов стенах сто вновь открытых памятников, найденных в Карелии. Небольшая, на уровне глаз, высота размещения экспонатов должна была способствовать преодолению «музейного барьера», который нередко встает между зрителем и произведением древнего искусства в условиях обычного экспонирования. Все делалось максимально просто. Северная живопись не нуждалась в сопровождающих украшательских элементах. Памятники рассказывали о себе полнее, чем любая аннотация или пояснительная фотография. Под каждой иконой табличка с указанием даты, места происхождения и фамилия реставратора. Все остальное описано в каталоге, отпечатанном на хорошем полиграфическом уровне московскими издателями. Их же стараниями исполнена и красочная афиша, украсившая заснеженные улицы Москвы.

Выставка «Живопись древней Карелии» открылась накануне нового. 1969 года. Начиная с этого времени, по самую середину февраля, когда выставка закончила работу, народ беспрерывно стремился посетить ее залы. Стоял ли на улице лютый московский мороз или светило напоминающее о приближающейся весне солнце, живая очередь на Кузнецком мосту не кончалась до позднего вечера. Люди приходили разные — специалисты и любители старины, студенты и школьники, в одиночку и с экскурсиями, иностранные туристы, художники — короче, все, интересующиеся искусством. И почти никто не ограничивался беглым осмотром выставки. Посетители подолгу останавливались перед экспонатами, отмечали собственные наблюдения в записных книжках и на полях каталога. Консультанту задавали вопросы, свидетельствующие об искреннем желании разобраться в основах древнерусского искусства или постичь сущность нового открытия памятников северной живописи. Главное — не было равнодушных. Даже закоренелые скептики, которые и в Сикстинской мадонне найдут подвох и постараются доказать несоответствие реликвии требованиям подлинного искусства, хотя и поругивали реставраторов, а заодно и организаторов, в конце концов высказывали слова благодарности. Книга отзывов так и не дождалась отрицательных записей. На любой, самой хорошей выставке найдется графоман, который ради самоутверждения испортит бумагу и настроение устроителям. Нас миновала и такая «закономерная кара». Строгая красота древнего искусства подействовала, вероятно, и на неисправимых критиканов.

И вот она закрылась, выставка «Живопись древней Карелии». Ушел последний из многотысячных посетителей. Полупогашен свет в залах. Воцарившаяся тишина поражает меня после напряженного дня, полного вопросов и ответов. Мне очень нравится бывать в пустом зале по вечерам.

Я рассматриваю фотографии архитектурных памятников Карелии, откуда происходят выставленные иконы и которые мы показали рядом с произведениями живописи. Кондопога, Подъельники, Усть-Яндома, Типиницы, Кижи.

Кижи... Теперь это название известно каждому и редко встретишь человека, не посетившего знаменитый онежский остров. Но совсем недавно были другие времена.

...Маленький пароходик уходил из Петрозаводска на Медвежью гору поздним вечером. Накрапывал холодный осенний дождь. Он сыпал пятый день подряд. «Неужели и сегодня пароход не пойдет?» — задавал я себе в сотый раз один и тот же вопрос. Надоело ждать. Истекала командировочная неделя, но я, кроме Петрозаводска, нигде еще не побывал. А планы строил большие. Во главе маршрута — Кижи. Очень хотелось их увидеть и поскорее. Сам не знал тогда почему, только хотелось. Словно чувствовал, что надолго, может, на целую жизнь, привяжусь сердцем к озерному краю.

Проклинал я эти пять дней всё: и дождь, и серое небо, и скучные стены гостиничного номера, и надоевшую юродскую суету. Больше всего злился на речников: тоже мне «мореходы», не могут отважиться переплыть небольшое расстояние в дождливую и чуть ветреную погоду. Раскаялся и взял свои проклятья назад, как только мы вышли в открытое, черное озеро. Наш кораблик бросало так, что пришлось забыть о земной смелости и поверить исключительно в речников — тружеников Онежского озера. Пять часов показались вечностью. Все мои предыдущие морские «подвиги» были лишь забавным развлечением по сравнению с шестью баллами Онего и палубой «Днепробуга». Как проста и стремительна прогулка на современных «кометах» и «метеорах» от Петрозаводска до Кижей! А тогда?.. Шлеп, шлеп по волнам... И все-таки было что-то романтичное в трудной ночи первого путешествия.

Гулко ударился пароход железным боком в деревянный настил дебаркадера. Заскрипели доски, полетела швартовал веревка, раздались сонные голоса встречающих и отъезжающих. Пароход дал длинный гудок, и я остался один на один с ночью, холодной и незнакомой. До рассвета было несколько часов, и я все их мысленно пересчитал, ожидая, когда настанет семь, чтобы отправиться в Кижи. Под утро я заснул, а когда проснулся, серый дождливый день, точь-в-точь петрозаводский, висел за окном каюты дебаркадера. От Васильева до Кижей рукой подать, но дождь и туман так завладели горизонтом, что соборов не было видно.

«Вон там, за погостом. Иди по этому холму и аккурат попадешь», — напутствовал меня старичок капитан, хозяйничавший на пристани. Но мне посчастливилось увидеть, прежде чем попасть. Пройдя чуть больше километра, я очутился на погосте и стал рассматривать деревянные кресты, надеясь найти среди них знаменитые северные поклонные. В это время подул сильный ветер. Тучи разорвало. Солнце, словно выпущенное на свободу, озарило округу фантастическим светом. Заструились, заиграли длинные лучи, засверкали последние капли дождя, я посмотрел вперед — и замер. Прямо передо мной виднелась гирлянда куполов кижских соборов, а над ними, от края до края, высоко в небе повисла яркая, звучная радуга.

...Солнце простояло в небе все пятнадцать сентябрьских дней, которые я провел тогда в Кижах. Мне и в мечтах не представлялось такое чудесное место, как небольшой зеленый остров посреди бескрайних водных просторов. Но главное, здесь мне довелось впервые познакомиться с иконами, написанными заонежскими художниками. Первые семьсот памятников были осмотрены и вместе с моими товарищами тщательно описаны именно в Кижах в доме Ошевнева. Среди такого множества произведений лишь несколько досок предстали нам в отреставрированном виде, живопись же остальных скрывали слои записей, копоти и потемневшей олифы. Их предстояло освобождать от различных наслоений времени.

* * *

Реставраторов теперь много. Достаточно много, чтобы эта профессия потеряла прежний ореол редкостности и необычности. Международная конференция, которая собиралась в Ленинграде осенью 1963 года, меньше всего напоминала собрание магов. Это было производственное совещание в буквальном смысле слова. И как всякое международное мероприятие такого рода конференция сопровождалась выставкой новейших достижений.

Экспозиция была устроена в Москве, в залах Музея изобразительных искусств имени Пушкина. Мне и моим коллегам по роду наших занятий довелось не только присутствовать на этой выставке, но и давать пояснения присутствующим. Совершенно неизбежно в наш рассказ об иконах и фресках вплетались данные о составе растворителей, о рентгеновской аппаратуре, о программе работ лабораторий и т. д.

То, что я сейчас расскажу, музейные гиды, к сожалению, не знают и не рассказывают.

Иногда икону можно восстановить и за пару недель. Но чаще на это уходят месяцы и даже годы кропотливого, ювелирного труда.

Реставратору нужно обладать железными нервами, фундаментально знать технику живописи и рисунка, свободно разбираться в вопросах истории и географии, хорошо усвоить определенные разделы физики и химии, иметь — совершенно обязательно! — верный глаз и твердую руку. По мере необходимости приходится также быть и филологом, и философом, и даже (как в моем случае) в известной мере богословом.

При всем том труд реставратора почти лишен внешней эффектности — за очень редким исключением.

Но всех почему-то интересуют как раз исключения.

Тогда представьте такую, к примеру, ситуацию.

Передо мной совершенно черная по виду доска. Это старая икона, покрытая слоем вековой грязи и копоти. Я кладу на нее кусок байки, смоченной в растворителе, и прикрываю сверху стеклом. Затем выжидаю нужное время — скажем, минут двадцать — и снимаю компресс. Острым скальпелем начинаю осторожно удалять размягченный пласт: тусклый растрескавшийся лак, олифу, ставшую от времени черно-бурой, аляповатые, грубые мазки позднейших записей. И постепенно, дюйм за дюймом, под рукой у меня вспыхивают драгоценные первоначальные краски, освобождаясь от плена, который длился четыреста-пятьсот лет.

Двадцать лет я занимался этим делом, и за этот срок приобрел, естественно, некоторые навыки, необходимые реставратору. По форме доски, по способу обработки дерева, по характерным кованым гвоздям я должен уметь определять работу мастера XII, XIII или XIV, XV веков — пусть даже много раз впоследствии записанную. Я должен отличать манеру письма Дионисия или Феофана Грека от манеры Андрея Рублева или Даниила Черного. Отправляясь в экспедицию по стране, я должен представлять совершенно четко, что искать и где искать — иногда это удается.

Чего я действительно не умею и чему, вероятно, никогда не научусь — это профессиональному хладнокровию в тот момент, когда передо мной оживает удивительное искусство древних живописцев.

* * *

Художники Древней Руси не ведали иных сюжетов, кроме тех, что взяты из священного писания. Светской живописи просто еще не существовало. Но стремление выразить в краске, в рисунке весь мир своих чувств и взглядов — это стремление жило в человеке и требовало выхода. Зажатый, как в горном ущелье, между Библией и Евангелием поток древнерусской живописи достигал поразительной мощи.

Вот почему я не могу без волнения смотреть на святых работы Рублева или Феофана. Их глаза и руки, весь их облик часто больше открывают мне в прошлом всего народа, чем целые собрания исторических сочинений.

Совсем не случайно, что именно историки первыми взялись за серьезное изучение древнерусского искусства. Где-то в середине прошлого столетия историческая наука осознала, что иконы и фрески Древней Руси — документ не менее точный, чем любая летопись или хроника. Но чтобы прочесть его, нужно было собирать этот документ по кускам, очищать от грязи, копоти и подделок. Для этого мало было одной научной эрудиции, здесь требовалась помощь профессиональных реставраторов. Говоря точнее, возникла необходимость где-то заполучить и как-то обучить первый отряд добровольцев: до середины XIX века профессии реставратора в современном смысле этого слова не существовало. Иначе не пришлось бы еще сегодня производить сложные раскопки на живописной поверхности икон и фресок.

* * *

По сей день не могу сказать, что меня больше потрясает: необыкновенная стойкость и надежность всего, что выходило из-под рук старых мастеров, или трагический набор испытаний, выпавших на долю древнерусской живописи.

Художники древности сами готовили себе краски, затирая пигменты на яичном желтке. Яичная эмульсия со временем твердела, приобретая удивительную прочность. Играло роль и то, что мастера эти работали не спеша, давали выстояться, «схватиться» как отдельным живописным деталям, так и всему изображению в целом. Иконы у них выдерживались таким образом и по году и по два, и только потом их покрывали олифой, чтобы краски звучали свежо и интенсивно.

Да, художники древности прочно работали свои шедевры. Они как будто знали, какая трудная судьба ожидает их произведения в ближайшие триста-четыреста лет.

Наверное, ни один памятник человеческой культуры не хранился в менее подходящих условиях, чем иконы. В темных и сырых помещениях церквей тонкий слой олифы быстро чернел. Сажа и копоть свечей довершали дело, ускоряли процесс разложения защитной пленки, и через 60—70 лет первоначальное изображение едва различалось.

Тогда церковная община приглашала иконописца, чтобы тот «поновил образ». И очень часто этот художник избирал самый радикальный способ поновления — то есть попросту соскабливал старую живопись и рисовал все заново. Страшно подумать, сколько творений настоящего искусства исчезло таким путем.

В лучшем случае поновитель писал непосредственно поверх слоя потемневшей олифы. И его работа тоже со временем темнела и ее опять покрывали новой записью, так появлялись эти многочисленные наслоения разных времен и разного художественного достоинства. Говоря точнее, художественная ценность поздних записей явно шла на убыль. Я не буду здесь разбирать причины, по которым возник этот кризис в искусстве иконописи. Сообщаю просто факт: в XVII—XVIII веках в определенных районах Центральной России стали возникать целые поселении профессиональных иконописцев, где производили массовую продукцию едва ли не по трафарету.

Но вот и другой факт: первые профессионалы-реставраторы были родом как раз из этих «специализированных» деревень. Например, из Палеха. Кроме собственного оригинального творчества этих необычных ремесленников, нельзя не ценить их большой реставраторский талант. Начиная с середины прошлого века, они блестяще выполняли заказы ученых, а затем и коллекционеров, любителей старинной иконы (дилетантский бум неизменно следует за научной сенсацией). Воздадим же должное патриархам реставрации: их единственной «аппаратурой» был скальпель, единственным растворителем — спирт. Но они творили чудеса.

* * *

К концу XIX века некоторые старые иконы были расчищены, укреплены и хранились в достойных условиях — как в частных собраниях, так и в коллекциях музеев.

Но всякая попытка вести более основательно работы по спасению древнерусской живописи встречала отпор со стороны местного духовенства и церковных общин. Для этих людей икона была исключительно атрибутом религиозного культа, предметом повседневной необходимости. Очевидно, им казалось, что это богохульство: снять оклад со старинной иконы, что-то вытворять с образом в мастерской (не иконописной!), соскребать позднейшие записи...

Существенный поворот во всей этой проблеме наметился после Октября 1917 года, когда Россия стала Советской республикой, а церковь была отделена от государства.

Среди первых декретов Советской власти — о земле, о мире и другом жизненно важном — был, как уже упоминалось, и такой: «О регистрации, приеме на учет и охране памятников искусства и старины, находящихся во владении частных лиц, обществ и учреждений».

Декрет появился весьма своевременно. Во что обошлись России действия хотя бы одного Рябушинского, промышленного магната и бывшего председателя Государственной думы! Отправляясь в эмиграцию, этот крупный коллекционер вывез за рубеж бесценное собрание старинных русских икон. Возможно, он полагал, что спасает иконы от «варваров». Возможно, однако, что подобно иным состоятельным людям он просто спасал свою собственность.

Совет Народных Комиссаров молодой республики предпринял энергичные меры, чтобы раз и навсегда прекратить разграбление и нелепую гибель уникальных памятников национальной культуры. Вслед за изданием упомянутого декрета начали работать Центральные государственные реставрационные мастерские. Были срочно организованы солидные научные экспедиции с широкими полномочиями. Советская власть убедительно просила служителей культа не чинить препятствий историкам и художникам, дать им возможность осматривать и реставрировать те художественные ценности, которые находились в распоряжении церкви.

Дело пошло успешно. Его возглавил академик Игорь Грабарь, художественный директор Третьяковской галереи, отличный знаток и блестящий организатор.

Ни в рублях, ни в долларах и ни в какой другой валюте я не берусь оценить первые же результаты деятельности Грабаря и его сотрудников. В каталоге к отчетной выставке 1927 года они деловито писали: «Секция живописи закончила реставрацию всех икон Благовещенского собора в Московском Кремле, знаменитой «Троицы» Рублева в Троице-Сергиевой лавре, чина Звенигородского Успенского собора на Городке...» и т. д. и т. д. Каждый из шедевров, сухо перечисленных в этом удивительном каталоге, мог бы прославить любую художественную галерею мира.

* * *

Зависть, конечно, плохое чувство. Даже профессиональная зависть, для которой иногда делают скидку. Но как не позавидовать организаторам и первым сотрудникам наших реставрационных мастерских! Оказавшись посреди целого моря старинных икон, они, естественно, брались за самое ценное.

Я не хочу сказать, что они выполнили всю работу. Но личные шансы открывать в месяц по шедевру значительно упали. Теперь в каждом старинном городе есть свой музей, и почти в каждом музее — свои реставраторы.

* * *

Хочу сказать немного о консервации. Мы стараемся не повторять ошибок своих предшественников. Расчистив старую живопись, мы обрабатываем ее так, чтобы в дальнейшем не понадобились серьезные услуги реставраторов. Такая работа требует времени. В результате — 60-80 икон в год — это норма для отдела Всероссийского реставрационного центра, в котором я работал, а вместе со мной 25 человек. Можно было бы делать раз в десять больше, но это отражается на качестве. Основные работы по консервации мы делаем непосредственно в запасниках провинциальных музеев, осуществляя постоянный контроль за состоянием сохранности древних живописных памятников.

* * *

До приезда в Карелию мне довелось работать в богатейших музеях Новгорода и Суздаля. Нами руководили потомственные мастера — представители старой школы реставрации. Мы чувствовали себя неуверенно, когда такие учителя, как Барановы, Кириковы, Брягины, Чураковы, на глазах совершали чудеса. Казалось, невозможно постичь премудрости реставрации. Руководители помогали разбираться в трудных задачах. Чаще делом, реже — словами. Учили обращаться с инструментом, показывали, как пользоваться растворителем. А главное — учили понимать и любить подлинную красоту древнерусского искусства. Увлекательные уроки высоко ценились учениками, потому что позволяли проникнуть в святая святых любимой профессии.

Музейные хранилища из мертвых запасников с иконными досками постепенно превращались в основной источник познания, где любой памятник имел свою историю. Следуя советам учителей, мы начали постепенно отличать подлинные творения от ремесленных поделок.

Летние командировки в музеи России, работа в древнерусских городах давали возможность разобраться в закономерностях старой живописи. Тщательное изучение замечательных суздальских фресок, знакомство с архитектурой Суздаля XII—XVIII веков и сокровищами ювелирного мастерства суздалян раскрыли перед нами, молодыми реставраторами, неповторимую прелесть суздальского искусства. Сейчас, когда прошло двадцать пять лет со времени реставрации разрушенных войной реликвий Новгорода, реставраторы с благодарностью вспоминают эту поездку, определившую их творческую судьбу. Усталые после напряженной работы, часами осматривали мы богатые залы местного музея или, используя вечерние лучи щедрого новгородского солнца, копировали бессмертные творения Феофана Грека, фрески в Аркажах и Нередице.

* * *

Первые иконы, происходящие из часовен и храмов Карелии, я увидел в Кижах... Их было очень много в темной подклети дома Ошевнева. Огромные, двухметровой высоты доски; царские врата вычурной резьбы; десятки маленьких иконок, поставленных на полки, как рукописи в старинной библиотеке, — все это богатство манило к себе древней таинственностью. Хотелось сразу найти шедевры, сделать на них пробные расчистки и открыть что-то новое, доселе неизвестное. Мы снимали со стеллажей одну доску за другой, выносили каждую икону на яркий солнечный свет, рассматривали тщательно, стараясь угадать ценность древней живописи. Начинались робкие предположения, смутные догадки, осторожные неаргументированные выводы. Мы спорили, горячились, а доски молчали. Молчали, словно не желая открывать вековые тайны неопытным людям. А опыта, к сожалению, недоставало.

Разбор «кижской» коллекции стал подлинной школой изучения северной живописи. Когда затихли страсти первооткрытия и мы перестали считать себя искателями сокровищ, началась кропотливая работа. С раннего утра, чтобы не упустить ни одного светлого часа в коротком северном дне, отправлялись мы в дом Ошевнева. Лихорадочный осмотр «на выбор» сменился тщательным изучением и обсуждением всех семисот единиц хранения. Споры продолжались, но они велись не ради желания поспорить, а в поисках истинной атрибуции той или иной иконы. Теперь я знаю, что в описи кижского древлехранилища мы сделали немало ошибок. Больше, чем сделали бы сейчас. Но главного мы достигли. Нам стали дороги творения местных, обонежских мастеров, в наших руках появился ключ к распознанию характерных признаков и черт северной живописи.

Та осень вспоминается часто. Она была счастливой. Повседневные мелочи и невзгоды давно забыты. Перед глазами до сих пор золотые берега Кижского острова. Рдеющие на солнце осенние рощи висят над водной гладью. «Горящие» северные леса, как это ни странно, больше всего похожи на старые японские гравюры. Такие же лаконичные, четкие, словно нарисованные искусным каллиграфом. Работается легко, и на душе приятно от сознания того, что ты помогаешь вернуть людям прекрасное искусство, незаслуженно забытое во времени. Из подобных моментов и ощущений складывается любовь к делу, даже если оно такое трудное и сложное, как реставрация древнерусской живописи.

* * *

Следующую командировку в Карелию я ждал с нетерпением. Зимний период работы в московской мастерской требовал полной отдачи сил. Слишком много икон, присланных из различных музеев России, нуждалось в реставрации. Свободное время выдавалось только по вечерам или в редкие выходные дни. Все эти часы уходили на изучение истории древнерусского искусства, а особенно тех разделов, которые касались творчества северных живописцев. В книгах встречались лишь косвенные упоминания по интересовавшему меня вопросу. Маститые специалисты говорили об искусстве русского Севера походя, относясь к местным памятникам в лучшем случае с точки зрения влияния столичных школ на развитие провинциальных художественных мастерских. У меня же перед глазами стояли пусть немногочисленные, но поражающие нетленной красотой иконы, увиденные осенью в Кижах. Реставраторы раскрыли отдельные северные реликвии сразу после войны, и в течение нескольких лет они хранились среди остальных экспонатов дома Ошевнева. Разве можно считать чисто провинциальным явлением живописное дарование автора иконы «Власий», работавшего в XV веке. Замечательные произведения иконописи — редкие по мастерству изображения «Покрова» и «Успения» — также принадлежат кисти местных художников. И какое прекрасное понимание важнейших основ средневековой художественной культуры демонстрируют безымянные создатели. Внешние моменты — свидетельства провинциального происхождения шедевров северного искусства — отступают на второй план перед глубокой внутренней наполненностью и значительностью образного языка местных живописцев.

Северные иконы неповторимы, как неповторимы памятники иконописи Пскова, Суздаля, Новгорода и других древнерусских городов. Меня они покорили сразу. Чистотой духовного смысла. Умением говорить о прекрасном просто и одновременно возвышенно. Задушевностью и лиричностью, какая встречается только в искусстве Севера. Я понимал, насколько отличаются «кижские» иконы от уникумов мирового значения. Да мне и в голову не приходило сопоставлять отреставрированные сокровища из дома Ошевнева с древнейшими живописными реликвиями XII—XIII веков, с неземными творениями Феофана Грека, с виртуозными созданиями псковских мастеров или изысканными образами прославленного Дионисия. Памятники северной иконописи привлекают иными качествами: большой человечностью, доступностью и искренностью художественного повествования, незамысловатостью. Однажды увиденные, они навсегда остаются в памяти. Вот почему меня так тянуло снова поехать в Карелию и заняться раскрытием неизвестных произведений древней северной живописи.

* * *

Петрозаводский музей изобразительных искусств не может сравниться по дате основания ни с одним из крупных музейных хранилищ России. Он открыт в 1960 году и, наверное, является самым молодым в списке музеев республики. Но молодость не помеха, когда сотрудники горят желанием превратить свою галерею в крупный центр по сбору и изучению памятников местного искусства. Сегодня музей в Петрозаводске известен не только узкому кругу специалистов, но и всем, кто стремится познать историю отечественной культуры. В его запасниках сосредоточено около двух тысяч произведений северной живописи. А начиналась инвентарная книга музея всего-навсего с нескольких иконных досок, переданных вместе с другим имуществом петрозаводскими краеведами. Богатство древнерусского отдела Петрозаводского музея — заслуга многих людей, принимавших участие в пополнении и организации его фондов. Но главную роль сыграли реставраторы, искусствоведы и просто энтузиасты, участники многочисленных экспедиций по обследованию обонежских земель.

Экспедиция... Само слово заставляет вспомнить о романтике поиска, влечет в далекие края, обещает интересные путешествия, встречи с новыми местами, знакомство с многогранными человеческими судьбами. Поисковая экспедиция, связанная с любой отраслью науки, всегда привлекает к себе одержимых жаждой открытия людей. Сбор памятников древнего искусства — одна из самых захватывающих областей современной экспедиционной работы. Стоит обнаружить хотя бы один значительный образец творчества старых мастеров, и налицо открытие более или менее важной вехи в истории культуры отечества. А что может служить лучшим вознаграждением участникам экспедиции?!

Поиск памятников древнерусской живописи сложен и кропотлив. Нужно беззаветно любить старину и ценить профессию музейного работника, чтобы преодолевать трудности, выпадающие на долю экспедиций, которые обследуют различные уголки России, отыскивая следы драгоценных сокровищ изобразительного искусства.

...Поначалу все складывалось хорошо. Каждый день ранним утром мы выезжали по маршруту, составленному еще в Москве. Названия деревень и поселков полностью совпадали с данными старой военной карты. Машина наша пробегала в день ровно столько километров сколько требовалось, чтобы уложиться в экспедиционные сроки. Нас не расстраивала даже безрезультатность первых дней поездки. Мы только начинали экспедицию, и запас оптимизма позволял поддерживать хорошее настроение среди участников.

Невзгоды подкрались незаметно. Мы заблудились. Вроде дорога к нужному пункту была досконально высчитана нами по карте, да и местные жители подтвердили правильность выбранного пути. Но прошел час, другой, третий. Машина не сбавляла скорости, а ожидаемой деревни не было видно и на далеком горизонте. Поворачивать назад поздно — спидометр показывал, что пройдено уже около ста километров. Слишком большой крюк придется делать. Мы решили свернуть в сторону и выехать к реке. Решение оказалось роковым. Через десять минут наш «вездеход» прочно, всеми четырьмя колесами засел в пересохшем, на первый взгляд, безопасном ручейке. Помощи ниоткуда ждать не приходилось. Кругом расстелены ковры полевых цветов, палит беспощадное солнце, в воздухе повисло вечное, нетронутое безмолвие. Мы наслаждались пейзажем целых два дня, пока, наконец, не вытащили машину силой собственных рук, ног, плеч, а прежде всего, благодаря изобретательности водителя.

К берегу реки экспедиция подъехала поздней ночью. Вокруг была кромешная тьма. Ни одна звезда не могла пробиться сквозь черную завесу облаков. Единственное разумное решение — ночевать прямо здесь, среди высоких прибрежных зарослей. Усталые после двух дней адской работы, люди упали на свежепокошенную траву и заснули мгновенно. Мы даже не знали, где находимся и куда нас занесла экспедиционная судьба.

Пробуждение напоминало продолжение какого-то сказочного, феерического сна. Утреннее солнце играло на зеркальной поверхности реки, несущей свои воды между белоснежными берегами. Такого чистого, нетронутого пляжа мы никогда не видели. Словно всемогущий повелитель приказал подобрать мириады песчинок и выстелить бесконечные километры речного берега. Лучшего подарка за трудности предыдущих двух дней нельзя было и желать. Но восторги перед чудесами природы позволили лишь на время забыть о тяжелом положении заблудившейся группы неудачников.

С палубы причалившего пароходика милосердные пассажиры объяснили нам ошибки в выборе маршрута и подробно описали дорогу до конечного пункта. Началась трудная дорога, отнюдь не похожая на километры первых дней экспедиции. Жара становилась все нещаднее. Днем огромные оводы, а вечером комары превращали нашу жизнь в невыносимое мучение. Дождя ждали, как избавления от всех страданий. Он проходил, омывал изможденных солнцем и пылью людей, успокаивал нервы, но одновременно делал непроходимыми и без того разбитые проселочные дороги. Через каждый километр приходилось останавливаться. Лопата и топор надолго вытеснили из обихода карандаши, циркуль и карту. Мы рубили сучья деревьев, сооружали целые метры лежневки, тащили машину буквально на себе. Я не знаю, что нам помогало тогда преодолевать невероятные препятствия: упрямство или необъяснимая сила предчувствия. Не будь люди подвластны единой и неотступной мысли сделать открытие, найти, несмотря на трудности, забытые памятники древней живописи, они бы сдались.

Северная деревня вольготно раскинулась на мягких, зеленых холмах. Никому из ее жителей и в голову не приходило, что группа художников-реставраторов и искусствоведов затрачивает нечеловеческие усилия, пробираясь сюда, на край земли. Вроде бы никакими особыми достопримечательностями не отметила судьба далекую деревню. Добротные дома, прочно рубленные дедами. Небольшая лесопилка, начальная школа, магазин... «Что еще? Церковь? Ну, да она когда закрыта-то? За несколько еще лет до войны, — рассказывал нам один из аборигенов. — Окна даже досками позабивали, а по урожаю зерно внутрь засыпаем. Красивая, говоришь, она. Это правда. Потому и оберегаем. Старики делали давно — лет двести, а может и поболе тому. Дерево доброе положили. Глянь, какие бревна, что твой дом. Бревна тяжеленные, да и мастера, чай, нелегкие были. Старшой, сказывают, пятнадцать пуд сам весил. За сто верст артелью в баню кажну субботу париться шли. Специальну баню принимали, силу накапливали. Вот и сочинили эдакую красоту. Иконы, говоришь? Есть и иконы внутри. Как были, стоят. Мы не пущаем баловать — тоже, поди, прадеды изрисовали».

Скрипит, поет на все лады тяжелая, не скоро открывающаяся дверь.

Внутри теплый полумрак, пахнет зерном, солнечные зайчики играют на полированной временем поверхности стен. Иконостас действительно не тронут безжалостной рукой. Даже ветхие, полуистлевшие ткани лежат на своих местах. Время словно остановилось здесь, как останавливаются часы. Живопись современна постройке церкви. Храм воздвигнут, согласно письменным источникам, в самом начале XVIII века. Значит особенно древних икон нам тут не найти. Конечно, целехонький иконостас XVIII века — неплохое начало экспедиции. Не так уж много сохранилось до наших дней полных комплексов внутреннего убранства церквей.

Вдруг! Один из участников экспедиции подзывает нас к окну. В руках у него средних размеров доска, стоявшая на алтарной преграде. Черная пленка олифы потрескалась, и сквозь узкие щели просвечивают яркие алые пятнышки. Это, вероятно, настоящая киноварь. А киноварную краску употребляли в древности не часто. Только утвердившим себя живописцам выдавался для работы дорогостоящий материал. Мы выносим находку на улицу и при дневном свете рассматриваем доску более внимательно. Слишком много имеется специфических признаков, позволяющих реставраторам надеяться на высокие художественные качества авторской живописи, которая пока закрыта поздними записями и олифой. Придется ждать до Москвы, прежде чем подтвердятся наши догадки, что это действительно памятник XV века. Однако настроение и теперь уже радостное, невзгоды тяжелого пути позабыты. Завтра — дальше к неизведанным местам, к новым поискам.

Иоанн Предтеча из Деисуса. XV век. До и после реставрации.

Богоматерь из Деисуса. XV век. До и после реставрации.

В нашей работе мало внешних эффектов. Поиск древнерусской живописи приносит ощутимые результаты и становится значительным только после музейного изучения и реставрационной обработки находок. Цель экспедиции — найти памятники и доставить их в музей.

А сколько таких эпизодов могли рассказать участники многочисленных экспедиций по Карелии!

Отряды искателей зимой и летом буквально прочесывали северный край, не оставляя без внимания ни одну архитектурную постройку. На учет брались все произведения старого искусства, обнаруженные специалистами. На месте находок составляли учетные карточки, в которых каждый вновь открытый памятник получал исчерпывающие паспортные данные. В учетную карточку заносилось старое и новое название деревни, время постройки церкви, а нередко и точная дата написания отдельных икон или целого иконостаса. Благодаря подобной классификации в древнерусском собрании Петрозаводского музея сразу удалось выделить наиболее ценные группы памятников, связанных с различными пунктами, где работали артели живописцев. Особое внимание своими художественными достоинствами привлекали живописные образцы, вывезенные из деревни Пяльма Пудожского района. Все иконы этого селения относились к раннему периоду древнерусского искусства и датированы XV—XVI веками. Часовня Ильи Пророка в деревне Пяльма оказалась настоящей кладохранительницей. Любая доска, попавшая на стол реставратора из пялемской церкви, заставляла вспоминать лучшие творения средневекового искусства. Пялемские находки знаменуют высший этап становления творчества местных художников. Иконы, происходящие из Пяльмы, служили отличным руководством по изобразительному искусству Севера и даже могли оказывать влияние на творчество современных художников.

Запасники Петрозаводского музея пополнялись «не по дням, а по часам». После каждой экспедиции заводилась новая графа в картотеке отдела хранения. К шедеврам из Пяльмы прибавились иконы, найденные в храмах и часовнях Пелкуллы, Вегоруксы, Типиниц, Туксы, Новинки, Паданского Погоста. С какой любовью произносили мы названия селений, сохранивших до наших дней памятники северной живописи. Даже сейчас, путешествуя по Карелии, я бесконечно радуюсь, когда встречаю на дороге надпись с указанием знакомого села или деревни. Деревня Новинка — отсюда великолепный житийный Никола; Кефтеницы дали «Чудо Георгия о змие», и на нем мне довелось проводить реставрационные работы; из Суйсарь на остров привезено изумительное «Преображение»... Нет наименования на карте Карелии, хотя бы в какой-то мере не связанного с открытием произведений древнего изобразительного искусства. Карельский край бесконечно богат живописными сокровищами. Собрание республиканского музея по сей день продолжает пополняться новыми и новыми памятниками, которые разыскивают участники экспедиций.

Художественная галерея Петрозаводска за несколько лет превратилась в крупный центр по исследованию древнерусской живописи. Все лучшее, что было рождено талантом и умением местных художников, сконцентрировано в петрозаводском древлехранилище. Перевоз «кижской коллекции» из дома Ошевнева в Петрозаводск окончательно утвердил за музеем почетное право на сохранение единственного в своем роде живописного наследия старых северных мастеров.

* * *

«Деисусный чин». XVIII век. 38х152 см. Происходит из деревни Колгостров Кондопожского района Карельской АССР. Вывезена экспедицией Музея изобразительных искусств Карельской АССР в 1961 году (руководитель — Г. Жаренков). Раскрыта в Карельском музее изобразительных искусств в 1963 году. Реставратор — С. Ямщиков». Так скупые строчки каталога выставки «Живопись древней Карелии» описывают один из ста экспонированных памятников. Ничем не примечательная икона стоит в самом конце списка и даже не удостоена чести быть воспроизведенной среди репродукций каталога. Отношение составителей описания к «Деисусному чину» из Колгострова оправдано, ибо на выставке он занимал скромное, промежуточное место и не составлял конкуренции блистательным творениям северных живописцев высшего ранга. Давая пояснения посетителям, я не смел задерживать их внимание на рядовом образчике иконописи, какие десятками встречаются в провинциальных музеях. Лишь близкие друзья и коллеги знали, как дорога мне эта доска с неброской, приглушенной красочной гаммой. Именно с колгостровской иконы началась для меня реставрация карельских находок.

* * *

В маленькой комнатке Петрозаводского музея стены украшены древними иконами. Они висят плотными рядами, занимая все пространство, от пола — до потолка. Несколько произведений расчищено. Это экспонаты «кижской коллекции». Какой контраст между переливающимися звонкими цветами уже раскрытой авторской живописи и непрозрачной вуалью на поверхности потемневших от времени досок, которых еще не касалась рука реставратора! От обилия предстоящей работы разбегаются глаза. Хочется сделать все сразу. Поскорее увидеть подлинный лик древнего искусства. Поставить компрессы растворителя на лучшие образцы, удалить вековые наслоения, заставить заново «биться сердце» нетленной живописи. Но профессиональное благоразумие и законы ремесла берут верх над первым порывом, заставляют действовать осторожно. Так, чтобы не допустить ошибок и не погубить случайно малейшую частицу красочного слоя. Ошибку исправить невозможно, как невозможно заново создать творение древнего художника.

На «Деисусном чине» из Колгострова нет поздних записей и прописей. Старая олифа потемнела незначительно. Внимательно присмотревшись, можно разобрать линии рисунка и контуры фигур. Небольшой пробный компресс, поставленный на неответственном участке иконной доски, снят через несколько минут. Олифа размягчилась до такой степени, что достаточно легкого прикосновения ватного тампона для удаления ее с живописной поверхности. Скальпель в данном случае не потребуется... Нужно только максимальное внимание, точный расчет времени экспозиции компресса и аккуратность.

Рабочий день давно кончился, но я даже не заметил, как за музейными окнами повисла вечерняя мгла. Расчистка колгостровской иконы оказалась увлекательным, захватывающим делом. Фигура за фигурой, изображенные живописцем, сбрасывали столетний покров. Снимая реставрационные компрессы, я испытывал радостное ощущение человека, впервые после долгого перерыва созерцающего оригинальную живопись северного художника. Потом икону увидят многие. Оценят и полюбят искусство неизвестного творца. А сейчас мы наедине — полураскрытое древнее творение и реставратор, кому доверена его дальнейшая судьба. Ради таких мгновений стоит жить, испытывать трудности, преодолевать невзгоды и не обращать внимания на житейские мелочи. Радость открытия искупает все и позволяет многое прощать. Она делает прекрасным окружающий мир, объясняет причины и закономерности самых различных явлений жизни.

* * *

Древнерусский отдел Петрозаводского музея поистине родился под счастливой звездой. Интенсивное поступление памятников живописи сопровождалось развернутыми реставрационными работами. В раскрытии наиболее ценных экспонатов принимали участие московские, ленинградские и петрозаводские мастера. Особенно большой успех выпал на долю реставраторов Русского музея Ленинграда. Бригада специалистов под руководством старейшего знатока древнерусской живописи Николая Васильевича Перцева почти каждый месяц присылала в Петрозаводск законченные реставрацией произведения. Все они вошли в золотой фонд музея. Работа ленинградцев отличалась особой тщательностью и бережным отношением к авторской живописи. Немало ценных икон восстановлено стараниями художников-реставраторов нашей московской мастерской. Однако главным «запевалой» в деле реставрации памятников петрозаводского древлехранилища, который стоял у колыбели благородного дела, был художник музея Геннадий Жаренков.

В провинциальных музеях России сосредоточены несметные богатства. Хорошо было бы собрать лучшие из лучших памятников изобразительного искусства, хранящихся в экспозициях и фондах периферийных галерей, а затем устроить грандиозный показ в одном зале. Только вряд ли найдется в мире такое выставочное помещение, которое сможет вместить даже часть отобранных шедевров. При посещении маленьких музеев, о чьем существовании не всегда известно и специалистам, случаются самые неожиданные встречи с творениями чудесных мастеров. Я готов часами рассматривать собрания провинциальных галерей. С каким теплом и заботой подобраны их коллекции. Каким вниманием окружен всякий экспонат, даже если он далек от высокого уровня и не отвечает строгим требованиям мирового искусства. За каждой выставленной вещью чувствуешь труд скромных служителей музея. Это, как правило, люди, великолепно знающие музейное дело, преданные работе, убежденные патриоты местной художественной культуры. Своими знаниями они делятся бескорыстно, получая удовольствие от общения с посетителями галереи и стараясь как можно убедительнее рассказать о своей любви к памятникам, чья история и смысл известны им, как собственная биография. Геннадий Жаренков относится к славной когорте людей, которым была доверена судьба охраны памятников искусства на местах. Рядом с такими ревностными сотрудниками работается легко и приятно.

* * *

Год 1964-й был юбилейным для почитателей творчества старых северных мастеров. 250 лет прошло с того дня, когда легендарный зодчий Нестор закончил строительство Преображенского собора на острове Кижи. Некоторые удивятся, почему решили отмечать дату завершения постройки всего-навсего одной деревянной церкви. Не празднуем же мы годовщины, связанные с сооружением архитектурных жемчужин, не менее важных для истории мирового зодчества, чем Преображенский собор. Причина проведения этих юбилейных торжеств проста и логична. Церковь Преображения в Кижах — вершина творческого гения северных архитекторов. Так уж повелось, что даже само название острова Кижи превратилось в символическое обозначение местного искусства. Попробуйте завести разговор о Карелии вообще, не вспоминая про ее древности, и вас обязательно спросят о Кижах. Одно время старались объяснить интерес современников к архитектуре онежского острова модным увлечением древностью. Приписывали желание увидеть Кижи мещанским наклонностям. Модная волна быстро спала, но посмотрите, сколько людей бережет в своем сердце постоянную привязанность к северному краю и прежде всего к искусству народных мастеров прошлого, памятники которого в таком изобилии сохранились на земле карельской. Серебристые главы Преображенского собора, его силуэт, вырезанный на фоне северного неба рукою талантливого художника, стройную гармонию зодчества и природы забыть нельзя. Люди всегда будут возвращаться в Кижи, ибо здесь свидетельство вечной красоты, созданной гением человека.

Рождество Христово с избранными святыми. XVI век. До и после реставрации.

Петрозаводский музей принял самое активное участие в подготовке к празднику северной культуры.

Скальпель реставраторов возродил из небытия немало первоклассных памятников обонежской живописи. Некоторые иконы были полностью расчищены, на других мастера сделали пробы. Эти маленькие окошечки словно приоткрывали перед зрителем завесу в прекрасный мир древнего искусства, интриговали живописным богатством, находящимся пока в своеобразном плену, под поздними наслоениями записей и почерневшего лака. Собранные воедино, вновь открытые памятники являлись великолепным материалом для организации выставки. Готовя к показу отреставрированные карельские находки, мы преследовали цель познакомить широкий круг людей с первыми результатами важной работы по изучению творческого наследия древних художников, трудившихся в обонежских землях. Все, кому тем летом посчастливилось приехать в Карелию, увидали не просто приуроченную к юбилею выставку. Они присутствовали при самом начале прочтения новой главы в истории отечественного искусства и стали первосвидетелями открытия прекрасных созданий северного художественного творчества.

Выставка демонстрировалась сразу в двух местах. Часть экспонатов мы разместили в петрозаводском зале Союза художников Карелии, остальные памятники украсили интерьер Покровского собора в Кижах. Лучшие иконы, наиболее древние первоклассные произведения попали в петрозаводский салон. Экспозиция в Петрозаводске устраивалась с расчетом увлечь посетителей новыми открытиями, пробудить интерес к древней живописи. Иконы были объединены в отдельные группы по месту происхождения, а рядом с каждой группой помещались фотографии церквей и часовен, где экспедиции обнаружили выставленные образцы. Попадая в петрозаводский салон, человек ощущал атмосферу открытия и понимал его основную суть. В сознании его постепенно начинало складываться представление о смысле и значении искусства старых мастеров.

Процесс проникновения в сущность древнерусской живописи, освоение сложного художественного языка иконы необычайно трудно даются современному человеку. Мы воспитаны на искусстве реальном, легкодоступном, конкретно отображающем жизненные явления. Иконопись говорит исключительно на языке символов. Она имеет свои строгие законы, именуемые каноном. Канонические рамки изменялись древними мастерами, но никогда не ломались. Искажение незыблемых догматов иконописного ремесла строго осуждалось законодателями духовного содержания средневекового искусства. Требования канона не обесценивали, однако, произведения одаренных иконописцев. Талантливые мастера находили разнообразные решения одной и той же темы. Самобытны и индивидуальны работы художников Новгорода, Пскова, Суздаля, Москвы, Ростова — в каждом из этих городов создавались произведения искусства, объединенные общими гуманистическими устремлениями и поисками духовного совершенства, но отличающиеся многообразием художественных приемов.

Более тысячелетия существует искусство на Руси и столько же веков насчитывает древнерусская живопись. Создателями многих памятников иконописи были мастера — выходцы из народа, поэтому мы с полным основанием можем говорить о народных корнях древнерусского изобразительного искусства. В самых различных областях художественного творчества проявили свое умение русские люди. Свидетельством тому служат наши города, старинные дворцы, соборы и храмы. Русский народ показал свою одаренность и в живописи — во фресковом убранстве церквей, в замечательных иконах, в миниатюрах, украшающих рукописные книги. Богатая славными деяниями история Древней Руси, облик и нравы людей, природа родной земли как в зеркале отразились в изобразительном искусстве русского средневековья.

Народный характер древнерусской живописи проявился в произведениях живописи, предназначавшихся для украшения многочисленных приходских церквей и домашних интерьеров. Таких художественных памятников немало сохранилось до наших дней, и они составляют основу древнерусских отделов в музеях. Художники, создавшие их, следовали единым канонам и указаниям иконописных подлинников. Но нельзя забывать, что мастерам живописи было близко и мироощущение, передаваемое в народном творчестве. Поэтическое чувство природы, жизнеутверждение, свойственные народным преданиям и легендам, влияли на иконопись и сказались прежде всего в яркой, жизнерадостной палитре русских икон. Элементы фольклора охотно переносились художниками на иконные доски. И особенно ощутима народная сущность древнерусского изобразительного искусства в северных памятниках.

Создатели северных икон жили и самой гуще народной, учились трудной своей профессии у народных мастеров. Былинная величавость северной природы и размеренный ритм жизни в отдаленных, труднодоступных областях наложили отпечаток на искусство местных художников. Иконы, найденные на Севере и выставленные в музеях Петрозаводска, Архангельска, Вологды и Каргополя, отличаются простотой, незамысловатостью сюжета. В народной живописи, бытовавшей на Севере, меньше профессионального мастерства, чем в классических русских иконах, но сила здешнего искусства в том, что оно тесно было связано с жизнью человека, украшало многотрудные его будни и праздники.

Среди икон, выставленных по случаю юбилея в Покровском соборе Кижей, преобладали памятники с ярко выраженными народными чертами. На фоне серых бревенчатых стен они смотрелись так, как в первые дни их творения. Какое прекрасное сочетание скромных, незвучных красок северной иконописи с чуть тронутыми серебряной паутиной интерьерами деревянной церкви! Кижская часть праздничной выставки убеждала в неразрывной связи северной живописи и архитектуры лучше самого аргументированного научного сочинения.

Древнерусское изобразительное искусство — это прежде всего искусство иконы, написанной на доске. Большинство старых церквей строилось из дерева. Деревянную церковь не распишешь фреской, не выложишь мозаикой. Только икону можно повесить на стену храма или укрепить в резных тяблах. Дерево служило основным материалом и для зодчего, и для иконописца. Это обстоятельство лучше всего объясняет, почему столь широкое распространение на Руси получила икона. Особенной популярностью искусство иконописи пользовалось на Севере, где все храмы украшены исключительно произведениями станковой живописи и резьбой по дереву.

Планировка северных храмов, поражающих внешними формами и невиданными по красоте декоративными деталями, внутри сведена обычно к элементарной архитектурной схеме. «Жестокие ветры и суровые стужи, — писал Игорь Грабарь, — заставили ограничить помещение храма обидно тесными рамками и низвели все потрясающее богатство его шатров, кубов, бочек, теремков и глав на степень простой декорации... Не следует, однако, думать, что входящего внутрь ждет одно только разочарование. Иные из них внутри производят неотразимое впечатление и иногда прямо поражают своей суровой простотой, на фоне которой тем тоньше и изысканнее играет то скромное убранство, которое сосредоточено главным образом на иконостасе. Иконостас — почти единственное место внутри храма, где народ, столь чуткий к узору и ритму, давал волю своему декоративному инстинкту. И, действительно, трудно придумать сочетание более удачное, нежели ряды этих чудесных икон, играющих красивыми красками, словно переливающихся самоцветными камнями, кое-где тронутых золотом, и эти строгие, иссиня-черные бревна стен». Слова ученого относятся ко всем деревянным сооружениям северных зодчих, прекрасно характеризуют художественную суть местной архитектуры и живописи. Мне же при чтении этих строк прежде всего вспоминается иконостас Преображенской церкви в Кижах. Особенно нижний ярус или, как его принято называть в специальной литературе, — местный ряд, где помещены особо чтимые в этом крае иконы.

Иоанн Предтеча из Деисуса. XV век. До и после реставрации.

* * *

Открытием в реставрации древнерусской живописи следует считать расчистку икон от поновительных записей, снятие слоев потемневшего лака, то есть проведение полного комплекса работ по возвращению к жизни неизвестного дотоле памятника. Повседневная реставрационная практика показывает, что во имя спасения живописных памятников иногда важнее и необходимее осуществлять консервационные мероприятия, прежде чем начинать раскрытие новых икон, пока не приведены в порядок фонды музейных хранилищ, не закончено восстановление внутреннего убранства древних храмов. Конечно, куда приятнее и увлекательнее открывать неведомое творение, чем доделывать незавершенную предшественниками реставрацию объекта, давно изученного и хорошо знакомого не только специалистам. Однако стоит иногда поступиться первооткрывательской страстью и направить свои усилия на сохранение частично расчищенных памятников древней живописи. Местный ряд Преображенского храма, когда я увидел его впервые, требовал именно такого вмешательства.

Нижний ярус иконостаса кижской церкви Преображения составлен из икон, написанных непосредственно для крупнейшего собора Кижей, а также живописных образцов, попавших сюда из других храмов. Скорее всего, последние написаны в близлежащих деревнях и, может быть, их авторами являлись художники довольно крупного, славившегося иконописцами села Типиницы, что неподалеку от Кижского острова. Среди семнадцати икон местного ряда одни выделяются высокохудожественным исполнением, другие представляют несомненный историко-этнографический интерес.

Житийная икона «Зосима и Савватий», помещенная в левый угол, открывает местный ряд. Соловецкие монахи представлены в среднике со своеобразной моделью основанного ими монастыря. Художник до малейших подробностей копирует внешний вид северной обители. В двадцати двух клеймах жития изображены основные моменты жизни подвижников. Наряду со сценами чудес и легендарных явлений живописец старается рассказать о многотрудной жизни северных монахов. Вот Зосима и Савватий в «малой лодейце» вместе с Германом переплывают через «пучину морскую». Художник скупыми штрихами рисует суровость Белого моря и скалистые уступы берегов. Другие клейма повествуют о повседневных заботах основателей Соловецкого монастыря: «Зосима и Савватий мотыгами землю копают», «Зосима сечет дерева на келейное строение». Замечателен колорит житийной иконы. Густая темно-синяя краска соседствует с ярким золотом, создавая настроение особой торжественности, сдержанной и по-северному значительной.

Очаровала меня при первом знакомстве с убранством главного кижского храма и небольшая икона «Преображение». Согласно евангельской легенде, Христос вместе с учениками Иаковым, Иоанном и Петром отправился однажды молиться на гору Фавор. Во время молитвы лицо Христа засветилось, засияли его белые одежды и ему явились пророки Моисей и Илья. Пораженные чудом, ученики упали, не в силах смотреть на неземной, ослепительный свет, исходящий от учителя. Кижский художник проиллюстрировал легенду лаконично, отбросив мелкие подробности. Все подчинено искусству символическому, где важна каждая деталь, пропустив которую, можно утерять смысл целого. Работая над своей иконой, местный художник, безусловно, имел под рукой образцы иконописи или миниатюры, вышедшие из столичных мастерских. Но он не воспользовался ни одним из них для буквального копирования. Только северный художник мог повести такой своеобразный неторопливый рассказ о чудесном евангельском событии. В то время, как многие известные иконы «Преображения» проникнуты страстной динамикой, движением и неземной энергией, кижский памятник привлекает спокойствием, потусторонней тишиной, а персонажи движутся замедленно, словно на торжественной мистерии.

* * *

Я рассказал о двух из семнадцати икон местного ряда Преображенской церкви. Эти памятники находились в удовлетворительном состоянии, когда я впервые попал внутрь храма. Почти все остальные детали, хотя и были укреплены в деревянные тябла, нуждались в неотложной реставрационной помощи. Не в открытии, а именно в помощи.

Первый тревожный сигнал мы получили из Кижей ранней зимой 1963 года. «Живопись местного ряда в катастрофическом состоянии. Красочный слой шелушится, а левкасный грунт висит буквально на волоске...» Записка такого содержания, составленная сотрудниками кижского музея, заставила отложить временно важную работу в Петрозаводске и тотчас выехать к месту происшествия.

«Ладога» делала последний рейс в навигации уходящего года. Снег успел уже припорошить берега Онего. Тонкий, прозрачный лед мелодично похрустывал, разламываясь под непосильной тяжестью красавца парохода. Ковры зеленой травы, успевшей вырасти после летних покосов, смотрелись драгоценными изумрудами в снежной оправе. Темные ели накинули на плечи роскошные мантии из белого снега и словно приготовились к празднованию Нового года. Если бы не беспокойство за судьбу кижских икон, поездка, превратившаяся в предновогоднее путешествие, могла быть прекрасным отдыхом. Но мы спешили, и нам казалось, что «Ладога» движется слишком медленно. Наконец, причалили. В распоряжении три часа — ровно столько, сколько нужно пароходу, чтобы сходить до Великой Губы и подобрать нас на обратном пути.

Воспользовавшись помощью зимних сторожей, срочно кипятим воду и растворяем кубики рыбьего клея. Затем бегом в собор. Клей не должен остыть, иначе все пойдет насмарку. Особо опасно ведет себя живопись «Царских врат», отстает левкас на иконе «Богоматерь Тихвинская». Тонкие листочки папиросной бумаги, пропитанные теплым клеевым раствором, приостановят временно процесс разрушения, закрепят отстающие фрагменты грунта. Работать очень тяжело — клей студенеет на глазах. Легким и простым делом кажется сейчас расчистка живописи в «домашних» условиях по сравнению с таким «неответственным» занятием, как наложение профилактической заклейки. Три часа отняли много сил. Первые меры предосторожности мы приняли. Живопись выдержит суровые зимние условия.

Маленькое незаметное событие. Обычная работа. Но я испытывал чувство радости, спускаясь по пароходному трапу на петрозаводскую пристань. Замерзшие к вечеру городские улицы казались волшебными в свете фонарей. На душе было легко и приятно. Приятно от сознания выполненного долга, спокойно от уверенности за дальнейшую судьбу ставших близкими памятников.

Летом следующего года мы вплотную занялись реставрацией местного ряда Преображенской церкви. Потребовалось несколько месяцев для укрепления почти всех семнадцати икон. Бригады реставраторов стали приезжать в Кижи каждую осень, когда окончен бурный туристический сезон и можно спокойно заниматься восстановлением древних памятников. Вопрос о полном комплексе реставрационных работ, включающем и расчистку икон Преображенского храма, давно обсуждался специалистами. Время до неузнаваемости изменило подлинное лицо авторской живописи уникального иконостаса. Темные пленки лака, следы грязи и копоти скрывали краски старых икон, делали неразличимыми линии рисунка: отдельные детали и целые сюжеты были погребены под слоями поздних записей и прописей.

Состоялось много споров и дискуссий, прежде чем реставраторы сделали пробные расчистки на кижских иконах. Предположения о необходимости раскрытия живописи местного ряда церкви Преображения оправдались в первый же рабочий день. Компресс, растворивший прочную запись на иконе «Богоматерь Тихвинская», рассеял сомнения о художественных достоинствах памятника. В протоколах не раз писали, что икона эта смотрится инородным пятном в иконостасе и нужно ее убрать в запасник. А после окончательной расчистки поздних наслоений и олифы открылась северная живопись, видимо, современная постройка храма. В реставрированном виде «Богоматерь Тихвинская» — важнейшее звено местного ряда Преображенской церкви.

Работы по реставрации древних произведений изобразительного искусства в Кижах продолжаются по сей день. Результаты их обнадеживают. Местный ряд центрального собора целиком восстановлен. Раскрыты редкие иконы XVI века в церкви Лазаря Муромского; на очереди — иконостас часовни Михаила Архангела. Через несколько лет Кижи будут славиться не только как хранилище архитектурных диковин, но и как музей северной живописи.

Служебные поездки в Кижи стали для меня насущной необходимостью. Здесь пройден полный курс реставрационных наук, на практике применены навыки, полученные в мастерской. Работая с кижскими иконами на месте их создания, я полюбил Заонежье, узнал прекрасных людей, живущих в окрестностях Кижей. Многие грани северной живописи удалось рассмотреть благодаря знакомству с укладом жизни обитателей северного края. Традиции сохраняются в Заонежье бережно и неуклонно. Во время разговоров с крестьянами прибрежных сел я нередко ловил себя на мысли о том, что ведь это их предки строили здешние соборы, писали иконы, резали по дереву. И были они такие же скромные, трудолюбивые, как мои сегодняшние заонежские друзья и собеседники. Чтобы понять древнее искусство озерного края, необходимо пожить на севере, познать интересный мир северного человека. Без этого условия закрыт доступ к самой душе местного творчества.

Заонежье наших дней немногим отличается от далекой эпохи строительства кижских храмов. Та же природа, тот же климат, та же духовная чистота и добросердечность его обитателей. Вглядываясь в панораму деревни Воробьи, шагая по улице деревни Корбе или слушая пение птиц в Подъельниках, испытываешь такое чувство, будто машина времени перенесла тебя на много веков назад. Неужели где-то летят самолеты, мчатся поезда, готовятся к запуску ракеты? Вспоминаешь о повседневной напряженности суетливого атомного века и невольно завидуешь старым художникам. Древние творили наедине с природой — потому так величественно и бессмертно их искусство.

* * *

Открытие древней живописи Карелии сделано для людей и принадлежит современности. Опытные реставраторы, искусствоведы и историки работали во имя человеческой радости. Вновь открытые творения северных художников не возвращались обратно в темные запасники. Они представали перед тысячами зрителей в музеях и на выставках. Люди оценили открытие, окружили заботой тех, кто трудился на благородной ниве возрождения прекрасного.

Годы работы в Карелии принесли мне настоящее счастье. Я обрел здесь друзей. Не случайных знакомых, а друзей, интересовавшихся моей профессией, уделявших много внимания процессу реставрации древней живописи. Успех начатого мероприятия определялся не только нашим ремесленным мастерством и старанием. Огромную роль сыграла поддержка общественности.

Первыми на открытие откликнулись сотрудники газеты «Комсомолец». Я не знал, что ответить, когда мне заказали написать статью о реставрации древних икон в Петрозаводском музее. Как будет смотреться столь специфический материал в газете? Удастся ли донести до читателей живой смысл события? Подготовка текста заняла не один день. Очень трудно рассказывать о своей работе, да еще на популярный лад. Помню, как до поздней ночи просидел я в музее, описывая кижского «Власия», найденного после войны в деревне Инема. Он мне бесконечно нравился, и я хорошо понимал, почему мне дорога северная икона. Эта-то любовь к «Власию» и не позволяла написать ни одного лишнего слова, не допускала фальши при разборе основных качеств памятника.

Таково уж правило: всегда сложнее говорить о вещах близких. Куда проще сделать большой материал, посвященный общим проблемам, чем составить маленькую заметку о результатах своей повседневной работы. Вроде бы все изучено, известно, но чувство ответственности перед памятниками искусства, далеко не немыми свидетелями, а, скорее, самыми придирчивыми критиками, заставляет быть особенно осторожным и внимательным. Не мне судить, вышло ли описание «Власия» хорошим, но одно знаю точно: на бумагу попало лишь то, в чем я убежден и за что всегда готов аргументированно отвечать.

Газеты и журналы на протяжении нескольких лет помещали разнообразные сообщения о ходе реставрационных работ в Карелии. Специальные передачи телевидения, радиорассказы, выставки, лекции — все это способствовало популяризации живописного наследия старых северных мастеров. Круг почитателей старины, истинных ценителей древнего искусства становился все более широким. Поверхностные увлечения отступали на второй план перед серьезным стремлением разобраться в основах живописи русского Севера. Большую помощь интересующимся древней живописью оказали труды Энгелины Смирновой — специалиста, которому принадлежит заслуга первооткрытия многих памятников северного искусства. Участник и организатор основных экспедиций по Карелии, Смирнова прекрасно знает каждый уголок на Севере, каждую деревню, откуда происходят шедевры, описанные в ее книгах. Исследуя иконы на местах, предпочитая больше увидеть своими глазами, чем черпать сведения из искусствоведческих сочинений, Смирнова смогла систематизировать карельские открытия, дала точную характеристику каждого произведения, определила место, занимаемое им в истории развития искусства Древней Руси. Рассказы о наиболее ценных иконах в книгах и статьях ученого отличаются метким, выразительным языком. Колорит северного искусства, его лаконизм и суровая простота тонко ею поняты. Она старается бережно донести до читателя свои взгляды и мысли, согласовывая их с основным смыслом публикуемых памятников.

Наука о древнерусском искусстве за последние годы обогатилась значительными открытиями. Сегодня, пользуясь только знаниями, почерпнутыми из книг и учебников, уже невозможно пройти через лабиринт проблем и загадок, которыми так богата его история. Сложные вопросы изучения отечественного культурного наследия решаются в экспедициях по сбору памятников старины, на реставрационных советах, в хранилищах музеев и галерей. Не случайно, что именно художники-реставраторы в процессе своей сложной ответственной работы открывают все новые страницы книги о культуре Древней Руси. И одной из самых интересных глав этой книги оказалась глава, посвященная живописи русского Севера.

Власий. XV век.

* * *

Еще сравнительно недавно в исторической науке существовало мнение, что живопись на территории Карелии насчитывает немногим более ста лет, что до восемнадцатого века она носит подражательный характер и не заслуживает внимания, так как является слабой провинциальной отраслью народного искусства.

Существовали ли в средневековой Карелии самостоятельные художественные мастерские? Когда они появились?

Ответить на эти вопросы никто не мог. Карелия считалась «белым пятном» на карте древнерусской живописи...

Результаты большой экспедиционной и научно-исследовательской работы, проводимой сотрудниками Музея изобразительных искусств Петрозаводска совместно с ленинградскими и московскими реставраторами, позволили с полным основанием говорить о существовании самостоятельных живописных мастерских в древней Карелии. Это открытие последних лет представляет огромный научный и художественный интерес. Вывезенные из старинных сел и часовен памятники древнерусского искусства свидетельствуют о талантливости местных художников.

Число произведений, расчищенных реставраторами от позднейших записей и многовековой копоти, невелико. Трудно различить почерк художников отдельных районов Карелии, но основная линия развития местной живописи намечается уже сейчас.

Северные области древней Руси находились в XV веке под огромным экономическим, политическим и культурным влиянием Новгородской республики. Предметы быта, изделия искусных ремесленников и, конечно, творения новгородских живописцев в большом количестве попадали на Север. Новгородские мастера часто работали в провинции, а северные художники шли в Новгород поучиться искусству украшать храмы иконами. Памятники новгородской живописи были настольной книгой для северных художников. Проникали новгородские шедевры и в Заонежье. В Музее изобразительных искусств Карельской АССР хранится несколько произведений, созданных в Карелии в период новгородского влияния. Используя новгородские образцы, местные художники не копируют их вслепую, а обогащают интересными деталями и чертами местного характера. Напрасно было бы искать в новгородской живописи нежную светло-коричневую краску, которую использовал «провинциальный» мастер для написания фона великолепного памятника конца XV века, найденного в селе Вегорукса и изображающего Николу. Неповторимым своеобразием отмечены черты лица популярного на Руси святого, с большим мастерством и лаконизмом написана одежда. Мягкие, слегка приглушенные краски очаровывают своей гармонией. Монументальность и величественность новгородского искусства прекрасно сочетаются с обаятельной простотой почерка северного живописца.

В 1963 году в Петрозаводский музей поступило около семисот памятников из хранилища в Кижах. Среди вывезенных экспонатов особое внимание привлекает икона «Покров богоматери» — классический пример связи местной школы живописи с искусством Новгорода.

Хочется отметить, что интенсивное проникновение шедевров новгородского искусства в Карелию, являвшуюся частью Обонежской пятины, усвоение местными мастерами древних новгородских традиций относится именно к XIV—XV векам, то есть к периоду расцвета новгородской живописной школы.

При первом взгляде на «Покров» из Кижей невольно хочется назвать икону копией с известного новгородского «Покрова», из собрания И. Остроухова, украшающего залы Третьяковской галереи. До малейших подробностей повторил местный художник композиционное построение столичного образца. И все же сходство двух живописных произведений чисто внешнее. Новгородец более строг и лаконичен в своем творчестве, чем его северный выученик. Последний сводит образную характеристику персонажей к ясному, более близкому к жизни толкованию. Крепко сбитые фигуры святых прочно стоят на земле, в их лицах, наделенных сильными и энергичными чертами, нет и следа аскетизма и потусторонности. Оживленно и страстно реагируют они на случившееся чудо.

Легенду о покрове, родившуюся в Византии, местный художник трактует на свой лад. Кажется, что огненно-красный покров распростерт не над строгими колоннами греческого храма, а в уютном помещении небольшой деревянной церкви. И во всем облике иконы есть что-то, незримыми нитями связывающее живопись «Покрова» с интимной простотой памятников древнего зодчества русского Севера. Эта связь во многом предопределяет глубокое отличие произведений обонежских живописцев от новгородских икон, предназначенных, в основном, для официальных церковных сооружений большого города.

Расчистка каждой северной находки приносит неожиданные результаты, настолько широк и многообразен художественный диапазон местных живописцев. Исследователям подчас трудно бывает связать вновь открытый памятник с какой-либо известной школой и проследить истоки творчества его создателя. Активно воспринимая уроки различных направлений древнерусской живописи, местные художники выпускали оригинальные образцы, в которых невозможно отличить привнесенное извне и творчески переработанное от своего, северного. Такова икона, изображающая покровителя домашних животных Власия (XV век) из деревни Инема Олонецкого района.

Икона «Власий» — жемчужина петрозаводской коллекции. Дарование местного художника проявилось здесь в полную силу. Кажется, все лучшее, чем можно восхищаться в памятниках северного искусства, сконцентрировалось в небольшом по размеру произведении провинциального мастера.

Мыслитель и тонкий философ, человек глубокого ума и настоящего, неподдельного благородства, старец, знающий истинную цену духовной красоты, — таким представил художник святого. Люди, обладающие чертами характера, которыми наделен образ Власия, возводили многоглавые деревянные храмы, строили крепкие жилые дома и торговые корабли, несли в новгородские провинции высокую культуру.

Образ Власия подкупает внутренней собранностью, психологической напряженностью. Большие глаза и плавно изогнутые линии бровей, тонкий прямой нос, плотно сжатые губы и длинная борода, обрамляющая впалые щеки, придают лицу выражение предельной утонченности. Характеристика внешней красоты образа Власия удачно дополняется виртуозно написанной художником изящной рукой святого с тонкими нервными пальцами.

Мастер, кисти которого принадлежит этот первоклассный образец северной живописи, был гениальным художником. Он сумел создать неповторимую симфонию цвета и света. Красочные плоскости сопоставлены автором так, что цветовая гамма приобретает жемчужно-серебристый оттенок и становится слегка вибрирующей. Ни одна из цветовых плоскостей не звучит сама по себе, ни один мазок не выбивается из общего колористического ритма. Даже пламенеющую киноварь на образе мастер деликатно смягчает лессировками, и яркая краска звучит приглушенно.

Северный художник отлично владеет трудным искусством рисунка. Сильной и уверенной рукой наносит он выразительные живые штрихи. Ровная строгая линия, словно проведенная ножом резчика по дереву, никогда не приобретает самодовлеющего значения. Рисунок и цветовое решение тесно переплетаются, дополняя друг друга.

Из маленькой сельской церкви, которая нам не известна, происходит еще одна великолепная икона — «Успение» (конец XV века). Если автор «Покрова» целиком находился под обаянием новгородского искусства, то «Успение» писал мастер, хорошо знакомый с творчеством московских и владимиро-суздальских художников. Тонко чувствующий цветовую гармонию среднерусских живописцев, северный мастер остается последовательно верным принципам местной школы живописи. Изысканное сочетание бледно-желтых, светло-зеленых и розоватых оттенков, идущее от лучших образцов столичного искусства, контрастирует в «Успении» с угловатым рисунком, непропорциональным построением фигур, излишней перегруженностью композиции. Яркие, интенсивно звучащие краски одеяния апостола Петра, не вяжущиеся с приглушенным сумрачным колоритом лика святого, — также результат соединения в одном памятнике заимствованных деталей и местных живописных приемов.

Но несмотря на подобную эклектику среднерусских и северных элементов, художники древней Карелии создавали произведения, проникнутые неповторимой, непритязательной красотой и обаянием, так свойственными истинному примитивному творчеству.

В начале XVI столетия в мастерские местных иконописцев проникают веяния достигшей яркого расцвета московской иконописной школы. Как и во многие другие районы древней Руси, в Обонежье привозятся работы московских художников.

Лет двадцать тому назад московские реставраторы нашли в сарае на кладбище села Тукса Олонецкого района гору обледеневших, занесенных снегом иконных досок. Тут же на месте были сделаны пробные расчистки, показавшие, что одна из икон относится к XVI веку и обнаруживает ряд черт, продиктованных искусством Москвы. Нежные прозрачные краски, виртуозный изысканный рисунок заставляют вспомнить лучшие образцы столичной живописи. Здешние художники шли в ногу с передовыми достижениями русской культуры. Авторам памятников, найденных в селе Тукса, безусловно, были известны творения великих русских художников Андрея Рублева и Дионисия.

Усиленное архитектурное строительство, развернувшееся в Карелии в XVII—XVIII веках, послужило основной причиной интенсивного процветания местной школы живописи. Десятками возводимые маленькие часовни и сложные архитектурные сооружения из дерева, такие, как ансамбль в Кижах и соборы в Кеми и Кондопоге, украшались множеством икон. Новгород и Москва уже не поставляли в Карелию свою художественную продукцию, и авторами всех живописных памятников XVII—XVIII веков стали местные художники, талант которых раскрылся во всем своеобразии.

Поздняя эпоха в живописи древней Карелии характеризуется прежде всего кристаллизацией и четким различием художественной манеры мастеров, работающих в многочисленных районах Заонежья. Живописцам почти каждой крупной деревни присущ особый стиль и индивидуальный почерк.

Общим же явлением в поздней живописи стало стремление к передаче реального, к рассказу об окружающей действительности. Иконы XVII—XVIII веков изобилуют подробными повествованиями о быте сельских обитателей, и часто художник, начав изображать житие святого, отвлекается, переходит к иллюстрации повседневной жизни, знакомой и близкой ему. Да и темы живописцы стараются выбирать попроще и понятней. Насущными жизненными потребностями определяется круг популярных святых, излюбленных композиций и сюжетов. Покровители домашних животных — Власий, Флор и Лавр; защитник обездоленных и мореплавателей — Никола; юный воин Георгий, похожий на былинного героя; врачи-целители Козьма и Дамиан — их изображения часто встречаются в убранстве деревянных храмов. Самыми распространенными святыми становятся Александр Ошевенский, Зосима и Савватий, Александр Свирский и другие северные подвижники.

Особой популярностью среди местных художников пользовалось иллюстрирование литературных памятников. Сцены из христианской прозы легче всего поддавались вольной интерпретации, основанной на знании быта местного населения. И какой неистощимой фантазией обладали художники Карелии, находившие множество самых разнообразных живописных решений.

Памятников живописи XVII—XVIII веков в петрозаводской коллекции очень много. Реставрация каждого из них — знакомство с жизнью и культурой искусного, разносторонне развитого народа. И напрасно было бы искать у художников этого периода черты живописного совершенства, которое восхищает в иконах XV века. Перед мастерами поздней эпохи стоит иная задача: познать и объяснить окружающий мир. Не случайно в памятниках этого времени большую роль играет литературное повествование, сюжет, а живописные элементы часто остаются как бы вне сферы внимания художников, функции их становятся чисто вспомогательными.

Непосредственность, наивное мировосприятие и покоряющая простота изображения характеризуют большую житийную икону из деревни Лычный Остров, написанную в XVII веке («Петр и Павел»), Изображение поединка Дмитрия Солунского и царя Иоанна на небольшой иконе XVIII века, мчащихся на смешных лошадках, как будто вылепленных из глины, напоминает изделия веселых игрушечников, картинки на прялках и резных пряничных досках.

Работы мастеров XVII—XVIII веков рассказывают о жизни местного населения не менее полно, чем самая точная хроника или летопись. Вычурные архитектурные украшения, изображения античных дворцов и восточных храмов уступают в произведениях северных художников место монастырским постройкам, северному ландшафту, домам, сложенным из огромных бревен. В клеймах икон можно видеть многоглавые церкви, поражающие фантастическим рисунком силуэтов, и крепкие массивные стены изб, в которых жили крестьяне. Деревянные сооружения живописцы помещают на фоне местного пейзажа, природа воспевается карельскими художниками, словно в песнях и былинах. Одно из клейм иконы «Житие Николы» XVIII века, вывезенной из деревни Паданский Погост Медвежьегорского района, иллюстрирует сцену спасения тонущего корабля. Лодка с потерпевшими кораблекрушение точно повторяет форму рыбачьих баркасов, которые до сих пор можно встретить в прибрежных селах и деревнях.

Драгоценная, украшенная золотым орнаментом одежда сменяется скромными народными костюмами, написанными с большим художественном вкусом.

Необыкновенная декоративность, обусловленная скупой и резкой выразительностью рисунка, отсутствие тщательной лессировочной разделки лиц, любовь к плоскостному орнаментальному началу, к узорочью, свойственному народному искусству, и, самое главное, простота и поэтическая образность мышления, — вот главные признаки, отличающие памятники этого круга.

Образцы изобразительного искусства древней Карелии невозможно спутать или отождествить с произведениями других русских областей. Живописные особенности и технические приемы, лежащие в основе атрибуции и датировки памятников древнерусского искусства, у художников Заонежья выработались в самостоятельную систему.

Основное отличие древней живописи Карелии — специфический набор используемых красок. В то время, как столичные мастера охотно применяют красочные пигменты, привозимые из-за границы, северные художники работают исключительно красками местного происхождения. Палитра живописцев XVII—XVIII веков отличается, как правило, скромными, неяркими красками. Редко звучит в цветовой композиции звонкая киноварь или небесный голубец. Местные мастера предпочитают спокойный цвет охры темноватого оттенка, плотную, притененную красную, темно-синюю краску и сажу. С большим вкусом и мастерством сопоставляя различные тона, виртуозно осуществляя цветовые переходы, старые художники Карелии добиваются живописного совершенства и звучности красочной гаммы.

Реставрация и изучение живописных памятников позволили отметить существенные признаки, характерные для творчества мастеров отдельных районов Карелии. Нередко представители двух близлежащих областей по-разному пишут лица, строят композицию, украшают одежду, рисуют непохожие пейзажи. Такое многообразие живописных приемов делает наследие старых художников Заонежья еще более интересным.

Распознавать произведения, созданные мастерами Карелии, помогают и ремесленные приемы, и незначительные на первый взгляд технические детали. Осматривая многочисленные экспонаты петрозаводского древлехранилища, невольно отмечаешь одинаковый способ построения и скрепления досок, как правило, шероховатых и грубо обработанных топором. Пожелтевший от времени лак лежит на живописной поверхности густым неровным слоем в отличие от тонких, полупрозрачных пленок олифы на иконах столичных мастеров. Химические анализы старого лака устанавливают, что он приготовлялся из вареного льняного масла. Металлические оклады и драгоценные камни, столь излюбленные дарителями московских и новгородских монастырей, отсутствуют на карельских памятниках — металл был слишком дорогим материалом в северном крае.

Цикл вновь открытых памятников старинной живописи напоминает увлекательный рассказ о жизни древней Карелии, в котором простым и выразительным языком изобразительного искусства передан быт обитателей страны озер и лесов. Авторами этого интересного повествования являются художники, родившиеся и выросшие в северных селах и поэтому прекрасно знакомые с незамысловатым укладом жизни своих соотечественников-крестьян. Вряд ли кому-либо из художников XVII—XVIII веков удавалось побывать в мастерских городских живописцев и пройти подлинную школу изобразительного искусства. От старших товарищей по ремеслу получали они первые уроки и тут же приступали к исполнению самостоятельных заказов. Основным учителем оставалась природа, наблюдение и скрупулезное изучение которой наложили отпечаток на все работы, принадлежащие старым мастерам.

Не случайно живопись древней Карелии характеризуется лаконизмом и отсутствием излишней пестроты — качествами, столь свойственными суровой и величественной природе Севера. Библейские и евангельские герои в представлении северных живописцев рисуются как широкоплечие, кряжистые покорители озерного края. Некоторые лица, изображенные на иконах, обнаруживают стремление художника передать особенности этнографического типа русской и карельской групп населения.

В основе творчества заонежских мастеров лежат также конкретность мышления и простота формы.

Близкое знакомство с памятниками живописи позволяет составить полную картину эволюции культурной жизни обитателей Карелии в далеком прошлом. И, судя по всему. внутренний духовный мир жителей русского Севера был широким и многообразным. Работы старых карельских мастеров убеждают в огромном стремлении человека к осмыслению окружающего мира, рассказывают о желании воспеть высокие качества человеческой души. Об искусстве художников Карелии хочется сказать, что это «простота — в красоте и красота — в простоте».

* * *

Современное искусство неспособно существовать без живительных импульсов, получаемых во время контакта с произведениями древних художников.

Историческая судьба шедевров изобразительного искусства, сохраненных на земле карельской, заинтересует еще не одно поколение ученых. Настоящее исследование результатов открытия только начато. Впереди научные споры, поиски архивных документов, попытки правильно датировать отреставрированные иконы.

Систематическое изучение богатых музейных фондов может во многом изменить наше сегодняшнее представление о живописи старых северных мастеров. Разделы науки о древнерусском искусстве пишутся каждый день, пополняясь ценными сведениями. Границы понимания сущности этого грандиозного явления в истории мировой культуры расширяются постоянно.

Больше пятнадцати лет посвятил я карельским находкам. Некоторые иконы смогу узнать «на ощупь» — так привык к ним за долгие годы общения. Я стараюсь не пропустить малейшего события, связанного с открытием новых экспонатов петрозаводского древлехранилища. Нет книжных сведений, рассказывающих про северную живопись, с которыми бы я не был знаком. И все же, если мне предложат написать историю древней живописи Обонежья, да еще претендующую на законченность, я откажусь. Не наступило пока время для подведения итогов. Нужно сначала разобраться в смысле сюжетов отдельных икон, пристально рассмотреть художественную манеру северных мастеров, найти закономерность творческих принципов, заставить говорить бессмертные создания древних. И единственный правильный путь к познанию основ северной живописи — терпеливая работа с памятниками, а единственный верный язык — язык любви к старому искусству.

Трудно сказать, какие из открытых в Карелии икон нравятся мне больше всего. Просматривая сухие строчки каталога петрозаводского собрания, я вспоминаю, что с каждой иконной доской связаны какие-нибудь события, интересные случаи реставрационной практики. Произведения распределены по месту происхождения, составлена приблизительная хронологическая таблица, более самобытные иконы отделены от образцов, созданных под влиянием столичных живописных икон. Только в чувствах, в эмоциональных ощущениях, пробужденных и высказанных чудесным миром древней живописи, нет порядка. Да и не стоит пытаться сортировать порывы душевной радости, которые родились стихийно, в момент общения с творениями древних мастеров. Музейная классификация уместна в каталогах и специальных статьях. Наслаждение, получаемое от древнего, но вечно живого искусства, не подвластно законам науки.

* * *

Прекрасные дни выдаются в Карелии поздней осенью. Я люблю изменчивость октябрьской погоды, когда солнце ведет себя игриво, забыв о всяком постоянстве. Сколько картин, неожиданных и фантастичных, предстает перец человеком, попавшим осенью в озерный край. Синее безоблачное небо вдруг застилают беспросветные тучи, волны тяжелеют, водная гладь становится черной и тревожной. Несколько минут льет холодный дождь вперемежку с крупным ледяным градом. Мгновение — и снова солнце господствует, как будто и не было дождя, не надвигался суровый шторм. Как дивно хорошеет северная природа после нежданного каприза разбушевавшейся стихии. Загорается прибрежное золото тростниковых зарослей, голубеет стеклянная поверхность озера, блестят огромные дождевые капли на не успевших осыпаться листьях. Кажется, сильный человек одним волшебным жестом снял черное покрывало и оживил сказочное царство света и цвета. Я вспомнил причуды карельской осени, раскрывая великолепные иконы из заонежского села Челмужи.

Черная густая олифа свободно и легко удалялась с живописной поверхности. Краски буквально полыхали синими, красными, желтыми отблесками, когда снимался очередной компресс. Они были живые, словно почерпнутые из воды, подсмотренные в небе, поднятые с земли. Я долго не мог заснуть в тот вечер, возбужденный открытием праздничной гармонии. Вставал, зажигал керосиновую лампу и любовался буйной игрой красок. Окна мастерской, стоявшей на кижском берегу, выходили к самой воде. Лучи утреннего солнца осветили одновременно пробуждающееся озеро и живопись челмужской находки. Пейзаж за окном и древняя икона были написаны красками одной палитры. Цветовая плоскость не просто напоминала увиденные в природе сочетания. Художник сумел, не выходя за пределы иконописной символики и отвлеченности, дословно повторить северную цветовую фантазию, придав ей глубокий смысл. Мастер запечатлел средствами искусства красоту окружающего мира, пропел в своем творении гимн природе озерного края.

* * *

В петрозаводском древлехранилище представлены ценные произведения иконописи, найденные Олонецкой экспедицией. Особого внимания заслуживает житийная икона Николы — памятник XVIII века. Сцена «Обучение грамоте» всегда напоминала мне зарисовку с натуры. Сельская школа, стены которой сложены из бревен, украшены скупым орнаментом подслеповатых узких щелей-окошек. Тесная дверь ведет в классную комнату. Два мальчика, одетые в полотняные рубашки, сидят на грубо сколоченной скамейке и внимательно слушают объяснения учителя. В такой же школе получил когда-то первые уроки и сам живописец, сумевший столь достоверно передать ее атмосферу. Раскрывая олонецкую икону, я испытывал желание побывать в деревне Новинка, где работал ее неизвестный создатель. Много бытовых черточек привнес он в житийный цикл популярного на Руси святого. И когда однажды, на пути из Ленинграда в Петрозаводск, мы остановились в селении со знакомым названием, стало понятно, откуда идет бытовизм иконы XVIII века. Ни разу не отступив от литературного сюжета, не придумав ни одной новой композиции, мастер перенес атмосферу родного села в христианские предания. Грубо рубленые деревянные заборы, посуда и скудная пища на столе, сельские одежды — все это художник видел в повседневной жизни.

Весьма достоверны детали живописного произведения. Посмотрите, как сидят, стоят, движутся изображенные им персонажи. Потребовалось провести всего несколько штрихов, залить поверхность розовой краской и лающая собака в клейме «Спасение Агрикова сына» получилась точь-в-точь древней прародительницей огромной стаи сторожей, бегающих по улицам сегодняшней Новинки. Мелочь, — скажет читатель. Согласен. Но из таких мелочей складывается отношение к любимому делу. Научившись ценить мелочи, художники древней Карелии достигли в своем искусстве высот обобщения.

* * *

Длинная северная зима 1967 года превысила все полномочия и сроки. Приближалась середина мая, а лед на озерах и не думал таять, снег лежал тяжелыми сугробами не только в лесу, но и на открытых солнечных местах. Начало навигации задерживалось до неопределенного времени и грозило сорвать наши планы по вывозу икон из Ильинского погоста, что на Водлозере под Пудожем. Грунтовая дорога на Куганаволок действовала, но нечего было и думать перейти по слегка подтаявшему озеру на маленький островок, где расположен монастырь. На помощь пришла авиация. Морозным весенним утром поднялись мы в воздух. Поплыли за окнами грузового вертолета пейзажи заснеженного края лесов и озер. Странной выглядела с воздуха местность, исхоженная и изъезженная сотни раз. Огромные просторы растворили, сделали маленькими лесные массивы, в которых мы так часто плутали. Земля была похожа на огромный макет, создатель которого учел малейшие детали оригинала.

Вертолет подлетел к Кижам. Вот он заложил вираж, чуть опустился и на мгновение завис над Преображенской церковью. Остров виден как на ладони. Зрелище в высшей мере необычайное. И тут я вспомнил, что уже наблюдал однажды северную архитектуру, запечатленную с высоты. Автор миниатюрной иконы XVII века изобразил Антония Дымского. На переднем плане маленькая фигурка подвижника, а рядом — точно нарисован с натуры вид деревянного монастыря сверху. С удивительной скрупулезностью выписаны бревна, в которых отмечены даже соединительные швы. Видна каждая доска на въездных воротах, внимательный зритель может сосчитать колокола на звоннице, а специалист различит разнообразные способы крепления бревен, сложные приемы их вязки. Древний живописец был лишен возможности подняться на доступную лишь воздушным кораблям высоту. Поэтому верхняя проекция северной обители на иконе «Антоний Дымский», исполненная с точным знанием живописных основ, свидетельствует о природном даре древних мастеров, умевших обобщать и анализировать самые разнообразные художественные явления.

* * *

Белые ночи превращают озерный край в сказочное царство. Даже оживленный Петрозаводск по окончании дня окутывает неземное спокойствие, и тишина царствует на его пустых площадях и уснувших улицах. Можно гулять по большому городу часами, не чувствуя усталости, не ощущая хода времени. Словно исчез асфальт, растворились в белом мареве дома, остались одни деревья и огромное озеро, слившееся с небом и поглотившее город. В такие ночи мне кажется, что ритм жизни остановлен и заставить вращаться пружину человеческого бытия невозможно.

Когда я в первый раз встретил белые ночи на Онежском озере, мне показалась удивительно знакомой расцветка феерического пейзажа. Неестественно розовая окраска неба, отражающаяся в темно-синей воде, и молочные полосы тумана напоминали уже виденную однажды цветовую гармонию. Я перебирал в памяти различные места, где мне довелось побывать до встречи с Карелией, но ничего похожего не приходило на ум. Только через полгода, продолжая реставрационные работы в Петрозаводске, я смог ответить на вопрос, возникший во время ночного путешествия по Онеге. Палитра иконы «Деисусный чин» из села Есино Медвежьегорского района оживила перед глазами красоту белых ночей. Художник создал произведение, настолько отличающееся от всех вновь открытых икон, что его до сих пор затрудняются отнести к какой-либо из известных мастерских. Звонкая, смелая живопись есинского памятника родилась среди северной природы. Она принадлежит художнику, который своим искусством служил людям, любил жизнь и завещал эту любовь потомкам.

Чудесна карельская земля. Щедрой рукой рассыпала здесь несметные богатства природа. Не поскупилась на драгоценные украшения, когда создавала неповторимый облик северного края. Трудно устоять человеку перед чарующими красотами рек, озер, лесов, всего ландшафта Карелии. Они никого не оставляют равнодушными. Забыть дивную страну невозможно, ибо знакомство с ней похоже на фантастическое видение. Очередной встречи с Карелией я жду, как ждут большого праздника. Волнуюсь, тщательно готовлюсь и заранее предвкушаю радость свидания с друзьями, озерами, свежим ветром и северным небом, которое никогда не бывает скучным. Какая бы ни стояла погода, меня тянет туда, к онежским берегам. Я люблю Карелию в любое время года, и сердце учащенно бьется всегда, когда поезд приближается к Петрозаводску. Эти хмурые, но совсем не суровые леса с «голубыми глазами озер» дороги мне в снег и в дождь, летом и зимой, при свете солнца и пасмурным днем. Карелия прекрасна для меня при всякой погоде. Прекрасна еще и потому, что дорога.

Возрожденные города. Суздаль. Новгород. Псков

Суздаль. Город-музей

Каким необычайно популярным за последние годы стал древний русский город Суздаль. Теперь уже едва ли кто удивится, услышав от собеседника рассказ о поездке по суздальским землям. Каждый выходной день караваны автомобилей по шоссе Москва — Владимир направляются в Суздаль. Из самых отдаленных уголков земного шара в Россию приезжают люди, чтобы увидеть этот город, отдать дань уважения таланту древних художников и зодчих.

Мне на всю жизнь запомнилась первая, давняя встреча с Суздалем. По размытой дождями дороге, что пролегла через бескрайние просторы суздальского ополья, полз допотопный местный автобус. Расстояние от Владимира до Суздаля немногим меньше тридцати километров, но нашему «Росинанту» потребовалось несколько часов, чтобы доставить своих пассажиров в конечный пункт. Моими спутниками оказались жители окрестных суздальских сел, ездившие в областной город по делам. Некоторых из них мне пришлось встречать, приезжая в Суздаль и потом, и теперь я точно знаю, что древний город начинается с этих селян, сумевших сохранить многие привычки и черты характера своих далеких предков. В манере держаться просто, с внутренним достоинством, в умении говорить мягко и благозвучно, в улыбке и в участливом доверчивом взгляде — во всем поведении чувствуется самобытность, родившаяся много столетий назад на суздальской земле. Тонкий знаток Суздаля, историк Милий Достоевский писал, что «суздальцы не считают прошлые века чужими и умеют хранить свою старину». Эти строчки удивительно точно раскрывают историческую судьбу древнего города. Только познав настоящую и прошедшую жизнь обитателей Суздаля, можно проникнуть в суть его культурных и художественных явлений и по-настоящему полюбить старые памятники города.

Когда я вышел из автобуса на базарную площадь Суздаля, меня поразила неподвижная, разлитая вокруг тишина. Все казалось застывшим, словно на фотоснимке из домашнего альбома с видами старых городов. Было около двух часов дня, но площадь выглядела совсем опустевшей, готовой вот-вот погрузиться в сон. Ни один листочек не шевелился на деревьях, облака безмолвно повисли в поднебесье. Четкие формы каменных церквей усиливали впечатление извечности и незыблемости.

Покровский монастырь. XVI—XVIII века.

Не случайно я сейчас вспоминаю о впечатлениях первого дня знакомства с городом. Суздальская тишина — явление вневременное. Она незримо присутствует во всем укладе городской жизни. Тишиной веет от суздальских монастырей и храмов. Вековая тишина стоит на улицах и во дворах суздальских домиков, отражается в их маленьких окошках, украшенных цветами и незатейливыми занавесками. Тихие, задумчивые лики святых изображены на иконах, которые написаны в мастерских древнего Суздаля. Все, даже самые важные торжественные события, происходившие в Суздале, отличались спокойным, сдержанным ходом. Пестрота и внешняя суетливость были далеко, в столицах, а за городской суздальской заставой царила патриархальная тишина, и поколебать ее не могли даже самые неожиданные события и трудности, нередко выпадавшие на долю суздальцев.

Среди древнерусских городов, привлекающих внимание современного путешественника, Суздалю — небольшому старинному городу северо-восточной Руси — принадлежит одно из первых мест. Огромное количество памятников материальной культуры XII—XIX веков, сохранившихся в Суздале, дает полное право называть его городом-музеем. Начало расцвета архитектуры и искусства в Суздале относится к XII—XIII векам. Это период острой борьбы владимирских и суздальских князей за объединение раздробленной и разобщенной Руси. Может быть, именно поэтому большинство суздальских памятников того времени — церкви, иконы, фрески, образцы прикладного искусства и редкие, украшенные первоклассными миниатюрами книги, — отмечены печатью жизнеутверждающего оптимизма, яркостью живописной палитры, удивительной гармонией и стройностью композиции.

К середине XII века Суздаль приобретает черты современной планировки: расширяется и растет укрепленный кремль с Рождественским собором; за рекой Каменкой возводится Дмитриевский собор; в четырех километрах от города в селе Кидекша, на высоком берегу реки Нерли, поднимаются белые стены княжеской резиденции Юрия Долгорукого. Незадолго до нашествия ордынцев возводятся стены Козьмодемьянского и Ризположенского монастырей.

Захват и сожжение Суздаля монголо-татарами надолго приостановили экономическое и культурное развитие города. Однако уже в XIV веке суздальские князья пытаются возродить былую славу и поднять политический престиж Суздаля. Начинается закладка Спасо-Евфимиева и Покровского монастырей, а Рождественский собор в кремле был надстроен и получил пятиглавое завершение.

Максимального размаха суздальское градостроительство достигает в конце XVII века при митрополите Илларионе. Благоустраиваются здания кремля, и в центре его двора воздвигаются Архиерейские палаты. Огромная каменная ограда, кажущаяся неприступной и грозной даже сегодня, окружает Спасо-Евфимиев монастырь. По всему городу строятся первые каменные гражданские здания.

Строительство XVIII века не изменило исторически сложившейся планировки города, ибо архитекторы того времени в основном продолжают традиции древних зодчих. Но именно в XVIII веке Суздаль украсили церкви, по которым мы можем судить о художественной и духовной направленности местной архитектуры.

Музеем Суздаль сделало искусство его талантливых мастеров. Поэтому в его памятниках отразились жизнь и история города. Время сумело объединить тончайшие нюансы и создать этот стройный ансамбль. Каждое здание Суздаля отличается ему одному свойственными деталями. Эти типично суздальские элементы объединены в гармоничное целое чудесным чувством меры и несравненным художественным тактом.

Как осматривать Суздаль? По какому маршруту следовать, чтобы лучше узнать город?

Если человек приехал в Суздаль на один день и торопится к вечеру вернуться домой, у него один выход — знакомиться с памятниками в хронологическом порядке. Тогда у путешественника, по крайней мере, останется в памяти историческая картина становления и развития Суздаля. Люди XX века вынуждены торопиться. Таков ритм сегодняшней жизни, деловой и напряженной.

Но, если вам повезло и в вашем распоряжении есть время, забудьте про экскурсионную систему и смотрите Суздаль свободно, как подскажет настроение. Следуйте только желанию увидеть прекрасное. Идите по городским улицам, не спрашивая у старожилов дорогу. В Суздале невозможно заблудиться. Город распланирован логично и просто. Человек обязательно попадет в нужный ему монастырь, найдет затерявшуюся на окраине церковь, увидит редкой красоты дом. Архитектурные постройки не утомят путешественника запутанными планировками или фантастическими размерами. С любой высокой точки Суздаль великолепно обозревается. И нет ничего прекраснее, чем чувствовать себя своим человеком в этом удивительном городе Древней Руси.

Суздальские впечатления классифицировать, разложить по полочкам невозможно. Часто я задаю себе вопрос, что же мне больше всего нравится, что сильнее всего впечатляет в Суздале? И ответ приходит один — Суздаль. В дивном суздальском ансамбле каждая деталь продумана и ее не выбросишь из общего городского колорита.

Суздальская красота удивительно многогранна и изменчива. Застывшие формы чужды местным зодчим. Одна и та же церковь кажется новой в разные времена года, ее очертания меняются каждый час в зависимости от погоды и движения солнца.

Много раз приходилось приезжать мне в Суздаль, и всегда глаза искали стоящую на крутом берегу Каменки церковь Козьмы и Демьяна, отражающуюся в заросшей осокой воде. Полюбились мне ее изысканные главки, музыкальные линии архитектурных форм, стройная колокольня. Но прежде всего хотелось увидеть отражение храма в воде — настолько красивым и поэтичным было сочетание природы и архитектуры. И вот однажды я поймал себя на мысли, что привлекает меня Козьмодемьянская церковь только в те времена года, когда Каменка свободна ото льда, а зимой иногда и не посмотришь в сторону любимицы. В морозный солнечный день февраля я отправился к сказочной постройке, решив проверить, почему же зимой она будто теряет свое обаяние. Берег реки напоминал огромный, сложенный из синеватого мрамора постамент, на котором покоился сияющий белизной изящный собор. Воздух звенел и рассыпался на мириады снежных блесток, играющих на зимнем солнце. Я понял, каким огромным талантом обладал человек, придумавший такое сооружение, а моя чисто «летняя» привязанность родилась потому, что я рассматривал этот шедевр с заранее подготовленной позиции, чего никогда нельзя делать, наслаждаясь произведениями суздальских зодчих.

Кремль. Рождественский собор. XIII век.

Светлые лунные ночи превращают Суздаль в волшебное царство. Очертания церквей приобретают причудливые, фантастические формы, размеры храмов становятся диковинными, а тени куполов и колоколен ползут по земле. Особенно изменяется при ночном освещении Суздальский кремль. Из-за высокого вала видны огромные главы Рождественского собора, напоминающие силуэты многочисленных церковных построек за стенами большого города. Яркие звезды смотрят на застывшие купола, и собор кажется похожим на грандиозную театральную декорацию. Ночной Суздаль успокаивает человека, заставляет на время забыть о нужных и ненужных мелочах повседневья.

Подлинный облик небольшого заштатного русского городка, игравшего некогда первые роли в истории государства, путешественник увидит на торговой площади. Ушли в прошлое княжеские постройки, украшенные заморскими драгоценностями, давно не служат грандиозных служб в соборах XIII века, не скачут на конях по тесным улочкам одетые в дорогие костюмы послы и гонцы великих князей, не расступается народ и не падает на колени перед епископским кортежем. Остались торговые ряды, маленькая Пятницкая церковь в честь покровительницы торговли Параскевы, колокольня, скромно убранная изразцами, и каменная мостовая. Но сколько трогательного обаяния и старания вложено мастерами XVIII века в строительство и планировку базарной площади. Даже архитектура торговых рядов, поставленных по проекту губернского архитектора, привлекает наивной провинциальной помпезностью.

В Суздале, как на благодатной почве, сочетаются и смотрятся едино разновременные и разностильные постройки. Суздальский духовный строй объединяет памятники, на первый взгляд несовместимые. То, чего не хватает одной постройке, присутствует в другой, дополняя общий ансамбль. Единство разновременных архитектурных построек особенно ощущается при осмотре древней части Суздаля — кремля. Фрагменты Рождественского собора, от старой архитектуры которого сохранился лишь нижний ярус, завершенный резным аркатурным поясом, напоминают о периоде расцвета владимиро-суздальского зодчества в ранний период. Традиции, родившиеся на заре владимиро-суздальского стиля в архитектуре, оказались настолько прочными и живучими, что позднейшие перестройки и реставрации не смогли растворить в себе оригинальный замысел талантливых строителей Рождественского собора. Даже купола, синие с золотыми звездами, кажущиеся на первый взгляд грубым диссонансом по отношению к хрупким главкам суздальских церквей, перестают быть навязчивыми рядом с неповторимым декоративным убранством белокаменных стен собора. Древнейший памятник Суздаля дает немало наглядных примеров того, как уживаются рядом сохранившиеся от всеразрушающего действия времени фрагменты с последующими поновлениями и доделками. Безжалостное переустройство внутреннего убранства собора, особенно в конце XVII века, исказило строгий смысл древнего украшения интерьера. Но ремесленники, исполнявшие волю митрополита Иллариона, не могли остаться равнодушными к подлинным произведениям искусства своих предшественников. Монументальный характер и простота, лежавшие в основе творчества древних зодчих, оказали влияние на мастеров, восстанавливающих Рождественский собор. И все-таки трудно после знакомства с исключительным по качеству оформлением Южных и Западных врат собора восхищаться убранством иконостаса, хотя в его оформлении участвовал известный художник XVII века Григорий Зиновьев. Изображение архидиакона Стефана в алтарной апсиде вызывает в памяти некоторые черты монументальной живописи древней эпохи. Фрескист XVII века умеет обобщать достижения различных мастеров, но в своем творчестве он не идет дальше робкой попытки понять и повторить старые образцы. Одного взгляда на лики двух старцев, помещенные в верхней части южной апсиды, достаточно, чтобы представить, как много утратило искусство фрески в течение пяти столетий. Автор стенной росписи XIII века свободно обращается с большой живописной поверхностью, кисть его движется легко; образы святителей запоминаются внутренней значительностью и глубиной портретной характеристики. Первоклассные памятники, существовавшие в Рождественском соборе еще со времени его постройки в 1222—1225 годах, соседствуют с второстепенными элементами храмового убранства, но за исключением отдельных, абсолютно ремесленных украшений, общий вид интерьера древнейшей постройки отличается специфическим «суздальским» единством.

* * *

Так сложилось, что именно в Суздале жили подолгу образованные люди, попавшие в немилость к государям и сосланные в тихие суздальские монастыри. Эти монастыри славились своими уставами и порядками. Образованные суздальские монахи участвовали в общественной и культурной жизни государства. Некоторые монастырские комплексы частично сохранились. Среди них Покровский женский монастырь, основанный в 1364 году.

Церковь Козьмы и Демьяна. 1725.

Белокаменный монастырский городок стоит на низком берегу реки Каменки. Его не увидишь, подъезжая к городу, он словно притаился в низине, не желая раскрывать тайны своего совершенства первому встречному. От всего облика Покровского монастыря исходит удивительное спокойствие, особенно когда мягкое вечернее солнце заливает белые стены ровным розовым светом. Можно часами стоять на высокой круче у Александровского монастыря и созерцать неповторимость творения безымянных зодчих. А сколь прекрасна дорога, ведущая к стенам Покровской обители. Вы спускаетесь по узкой обрывистой тропинке к речке Каменке и идете вдоль берега. Здесь мало что изменилось с XIV века. Только речка стала мелководнее, да осели в землю монастырские башни. Легко дышится в низине. Суздальский воздух вообще считается целебным. Перейдя через деревянные мостки и миновав дорожку, змейкой извивающуюся среди огородов, путешественник через низкую арку попадает во внутренний двор Покровского монастыря и замечает, что все вокруг белое. Симфония белого цвета звучит торжественно и величаво. Трудно поверить рассказам о жестоких пытках, перенесенных узниками Покровского монастыря. Какими черными казались им дни испытаний в окружении этих белых стен.

В центре монастырского двора возвышается Покровский собор. Воздвигнутый в начале XVI века, он вобрал в себя лучшие черты владимиро-суздальского зодчества. Интерьер собора прост и величествен. В пустом, лишенном сейчас всякого убранства храме, особо остро ощущается пространственная свобода, необычайная высота столпов и массивность сводов, вместительность внутреннего помещения. Такое впечатление достигнуто с помощью остроумных, тонко продуманных архитектурных приемов. Стены собора не имели росписи, но дошедшие до нас иконы Покровского монастыря убеждают в изысканности и праздничности его интерьера. Галереи Покровского собора усиливают и без того подчеркнутую торжественность сооружения. Под их сводами невозможно ходить торопливо, они призывают к размышлению и задумчивости. В тени галерей велись религиозные диспуты, обсуждались жизненно важные проблемы.

Рядом с Покровским собором в XVI веке построили Зачатьевскую трапезную церковь. Она выглядит крошечной рядом с центральным храмом. Зодчий совсем не думал о внушительности и монументальности своего сооружения. Простота, изящество, увлечение асимметричными сочетаниями архитектурных форм вносят живость и непосредственность во внешний вид трапезной церкви. Утилитарное начало никогда не подавляло в строителях суздальских храмов творческий дух, но их не обвинишь и в ненужном увлечении украшательством, если это не входит в практические задачи.

* * *

«Того же лета (1152) Юрий Владимирович из Суздальской земли создал на Нерли церковь во имя мучеников Бориса и Глеба». Так повествует летописец о закладке Юрием Долгоруким укрепленной резиденции в селе Кидекша. Возводя церковь, князь, известный своей деятельностью в области архитектуры, приложил немало стараний и к сооружению дворцовых зданий. Но нам не суждено их увидеть. Время сохранило от тех веков лишь Борисоглебскую церковь, да и то в частично перестроенном виде. Однако село Кидекша — один из тех уголков суздальского края, где старина запечатлена в первозданном виде.

Далеко видна на высоком берегу живописной Нерли одинокая церковь. В четырех километрах от Суздальского кремля находился когда-то Кидекоцкий монастырь, входивший в состав нижегородского Печерского Вознесенского монастыря. Был, да быстро запустел. В XVII веке поставили Святые ворота, в 1780 году закончили церковь Стефана и тут же возвели колокольню. Разновременные постройки вроде должны мешать друг другу на такой тесной площадке. Но и здесь, как всегда в Суздале, несовместимое совместилось. Колокольня, покосившаяся набок, не мешает древнему собору. И собор не лишает колокольню и Стефановскую церковь самобытности поздней эпохи суздальского строительства. Природа их объединила, приняла в свои владения, растворила в земной красоте. Кажется, иногда, если долго смотришь из-за реки на кидекоцкие здания, что построены они в одно время, да и не построены вовсе, а будто выросли из земли, как деревья.

Борисоглебская церковь в Кидекше служила усыпальницей для членов княжеской семьи. Летописи сообщают о захоронении в соборе сына Юрия Долгорукого — князя Бориса и дочери последнего — Евфросинии. Вскоре после войны известный ученый, профессор Николай Сычев, открыл в нише Кидекоцкого храма предполагаемое портретное изображение жены Юрия Долгорукого княгини Евфросинии, написанное в конце XII века. «Это открытие, — писал Н.П. Сычев, — проливает новый свет на историю культуры и искусства феодальной Руси той эпохи, когда затихал авторитет «матери городов русских» — Киева и когда в далекой Суздальской земле закладывались в борьбе с сепаратистскими стремлениями князей-вотчинников новые основы централизованного государства».

Так в Кидекше, ныне тихом селе с давно заброшенными монастырскими постройками, решались когда-то важные вопросы, делалась история русской державы.

Впечатление от знакомства с суздальскими древностями будет неполным, если не посетить местный музей. В сводчатых белых залах Архиерейских палат выставлены редкие образцы иконописи, шитья, изделия из металла, произведения мелкой пластики.

Искусство суздальских художников было неразрывно связано с культурной жизнью города. Краски суздальских икон мягкие, нежные. Гармония линий и цвета присутствует даже в самых незначительных живописных образцах. Высокий суздальский стиль отличает каждый памятник, связанный с творчеством местных мастеров. Произведения изобразительного искусства не служили подручным материалом для украшения архитектурных ансамблей. Иконы и фрески существенно дополняли силу эмоционального воздействия, которым проникнуты памятники суздальского зодчества.

Лирическая окрашенность архитектуры древнего Суздаля находит свое продолжение в галерее иконописных шедевров. Художники Суздаля оставили в наследство потомкам нетленную красоту, которая волнует и привлекает к себе наших современников.

Новгород. Воскресший из пепла

Любимая работа всегда приносит человеку счастье. Нужно только уметь радоваться не одним результатам, но и самому процессу труда, каким бы тяжелым он ни был. Тогда смысл человеческой деятельности становится закономерным и реально ощутимым.

Обычно люди представляют себе реставраторов склонившимися над старинными экспонатами в тихой музейной атмосфере специальных мастерских. Но «кабинетная» часть труда реставраторов знаменует лишь завершение долгого пути возвращения шедевров древней живописи из глубины веков в современность. С большинством восстанавливаемых памятников мы знакомимся за много лет до того, как они попадают на рабочий стол. Встречи происходят там, где многие века назад рождались эти произведения искусства.

Для меня поездки в древнерусские города по отбору памятников на реставрацию стали главным содержанием профессии, источником познания ее сокровенных тайн. Именно здесь, в богатых запасниках и открытых фондах местных музеев, когда осматриваешь древние произведения на месте их создания, в окружении предметов — свидетелей художественной жизни далекого прошлого, лучше всего прослеживаются истоки творчества старых живописцев. И еще потому я жду с нетерпением каждую такую поездку, что меня неизменно волнует предстоящее знакомство с неизвестным доселе древнерусским городом.

Старинные русские города обладают особой притягательной силой. Снова и снова готов я возвращаться в безмятежно спокойный, располагающий к размышлениям Суздаль, в самом воздухе которого словно разлита тишина, а каждая архитектурная постройка пронизана тонким лирическим настроением — основой творчества суздальских мастеров. Сколько бы раз не приходилось мне приезжать на остров Кижи, всегда захватывает дух при виде бесконечно знакомого кружева серебристых главок деревянных северных строений. Незабываемы цвета старого Пскова — удивительного и неповторимого в своей красоте города северо-западной Руси. Для меня сказочными были дни и месяцы пребывания в монастырском городке Кириллове; никогда не забудется работа во дворцах и палатах Ростова Великого; фантастическим видением возникают в памяти дивные фрески Дионисия со стен Ферапонтова монастыря, затерявшегося среди озер и лесов земли Вологодской. И над всеми воспоминаниями, связанными с заповедными уголками России, неизменно встает образ Новгорода, древнего северного города на берегах Волхова-реки. Здесь, в «Господине Великом Новгороде», как называл русский народ столицу вольнолюбивого княжества, состоялось мое первое знакомство с прошлым России, произошло символическое посвящение в святая святых старого искусства, в тайны творчества замечательных мастеров нашей земли.

* * *

Лето в том году выдалось не по-северному жарким. Прозрачно-голубое небо без единого облачка, щедрое и совсем неназойливое солнце надолго стали неотъемлемой принадлежностью новгородского пейзажа. Белые и розовые стены старых городских построек насквозь пропитались солнечным теплом. Добротно выложенные массивные башни и бойницы новгородского кремля казались легкими, воздушными, словно написанными на светло-синем фоне плавными движениями невидимой кисти. По вечерам с широких кремлевских галерей часами можно было любоваться бескрайними лугами, затопленными водой, смотреть, как последние лучи заходящего солнца скользят по куполам затерявшихся вдали архитектурных сооружений. В такие вечера особенно остро ощущалась извечность новгородской красоты и мы думали, что нельзя найти во всем мире силу, которая смогла бы разрушить ее. Но память безжалостна, и вторгается она в наши мысли без предупреждения, не позволяя забывать ни о чем.

Нашлись варвары, разрушившие почти все замечательные творения новгородских мастеров. Фашистские бомбардировщики выполнили приказ высшего командования об уничтожении памятников культуры на территории северо-западного фронта как «не имеющих художественного значения». Один самолет прилетел даже на далекий ильменский островок Липну, и там он на бреющем полете разрушил храм XIII века, украшенный редчайшими фресками работы новгородских художников.

Немыми свидетелями вандализма и варварства стояли обугленные колонны, продырявленные снарядами стены, развороченные фундаменты всемирно известных шедевров новгородской архитектуры, когда в город вступили советские войска. 29 месяцев оккупации, безжалостного уничтожения и разрушения. Сорок жилых домов, сохранившихся из двух с половиной тысяч, и пятьдесят жителей — вот что застали в Новгороде воины-освободители 20 января 1944 года. Даже у самых мужественных опустились бы руки при встрече с городом-руиной, буквально втоптанным в землю машиной войны. Первый раз за многовековую историю такая страшная беда пришла в Новгород, впервые новгородцам потребовалось начинать строительство сначала. Но то, что сделали люди за несколько послевоенных лет, не укладывается в рамки даже многозначительного слова «возрождение». Подвиг на ниве восстановления Новгорода не менее велик, чем геройские действия солдат, принесших городу свободу. Через десять месяцев после освобождения тысячи новгородцев вернулись в заново построенные и восстановленные дома, дети, как обычно, пошли в школы, а 2 ноября 1944 года состоялось торжественное открытие памятника «Тысячелетие России», который немцы совсем недавно разобрали на части и готовили к отправке в Германию.

И в то жаркое лето 1959 года наша бригада реставраторов приехала в Новгород, чтобы продолжить ликвидацию последствий хозяйничания захватчиков, не пощадивших культурных реликвий русского народа. В городе ничто уже не напоминало про страшные времена, и рассказы очевидцев казались нам невероятными воспоминаниями об очень давних событиях. Дыхание войны мы ощутили на себе, когда увидели в запасниках Новгородского музея изуродованный иконостас Софийского собора. Живопись и снаряды. Хрупкие, беззащитные создания человеческого гения и орудия массового уничтожения. Сквозные дыры, зиявшие на древних досках, «раненые» линии и осыпавшиеся краски, разбитые композиции еще раз напомнили нам, что такое война и как страшны ее следы.

Наши реставраторы трудились в Новгороде с особым старанием, не прекращая работу даже по ночам. Город готовился к 1100-летнему юбилею, и София должна была выглядеть празднично в эти торжественные дни. Золотой купол, пробитый бомбами, немецкие солдаты и офицеры разобрали и вывезли. Новгород без купола центрального собора не мог жить, как человек не может жить без сердца. Несколько лет мастера-позолотчики вместе с верхолазами работали на лесах Софийского собора, и золотое сердце новгородского кремля забилось вновь. Руки людские способны залечить самые тяжелые раны. Восстановили они и казавшийся безнадежно погибшим иконостас Софийского собора. Пробитые огромными осколками снарядов иконы потребовали от реставраторов колоссального умения, беззаветной преданности и любви к своему делу. Все живописные памятники удалось отреставрировать к юбилейным торжествам. И только один маленький осколок, попавший в самое сердце юного воина Дмитрия, изображенного русским художником XVI века, мы оставили как красноречивое обвинение против всеразрушающего вандализма, как символ стойкости и мужества Новгорода.

* * *

1125 лет. Немного найдется городов, чья история восходит к столь древним временам. Под 859-м годом упоминается Новгород летописцем, как город, заложенный словенами, руководимыми старейшиной Гостомыслом. Дата эта условна. Условны многие хронологические границы древнего периода новгородской истории. На страницы летописей вместе с реальными событиями их составители заносят и легендарные факты, угодные князьям и духовенству. Предания старины называют Рюрика первым князем, правившим в Новгороде, однако документальных подтверждений существованию варяжского посланца до сих пор не обнаружено. Но никакого сомнения не вызывают летописные свидетельства о большом значении Новгорода в X—XII веках. Выплачивая дань Киеву и находясь в зависимости от «матери городов русских», новгородские правители подчиняют себе все больше и больше окрестных земель и укрепляют военную мощь. Зависимость от Киева не была по душе вольнолюбивым новгородцам, и Ярослав Мудрый посылает им специальную грамоту, освободившую северный город от налогов. Теперь уже новгородский посадник избирается на место из бояр новгородских, сменивших киевских ставленников.

Феодальная республика, сложившаяся в Новгороде к XIII веку, четко определила для себя основной путь развития местной экономики, политики и культуры. Новгородские бояре и купцы прекрасно разбирались в тонкостях торговли, умело вели строительство, ловко использовали положение города на пути «из варяг в греки» в своих интересах. На берегах Волхова строятся пристани, видавшие корабельные флаги западных и восточных государств. Торговать с Новгородом считалось выгодно, а местные купцы пользовались репутацией расторопных и грамотных компаньонов. Сохранившиеся до наших дней материальные ценности свидетельствуют о большом богатстве новгородской знати. Многие предметы изготовлялись непосредственно в городских мастерских, немало диковинных изделий доставляли иностранные гости. В заморских странах хорошо знали о могущественной Новгородской республике. Средневековые письменные источники нередко упоминают о Новгороде в самых восторженных выражениях. Но новгородцы знали и недоброе отношение западных соседей и не забывали о защите родной земли.

Воевать Новгороду приходилось много. Силу новгородского воинства не раз испытывали на себе шведские, немецкие, ливонские, норвежские и литовские захватчики. Прекрасно вооруженные новгородцы (оружие изготовлялось местными ремесленниками) умели и защищаться и нападать. Такие крепости, как Ладога, Юрьев, Корела, Ореховец и сам Новгород, зодчие укрепляли по последнему слову тогдашнего оборонного строительства. Многие иноземные пришельцы напрасно штурмовали их неприступные стены и вынуждены были отступать. В 1187 году новгородцы совершили выдающийся военный поход на столицу Швеции Сигтуну и совместными усилиями флота и сухопутных войск заставили сдаться хорошо укрепленный город. Героизм новгородских воинов, сражавшихся под знаменами Александра Невского, вошел в анналы мировой военной истории. Имея перед собой столь грозного противника — полчища немецких рыцарей, новгородцы совершали подлинные чудеса военного искусства. Знание тактики сочеталось с глубочайшим патриотизмом и приносило отрядам Александра Невского победу за победой.

Новгородом правили князья, а вместе с ними республикой руководило вече. Вече согласно заключенному договору назначало очередного князя, оно же лишало его власти. С 1215 по 1236 год вече сумело посадить на княжеский стол 13 своих ставленников. Князь жил за пределами города; его дворец и церковь находились на специально отведенном недалеко от Новгорода месте, которое называлось городищем. В военное время князь должен был командовать вверенным ему войском.

А что же вече? Кому принадлежали подлинные бразды правления в Новгородской республике?

Участвовать в проводимом вече мог каждый новгородец, но хозяевами положения всегда оказывались бояре, представители высшего духовенства и купцы, те, в чьих руках сосредоточивалось основное материальное богатство. Из среды имущих, как правило, избирались руководители вечевого делопроизводства. Демократические настроения городских низов далеко не всегда находили отражение в решениях высшего органа власти республики. «Совет господ», созданный в XIV веке, диктовал вечевому собранию готовые декреты и распоряжения.

Однако нельзя забывать, что ремесленный люд составлял основную часть городского населения, он был важной движущей силой в развитии и укреплении Новгорода. Мелкие торговцы и ремесленники, несогласные с политикой правящей верхушки, нередко бунтовали, превращая выступления протеста в крупные восстания. На протяжении XII—XV веков Новгород был свидетелем почти ста таких восстаний. В 1228 году бунт охватил весь город. Разгневанные новгородцы добились смены руководителей веча и даже изгнали архиепископа, что стало крупной победой повстанцев. Ересь стригольников, поддержанная широкими слоями новгородских ремесленников, была не только религиозным событием. Ее идеологи направили острие своей программы против гнета крупных феодалов. Казнь руководителей еретиков Никиты и Карпа не испугала свободолюбивых новгородцев, и в 1418 году новое восстание потрясло город и превратилось в настоящий бой народа с боярством. «Сташа чернь с одиноя стороны, а с другую бояре», — фиксирует летопись кровавую драму, происходившую на улицах Новгорода.

Постоянные столкновения народных масс с боярством подтачивали изнутри государственные устои Новгородской республики. Привыкшие к самостоятельному решению всех насущных проблем, новгородские бояре уделяли мало внимания процессу становления общерусского централизованного государства. Москва, взявшая на себя эту трудную миссию, не могла примириться с существованием свободной Новгородской республики. Да и среди многих новгородцев находила поддержку и одобрение идея присоединения родного города к московским владениям. Боярская оппозиция ищет союзников в борьбе с московскими князьями и государями в самых различных местах, заключая не всегда оправданные договоры с правителями Польши, Литвы и других западных дворов. Но на стороне Москвы было слишком много помощников, чтобы недовольное новгородское боярство могло ей противостоять. Даже политика местничества, проводимая фанатичной Марфой Борецкой, терпит полный крах, в 1478 году посадница и вечевой колокол навсегда покидают Новгород. Это означало лишение древнейшего русского княжества свободного определения курса внутренней и внешней политики. «Вечевому колоколу в отчине нашей в Новгороде не быти, посаднику не быти, а государство нам свое — держати». Решение, продиктованное великим князем Иваном III в 1478 году, через сто лет окончательно подтвердил царь Иван IV, предавший Новгород разгрому и опустошению. Свобода, столь ценимая новгородцами, уступила место повиновению более могущественным повелителям. Уступила на долгие годы, сменившись покорным существованием новгородцев — жителей провинциального города Российской империи.

XVII век — самый тяжелый период в древней истории Новгорода. Сначала шведская оккупация, а затем крупнейшее восстание 1650 года довели город почти до полной разрухи. «А в твоей государеве отчине, в Великом Новгороде Софийская сторона вся пуста и разорена до основания, а на Торговой, государь, стороне также многие улицы и ряды пусты, а в которых, государь, улицах и есть жильишка и тех немного, в улицах человек по осьми и по десяти, да и те бедны и должны». Безысходная скорбь слышится в словах письма новгородских людей к своему царю.

Петровские реформы не обошли вниманием и новгородские земли. Лежащий на пути из Петербурга в Москву город царь посещает самолично и закладывает здесь основы промышленного строительства. Верные государю слуги направляются в Новгород для реконструкции древнего северного города. Местное купечество и ловкие предприниматели нового типа сумели извлечь немало выгод из государственных мероприятий Петра I. Новгородские товары вновь завоевали внешний рынок, хотя и не в таких больших размерах, как это было в старые республиканские времена.

Получив в 1727 году права центрального губернского города, Новгород уже совсем не выходит на авансцену исторического театра России. Екатерина II издает приказ о перепланировке города по специальному проекту — стандартное решение, исполненное при ней и в других губернских столицах. Тихий, провинциальный уклад новгородской жизни в XIX веке почти не нарушается какими-либо значительными событиями. Война 1812 года вызвала у новгородцев патриотические чувства. Местное народное ополчение проявило завидное мужество в борьбе с армией Наполеона, заставившее вспомнить былые ратные подвиги новгородцев. На протяжении всего столетия в губернию приезжают и живут здесь подолгу многие видные русские деятели. Мы встречаем среди них Г. Р. Державина, А. Н. Радищева, М. Ю. Лермонтова, А. И. Герцена и многих других. Случайно или нет попадали они на новгородскую землю — не столь важно. Очевидно лишь одно — край, знаменитый своей исторической судьбой, край великих традиций не мог оказаться в полном забвении, и благодарное Отечество именно в Новгороде устанавливает в 1862 году памятник «Тысячелетие России», признавая за городом право первородства и утверждая огромное значение Новгорода в древней истории государства.

* * *

Самый красноречивый свидетель, рассказывающий сегодня о жизни Новгорода на протяжении столетий, — каменная летопись города, история создания его архитектурных сокровищ. Каждый камень, положенный новгородскими зодчими в стены древних сооружений, может сообщить интересные и ценные факты. Нужно для этого только рассматривать новгородскую архитектуру внимательно и относиться к памятникам древности так, будто перед вами не умершие давно произведения, а живые собеседники из далекой эпохи. Талант, характер, устремления, склад души новгородцев нигде не дают о себе знать столь отчетливо и сильно, как в творениях зодчих. «Одного взгляда на крепкие, коренастые памятники Великого Новгорода достаточно, чтобы понять идеал новгородца — доброго вояки, не очень обтесанного, мужиковатого, но себе на уме, потому и добившегося вольницы задолго до других народов, предприимчивого не в пример соседям, потому и колонизовавшего весь гигантский Север; в его зодчестве такие же, как и сам он, простые, но крепкие стены, лишенные назойливого узорочья, которое, с его точки зрения, «ни к чему», могучие силуэты, энергичные массы. Идеал новгородца — сила, и красота его — красота силы. Не всегда складно, но всегда великолепно, сильно, величественно, покоряюще». Слова академика И. Грабаря могут служить своеобразным ключом к пониманию новгородской архитектуры, настолько верно передана в них основная суть местного зодчества. Остается лишь добавить, что строители Новгорода нашли гармоничное созвучие между своими рукотворными произведениями и природой северного края. Древние памятники раз и навсегда созданы на новгородской земле, и невозможно представить их в другой сфере, в ином окружении. Они не вписаны искусственно в здешний пейзаж, они — органичная часть его; как небо, реки, леса и поля, живут они в неповторимой картине величавого новгородского раздолья.

* * *

Новгород начинается с кремля. От кремлевских стен расходятся невидимые нити, связывающие воедино все многообразие древних новгородских памятников. В кремле свершались важные события из жизни Новгорода, на его площадях, в дворцовых палатах и соборах горожане решали нередко людские судьбы и судьбы Отечества. Кремлевские стены слышали звон оружия новгородских ратников, уходящих на борьбу с иноземцами. Они же были свидетелями торжественных победных празднеств и горя народного в те дни, когда тяжелые бедствия случались в Новгороде. Кремль выстоял почти десять веков, сохранил первоначальный вид многих построек, расположенных на его территории, и посейчас остается символом древнего города, знаком незыблемости новгородского духа, средоточием образцов русского искусства.

Стены и башни новгородского кремля занимают особое место среди выдающихся памятников оборонного зодчества Древней Руси. Неоднократно перестраивавшиеся защитные сооружения сохранили в своем облике немало древних элементов, относящихся к раннему периоду застройки новгородского детинца. Бревенчатая кладка кремлевских стен славилась неприступностью еще в XI—XII веках. Плотницкое дарование местных мастеров ценилось далеко за пределами Новгорода. «А вы плотницы сущи, а приставим вы хором рубить наших», — письменное свидетельство 1015 года, наряду с насмешкой киевлян над новгородцами, говорит о признании превосходства последних по части деревянного строительства.

Бревенчатые стены, сдерживавшие натиск непрошенных гостей, не могли, однако, устоять против страшных пожаров, часто вспыхивавших в Новгороде. Поэтому уже в начале XIV века плотники уступили место каменщикам, и они стали возводить первые башни из более прочного материала. Каменное строительство затянулось надолго, и облик кремлевских стен складывался постепенно, с учетом древних традиций. Даже летопись новгородская отмечает, что зодчие XVI века, возводя новые стены и тринадцать башен, работали по «старой основе», придерживались принципов первоначальной планировки крома. (Слово «кремль» — более позднее, видоизмененное название крома; в древности кремль именовали детинцем и кромом.)

Стены новгородского кремля бесконечно живописны и выразительны. Средневековые русские мастера, создавая сугубо утилитарное сооружение, оставались художниками в повседневных ремесленных занятиях. Строгие архитектурные расчеты и сухую строительную геометрию они умели сочетать с живыми свободными решениями. Время — великий преобразователь — как бы продолжило труд древних зодчих, наложило на их творения отпечаток своей красоты, вечной и нетленной. У стен новгородского кремля прекрасный вид в любую погоду. Дует ли холодный ветер, перебирая мелкими барашками воды Волхова, идет ли столь частый на севере моросящий дождь, светит ли яркое, все вокруг растворяющее солнце или падает мягкими хлопьями снег, они словно излучают внутренний свет, притягивают к себе, обещая надежную защиту. Возле этих стен ощущаешь вечность, покой и незыблемую тишину. Здесь место рождения Новгорода, и стены призваны охранять священный порядок, установленный временем и человеком.

Внутри новгородского кремля расположен город, построенный по проекту необычного зодчего. Этим зодчим явилась история, свидетельства которой собраны на территории кремля. Краеугольный камень архитектурной истории Новгорода был заложен в 1045 году, когда началось строительство Софийского собора. Храм Софии для новгородцев означал если не все, то очень многое. С ним связан каждый шаг Новгородской республики. София и Новгород — понятия неразделимые. «Кде святая София ту Новгород», — заявил князь Мстислав Мстиславович перед собравшимися на вече горожанами. Свободу новгородского духа, вольнолюбие новгородцев символизировало их отношение к главному храму города. «Положим головы или изомрем честно за святую Софию», — клялись новгородские воины перед боем. Поэтическая легенда, включенная в одну из новгородских летописей, отождествляет Софию с владычицей Новгорода, хранительницей его судьбы. Украшая Софию фресками, художники написали в куполе Христа с благословляющей раскрытой рукой. Наутро новгородский епископ увидел, что рука сжата в кулак, и приказал переписать образ. Три раза пытались живописцы исполнить приказ владыки, а на третий услышали они в храме громкий глас: «Писари, о писари! Не пишите меня с благословляющей рукой, а пишите с рукой сжатою, потому что в этой руке держу я великий Новгород, а когда эта рука моя распрострется, тогда Новгороду будет скончание». Легенды не всегда документальны, но нередко они случайно совпадают с исторической закономерностью. Купол Софии и сжатая в кулак рука Пантократора пережили все беды, но вот снаряд фашистских варваров уничтожил софийскую главу, а вместе с ней разрушен был до основания древний город.

Софию новгородцы строили недолго, всего пять лет. Если учесть ее огромные размеры, то срок этот — минимальный. Сегодняшняя высота Софийского собора равна 38 метрам. Культурный слой, поднявшийся у стен храма со дня закладки, «утопил» стены к нашему времени на два метра. Нетрудно себе представить, какое впечатление производил внешний облик Софии на жителей Новгорода, привыкших к невысоким деревянным строениям. Сложенный из огромных камней неправильной формы (в древности Софийский собор не штукатурили), кремлевский исполин был виден издалека, а покрытая в XV веке золотом средняя глава храма служила незаменимым ориентиром для новгородцев. Собор и сейчас, особенно при первом знакомстве, поражает неземной монументальностью, строгостью архитектурного решения и суровой простотой. Он обязывает человека смотреть, поднимая взгляд снизу вверх, постепенно постигая внутреннюю суть уникального создания древних зодчих.

София Новгородская (XI век) и памятник «Тысячелетие России» (1862 год).

Интерьер Софийского собора впечатляет не меньше, чем его внешние формы. Под гулкими сводами навсегда остановились часы истории; время избрало Софию своим музеем и само распорядилось устройством его экспозиции. Археологические раскопки открыли фрагменты первоначального покрытия соборного пола. Древние плиты с вкраплениями мозаичной смальты отражали в себе теплое пламя свечей и казались подобием драгоценного ковра. Мозаики было немного в убранстве собора, но выложили ее художники с тонким знанием техники, и в записках иностранца, посетившего Софию в XVII веке, мы находим описание этой мозаики, «сделанной из эмалевого камня, из коего золотых дел мастера изготовляют разного рода и цвета превосходную эмаль». На массивных столпах собора раньше висели большие иконы, с каждой из которых связаны важные события в жизни новгородского княжества. Золотые и серебряные сосуды, драгоценные оклады книг с редкими по красоте миниатюрами, искусно вышитые ткани, торжественные песнопения не могли не привести в благоговейный восторг новгородца, оторвавшегося от повседневного труда в темной кузнице или ремесленной мастерской.

Стены собора недолго простояли девственно белыми. Фрески, которыми так знаменит средневековый Новгород, украсили барабан купола, притворы, паперти. В девятнадцатом веке безграмотные церковники уничтожили большую часть фрескового ансамбля, но даже в незначительном количестве сохранившиеся фрагменты свидетельствуют о высочайшем уровне монументальной живописи новгородских мастеров. Изображение Константина и Елены в южном притворе Софии выполнено в конце XI века. Золотая, поистине детская пора русского искусства породила свежие краски и бесконечно выразительный рисунок фрески.

Западный портал Софии украшают бронзовые врата с рельефными изображениями библейских и евангельских сцен, один из трофеев новгородского воинства, согласно историческому преданию, привезенный из столицы Швеции Сигтуны. Среди многочисленных фигур на сигтунских вратах особо интересны изваяния пяти лиц, имеющих непосредственное отношение к исполнению первоклассного образца средневековой скульптуры. Плоцкий епископ Александр и владыка из Магдебурга Вихман скорее всего были заказчиками врат. Изготовили их литейщики Риквин и Вайсмут, на рельефах они изображены с рабочим инструментом в руках. Русский мастер Авраам смонтировал трофейные пластины в Новгороде и оставил рядом со своей фигуркой автограф, написанный по-русски.

Разновременные постройки в стенах новгородского кремля не смотрятся разобщенно. Время сумело увязать свидетельства веков в единый ансамбль, проникнутый логикой исторического развития. Древняя София и здания XVIII—XIX веков, Грановитая палата и памятник «Тысячелетие России», перестроенная в XVII веке часозвоня и губернские присутственные места — этот сравнительный ряд противоположностей можно продолжить, но хронологическая полярность не дает о себе знать, когда бываешь в новгородском кремле. Как легенды уживаются на страницах древних летописей с историческими фактами, так эпохи сосуществуют на кремлевской земле. Даже мраморная урна над прахом Державина, захороненным недавно напротив сигтунских врат Софийского собора, вписалась настолько органично в пространство кремлевского двора, будто всегда здесь стояла. Новгородская культура объединяет, подобно чудесному дереву, самые различные плоды на своих ветвях и поддерживает стройную гармонию единого новгородского стиля.

Средневековый Новгород не уступал по величине и благоустройству крупным западным столицам. Иностранцы с восторгом описывали северный город, восхищаясь умением новгородцев строить и украшать грандиозные по тому времени сооружения. Разделенный Волховом на две части — Софийскую и Торговую сторону, — Новгород застраивался интенсивно и планомерно. «Великий Новгород — удивительно большой город: он расположен на большой равнине, окруженной большими лесами, и находится в низкой местности среди вод и болот», — так начинает описание города Гильбер де Ланнуа, посетивший его в 1413 году. До наших дней дошла лишь часть архитектурного богатства древнего города, но и этих фрагментов достаточно, чтобы представить, каким значительным и впечатляющим зрелищем встречал Новгород посланцев различных держав.

Новгород богат архитектурными памятниками. Надо долго жить здесь, смотреть внимательно, изучать, сравнивать и только тогда начнешь понимать, какие сокровища оставили древние зодчие потомству. Каждый новгородский шедевр — целая история, рассказанная языком изобразительного искусства, величавое повествование о таланте народном. Чтобы убедиться в неповторимости и очаровании архитектуры старого Новгорода, достаточно первого знакомства с замечательными памятниками. Любовь к старине и знание богатого новгородского наследия придут не сразу, но останутся в памяти и сердце на всю жизнь.

* * *

Маленькая деревня Аркажи расположена совсем недалеко от города. Здесь когда-то существовал Аркажский монастырь, от него сохранились лишь романтические руины Успенского храма. В 1179 году новгородцы воздвигли рядом с деревней церковь Благовещения и через десять лет расписали ее стены фресками. Маленькая постройка вроде и не заслуживает внимания — сколько таких на земле новгородской. Но не спешите пройти мимо, останьтесь здесь подольше. Подлинные драгоценности не сразу бросаются в глаза, к ним надо присмотреться. Церковь в Аркажах неяркий, но подлинный изумруд в архитектурном ожерелье Новгорода. На долю храма выпали тяжелые испытания. Рухнули и были вновь возведены в XVI веке своды и купол; фашисты использовали помещение под конюшню и постарались испортить все, что можно. И все же Благовещенская церковь выстояла в веках, а чудесные фрески ее известны во всем мире. Останьтесь подольше в Аркажах, и вы почувствуете новгородскую красоту в ее первозданности. Вечером, когда тишина становится полноправным и единственным хозяином, когда синий туман плывет между стогами сена и раздаются первые звуки ночи, в Аркажах особенно легко дышится и хорошо думается.

От Аркажей рукой подать до Юрьева монастыря. Ивовая аллея, проложенная еще в первой половине XIX века, пересекает озеро Мячино и приводит к монастырским стенам. После новгородской Софии Юрьев занимал некогда второе место в жизни города. Князь Всеволод Мстиславович построил здесь в 1119—1130 годах Георгиевский собор, который хотя и уступал главному кремлевскому храму, но явился чудом строительной техники того времени. Летопись упомянула имя великого зодчего, воздвигшего собор Юрьева монастыря: «А трудился мастер Петр». Храм в честь воина Георгия в буквальном смысле слова возносится над окрестностями Новгорода. Громадные формы взмывают в воздух, покоряя вокруг все пространство, подчиняя себе окружающую природу. Устремленность вверх еще больше дает о себе знать внутри собора. Система несущих конструкций высчитана с учетом максимальной приподнятости и легкости.

Церковь Благовещения в Аркажах. 1179.

Стены Юрьева монастыря выходят на берег Волхова. Река в этом месте особенно живописна, величественна и созвучна строгим архитектурным формам древних построек. На берегу просмоленные рыбацкие лодки, развешенные для просушки сети. Картина вряд ли многим отличается от обстановки, царившей у стен монастыря в давние времена. А если отправиться на лодке по озеру Ильмень и Сиверсову каналу, можно попасть на самый заповедный, совсем почти не тронутый временем островок Липну. Только варварское разрушение церкви Николы в годы войны нарушило идиллическую тишину, царившую на острове в течение столетий. Реставраторы восстановили Никольский храм, и Липна снова хранит первозданный вид древнего уголка новгородской земли.

Напротив Юрьева монастыря, на другом берегу Волхова летом 1198 года князь Ярослав Владимирович построил великолепную церковь Спаса на горе Нередице. За несколько теплых месяцев среди густых лугов выросла небольшая церковка, как вырастают цветы или созревают плоды. Спас-Нередица словно вышла из земли, оставив в ней могучие корни. Будто и не строили ее мастера, а произросла она сама и потянулась к солнцу. Высотой ее природа не наградила, зато приняла в свои материнские объятия, растворила среди вкусно пахнущего многотравья, и невозможно представить, что когда-то церкви на горе Нередице не было. И на внутренних стенах Спасской церкви новгородские художники написали такие земные, такие понятные их современникам фрески, что по ним можно точно судить о местном искусстве тех далеких времен. Даже портрет князя Ярослава изобразили мастера и, судя по всему, представили его похожим, стараясь угодить своему повелителю. Гитлеровские пушки превратили Спас-Нередицу в груды камня и пыли. Только древние корни прочно вросли в землю, и сразу же после войны начали реставраторы восстанавливать храм. Сегодня снова розовеют его неровные, шероховатые стены над зеленью Нередицкого холма.

Церковь Спаса Преображения на Нередице. 1198.

Торговая сторона древнего Новгорода жила деловой, шумной жизнью. Красочность костюмов, многоголосье языков иноземных и местных купцов хорошо сочетались с парадными постройками Торговой стороны. Рядом с церквами строят новгородские князья «чудно изукрашенные» дворцы, удивляя блеском и роскошью заморских гостей. Строгость и простота кремлевских зданий и загородных резиденций были неуместны на Торговой стороне. Ярославово дворище, впервые упоминаемое в летописи под 1030 годом, видело немало выдающихся деятелей средневековья на своих площадях, большие события разворачивались в его дворцах и соборах. Вече, собиравшееся чаще в кремле, некоторые решения обсуждало на Ярославовом дворище. Порядок поддерживали княжеские дружины; за благоустройством дворища следили специальные мастера; церкви и дворцы строили первоклассные архитекторы, расписывали блестящие художники.

Центральный, княжеский храм Ярославова дворища — Никольский собор строился 23 года. Освященный в 1136 году, он не мог, конечно, противостоять Софии, но князья дорожили Николо-Дворищенским храмом, щедро одаривая его ризницу. Собор воздвигли неподалеку от княжеского дворца, соединив две постройки каменной мостовой. Фресковая живопись XII века погибла в соборе почти целиком, но даже маленькие остатки говорят о первоклассном уровне исполнения живописного убранства.

О людях судят по делам. Может, и остались бы неизвестными новгородский посадник Семен Андреевич и «благородный боярин» Василий Данилович, не вложи они свои капиталы и не займись сооружением и росписью двух дивных новгородских церквей XIV века — Федора Стратилата на ручью и Спаса Преображения на Ильине улице. Летопись не могла обойти вниманием замечательное строительство, назвала имена заказчиков, а, главное, указала художника, которому Василий Данилович с уличанами (жителями Ильинской улицы) поручил в 1378 году расписать церковь Спаса Преображения. Имя его — Феофан Грек, имя выдающегося мастера средневекового изобразительного искусства.

В изображении современников Феофан Грек — «дивный и знаменитый муж», «преславный мудрец, очень искусный философ, превосходный художник книги и среди иконописцев отменный живописец». Наблюдавший работу Феофана средневековый философ Епифаний Премудрый подмечает: «...никто никогда не видел его взирающим на образцы, как делают некоторые наши иконописцы, которые постоянно в них всматриваются, глядя туда и сюда, и не столько пишут красками, сколько смотрят на образцы. Он же, казалось, руками писал роспись, беспрестанно расхаживал, беседуя с приходящими, а умом обдумывал отвлеченное и духовное, ибо чувственными очами ума видел духовную красоту».

Новгородцам пришлось по нраву и полюбилось искусство Феофана. Они будут подражать ему в последующие годы, но основным в отношении местных художников к творчеству Феофана было преклонение перед его гениальностью. Во фресках Спаса на Ильине улице свет, подобно изменчивым языкам пламени, пробивается сквозь оболочку плоти, как бы сжигая ее очистительным огнем. Источник света — внутри каждого персонажа. Земных законов для этого света словно не существует. Он присутствует везде; то обрушивается слева направо косым дождем параллельных бликов на щеках, шее и груди, то искрами разлетается на волосах столпника, то мерцает огоньками на концах его пальцев. Феофановские персонажи вызывают восхищение, движения их исполнены непреодолимой мощи. Воля человека соединилась с высшей энергией. Это единение сделало феофановских персонажей могущественными, изменило их природу: они стали прекрасными. Феофан в ильинских фресках показал величие и неисчерпаемую силу человеческого духа.

Неподалеку от московской дороги, в Красном поле, за кладбищенской оградой спряталась церковь Рождества. Простая, скорее даже упрощенная архитектура позднего XIV века и блистательно исполненные стенные росписи того же времени. Такое сочетание было возможным в новгородском искусстве. Видимо, заказчики не смогли заполучить для своих работ лучших зодчих, зато с живописцами им явно повезло. Чувство глубокого наслаждения испытываешь всякий раз, осматривая яркие, сочные фрески церкви Рождества на кладбище.

До войны фрески Ковалева и Болотова были в центре внимания всех любителей древнего искусства. Даже в столице Византии Константинополе не осталось подобных комплексов живописи, дошедших до наших дней в такой идеальной сохранности.

Археологи и реставраторы решили во что бы то ни стало спасти уцелевшие после войны фрагменты ковалевских фресок. Пессимисты с улыбкой восприняли сообщение о выезде на место бывшего храма бригады реставраторов под руководством А. П. Грекова. Но у них были золотые руки, немалый опыт, а, главное, преданность и любовь к своему делу. До поздней ночи сидели люди в специальном помещении рядом с церковью, разбирая кусочек за кусочком. А фрагменты насчитывались десятками тысяч. Только зоркий глаз и профессиональная память позволяли составлять сложнейший калейдоскоп в том порядке, как задумали фрески мастера-живописцы XIV века. Сначала детали древней живописи, а потом целые фигуры стали воссоздавать руки реставраторов. Бригада восстановила немало композиций, и лишь пробитые пулями дырочки разрушают подлинный облик древних фресок.

Выйдя из небольшого помещения Рождественского храма на улицу, невольно залюбуешься видом Новгорода, открывающимся с Красного поля. Лаконичные силуэты новгородских храмов живописно «расставлены» среди бескрайних просторов. Эта своеобразная новгородская прелюдия нарисована уверенными, сдержанными штрихами. И особенно непоправимой утратой ощущается отсутствие в этой картине куполов некоторых церквей, которые немецкие снаряды сравняли с землей.

Тридцать лет продолжаются восстановительные работы в Новгороде. Город, как птица феникс, воскресает из пепла. Хочется, чтобы миллионы людей могли наслаждаться искусством новгородских мастеров, и никогда больше тени от крыльев военных самолетов не омрачали вечную красоту северной Венеции.

* * *

Древняя культура Новгорода — одна из наиболее изученных страниц в общей истории государственного развития России. Интерес к новгородскому археологическому материалу и художественному наследию проявился среди отечественных и иностранных ученых раньше, чем к историко-культурным памятникам других областей русского государства. С Новгородом связывались представления об эпохе зарождения и расцвета национальной культуры. Новгородский республиканский строй идеализировали политические деятели и поэты, в нем искали истоки разумных основ правления и, даже если не находили, все равно с восторгом вспоминали «дела давно минувших дней». Новгород щедро одарил тех, кто посвятил себя изучению его прошлого, открыв богатые тайники культурной сокровищницы древности.

Археология Новгорода стала золотым разделом мировой науки о материальных культурах прошлого. Земля новгородская за последние пятьдесят лет отдала ученым огромное количество исторических свидетельств о жизни древнего русского города. Почти каждый год Новгородская археологическая экспедиция удивляет научный мир сенсационными находками. Планомерно проводимые работы по изучению культурных слоев в Новгороде прерываются лишь из ряда вон выходящими открытиями. Первая берестяная грамота, найденная в 1951 году между плахами мостовой XIV века, оказалась счастливым талисманом. Теперь количество документов из бересты превысило цифру 600 и среди них есть такие грамоты, историческое значение которых ни в каких деньгах не оценишь. А изделия новгородских ремесленников, ежегодно возвращаемые землей, настилы мостовых, остатки древних строений! Сколько музейных фондов пополнилось недостающими звеньями в истории материальной культуры русского государства в результате счастливой и плодотворной деятельности Новгородской археологической экспедиции.

Археологи не одиноки в благородном труде по изучению новгородского наследия. Историки, искусствоведы и филологи ведут огромную работу по расшифровке и публикации ценнейших памятников литературы и изобразительного искусства древнего Новгорода. Летописи новгородские, на которые мы столь часто ссылались в ходе нашего рассказа, исследовали и исследуют крупные специалисты, находя в них новые аспекты исторической эволюции северного княжества. Глубокий интерес к изобразительному искусству Древней Руси, пробудившийся в прошлом столетии, сопровождался прежде всего поисками и раскрытием произведений новгородских художников. Одно время термин «новгородский» был знаком качества для каждого вновь открытого памятника древней живописи или найденного образца ювелирно-прикладного искусства. На все предметы, представлявшие художественную ценность, владельцы древнерусских реликвий стремились получить новгородский паспорт. Сейчас, когда наши знания об изобразительном искусстве Руси стали более универсальными, нет нужды относить в разряд новгородских творения мастеров многочисленных средневековых городов. Но сокровища, созданные художниками Великого Новгорода, не утратили первостепенного значения, и высокий класс их исполнения служит эталоном при оценке различных явлений в области древнерусского искусства.

Художественные памятники Новгорода, исторические документы, археологические предметы и литературные подлинники хранятся во многих музеях и библиотеках нашей страны и являются украшением даже великолепно подобранных экспозиций. Их всегда отличишь по чисто новгородским характерным признакам, они, как правило, «на первых ролях». И все же лучше всего творения рук новгородских чувствуют себя в местном историко-художественном музее, коллекция которого сосредоточена в различных зданиях на территории новгородского кремля. Здесь они дома, на земле, их породившей, в окружении близких по стилю предметов. Здесь есть с чем сравнивать, сопоставлять, прослеживать истоки и пути развития новгородской художественной культуры.

В Грановитой палате — значительном памятнике новгородской архитектуры — сооруженной в 1433 году, собраны великолепные изделия местных ювелиров, чеканщиков, мастериц вышивания, мастеров эмальерного дела. Подписные серебряные кратеры Софийского собора не уступают по мастерству и знанию основ сложной техники известным работам европейских авторов. Исполнившие их Константин и Братила превосходно усвоили уроки западных и восточных серебряников и смогли найти свое, чисто новгородское решение при изготовлении сосудов для причастия. Из ризницы Софийского собора попали в Грановитую палату два сиона, символизирующие храм Воскресения в Иерусалиме. Тонкость работы напоминает ювелирную отделку драгоценностей, металл послушен умелым движениям рук безымянных мастеров. Не уступают византийским прототипам и редкой красоты новгородские перегородчатые эмали XII века, украшавшие оклады книг и икон. В Грановитой палате выставлена лишь часть большого богатства. Остальные предметы хранятся в запасниках музея или экспонируются в галереях других городов страны.

Собрание икон Новгородского музея — одно из лучших среди отечественных коллекций. Последние годы древлехранилища на местах благодаря заботам государства переживают период большого подъема. Музейные залы Суздаля, Ростова, Вологды, Кириллова пополнились первоклассными экспонатами, древними памятниками, возвращенными к жизни реставраторами. Новгородский музей по праву занимает главенствующее положение в ряду сокровищниц древнерусского искусства.

Иконы в новгородской галерее впервые были выставлены в начале нашего столетия. Большинство здешних экспонатов происходит из крупнейших монастырей и храмов Новгорода. Авторами икон являются местные художники. История новгородской живописи отражена в залах музея с исключительной полнотой и представлена в четкой хронологической последовательности: древнейшие иконы «Петр и Павел», «Знамение», «Никола Липный» написаны в XI—XIII веках; классические образцы изобразительного искусства Новгорода XIV—XV веков; детали живописного убранства более поздних по времени храмов подобраны устроителями музея с большим художественным вкусом и знанием проблем местной школы живописи.

Творчество художников древнего Новгорода привлекает чистотой формы, яркостью и свежестью восприятия, предельным лаконизмом и выразительностью. В новгородской живописи многое идет от сдержанной красоты северной природы. Новгородская иконопись тесно связана с философией и литературой, современными ее эпохе; как вся новгородская культура, она проникнута стремлением к максимальной простоте повествования и конкретности формального строя.

Одним из основных признаков, отличающих типичные образцы новгородской живописи, является безупречное владение линией ее мастеров. Но наряду с культом линии в местном изобразительном искусстве существовало и живописное направление. К иконам живописного направления следует отнести такую уникальную икону как «Успение». Вернее всего рассматривать ее как произведение мастера, творившего в конце XIV века. Живописный талант таких художников явился неисчерпаемым источником для последующих поколений мастеров, работавших в самом Новгороде и его северных провинциях.

Нельзя не назвать здесь другого новгородца-мастера, написавшего в XIV веке «Покров» для Зверина монастыря. Работал он свободно, легко. Кисть его двигалась широко и размашисто. Колорит «Покрова» отличается богатейшими переливчатыми тонами. Цветовая гамма построена на сочетании сильных, ярких красок — киновари, лазури, золота и охры. Автор наделил персонажей иконы чертами мужественными, и по сравнению с памятниками других школ, например ростово-суздальской, они могут показаться грубоватыми и слишком земными.

Новгородская живопись конца XV — начала XVI века — явление сложное и своеобразное. В эту эпоху она постепенно утрачивает ту ясность и силу, которые лежали в основе более ранних памятников. Линия окончательно побеждает цвет; усложняется некогда предельно простая тематика; утрачивается выразительность и глубина образов. Но слишком сильны были традиции старой живописи, и мастер, написавший житийный цикл Федора Стратилата, сочетает в своей работе требования времени с привлекательностью и неповторимым цветовым обаянием старых образцов. Его произведению свойственны утонченность, просветленность образов и гармония.

Таблетки Новгородского музея (небольшие холсты, загрунтованные и расписанные с двух сторон) предназначались для Софийского собора и служили своего рода иллюстрированным календарем. Основная часть их написана в конце XV века одним художником — типичным представителем позднего периода новгородского искусства. Иконописец умело разнообразит композиционное построение таблеток, избегая излишней перегруженности и повторов. Многофигурные сцены сопоставлены с композициями более лаконичного содержания. Художник с безукоризненным мастерством чередует цвет, ракурсы, архитектурные фоны, чтобы преодолеть сухость и простую иллюстративность. Все это заставляет отнести новгородские таблетки к числу высоких достижений местной школы живописи.

Особой популярностью у новгородских художников в XVI веке пользовалось иллюстрирование литературных памятников. Сцены из христианской прозы легче всего поддавались вольной интерпретации даже при строгих требованиях канона. Неслучайно в памятниках этой эпохи большую роль играет сюжет самого повествования, а живописные элементы остаются иногда вне сферы внимания художника. Житийная икона апостолов Петра и Павла из одноименной новгородской церкви не может сравниться по живописным достоинствам с известными памятниками пятнадцатого столетия, но зато ее можно долго и с увлечением рассматривать, открывая в каждой сцене новые детали, почерпнутые художником из литературных источников.

Классический памятник живописи Новгорода XVI века — икона «Вознесение», написанная в 1542 году. Талантливый художник создал произведение, проникнутое неповторимой красотой и обаянием, так свойственными новгородскому искусству. Работая над «Вознесением», новгородский живописец, безусловно, имел под рукой образцы иконописи или миниатюры, вышедшие из московских мастерских. Но он не воспользовался ни одним из них для буквального копирования. Динамичность приемов новгородского мастера прекрасно сочетается с монументальностью и величественностью — чертами лучших образцов древнерусского искусства.

* * *

С памятных дней, когда состоялось мое первое знакомство с Новгородом, прошло почти двадцать лет. Рабочие будни часто потом приводили меня на берега Волхова. Но за суетливостью повседневья, за торопливостью и спешкой город удавалось увидеть мельком, на ходу. Десятки раз, проезжая Новгород по пути в Ленинград, ловил я себя на мысли, что он сильно меняется из года в год. Глаза искали знакомые места, память отмечала их снова и снова, но первые впечатления постепенно стушевывались и внутренний контакт с памятниками древней новгородской культуры становился все более слабым. Я смотрел на город со стороны, как турист, оказавшийся здесь случайно. И вот совсем недавно состоялась вторая встреча с ним, вернувшая мне Новгород, заставившая полюбить его еще больше, раскрывшая неизвестные доселе приметы новгородской красоты.

Самолет, доставивший нас в Новгород из Пскова, приземлился рядом с церковью Благовещения в Аркажах. Когда он пошел на посадку, перед глазами промелькнули главы Юрьева монастыря, проплыли заливные луга, как на огромном макете, предстал кремлевский двор с золотым куполом Софии. День был светлым, солнечным, и памятники выглядели сверху празднично, словно недавно воздвигнутые по какому-то случаю.

Спешить нам в тот день было, к счастью, некуда и мы отправились бродить по городу. Прогулка затянулась до поздней ночи. Новгород за прошедшие годы стал необычайно уютным, чистым и располагающим к себе. Новгородцы сделали все, чтобы ничто в городе не напоминало о военной разрухе. Ведя новое строительство, они постарались сохранить возле каждого древнего памятника свободное пространство, необходимое для его жизни и осмотра. Всюду ухоженные деревья, цветы, красивые и разнообразные. Любовь к родному городу превратила древний центр в место паломничества миллионов любителей прекрасного, она же соединила сокровища старого искусства с современными ритмами городской жизни. Любовь эта помогает Новгороду строить новое, не забывая о великом прошлом, заставляет бережно охранять и чтить традиции.

В. Янин. Открытие древнего Новгорода

В изучении средневековых древностей Руси Новгород занимает особое место. Археологические раскопки начались в нем в 1932 году, продолжаются более полувека и, по самым осторожным прогнозам, продлятся еще лет 100—200. По масштабу работ Новгородская экспедиция не имеет равных себе в Советском Союзе. И этот устойчивый интерес исследователей нуждается в разъяснении.

Разумеется, Новгород привлекает к себе археологов своей исторической значительностью. В нем возникли особые формы политического устройства, республиканские по своей сущности. Этот город был на протяжении многих веков крупнейшим торговым центром Европы, имел связи с городами Скандинавии и Германии, с районами причерноморского юга и с мусульманскими центрами Востока. Он не подвергся монгольскому нашествию, и, следовательно, многие процессы его развития не были деформированы военным разрушением, обратившим в пепелища крупнейшие города Руси.

Однако имеется еще одно специфическое отличие Новгорода, бесценное в глазах археолога. В этом городе, как нигде в другом месте, сохраняются предметы, изготовленные из органических материалов — деревянные, костяные, кожаные, а также ткани, зерно. Что касается металлических предметов, то в культурном слое Новгорода они покрываются тонким слоем коррозии, предохраняющей их от дальнейшего разрушения.

Причиной такой особенности является повышенная влажность культурного слоя. Новгород возник некогда на глинистой почве, не впитывающей осадков и талых вод. Не имея вертикального стока, влага до предела насыщает культурный слой и сочится по нему в Волхов, препятствуя проникновению в почву воздуха. В такой среде не возникает условий для развития микроорганизмов и, следовательно, нет процесса гниения. Это значит, что все предметы, попавшие в древности в землю, сохраняются в почве, практически без изменения их формы. Главным поделочным материалом на Руси на протяжении всего средневековья было дерево. Из него строили дома, настилали плахи уличных мостовых, изготовляли бытовую утварь и детские игрушки, колыбели и транспортные средства, музыкальные инструменты и механизмы. На древесной коре писали, что впервые было установлено именно в Новгороде.

Поскольку в большинстве других городов предметы, сделанные из органических материалов, не сохранились, ассортимент находимых в них древних предметов случаен, музейные экспонаты таких городов не способны адекватно передать картину древней жизни. В культурном же слое Новгорода сохраняется практически все, и археология способна представить средневекового горожанина в окружении всего, что было создано его руками.

Великолепная сохранность дерева оказалась полезной и для хронологического анализа древностей. Коль скоро в земле остаются неразрушенными нижние ярусы бревенчатых домов и плахи уличных мостовых, отличающиеся особой массивностью (для их изготовления использовались бревна 40-, 60-, а порой и 100-летних сосен), эти остатки, подвергнутые дендрохронологическому анализу, получают дату рубки деревьев с точностью до одного года. Любой дом, любая мостовая датируются с максимальной точностью, а заключенные между двумя строительными ярусами горизонтальные прослойки культурного слоя датируются с точностью до 10—20 лет. Еще два десятилетия назад подобная точность казалась недостижимой в археологии. В Новгороде она стала нормой.

Первые — сосновые — мостовые появились в Новгороде еще в первой половине X века. Их массивность обладала громадным запасом прочности. Даже сегодня расчищенные археологами уличные мостовые Новгорода XIII—XIV веков выдерживают нагрузку грузовой автомашины. После постройки мостовой начиналось образование по ее сторонам культурного слоя, который спустя 10—20 лет не позволял поддерживать мостовую в чистоте. Тогда жители города вынуждены были поднимать уровень мостовой, сооружая на еще прочном настиле новый ярус. На отдельных участках города раскопками вскрыто до 28—30 настилов, образующих как бы единую конструкцию, нижние ярусы которой относятся к X веку, а верхние к XV. Всю толщу культурного слоя возможно расчленить на десятки уровней, каждый из которых точно датирован. В совокупности такая конструкция из сосны является основой дендрохронологической шкалы, успешно заменив отсутствующие на Руси породы долговечных деревьев, подобных американской секвойе или дугласовой сосне.

Однако прекрасная сохранность вещей, сделанных из органических материалов, в Новгороде составляет только половину достоинств этого археологического источника. Культурный слой Москвы по своим объективным характеристикам близок новгородскому. Тем не менее многие участки Москвы при всей их исторической значительности не могут удовлетворить археолога. На древнейших улицах Москвы, как и в Новгороде, из века в век сменяли друг друга небольшие деревянные дома, остатки которых до поры до времени сохранялись в культурном слое. Но в XVI—XVIII веках на их месте появились каменные строения, потребовавшие рытья глубоких фундаментов, которые уничтожили ранние комплексы. В XIX и особенно в XX столетии на смену им пришли многоэтажные дома, несущие конструкции которых опустились до уровня материковых пород, переломав все то, что уцелело от хозяйственной деятельности XVI—XVII веков.

Змеевики и амулеты. X—XIII века.

Новгороду повезло и в этом отношении. На протяжении многих столетий, когда в городе преобладало деревянное строительство, фундаментов не копали. Напротив, влажность почвы требовала поверхностных подкладок под нижние ярусы домов. По той же причине жители Новгорода избегали рытья погребов и хозяйственных ям. Каменное строительство в заметных масштабах началось там только во второй половине XVIII века и велось по утвержденному Екатериной II генеральному плану, который в основу градостроительных решений положил принцип регулярности: на смену стихийно сложившейся структуре городского плана пришла прямоугольная и радиальная сетки улиц. Новые городские магистрали прошли, как правило, по дворам древних комплексов, а наиболее важные для археологов комплексы древних жилых строений оказались внутри современных кварталов и остались непотревоженными. Исторически образовавшиеся прослойки культурного слоя и сегодня сохраняются в их стратиграфической чистоте, что максимально облегчает их датировку и исследование. Все эти особенности превратили Новгород в эталонный источник истории русской средневековой жизни.

Существует еще одно обстоятельство, связанное со свойствами новгородской почвы. В ней идеально сохраняются берестяные грамоты — вид письменной записи, открытый впервые в 1951 году. За тридцать лет, прошедших с момента обнаружения первой такой грамоты, в ходе раскопок их обнаружено уже более шестисот. Поскольку большинство этих документов оказалось в земле там, где жили их адресаты, возникла возможность определить принадлежность исследуемых усадеб конкретным лицам. Правда, имеется немало и таких усадеб, владельцы которых и прежде были известны по сообщениям древних хроник и свидетельствам актов.

Возник прочный мост между миром безмолвных археологических источников и миром красноречивых письменных документов. Если прежде археология тяготела к генерализации выводов, имея дело с массовыми предметами и их статистической обработкой, а история испытывала склонность к персонификации процессов, следя за деятельностью конкретных лиц, то теперь оба направления органично слились. Современная археология Новгорода персонифицирует свои комплексы, переставшие быть безмолвными, и обращается к изучению круга проблем, который традиционно считался безраздельной собственностью историков, далеких от археологии. О некоторых проблемах пойдет речь в нашем рассказе.

* * *

Берестяные грамоты найдены во всех прослойках новгородского культурного слоя с начала XI века и до середины второй половины XV века. Особенно много грамот встречается в слоях XIV—XV веков. В конце этого периода получает широкое распространение бумага, вытеснившая (в силу своей дешевизны) бересту, и берестяное письмо быстро идет на убыль, что, в частности, подтверждает и следующее обстоятельство. На стенах новгородских церквей сохранилось немало древних надписей, нацарапанных на штукатурке. Палеографически эти граффити датируются XI—XV вв., но со второй половины XV века их практически нет. Объясняется это тем, что граффити процарапывались тем же орудием письма — металлическим или костяным стилом, которое применялось для выдавливания надписей на бересте. С массовым переходом к письму на бумаге гусиным пером привычный атрибут грамотного новгородца — стило — перестает употребляться, а вместе с ним исчезает необходимость царапать надписи на стенах.

Древнейшая берестяная грамота датируется первой половиной XI века, однако есть надежда отыскать и более древние документы, так как орудия письма на бересте встречены в слоях 953—989 годов.

К настоящему времени в Новгороде найдено 625 берестяных документов, в Старой Руссе — 14, в Смоленске — 10, в Пскове — 4, в Витебске и Мстиславле — по одной. Всего, таким образом, известно уже 655 грамот на бересте.

Возникает весьма существенный вопрос: является ли преобладание берестяных грамот в Новгороде только результатом более масштабных археологических раскопок или же сравнительно редкие находки их в других городах вызваны какими-то иными причинами?

Разумеется, планомерный поиск на протяжении 30 лет — очень важный фактор, определивший сегодня указанное выше соотношение. И тем не менее, можно утверждать, что и при резком увеличении масштаба работ в других древнерусских городах преимущество Новгорода не исчезнет.

Значительную часть берестяных документов составляют письма. А переписка предполагает наличие значительного расстояния между автором и адресатом. Писать письма городским соседям, особенно когда письмо требует значительного физического усилия (выдавливать буквы на бересте гораздо труднее, чем писать гусиным пером на бумаге), не слишком разумное дело. Изложить просьбу или получить совет гораздо проще, посетив нужного человека лично. Иное дело — необходимость общения на расстоянии. Большинство берестяных писем и появилось в результате этой потребности. Главную часть берестяной переписки составляют письма, полученные от крестьян или сельских управляющих их господами. Эти письма содержат крестьянские жалобы, просьбы, связанные с семенами или инвентарем, донесения управляющих о ходе полевых работ или о состоянии урожая.

Именно Новгороду свойственна была неповторимая в таких размерах особенность — землевладельцы, особенно распоряжавшиеся крупными вотчинами, были сосредоточены в самом Новгороде, тогда как их владения располагались на значительном удалении от городских дворов.

Любопытен факт, бросающийся в глаза при одном взгляде на карту расположения древнерусских городов XII—XV веков. На карте любого княжества, Киевского, Смоленского или Рязанского — множество небольших городов, возникавших, как правило, как замки феодалов, вассалов князя. Новгородская земля почти лишена центров городской жизни. Только Псков, Ладога и Русса лишают эту карту пустоты. Другие города — Порхов, Копорье, Ям, Корела, Орлец и т. п. — возникли в XIII—XIV веках как крепости, узлы обороны, на дальних подступах к сердцу земли — Новгороду. Они в средневековое время и не стали городами в полном смысле этого слова. В них содержались гарнизоны и жило какое-то количество людей, обслуживавших военный люд.

Такая ощутимая разница между Новгородской землей и другими русскими княжествами объясняется достаточно просто. В княжествах вассал князя был, если можно так выразиться, по своей природе центробежен. На удалении от своего сеньора он обретал большую самостоятельность, был сам себе монархом по отношению к окрестным жителям. Он стремился основать замок и господствовать, живя в нем, над округой. Новгородский боярин, напротив, был в высшей степени центростремителен. При ежегодном обновлении магистратских должностей он располагал реальными шансами быть избранным на любую высокую должность в государстве, в том числе и на пост руководителя республики — посадника. Но для этого ему необходимо было постоянно находиться в гуще политической борьбы, в центре хитросплетения интриг. Новгород, как сильнейший магнит, притягивал к себе всех претендентов на власть. На территории Новгородской земли были археологически изучены некоторые городища — центры вотчин. На них практически нет культурного слоя: боярин приезжал в них только для личного наблюдения над основными полевыми работами, всякий раз стремясь вернуться в Новгород.

Эта отдаленность землевладельца от его землевладений и стала главной причиной активной переписки, вызвав к жизни постоянную необходимость в берестяном письме.

Когда в 80-х годах XV века после присоединения Новгорода к Москве, Иван III вывел из Новгородской земли всех сколько-нибудь значительных землевладельцев, переселив их в московские земли, на их место он послал своих людей, наделив их за службу бывшими новгородскими вотчинами. Начался активный процесс оседания землевладельцев в местах расположения их поместий. Деятельность новых землевладельцев в этих условиях уже не фиксировалась так, как это было в прежнее время, поскольку распоряжения стали отдаваться устно. Подобный порядок, естественно, был свойствен московским землям и в более раннее время.

Касаясь научного значения берестяных грамот, мы можем теперь, когда их число достигло столь внушительной цифры, оценить открытие их как особо выдающееся достижение археологии. Грамоты позволили по- новому характеризовать многие стороны средневековой истории и городской культуры, осветили самые потаенные их уголки, заглянуть в которые еще недавно казалось абсолютно нереальным.

Сравнивая информативные возможности грамот с возможностями других традиционных источников, можно отметить следующее. Главным источником сведений о жизни средневековой Руси до сих пор остается летопись, погодная хроника. Но интерес летописца всегда был избирательным. Он акцентировал свое внимание на необычном. Объявление войны, заключение мира, рождение или смерть князя, выборы епископа, голод, неурожай, эпидемия или эпизоотия, явление комет и солнечное затмение, даже рождение страшного урода — вот главные его темы. Летописца не интересовал медленный, видимый на удалении процесс развития тех явлений, которые сегодня стали главным предметом историка. Зачем писать о том, что было известно отцу и деду и, по-видимому, останется неизменным при детях и внуках?

Важнейшим источником являются акты, но, отражая конкретное действие, они писались по традиционному, мертвому формуляру, оставляя за гранью своих сообщений общеизвестные прежде, но неизвестные современному исследователю знания. Так, в договорах Новгорода с князьями, написанных по древнему формуляру, конституционной основой называются «грамоты Ярослава», духа и буквы которых должен был придерживаться каждый приглашаемый в Новгород князь. Но «грамоты Ярослава» до нас не дошли, и смысл их с трудом может быть реконструирован совокупным изучением косвенных свидетельств.

Археология в ее обычном понимании способна ввести исследователя в усадьбу и дом средневекового горожанина, показать ему во всех подробностях окружавшую его и меняющуюся со временем бытовую обстановку, но она не в силах воскресить человека, заставить зазвучать его голос и дать нам представление о его повседневных заботах, радостях и горестях.

Поэтому находка любой новой берестяной грамоты — маленькое чудо воскрешения давно умершего человека, имя и самое существование которого, казалось бы, навсегда было забыто его потомками. Найденные к сегодняшнему дню берестяные документы, сообщив нам сотни забытых имен, населили Новгород целой толпой говорящих теней, способных рассказать о себе и о своих современниках.

Мы теперь иначе представляем себе и состояние грамотности в древнем Новгороде, и характер внутриусадебных отношений, и те динамические процессы, которые лежали в основе развития новгородской экономики и политики. Однако, повторяю еще раз, — главным результатом их открытия является персонификация жилого комплекса, возможность сомкнуть тяготеющие к генерализации вещественные материалы раскопок с конкретностью письменного документа, не только увидеть исчерпывающий набор предметов и сооружений, которыми пользовался средневековый новгородец, но и услышать голос этого новгородца. Эта новая возможность видоизменила саму манеру археологического исследования, поставив перед ним проблемы, бывшие прежде традиционными для исследователей письменных источников.

Берестяная грамота.

Оценивая перспективы дальнейших поисков берестяных грамот в Новгороде, можно привести — пусть самый приблизительный — подсчет. За пятьдесят лет раскопок в Новгороде вскрыто 2,5 гектара культурного слоя, в котором обнаружено свыше 600 берестяных грамот. Если принять активно используемую площадь древнего города за 100 гектаров (общая его площадь в пределах валов конца XIV — начала XV века равна 260 гектарам), то количество еще не открытых, но хранящихся в земле документов приравняется к 23 500. Такая цифра может показаться фантастической, однако ее подкрепляют материалы о насыщенности новгородского культурного слоя берестяными грамотами на разных раскопах. В среднем одна грамота приходится на 20-30 кв. м культурного слоя. Общая цифра берестяных грамот может быть меньше или больше, но в любом случае Новгород таит в своих недрах многие тысячи берестяных документов, которым еще предстоит войти в фонд первоисточников нашей истории.

Можно только позавидовать будущим исследователям. Главным документом, с которым придется иметь дело грядущим историкам экономики и государственного устройства, культуры и права, политики и языка древнего Новгорода, станет лист бересты, покрытый прожилками и трещинами, подчас безжалостно изорванный, но неизменно порождающий чувство живого соприкосновения с прошлым.

Коснемся теперь некоторых частных проблем берестяного письма.

Надо полагать, что способ этого письма сыграл немаловажную роль в формировании как палеографических особенностей русской письменности, так и особенностей древнерусского литературного стиля. Как уже отмечено, письмо на бересте требует заметного физического усилия, фактура же бересты — простоты линий. Письмо на бересте и скоропись (курсив) — понятия взаимоисключающие. Скоропись на Руси возникает достаточно поздно, только с середины XV века. Трудно не обратить внимания на совпадение двух важных дат — исчезновения берестяного письма и распространения скорописных почерков. Если последнее связано с массовым внедрением бумаги и гусиного пера, то вряд ли следует сомневаться в том, что популярность берестяного письма служила главной причиной, консервирующей уставные и полууставные почерки пергаменных рукописей с их прямолинейными буквами. Наличие в коллекции новгородских берестяных грамот значительного числа разновременных школьных упражнений, самым известным из которых является комплекс берестяных грамот мальчика Онфима (XIII век), лишний раз подтверждает, что формирование почерков прямо связано с берестяным письмом.

К слову, школьные упражнения на бересте демонстрируют уже сложившиеся навыки письма. Рядом с алфавитами и примерами слогового письма («ба, ва, га, да... бе, ве, ге, де...» и т. д.) той же рукой бывают выписаны целые фразы. По-видимому, первоначальный процесс обучения письму был связан с использованием дощечек, покрытых воском. Такие дощечки, оборотные стороны которых богато орнаментированы, а в одном случае снабжены вырезанной азбукой, складывающиеся в виде диптиха или триптиха, неоднократно обнаруживали на раскопках. На них писали тем же стилом, который употреблялся при берестяном письме. Как правило, противоположный конец стилоса оформлен в виде лопаточки для стирания написанного по воску. Надо думать, что слабая рука ребенка привыкала сначала к восковому письму, а затем только переходили к обучению на бересте.

В неменьшей степени письмо на бересте формировало и литературный стиль. Вынужденная лапидарность такого письма накладывала неизбежный отпечаток на саму манеру изложения мысли, сохраняющей всю свою емкость при максимальной экономии слов. Полагаем, что многие проблемы древнерусской стилистики могут быть весьма интересно исследованы в связи с изучением литературного стиля берестяного документа.

Однако рассматриваемый аспект, по-видимому, немаловажен и для обсуждения вопроса о возможных поисках и открытии берестяных грамот в археологических комплексах Центральной и Западной Европы. Орудия берестяного письма не один раз были найдены на городищах Польши. Существуют сведения о применении бересты как писчего материала в средневековой Скандинавии. Известны шведская и немецкая (последняя из Таллина) берестяные грамоты XV—XVI веков, написанные чернилами (кстати, две чернильные берестяные грамоты найдены и в Новгороде в слоях середины XV века). Однако Олаус Магнус в XVI веке недвусмысленно писал о шведских грамотах, не написанных чернилами, а именно процарапанных на бересте: «Применяли бересту тем охотнее, что письма не повреждались и не портились ни дождем, ни снегом». В поисках западноевропейских берестяных грамот, таким образом, существует определенная обнадеживающая перспектива. Однако, надо полагать, западноевропейское берестяное письмо в целом исчезает раньше русского. И бумага, и беглые курсивные почерки появляются в большинстве стран Западной Европы еще в XIII веке. Вероятность находки берестяных грамот в таких условиях повышается для более ранних слоев. Менее вероятны находки в напластованиях XIV—XV веков.

Музыкальные инструменты.

Тем не менее первая процарапанная берестяная грамота, написанная немцем на латинском языке, была найдена в Новгороде, на территории ганзейской фактории «Готского двора», в слоях рубежа XIV—XV веков. Она содержала начальные строки 94 псалма Давида и конспективную запись очередности литургических служб в апрельские календы. Ее нетипичность подчеркивается и применением на бересте готического курсива, то есть почерка, сформировавшегося на бумаге, и местом находки, где береста в указанное время сохраняла все качества преимущественно употреблявшегося дешевого писчего материала.

Коснувшись иноземных для Новгорода текстов, нужно упомянуть и берестяную грамоту № 292 XIII века, написанную на карельском языке кириллицей. До этой находки самые ранние, известные науке карельские тексты относились только к XIX веку.

* * *

Есть нечто символическое в том, что древнейшая берестяная запись (она была найдена летом 1981 года) оказалась азбукой, с овладения которой всегда начинается обучение письму и знакомство с письменностью. Эту берестяную грамоту (ей присвоен очередной номер 591) обнаружили на древней Славной улице, извлекли из самых нижних пластов раскопа — с глубины 6 м 40 см. Дата этого документа будет уточняться анализом всех находок, происходящих с этого уровня, и еще раз проверяться при дальнейшем расширении раскопа, когда он достигнет древнейших пластов. Но уже сейчас ясно, что грамота написана в первой половине XI века (не исключен и конец X века) и является на сегодня пока самым древним из всех берестяных документов, найденных в Новгороде. До сих пор самыми ранними были грамоты середины XI века.

В азбуке не хватает некоторых букв. Писавший ее, несомненно, ошибся: он пропустил после буквы 3 три буквы — И, I, К и поменял местами Л и М. Происхождение такой ошибки поддается простому объяснению. По-видимому, нанося на бересту буквы, писавший произносил их названия и, написав 3, то есть «землю», машинально изобразил вслед за ней те согласные, которые следуют одна за другой в этом названии.

Однако принципиальный характер имеет нехватка некоторых других букв. Азбука состоит не из 43 знаков, а только из 32. Правда, некоторые из отсутствующих знаков, такие как «кси», «пси», иотованные буквы, не употребляются и в более поздних берестяных азбуках. Они были достоянием грамотеев более высокого порядка, имевших дело с книжным письмом. Но в азбуке, найденной в 1981 году, отсутствуют и такие широко употреблявшиеся буквы, как Щ, Ы, Ь. Можно было бы предположить, что для этих букв, помещавшихся в заключительной части алфавита, просто не хватило места. Однако такое предположение сразу же отпадает при взгляде на громадный лист бересты, на котором без труда можно было бы разместить несколько подобных азбук.

Археологические находки из стекла и камня.

Археологические находки из металла.

Быть может, человек, записавший азбуку, недостаточно твердо знал ее конец и пропустил отсутствующие в ней знаки по незнанию или невнимательности? И это допущение тоже приходится отвергнуть. В 1969 году в слое начала XII века была найдена берестяная грамота № 460 с записью азбуки, в которой недоставало ряда букв, и мысль о недостаточной грамотности написавшего ее человека тогда казалась совершенно естественной. Теперь мы сравнили только что найденную азбуку с находкой 1969 года и убедились, что и там и здесь отсутствуют одни и те же буквы. А это значит, что в обоих случаях мы встретились с отражением того раннего этапа, когда в Новгороде кириллическая азбука употреблялась еще в неокончательном ее варианте.

Например, на этом этапе еще не было буквы Щ, вместо нее писали ШТ (из лигатуры этих знаков, как полагают, и была образована Щ), буква Ы рождалась соединением Ъ и I, а сама буква Ъ употреблялась для передачи и мягкого, и твердого знаков.

Несомненно, такая неполная азбука в начале XII века, отраженная грамотой № 460, была реликтовой. К этому времени сохранившиеся до нас рукописные новгородские книги середины XI — начала XII веков демонстрируют употребление всех букв, в том числе и отсутствующих в берестяных азбуках. Сохранилась книга 90-х годов XI века, на полях которой ее переписчиком была записана полная азбука, с включением Щ, Ы, Ь. Речь идет о традиции, сохранившей в обучении письму употребление азбук более раннего этапа.

Еще одна азбука XI века была открыта в Киеве. Она процарапана на штукатурке одной из стен Софийского собора. Это тоже необычная запись. В ней, как и в новгородских берестяных азбуках ранней поры, нет полноты состава, но она отличается и иным порядком букв. Включая ряд славянских букв, то есть будучи несомненной кириллицей, она придерживается в целом той очередности знаков, которая свойственна греческому алфавиту (употреблявшемуся и на Руси, но в качестве цифровой азбуки; киевская же надпись включает и буквы, цифрового значения не имевшие).

Таким образом, мы наблюдаем на Руси XI века употребление разных вариантов кириллической азбуки, не набравших еще всей полноты буквенных знаков. Насколько важно сделанное открытие?

Известно, что изобретение славянской азбуки связано с деятельностью болгарских просветителей Кирилла и Мефодия в третьей четверти IX века. В древности у славян употреблялись для азбуки — кириллица, которой, в частности, написаны все берестяные грамоты и которой мы пользуемся и сегодня, и глаголица, отличающаяся вычурностью и очевидной искусственностью букв. Какую же азбуку изобрели Кирилл и Мефодий? На этот вопрос, казалось бы, ответить очень просто. Если одна из азбук называется кириллицей, то именно она и составляет изобретение Кирилла. Однако кириллицей такую азбуку стали называть только в XVI веке; кириллическая книга середины XI века содержит приписку о том, что она переписана «из куриловице», то есть переведена с другого алфавита, под которым возможно понимать только глаголицу. Поэтому заслуживает самого пристального внимания тезис, выдвинутый еще в середине прошлого столетия знаменитым славистом П. Шафариком о том, что Кирилл изобрел вовсе не кириллицу, а глаголицу.

Действительно, в последнее время возникли серьезные основания для вывода о том, что великие славянские просветители создали искусственное глаголическое письмо, а та буквенная система, которую мы привыкли называть кириллицей, образовалась постепенно на базе византийского (греческого) алфавита, и к ней на протяжении определенного времени добавлялись те знаки славянского языка, которым не было соответствия в звуках греческого языка.

Думается, что новые находки в Новгороде подтверждают правильность этого тезиса. Эти новые материалы не отвечают на вопрос, пользовались ли славяне в докирилловское время для записи текстов своего языка греческой системой письма с минимальным добавлением оригинальных знаков или такая система сформировалась не ранее конца IX — начала X веков. Однако находки, несомненно, отражают ранний этап ее существования, когда азбука еще не пополнилась теми знаками, которые придали ей исчерпывающую завершенность.

Цвета древнего Пскова

Сейчас, спустя десять лет, перечитывая страницы книги отзывов той памятной выставки «Живопись древнего Пскова», вновь и вновь думаешь о людях, благодаря которым выставка эта пришла под своды зала Союза художников СССР на Кузнецком мосту, 20...

Послевоенные годы, трудные, неустроенные, отмечены знаком особого интереса к памятникам древней культуры. Шедевры русского зодчества в буквальном смысле слова поднимали из руин, восстанавливая, воссоздавая одновременно живописное убранство уникальных построек, спасая и находя чудом сохранившиеся творения живописного искусства прошлого. Ранней весной, едва только сходил снег и открывался доступ к отдаленным монастырям, скитам, храмам, отряды самоотверженных музейных работников, искусствоведов, реставраторов отправлялись в многомесячные экспедиции на поиски произведений живописи, прикладного искусства, редких книг.

Тщательнейшим образом обследовалась тогда и земля псковская, славившаяся своими художественными сокровищами. Немало их обнаружили экспедиции Государственного Русского музея и Всероссийского реставрационного центра. Группы специалистов под руководством таких знатоков, как заслуженный деятель искусств РСФСР Н. Н. Померанцев и известный художник-реставратор Н. В. Перцев, по крупицам собирали драгоценные свидетельства истории развития древней псковской живописи.

В городе Опочке была найдена доска средних размеров. Аляповатая, грубая живопись ее верхнего слоя, не заслуживающая внимания, относилась к концу XIX века. И лишь опытный глаз исследователя, чувствующего тончайшие нюансы, смог разглядеть под толстым панцирем разновременных записей древний красочный слой. Фотоотпечатки рентгенограммы и другие методы лабораторного анализа, проведенного в Москве, подтвердили предположения специалистов. Процесс раскрытия авторской живописи вылился в волнующую демонстрацию мастерства наших реставраторов. Прямо на глазах исчезала легко растворяющаяся масляная краска, и вместо композиции «Огненное восхождение Ильи» во всей своей первозданной красоте выступали под искусными руками реставратора красочные переливы псковской иконы XVI века на совершенно другой сюжет — «Рождество Христово».

Яркие цветные репродукции деталей найденного в Опочке и возрожденного шедевра безымянного мастера стали своеобразной эмблемой выставки «Живопись древнего Пскова» — они были воспроизведены на ее афише и пригласительных билетах.

Всероссийский реставрационный центр готовился к этой выставке, как готовятся к большому празднику. И многоопытные профессионалы, долгие годы посвятившие восстановлению шедевров древнерусской живописи, и новички, недавно поступившие в обучение, с одинаковым рвением и энтузиазмом трудились над псковскими находками, порой забывая про еду и сон, стремясь как можно скорее вернуть этим вещам первозданную красоту. Представьте только себе: за год с небольшим отдел темперной живописи восстановил около 60 икон внушительных размеров, каждая из которых нуждалась в сложнейших реставрационных операциях, начиная от укрепления грунта и красочного слоя и кончая тонировкой и покрытием лаком расчищенной живописной поверхности...

Духовный порыв, одержимость — иными словами эту работу не назовешь. Помню, как все мы помогали друг другу советами, совместно обсуждали возникающие затруднения, сообща принимали решения. Каждый отвечал не только за порученное ему дело, но и за всю экспозицию будущей выставки. Бывало, вспыхивали ожесточенные споры, накалялась атмосфера... Равнодушных исполнителей в отделе не было. И это было прекрасно!

...Вот Наташа Дунаева склонилась над доской с изображением Богоматери Одигитрии. Живопись очень старая. Специалисты датируют ее рубежом XIII—XIV веков. Сколько невзгод, пожаров, стихийных бедствий пронеслось над нею! Сколько разрушений и позднейших записей выпало на ее долю! Попробуй пробиться сквозь вековые напластования, найти верный путь в этом лабиринте! И ложатся на живописную поверхность миллиметровые компрессы, допытывается разгадки око специального микроскопа...

К открытию выставки удается «нащупать» лишь несколько авторских кусков. А впереди еще много лет работы, прежде чем спасенный и восстановленный памятник окончательно займет свое место в музейных залах.

Луиза Овчинникова и Марина Наумова. Какими маленькими и хрупкими выглядят они рядом с почти двухметровым образом Богоматери Тихвинской, с XVI века украшавшей интерьер Троицкого собора — главного храма древнего Пскова. Не верилось просто, когда Марина приступила к работе, что за сравнительно короткий срок это великолепное живописное творение будет отреставрировано полностью. На выставке оно заняло отдельную стену. И, наверное, лучшей наградой мастеру-реставратору явились толпы посетителей, подолгу любовавшихся величественной гармонией красок, непередаваемо изящных линий и строгой одухотворенностью ликов.

В чем же, спросите вы, секрет неповторимости псковских икон?

Ответить на этот вопрос не так-то просто. Псков торговал, воевал, строился, разрушался и вновь строился, приглашая нередко иноземцев, которые помогали вершить дела политические, а также давали советы, как лучше строить храмы, дворцы и крепкие стены оборонительных сооружений. Но — странное дело — если новгородские мастера, чей родной город имел не менее оживленные связи с другими государствами средневекового мира, охотно использовали достижения чужеземных собратьев по искусству, то псковичи были непреклонны и последовательны в каком-то пуританском отношении к сохранению местных традиций. Получив основные уроки от византийских мастеров, художники древнего Пскова веками разрабатывали свою систему иконописания, проникнутую высоким духовным началом.

В псковской иконописи все отличается самостоятельностью, оригинальностью. Здешние мастера не любили изменять правилам, установленным предшественниками. От учителя к ученику, от отцов к детям передавались незыблемые каноны, профессиональные навыки, начиная со способов обработки доски и кончая структурой построения ликов.

Почти все псковские иконы XIV века — классического периода в истории этой школы — написаны на сосновых досках, сработанных и скрепленных между собой с помощью таких похожих столярных приемов, что кажется, один умелый ремесленник руководил их изготовлением. Левкасные грунты также абсолютно специфичны. Они нанесены на деревянную основу плотными слоями, поверхность левкаса не зашлифована под стекло, как, например, в суздальских образцах, а отличается шероховатой, неровной фактурой. Левкашение икон в древнем Пскове напоминает принцип обмазки церковных построек города штукатуркой, положенной свободно и неравномерно, вылепленной руками строителей, не заботившихся о наведении особого глянца. Подобный способ обработки грунта придает внешнему виду псковских икон особую простоту и делает более живописными красочные плоскости.

Манера письма художников древнего Пскова поистине удивительна. Псковскую икону, особенно произведения, созданные в XIV—XV веках, сразу выделишь среди образцов других школ средневековой русской живописи. Никто из современников не мог написать такие лики, какие смотрят с икон древнего Пскова. Вероятно, они казались мастерам остальных русских городов странными, далеко не соответствующими традиционным представлениям и канонам изображения святых. Необычайная экспрессия, переходящая в фанатизм духовный, внутренний, а не внешний, исступленный, передавалась псковичами с помощью контрастного сопоставления цвета и света, осмысленной деформации линии рисунка и красочных плоскостей. Динамика видна в конструктивном построении фигур на псковских иконах. Художники любят фиксировать моменты энергичного движения, хотя в динамике псковских икон абсолютно исключен момент суетности, их авторы никогда не позволяют бессмысленно раскручиваться сюжетной пружине, все время сдерживая ее потенциальный порыв. Пробела, отмечающие складки одежды, на псковских живописных образцах далеки от строгой геометрической системы византийских прототипов, но отнюдь не выглядят небрежными и хаотическими, так как и они подчинены воле художника, глубоко чувствующего предельные грани возможного и невозможного, допустимого и недопустимого каноном.

Церковь Успения от Парома. XV—XVI века.

Немало вопросов рождается при изучении псковских икон, и трудность ответа на них связана со сложностью постижения внутренних закономерностей и причин развития местного искусства. Скажем, в силу каких обстоятельств художники древнего Пскова оставались равнодушными к творчеству талантливых мастеров иных княжеств и городов? Для того только, чтобы сохранить в строгой неприкосновенности изобразительную форму и стиль? Служа высокой идее? Или подлаживаясь под вкусы и требования заказчиков? А религиозные догматы? Они должны были переосмысливаться мастерами, создавшими иконы, не похожие на известные памятники. Переосмысление становится, таким образом, основой творчества. Кто и как руководил иконописцами на этом пути? Ответить на выдвинутые вопросы можно будет лишь после тщательнейшего изучения всех вновь открытых творений одной из важнейших школ нашей средневековой живописи.

Псковская земля богата древними памятниками. В вековой тишине непроходимых лесов, на ярких коврах заливных лугов, по берегам быстрых речек, над бескрайними озерными гладями или просто посреди широких полей щедрыми руками псковских зодчих разбросаны неповторимые архитектурные творения. Драгоценные россыпи сокровищ древней псковской культуры привлекают современного путешественника высокими художественными качествами, органичным слиянием памятников архитектуры с окружающей природой, мастерством исполнения, строгостью форм, тонким вкусом. Общие принципы и строгие законы в строительстве не мешали псковичам создавать непохожие по своему многообразию монастырские постройки и жилые дома, княжеские дворцы и церкви, монументальные здания кафедральных соборов и неприступные оборонительные сооружения. Даже в наши дни, когда от старых памятников сохранились лишь отдельные фрагменты, осмотр каждого исторического места псковской земли сопровождается различным эмоциональным воздействием.

Знакомство с древнерусским городом начинается обычно в тот момент, когда подъезжаешь к нему издалека. Каждый старый город имеет своеобразный пейзаж-вступление, отражающее как в зеркале основные элементы архитектурного облика этого города. В пейзаже фокусируются художественные устремления зодчих, веками создававших живописную панораму города.

По дороге на Новгород путешественник невольно залюбуется лаконичными силуэтами церквей, разбросанных среди просторных окраин древнего города. Залюбуется и никогда не забудет эту картину, нарисованную уверенными сдержанными штрихами. Доступ к сокровищам города Владимира открывают золотые купола высоко возносящегося в небо Успенского собора. Задолго до въезда в городские ворота можно видеть Вологодскую Софию, господствующую над белоснежными храмами, которые словно застыли у самой кромки тихих вод реки Вологды. Суздальская панорама возникает неожиданно среди вольготных просторов владимирского ополья.

Во Псков ведут разные дороги. Троицкий собор виден со всех дорог, задолго до въезда в город. Но своеобразная прелюдия к величественной музыке древнего Пскова наиболее открыто и торжественно звучит в Изборске, «псковском пригородке», расположенном в тридцати километрах к западу от города. Здесь начинается история псковского княжества, здесь свершались легендарные дела и события общерусского значения. Город-крепость выдержал столько нападений, так много дней и ночей провел в осадном положении, что недаром зовется в письменных источниках «железным городом». У его стен в течение многих веков пробовали свои силы лучшие воинские отряды Европы, но все ловцы военной удачи испытали горечь поражения и возвращались в родные страны «со многим стыдом и срамом».

Ушли в прошлое годы тяжелых войн и постоянных набегов. Изборск потерял былую славу защитника западных порубежий русского государства. Мирная жизнь с ее повседневными заботами окружила стены могучей крепости. В древнем Изборске цветут сады, на труднообрабатываемых землях голубеют поля льна, зреют хлеба. И все же именно в Изборске псковская история воспринимается необычайно остро, а крепостные стены живо напоминают о далеких событиях, волновавших средневековый мир.

Церковь Папы Климента. XV век.

Изборск принадлежит к числу тех исторических мест России, которые время словно обязалось сохранить в первозданном виде. В Изборске все заповедное: небо, земля, воздух, пейзаж и, конечно же, исторические памятники. Люди, живущие в изборских окрестностях, чтут древние легенды и соблюдают традиции, передаваемые из поколения в поколение. Хорошая слава живет долго, и местным крестьянам есть чем гордиться. История каждой крепостной стены, маленькой часовни или ажурной звонницы рассказывает о боевых подвигах изборян, прославляет смелых воинов, воспевает человеческий труд. Вот почему с такой любовью относятся местные жители к драгоценным свидетельствам прошлого.

Мужественная красота присуща внешнему облику старого Изборска. Она складывалась на протяжении столетий. У стен изборской крепости ощущаешь дыхание вечности. Незримое могущество окутывает склоны Жеравьей горы. Здесь нет места сентиментальному, идиллическому настроению, ибо красота в Изборске скрыта в самых простых вещах, она совсем земная и присутствует в явлениях обычных, повседневных. Созданные руками людей крепостные стены, жилые дома, храмы и часовни Изборска не просто вписаны в окружающую их природу. Они принадлежат ей, они — неотъемлемая часть изборского пейзажа. Поэтому Изборск не поражает диковинными формами и колоссальными размерами; на изборских холмах ничто не нарочито и не заставляет изумляться. К древностям Изборска нужно привыкать постепенно, и тогда раскрывается их потаенный, внутренний смысл. Чтобы понять красоту Изборска, необходимо пожить у его стен хотя бы недолго, просыпаться по утрам вместе с жителями в сложенных из местного известняка домах, сходить пешком в деревню Сенно, чтобы услышать колокольный звон действующей звонницы XVI века, посетить Мальской монастырь, часами говорить с рыбаками, так много знающими и так охотно рассказывающими об изборской истории. Древний Изборск радушно принимает всех, кому дорога и близка древняя культура народа, красота созданного им искусства.

* * *

Богатая событиями жизнь древнего Пскова протекала в борьбе за независимость от иноземных захватчиков, против посягательств соседних княжеств на законные псковские владения. Эпохи расцвета сменялись периодами упадка и разрушения владений Псковской республики.

Начало освоения земель будущего Псковского княжества ученые относят к эпохе неолита. Племя кривичей — пришельцев с верховьев Днепра — появилось в бассейне реки Великой в VIII веке. Находки археологов свидетельствуют о широком развитии ремесел среди славян, поселившихся на берегах Псковского озера. Курганы Псковщины хранят древние орудия земледелия, металлическое оружие, изделия из стекла и камня.

«Повесть временных лет» упоминает о Пскове под 862 и 903 годами, а местный летописец считает дату основания родного города еще более древней. «А о Плескове граде от летописания не обретается воспомянуто, от кого создан бысть и которыми людьми».

Среди городов Киевской Руси Псков занимал важное место, будучи пограничным стражем нового государства. Князь Владимир послал одного из своих сыновей управлять Псковом, а с XII века бразды правления переходят в руки новгородских феодалов. Во Псков из Новгорода регулярно присылали боярина-посадника. Новгородские князья обязаны были защищать младший пригород от вражеских нападений. Псковичи подчинялись решениям новгородского веча, согласовывая многие вопросы в жизни молодого княжества с правителями Новгорода. Особенно прочными узами связаны судьбы Пскова и Новгорода в XIII веке, когда двум городам пришлось вести трудную военную борьбу с крестоносцами, шведскими войсками и рыцарями Ливонского ордена. Орды монголо-татарских захватчиков не добрались до Пскова, хотя и заставили княжество платить большую дань. Одновременно активизировались ливонские феодалы. В 1268 году псковичи вместе с полками других русских городов разгромили ливонцев под Раквором, а псковский князь Довмонт-Тимофей провел отряды своих войск «до самого моря» в Прибалтику. Военные подвиги псковичей свидетельствовали о растущей мощи княжества и способствовали обретению независимости от Новгорода.

Псковская феодальная республика официально была признана в 1348 году, когда псковичи получили право приглашать князя и перестали подчиняться новгородским наместникам. Четырнадцатый век — особая страница в книге псковской истории. Это время подъема духовной культуры, создания первоклассных литературных памятников и философских трактатов. Участие отряда псковичей в Куликовской битве положило начало сближению с Москвой, которое продолжается в XV веке, а в 1510 году произошло полное объединение Пскова и Москвы.

* * *

Архитектура псковских построек отличается оригинальностью художественных форм и неповторимой спецификой строительных приемов. Археологические раскопки дают ценный материал, позволяющий воссоздать приблизительную картину ранней застройки Пскова. В X—XI веках город целиком был деревянным, живописно распланированным и хорошо укрепленным. Дерево легко поддавалось художественной обработке, и древние мастера любили обыгрывать конструктивные детали затейливыми орнаментами и причудливыми узорами. Найденные в земле остатки деревянных построек полностью совпадают со старинными описаниями богато украшенных языческих и ранних христианских храмов.

Здания из камня начинают возводиться в Пскове со второй половины XII века. За сравнительно короткий срок на берегах реки Великой выросли стены трех крупнейших сооружений во всей истории псковского зодчества. Новгородский и псковский архиепископ Нифонт около 1156 года освящает соборный храм основанного им Спасо-Мирожского монастыря, чьи владения расположились у слияния рек Мирожи и Великой. Севернее Нифонтовой постройки ансамбль Ивановского монастыря увенчали купола белоснежной Предтеченской церкви. А в самом конце двенадцатого столетия, по предположению специалистов, возводится первый каменный собор на территории, примыкающей к будущему Довмонтову городу — Троицкий. Он, как и подобает центральной церкви города, выглядел особо торжественно, возвышаясь над деревянными улицами и домишками посада.

Первая половина тринадцатого века ознаменовалась для Пскова военными событиями. Не до строительства было князю Александру Невскому, возглавившему псковское ополчение в битвах с немецкими рыцарями. Псков, однако, умел быстро оправляться после тяжелых потрясений. Псковский князь Довмонт-Тимофей, сыгравший главенствующую роль в укреплении княжества, расширил могучие стены вокруг кремля и застроил небольшой участок земли несколькими храмами. Немецкий хронист писал, будто «город (Псков) так обширен, что его окружность обнимает пространство многих городов, и в Германии нет города, равного Пскову».

Древнейшие храмы Пскова почти целиком погибли, и наши сведения о них базируются на свидетельствах письменных источников, результатах археологических раскопок и архитектурных реконструкциях. Зато памятников зодчества XV—XVI веков много и, что очень важно, они дошли до наших дней почти в неискаженном виде. По сохранившимся сооружениям XV века можно судить о жизненной силе архитектурных традиций, родившихся столетием раньше. Церкви этого времени дают энциклопедические сведения об эпохе расцвета псковского градостроительства.

Классические памятники псковской архитектуры занимают самостоятельное место в истории средневекового русского зодчества. Архитектурный облик любой постройки старого Пскова проникнут особым интимным настроением, присутствующим и в остальных разделах местной культуры. Псковские мастера умели строить прочно, красиво и несложно. Традиционная архитектурная схема, раз и навсегда установленная каноном, не мешала им разнообразить устоявшиеся формы чисто псковскими художественными деталями. Строители средневекового Пскова добивались глубокой задушевности, находили оригинальное решение для каждого вновь возводимого храма. Древние церкви Пскова лишены официальной представительности новгородской архитектуры; внешний эффект уступает здесь место более земному толкованию архитектурных образов.

Лучшие традиции псковского зодчества живы на протяжении всего XVI века, когда, несмотря на постоянные столкновения с врагами города и полную утрату республиканской самостоятельности в 1510 году, в Пскове продолжают строить культовые здания, возводят крепостные стены, закладывают фундаменты гражданских сооружений. Псковское оборонное строительство этой эпохи вызывало восхищение у современников — жителей соседних областей. Один из древнерусских литераторов написал тогда: «Яко же во всей Руси пресловущий великий град Псков каменный четырьмя стены огражден, да новый град Смоленск». Города Древней Руси охотно пользуются услугами псковских архитекторов, поручая им строительство наиболее ответственных объектов. Зодчие Пскова вплоть до XVII века строго соблюдают основные принципы местной архитектурной школы и используют проверенные временем псковские строительные навыки, работая вдалеке от родного города. Рука псковских мастеров коснулась многих крупных сооружений, возведенных в эпоху формирования Русского национального государства. Посник Яковлев и его сотоварищ по ремеслу Барма были специально вызваны из Пскова для создания чудной архитектурной сказки — храма Василия Блаженного у стен Московского Кремля (1555—1560 гг.) Немало церквей в Казани и Свияжске воздвигнуто артелью Ивашки Ширяева и другими псковскими мастерами. Они выступали не столько в роли новаторов, сколько в роли хранителей старых традиций, но дальнейшее развитие русской архитектуры во многом обязано создавшейся в ту пору творческой атмосфере и высокому профессиональному мастерству псковских зодчих.

Начало гражданского строительства во Пскове, судя по письменным источникам, относится к раннему периоду архитектурной истории города. На протяжении нескольких столетий псковичи сооружали дворцы, жилые палаты, складские помещения и другие хозяйственные строения. До наших дней время сохранило лишь незначительную часть жилых домов XVII века. Это самостоятельный раздел псковской архитектуры.

Каждая из дошедших построек рассказывает о быте средневекового города не меньше, чем самый точный летописный свод. «...Дух простоты и правдивости отличает и гражданское зодчество Пскова... Псковские гражданские здания XVII века — это частные, разных типов каменные дома богатых псковских купцов и гостей, чьи вкусы с необычайной яркостью отразились в этих постройках с их мощными плетеными стенами, огромными подвалами, маленькими зарешеченными железом окнами, едва оживляющими белые глади фасадов домов, похожих порой не столько на жилье, сколько на крепость». Гражданские сооружения древнего Пскова очень часто перестраивались и потому предстают перед нами в сильно измененном виде.

Псковские реставраторы, занимаясь восстановлением первоначального облика старых жилых построек, стараются быть максимально достоверными в своей работе. Прежде чем утвердить окончательный вариант реконструкции памятника, специалисты тщательно изучают исторические документы, делают точнейшие обмеры, проводят подробный сравнительный анализ. Комплексы жилых сооружений средневекового Пскова, благодаря стараниям реставраторов, занимают достойное место в архитектурном мемориале города.

Вольнолюбивый Псков долго сопротивлялся неизбежному концу своей независимости. Особенно стойко отстаивали художественные принципы местной школы псковские архитекторы и иконописцы. Но в семнадцатом столетии общегосударственный порядок взял верх, и последующие два века знаменуют постепенное умирание традиций псковского художественного творчества.

* * *

...Летом московский поезд прибывает в Псков ранним утром. Дорога от вокзала к центру — современный, запруженный потоком транспорта проспект. Нетерпеливый путешественник может даже испытать минуты разочарования, не видя поначалу ожидаемых памятников старины. Подобно многим древнерусским городам, Псков подвергался неоднократным перестройкам в каждом столетии. А бурный XX век вмешался в сложившийся городской ландшафт как властный и требовательный хозяин. Не везде здесь удалось достигнуть гармонии, согласованности средневековых сооружений с новыми жилыми массивами, фабриками, заводами. Но все же старая псковская архитектура наряду с традиционной планировкой города осталась его существенной частью и даже оказала определенное влияние на характер и расположение новых современных зданий, улиц и промышленных комплексов. Псков сумел сохранить в своем облике черты заповедного уголка Древней Руси.

«Пскова больше нет и никогда не будет!» — заявляло фашистское командование, покидая город, который гитлеровским захватчикам так и не дано было покорить. В отместку, одержимые бессильной злобой, они постарались уничтожить все, что могли — жилые дома, фабрики, мосты, электростанции и, конечно, памятники архитектуры. Со всех пяти глав Троицкого собора была снята обшивка. Палаты купцов Поганкиных захватчики подорвали. Крепостные стены кремля разрушили так же безжалостно, как и укрепления Окольного города. Огонь артиллерии и бомбежки довершили дело.

Церковь Старое Вознесение. XV век.

Возрождение Пскова началось сразу вслед за вступлением в него наших войск. По решению правительства от 1 ноября 1945 года Псков был включен в число 15 городов, подлежащих первоочередному восстановлению. Москва, Ленинград и многие другие города страны оказывали Пскову помощь, присылая станки, строительные материалы, оборудование для школ и больниц.

Одновременно с неотложными строительными работами специалисты занялись спасением драгоценных реликвий истории и культуры. Архитектурные сооружения Пскова поднимали из руин замечательные реставраторы.

Работая в древлехранилище Псковского историко-художественного музея, разбирая там богатейшее собрание псковской живописи, я подружился со многими прекрасными людьми, посвятившими свою жизнь возрождению славного города и его исторических, культурных памятников.

Мне, к сожалению, не довелось лично знать Ю. П. Спегальского, одного из крупнейших теоретиков и практиков реставрационного дела в России, но его капитальный труд «Псков» стал моим постоянным спутником. До сих пор поражают смелостью фантазии и обширными знаниями фактического материала проекты реконструкции псковской старины, созданные этим талантливым ученым. С отдельными его предложениями можно было поспорить, однако все они отличались тонким художественным вкусом и тактичностью решений. Это была большая школа.

С Всеволодом Петровичем Смирновым мне посчастливилось встретиться, когда он работал главным архитектором Псковской реставрационной мастерской. Судьба его неразрывно сплелась с судьбой Пскова. Юношей- ленинградцем ушел он на фронт, освобождал от врага псковскую землю, а после окончания института приехал на берега реки Великой восстанавливать псковскую старину. Своей любовью к памятникам местного зодчества молодой архитектор сумел заразить всех, кто принимал непосредственное участие в восстановительных работах, — каменщиков, плотников, штукатуров, кузнецов, первыми творивших чудо возрождения древнего города. То была бригада подлинных энтузиастов. А ведь реставрация одного только Покровского комплекса продолжалась десять лет...

В. Смирнов успевал бывать всюду, где требовались его помощь и совет.

Вместе с Б. Скобельцыным и М. Семеновым он поднимал из руин крепостные стены и башни Изборска, воссоздавал ансамбль монастыря- крепости в Печорах. Учитывая сложность и длительность реставрационных процессов, просто диву даешься, как много успел сделать этот неутомимый человек.

При этом он еще сумел параллельно освоить трудную профессию кузнеца и увлекся восстановлением прапоров, которые некогда украшали башни псковского кремля и Печорского монастыря, достигнув в этом многосложном ремесле настоящего совершенства, ибо не пошел по пути стилизаторства, но, опираясь на богатейший опыт, накопленный русскими, и прежде всего псковскими, кузнецами, создал оригинальные художественные произведения в духе вековых традиций.

Однако и на этом мастер не успокоился и, овладев премудростью художественной ковки, задумал и осуществил несколько монументальных памятников из металла.

Художник, архитектор, кузнец, реставратор. И в высоком смысле слова посредник-пропагандист и популяризатор искусства прошлого. Через уютную мастерскую В. Смирнова в бывшей звоннице XVI века пролегла для многих дорога к шедеврам псковской культуры. Здесь я встречал писателей, художников, музыкантов и, конечно же, студентов. Они у Смирнова частые гости. И для каждого у него находится время.

Здесь же в мастерской Всеволода Смирнова среди удивительных вещей, любовно собранных либо сработанных руками хозяина, имеющих свою историю, свою судьбу, я повстречал в первый мой приезд в Псков Леонида Алексеевича Творогова, даровитого исследователя, увлеченного бытописателя псковской старины. В местном музее он занимал должность хранителя библиотеки. «Занимал должность»... Нет, пожалуй, эти безликие слова не способны передать всю многогранную деятельность Л. А. Творогова по сбору и изучению книжных богатств псковской земли. Он задался, казалось бы, невероятной целью — создать книгохранилище, состоящее из всех известных библиотек, когда-либо существовавших на Псковщине, — от легендарного книжного собрания Спасо-Мирожского монастыря, основанного в XII веке, до библиофильских редкостей наших дней. И многое ему удалось сделать.

Рядом с ним были помощники-энтузиасты. Практиканты составляли каталоги и описи, художники красили стены, находили и реставрировали старые портреты, мастерили витражи в подвальных окнах, отливали со старых образцов бюсты писателей и философов... Постепенно, шаг за шагом просторные книжные шкафы заполнялись уникальными изданиями. Л. А. Творогов часами мог рассказывать о каждой новой находке или удачном приобретении. А какой радостью светились его глаза, когда из Германии вернулись ящики с книгами, вывезенными отсюда фашистами во время оккупации!

Я приходил к Леониду Алексеевичу в хранилище и не раз наблюдал, как он мгновенно ориентировался, на первый взгляд, в беспорядочных ворохах книг и рукописей. Отодвинув в сторону томики прижизненного издания Пушкина или запустив руку под пухлую подшивку журнала «Нива», он, не прерывая оживленной беседы, изящным жестом извлекал древний арабский манускрипт, псковскую грамоту XVII века или письмо А. П. Ганнибала к Екатерине II.

«Оставайтесь во Пскове. Живите и работайте здесь. Какие богатства откроются перед вами!» — не уставал внушать Л. А. Творогов искусствоведам и историкам, приезжавшим сюда. И затем в подкрепление своих слов вел их на экскурсию по городу. Это были незабываемые прогулки! Леонид Алексеевич знал псковскую историю досконально, знал, кто строил крепостные стены, храмы, а кто — жилые дома XVII столетия, описывал давно минувшие события так, будто сам при них присутствовал. И слушателям его древний Псков становился роднее и понятнее.

В Пскове дни кажутся длинными, подчиненными спокойному, величавому настрою местной природы. И размеренность здешней жизни заставляет забыть о повседневной суете. В Пскове не хочется торопиться: торопливость неуместна рядом с вечностью. Особенно хорош город в солнечные летние дни. Белые стены соборов впитывают лучи солнца и становятся почти прозрачными на фоне голубеющего неба, никогда не бывающего ярким. Звуки, шумы центральных улиц растворяются в жарком мареве и не долетают до маленьких улочек, перечерченных неподвижными тенями высоких звонниц и куполов церквей.

Нередко я задаю вопрос: почему именно Псков влечет меня к себе с особой силой? Ведь другие древнерусские города тоже богаты чудесными памятниками, и талант их создателей не уступает таланту псковских мастеров. И все-таки Псков тянет к себе больше. Многолетнее знакомство с этим городом подсказало единственно правильный, как мне думается, ответ. Причина властной притягательности Пскова для заезжего путешественника кроется в неповторимом укладе местной жизни. Древние памятники Пскова органично вплетаются в канву повседневного бытия, без них нельзя представить нынешний город. В Пскове живется и дышится легко. Приезжая сюда, перестаешь чувствовать себя туристом. Древности Пскова располагают к особому душевному настрою. Ненавязчивые, неброские, они вселяют внутреннее спокойствие, устанавливают с тобой личную связь. Постепенно у тебя появляются здесь любимые места, заповедные уголки. И, наконец, наступает тот момент, когда старый город овладевает тобой полностью, оставляет неизгладимый отпечаток в твоем сознании.

Река, а вернее, реки играли и продолжают играть важную роль в жизни Пскова-города, в формировании его бытового уклада и внешнего облика. Они дополняют друг друга — полноводная и широкая Великая и неглубокая, извилистая, быстрая на перекатах Пскова, впадающая в Великую у стен кремля.

Берега Великой — реки судоходной, соединяющей Псков с внешним миром, были застроены торговыми домами, крупными монастырями и пристанями. Древнейшая часть города находилась на Крому, где Пскова сливается с Великой. Средневековыми архитекторами не случайно выбрано для Троицкого собора самое высокое место. Теперешнее здание кафедрального храма относится к концу XVII века. Но не вызывает никаких сомнений связь его с более ранними вариантами этой же постройки. Страж города, он виден со всех концов, откуда бы ни подъезжать к Пскову.

Подлинную атмосферу средневековой жизни крупного политического и культурного центра боярской республики можно вообразить себе за каменной оградой Мирожского монастыря. Все здесь дышит памятью о людях, живших сотни лет назад. Это они участвовали в украшении драгоценными фресками главной постройки монастыря — Спасо-Преображенского собора в XII веке, это кто-то из них переписывал в монастырской келье «Слово о полку Игореве», у стен храма сограждан на борьбу с супостатами... Гулкое эхо звучит под сводами собора, эхо далекого и вместе с тем близкого прошлого. И вновь приходит настойчивая мысль: разве могут умереть или оказаться забытыми чудесные творения псковских мастеров, чьи имена неизвестны, но чье художественное наследие бесценно!

«От начала убо русския земли сей убо град Псков никем же князем владем бе, по своей воле живяху в нем сущия люди». Возвышенными словами псковская летопись утверждает основной девиз древнерусского княжества: независимость — прежде всего! Стремление к независимости псковичи пронесли через столетия бед и пожаров, сквозь все испытания, выпавшие на их долю, в тяжкие и светлые времена сохранив любовь к родному городу, к родной земле. И сегодня Псков может гордиться не только своей древней историей, но и неувядаемой силой псковских традиций.

Псковичи — люди гордые и горячие, как все те, кто много выстрадал и много повоевал, аристократично гостеприимные, как подобает жителям города с древней историей. Эти гордые и гостеприимные люди продолжают ныне творить славную историю Пскова, имя которого известно во всем мире.

И всякий, кто хоть раз побывал здесь, непременно опять захочет вернуться, будет мечтать о новой встрече с городом, как мечтаю о ней и я.

Солигаличские находки

От автора

Этим портретам выпала необычная и счастливая судьба. Случайно найденные, они за несколько месяцев приобрели широкую известность. О них писали в газетах и журналах. Их показали на специальной выставке, в кино, на телевизионных экранах. Тысячи людей восхищались, строили предположения, спорили, и, какие бы мнения ни высказывались, никто не остался равнодушным к новому открытию.

Сенсация долго не живет, уступая место очередным новостям. Эта закономерная участь не миновала и солигаличские находки. С течением времени все встало на свои места. Портреты вернулись в Солигаличский музей. История русского искусства пополнилась еще одним именем — именем живописца Григория Островского. Специалисты приступили к исследованию художественного наследия этого мастера.

Оно, собственно, началось еще в процессе реставрации портретов, а сегодня в наших руках уже немало разнообразных фактов, связанных с историей создания солигаличских полотен.

Мы знаем, кажется, много и в то же время еще очень мало. Собраны интересные сведения о тех, кого изобразил Островский, и ничего ровным счетом не известно о самом художнике, кроме дат написания девяти картин, оставленных рукой автора.

Поэтому самое пристальное внимание вызывает любое, даже незначительное, на первый взгляд, сообщение, если оно связано с историей создания найденных портретов. Из этих крупиц может постепенно сложиться более или менее верное представление о Григории Островском и его творчестве.

Наиболее ценные материалы, естественно, оказываются в руках специалистов. И мы предлагаем здесь вниманию читателей первые выводы реставраторов, краеведов, историков искусства, экспертов по живописи, — всех, кто принимал и принимает участие в нелегком, но увлекательном деле изучения солигаличских находок.

Город Солигалич. Фотографии начала XX века.

Ю. Самарин. Мастер из Солигалича

Все золотые самородки найдены случайно. Их подобрали при самых различных обстоятельствах, в разное время, люди разных лет и профессий. Промысловики говорят: когда старатель уходит в золотоносный район, он не знает, на какой час ему выпадет «короткая спичка» — это дело удачи. То же при поисках старинных живописных шедевров. Тут не просто сравнение, тут родство по существу — вспомним хотя бы художника В. Тюлина, счастливо нашедшего икону XV века с изображением святых Фрола и Власия. В одной из северных деревень этой иконной доской было забито окно брошенного хозяевами дома.

Несколько лет назад издательство «Искусство» выпустило книгу Алексея Алексеевича Тица «На земле древнего Галича». Книга в характерной ярко-желтой обложке была напечатана в серии «Дороги к прекрасному» — прекрасной серии небольших путеводителей по художественным памятникам некоторых, особенно интересных в этом отношении областей страны. У Тица, который, очевидно, использовал в книге большую часть своей информации об истории культуры старинного русского края, есть важное для нас сообщение-вывод: «Районы древнего Галичского княжества слабо изучены, чему немало способствовало мнение о них как о страшном захолустье. Чухлома даже стала в дореволюционной литературе синонимом серости и беспросветного провинциализма. Конечно, бедным чухломским поместьям было далеко до роскошных подмосковных усадеб, но и в заволжских «дворянских гнездах» хранились значительные культурные и художественные ценности, о чем свидетельствуют экспонаты краеведческих музеев. А сколько было разбросано по затерявшимся в лесах поселкам и деревням сокровищ народного искусства, самобытных творений русских умельцев!»

Тогда Тиц не знал о живописных находках Солигалича, иначе он назвал бы имя солигаличского мастера в своей книге. Тогда он и не мог знать его. Но надо отдать должное его чутью исследователя: экспонаты краеведческих музеев Галичского края, особенно запасники солигаличского музея, действительно засвидетельствовали значительные культурные и художественные ценности заволжских дворянских гнезд.

Именно эти запасники помогли открыть новое имя в русском изобразительном искусстве — Григорий Островский. Теперь этого художника знают многие специалисты и любители живописи, а после того как прошла в Москве и Костроме выставка «Солигаличские находки», знают больше, шире и глубже.

«Островский Григорий — автор хранящегося в ГИМ (Государственном историческом музее — Ю. Т.) портрета Н. С. Черевиной, 1774 г.», — скупо говорит о художнике словарь книги «Живописных дел мастера», выпущенный издательством «Искусство» в 1965 году. Семь лет искусствоведам нечего было добавить к этим строчкам.

Ныне мы называем солигаличского живописца Григория Островского автором еще шестнадцати портретов.

Я был свидетелем этого, без сомнения, выдающегося открытия для истории нашей культуры XVIII века.

Как-то поздно вечером (а было это весной 1972 г.) позвонил мне реставратор Савелий Васильевич Ямщиков, с которым мы готовили альбом древнерусской живописи по собранию псковского музея.

— Завтра я уезжаю в Кострому по вызову областного художественного музея. Вернусь через несколько дней, тогда позвоню. — Голос у Ямщикова звучал, пожалуй, взволнованно. Он вообще не умеет говорить рассудительно и неторопливо, будучи человеком конкретного, не терпящего отлагательств дела. Я знал, Ямщиков более десяти лет изучал фонды художественных музеев Суздаля и Ростова, Пскова и Петрозаводска, Рязани и Вологды. Настал черед Костромы.

Альбомы и публикации Ямщикова-искусствоведа известны, но я должен ближе представить читателю этого непоседливого, вулканической энергии человека. Савелий Ямщиков не столько профессионал-реставратор, сколько первооткрыватель и убежденный пропагандист русского искусства. Главная творческая черта его — завидная последовательность в осуществлении замыслов, упорная сосредоточенность на том участке работы, который обещает волнующие результаты, самостоятельность выводов, независимость экспериментов. У него темперамент борца — первопроходцу в искусстве иначе и нельзя!

Около месяца спустя Савелий Васильевич позвонил снова.

— Найден гениальный художник! — На этот раз он просто кричал, в голосе его был восторг. Мастер XVIII века из Солигалича. Он равен Рокотову, Вишнякову. Его имя — Островский!

Я запомнил это имя.

Картины Григория Островского Ямщиков вывез в Москву в Центральные реставрационные мастерские имени академика И. Э. Грабаря. Когда авторская живопись была укреплена, расчищена лучшими специалистами, Ямщиков пригласил меня в мастерские посмотреть произведения из Солигалича. Шестнадцать неизвестных людей — современники Ломоносова и Пугачева — смотрели на меня с покрытых свежим лаком холстов. Почерк зрелого, самобытного мастера читался в каждом мазке. Это было замечательное мгновение. Я уверен, его испытали многие, кто увидел впервые картины Островского.

Как пришли к нам спустя двести лет после своего рождения эти живописные холсты, едва не преданные полному забвению? Каким чудом спаслись они от погребения временем, которое навечно бы стерло имя их автора?

Факсимиле художника Григория Островского.

Вот что рассказывает об этом Ямщиков:

— Директор Костромского музея изобразительных искусств Виктор Яковлевич Игнатьев, энтузиаст краеведения, работал в фондах краеведческого музея старого русского города Солигалича. Его внимание привлекли многочисленные портреты, беспорядочно расставленные в хранилище. Среди них виднелось несколько холстов, явно принадлежащих одному автору. На обороте некоторых обветшавшая ткань хранила старые надписи, сообщающие имена и возраст изображенных людей, а чуть ниже, в правом углу — подпись художника, сделанная славянской вязью. Почти непрозрачные пленки лака, прорывы холста и утраты красочного слоя полностью искажали авторскую живопись, и все же опыт подсказывал Игнатьеву, что перед ним произведения незаурядного мастера. Соблюдая все меры предосторожности, он вывез в Кострому три портрета, находившихся в наиболее тяжелом состоянии. Московские реставраторы пришли на помощь охотно, а главное — быстро. Все же один портрет из вновь найденной серии погиб еще в Солигаличе. На пропавшей от грязи и сырости картине был изображен, как гласила надпись, солигаличский дворянин Петр Иванович Черевин, заказчик Григория Островского. Есть портрет этого же человека (уже постаревшего), выполненный в начале XIX веке другим местным художником. Когда я нашел этот портрет, темный, покрытый пылью, я опрометчиво думал, что передо мной очередная работа самого Островского. Холст, к великой досаде, принадлежал неизвестному эпигону, а не самому мастеру. Впрочем, я опередил события в своем рассказе.

«Портрет Анны Сергеевны Лермонтовой. От роду имеет пять лет. Писан в 1776 году». Небольшой холст с такой надписью Игнатьев показал мне в Костроме. В потемневшей живописи только угадывался незаурядный талант художника, но очарование его кисти, певучая гармония красок в полной мере не были видны. Только после расчистки я имел возможность как следует изучить этот изумительный портрет ребенка, по человеческой доброте, вложенной в него чистой и нежной любви равный классическим образам девушек-смолянок Левицкого.

Через несколько дней после моего приезда в костромской музей мы с Игнатьевым вылетели на место — в Солигалич. Внизу, под крыльями неспешного Ан-2, разворачивались бесконечные заволжские леса. Обычно, когда летишь невысоко, ты занят тем, что беспечно разглядываешь пейзажи — при вынужденном бездействии это занимает глаза, а главное — расслабляешься и блаженно коротаешь время в сладкой полудреме. Мы очень волновались, словно нас ожидала встреча с близким человеком. И волновались мы не зря: их оказалась целая дюжина — портретов, подписанных почти неизвестным до сих пор именем Григория Островского. Несколько картин не имели подписи, но, бесспорно, были выполнены тем же мастером. Позже нам удалось, в результате более кропотливого обследования солигаличского музея, отыскать два новых портрета, один из которых, погиб. Но я не осознал тогда невосполнимости потери в достаточной степени. Я вместе с Игнатьевым был в те счастливые дни на «седьмом небе». Судьба одарила нас невероятной удачей — сразу шестнадцать полотен неизвестного, но незаурядного мастера. Имя его стало быстро покрываться позолотой славы.

Нам оказывали при поисках огромную поддержку. И в Костроме, где нашей работой интересовались областное управление культуры, местное общество по охране памятников, и в самом Солигаличе. Сотрудники музея, краеведы, работники райкома предлагали любую помощь. Приятно осознавать, что наше дело встречало такое понимание. Никаких проволочек не было. Сердечную благодарность испытываем мы ко всем этим прекрасным, отзывчивым людям. Вот так, общими усилиями единомышленников была открыта новая страница в истории отечественной живописи.

Сейчас творчество Григория Островского представляет общенациональный интерес, а ведь был он художником всего одной, поглощенной заболоченными лесами округи, а точнее — художником одной семьи. Все вновь открытые портреты прежде находились в подгородной солигаличской усадьбе «Нероново», которой владел старинный и знатный дворянский род Черевиных. Родословная Черевиных восходит к XV веку. И в прошлом еще столетии — как это можно поныне прочесть на могильных плитах нероновского погоста — представители этого старинного рода занимали видные посты на военной и государственной службе. Мы не знаем отношений и порядков, какие царили в Неронове во времена «Очакова и покоренья Крыма», да не о них теперь речь. Первостепенно и важно иное. Откуда появился в Неронове Григорий Островский, этот самородок, где научился он живописи, почему работал он для одних и тех же заказчиков? Не был ли Островский крепостным?

Большинство портретов изображает самих Черевиных, их соседей по солигаличскому поместью или родственников хозяев нероновского дома. В 1741 году созданы портреты Ивана Григорьевича Черевина, владельца усадьбы, и его жены. Новый портрет Натальи Степановны и другие произведения появились спустя целых тридцать лет — в 70-х годах. Островский создал законченную семейную портретную галерею.

Портрет Ивана Григорьевича Черевина, открывающий эту серию, обращен к зрителям в профиль, рука привычно заложена за отстегнутый борт зеленого суконного мундира, взгляд несколько подпухших глаз властен и тверд. Художник великолепно передал характер человека решительного и сановитого. Подпись на портрете говорит, что заказчику в это время было всего-навсего тридцать девять лет. Возможно, Иван Григорьевич Черевин после воцарения в 1741 году императрицы Елизаветы Петровны удалился на покой, и тут, в солигаличской вотчине, у него поневоле родилась мысль о прочном деревенском быте. Черевин принялся приводить в порядок и обстраивать свое имение. Он имел перед глазами примеры загородной застройки усадеб столичных вельмож, подражавших в этом двору. Русская усадьба приняла с начала XVIII века новый вид. От летних дворцов Петра протянулись нити к загородным имениям вельмож Подмосковья, а отсюда к помещичьим усадьбам губернских городов, к интимному складу не пышных, но уютных и обжитых дворянских гнезд. Черевин, очевидно, одним из первых на галичской земле начал строить именно такую, в новом вкусе усадьбу, заведя в ней — хоть не на широкую ногу — порядки столичного барина, не желавшего терять своего достоинства даже в провинции. Черевин строил свое поместье, не останавливаясь перед затратами. Позднее имение поновляли его сын, внук и другие наследники.

Нероново достаточно полно сохранилось до сих пор. Уцелели служебные постройки, пятиглавая, несколько архаичная по своим формам, церковь с пристроенной к ней многоярусной колокольней, увенчанной заостренным шпилем; разросся липовый парк. Хорошо сохранился барский многооконный дом. Это была, безусловно, богатая, особенно для далекой провинции, ухоженная усадьба, обстроенная не без вкуса и по-хозяйски добротно. Здесь-то и жил и работал Григорий Островский. Жил, наверное, подолгу, а это обстоятельство особенно надо учитывать.

Историческая жизнь давно покинула Галичский край. Некогда тут решались судьбы государства, Галич оспаривал престол у Москвы. За насыпным валом городской крепости готовился к битве с московским князем блестящий полководец и строитель Юрий Звенигородский. Буйно играла молодецкая кровь галичского вотчинника Дмитрия Шемяки, неугомонного преследователя Василия Темного. По реке Костроме плыли караваны барж, груженных товарами богатой Соли Галичской.

Но ветер времени все-таки засыпал столбовую дорогу в Галич: после исторических бурь наступило затишье. Зато в этой заволжской лесной стороне, пусть подспудно, но безостановочно текла жизнь созидательная, творческая, которая порождала порой в своей среде явления исключительные. Этот край дал России Катенина, Писемского, «русского Колумба» адмирала Невельского. Добавим теперь к этим славным именам имя Григория Островского, живописца.

Причудлив был усадебный барский быт. Опальные или престарелые государственные чины, становясь помещиками, делались по большей части ипохондриками и чудаками. Но один аршин для всех не годится. Иной барин оправдывал свою наследную праздность созданием в поместье по-настоящему культурного дворянского гнезда. Такие усадьбы являлись островками культуры среди серости и безнадежного провинциализма заштатной русской жизни. Они были этическими и эстетическими образцами для передовых умов поколения, они питали лучшие силы дворянской культуры.

В одной из них родился Писемский, сюда он приезжал работать над своими рукописями. Несколько лет, не бросая литературных занятий, провел в этом краю в своем имении сосланный по велению Александра I поэт и переводчик Катенин. Отсюда он переписывался с Пушкиным, заинтересованно и пристрастно следил за журнальной периодикой, сохраняя желчь и независимость суждений. Тиц в упоминаемой мною книге называет несколько других галичан — людей, хорошо знавших цену подлинной культуре, не сломленных гонениями и немилостью двора. Участником заговора «верховников» против Бирона в 1730 году был Мусин-Пушкин. Высланный из столицы Мусин-Пушкин обстроил свое село Бушнево, постройки которого славились еще долго в Чухломском крае. Отец Анны Сергеевны Лермонтовой (той самой девочки, что рисовал Островский) Сергей Михайлович Лермонтов вел каменное строительство в селе Понизье.

Г. Островский. Портрет А. С. Лермонтовой. 1776. До и после реставрации.

Подписи Г. Островского на портретах М. И. Ярославова и П. И. Акулова.

В этом смысле не составляла исключения семья Черевиных. О них можно сказать стихами Пушкина:

Ступив за твой порог,

Я вдруг переношусь во дни Екатерины.

Книгохранилище, кумиры, и картины,

И стройные сады свидетельствуют мне...

Этими строками поэт мог бы передать свое впечатление о Неронове. У Черевиных было великолепное книгохранилище, без чего в XVIII веке не представлялась усадебная жизнь знатного дворянского рода, где главную гордость составляли книги на французском языке. В нероновском поместье отлично знали и свободно цитировали сочинения Вольтера. Чиновный Солигалич вряд ли знал, что знакомством с Вольтером, даже заочным, гордились монархи Европы. Для губернского общества колкости серейского мудреца выглядели непозволительной гордостью ума. Много позже, свидетельствовал Писемский, желчный скептик Катенин «во всей губернии слыл за большого вольнодумца, насмешника и даже богоотступника». Черевины могли разделять взгляд Вольтера на преимущества уединенной деревенской жизни — взгляд, который Вольтер осуществлял на собственном примере. Возможно, Черевины не полностью восприняли проповедь Вольтера о добровольном затворничестве в поместье: они не имели нужды сочинять стихи или трактаты. Зато они твердо знали, что русская деревенская жизнь для них не скучна, не позорна, не дика, что поместье предназначено не только для хозяйских выгод, знали, что надо при любых обстоятельствах оставаться культурными, воспитанными людьми, что земля требует не только эксплуатации, но и украшения.

Остатки черевинского книгохранилища целы по сию пору. У этой семьи хранились книги французских энциклопедистов, труды по медицине, естествознанию, фортификации.

Черевины поддерживали прочные связи с Францией — в Париже постоянно жили близкие родственники Черевиных, с которыми велась регулярная и откровенная переписка. Это важная черта для характеристики заказчиков Островского. Хотя тогдашнюю галломанию поощрял придворный свет, склонный, как флюгер, следовать за ветерком европейской моды, влияние передового крыла французской культуры было при тогдашнем педантизме и отсутствии творческой самостоятельности у петербургской бюрократии явлением бунтарским. Вот в каком доме творил Островский, вот что каждодневно окружало и, безусловно, нравственно воспитывало его.

Я не случайно столь долго подчеркиваю французские симпатии Черевиных. Семья эта могла приезжать в Париж, а вместе с Черевиными мог попасть во Францию Островский. Путешествия тогда длились долго, это легко сейчас представить. По дороге случались остановки на день, два, неделю. Островский вместе с Черевиным мог быть в Берлине, Дрездене, Мюнхене, Вене. Тогда русские путешественники, дожидаясь отправки, коротали время, осматривая европейские достопримечательности, в том числе знаменитые живописные коллекции прославленных городов.

Г. Островский. Портрет А. П. Черевиной. 1770-е годы. До и после реставрации.

Три десятилетия разделяют первые портреты Григория Островского и последующие четырнадцать полотен. «...В настоящее время вопрос о принадлежности Г. Островскому двух портретов 1741 года остается нерешенным. Мы не располагаем достаточным рентгенографическим материалом, чтобы твердо сказать, написаны они этим художником или нет. Нельзя безоговорочно утверждать, что они не могут принадлежать Островскому и подписаны другим автором: слишком много прошло времени (более 30 лет) от создания этих портретов до первого, дошедшего до нас подписанного произведения Островского 1773 года. За это время техника живописца могла существенно измениться...» — так пишут в специальном издании «Новые открытия советских реставраторов. Солигаличские находки» рентгенологи В. Иванов и Л. Башмакова. Раз так, литератор оставляет за собой право на вольную гипотезу, чем я и пользуюсь при рассказе о судьбе Г. Островского.

Что же произошло за эти тридцать лет? Умер первый заказчик — Иван Григорьевич Черевин. Постарела его вдова, Наталья Степановна Черевина. Выросли дети, появились внуки. Семья Черевиных надолго перебралась в поместье, оставив шумные, далекие Москву и Петербург.

Эти три десятка лет резко изменили живописную манеру мастера, довершили воспитание его художественного вкуса, да и сам он, Островский Григорий, решительно неизвестный нам как живой человек, сделался мудрее и, по-видимому, снисходительнее к людям — об этом говорят нам его поздние работы. Груз жизненного опыта разнообразил и обогатил его искусство.

Первые портреты Григория Островского стилистически близки русской парсуне. Вероятно, художник обучался живописному мастерству в одном из иконографических центров, которых в Заволжье было достаточно даже после петровских нововведений.

Картины 70-х годов заметно разнятся с первыми произведениями художника. Элементы архаики сведены на этих полотнах почти на нет. Живопись Островского сделалась изысканней, звонче, стилистически богаче и гибче. Это, бесспорно, шедевры русского камерного искусства.

Все произведения Григория Островского выполнены в жанре портрета. Для русской живописи XVIII века этот жанр был главным, именно здесь русские художники добились наивысших результатов, доведя искусство портрета до совершенства. Своеобразие Островского в том, что солигаличский мастер избрал и разработал особый род портрета: интимный портрет. Этот вид портрета был в творчестве ведущих живописцев того времени, но для Островского интимный портрет стал основным способом изображения.

Черевины не обладали восточной пышностью петербургских вельмож, которые заказывали парадные, официозные полотна. Владельцы солигаличского поместья были проще в своих стремлениях и желаниях, что подсказывало художнику иной стиль живописи: на ней лежит печать большой откровенности и задушевности. По картинам Островского видно, как любит он некоторых из людей, которых изображает. Особенно заметно это, когда Островский рисует детей.

Какое светлое чувство любви передает портрет пятилетней Анны Сергеевны Лермонтовой! Ребенок, показанный живописцем, — это сама чистота, сама неомраченная радость, это создание, жадно открытое всем впечатлениям, незнакомое пока ни со злом, ни с пороком. Виртуозна кисть мастера на этом портрете. Легкими, но умеренными мазками, точно соблюдая меру, Островский живописует красивое, обаятельное лицо ребенка, нежность кожи, выразительные, внимательные, чуть со смешинкой глаза в миндалевидном разрезе век, высокий, чистый лоб с убранной под легкий чепчик прической. Вместе с тем художник великолепно передает материальность предметов: воздушные кружева чепца, матовое, глубокое свечение грушевидной жемчужины-сережки, невесомость бисерного шнурка, повязанного на тонкой, хрупкой детской шее.

Модели Островского раскрыты не только с человеческой стороны, они нарисованы великолепным колористом, прекрасно знакомым с законами современной ему живописной школы. Это умение с видимой легкостью соединяет талант рассказчика, умного и глубокого повествователя, с безупречным искусством живописи, что отличает действительно редких мастеров.

Творчество Григория Островского не имеет прямых аналогий среди известных сейчас произведений того времени. Но правомочно сравнивать манеру работы художника, его своеобразный и неповторимый стиль с искусством ведущих портретистов-современников: Вишнякова, Рокотова, Левицкого. Сходство в некоторых приемах, живописных принципах объясняется, пожалуй, знакомством Островского с лучшими работами русских художников. И в Париже, и в Петербурге, и в Москве Григорий Островский мог многому научиться. Увидеть общее направление европейской и русской живописи, познакомиться с новыми, безусловно жизнетворными, приемами наиболее талантливых современников, обогатить свое знание живописных законов. Однако объяснить теперь искусство Островского только влиянием новых течений в искусстве, очевидно, нельзя.

Г. Островский. Портрет молодой женщины (Е. П. Черевиной). 1780-е годы.

Г. Островский. Портрет Д. П. Черевина. 1774.

В основе творческого метода Григория Островского лежит следование традициям национального демократического искусства, полное понимание творческих принципов народной самобытности, народного мировосприятия. В творчестве Островского есть корень, который крепко связывает его живопись непосредственно с жизнью его родины, его народа, его края.

Много лет минуло с тех пор, как умер Островский, а в лесном краю не переводилась национальная традиция, ее несли другие чудотворцы, хранители народного гения. «В местности, где находилось Воздвиженское, были всякого рода мастеровые», — свидетельствует Писемский в романе «Люди сороковых годов», созданном буквально с натуры. К герою книги, молодому барину Вихрову, жившему в поместье, приводят живописца поправить на потолке росписи.

«Мастеровой еще раным-ранехонько притащил на другой день леса, подмостил их и с маленькой кисточкой в руках и с черепком, в котором распущена была краска, влез туда и, легши вверх лицом, стал подправлять разных богов Олимпа... Живописец и сам, кажется, чувствовал удовольствие от своей работы: нарисует что-нибудь окончательно, отодвинется на спине по лесам как можно подальше, сожмет кулак в трубку и смотрит в него на то, что сделал.

— Что же ты не отдохнешь никогда? — спрашивает его Вихров.

— Так уж, я николи не отдыхаю, не надо мне этого! — отвечал живописец...

Недели в две он кончил весь потолок — и кончил отлично: манера рисовать у него была почти академическая».

Так кем все-таки был Григорий Островский? Таким вот мастеровым, даровитым учеником иконников, взятым в усадьбу помещиками? Или был он бедным родственником богатых бар и прожил среди них приживальщиком? Ничего нельзя сказать точно — документальной биографии Островского нет. Остается вообразить ее, что я и старался сделать.

Этот безвестный человек открыл новую яркую страницу русского искусства XVIII века. Он обессмертил свое имя для истории русской живописи. Теперь благодаря дару Островского не канули в Лету и его герои. Сила искусства воскресила всех этих современников мастера. Три поколения Черевиных, их близкие и родные, сановный Михаил Иванович Ярославов, его сын Алексей Михайлович Ярославов, одутловатый помещик Акулов — сосед Черевиных, неизвестные молодой человек и молодая светская дама — гостья из столицы, — все они, участники семейной живописной хроники, стали образами и характерами в творчестве художника. Спасибо вам, исчезнувшие люди, если вы чем-либо помогли своему домашнему живописцу. Краеведы еще, возможно, напишут о вас.

А. Григоров. Солигаличские находки в свете архивных документов

Находка в Солигаличском краеведческом музее портретов семьи Черевиных и их родственников работы неизвестного ранее художника Григория Островского привлекла внимание как специалистов-художников, историков искусства, так и всех интересующихся отечественной живописью.

В связи с этим в периодической печати появилось несколько статей разных авторов, посвященных найденным портретам, биографиям изображенных на них людей и предположениям о том, кем же был доселе неизвестный художник Григорий Островский. Мне хотелось бы поделиться своими исследованиями по этому вопросу.

В Государственном архиве Костромской области мною было просмотрено большое количество разных документов XVIII века, касающихся дворян Черевиных и истории их усадьбы Нероново, которые могут пролить свет также на личность художника Островского. Большой личный фонд семьи Черевиных, вывезенный в свое время из усадьбы Нероново, составляет почти тысячу единиц. В нем содержатся всякого рода документы, начиная с 1515 года, в том числе большое количество писем членов семьи Черевиных XVIII — начала XIX века, списки дворовых людей, крепостных крестьян по многочисленным усадьбам и деревням владения Черевиных, юридические дела, свидетельства о прохождении службы некоторыми из Черевиных и многое другое.

Несмотря на тщательные поиски каких-либо документов, могущих пролить свет на личность художника, обнаружить в архивных бумагах ничего подобного не удалось. Среди многочисленной дворни и крестьян Черевиных не оказалось и человека, которого можно было бы отождествить с художником Григорием Островским. Единственный документ, указывающий на то, что в Неронове работал какой-то живописец, не проясняет его имени, из него можно только узнать, что «заплачено живописцу за работу 15 рублей».

Думается, предположение о том, что художник Островский был из числа крепостных, дворовых или крестьян Черевиных, или других соседей-помещиков, не обосновано ничем, кроме аналогий с именами Аргунова и других художников, действительно бывших крепостными.

Но некоторые исследователи почему-то упорно ищут этого художника именно среди крепостных. Нам кажется, это лишено аргументации. Даже сама фамилия Островский никак не вяжется с чухломским или солигаличским крестьянином.

Гораздо более правдоподобной выглядит гипотеза о том, что Островский мог быть из числа мелкопоместных дворян — близких или дальних соседей Черевиных по имению, что находит свое подтверждение в существовании в XVIII веке усадьбы Морозово в Солигаличском уезде, владельцем которой был некий Василий Иванович Островский, и сельца Кокорунино Галичского уезда, принадлежавшего бригадирше Анне Егоровне Островской. В обеих этих семьях и должно бы искать Григория Островского. Но, к сожалению, в Костромском архиве нет никаких семейных списков этих Островских, и в родословные книги костромского дворянства они не внесены. В начале XIX века потомства по мужской линии у этих Островских уже не оказывается.

Другая гипотеза: нероновский художник мог быть выходцем и из семьи священников Островских. Однако произвести поиски среди всех «поповичей» с фамилией Островский затруднительно. Быть может, кто-нибудь из чухломских, галичских или солигаличских краеведов мог бы заняться поиском художника среди Островских духовного звания — некоторые из них служили в Солигаличском и Чухломском уездах.

Теперь перейдем к лицам, изображенным на портретах. Прежде всего остановимся на Иване Григорьевиче Черевине. Почему пишущие о нем упорно именуют его «адмиралом»? Это явное недоразумение! Иван Григорьевич Черевин, изображенный на одном из портретов с надписью, указывающей его возраст (39 лет в 1741 году), никогда не имел адмиральского чина. Верно, он служил во флоте, но вышел в отставку в чине лейтенанта. В дальнейшем, находясь на государственной службе, имел чин надворного советника. Документы семейного архива это доказывают с неопровержимой точностью. По надписи на портрете И. Г. Черевина легко установить его год рождения: 1741 - 39 = 1702. Год смерти И. Г. Черевина тоже устанавливается по архивным документам — 1764.

В архиве есть любопытное судебное дело по челобитной надворного советника И. Г. Черевина на прапорщика Михаила Михайловича Лермонтова из усадьбы Острожниково за словесное оскорбление, сделанное Лермонтовым на пирушке. Отголоски его имеются и в фонде Костромской духовной консистории, ибо в числе свидетелей истец назвал нескольких священников ближайших приходов, бывших на пирушке, и допросы их велись с разрешения костромского епископа.

На двух других портретах жена Ивана Григорьевича Наталья Степановна, урожденная Кошелева.

Усадьба Нероново была во владении Черевиных с 1697 года, когда ее и село купил у своего тестя Михаила Шипова Григорий Воинович Черевин, отец Ивана Григорьевича. В своей статье, опубликованной в газете «Северная правда» (22 июля 1973 г.), Л. Белоруссов ошибается, утверждая, что Нероново было пожаловано Федору Черевину великим князем Василием III. Последний подарил Черевиным в 1515 году совсем другое поместье, в Ликургской волости.

Л. Белоруссов в числе владельцев Неронова упоминает адмирала Ивана Исаевича Черевина, очевидно, имея в виду Ивана Григорьевича. Между тем адмирал Иван Исаевич Черевин никогда не был владельцем Неронова. Его родовое поместье находилось севернее, вблизи Судая. Умер он в 1757 году, то есть раньше Ивана Григорьевича. Детей у него не было, он был холостяком.

Усадьба Нероново. Господский дом. Фото 1908 года.

Усадьба Нероново. Часы. Фото 1908 года.

Путаница с именами Ивана Исаевича и Ивана Григорьевича Черевиных, очевидно, произошла потому, что в «Общем морском списке» (часть I, с. 407) помещен послужной список адмирала Ивана Исаевича, а в заголовке по ошибке написано «Иван Григорьевич». Это легко проверить, зная год рождения Ивана Григорьевича. Мы уже выяснили, что он родился в 1702 году, а из послужного списка адмирала Ивана Черевина явствует, что уже в 1703 году Петр I перевел его из Преображенского полка во флот. И все дальнейшие биографические данные адмирала Ивана Черевина, приводимые разными исследователями (Д. Белоруковым, М. Шашковой), относятся именно к адмиралу Ивану Черевину, а не к владельцу Неронова.

В Судайской округе жили два брата Черевиных — Борис и Иван, по отчеству Исаевичи. Оба они к концу XVII века состояли в Преображенском полку, затем были взяты Петром I на морскую службу и принесли большую пользу молодому русскому флоту. Они были дальними родственниками нероновских Черевиных, но в Неронове никогда не жили.

Все отмеченные неточности можно устранить по архивным документам фонда Черевиных. Там среди прочего имеется уникальная родословная фамилия Черевиных, написанная на обороте большой морской карты, очевидно, Иваном Григорьевичем Черевиным. В ней приведены свыше 200 имен рода Черевиных. Хранится также тетрадь с записями о времени покупки тех или иных деревень, усадеб и т. д. Кроме Неронова, у Черевиных было много владений и в других уездах.

Относительно лиц, изображенных на портретах, на основании имеющихся в нашем распоряжении документов, можно добавить следующее. Молодая женщина, имя которой обозначено литерами «Е. П. Ч.», — это Елизавета Петровна, дочь Петра Ивановича Черевина, стало быть, внучка Ивана Григорьевича.

Изображенный на портрете П. И. Акулов — бригадир Прокофий Окулов, женатый на дочери Ивана Григорьевича Черевина Елене Ивановне.

Ярославовы — отец и брат жены Петра Ивановича Черевина — Марии Михайловны, урожденной Ярославовой. Ярославовы были в родстве с известными фаворитами Екатерины II — Орловыми. Именно через Федора Орлова Черевины начинают сближаться с придворными кругами.

Внук Ивана Григорьевича, Дмитрий Петрович, изображенный на портрете мальчиком, после женитьбы на Варваре Ивановне из известной семьи Раевских, со своей стороны, оказался близок ко двору. Тем более что Раевские были в родстве с Муравьевыми-Апостолами, а некоторые из них также занимали важные придворные посты. Сам Дмитрий Петрович Черевин был при императоре Павле в звании флигель-адъютанта. Сын Дмитрия Петровича Александр Дмитриевич, женившись на дочери управляющего царским дворцом графа Ожаровского, окончательно закрепил близость Черевиных к царскому двору. В свою очередь его сын Петр Александрович был начальником личной охраны императора Александра III и его интимным другом.

Среди соседей Черевиных по имению были Лермонтовы, родственники поэта Михаила Юрьевича. Имение одного из них — Сергея Михайловича Лермонтова (бывшего, как и Петр Иванович Черевин, одно время солигаличским уездным предводителем дворянства) — Суровцево находилось вблизи Неронова, и семьи Лермонтовых и Черевиных были близки между собою. Видимо, поэтому у Островского, писавшего членов семьи Черевиных, есть и портрет Анны Сергеевны Лермонтовой.

Черевины были с Лермонтовыми и в родстве. Наталья Матвеевна Лермонтова была замужем за Иваном Яковлевичем Черевиным, родственником нероновских Черевиных. Ее усадьба Колотилово и его Нестерово находились в Чухломском уезде.

В XVIII веке представители нероновских Черевиных занимали в уездах различные должности, полученные на дворянских выборах. Но позднее, с начала XIX века — времени приближения этой фамилии к царскому двору — нероновские Черевины среди костромских общественных деятелей уже не встречаются. И богатая усадьба Нероново, одна из лучших в Костромской губернии, служит теперь только местом летнего отдыха Черевиных, проживающих большею частью в столице или за границей.

В начале XIX века Черевины были связаны с некоторыми участниками движения декабристов. Как уже говорилось, они были в родстве с Раевскими и Муравьевыми-Апостолами, а Павел Дмитриевич Черевин и сам состоял в организации Союза благоденствия.

Однако Павел Дмитриевич Черевин не был правнуком адмирала Ивана Исаевича, равно как и его отец Дмитрий Петрович не был внуком того же человека. В этом также ошибается Л. Белоруссов.

Еще можно добавить, что изображенная на портрете девочкой Анна Сергеевна Лермонтова, выйдя замуж за чухломского дворянина Телепнева, родственника известного декабриста Ф. Г. Вишневского, в 1827 году продала отцовское родовое поместье Суровцево Черевиным.

Анна Сергеевна умерла рано, после нее остался сын, который поставил на могилах своего деда Сергея Михайловича и бабушки Елены Васильевны Лермонтовых памятник с трогательной надписью, к сожалению, до нас не дошедший. Памятник этот находился на кладбище чухломского Авраамиева монастыря.

Г. Островский. Портрет Н. С. Черевиной. 1774.

И. Шинкаренко. О портрете «Мальчик в зеленом мундире»

В числе неподписанных Григорием Островским холстов значится портрет «Мальчика в зеленом мундире», заслуживающий, по нашему мнению, особого внимания. Во-первых, этот портрет мальчика в возрасте 14-15 лет имеет несомненно фамильное сходство с изображением одного из Черевиных, а именно Дмитрия Петровича, где ему шесть лет (1774 год); а, во-вторых, наличие военного мундира дает возможность конкретизировать время написания портрета и наметить пути установления личности персонажа. Именно этот портрет и явился предметом нашей атрибуции.

В первую очередь необходимо было установить, в форме какого полка и в каком чине изображен мальчик в зеленом мундире. Большого труда это не составляло, и сейчас можно с уверенностью утверждать, что на портрете изображен сержант лейб-гвардии Преображенского полка в форме, существовавшей в полку в период с 1763 по 1789 год. Об этом свидетельствуют характерные аксессуары военного мундира: однобортный зеленый кафтан с красным воротником с нашитым на нем одним золотым галуном, с красными обшлагами, на которых нашито по три золотых галуна, двубортный красный камзол с золотыми, как и на кафтане, пуговицами, белые галстук и манжеты с кисеей и, наконец, эполетик с канителью. С известной точностью можно говорить о времени создания портрета. Скорее всего, он был написан в 80-е годы XVIII века, когда вошли в моду парики с буклями, расположенными в один ряд над ушами, как и изображено на портрете.

Итак, перед нами сержант лейб-гвардии Преображенского полка 80-х годов XVIII столетия...

Но можно ли считать, что это портрет Дмитрия Петровича Черевина? Что нам известно о его военной карьере?

А известно не так уж много. Вот что указано в обстоятельном «Родословном сборнике русских дворянских фамилий» (Руммель В. В. и Голубцов В. В., 1887) в разделе рода Черевиных: «Дмитрий Петрович, бригадир-майор (1799), адъютант императора Павла, начальник Костромского ополчения (1812—1813), родился в 1772 г., умер в 1816 г. Женат с 1800 г. на Варваре Ивановне Раевской; умерла в 1817 г.». Сведения скудные, явно недостаточные для того, чтобы идентифицировать сержанта и Дмитрия Петровича Черевина. Более того, в «Истории лейб-гвардии Преображенского полка» вообще не упомянут никто из Черевиных, кто проходил бы здесь службу в XVIII веке. Правда, там приводится только список офицерского состава. Фамилии же рядовых и унтер-офицеров (к которым относились и сержанты) упоминаются в «Истории» только в тех случаях, если кто-то особо отличился в сражениях.

Случайная находка в «Русском провинциальном некрополе» несколько расширила и уточнила наши представления о Дмитрии Петровиче. Оказалось, что он дослужился до чина полковника, был командиром и кавалером многих орденов, а умер не в 1816 году, как это указано в «Родословном сборнике», а 12 января 1813 года в возрасте 50 лет. Значит, Дмитрий Петрович родился не в 1772 году, а в 1768 году и в 1774 году ему было шесть лет, как это правильно и написал Григорий Островский.

К слову: в «Русском провинциальном некрополе» указано и место погребения Дмитрия Петровича; он похоронен в селе Нероново Солигаличского уезда, в ограде Благовещенской церкви.

Но вернемся к вопросу, где все же проходил службу Дмитрий Петрович? Поиски привели нас к «Истории государевой свиты», опубликованной в фундаментальном труде В. В. Квадри «Столетие военного министерства».

Из этой «Истории» можно узнать, что приказом от 8 сентября 1798 года Дмитрий Петрович Черевин из штабс-капитанов лейб-гвардии Измайловского полка был произведен в капитаны с назначением во флигель-адъютанты Павла I. Итак, капитан Измайловского, а не Преображенского полка... Ну а, может быть, Дмитрий Петрович начинал службу в Преображенском полку, а затем уже перевелся в Измайловский?

Изучение «Истории лейб-гвардии Измайловского полка» не внесло ничего нового в этот вопрос, так как там вообще нет списков офицеров за интересующий нас период. Значит, надо было снова возвращаться к поискам в Преображенском полку. Задача не из легких — в архивных фондах полка хранятся десятки различных дел, в которых вперемешку, без всякой системы содержатся сведения о солдатах и офицерах. Поистине поиск иголки в стогу сена.

Помогла снова счастливая случайность.

В Центральном государственном военно-историческом архиве СССР, в фондах лейб-гвардии Преображенского полка нашлась рукопись «Азбучный указатель чинов лейб-гвардии Преображенского полка, упоминаемых в сохранившихся в полковом архиве делах царствования Екатерины II», составленный в 1903—1906 гг. Справедливости ради надо отметить колоссальный труд составителя этого документа полковника Татищева, разнесшего по алфавиту свыше семнадцати тысяч фамилий с указанием номеров дел и листов. И сразу удача! В указателе значится Черевин Дмитрий! Оказалось, что Дмитрий Петрович был записан в Преображенский полк в 1776 году в возрасте восьми лет (как это было тогда принято) и числился там в течение шести лет в отпусках «до возраста». В 1782 году, четырнадцати лет, он становится сержантом — «из малолетних записан в роту» — и числится уже налицо.

Г. Островский. Портрет Д. П. Черевина. 1780-е годы. До и после реставрации.

Приказом от 11 февраля 1787 года сержант Дмитрий Черевин переведен в лейб-гвардии Измайловский полк. Круг замкнулся! Сержант Преображенского полка и капитан Измайловского — одно и то же лицо — Дмитрий Петрович Черевин! Что же касается самого портрета, то следует полагать, что он написан в 1782 году и на нем изображен Дмитрий Петрович, только-только надевший сержантский мундир.

Дальнейшая военная служба Дмитрия Петровича после флигель-адъютантства складывалась следующим образом. В 1799 году он становится бригадир-майором; в 1800 году, будучи полковником, назначен комендантом в Херсон, и в том же году «отставляется от службы». Во время Отечественной войны Дмитрий Петрович Черевин командовал 2-м полком костромского ополчения и за боевые действия в 1814 году под крепостью Глогау был награжден орденом св. Владимира IV степени с бантом. В списках награжденных указано, что он был также кавалером ордена св. Иоанна Иерусалимского (Мальтийский орден), который он получил, видимо, во время своего флигель-адъютантства.

И. Прянишников. Усадьба Черевиных Нероново

Усадьба Нероново, строительство которой было, по-видимому, завершено Петром Ивановичем Черевиным в конце XVIII — начале XIX века, расположена в живописной местности на берегу небольшой речки Вексы. С противоположного берега от деревни Федотово открывается замечательный вид на усадьбу: в зелени спускающегося по холму сада возникают белые силуэты церкви, господского дома, флигеля и дома управляющего. От моста через Вексу к усадьбе ведет аллея из двухсотлетних елей, спасавших дорогу от заносов даже в самые снежные зимы.

Территория самой усадьбы и примыкающий к ней участок церкви и фамильного кладбища образуют въездную площадь, на которую выходят построенные в линию с оградой дом помощника управляющего, амбар, баня и церковная сторожка. От несохранившихся до нашего времени арочных деревянных ворот к господскому дому вела липовая аллея и дорожки, обсаженные акацией.

Каменный дом Черевиных с двумя значительно вынесенными на колоннах балконами расположен в центре усадьбы. Его северный и южный фасады украшены пилястрами, раскрепованными в карнизах и поясах. Центральные окна завершены замковыми камнями с женскими масками. Южный фасад прорезан тремя ярусами окон, окна верхнего яруса (второй свет зала) имеют овальную форму. Такие же, только ложные, окна имеются на других фасадах. Типичные для XVIII века узкие продольные чердачные окна помещены над боковыми окнами фасадов.

Нижний этаж дома перекрыт коробовыми сводами с глубокими распалубками над окнами. В юго-западном углу здания — широкая парадная лестница, ведущая на второй этаж. Верхние помещения образуют анфиладу: минуя диванную, можно попасть в зал, который на высоту второго света выше других помещений. В зале два камина, украшенных коринфскими колонками и фамильным гербом Черевиных; здесь же в простенках висели картины из коллекции. Рядом была расположена угловая гостиная, имевшая выход на балкон. Северные помещения второго этажа — жилые. Помимо спален, здесь, в северо-восточной угловой комнате, помещалась домашняя молельня. К залу примыкали темные помещения гардеробных и туалетных комнат. Нижний этаж был предназначен для прислуги, за исключением северо-западных помещений библиотеки и «охотничьей» комнаты, где хранилась редкая коллекция оружия.

К северу от господского дома расположен хозяйственный двор, образованный флигелем и домом управляющего. Двухэтажный флигель на погребах обращен во двор двухъярусной галереей на кирпичных колоннах. Здесь в XIX веке размещались кухня и прачечная. В соседнем доме, кроме управляющего, жили садовник и приживалки. Дом двухэтажный, покрыт двускатной кровлей с фронтоном на южном фасаде, с балконом на двух колоннах упрощенного дорического ордера. Надо отметить, что колонны такого типа являются общей стилистически объединяющей деталью всей усадьбы. Ими снабжены наиболее выдающиеся, главные здания: господский дом, Благовещенская церковь, дом управляющего и флигель.

Восточный фасад господского дома обращен в сторону регулярного парка, представляющего квадрат со стороной приблизительно в 140 м, по диагоналям которого вырыты четыре пруда квадратной формы (16х16). Между прудами проложены обсаженные акацией дорожки. С востока пруды огибает полукольцевая аллея, изобилующая интересными смотровыми точками, с которых последовательно открывается вид на пруды, церковь и колокольню, господский дом, флигель. Автор планировочного и объемного решения усадьбы, несомненно, обладал незаурядным талантом.

Усадьба Нероново. Генеральный план.

Е. Некрасова. Загадки солигаличских находок

Замечательные солигаличские находки лишний раз подтверждают, сколь мало мы еще знаем русское искусство XVIII века, как неожиданны и радостны могут быть встречи с портретами, изображающими русских людей и — увы! — как много нерешенных проблем встает в связи с ними.

Реставраторы, краеведы и искусствоведы много потрудились над расшифровкой и определением этих находок. Неиссякаемая энергия С. Ямщикова вызвала их из небытия, умелые реставраторы возродили и привели их в порядок, исследователи-искусствоведы рентгенографически и визуально проверили их технико-технологическую структуру, подтвердив, за исключением двух портретов 1741 года, большую общность как грунтов, так и техники письма. Эксперт по живописи XVIII века И. Ломизе считает возможным приписать кисти вновь открытого художника Григория Островского не только все датированные и подписанные им холсты, но целый ряд неподписанных портретов, происходящих из того же источника.

И все-таки сколько в связи с этими атрибуциями остается нерешенных вопросов и проблем общего порядка!

Например, какое место можно отвести Григорию Островскому в развитии русского портрета XVIII столетия? Каковы вообще взаимоотношения между парсуной первой половины века и народным и профессиональным искусством его второй половины? Как проследить эту нить русской народной традиции у широко известных мастеров — Антропова, Вишнякова, Аргунова и у почти не исследованных второстепенных портретистов типа Березина или значительно более умелых Камеженкова, Миропольского, Погодина, Васильевского и многих других? Обычно мы знаем только по две-три вещи каждого, остальные тонут среди массы неподписанных портретов неизвестного происхождения. С Григорием Островским нам повезло: у нас девять подписанных портретов и еще семь из того же источника — имения Нероново, и все они связаны с семейством Черевиных. Надписи почерком XVIII века помогают уточнить, кто изображен на этих холстах. Но сам художник остается загадочным.

Не претендуя на решение вставших в связи с этим проблем, хотелось бы просто наметить для дальнейшего углубленного исследования первоочередные задачи, требующие разгадки.

Прежде всего, как нам кажется, надо совершенно выделить первые портреты 1741 года И. Г. Черевина и его супруги. Правда, Григорий Островский сделал добросовестную частичную копию с одного из них, но в остальном он явно не имел к ним никакого отношения. Принадлежность же копии именно ему достаточно убедительно подтвердила в своей статье И. Ломизе, указав на очень типичную для Островского манеру выворачивать рукав, давая плечи и руки как бы с разных точек зрения, не говоря уже о тождественности грунтов и состава пигментов. Но до сих пор нам не встречалось аналогичных профильных изображений в русском искусстве первой половины XVIII века. Восходят ли они к редким случаям изображения фигур в профиль в росписях XVII и начала XVIII века или каким-то образом связаны с польско-литовским кругом художников, как предполагают некоторые, — это остается невыясненным. Они действительно несколько напоминают стереотип профильных фигур донаторов. Но почему такой типично среднеевропейский прием пришелся по вкусу Ивану Григорьевичу Черевину, и каким образом заезжий мастер попал в столь отдаленные северные края — ответы на эти вопросы требуют дальнейших терпеливых изысканий.

Еще несколько загадок связано уже непосредственно с творчеством самого Григория Островского.

Согласно выводам И. Ломизе, исследовавшей технологию мастера, девять его подписанных работ, представленных в данной книге, можно разделить по технике на две группы. В первой — написанные мягко, с лессировками — портреты Е. П. Ч. 1773 года, Н. С. и Д. П. Черевиных 1774 года, А. С. Лермонтовой 1776 и П. И. Акулова 1775 года. Во второй — сухие и жесткие, написанные щетинной кистью портреты М. И. и А. М. Ярославовых, М. М. Черевиной 1774 года и неизвестной 1777 года. К первой же группе эксперт относит, кроме того, и неподписанные портреты мальчика в зеленом мундире, молодого мужчины и молодой женщины. Но для не вооруженного рентгеном зрителя все эти портреты, относящиеся, по-видимому, к 1770—1780 годам, кажутся гораздо более противоречивыми, трудно ложащимися в единую линию развития одного и того же мастера, странно неровного, дающего то взлеты, то неожиданные срывы.

Отметим прежде всего портреты Д. П. Черевина в шестилетнем возрасте и старухи Н. С. Черевиной, — той, что молодой изображена на портрете 1741 года. Они сильно отличаются друг от друга и по своему качеству значительно превосходят все остальные холсты.

Прелестный портрет мальчика Дмитрия Черевина выделяется среди других и кажется неожиданным. Он гораздо мягче, проще, убедительнее, наконец, мастеровитее, нежели предваряющий его всего на один год портрет Е. П. Ч., видимо, его сестры Елизаветы Петровны Черевиной, датированный 1773 годом.

Это также очень любопытный во всех отношениях холст. Елизавета Петровна здесь вдвое старше своего брата, но она тоже еще подросток лет двенадцати и только старается казаться взрослой. Некоторые исследователи этим пытаются объяснить ее неловкость. Однако напряженная поза, сбитый рисунок лица, скучно уложенные букли напудренных волос, укрепленных густо-голубой лентой, бант из такой же ленты на длинной, точно вытянутой шейке — все говорит о неумелой руке доморощенного живописца. Но зато с каким блеском и смелостью написано «доличное» — пышные голубые банты на груди и рукавах, кружева, сквозь которые просвечивает коричневый фон платья с разбросанными по нему букетиками роз и тюльпанов, столь любимых в русском народном искусстве.

Кстати, высказанное в свое время С. Ямщиковым и И. Ломизе предположение, что та же Елизавета Петровна уже взрослой миловидной девушкой изображена на портрете молодой женщины в белом платье с сиреневыми бантами и гранатовым крестиком на шее, — кажется нам вполне убедительным. С этим связана все та же загадка творчества Островского: оно как будто не развивается дальше, достигнув своего апогея к 1774 году. Достаточно посмотреть, как у молодой женщины бочком посажена голова и как неловко опускается по длинной — такой же вытянутой! — шее крестик на цепочке из мелких гранатов. Черты лица в обоих портретах действительно схожи, и тот же растянутый и крепко сомкнутый рот повторяется в обоих случаях, — впрочем, таков он почти во всех портретах Островского. Является ли эта манера писать растянутые поджатые губы особенностью мастера или фамильной чертой семейства Черевиных, остается неясным.

Есть еще одна пара портретов, изображающих одного и того же человека с промежутком в несколько лет. Это относится к уже упомянутому мальчику Дмитрию Петровичу Черевину. Нам кажется убедительным доказательство И. Шинкаренко, установившего, что неподписанный портрет «Мальчик в зеленом мундире» изображает Д. П. Черевина.

Однако насколько в первом случае мягко и приглушенно написан желтоватый кафтанчик, насколько тонко сгармонированы зеленоватые тени милого личика с зеленоватым же таинственным полумраком фона, точно окутывающим головку мальчика, настолько звонко и смело дан густо-зеленый мундир и ярко-красный камзол, красные манжеты и воротник с золотыми позументами отделки и эполетик на более позднем портрете. Казалось бы, одинаковые округлые контуры щеки, но в первом портрете они точно растворяются в неясной глубокой тени фона, во втором — графически четко отделены от глухой черноты. Может быть, в какой-то мере юный воин здесь напоминает декоративно распластанных мальчиков Ивана Вишнякова, т. е. он как бы несколько архаизирован и обращен назад — к первой половине века.

С другой стороны, портрет шестилетнего Черевина перекликается с рокотовскими образами. Так же как и портрет его бабушки, Натальи Степановны Черевиной, он, безусловно, написан художником, знавшим портреты старух Рокотова. Пусть он не может быть поставлен в один уровень с рокотовскими портретами, но самый подход к модели, вероятно, был обусловлен воспоминаниями о где-то увиденных Островским полотнах московского мастера. Осторожно, но четко и анатомически верно моделирует художник все выпуклости и впадины еще гладкого лица шестидесятидвухлетней бабки маленького Дмитрия Черевина. И легко наносит краски, точно ласково гладит покрытые детским пушком щечки ее внука. Портрет Н. С. Черевиной отличает сдержанность, почти аскетичность цветового решения, обычно совсем не свойственная Г. Островскому, и выраженное в нем чувство своеобразного уважения, почтительности художника перед умудренной старостью, спокойно и чуть безразлично взирающей на все земное. Нет, это отнюдь еще не психологизм XIX века, но и не внешняя представительность Акулова или Ярославова в портретах Островского.

Художник вернулся в 1776 году к изображению детства в портрете А. С. Лермонтовой с ее фарфорово-нежным личиком, веселым голубеньким платьицем и нарядным розовым головным убором. Несравнимо суше написана М. М. Черевина в «урожайном» 1774 году. Все внимание в этом портрете уделено блестяще написанному туалету: темной меховой накидке, прозрачным кружевным оборкам, ярко-киноварным бантам на груди, голубым рукавам и бисерному тройному ожерелью.

Также гораздо суше написана серия мужских портретов: П. И. Акулова 1775 года; А. И. Ярославова 1776 года; младшего Ярославова и, возможно, его матери — неизвестной 1777 года. На ее высокой пудреной прическе укреплена кружевная наколка или чепчик с ярко-алыми лентами; бант такого же «деревенского» по насыщенности цвета украшает на груди белое платье. И при этом блестящем натюрморте — неподвижное лицо, пронзительные черные глаза с обычным у Островского белым бликом на радужке, еще более поджатые узкие злые губы и большая бородавка на правой, почти не видной ноздре. Эта бородавка передана так же бесхитростно, как знаменитая булавка в портрете Измайловой Антропова.

В творчестве Григория Островского присутствуют элементы парсунности, характерные для искусства Аргунова и Антропова. Но до сих пор термин «парсуна» до конца не объяснен. Совершенно очевидно, что парсуна — это не просто неумелость. Соединение некоторых натуралистических черт с плоскостностью и декоративностью больше всего указывает на зависимость портретов Островского от искусства парсунных мастеров. Однако живописная одаренность, тонкое понимание цвета, психологизм и многие другие черты ставят творчество Островского особняком, и ему нелегко найти аналогии в истории современной живописи.

Ямщиков и его соратники подарили нам наследие глубоко национального и самобытного мастера, иногда ошибающегося в рисунке, но никогда — в цвете.

Г. Островский. Портрет М. М. Черевиной. 1774.

Ярославские портреты

Удивительные сокровища таят запасники многих музеев страны. Созвездие новых имен и произведений, неизвестных истории русской живописи, открыли музейные хранилища Ярославской области. Работая в фондах ярославских музеев, нам удалось отобрать для дальнейшей реставрации около 60 портретов, созданных в XVIII — первой половине XIX века.

При составлении описи картин, хранящихся в запасниках Ярославского историко-архитектурного музея-заповедника, мы обратили внимание на старую папку, в которой было сложено двадцать невзрачных на первый взгляд холстов, снятых с подрамников. Сквозь пленку потемневшего и разложившегося лака можно было разобрать черты лиц изображенных, отдельные живописные детали, свидетельствующие о незаурядности мастера, их написавшего. На обратной стороне холста, видимо, самим автором указывалось, кто изображен на данном портрете. Как потом оказалось, это были родовитые ярославцы, радевшие о славе и процветании родного города.

Однако имени художника на холстах найти не удалось. Но манера письма, композиционное построение каждого полотна подсказали провести сравнительный анализ забытых картин с двумя портретами 1784 года, выставленными в экспозиции Ярославского музея, подписанные живописцем Дмитрием Кореневым. Тщательное исследование хранившихся в папке холстов и двух уже отреставрированных портретов подтвердило авторство одного и того же мастера.

Русские портреты XVIII—XIX веков представлены сегодня почти во всех музейных собраниях России. Уступая блестящим коллекциям Русского музея и Третьяковской галереи, портретные отделы провинциальных музеев нередко обладают первоклассными образцами живописного искусства. Художественная галерея или краеведческий музей иногда хранят всего лишь один-два портрета, но без них не может обойтись серьезное исследование по русской живописи.

Так уж случилось, что одному из прекрасных произведений Рокотова суждено было попасть в Смоленск, что лучшие портреты Вишнякова выставлены в г. Андропове (бывшем Рыбинске), парадные изображения кисти Антропова принадлежат музеям Новгорода и Саратова, живописное наследие Мельникова сосредоточено в Ярославле, а все полотна Островского стали собственностью Солигаличского музея.

Знакомство с музейными картотеками позволяет проследить пути, приведшие портреты в художественные хранилища различных городов. Некоторые из них принесены в дар или приобретены у коллекционеров, другие поступили из закупочных комиссий и специальных фондов. Но чаще всего портреты создавались в том же городе или местных усадьбах и поместьях. Такие памятники легче поддаются атрибуции, проще установить их принадлежность кисти определенного мастера. Представляя большую художественную ценность, собрания портретов являются в то же время богатейшим историческим и этнографическим материалом.

Культурное наследие эпохи складывается и состоит не из одних только значительных явлений. Нельзя оставлять без внимания и более скромные свидетельства деятельности талантливых художников, которые внесли свой вклад в общее развитие национальной культуры.

Казалось бы, мастера изобразительного искусства Древней Руси последовательно придерживались незыблемых канонов, продиктованных основным содержанием христианской религии. Пластическая система иконописи исключала всякую возможность конкретизации изображаемого события, не допускала какой-либо индивидуализации изображений святых. Однако находя самые разнообразные решения в рамках строгого канона, древнерусские живописцы достигали подлинных высот совершенства формы и чистоты стиля. Накопленные в течение столетий художественное мастерство и профессиональное умение не могли исчезнуть бесследно. Живописцы второй половины XVII века, осваивающие навыки парсунного письма, художники петровского времени и выдающиеся русские портретисты восемнадцатого столетия всегда черпали из неиссякаемого родника иконописного искусства, сознательно или несознательно заимствуя все лучшее, что было создано его крупнейшими представителями. В книге «Два века русского искусства» А. Эфрос писал: «Перенимая западный «манер», петровское искусство не растворялось в европеизме и не совпадало с ним без остатка, полностью. Как бы мала и закрыта она ни была, должна была охраняться и продолжаться жизнь старорусской изобразительности, ее скрещение с новыми формами, ее перерастание в новое искусство. Исконная художественная система распалась, и ее единство уничтожилось, но, распадаясь, она выделила и передала по наследству те элементы, которые были жизнеспособны и могли срастись с новыми началами. Именно эти древние частицы удержались и заново скрестились с господствующим петровским европеизмом, создав два капитальных явления, раздельно постигаемых, но не разрывно существующих: древнерусская традиция не широко, но цепко удерживала свое место в новаторстве, а европейский «манер» неспешно, но неуклонно перестраивался на русский лад».

Для развития русской портретной живописи на всем протяжении XVIII века характерен постоянно растущий интерес художника к внутреннему миру своих героев. Иногда эти проблемы настолько поглощают живописца, что элементы технического совершенствования и формального мастерства отодвигаются у него на второй план. У русских живописцев особенно ярко проявляется стремление отобразить тончайшие движения человеческой души. Опыт, приобретенный за границей и во время совместной работы с приехавшими «на ловлю счастья и чинов» западными художниками, отечественные мастера соединили с неувядающими традициями национального искусства. Ф. Буслаев утверждал: «Как бы искусственно ни сложилось наше образованное общество и как бы случайно ни возникла наша академическая школа живописи, но никакие соображения не могут отказать в заслугах молодому на Руси искусству, которое такою смелою рукой завладело иноземными средствами техники, что вполне умело передать мельчайшие оттенки новых на Руси чувств и мыслей, навеянных западной образованностью».

В начале второй половины восемнадцатого столетия создается огромное множество портретов, предназначенных к украшению повсеместно строящихся дворянских усадеб. Каждый вельможа стремился запечатлеть для потомства свою персону. Не всякому заказчику везло на мастеров класса Вишнякова, Антропова, Аргунова или Островского, но и среди авторов, оставшихся безымянными, были незаурядные живописцы. Во многих музеях России выставлены портреты того времени, и они привлекают по сей день выразительной простотой живописной трактовки, незамысловатостью повествования и вместе с тем убедительной силой эмоционального воздействия.

И. Белоногов. Восточный вид города Ярославля. XIX век.

Неизвестный художник. Портрет мужчины с книгой. Первая половина XIX века. До и после реставрации.

В этих портретах виден определенный схематизм композиционного построения, строгая иконописная неподвижность позы. Но обо всем этом забываешь, когда смотришь на лица «не великих героев и не громких личностей». Это о них говорит Аксаков в «Семейной хронике»: «Прощайте, мои светлые и темные образы, мои добрые и недобрые люди, или, лучше сказать, образы, в которых есть и светлые и темные стороны, люди, в которых есть и доброе и худое!.. В тишине и безвестности прошли вы свое земное поприще и давно, очень давно его оставили: но вы были люди и ваша внешняя и внутренняя жизнь так же исполнена поэзии, так же любопытна и поучительна для нас, как мы и наша жизнь в свою очередь будем любопытны и поучительны для наших потомков. Вы были такие же действующие лица великого всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством, так же добросовестно разыгрывали свои роли, как и все люди, и так же стоите воспоминания. Могучею силою письма и печати познакомлено теперь с вами ваше потомство. Оно встретило вас с сочувствием и признало в вас братьев, когда и как бы вы ни жили, в каком бы платье ни ходили. Да не оскорбится же никогда память ваша никаким пристрастным судом, никаким легкомысленным словом!»

Имена авторов большинства портретов второй половины XVIII века нам неизвестны. Не всякому художнику судьба даровала признание и заслуженные лавры при жизни. Далеко не каждый хозяин относился к своему крепостному мастеру с уважением, не каждый был истинным ценителем прекрасного. Как само собой разумеющееся он принимал результаты профессионального мастерства дворового художника, подчас не подозревая, какой тому отпущен огромный талант. Подчиняясь всесильной моде, помещик заказывал портреты у приезжих мастеров, пусть не слишком даровитых, но зато обласканных знатью. Модный ремесленник, угождая сразу многим, часто был поверхностен, не мог достичь подлинной художественности. И порой официальные, на заказ сделанные изображения не поднимаются даже до среднего уровня. Но умирала ветреная мода, вместе с ней исчезали былые кумиры и легкомысленные творения их предавались забвению. А рожденным в тихой атмосфере загородных усадеб работам безымянных, но талантливых мастеров суждена была долгая жизнь.

Неизвестный художник. Портрет Т. Г. Соковниной. Вторая половина XVIII века. До и после реставрации.

Д. Коренев. Портрет А. Р. Зузина. Конец XVIII века. До и после реставрации.

«Вторая половина XVIII века — это расцвет русского искусства, такое могучее проявление его сил, какого раньше не было, — во всяком случае, не было с такой многосторонностью, щедростью и напряжением. Все «три знатнейших художества», по тогдашней терминологии, дождались в екатерининскую пору пришествия больших людей; шесть десятилетий ожидания и накопления сил дали наконец осуществление надеждам и замыслам Петра; «добрые мастера нашего народа», по его выражению, равноценные своим западным современникам и решающие для образования зрелого национального облика нового русского искусства, появились во всех частях... и притом не одиночками, а в обильном окружении малых мастеров, как это и должно быть в полной соками и побегами художественной культуре...» — писал А. Эфрос. Творения «малых» русских мастеров, долгое время находившиеся в незаслуженной безвестности, свидетельствуют о высоком классе портретной живописи России второй половины восемнадцатого столетия. Портретисты богатой талантами эпохи представлены почти во всех периферийных музеях. Знакомство с работами известных мастеров портретной живописи оставляет незабываемое впечатление. Происходят встречи с искусством искренним, гуманным, чуждым внешних эффектов, эмоциональным, а потому живым и не лишенным актуальности по сей день.

Русский портрет конца XVIII века во многом определил развитие других жанров и отечественной литературы. Реалистические тенденции, интерес к человеку, свободная трактовка образной и сюжетной стороны в сочетании с хорошей школой и профессиональной выучкой — все это привело к замечательным результатам. Художники умеют увидеть самое характерное в человеке, рассказать о нем живо и непосредственно. Портреты этого времени во многом близки классическим произведениям русской литературы, появившимся несколькими десятилетиями позже. Совпадения портретных характеристик в полотнах художников конца XVIII века с литературными образами более позднего времени не случайны. Объясняются они прежде всего общностью направления художественного мышления. Интересы живописцев и литераторов устремлены к реальному бытию человека, их творчество многосторонне исследует жизнь и судьбы людей.

В XIX веке портретная живопись перестает занимать главенствующее положение в русском изобразительном искусстве. Выдающиеся художники работают чаще всего в различных жанрах: создают исторические композиции, пишут пейзажи и натюрморты, портреты и бытовые сцены. Такая разносторонность была продиктована требованиями времени. Живописцев, занимающихся только портретным искусством, почти не встретишь на протяжении XIX века. Если исключить творчество Кипренского и Тропинина, то лучшие образцы портретной живописи следует искать среди произведений провинциальных мастеров, продолжавших работать в дворянских гнездах и маленьких городах, вдали от шумной жизни обеих столиц. Новые достижения столичных мастеров не сразу становятся известны в провинции. Отсюда некоторый налет архаичности, отнюдь не лишающий произведения местных портретистов оригинальной самобытности.

Портреты XVIII—XIX веков дают богатейший материал для изучения истории отечественной культуры. Правильная оценка самых различных явлений русского изобразительного искусства немыслима без привлечения портретного наследия, хранящегося в провинциальных собраниях.

А самое главное — забытые и малоизвестные портреты свидетельствуют о высоком художественном уровне русской живописи, о неповторимом таланте больших мастеров изобразительного искусства.

* * *

В музеях Ярославской области исторически сложились большие коллекции произведений местных художников, работавших в XVIII — первой половине XIX века. Здесь и портреты, подписанные и датированные, чьи авторы нам известны: Е. Камеженков, Д. Коренев, Н. Мыльников, П. Коледас, И. Тарханов, и произведения, создатели которых ныне забыты. Большинство из них попало в музеи из имений и усадеб, где работали ярославские художники, создавая фамильные портретные галереи и исполняя отдельные заказы.

Пришло время, когда стало необходимым подробнее изучать это наследие, шире знакомить с ним зрителей. Поэтому выставка «Ярославские портреты XVIII—XIX веков», открывшаяся в 1980 году, на которой были представлены все музеи области, оказалась очень интересной и актуальной.

Подобная экспозиция не первая. Так, в 1975 году в Москве состоялась выставка «Неизвестные и забытые портретисты XVIII — первой половины XIX века» из различных музеев страны. Ярославская выставка более целенаправлена — на ней представлялись портреты одного региона, характеризующие единое художественное направление, связанное с Ярославлем, Угличем, Андроповом, Переславлем-Залесским и Ростовом.

Цель и задачи этой выставки — дальнейшее исследование произведений, выяснение авторства и времени создания портретов, поиск сведений о забытых мастерах, установление принадлежности портретов местной традиции или, напротив, выведение их из данного круга. Здесь впервые экспонировались почти полные собрания произведений известных местных художников — Коренева, Мыльникова, Тарханова, представляющие их творчество и эволюцию стиля. Таким образом выставка открыла большие возможности для исследователей. Кроме того, выставка продемонстрировала и разнообразие коллекций музеев Ярославской области.

Особый раздел экспозиции составляли произведения мастеров столичных школ, портреты подчас очень высокого качества, подлинные шедевры, украшающие музейные собрания. Здесь можно было увидеть ранние, еще парсунные изображения царицы Наталии Кирилловны и Петра I. Петровская эпоха представлена также и великолепным портретом вице-канцлера П. П. Шафирова работы неизвестного живописца, возможно, близкого кругу прославленного Ивана Никитина. Кисти знаменитого художника елизаветинской поры И. Я. Вишнякова принадлежат изумительные по живописи парадные портреты Н. И. и К. И. Тишининых. Гуманизм Просветительства нашел выражение в «Портрете мальчика» П. С. Дрождина, лишенном привычной идеализации и нарядной красивости детских образов в искусстве XVIII столетия. Живописной виртуозностью и мастерством в создании образа галантного кавалера привлекает портрет работы К. Л. Христинека, где изображен ярославский дворянин А. А. Волков.

Второй, более обширный раздел выставки занимали работы провинциальных живописцев XVIII — первой половины XIX века, работавших в Ярославле и его окрестностях.

В процессе подготовки выставки была проведена огромная работа по собиранию, раскрытию и выявлению портретов, по их атрибуции, выяснению биографий художников и изображенных лиц. Изучение, как всегда, шло по разным направлениям. Это и исследование архивов, и экспертиза отдельных произведений, и, наконец, реставрация многих полотен, как бы вновь оживших и открытых для исследователей. Так случилось, например, с портретами Д. Коренева и И. Тарханова, которые из-за плохой сохранности не привлекали к себе внимания, хотя издавна числились в музейных каталогах. Только после кропотливого и настойчивого труда реставраторов стало возможным увидеть подлинную живопись этих полотен, так долго скрытую под слоем потемневшего лака и пыли, деформированную морщинами кракелюров.

П. Колендас. Портрет Н. П. Темерина. 1844.

П. Колендас. Портрет П. П. Темерина. 1844.

Исследования, начатые совсем недавно, привели к подробному изучению не только отдельных портретов, мастеров и особенностей их творчества, но и общих закономерностей развития провинциального искусства.

Известно, что в основе провинциального портрета лежит художественный примитив. Следовательно, такой портрет является одной из форм народного искусства. В то же время он имеет много общего с дворянским портретом, особенно в XVIII веке, и в этом смысле ближе стоит к профессиональному искусству, чем к традиционно крестьянскому.

В XVIII веке провинциальный портрет еще довольно трудно отделить от произведений столичных художников. В дворянских усадьбах работали бок о бок и местные, порой крепостные, живописцы, и заезжие мастера. Близость профессионального искусства не могла не сказаться, тем более что в провинции еще не сложилась своя эстетическая система. В ряде портретов на выставке легко было заметить влияния передовых художественных направлений или отдельных мастеров, правда, воспринятое своеобразно и часто наивно перерабатывалось местными авторами.

Так, в детских портретах княжны Куракиной и девочки из семьи Хомутовых (Ярославский историко-архитектурный музей-заповедник) чувствуются отзвуки произведений Д. Левицкого. Простоватый, но милый портрет Д. С. Карнович неизвестного художника (там же) заставляет вспомнить о сентиментализме В. Боровиковского.

Дистанция между зрителем и изображенным героем, характерная для столичных произведений XVIII века, почти совершенно исчезает в портретах провинциальных художников. Отсюда та откровенность и непритязательность, которые привлекают в этих работах. Не случайно особенно близкими становятся портреты, где художники идут самостоятельным путем, исходя из собственных представлений. Такие произведения очень индивидуальны и не только благодаря иконографическому портретному сходству. Индивидуальность, характерность подчеркивается во всем облике портретируемых, их костюмах, в мелких, но точных деталях. Таковы портрет «Дамы в красном» (Переславль-Залесский историко-художественный музей) и портрет П. А. Тормасова (Ярославский историко-архитектурный музей-заповедник).

Интересным ярославским художником второй половины XVIII века является Дмитрий Коренев. До последнего времени было известно лишь несколько его портретов. Но благодаря работе реставраторов открыт целый ряд его произведений, ныне находящихся в Ярославском историко-архитектурном музее-заповеднике, что расширило рамки представлений о творчестве этого удивительного провинциального портретиста.

Как в небольших, так и в двух парадных портретах Коренева заметно влияние столичного искусства, точнее, стремление подражать известным образцам. Но внешнее следование форме гармонично сочетается с традициями местного портрета. Отсюда и теплота в отношении к модели, и наблюдательность в передаче характерных особенностей портретируемого.

В манере исполнения портретов Коренева еще много черт, идущих от парсуны. Это объясняется тем, что примитивный портрет более глубоко воспринял влияние парсуны, органично развив ее особенности в своем изобразительном языке, и долго сохранял ее традиции.

В портрете купца И. Я. Кучумова работы Коренева отчетливо выразились тенденции, характерные для многих произведений провинциальных художников XVIII века. Он исполнен по типу парадных портретов. Однако представительная поза, величественный указующий жест руки портретируемого, торжественные драпировки сочетаются здесь с простонародностью костюма, скромностью интерьера и сдержанной цветовой гаммой.

В начале XIX века окончательно сложились отличительные черты примитивного портрета, его эстетический идеал. Чтобы достичь выразительности, провинциальный художник пользовался приемами весьма традиционными, приобретенными еще в начале XVIII века и почти не изменившимися под влиянием профессиональных школ и художественных направлений. Это как бы уплощенная форма, «примитивный» рисунок, колорит, основанный на декоративном звучании локальных цветов.

При первом взгляде замечаешь единообразие портретов, сложившийся канон с небольшими вариантами, идущими от индивидуальности модели. Изображение в основном погрудное. Фигура на холсте занимает устойчивое положение, чувствуется спокойствие во внутреннем состоянии героя. Для большинства произведений характерна особая монументальность. Она выражается и в замкнутой композиции портрета, и в значительности образа. Перед нами не случайное изображение, а портрет, призванный утвердить человека, его личные качества и общественное положение. Поэтому многочисленные атрибуты, занимающие в портрете важное место, несут смысловую нагрузку, становясь отличительными сословными знаками.

Д. Коренев. Портрет П. И. Шубина. Конец XVIII века.

И. Тарханов. Портрет П. Т. Рыковой. Начало XIX века.

Для провинциального портрета характерны демократические тенденции, еще редкие в столичном искусстве первой половины XIX века. Они проявляются не только в самой форме произведений, но и в их содержании, и в мышлении художников, которым свойственно внимательное отношение к натуре, искренность, непосредственность восприятия конкретного человека и, одновременно, глубокие обобщения. Хотя в этих работах, как правило, нет сложной психологической обработки образа, они очень достоверны, жизненно убедительны. Примитивный портрет этого времени помогает изучать и открывать новые аспекты русской провинциальной жизни, характеры людей, их взаимоотношения. Особенно интересны в этом смысле парные и групповые портреты, где каждый герой раскрывается не только сам по себе, но и во взаимоотношениях с другими.

Особое внимание зрителей привлекал групповой портрет купеческой семьи, исполненный известным художником (Ярославский историко-архитектурный музей-заповедник). Подобные портреты были широко распространены, они несли в себе жанровое начало. Этот портрет несколько необычен, он напоминает семейную фотографию, его герои специально позируют художнику. Отсюда простая композиция, позволившая представить в одной плоскости всех членов семьи. Они объединены не только родственным сходством, но и духовной близостью друг другу.

Н. Мыльников. Портрет П. И. Астаповой. 1827.

Н. Абхази. Портрет Н. М. Давыдовой. 1770.

Николая Дмитриевича Мыльникова, вероятно, можно назвать одним из крупнейших провинциальных художников первой половины XIX века. Очевидно, он был известен не только в Ярославле. Сегодня портреты этого мастера можно встретить в целом ряде музеев. Творчество Мыльникова — тема отдельной выставки, для которой сейчас уже собирается материал. А пока устроители настоящей экспозиции решили ограничиться несколькими портретами, красноречиво свидетельствующими о даровании их создателя и раскрывающими жизнь и характеры людей русской провинции.

Сравнивая произведения Мыльникова, можно заметить определенную эволюцию его творчества. Художник начинал с освоения техники профессионального искусства и внимательного изучения натуры. О таком подходе к модели говорит одно из его ранних полотен «Портрет мальчика» (1827). В нем чувствуется точное следование натуре и отсутствие пока индивидуального восприятия образа. В другом детском портрете 1827 года, А. В. Мордвиновой, Мыльников, напротив, резко отходит от профессиональной штудии и использует традиционные приемы примитивного искусства.

Рядом с ними парные портреты купцов Астаповых (1827) и Соболевых (1830-е гг.) выделяются своей законченностью и отточенностью исполнения. Здесь Мыльников сочетает умение профессионально увидеть натуру, философски ее осмыслить и передать с помощью средств народного искусства. А в «Женском портрете» 1836 года художник дает тонкую психологическую характеристику человека, что довольно редко встречается в провинциальном портрете.

Одновременно с Н. Д. Мыльниковым в Угличе работал не менее интересный и талантливый мастер Иван Васильевич Тарханов, подписывавшийся на портретах как «живописец и коллежский регистратор». Во время подготовки выставки научным сотрудником Ярославского художественного музея С. И. Ленкиным были найдены новые сведения об этом почти забытом портретисте.

Портреты Тарханова отличаются от произведений Мыльникова большим тематическим и композиционным разнообразием. Правда, за счет внешней усложненности портреты угличского мастера менее индивидуальны по внутренним характеристикам. Отличаются они и несколько жестким рисунком, и более декоративным звучанием цвета по сравнению с работами ярославского портретиста, в которых преобладают мягкие тональные отношения.

Особое место на выставке занимал детский портрет. Мир ребенка — особый, в нем все строится на откровенности, душевной непосредственности, простоте и гармонии. Именно таким — в своей первозданной ясности — предстает он в работах провинциальных художников, например, в парных портретах мальчиков с цветком и с яблоком из Ярославского художественного музея. Три портрета детей Темериных, исполненные Павлом Колендасом (Переславль-Залесский историко-художественный музей), своей композицией несколько напоминают парадные портреты XVIII века. Но сходство ограничивается лишь стремлением автора представить зрителю своих юных героев. Творческая манера художника и сама трактовка образов свидетельствуют, что перед нами произведение провинциальной портретной живописи первой половины XIX века.

Ефим Честняков — новое имя в истории русского искусства

От автора

Еще одно имя в истории русского искусства открыто музейными работниками Костромы и московскими реставраторами. Свыше ста разных живописных полотен, несколько сот графических листов, интересные образцы глиняной скульптуры, дневниковые записи, литературные произведения — все, что сохранилось из богатого творческого наследия неизвестного до недавнего времени художника Ефима Честнякова, собрано специальными экспедициями в Кологривском районе Костромской области. Несколько лет понадобилось реставраторам, чтобы восстановить сильно пострадавшие от времени произведения и подготовить первую выставку Ефима Честнякова.

Судьбы художников складываются по-разному.

Уделом некоторых бывает громкая слава, прижизненный успех и всеобщее признание. Трудные, полные борьбы и лишений дороги ведут других мастеров к вершинам.

«Искусство одно, видов — тысячи». Перефразируя знаменитое изречение, можно сказать: «Искусство одно, судеб — тысячи». И жизнь крестьянского художника Ефима Честнякова — одна из тысяч этих творческих судеб. Нелегкая жизнь человека, влюбленного в искусство. Счастливая судьба художника, который нашел свой, неповторимый путь служения прекрасному.

Ефим Честняков прожил без малого девяносто лет, почти не покидая родную деревню Шаблово. Здесь он начал рисовать, «сходил» ненадолго в город поучиться сложной науке изобразительного искусства и «окруженный хором муз» вернулся навсегда к берегам речки Унжи. Герои, хотя навряд ли их можно величать столь торжественно, всех картин Честнякова — шабловские крестьяне. С ними он пахал и сеял, делил повседневные заботы крестьянские. Ефим Честняков знал и любил деревенских жителей, и потому нет в его картинах даже малейшего намека на стилизацию.

Художник не идеализирует, а воспевает труд земледельца, прославляет красоту человека деревни.

В творчестве Ефима Честнякова многое от народной песни. И чаще всего он поет свои песни детям. Нет в русском искусстве второго художника, который смог так тонко передать оттенки детских настроений, запечатлеть ребяческую улыбку, раскрыть душу маленьких деревенских жителей. Дети на картинах Честнякова чувствуют себя в сказке как в жизни, а в жизни — как в сказке. Взрослые персонажи честняковских полотен часто похожи на детей, а может, это дети стараются подражать взрослым.

Недаром шабловский художник называл себя полушутливо: «Ефим Честняков — рыцарь сказочных чудес».

Знакомство с искусством Ефима Честнякова стало настоящим праздником и для любителей прекрасного, и для специалистов. Посетители выставок в Москве, Ленинграде, Костроме, Турине, Флоренции и Париже, где экспозиция шабловского живописца пользовалась особым успехом, дивились сказочным феям с лицами крестьянских девушек, веселым праздничным шествиям по деревенским улицам.

Признание пришло к мастеру.

Ефим Честняков. Фотография начала XX века.

Л. Голушкина. Сказ о крылатом человеке

Трудитесь над совершенствованием мира — это и есть путь красоты и радости...

Е. Честняков

Жил-был добрый и бескорыстный человек. Он создал крылья свободы, прилетел к людям, оставшимся на одиноком острове, и помог сделать им такие же крылья. И поднялись они все в высь голубую и, как лебеди белые, прилетели в страну сказки. Она была очень красивая, и хотелось им пожить здесь, в красоте и музыке, и летать было очень хорошо... И поняли эти люди, что не нужно им ни богатства, ни других наслаждений, что счастье — в этом полете. «И они поднимались на белых крыльях своих в небесный простор и гуляли в лучах сияющего солнца...»

Таким же окрыленным человеком был Ефим Васильевич Честняков, написавший эту «Сказку о крылатых людях». Окрыленным красотой, которую он не только умел увидеть вокруг, но носил в душе своей как любовь к родному краю и людям, как добро и радость, которые он всем дарил. Из этой душевной красоты и щедрости произрастало и его искусство, слава о котором пришла к нам из маленькой деревушки Шаблово, где художник жил, от его односельчан, не только почитающих его доныне, но преисполненных гордости оттого, что знали его, что вместе с ними пахал и сеял, а учился у самого Репина. И это умение радоваться и гордиться, почитать и беречь — тоже от Ефима, потому что учил их этому он. Ни для славы учил — о ней и не думал, даже самого слова не любя — считал, что «им увлекаются многие, мешая спокойствию ближнего». Для того учил, чтобы возвысить людей в радости и гордости. И чтобы берегли родную землю и все прекрасное на ней, и сами творили красоту.

Люди, окрыленные красотой и наделенные душевной щедростью, излучают свет даже после того, как уйдут из жизни. Словно, уходя, растворяют вокруг свою любовь, и она передается каждому, кто прикоснется к земле, к природе, которую они любили, к тому заветному, чем жили.

От дома Ефима Васильевича остался лишь поросший травой фундамент, а рядом, как и раньше, при нем, живут Серафима и Павел Лебедевы. В их горнице на стене — картинка Честнякова. «Это нам от нашего Ефима осталось... На память...». Много лет они прожили рядом, мыкая свое крестьянское горе. К Ефиму все шли — и с радостью, и с бедой. Понимал он людскую душу. «Не такой был, как все». — «А какой был?» — «Особенный какой-то... Нам до него далеко, и долго не дойти...»

Тянуло к нему людей при жизни его, и не уходит он из памяти после смерти. И все вокруг — словно бы его или от него. На шабале, любимом месте отдыха, играл с ребятами, учил их летать, здесь же любовался первыми весенними проталинками. Рядом с его домом — два тополя с пышными зелеными кронами. Под ними он любил посидеть, отдыхая. Его нет, а они живы, Ефимовы тополя... Жив и Ефимов ключ... Бежит прозрачная, вкусная вода по замшелому деревянному желобу, пенится и звенит на камешках и, отыграв, пропадает среди лесных цветов. Здесь часто собираются взрослые и дети, поминают Ефима добрым словом, поют его песни. И каждый рад испить из берестяного тюричка живой Ефимовой воды...

Так же жил он — жил и кипел светлым-светлым ключом. Так же чисто все, что им создано. Так же неиссякаема память о нем.

Пятнадцать лет назад, увидя впервые холсты Честнякова, реставраторы были потрясены их красотой и своеобразием. Изумруд и бирюза, отливающие серебром, просвечивали даже сквозь пыль и грязь, наслоившиеся за десятилетия.

В деревне с холстиной было плохо, и Ефиму Васильевичу приходилось писать на картоне, фанере, даже клеенке. Многие картины были написаны на сшивных холстах — крупными, по-мужски неумелыми стежками, через край, клочок подшит к клочку. После смерти Честнякова все, что было в его доме, растеклось по рукам крестьян. Каждому хотелось что-то оставить на память. Некоторые полотна «поделили» пополам, а самое большое — «Город Всеобщего Благоденствия» — было разрезано на пять частей, и все хранились в разных избах. В деревне какие условия: кто на понебье запрятал — целее будет, у кого в красном углу или просто как коврик — у кровати. Не очень легко крестьяне расставались с этими реликвиями, порой и просто отказывались «подать», как говорят в этих краях: «Ведь от нашего Ефима осталось». И немало пришлось искусствоведам и реставраторам потратить сил, чтобы доказать людям, что нужно спасать эту Ефимову красоту, чтобы она служила всем.

Все, что собрали в экспедициях работники Костромского музея изобразительных искусств, было спасено реставраторами: многие полотна сдублированы, восстановлен утраченный красочный слой. Это говорит не только об их мастерстве, но и о высоком профессионализме самого художника, который прекрасно знал и строго соблюдал технику и технологию живописи.

И сегодня еще нет-нет да находится то глинянка, то рукописная книжка, то акварельный портрет или живописный холст Ефима Васильевича. И в очень далеких от Шаблова местах, вплоть до Дальнего Востока, людям везде нужна красота.

«Жила-была деревенька — дворов тридцать. Стояла в лесу, от жилых мест не близко... Деревня располагалась по склону горы, с полдневной стороны к солнышку. Хорошей дороги не было. Сообщались больше зимой, когда болота замерзнут..., а летом только в самое сухое время... Жители этой деревеньки не видели городов, железных дорог, пароходов. И кому приходилось слышать о таких диковинках, им это казалось совершенно чудесным, как сказка...»

В «Сказке о летучем доме» Честняков называет эту деревню Выскирихой (от слова «выскирь» — пласт земли вместе с корнями сваленного ветром дерева). Но, побывав в Шаблове, сразу поймешь, что художник описал свою родную деревеньку. От горы, называемой здесь, как всякое высокое место, шабалой, пошло и ее название. Вокруг леса, куда ни глянь, да средь лесов река Унжа. Ближайшее жилое место — г. Кологрив, верстах в двадцати. А от Кологрива — четыреста до Костромы.

«Декабря девятнадцатого родился Евфимий... Родители его временнообязанный крестьянин г. Лермонтова деревни Шаблово Василий Самуилов и законная жена его Васса Федорова, оба православного вероисповедания. Восприемниками были: бывший дворовый г. Баранова сельца Лучкина Ефим Артемьев и крестьянка деревни Суховерхово Екатерина Никитина...» — записано в метрической книге за 1874 год под номером 47.

Прошло чуть более десяти лет после отмены крепостного права, когда родился Ефим Васильевич, — дед его еще был крепостным. Но реформа 1861 года, как известно, почти ничего не изменила в жизни крестьянства. В. И. Ленин отмечал: «Пресловутое «освобождение» было бессовестнейшим грабежом крестьян, было рядом насилий и сплошным надругательством над ними» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 173). До самой Великой Октябрьской социалистической революции крестьянский вопрос оставался одной из самых важных нерешенных социальных проблем, волновавших общество. Для Честнякова, который был сыном крестьян и земледельцем, это имело немаловажное значение, многое определив в его жизни и творчестве. Ровно половину своей жизни, притом самую плодотворную, он прожил в дореволюционной России.

О трудном своем детстве он рассказывает в письмах к И. Репину.

Самым злополучным, по его словам, обстоятельством являлось то, что был он единственным сыном у родителей (единственного в семье сына в деревне называли «честняком», отсюда и фамилия художника — Л. Г.), и поскольку им нужна опора в хозяйстве, они старались удержать Ефима при себе. Не пускали к дядюшке Фролу, который учил в деревне по буквослагательному способу. А когда закончил все-таки земскую школу, слышать не хотели об уездном училище, в которое советовала поступать учительница. Так бы при родителях он и остался, если бы «в одно прекрасное время не улепетнул из родительского дома в город». После уездного училища закончил Новинскую учительскую семинарию (тоже против воли родителей) и стал учителем. Преподавал в Здемировском начальном училище в Костромском уезде, затем в Костроме, в начальном училище для малолетних преступников, а еще позже — в начальном училище в селе Углец Кинешемского уезда.

Именно в этот период «нечаянно» для него, как пишет он К. Чуковскому, рисунки Ефима Честнякова «пропутешествовали» к И. Репину.

Страсть к рисованию жила в нем с детства, с самых ранних лет. «Моя мать отдавала последние свои гроши на бумагу и карандаши. Когда немного подрос, каждое воскресенье ходил к приходу и неизбежно брал у торговца Титка серой курительной бумаги, причем подолгу любовался королевско-прусскими гусарами, которые украшали крышку сундука, вмещавшего весь товар Титка... Когда поедут в город, то со слезами молил купить красный карандаш, и если привезут за пять копеек цветной карандаш, то я — счастливейший на свете и готов всю ночь сидеть перед лучиной за рисунками. Но такие драгоценности покупались совсем редко, и я ходил по речке собирать цветные камешки, которые бы красили...»

В комнате своей учительницы он впервые увидел карандашный рисунок. Потом писал: «Контур дерева, обыкновенная плохая копийка...» Но, увидев в первый раз, был в восторге и тогда же впервые задумался: почему у него так не получается? Всматривался в деревья, хлестал ветвями и сучьями по снегу и смотрел на отпечаток, чтобы увидеть хоть что-то, что подсказало бы ответ. Мечтал поучиться живописи, но в то время это было мечтой неосуществимой. «Тяжелое и опасное было время для этой дорогой искры, она робко таилась в душе с раннего детства, только временами вырываясь наружу. И бережно хранил я ее, пугливую. В тех условиях, в каких я жил, об искусстве мог только мечтать».

Через годы, когда И. Репин посмотрел «пропутешествовавшие» к нему рисунки, он отметил «несомненные способности» автора и согласился принять его на рисовальные часы в свою мастерскую. Мечты сбылись: «Фортуна случайно увидела меня и улыбнулась: во мне замерло сердце, я затрепетал от радости — и ожил...»

В тот год, когда Честняков родился, Репин уже закончил Академию художеств и был профессором ее известнейшим художником, кумиром молодежи. Мечтой Ефима была учеба, но учиться живописи у самого Репина — об этом и мечтать он не смел. Оттого и замерло сердце...

Оставив учительство, снова преодолев сопротивление родителей, Ефим Васильевич уезжает в Петербург, чтобы целиком отдаться учебе. «Я так поздно пробился на эту дорогу; поэтому, не теряя ни минуты, не отвлекаясь ничем в сторону, нужно только — учиться и учиться, чтобы не опоздать, успеть вовремя выступить: «пропустя лето, в лес по малину не ходят», — читаем в одном из писем к И. Репину.

Он учился рисовать, писать с натуры сначала в Тенишевской мастерской под заведованием И. Репина, потом Д. Щербиновского. Затем был в общих классах Академии художеств, где преподавали профессора Савинский, Ционглинский, Мясоедов, Творожников. Чтобы получить серьезную подготовку для учебы в натурном классе, Репин советует ему поехать в Казань. В натурном классе Казанской художественной школы он занимался у Скорнякова и Игишина, после чего возвращается в Академию художеств в мастерскую Д. Кардовского, которому к тому времени Репин передал преподавание.

Так сам Ефим Васильевич прослеживает годы своего ученичества «на художественном поприще». Они полны тревоги и волнений. Когда студия княгини М. Тенишевой прекратила свое существование, боясь остаться без руководства И. Репина, Е. Честняков писал ему: «У Вас я всегда чувствовал бы себя в курсе дела... Так как идеалы свои и стремления я не могу менять как сапоги, то теперь для меня свет клином сошелся. Все, чем жил, чем горел, угрожает уйти от меня...» Он просит И. Репина принять его в академическую мастерскую хоть частным образом, «хоть временно, хоть на месяц, на испытание, в уголок куда-нибудь». Так велика была тяга к учению, жившая в нем с самого малолетства.

Честняков не завершил учебу в Академии. После Кровавого воскресенья 9 января 1905 года занятия в Академии художеств были прекращены, а чуть позже приказом великого князя она была закрыта. Ефим Честняков вернулся в Шаблово. И лишь один еще раз, в 1913 году, выберется он ненадолго в Петербург, чтобы поучиться у Д. Кардовского в его академической мастерской.

Однако петербургский период многое определил в творчестве художника, в его отношении к искусству, во взглядах. Учеба у известных мастеров, освоение грамоты изобразительного искусства, изучение композиции, анатомии человека, перспективы, техники и технологии живописи — все это помогло становлению его индивидуальности.

Академические работы — обнаженная натура, пейзажи (некоторые — с подписью и оценкой И. Репина), заметки и письма Честнякова — дошедшие до нас свидетельства его упоенности искусством. «Усердие и любовь к искусству все только растет и не вижу границ этому росту: так и должно быть, когда изучаешь предмет глубже, понимаешь его все совершеннее, — читаем в одном из писем И. Репину тех лет. — Моя душа, горевшая искусством с раннего детства и только временно задавленная жизнью, воскресала с каждым днем». Учеба открыла ему многие тайны мастерства, которые раньше он ощущал лишь интуитивно. Теперь он понял, как мало для художника одной живущей в нем интуиции и как важно изучение предмета. «Чтобы любить до упоения, до трепета, до поэзии красоту форм, линий, тонов, мало природного чувства: оно говорит безотчетно, смутно. Изучение раскрывает целый мир наслаждения, недоступный для непосвященных...» Так же, только с опытом, приходит умение мыслить образами, необходимое художнику. «Начинающий думает больше идеями, чем образами... Только опыт показывает ему, что и как можно изображать на картине... Недаром учатся композиции — в ней постоянно избавляются от данных недостатков. Идеи доступны всем, а картины только немногим и после продолжительного ученья. Например, идею о фигуре человека имеет всякий, но изобразить могут немногие».

Немало говорят об отношении Честнякова к занятиям и сохранившиеся отзывы о нем.

«Честняков обладает темпераментом художника, проникнут стремлением к учебе и тому успеху, какой от него ожидается по его способностям, мешает, главным образом, недостаток в материальных средствах. Профессор И. Репин, 7 мая 1902 г., СП, Академия художеств».

Другой отзыв подписан Д. Щербиновским:

«...Успехи Честнякова прекрасны. И. Е. Репин признает в нем талант, вполне заслуживающий поддержки на поприще искусства. Совершенно разделяя мнение профессора, подтверждаю также самое серьезное и деловитое отношение Е. В. Честнякова к занятиям».

Однажды в Куоккала, рассматривая работы Честнякова, И. Репин сказал: «...талантливо. Вы идете своей дорогой, я вас испорчу. У вас способности... вот и продолжайте дальше... кисточкой заканчивайте, как вам самому нравится... Вы уже художник. Это огонь, этого уже ничем не удержишь. Что еще сказать вам? Участвуйте на выставках. Создавайте себе имя, выставляйте на «Мир искусства».

Репину, сумевшему распознать самобытность Честнякова и, не довлея над нею, дать ей развиться, Репину, определившему тот огонь, который горел в душе Ефима, и поддержавшему его, он был благодарен всю жизнь. «Вы мне помогли выбраться на это поприще, многому научили, положили фундамент всего, показали Вашим руководством — как нужно учиться и в чем суть искусства, показали мне меня самого, я увидел — что я такое — благодаря Вашему руководству», — писал Честняков учителю в одном из писем.

Он будет вспоминать И. Репина всю жизнь. И много лет спустя напишет сыну его, Юрию Репину: «Передайте Илье Ефимовичу, что в итоге я всегда благодарен ему: чем бы стала жить душа без искусства? Оно — жизнь души».

Он возвращался в Шаблово, словно обретя вторые крылья: помимо любви к искусству, всегда владевшей всем его существом, в сердце поселилась вера в себя. В знании он нашел опору, в одобрении И. Репина — силу. Он знал отныне, что ему делать, и знал, как делать. И главное, был убежден, что в деревне сейчас он нужен, как никогда — в деревне, где начинались волнения и бунты, предвестники новых изменений, близость и необходимость которых Честняков особенно остро ощутил, пожив в Петербурге, где стал свидетелем резких социальных контрастов и усиливающейся классовой борьбы. Участившиеся народные волнения, стачки и демонстрации радовали его.

Еще в 1902 году в письме И. Репину он писал: «...терпит, все терпит великий народ, все еще не исстрадалось сердце его, — и поет он песню беспредельно глубокой тоски о чудесно прекрасной жизни, о поруганной правде, о примирении добра и красоты.

Когда же ты, народ великий, восстанешь грозно на своих тиранов, стряхнешь с могучих плеч позорное ярмо, вздохнешь свободно широкой грудью, и заговоришь, и запоешь, и заиграешь на удивление миру чудными аккордами твоей высокой, благородной, богатой артистической души?..» И вот теперь, он видел, изменилось что-то в людях, подняли они голову, осознали себя и готовы к открытой борьбе за правду и свободу.

В Петербурге Честняков и сам, как никогда ранее, испытал всю несправедливость, идущую от социального неравенства людей. «Одним удобство и почет, сребро и золото течет, а у других не жизнь пока — томятся в голоде, нужде, дрожат без хлеба на дожде». Он убедился, на собственном опыте, что если он в домашнем тулупе и в лаптях и «не золочен», то все двери перед ним закрыты. Его страстное желание учиться, которое все росло и росло, постоянно наталкивалось на невыносимые материальные трудности. Репин был и здесь прав: в достижении еще больших успехов Честнякову мешала нужда. Петербург требовал денег на каждом шагу: «Идут на хлеб четвертаки, и на трамваи пятаки, от шляпы старой до сапог стоишь, одеждою убог», — писал он в автобиографических записках «Приехал к Невским берегам», написанных после второй поездки в Петербург.

Е. Честняков. Автопортрет в юности. Рисунок из записной книжки.

Страница из записной книжки Е. Честнякова.

Безденежные родители тоже не могли ему помочь. Помощи ждали от него. «Льзя ли расписать церковь? — спрашивают в письмах. — Себя прославишь и нас обрадуешь...» В поисках заработка, чтобы хоть сколько-нибудь помочь им, Честняков готов «исполнять хотя бы и розничную малую работу то здесь, то там: у одного на рубль, у другого на полтинник», но и с этим не получается. Надежда на то, что, посмотрев его работы, ему посодействуют денежно, тоже не оправдывается: «Таскаюсь с грузом по городу (верст по семи, может быть). Пальто изорвалось на плечах от лямок. Смотреть, кажется, не скупятся... но для дела толку никакого. Знакомлю со своими произведениями и идеями».

Размышляя о причинах столь бедственного своего положения, Честняков впервые задается вопросом: «Нет жизни душе моей, как и моим соплеменникам... Не имеет ли значения, что сын бесправного племени?..»

Вот почему радует его пробуждение народное... Вот почему революционные события не оставляют его равнодушным. В феврале 1901 года он уже был среди студентов, устроивших демонстрацию перед Казанским собором, чтобы выразить свой протест против решения оберпрокурора святейшего синода об отлучении от церкви Л. Н. Толстого — отлучении, которое, по словам С. А. Толстой, «вызвало негодование в обществе, недоумение и недовольство среди народа» (см. кн.: Русские писатели в Москве. М., 1973, с. 587). Он был свидетелем и Кровавого воскресенья, показавшего истинное лицо царизма. И можно полагать, что не только свидетелем, но и участником — не случайно же, вернувшись в Шаблово, Честняков попал под полицейский надзор.

Страница из записной книжки Е. Честнякова.

Отправляясь в Шаблово, Честняков возвращался к истокам, к тому роднику, соки которого его питали с рождения. Сам крестьянин, он прекрасно знал, не умом только, но и сердцем, душу мужика. Их интересы совпадали, и думы были общие, и «воспроизводить» их было для Честнякова не задачей, поставленной временем, а самой сутью — и творчества, и жизни вообще. «Вот перед Вами русский, сын народа, из самого сердца его, и страдающий за него до глубины души и жаждущий только труда для служения жизни», — в этих строках, написанных И. Репину, весь Честняков: его национальная гордость, народность, жизнелюбие и высокая одухотворенность.

Без малого девяносто лет прожил Ефим Васильевич Честняков. Природа щедро одарила его. Живописец, скульптор, литератор, музыкант, фольклорист, философ, педагог, организатор... Все это словно в подтверждение его собственной мысли о том, что человек приходит на землю, чтобы совершенствоваться и создавать красоту вокруг себя.

Как-то, читая «Муки и радости» Ирвина Стоуна — о жизни и творчестве Микеланджело, — задумалась над строкой: он сравнивает живописца с землепашцем, на ниве которого родятся одни хлопоты. Тут же подумала о Честнякове: а если живописец еще и землепашец? Бросая в землю пшеничное зерно, Честняков растил хлеб — это была одна его нива, одна создаваемая им на земле красота. На ниве своего искусства он творил другую красоту: пробуждал в людях доброту, веру в счастье, любовь к земле и стремление к братству, к миру с его изобилием и всеми земными человеческими радостями.

Трудна была и та и другая нива... Но как радостно видеть росток пробудившейся в зерне жизни! И какое счастье для художника, если рождаемый им мир одухотворяет и окрыляет людей, возвышает их и зовет к творчеству!

Честняков-художник понимал свою миссию широко — как человека-творца, реформатора, сеятеля добра и борца за правду. В письме он делился с И. Репиным замыслом одной из своих картин: «Реальная фигура — художник, остальное — воплощение его идей, стремлений. Муза с факелом и венком в руке, наука в образе старца, указывающего на книгу мудрости; добро — кроткое дитя; борьба за правду — фигура с энергичным движением... Душа художника — хаос сильных желаний; он чувствует, любит жизнь... он мучится ночи без сна, ломая беспокойную голову: как бы захватить все — искусство, науку, бороться за правду... чтобы и он жил и кругом бы кипела прекрасная жизнь, чтобы жизнь пела сплошной музыкой, чудными аккордами...»

Он мечтал о прекрасной жизни, а видел, как народ «задавлен и духовно, и материально», какая во всем бедность. Он мыслил о переустройстве деревни: о новом землепользовании, о механизации хозяйства, проблемах орошения земель и выращивания разных сельскохозяйственных культур, — а понимал, что русская изобретательность беспомощна, исчезает русская самобытность, истоки которой — в далеком прошлом народа, что «все обезличившее себя заняло первенствующее место, а великое русское задавлено и осмеяно и вынуждено молчать до «будущего»: тогда оно польется могучей рекой... Через несколько лет после возвращения из Петербурга он писал Н. А. Абрамовой: «Множество людей делают что-то для своего пропитания, мало думая о более существенном, не случайном... Душа исстрадалась, что мало делается для коренного воздействия на жизнь... жизнь мало совершенствуется, тянется по кочкам и болотинам... тогда как давно пора устраивать пути и дороги... могучую универсальную культуру».

Что мог сделать для «коренного воздействия на жизнь» русский крестьянин в дореволюционной России с ее патриархальным деревенским укладом, нищетой и вечной нуждой? Честняков понимал, что ничего не мог. Он и сам задыхался от изнурительного труда на пашне и об искусстве, к которому тянулась душа, писал: «На крестьянскую ломовую работу у меня уходит лучшее время. От нее и питаюсь. А от искусства в деревне жить... нельзя... Ведь это не лапти плести, при лучине вовсе неловко... В деревне в эти годы мне с искусством беда». Но он понимал причину такого бедственного положения народа — она в несовершенстве государственного строя: «потому что в стране не мы хозяева», — как писал он. Он считал, что делать что-то «по возможности желательно», и хотел, чтобы люди это тоже поняли.

Боль за народ, который «вынужден стыдиться высказывать свою душу», скрывать себя, потому что его не уважают, будила в нем желание помочь людям раскрепоститься, чтобы человек почувствовал живущую в нем силу, энергию, талант, поверил в себя.

В этом истоки той универсальной культуры, за развитие которой он ратовал, к которой стремился. И когда, спустя многие годы, он писал К. И. Чуковскому, что «с весны до осени на земле, пока не снег, дня досужего» ему нет и «за труд ученый» свой он садился лишь зимой, надо полагать, что под этим «ученым трудом» он подразумевал работу по созданию своей культуры.

Судя по всему, под «могучей универсальной культурой» Честняков имел в виду развитие культуры материальной, которая дает основу для преобразования деревни, и духовной, идущей от народной самобытности и включающей в себя культуру крестьянскую (быт, труд, фольклор, народные обряды и обычаи) и городскую (искусство, литературу, науку, мораль, просвещение и т. д.) — все, что он постиг, будучи в Казани и Петербурге. При этом он предполагал и широкие взаимосвязи с культурами других народов. «...Придет время, — писал он, — когда русский... от культуры других народов возьмет все, что ему нужно, и вместе со своим элементом создаст великую, универсальную культуру».

Конечной целью создания универсальной культуры он видел совершенствование крестьянской жизни, в которой должна быть гармония труда, свободного от насилия, и искусства. В Шаблове он пытался создать прообраз этой культуры. Создать, исходя из тех условий и возможностей, которые ему предоставляла жизнь небольшого коллектива людей, объединенных общим трудом, с которыми он рядом жил, так же, как они, работал в поле, и отличался от них лишь тем, что дальше видел и глубже понимал окружающий его мир.

Он был уже в полете, они — еще бескрылы...

«Искусство поэзии, музыки, живописи... и простой быт жизни (родной край) влекли меня в разные стороны, и я был полон страданий и думал, и изображал, и словесно писал: меня зовет искусство, и, может быть, соединю вас всех воедино и выведу миру во всем величии, красоте и славе». В крестьянскую жизнь должны были, по замыслу художника, войти музыка, живопись, поэзия. Чтобы «общественные вопросы, которые были, так сказать, сухи в рассуждениях, стали проявляться образами через искусство... и словесность». То есть нужно рассказать людям о сложностях жизни через образы поэтической фантазии. Опоэтизировать крестьянский быт и труд, облачить их в сказочные одежды. Заставить людей победить равнодушие, задуматься о жизни. Только через активное ко всему отношение, через эмоции человек способен осмыслить и осознать свое положение и, как следствие, испытать стремление к его изменению. Без человеческих эмоций, писал в одной из работ В. И. Ленин, «никогда не бывало, нет и быть не может человеческого искания истины (См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 112.).

Все, что делал Ефим Честняков в Шаблове, было направлено на одно: пробудить эмоции и фантазию людей. И лучше всего этому служила сказка, близкая и понятная народу издревле и живущая в крестьянской среде «полной жизнью», по словам известных собирателей сказок братьев Соколовых.

Ефим полюбил сказку с детства. В овине, где дед сушил снопы, он мог сидеть часами и слушать его сказки про кикимору и соседушко, про Лесного и Вихра, бабу Ягу и вещего Бурку. «Дедушка был мастером рассказывать про свои приключения, рассказывал он и сказки, и, не забуду, как чудесно рассказывал»... Когда-то посредник, учивший отца Ефима грамоте, подарил ему несколько лубочных картинок. Ефиму особенно нравилась одна — «Мудрец юноша на берегу моря». Она «навевала особенные впечатления, мечту... смутно грезились какие-то чудесные страны, где никогда не бывает зимы,.. горы... море. Что-то такое хорошее, умное, неизведанное. И я задумывался», — рассказывал художник в одном из писем. Знала сказки и мать. Но больше всего он любил слушать бабушку, которая в раннем детстве имела на него самое сильное влияние. «Она много рассказывала сказок и про старину, которую любила и хорошо умела передавать... Поэзия бабушки баюкала, матери — хватала за сердце, дедушки — возносила дух». Уже тогда вымышленный сказочный мир в его детском сознании переплетался с реальным и становился столь же понятным и ощутимым.

«Мне хотелось теперь для людей такой же жизненной радости, шуток, юмора, комизма всякого рода, что гений русского народа так великолепно развернул в своих сказках — на них я и воспитывался», — писал Е. Честняков.

Кологривские учителя А. И. Румянцев (слева) и И. П. Чистяков. Фото Е. Честнякова.

В его творчестве сказка жила по-особенному, в своеобразном, им созданном триединстве: сочинив сказку, он ее иллюстрировал (или писал на ее сюжет живописное полотно) и затем представлял в своем импровизированном театре. Так возникли «Тетеревиный король», «Чудесное яблоко», «Город Всеобщего Благоденствия» и другие. Сказка для Честнякова становится поводом для размышлений о жизни. В сказке он мог рассказать о самом сложном просто и доходчиво. Та фантазия, без которой сказка немыслима, давала ему возможность смоделировать будущее и показать его зримо, явственно. Так, нищее Шаблово превращается им в Город Всеобщего Благоденствия. В сказке «Шабловский тарантас», послужившей основой картины, рассказывает он о том, как крестьяне деревни Шаблово построили огромный тарантас, в который впрягли всех лошадей, и поехали в Кологрив. Там накупили всякого добра, а вернувшись домой, «надумали обнести всю деревню каменной стеной с воротами, дверями и окошками... и получился необыкновенно большой дом, а внутри стоят избы и растут сады... Устроили общую большую печь... и тепло по трубам стало расходиться по всей деревне... Перестали топить печи в избах... и лепешки и пироги стали печь в большой печке... И пироги большущие, с сажень, если не больше. И зимой в деревне стало лето — пташки перезимовывают, скворцы остаются и ласточки... и зимой распевают...»

В этом городе, где все сообща трудятся и создают изобилие, где труд соседствует с праздником, люди радостны и счастливы, художник воплощает свои мечты о будущем обществе свободных и равноправных людей. Пока этот город лишь в воображении художника как поэзия вымысла. Но человек воображению верит, а потому ждет воображаемое в жизни, воссоздает его в действительности, стремясь превратить мечту в реальность. Это, нужно полагать, и было для художника целью и смыслом всех его фантазий.

Честняков рассматривает фантазию как «проекцию всяческого строительства». Как прообраз действительности. С мечты, с вымысла начинается всякое предпринимаемое человеком деяние — «фантазия несется впереди практического дела». У Честнякова она становится способом мышления. Мерилом одухотворенности и творческой устремленности человека, его способности созидать.

«Фантазия — она реальна, когда фантазия сказку рисует — это уже действительность... и потом она войдет в обиход жизни так же, как ковш для питья... И жизнь будет именно такой, какой рисует ее наша фантазия. И если идея есть о переселении на другие миры, например, то она и осуществится...»

Вспомним для сравнения. Франсиско Гойя называл фантазию матерью искусств и всех их чудесных творений. Достоевский утверждал, что фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что мы смогли бы поверить ему. Рассматривая вопрос соотношения реального и фантастического, Горький замечал, что фантазия не противоречит реальному и что нет фантазии, в основе которой не лежала бы реальность.

В творческом обиходе Честнякова фантазия и реальность слились настолько органично, что порой трудно отличить фантастическое от реального и действительное от вымышленного. Он привносит элемент необычности в самые, казалось бы, жизненные вещи и ситуации. Домишки, похожие на снопы, птицы-сирины с ликами деревенских девушек, лошадка, что катит по снегу на колесиках, кувшин с огромным ртом, из которого низвергается молочная река, грибы-великаны — такие, что «насолят из трех груздков кадку в десять ведерков». Вроде бы все знакомое на его полотнах, даже привычное представлению жителя деревни, но и какое-то иное, обновленное, словно волшебное. И дивятся люди на Ефимовы чудеса, и задумываются... Образ поэтической фантазии, родившийся из объективной природы, заставляет по-иному взглянуть на нее, как бы приближает воображаемое. Даже солнце, представшее взгляду в образе деревенской девушки, одетой в простую крестьянскую одежду, становится ближе и заставляет почувствовать себя согретыми и обласканными. Оказывается, оно светит всем, нужно только чаще смотреть на него...

Двоюродные братья Е. Честнякова (по матери) Сергей (слева) и Павел Смирновы. Фото Е. Честнякова.

Фантазию Честняков вносил и в игры с детьми, в общение со взрослыми, в работу и в праздники, которые любил устраивать в деревне. Фантазией рождены и его театральные представления, которые он «казал» всем — и большим, и маленьким.

О представлении заранее сообщалось в объявлении, которое вывешивалось на самом видном месте:

Соходися, весь народ,

По копеечке за вход,

Четверть денежки, полушку

Опускайте в нашу кружку...

Если ж нечего — чудак:

Подходи гляди и так...

Театр он привозил на двухколесной тележке. Найдя подходящее место у какой-нибудь избы или сарая, расставлял декорации, которыми служили картинки и глинянки. В роли актеров выступали куклы. Сам художник был и главным героем, и статистом, и режиссером, и музыкантом. Все приводилось в движение и оживлялось его искусными руками, голосом, мимикой — начиналась сказка. По ходу действия он не только пел, говорил за кукол, плясал, играл на разных инструментах, им же изготовленных, вел с куклами диалог (типичный прием кукольного театра), но и постепенно втягивал в действие зрителей, делая их участниками спектакля. Представление превращалось в своеобразное театральное действо, подобное тем, какие устраивали скоморохи и петрушечники. Деревенский мир расцветал в Ефимовых спектаклях, преображался, очаровывая всех, кто сходился на эти праздники. А сходился, как и призывало объявление, весь народ. Везде Ефима и его нагруженную «искусствами» тележку ждали и встречали с радостью. И платили за представление чаще всего натурой — тоже ради развлечения: с ребенка маленькая луковица, со взрослого — большая и по галанке (так в Шаблове называют брюкву).

В основе честняковского театра лежало умение художника видеть мир в движении, во всем находить что-то живое, что может двигаться или что можно заставить двигаться, говорить и тем самым развивать действие, доводя его до логического завершения. Кроме того, Ефим Васильевич обладал богатым даром импровизации, свойственной актеру, умел общаться со зрителем, втянуть его в свою игру. Свобода мышления, сообразительность и находчивость, живость фантазии — самые необходимые компоненты импровизационного искусства — позволяли ему быстро развернуть действие и заставить людей играть вместе с ним.

Позже об этой своей работе, в которую он вкладывал много физических сил и души своей, он полушутливо написал:

Фим трудился многи годы,

Окруженный хором муз,

И носился по народу

С грузами своих искусств...

На рождество, на масленицу и во время других земледельческих обрядов в деревне устраивали ряженье, в котором тоже присутствовали зачатки театрализованной игры, использовался костюм, грим. Наряжались кто медведем, кто лисицей, кто обезьяной, принимали облик бытовых персонажей, например, старика и старухи. По рассказам очевидцев, Честняков любил одну из старых святочных масок — ряженье цыганом.

Особенно любили в деревне колядовать с Ефимом. Нина Андреевна Румянцева, которая девчонкой участвовала во всех «затеях» Ефима, рассказала о том, как проходила коляда. «Всех нас, бывало, обредит (именно так произносили в Шаблове) в костюмы, личинки (так назывались у нас маски). Первая девочка одета была как солнышко — в цветной широкой юбке, с короной на голове. Всем Ефим давал музыкальные инструменты: дудки, свистульки разные, свирельки. И сам играл на гуслях, колокольцах, гармошках разных. Мы шли, пели и плясали, приходили на чей-нибудь двор и прославляли его хозяев». А начиналась коляда так:

Коляда, коляда,

Вот пришла коляда,

Ко Ивану на двор,

Ко Васильевичу...

Славили хлеб:

И веселый — млад и стар,

И несется песня вдаль...

Славу хлебу поем,

Хлебу честь воздаем...

Семье желали сказочного урожая, большого стада, богатства и радостей. А в конце по старинному обычаю просили награды за славу:

Но не просит коляда

Да ни пива, ни вина,

По яичку со двора,

По пряженичку...

Сестра Е. Честнякова с сыном Володей, вторая сестра Татьяна и крестьянская девочка Аня Дроздова (слева направо). Фото Е. Честнякова.

Шабловский гулянок. Фото Е. Честнякова.

Пожалуй, одно из самых поэтичнейших полотен Честнякова — его «Коляда». Первая часть картины воспроизводит сам обряд, а вторая — сценки труда, отдыха крестьян, картинки изобилия и праздника — те самые пожелания, с которыми участники коляды обращаются к хозяевам дома. В ярких народных характерах художник передал деревенский дух веселья.

В обрядах Честняков видел истоки творчества народа. В них люди выражали себя, свою любовь к земле, природе, друг к другу. Поэтому к теме обряда художник обращался постоянно. Целая серия его графических и живописных работ отражает крестьянскую свадьбу, которая с древнейших времен разыгрывалась согласно определенному ритуалу — потому и говорим мы «играть свадьбу» — и была она очень близка театральному действу. Как бы по действиям разыгрывает ее художник и в своих работах. Из живописных сохранились «Крестьянская свадьба», «Свахонька, любезная, повыйди, повыступи...» и «Ведение невесты из бани».

...Вся деревня встречает свадебный поезд жениха и невесты. Им поют величальные песни, дарят цветы и подарки:

К ним лошадок подводили,

В тарантас их посадили,

Кони лихо понеслись,

Колокольцы залились,

И в деревню приезжают,

Их с почетом здесь встречают,

Говорят уж все про них:

Вот невеста и жених...

Кроме жениха и невесты, основными персонажами на свадьбе были сваха и дружка. В ритуал входили приговоры дружки, обращенные к гостям или, как у Честнякова, к свахе. «Свахонька, любезная, повыйди, повыступи, по полу по тесовому, ко мне, дружке веселому».

Свадебная обрядность включала в себя и магические элементы, в частности веру в чудодейственную силу воды. Поэтому ритуал предусматривал посещение невестой бани — места пребывания домашнего духа, к которому невеста должна обратиться с благодарностью за покровительство, за то, что сохранил и уберег ее, «сизу голубушку». Посещение бани рассматривалось как рубеж между девичьей и женской жизнью: невеста смывает свою девью красоту, расстается с девичеством.

Специально для Честнякова односельчане разыгрывали старинные свадьбы. Так увлекало и интересовало художника само театральное действо, лежащее в основе обряда.

Игра — заставить людей импровизировать, переноситься в мир фантазии и как бы возвышаться над жизнью, оторвавшись от повседневности, «провидеть духом», как говорил он, — лежала в основе его театральных представлений, колядования, ряженья, «беседок», в которых Честняков любил участвовать и для которых специально писал стихи и сценки.

«Я люблю, когда люди играют. Мужичок, изуставший над сохой, при встрече с товарищем пошутит, расскажет анекдот, прибаутку. В том и красота, чтобы человек возвышался над жизнью в искусстве. Жизнь такова, какова она в творчестве людей, как отражается в их существах... Разным людям жизнь кажется разной. Человек создает красоту жизни, и чем дальше, тем прекраснее ее красота...» — в этой сохранившейся в архивах художника записи раскрывается глубокий взгляд его на значение творческого начала во всей человеческой деятельности. Творчество рождает оптимизм, делает человека зрячим, чувствуемой становится мысль, осознанными — чувство и стремление. Очень просто и точно ответили шабловские крестьяне, когда спросили у них, зачем, по их мнению, устраивал все это в деревне их Ефим. «Чтоб заинтересовать людей, — сказали они. — Чтоб не в унынье были».

Игровое отношение к миру легче всего воспитывать в детях, потому что игра — форма их существования. Через игру ребята познают мир, через игру в них можно развивать самые лучшие человеческие качества. Вся система Честнякова — воспитателя и педагога — была основана на любви детей к игре. Здесь фантазия художника неистощима. Сказки для детей он называл по-чудному. Например, «Сказка про чудало, соседушко-домоведушко, кикиморы, лизун, хвостатушко-хвостулюшко, мохнатушко-рогулюшко». Собираясь с ребятами на шабале, учил их летать. И часто спрашивал то у одного, то у другого: «Ну что, летаешь во сне? Хорошо... Значит, растешь». Как добрый волшебник, опускал руку в огромный карман своего холщового халата и вынимал оттуда подарки — невероятные, им самим придуманные и изготовленные: глинянки, книжки, свистульки.

Художник считал, что именно с детей нужно начинать строительство новой жизни. Их души чисты, восприимчивы ко всему доброму, и все, что будет заложено в них с детства, станет принципом потом, когда они вырастут.

Его уроки труда («Труд готовый не бери, свой как новое дари»), любви к природе и стране («Люби свою землю!»), уроки ремесел, художеств, музыки и этики — это последовательная система воспитания всесторонне и гармонично развитого человека.

После революции Ефим Васильевич организовал в Шаблове Детский дом — прообраз нынешнего Дома пионеров и школьников. Все здесь было создано его руками и все кружки вел он сам. Он предполагал, что этот Детский дом и станет началом «универсальной коллегии шабловского образования всех возрастов».

«В его Детском доме мы учились всему, — рассказывала мне одна из бывших учениц Ефима Васильевича. — Рисовать, мастерить, слушать музыку и играть на разных инструментах. Он приобщал нас к литературе, театру: мы всегда с нетерпением ждали, когда он скрутит в трубочку полог, закрывавший сцену, и нам откроется вся эта несказанная красота... У него мы учились видеть красоту. Он воспитывал в нас и такие качества, как трудолюбие, уважение к родителям и старшим. Нельзя, говорил он, обижать слабых, хвастать, браниться, обманывать, завидовать. Все, что есть во мне хорошего, начиналось там, в Детском доме Ефима. И я навсегда осталась ему благодарна. Да и все, кто у него учился, кто его знал...»

В письме Юрию Репину в 1937 году Ефим Васильевич спрашивал: «Мальчики уже выросли? Что делают, где учатся? Какие возрастают человеки?» В самом этом возвышенном стиле — «возрастают человеки» — тот высокий смысл и то трудно оценимое значение воспитания, которые придавал ему Честняков. Не случайно в Кологриве художнику выдали справку: «Ефим Честняков — воспитатель».

В одном из своих стихотворений он написал: «И славы не нужно, и мнения в мире людей, и мила мне одна лишь улыбка детей». Они смотрят с каждого полотна художника. Он словно бы их глазами глядит на мир — светлыми, пытливыми, увлеченными. Их устами разговаривает с нами со свойственной детям искренностью и непосредственностью. Через детские образы, посредством детского восприятия донося до нас свои мысли и идеи. О благе коллективного труда, который человек должен познавать с раннего детства, потому что только в нем рождается изобилие — как в «Чудесном яблоке», которое везли из лесу общими силами все, от мала до велика, и которым наелась вся деревня: ели сырым и печеным, и в киселе, и перемерзлым, и хватило на всю осень и зиму и до самой весны. О мире, так нужном всем добрым людям на земле и, прежде всего, детям — в картине «Мир». О талантливости русского человека, так поэтично рассказанной художником в полотне «Слушают гусли».

...Посреди импровизированного концертного зала — полуразрушенного деревенского сарая — гусляр. Босой, в домотканой рубахе. Крестьянский сын. Закрыв глаза, он перебирает струны гусель... Вокруг — слушатели: старуха с внучатами, деревенские ребятишки, взрослые. Одни задумались, упоенные звуками, другие глядят на гусляра зачарованно. А гусли под его пальцами словно пяльцы, на которых вышивает он узоры из звуков. Те, кто сзади, тянут шеи, становятся на цыпочки, чтобы взглянуть на волшебника, которому покорились эти звуки. Старик закрыл глаза — весь ушел в переливы гусель. «Люди музыки хотят... И улыбка играет на лицах. И музыка скромная баюкает их, и струны души говорят и играют, и музыка манит куда-то, к творчеству, к жизни зовет...»

Вся живопись Честнякова певуча. То слышишь удалую плясовую, то свадебную величальную, то протяжную лирическую песню. Но «Слушают гусли» — не песнь, а музыка. Ты уносишь ее в себе, уходя от полотна, она рождает в душе целый мир, словно окрыляет, укрепляет веру в силу искусства, кисти Мастера. Какое вдохновение руководило кистью и сердцем Честнякова, когда писал он своего гусляра?..

В письме И. Репину он рассказывал, что, работая над этюдом к картине, «трепетал над каждым мазочком». Разговор шел об этюде, не дошедшем до нас, он пропал еще при жизни художника, о чем Ефим Васильевич и сожалел в письме. А как хотелось бы сейчас взглянуть на этот этюд! Мне кажется, во всем творчестве Честнякова нет ни одной картины, написанной без душевного трепета. Какой же была та, о которой сам художник отзывался столь высоко?..

А. М. Горький назвал русское искусство сердечным искусством. К Честнякову это можно отнести прежде всего. Он писал сердцем: и о том, что сердцу дорого, и для тех, кто сердцу дорог. Ведь все свое творчество он посвящал непосредственно тем людям, среди которых жил и которых любил. Служил крестьянину, жившему рядом, а не отвлеченно — человечеству. Сегодняшнему дню — а не времени вообще. Это было главным для него. И о будущем мечтал не обобщенно, а работая на него ежечасно. И в этом смысле он был рыцарем. Без всякого оттенка иронии, который проскальзывает в его строках:

И проказ же наш Ефимко,

Рыцарь сказочных чудес,

Умудрился невидимкой

В сказке жить — всегда и весь...

Он — рыцарь искусства. Рыцарь красоты. Рыцарь народа, деревни, которой прослужил всю свою жизнь. Ради нее он отказывался быть «поставщиком для городских музеев и театров», создавать себе имя, выставляя работы на «Мир искусства», как советовал И. Репин, в Парижском салоне. «Считаю свои вещи не туда относящимися, — замечает он. — Цели не те...»

Е. Честняков. Феи. До реставрации.

В набросках одного из драматургических произведений Честнякова художник Радугин (несомненно, автобиографический персонаж) беседует с вымышленным царем Форараем.

Ц а р ь. Поступай придворным художником к нам. Все тебе будет: роскошное помещение, поезжай куда хочешь, бесплатно, и делай что желаешь в своем художестве...

Р а д у г и н. Если б при нашем селенье... У меня тут многолетнее дело.

Он не мог изменить той «великой братии», которая стояла за ним — крестьянам. И не хотел, хотя и мог, зарабатывать, обслуживая их рисованием портретов. Он был художник с «богатым жизненным содержанием души», которая не допускала «оскудения и глухоты к окружающему миру», постоянно требовала «свежей струи жизни» и «впечатлительного к ней интереса». «Чтобы работать так деликатно, как искусство, надо жить, кипеть светлым, светлым ключом», — писал художник.

Вдумаемся в его раздумья об искусстве наедине с листом. «Я знаю, ты не любишь тех, кто, кроме тебя, ничего в жизни не знал: они ничем для тебя не жертвуют, ничего тебе не приносят, — ведь они только тебя знают, — они скучны, наивны, бессодержательны, для тебя неинтересны. Ты не любишь и тех, которые живут и тобой и другим, не хотят для тебя жертвовать всем: недостаточно любят и понимают тебя; ты видишь, что недостойны они и им не открываешь себя. Ты любишь только того, только тому открываешь красоту свою несказанную, кто знает все, и от всего для тебя отрекается — так сильно он любит и ценит тебя: потому что ты прекрасно как жизнь».

Е. Честняков. Слушают гусли. До реставрации.

Отсюда его отреченье, и не только от карьеры художника, которую он вполне мог себе обеспечить. От самого насущного. Его бескорыстие и преданность искусству столь велики, что кажутся порой неправдоподобными, может быть, даже излишними, если учитывать ту постоянную нужду, в которой жил художник. Стоит задуматься об этом. Не хватало средств не только на покупку красок, кистей и других материалов, но даже на пропитание, и он никогда, ни разу в жизни не продал ни одного своего холста. В письме И. Касаткину объяснял: «Продавать нельзя, они не продажны ни за все сокровища мира... Они не имеют цены, потому что они не шаблон в торговле...» Продажа, считал художник — это «неуклюжее в отношениях между людьми наследье старины... И пригодно только относительно простейших предметов... Есть вещи, которые и оценивать невозможно...» И все это в то время, когда признанным считался художник, картины которого покупались.

Для Ефима Честнякова все, что он создал как художник, было единым, неделимым миром, который мог существовать только в своей целостности. Изъять (читай: продать) что-либо одно — означало разрушить «предмет деятельности по причине удаления относящегося к ней». Каждый холст, каждая глинянка были для него не только продуктом, произведением его рук, но и средством в той большой работе, которую он проводил в деревне: «вроде того, как пахарю нужна соха... музыканту — скрипка...»

Все должно было, по замыслу художника, служить делу, той универсальной культуре, над которой он работал. Он был рыцарем своего труда.

С новой силой это проявилось в послереволюционные годы. Революция окрылила художника новой красотой. Настало то долгожданное время, о котором он мечтал и которое как мог приближал своим искусством. Честняков пишет в послании «Собранию волостных представителей»:

Свободны мы, цепей уж нет,

Сияет над страной невиданное утро,

И солнце новое, повсюду виден свет...

И люди все иные уж как будто...

«Пусть дадут помещение, материалы: я буду рисовать новую Россию!» Поддержать молодую республику, помочь ей встать на ноги он призывает других и прежде всего отдается этому сам. Новым смыслом наполняется для него его собственный принцип: «Труд готовый не бери, свой как новое дари». Строить новую жизнь, пусть «с шалашки», но самим, не рассчитывая на готовое, организовать культурное строительство — «человек в культуре ненасытен», перестроить школьное образование — во всем этом для художника открывается новая красота, наполненная неведомым ранее смыслом — все для народа, его совершенствования, его счастья.

Ефим Васильевич становится членом районного совета Кологрива. Исполнительное бюро Кологривского пролеткульта предложило ему занять должность преподавателя по классу рисования в художественной студии. Он организует в Кологриве Дом искусств, где руководит театральной студией и кружком рисования. У себя в Шаблове, мы уже говорили об этом, создает Детский дом. В Кологриве устраивает выставки своих работ. Об одной из них газета «Крестьянская правда» писала: «Выставка эскизов-картин и художественных работ Е. В. Честнякова-Самойлова для нашего местного края, особенно бедного работниками по искусству, представляет исключительный интерес, в особенности ввиду разнообразного характера работ художника...»

В письме Юрию Репину, написанном позже, Честняков сообщал, что выставка имела успех, хотя и не окупила расходов на ее устройство и, главное, на перевозку из Шаблова и обратно, что при отсутствии дорог требовало немалых средств. «Но я решился устроить выставку не столько из-за выручки, сколько так сказать по гражданству...»

Особенно возросло в эти годы, когда интенсивно развивалось агитационное искусство, как новая форма пропаганды революционных идей и строительства молодой Республики Советов, значение той работы в деревне, которую Честняков проводил и раньше: театральных представлений, колядок, различных игр, бесед. Он пишет для них новые пьески, сказки на темы крестьянской жизни, привлекает к участию в них как можно больше крестьян Шаблова и соседних деревень.

Будущее, которое художник с такой фантазией рисовал раньше, становилось все более близким, осуществимым. И фантазия уже ведет его дальше. Главный герой автобиографической повести «Летучий дом» Стафий думает над преобразованием деревни, уходя в мечтах в далекое будущее. «Чтобы и летом можно было сделать зиму, и зимою — лето, и чтобы покрыть бы все овраги к солнышку небьющейся гибкой тканью, прозрачной как стекло, чтобы и зимой тут было тепло и росли бы всегда изюмы-винограды, плоды- фрукты душистые, сладкие, цветы красивые, ароматные... Думал и о скатертях-самобранках и о коврах-самолетах, и о запрудах речек многоводных, о ветряных и солнечных двигателях — чтобы электроэнергия воду на гору качала, всем станкам дала движение, сад и поле орошала, шла по проводам по заводам и фабрикам. У него уже художественно выстроены всевозможных манеров обители — шалашки, избушки, дворцы, палаты — в рисунках и из глины, орнаментные формы всевозможных стилей... И получается неожиданно причудливая сказкина красота...» И мечтает Стафий, чтобы подобное построить в натуре — «для жилья и индустрии, с удобствами и красотой, не только для себя, для всей деревни, для Руси и мира всего: и выше и шире башен Вавилонских...»

Другой автобиографический герой, Марко Бесчастный строит деревню будущего, где на месте бревенчатых изб — добротные кирпичные дома, построенные из местных материалов и на свой манер. И деревня украшена разными изваяниями и похожа уже не на деревню, а на маленький городок, каких никто еще никогда не видывал. В планах Марко и запруды, где будет множество рыб, и мельничная турбина, и озеро, по которому смогут плавать пароходы, и мост длиною на семь верст и шириною на сто саженей, по которому и тяжелые поезда пойдут, и легкие, и трамваи, и автомобили, и для всех — свой путь, даже конным и ломовым, и велосипедам, а по краям — для пешеходов. И освещает городок электрическая энергия, и приводит в движение все машины, и заменяет труд крестьян. И много прочих чудес невиданных в этом городе-деревне, который строят все сообща, легко и с радостью, потому что с машинами труд стал как забава.

Оказалось со временем, что в этих представлявшихся такими сверхъестественными, фантазиях художника многое — от жизни. Что-то уже сбылось, что-то сбывается. И остается лишь удивляться: как мог Ефим Честняков, живя в своем сельском уединении, предвидеть все это вперед на многие десятки лет? От запруд и речек многоводных, сотворенных рукой человека, до полетов в космос... Ведь это не просто игра воображения, свойство натуры создавать вымышленную жизнь. Все, что он воображал, он предвидел как осуществимое. Провидел, как говорил сам, духом. А может оттого, что жил на земле так близко к ней, словно сам из нее вырос, хорошо знал ее беды и мечты... Ведь, вспоминаю К. Паустовского, «ослепительное солнце воображения загорается только от прикосновения к земле».

Многое из того, что написано и предсказано Честняковым десятилетия назад, актуально и для нас, в нашем сердце живет и волнует нас постоянно — всех, кто небезразличен к жизни, к судьбам земли.

«Собратья страдающие, дети земли! Кто бы вы ни были, обращаюсь к вам, ибо кажется мне, что все вы думаете одно, все желаете мира, но не имеете средства, чтобы могли сказать об этом все и всем, чтобы все слышали вас. Вот я говорю вам и будто видится мне, что говорю то, что вы хотите сказать: прекратите войну, примиритесь, изберите, все народы, от себя представителей, чтобы они собрались в одном месте и обсуждали международные нужды, желания и чтобы ваши обсуждения тотчас же рассылались печатью, телеграфом, иными средствами по всей земле и чтобы со всей земли суждения ваших собраний сообщались международному учреждению и чтобы таким образом вырабатывались незамедлительно и обстоятельно условия мирных отношений.

Е. Честняков. Слушают гусли. После реставрации.

Прекратите теперь же военные действия и пока идут мирные переговоры, займитесь культурной работой и собеседованиями, обсуждением переговоров международных собраний и выработкой своих проектов к мирному улажению международных отношений...»

В этой записи из его записной книжки — наши мысли о мире.

Не голос прошлого, а боль истинно русской души, дошедшая до нас через года и с нашей болью слившаяся. Как для Толстого идея мира, воплощенная в легенде о муравейных братьях и волшебной зеленой палочке, хранящей тайну всеобщего согласия и счастья, переросла в твердое убеждение, что «война не есть нормальное состояние человечества», так для Честнякова призыв к миру — логическое осмысление его идеи всеобщего благоденствия. Человеческое счастье невозможно без мира. Оно — в будущем, которое богато и прекрасно, и год от года должно становиться еще прекраснее, «если распрями не погубят себя люди на земле».

Пожалуй, нет такой области жизни, к которой Честняков не обратился бы — так широк круг его интересов, так велика тревога за человека, которого он хотел видеть красивым и совершенным во всех его проявлениях. Его беспокоит отношение людей к труду — человек, считает художник, должен как можно больше создавать сам и как можно меньше пользоваться плодами чужого труда, извлекая из него выгоду. Он восстает против различных уродств, моральных и нравственных, калечащих и позорящих человека, в том числе, против пьянства, которое «тормозит жизнь, чистоту загрязняет, тепло выстуживает, пищу и одежду отнимает от детей и слабых людей», вредит культуре.

Е. Честняков. Тетеревиный король.

Его волнуют вопросы жизни вселенной, ее изучения. «С течением времени, — уверен художник, — все больше будет раскрываться прошлое и будущее вселенной».

Развитие промышленности, строительство фабрик и заводов вызывает у него тревогу за землю, так как уничтожаются леса, отравляется воздух, «истощается девственность земли».

Как художник, Честняков озабочен проблемами развития культуры. Человечество накапливает сокровища искусств, которые должны служить людям. Но для этого нужно развивать духовный мир человека, иначе «все сокровища ему скучны будут». Возбуждать стремление к прекрасному, научить людей понимать его, отличать подделку, не довольствоваться примитивами, выпускаемыми во множестве шаблонами, в которых «много скуки и пороков». По мнению Честнякова, корень искусства и всего прекрасного — в оригинале. Шаблонисты дают количество, оригиналы — качество.

Е. Честняков. Детские забавы.

Он писал о себе в одном из писем К. Чуковскому: «Я завлекаюсь как-то только оригинальным... в шаблонах теряется интерес новизны. Оригинальное есть самобытное».

Художник имеет право на подобные утверждения, потому что всем своим творчеством доказал правомерность их. Его собственная жизнь в искусстве отличалась яркой самобытностью. Казалось бы: крестьянин по происхождению, знает до тонкостей деревенский быт, постиг до совершенства народный характер. Разве не было бы закономерным и естественным, если бы он стал бытописателем русской патриархальной деревни, крестьянским художником (как, кстати, совершенно несправедливо стали его называть с самого начала)? А он поднялся над повседневностью, которую деревенский люд и сам знал, и увлек «крестьянский царственный народ» в свою мечту, нарисовав жизнь такой, какой люди никогда ее не знали, но какой она должна быть и — художник уверен был в этом — будет. В его искусстве воплощено общечеловеческое представление о счастье, о будущей жизни, о народном благоденствии.

Фантазия, как ковш для питья, вошла в его творчество, и он пил из этого ковша, утоляя жажду своего воображения.

Е. Честняков. Феи. После реставрации.

Художник должен действовать на зрителя — иначе бессмысленно творчество. Честняков будил мысль и чувства, взывал к самосознанию и человеческому достоинству, дарил радость бытия и надежду. И в этом главная реальность его фантазий.

Мы часто говорим о красоте, но видим ее как бы поверхностно, восхищаясь красотой зари, леса, подаренного нам цветка. Но не менее важна красота другая, от глаза скрытая, но составляющая суть человека, в котором она живет, явления, ею отмеченного. Красота, которая излучает свет и тепло, творит и возвышает.

Именно такую красоту искал во всем Ефим Честняков. Как начало созидающее, активно преобразующее. «Красота — свет, созидание... творчество... жизнь... Красота — созидательное целомудрие...» Красота, по утверждению художника, совершенствует, украшает окружающее, подымает к свету. Но человек должен быть настроен на эту красоту, уметь увидеть ее, услышать ее музыку, почувствовать поэзию во всем, что его окружает, «иметь запрос к прекрасному», а не довольствоваться унылой жизнью, бессодержательной духовно. Ефиму Васильевичу было уже семьдесят лет, когда он писал племяннице: «Люби поэзию — душевный хлеб. Без поэзии жизнь скучна, материальна, как у животных».

И, наконец, главное, как кульминация, как самый высокий порыв: «Гляди вперед и покажи свои грезы... и по красоте твоих грез ты займешь свое место...» От того, насколько велик духовный взлет человека, зависит, что сможет он сделать в жизни, как украсит ее. В совершенствовании мира путь красоты...

Обложка книжки сказок Ефима Честнякова.

Таков он был, крылатый человек Ефим Васильевич Честняков... Человек, которому открывалась несказанная красота жизни. И хотел он, чтобы люди всегда жили в этой красоте, и сами были красивы, и чтобы всего у них было в изобилии, труд стал праздником, и не знали они ни в чем нужды и горя.

Вся жизнь его была затрачена на искусства. «Я считал это важным не только для преобразования деревни, но и всей страны, и работал до изнеможения», — писал художник.

Был ли он счастлив? — прямого ответа на этот вопрос в записях художника, к сожалению, нет. Но однажды, листая Л. Толстого, который, кстати, был одним из любимых писателей Честнякова, я прочла: «В мечте есть сторона, которая выше действительности. В действительности есть сторона, которая выше мечты. Полное счастье было бы соединением того и другого».

Если судить по этой записи, Честняков был очень счастливым. А мы должны ощущать счастье оттого, что узнали о нем, можем приобщиться к его искусству, к мысли его и душе. Все, что он сделал для нас, чему учил, так свежо и живо сегодня, что кажется, и сам он живет по-прежнему в своем Шаблове, в доме, построенном из двух овинов, с волоковым оконцем, глядящим вдоль улицы. И как прежде, до поздней ночи и с раннего утра горит в нем огонек, и ложатся на холст изумрудные краски северного леса, голубоватые тона речной воды и розовые блики солнечной зари.

Разлетелись по свету его ученики — и молва о художнике разнеслась по земле. Свет благодарности рождает огонь памяти — лучший памятник человеку.

Однажды он записал в своей записной книжке: «Я давно родился на земле...». Эта запись мне вспомнилась, когда я, поднявшись на шабалу, посмотрела вдаль. В той первозданной земной красоте, которая мне открылась, невольно ощущаешь себя частицей природы, может, даже всего мироздания. Возникает чувство причастности к вечному, бессмертному.

Здесь зарождалась его любовь к красоте, кристальность души и чистота искусства. Он здесь обретал крылья, которые дал другим.

...Если бы вышел сейчас из дома, сел бы под своими любимыми тополями и непременно спросил бы собеседника:

— Слышишь что-нибудь?

— Слышу...

— А что слышишь-то?

— Вроде музыка какая...

— Молодец, хорошо слышишь, — обрадовался бы Ефим. — Это тополя поют...

В. Курбатов. Откровение Ефима Честнякова

В этих углах... выживается как будто совсем другая жизнь, непохожая на ту, которая возле нас кипит, а такая, которая может быть в тридесятом царстве неведомом, а не у нас, в наше серьезное-пресерьезное время. Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто фантастического, горяче-идеального и вместе с тем... тускло-прозаичного и обыкновенного...

Ф. М. Достоевский

Жил на свете рыцарь бедный...

А. С. Пушкин

Биография великого человека не всегда бывает равна его судьбе. Случается, что судьба уже очертилась ясно и прославила имя человека сначала в узком кругу специалистов, а там и в широком художественном мире, а биография еще только-только проясняется из медленно собирающихся документов. Именно так случилось с Ефимом Васильевичем Честняковым.

Он умер двадцать лет назад, в пору, когда человечество уже как будто выучилось ценить своих широко одаренных детей, и мечтатели восславлялись вровень с философами и, казалось, забвение уже никогда не властно будет распоряжаться памятью о талантливом человеке. Хищная Лета должна была вот-вот обмелеть, оставшись только на картах мифологии. Однако Честняков ушел из жизни неслышно для большого мира. Только окрестные старухи запомнили ключ, из которого он брал воду и сочли ее целебной, да деревенские наведывались на его могилу и брали понемногу земли, чтобы приложить к больному месту, потому что знали, что человек был не простой, и по старой традиции легко связывали эту «неотмирность» человека с чудотворством. Биография, не успев сложиться, обратилась в житие со всей заданностью этого жанра.

Он прожил без малого девяносто лет, оставил большие архивы и значительное художественное наследие, а жившие с ним рядом люди в первую очередь отмечали, что он был беден, одевался в то, что ему подавали в чужих домах, ел что принесут, обладал острым глазом на недобрых людей и терпеливо исцелял больных травами и прикосновением, верно предсказывал будущее. (Так и автор «Города Солнца» Т. Кампанелла составляет гороскопы для современников, прозревая порядок судеб — возможно, это предполагается самим принципом мышления утописта. — В. К.)

Не сохранись ничего из его работ, и Ефим Честняков так и ушел бы из человеческой памяти последним из несчетного племени деревенских юродивых, живших безбытно и одиноко и умиравших незаметно. Но, по счастью, его картины не успели истлеть по чердакам и чужим стенам, глиняная скульптура не вся была перебита ребятами при играх, тетради с прозой и стихами, черновики писем и дневники не понадобились на растопку. Сразу после смерти Честнякова односельчане попросили знающих людей из города поглядеть, что осталось после их земляка. Чтобы добро не пропадало вместе с избою, на месте которой теперь шумят в деревне луговые травы, соседи по извечной крестьянской привычке беречь даже и не очень нужные вещи разобрали по домам что могли.

Теперь эти остатки терпеливо собраны и еще продолжают собираться работниками Кологривского и Костромского музеев и понемногу расшифровываются. Чтение затруднено из-за плохой сохранности бумаги: карандаш, которым в основном писал Честняков, плохо хранится, а мельчайший почерк еще усугубляет трудность, и все делается не так скоро как хотелось бы. Но то, что судьба в этом случае не равна биографии, позволяет нам на основе уже известного материала проследить историю и существо идеи, владевшей Честняковым; до биографии человека написать биографию Мысли о гармонической деревне с совершенным населением, о деревне всеобщего благоденствия, которую он строил упорным воображением несколько десятилетий.

* * *

Детство Ефима Честнякова обыкновенно, отрочество и юность пестры, отданы учебе в Кологривском уездном училище, затем в Новинской учительской семинарии, по окончании которой он становится народным учителем. Тут биография сельского интеллигента часто тормозилась: дальше шли только годы работы, которые, оборотясь, трудно было отличить друг от друга. Однако при внешней обыкновенности детство Честнякова научило зоркости его сердце, поселило в мальчике тревожное предчувствие, что есть в нем силы для какой-то большой работы. А школа, разбуженный ею голод знания, это зыбкое предчувствие еще укрепили.

Конец XIX века во многих крестьянских детях разбудил молодое чувство силы и уверенности. Следом за одним из героев горьковского Клима Самгина они могли бы сказать про себя о непознанном в мире: «Это я открою!» и почувствовать за собой благословляющую тень Ломоносова. Но если для других таких молодых умов отечеством становится знание, и они оставляли родные места для городов, то Ефим сразу знал, что его дом — Шаблово, и все, что он постиг и постигнет, должно быть применено только здесь, на благо и славу этому уголку земли. Он еще не видел утопического будущего своей деревни с той полнотой, какая раскроется в последующие годы совершенствования замысла, но местом действия его снов и просветительских планов с первых порывов сознания было Шаблово.

Шаблово стоит открыто, просторно, и за рекой Унжей уходят синие лесные дали без края, и тени облаков далеко пятнают луга, и дорога уходит из деревни дальше к Илешеву, где похоронен Честняков, тоже дальняя и бескрайняя, теряется в полях, где угадываются другие деревни и иная жизнь.

Холодные звездные осенние и зимние ночи обнимают деревню своим страшным величием, и голос бесконечности слышен здесь лучше, чем в однообразной тесноте городских улиц и дворов. В таких открытых пространствах взгляд беспомощно ищет привычной опоры для будничной мысли и, не находя ее, увлекает душу к невольным обобщениям.

Это пейзаж классический в русской поэтической биографии. Такая даль открывается с пушкинского парнасского холма над Соротью в Михайловском, так владеет пространством за Которослью некрасовский дом в Карабихе, так в двух шагах от есенинского дома в Константинове земля обрывается к Оке и уходит за реку в бескрайность.

Мы все знаем это томное волнение перед внезапно открывшейся далью лесов, полей, моря, горных вершин, словно нам предстоит лететь над этой далью, а крылья смяты повседневностью и не готовы к полету. Когда же душа с первого дня формируется в виду такой шири, она исподволь раскрывается вся, и тогда, даже если обречь человека на пожизненное заключение в тесной комнате, его мысль будет многоохватна и непременно будет искать распространения на все человечество.

Не мудрено, что ему было тесно учительство, да еще по чужим деревням, ведь он уже знал завораживающую пленительность деревенских сказок, обрядов, всю орнаментальную сторону быта, впитанную с речью бабушки и дедушки, как это впитывается всеми деревенскими детьми, с тою только разницей, что Честняков чувствовал острее и видел дальше и уже догадывался о важности этой стороны крестьянской жизни, если развивать ее сознательно и умно.

Он много рисовал. И у него уже была тетрадь, одно название которой звучало горделиво и вместе простодушно, как родословные предания великих фамилий: «Литературные опыты Ефима Васильева и Василисина, внука Самойлова и баушки Прасковьи и правнука Федорова и пра-баушки Марфы и прадедушки Ивана, и прабаушки Одарьи — родителей баушки Прасковьи...». Он вряд ли знал, что в московской публичной библиотеке при Румянцевском музее в это же время старый философ Федоров, ценимый Толстым, достраивал умозрительное здание всеобщего воскрешения предков для благодарной и бесконечной жизни памятливого человечества, но, выписывая древо рода, Честняков именно любовно воскрешал дорогих людей, благодарил их этими перечислениями и как будто одновременно возлагал на себя ответственность перед их немым судом.

И все это: и хороший театр, к тому времени виденный им, и «Литературные опыты», и рисованные сами собой объединялись в его сознании как части одного только-только прозреваемого, остро предчувствуемого целого. Рисование пока представлялось ему среди этих занятий первенствующим. Добрые люди показали его рисунки Репину в Петербурге, и в 1899 году, на самом пороге нового века он и едет в Петербург. Он пробудет здесь, с вычетом одного казанского года, шесть мытарственных лет, хотя внешне, в «краткой биографической справке все выглядит красиво: мелькают Тенишевская студия, уроки Репина, натурный класс Академии художеств, мастерская Д. Н. Кардовского.

Но его неокрепшая, по-прежнему больше чувствуемая, чем многосторонне обдуманная мысль о совершенном Шаблове, увы, не нашла здесь сторонников. Она мало походила на идеи, шумно исповедуемые тогда сходящими на нет народоправцами, а с художественной стороны — на картинное реконструирование национальной школы княгиней Тенишевой, чьи крестьянские затеи глядели умиленным театром. Можно представить круг и атмосферу споров Честнякова с балованным старостой Тенишевской студии Жаном Билибиным, так изысканно и отстраненно чувствующим сказку, которая была для Честнякова колыбелью нового и перспективного деревенского сознания, или с товарищем по жилью на Васильевском острове Сергеем Чехониным, чья рука в рисунке не знала трудностей, но чьи великолепные цветы, украшавшие впоследствии обложки «Аполлона» и легчайший фарфор Петербурга, не росли на родных Честнякову шабловских откосах. Можно представить, как терялся он от досады, если судьба заносила его пусть не в недосягаемые «святилища» Мережковских (хотя он и там бывал), но в простую студенческую компанию, на все лады рядившую о новой России, о новом искусстве, новом человеке, и страшно далекую от его мыслей о здоровом развитии уже существующих основ деревенского устройства. Это было разговорчивое время. Говорили много, жадно, будто хотели отгородиться от забот времени. И все о последних предметах — жизни, смерти, мышлении, искусстве. Для нетвердых, разбросанно мыслящих умов это опасно. Может быть, к какому-нибудь берегу прибился бы и далеко все-таки оторвавшийся от деревни Честняков, но сначала 9 января 1905 года, после которого он заболел от нервного потрясения. А там с осени закрытие Академии из-за студенческих беспорядков на неопределенное время. Все это побудило его оставить Петербург и возвратиться в Шаблово. Он не предполагал, что не скоро вернется к прерванным занятиям и осядет здесь на восемь лет. Полиция на всякий случай взяла его под надзор. Это дало повод еще и сейчас рассказывать его ученику Я. И. Беляеву, будто Ефим бежал из Петербурга в водовозной бочке. Это тоже было из житийных оправданий его непонятного для родителей и однодеревенцев возвращения после стольких лет учебы к обыкновенной крестьянской работе.

* * *

Ему было уже тридцать лет. Как незаметно миновали двадцать лет скитаний, прошедших в почти беспрерывной, хоть и путаной, случайной и несистематической учебе! И с чем он встретил этот значительный возраст, когда деревенский мужик уже давно крепко хозяйствует, держит дом, воспитывает не меньше троих детей? Ни крестьянин, ни барин, одинокий, замкнутый, счастливый только с деревенскими детьми, он готовился к воплощению своей отрадной, обретающей плоть идеи.

Исподволь начал расти его «Кордон», его «Город Всеобщего Благоденствия», ставший его судьбой, его учением, его мечтой, его жизнью, его высоким утопическим наследием. Что же это было такое? Сейчас, когда Честнякова выставляют не только в России, но в Париже и Флоренции, за ним укрепляется репутация «художника сказочных чудес». Исследователи не забывают добавлять, что при этом он был хорошим скульптором, и его лепные фигурки и архитектурные фантазии высоко ценятся как хорошие образцы мелкой пластики, и что он делал музыкальные инструменты и сам играл на них. Вспомнив о тетради юношеских «Литературных опытов», мы узнаем также, что он написал много сказок, пьес, стихов и большой роман «Марко Бесчастный и Греза», где в скобках стояло — «божественная трагедия». Но первенствующим остается — «художник сказочных чудес». Пора сказать, что это обидно узкое и в сути противоречит величественному замыслу Честнякова, возвращая этот замысел на узкие дороги здравого смысла, давно расписавшего понятия по устойчивой шкале.

Я вот тоже все время употребляю слово «идея», между тем как и оно тесно и неполно, ибо тут было не теоретическое развлечение, а именно воплощенная мысль. Мысль не отливалась порознь в живописные холсты, глиняные постройки, в тезисы логических размышлений и монологи романа, сценические ситуации и афористические строки стихов; она оживала только в соединении всех этих разнородных материалов. Она шла кругами, обновляясь, углубляясь, усложняясь, но это была одна и та же, всякий раз с новым слушателем и зрителем проживаемая мысль о Городе Солнца. Когда художник заканчивал рассказ и откладывал глину и кисти на положенные места, город медленно опадал и рассеивался, чтобы назавтра с новым слушателем воплотиться вновь. Этот город был сам Честняков, и это страшно затрудняло для него настоящее осуществление мечтаний, а для нас — понимание этого феномена.

Конечно, он хороший живописец, но странные его холсты с невнятным сюжетом кажутся веселыми предутренними снами, с идеей, которую мы заспали и теперь не можем восстановить. Его глиняные мужики и бабы с котами и курами не наглядны, но каждая фигурка порознь выдает, что она обломок какого-то таинственного целого. Его сказки, кажется, начались до текста и кончаются за ним и в их паузах зияет ожидание голоса рассказчика, жеста, показа. Пьесы лишены обыкновенных постановочных ремарок, словно сочиняются перед нами и сцена открыта глазам — довольно только слушать. Роман избегает пейзажа и портрета, предполагая, что и то и другое скажется другими — не словесными — средствами.

Как живет, например, его «Город Всеобщего Благоденствия»? Это огромный темный холст, заселенный сотней персонажей, небывалой архитектурой, словно она переведена на ярмарочный деревенский язык с листов безумного Пиранези. Что значит это ликующее собрание чудес и это простодушное изобилие, сказавшееся лишь в величине пирогов, эти галереи с юными зрителями, эти задорные пугала на палках и веселая нечисть, эти белые птицы? Кто эти мальчики с флейтами и босиком, и старики, одетые с предусмотрительной демисезонностью — хоть в лето, хоть в зиму? Почему все это движение никуда не направлено, а словно замерзло по слову незримого режиссера для памятной фотографии?

Когда перед нами был только холст, вопросы так и остались бы без ответа, но у нас есть глина и есть сказки, есть дневники и письма, есть роман и рассказы современников. И оглядев весь этот свод материалов, мы изумленно останавливаемся перед широко разветвившейся человеческой мыслью.

Честняков начинал и заканчивал свой мир в Шаблове. Здесь была колыбель и здесь был для него зенит культуры. Этот его «Город» прорастал исподволь из сказок бабушки, находившей в своем доме место пестрому населению русской деревенской мифологии — всем этим кикиморам, домоведушкам и хвостолюшкам, без которых дом не стоял, как у римлян, не стоял он без ларей. «Город» потом брезжил в училище, в Петербурге, среди неумолчных споров о гибели и возрождении деревни. И вот теперь в Шаблове он обретал, наконец, реальные черты, когда из глины явились первые жители и сели на первую глиняную скамью с первой глиняной кошкой, чтобы потом уйти на первый план холста и получить имена и стать одновременно героями сказок. Так что когда-нибудь, расшифровав все бумаги художника, мы узнаем, как зовут каждого из 120 стариков, юношей и младенцев, населяющих это видение, ибо имена эти есть.

Может быть, ближе всего это было к театру, который так любил Честняков и на который как на средство пропаганды своих идей так надеялся. Он и помещение для него построил с помощью мужиков из двух старых изб, но что это был за театр и что за представления? Его главными зрителями были дети, хотя автор втайне ждал взрослых, чтобы вместе, миром претворить прозрения одного в реальности всех. Он вывешивал перед зрителем тот или иной холст, и он делался одновременно декорацией, героем и хором в античном разумении, а глиняные фигуры под мерный сказ автора ходили, говорили, мечтали, спорили, смеялись и плакали, оглядываясь на свои отражения на холсте, и в пьесе это-то и делало идею стереоскопической, тем более что действие совершалось не в иллюзорном тридевятом царстве, а тут же, в Шаблове, и имена все слушателям были знакомые, деревенские, и места — родные, так что скоро зрители честняковских мистерий переставали различать, где кончается волшба этого неясного, непостижимого человека и начинается родная деревенская улица. Сказочные ситуации серьезнели в пьесах, а в романе и вовсе обретали фантастическое правдоподобие.

Честняков догадался о том, о чем догадываются единицы: в мире в сущности нет выдумки, воображение — та же реальность, разве только не совпадающая с действительностью во времени. У него есть высокие слова: «Гляди вперед и покажи свои грезы... и по красоте твоих грез ты займешь свое место...» Он торопился воплотить свои грезы во всех материях сразу — в краске, глине, слове, музыке, жесте, теории, чтобы осязательность не дала человеку уклониться от будущего, скрыться в привычный мир быта. Это был театр прозрения, обещания, театр небывалого синтеза такой простой по форме, что его не узнали в лицо и сочли кто комментарием к картинам, кто детским развлечением. А сейчас мировой театр ищет подобные формы реализации грез и, не ведая о предшественнике, приходит к честняковской идее.

В Соединенных Штатах работает сейчас театр «Брэд энд паппет» («Хлеб и кукла»), и когда я читал о его принципах, то видел отзывную улыбку Честнякова: «Спектакль совмещает в себе танец, скульптуру, кукольное представление, музыку, миф и ритуальное действо», а о режиссере было сказано, что «он вообще не ставит спектаклей», и знавшему принцип театра Честнякова без объяснения было ясно, что за этим разумелось. Существенная разница только в том, что американский театр включает миф, а Честняков творит этот миф в процессе спектакля.

Как смотрели на театр крепкие шабловские мужики, пожалуй, понятно — традиция воспитания и здравый смысл давали им право на снисходительную небрежность. А дети? Что ж дети!.. Им это было по сердцу, но — не по уму. Если воспользоваться словами одной его мудрой сказки, можно сказать, что дети поняли только то, «что он не виноват, а взрослые все отвернулись от него. И тогда он удалился от людей». Истомленный нуждой, оставшийся без красок, без необходимых контактов, но зато тайно уверенный в силе и действенности сделанного им и в важности его преобразующей просветительской идеи, он снова едет в Петербург.

Пышный 1913 год. Кичится благополучием, восславляется в дорогих альбомах, готовится к празднованию 300-летия царствующей династии. Честняков возвращается в Академию, в мастерскую Кардовского, чтобы поправить свою, как, может быть, ему кажется, слишком свободную руку. Но приехал он, конечно, не за тем, чтобы сидеть с талантливыми мальчиками над штудиями гипсов и обнаженной натуры.

Он привез с собой холсты, тетради, глинянки и теперь время от времени надевал через плечо большую коробку и шел от дома к дому со своей бесприютной идеей, как странствующие мыслители Византии, аскеты Индии, русские калики. Он раскладывал и развешивал принесенное и в сотый раз начинал свою единственную сказку о родной деревне: «Кирпичною стеною деревню обнесли и на столбах кирпичных крышу утвердили, изобрели материю прозрачнее стекла, так что ее мы можем свертывать и в свитки подобно полотну. Похоже как у древних египтян. И вот покрыли всю деревню тканью этой чудесной». И следом за своим героем Марко Бесчастным развивал мысль о вечном цветении садов под искусственным небом. В некоторых изданиях попадается Марко Бессчастный. Это неверно в самой сути, ибо употребляя одно с, Честняков не ошибался в правописании и разумел не несчастного героя, а пророка без частной собственности и без частного дробного восприятия мира во имя синтетической свободы. Если художника, как его героя, с улыбкой спрашивали об аэропланах в его грядущей деревне, он спокойно отвечал, что «есть грузовые, есть и для людей, почти летучие дома, есть одиночки и очень легкие складные перелетки, чтоб за реку перелетать на небольшие расстоянья... Над домом нашим не простая крыша: с перилами, с платформой. Она обширна, будто поле, и служит для отлета и прилета... Мы подошли к эпохе сообщений в воздушном океане, и города приморские терять свое значенье скоро будут, и новые возникнут города на континенте, безотносительно к тому: далеко ли они от моря».

Его слушали, кивали, хвалили, адресовали к следующим знакомым, может быть, порою не без кривой улыбки в спину и перемигивания с гостями. А он, протирая на плечах пальто, нес свой груз дальше. Денег, которых Честняков искал для продолжения работы, для практического совершенствования замысла и опытов претворения его в реальность, никто не давал. Показал он свои работы и Репину в «Пенатах». Репин предложил выставиться в «Мире искусства», а глину Честнякову и так давно предлагали пустить в образцы для фарфоровых фабрик. Опять, словно глухим, надо было объяснять, что все сделанное им едино, что нет тут живописи, прозы, скульптуры, и записывать новые адреса. Вот только сказки, пожалуй, и можно было выделить, и стараниями новых знакомцев — А. Чапыгина, К. Чуковского и С. Городецкого — выйдет в издательстве «Медвежонок», книжка сказок Честнякова с его рисунками и будет хоть на что воротиться в Шаблово.

Уроки поездки были горькие. Сердце ожесточилось и в ожесточении стало пристальней и тверже: «Много ряби на поверхности вод, а ею-то занимается большинство. И душа исстрадалась, что мало делается для коренного воздействия на жизнь. Кругом пасти и ловушки для всех, чтоб не было ни от кого капитального служения, не шли бы дальше ремесленного творчества. И так жизнь мало совершенствуется, тянется по кочкам и болотинам, тогда как давно пора устраивать пути и дороги, могучую универсальную культуру». Не одно это ожесточило его в городе. За человеческим гневом и живой обидой стояло сомнение философа, не умеющего замкнуть цепь мысли и все время поэтому принужденного восполнять недостаток ясности и неотчетливость знания насильственной риторикой или скороговоркой. Поэтому глиняный город все не мог завершиться и все рос, поэтому живописный «Город Всеобщего Благоденствия» скрывал в композиции растерянность художника перед неуверенным замыслом мечтателя, поэтому роман все толстел, но не развивался, а монологи были переполнены многоточиями, словно мысль боялась остановиться.

Есть в «Марко Бесчастном» скептический оппонент героя — Незнакомец, и иногда он догадывается о горьких для Честнякова вещах: «Мы думаем, что вы о том сказали — для красоты, чтобы картиною воображение потешить! Как видно, любите деревню и в то же время прельщаетесь культурой городов...». И, смотрите, как отвечает alter ego Честнякова — Марко: «Да, мы культуру городов хотели бы к себе перенести, но только так, чтобы без грязи, которую заводы изрыгают... И так по-разному машинные затеи примеряем и все пугаемся, что сильная культура, возможно, истребит родную нашу бытность...». И, пугаясь, он ищет сказочных путей сохранения этой бытности, сберегая какие-нибудь милые постройки при помощи большой лопаты, переносящей «памятник» в стеклянную резервацию. И еще не развив проект, кажется, чувствует его неосуществимость и пускается на волю фантазии, летящей «впереди практического дела», будто заговаривает себя, отводит от опасных мест, где мечтание начинает тесниться практикой и, наконец, обессиленный противоречиями, вовсе останавливается: «Вот вижу я: запруда наша затопляет мирные могилы родного кладбища, и храм стоит на низком берегу... И жаль мне их и нашу трудовую жизнь с укладом вековым, рыдания сжимают грудь, и вижу я умерших и живых перед собою... И тогда не знаю: строить иль не строить, хотя бы самое великое возможно было... Как лучше быть?.. Пугает нас культура городов: она имеет примеси греха...».

Впрочем, горечь сомнения снимается здесь для слуха и сердца ритмической игрой возлюбленного слова, которое особенно остро воспринимается перед лицом угрозы...

Тогда в России уже шла война.

Окончательное возвращение в деревню в 1914 году много повредило развитию его замыслов, переведя их в чистый план художественной утопии. Он еще не замечает усталости. И не замечают ее в нем односельчане. Дети как прежде учатся у него, и в веселые дни он как встарь нашивает им красные глиняные пуговицы, надевает бумажные и тряпочные пестрые пелерины и маски и устраивает детские «фестивали» к утешению всей деревни. Он еще ездит по окрестным деревням со своим глиняно-живописным театром, но утомленная идея словно задерживается в росте. Он больно чувствовал это и ссылался про себя на войну и готовил обращение к воюющим народам, напоминая из Шаблова о детском царстве всеобщего единения, но настоящее-то поражение все-таки он потерпел именно в эту последнюю петербургскую поездку, обнаружившую общую глухоту к самому его принципу этико-эстетического преобразования деревни.

С приходом революции он, помолодев, вновь увидит свою идею живой и обратится к «Собратьям» со стихами:

«Возьмемся за дело, ребята-друзья,

Уж кормчие смело стоят у руля.

Натужился парус попутно к стране,

И бури стихают, и утро в окне.

Веселые дали красивых садов

И много причалит к долине судов,

И близкие наши выходят встречать,

И в выси палаты охота начать...

Но уже и в этом братском призыве прорываются настораживающие нотки:

Есть лица, достойны как бы сожаленья,

Годиться ль строителям чувство глумленья?

К сожалению, поводы к этим обмолвкам у него были. Хоть он и принимал самое живое участие в заботах Кологривского пролеткульта, но скоро разглядит в своих коллегах не только общность стремлений к идеалам, которые он вспоил сердцем, но и задорное соперничество честолюбий. В журнальной жизни (а Кологрив располагал тогда двумя журналами — «Жизнь искусства» и «Культура жизни») какой-нибудь Маширов-Самобытник будет враждебно делить «Весенние грезы и пролетарскую культуру», и Честняков услышит в этом укор себе.

Его годами обдуманная «Коллегия наук и искусств», предполагаемая в Шаблове, с перечнем предметов, который сделал бы честь Сорбонне (живопись, скульптура, музыка, архитектура, машиностроение, оккультные науки, языковедение, астрономия, теория театра и кинематографа), вызвала естественное для тогдашних слушателей проекта, но болезненное для автора недоумение и укрепила за Честняковым давно прорастающую репутацию непрактического человека.

Он еще два раза выставил свои работы в Кологриве, в 1926 и в 1928 годах, но это были уже именно выставки, где еще недавно живые для него и устремленные в будущее работы окончательно переходили в область художественной истории. Идея универсальной деревни, обетованной земли, языческого, праздничного утопического царства общей гармонии, где труд будет веселым, а сказка — повседневным способом отношений, медленно угасала. Вдохновенный миф об общем счастье был оплачен ценой трудной и несчастливой жизни.

Остановилась жизнь глиняного города, холсты больше не натягивались на подрамники. К концу 30-х годов он простился с живописью, подробно и сострадательно переписав акварелью на плохой бумаге всех шабловских жителей. Фронтальные эти погрудные портреты в половинку эскизной тетради внешне бедны и однообразны, но в каждом лице хорошо читается долгая и тяжелая жизнь крестьянского рода, и, собрав их вместе, увидишь не деревню, а историю России. Больше не сказывались новые сказки, не писались и не игрались пьесы.

Е. Честняков. Щедрое яблоко.

В нем словно последовательно умирали живописец, скульптор, поэт, мыслитель. Дольше всех в нем жил Человек, старый бедняк и молчальник, сохранивший и еще укрепивший дар прозрения чужой судьбы и дар исцелений. Это был очень русский закат художника. У нас часто к старости талантливые люди оставляли творчество для простой обыденной жизни, открывая, что она и есть высшее и дорогое творчество, — как это было с Толстым или, поближе во времени, с Пришвиным.

Здравый смысл, так долго противостоявший Честнякову в Академии, в родной деревне, в Кологриве, наконец, обессиленый, сдался и, не умея понять старого человека, прожившего жизнь мудрым ребенком, не совладав с его золотыми снами, решил, что человек «не в себе». Это умное решение все расставило на места, и всю жизнь не понимая его помыслов, в нем полюбили волхва, как это часто бывает в деревне, которая снисходительна к тем, кто не исповедует ее земного реализма. Переведя его в безопасную категорию «не от мира сего», деревенские люди охотно поучаются у вчера непонятного человека, потому что в душе еще хранят здоровое детское язычество и узнают его в своем мудром земляке.

Мне кажется уместным вспомнить здесь одно глубокое замечание современника честняковских прозрений М. Метерлинка: «Здравый смысл — не что иное, как необходимое наше согласие принять известное число низших истин, иногда сомнительных, но необходимых. Здравый смысл скорее цепь, чем поддержка. Вспомним, что почти весь наш прогресс совершался, несмотря на насмешки и проклятия, с которыми здравый смысл принимал безрассудные, но плодотворные гипотезы воображения».

Время воплощения гипотез Ефима Честнякова еще впереди, и как во всякой счастливой утопии, оно будет впереди всегда.

Он умер в 1961 году, а родился для новой, теперь, вероятно, уже долгой жизни в 1968-м. Это срок для полного усвоения его уроков еще небольшой, и все наши выводы — только набросок будущего знания.

Когда его биография и судьба будут воссоединены, окажется, что он не только человек будущего, но, и как должно большому художнику, человек бесконечного прошлого, что он принес в себе из потаенной, живой, клубящейся мглы еще молодое и плодоносное веяние праматеринской и праотеческой жизни из сказочной дали Велеса и Стрибога, когда деревья, небеса, птицы и люди были единым телом и знали, что счастье возможно только в согласии со всем живым миром.

Глубоко русский ум, он стоит в череде прекрасных современников и соотечественников — Циолковского, Федорова, Хлебникова, Татлина, кто как и он не умел удовлетвориться одним делом и экономно израсходовать свой жар, и кому по невольному обязательству судьбы надо было, пусть в ущерб глубины и завершенности, написать поэму и сложить алфавит нового художественного языка, обдумать великие градостроительные проекты и изобрести космический летательный аппарат, сочинить пьесу и выстроить учение о «золотом веке» России. И все это — в одну жизнь и одними руками.

Это люди редкие в человечестве. Их мысль деятельна, а дело — умно. Своим существованием они вновь и вновь открывают в поучение нам простую в своей необъятности мысль, что человек бесконечен.

Послесловие

Всесоюзная выставка «Реставрация музейных ценностей в СССР», проходившая год назад в Москве и Ленинграде, ни одного посетителя не оставила равнодушным. Свыше тысячи произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства, самое раннее из которых датировано третьим тысячелетием до н. э., а самое молодое нашим временем были возрождены к новой жизни лучшими мастерами отечественной школы реставрации и представлены на суд современных зрителей. И хотя зрители приходили на выставку очень различные, но один вопрос задавал почти каждый, — от подготовленного специалиста, корреспондента солидного журнала, редактора телевидения до человека, первый раз знакомящегося с работой реставраторов. Вопрос этот ставился по-разному, но смысл его сводился к одному: какой из экспонатов наиболее уникален, реставрация которого из них оказалась самой трудной и эффектной, а, главное, с каким памятником связана захватывающая, может быть даже детективная история, закончившаяся открытием имени неизвестного дотоле художника или прочтением еще одной главы в искусствоведческой науке.

Пусть простят меня все собеседники, так и не получившие ответа и не услышавшие взволнованного рассказа о «самом-самом» на реставрационной выставке. Я совсем не преувеличивал, когда говорил, что каждый экспонат мне близок и дорог, как он дорог реставратору, возвратившему его из небытия.

В. О. Кириков восстановил десятки уникальных произведений древнерусской живописи XI—XVII веков. И не только восстановил, но и проник в самую суть искусства иконописи, познал смысл и тайны старых мастеров. С. С. Чураков, спасавший сокровища Дрезденской галереи, многие годы возглавлял реставрационные мастерские ГМИИ им. А. С. Пушкина. Это его ученики представили первоклассный раздел на Всесоюзную выставку.

А. Б. Бриндаров, патриарх ленинградской школы реставрации, буквально предотвратил гибель картины И. Е. Репина «Бурлаки на Волге» и посетители выставки подолгу задерживались у этого шедевра, рассматривая фотодокументы, отразившие титанический труд реставратора. А. П. Ковалев — мастер с индивидуальным почерком, принципиальный и честный, когда речь идет о судьбе произведений искусства, несет ответственность за коллекцию Третьяковской галереи. Из двух разрозненных частей воссоздал он полотно В. Г. Перова «Праздничное гулянье в окрестностях Парижа» так тонко, что даже самые строгие и придирчивые зрители восхищались виртуозным умением мастера. П. И. Баранов, всю свою творческую жизнь отдавший Всероссийскому реставрационному центру, может сделать даже невероятное. Это он, подобно лесковскому Левше, перевел на одной из живописных миниатюр тончайший слой масляной краски со стеклянного основания на новый холст, не утратив малейшей детали авторской живописи. С. С. Голушкин за последние десять лет, часть из которых была занята созданием реставрационного института в Алжире, возглавлял бригаду мастеров, открывших современникам имя талантливого русского портретиста XVIII века Григория Островского и многочисленные холсты самобытного крестьянского живописца XX века Ефима Честнякова. Голушкину и его помощникам выпала честь в максимально короткий срок отреставрировать десятки холстов, которые составили основу уникальной выставки «Ярославские портреты XVIII—XIX веков». Сколько «детективных» историй могли бы рассказать посетителям эти корифеи нашей реставрации. Одну Е. А. Костикову, спасшую вместе с учениками от гибели сотни тысяч, я не оговорился, произведений графического искусства из самых разных стран, от России до Китая, можно слушать часами, и рассказ ее будет не фантастическим вымыслом, а достоверным повествованием. А ученики прославленных педагогов, работающие в лабораториях, центрах и институтах Украины, Белоруссии, в республиках Прибалтики, Закавказья доказали своими работами, представленными на выставке, что дело сохранения произведений изобразительного искусства на местах находится в надежных руках людей, обладающих не только филигранным мастерством и умением, но и наделенных замечательными человеческими качествами, без которых немыслим подвиг во имя спасения бесценных творений великих художников прошлого.

Отдел пропаганды художественного наследия ВНИИ реставрации, которым я руковожу, занимался в течение нескольких лет организацией Всесоюзной выставки реставрации. Правда, отдел не предложил для экспонирования на Всесоюзной выставке произведения, восстановленные его сектором реставрационных выставок, где работают опытные мастера С. С. Голушкин, Г. М. Ерхова и их ученики.

Скажу откровенно, нам не хотелось выставлять памятники, однажды уже показанные в демонстрационных залах, а новый этап деятельности сектора далек от завершения, хотя уже налицо интересные его результаты. Отдел сосредоточил все свои силы на подготовке выставки «Вновь открытые произведения западноевропейской живописи XVI—XVIII веков из музеев СССР», которую мы предполагаем показать в Москве в ближайшие годы. Работая в запасниках периферийных музеев, вместе с их сотрудниками, мы отбирали совсем неизвестные полотна зарубежных художников и привозили в Москву на исследование и дальнейшую реставрацию. Поиск этот очень сложный, сопряженный с многочисленными сомнениями и трудностями при атрибуции картин. Подчас мы даже не знаем, откуда тот или иной холст попал в музей, кто является его создателем. Ловко исполненные копии, в большом количестве изготовлявшиеся на Западе и в России, могут привести в тупик даже опытного исследователя. А сколько поздних поновлений, доморощенных реставраций уничтожили частично или целиком авторский красочный слой!

Несколько лет назад я прочитал в «Комсомольской правде» статью корреспондента Ю. Роста «Гойя в Кологриве?». Работая в Костромской области, где наша бригада восстанавливала портреты XVIII—XIX веков и полотна Ефима Честнякова, мне часто приходилось слышать рассказы о богатых запасниках Кологривского краеведческого музея. Известный художник и коллекционер Г. А. Лодыженский, уроженец северного городка, передал в музей все собранное им за многие годы художественное наследие. Говорили, что в фондах музея хранятся подлинные работы К. П. Брюллова, Т. Г. Шевченко, И. Е. Репина и редкие образцы западноевропейской живописи из коллекции Лодыженекого. Но, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Мы, реставраторы, легки на подъем. Сели с Сергеем Голушкиным в машину и в тот же день оказались в затерявшемся среди лесов и рек Кологриве. Уже первые часы, проведенные в запаснике, оказались удачными. Двадцать неизвестных нам холстов Ефима Честнякова, отобранных тогда, через год увидели посетители выставочных залов Москвы и Ленинграда, городов Франции и Италии. Заканчивается реставрация нескольких русских портретов XVIII—XIX веков, которые войдут в состав выставки «Сокровища Костромской земли». Шедевров Брюллова и Репина в фондах не оказалось.

А вот кологривский Гойя? Не подделка ли это? И неужели кистью великого испанца написан этот небольшой фрагмент жанровой сцены? На эти вопросы мы получим ответ только в Москве, у специалистов. Заодно включаем в московский список и доску, на которой изображена женщина с кинжалом в руке, названная в инвентарной книге странным именем «Флёрис».

Исследование кологривских «загадок» в рентгеновских и отраженных инфракрасных лучах, которое тщательно провел ст. научный сотрудник нашего института В. И. Иванов, вселило надежду. Обе вещи подлинные. Не копии и не «задурки», как называют фальшивые образчики реставраторы. Г. М. Ерхова приступила к расчистке картин от потемневшего лака и поздних записей. Работала она с удовольствием, а это первый признак истинности находки. Последнее слово было за специалистами, приезда которых мы ждали с большим волнением.

Ю. И. Кузнецов — ученый особого склада. Проработав всю жизнь в Государственном Эрмитаже (к сожалению, преждевременная смерть в 1984 году унесла его из наших рядов), он сделал столько открытий, что их хватило бы на целый научно-исследовательский институт. Во многих музеях мира последнее слово при решении спорных вопросов предоставляли Юрию Ивановичу. Он автор книги «Загадки Данаи» — классического труда о великом Рембрандте, где прозорливость практика сочетается с блестящими обобщениями теоретика.

Немного времени понадобилось ученому, чтобы убедительно отвергнуть предположение о принадлежности кологривского фрагмента кисти Гойи. «Это, скорее всего, работа итальянца генуэзской школы Алессандро Маньяско, а чтобы окончательно убедиться в его авторстве, сравните вашу картину с другими работами этого мастера». Наши сотрудники проводят дальнейшее изучение картины и окончательно склоняются к тому, что жанровую сцену действительно написал Маньяско.

Загадочная «Флёрис» после расчистки оказалась изображением римлянки Лукреции. Жена Коллатина, обесчещенная представителем правящей династии, покончила с собой, что послужило поводом к восстанию против царя Тарквиния Гордого. Лукреция заслуженно попала в пантеон римских героев. В XVI веке ее образ запечатлел неизвестный нидерландский художник, а в XIX веке картина попала в Кологрив, чтобы затем оказаться на реставрационном столе, где ее готовят к показу на выставке. И такие причудливые сплетения веков, стран и владельцев сопутствуют многим произведениям искусства, исследуемым музейными работниками и реставраторами.

Помимо музейных хранилищ, наш отдел уделяет особое внимание собраниям частных коллекционеров. Не стану подчеркивать роль отдельных собирателей в создании крупнейших галерей нашей страны. Достаточно воспомнить имена П. М. Третьякова, И. С. Остроухова, Н. П. Лихачева, П. Д. Корина, без коллекций которых невозможно представить нынешние залы музеев Москвы и Ленинграда.

Мы считаем лучшей формой сотрудничества с частными владельцами показ их коллекций на выставках, обязательно сопровождаемый изданием каталогов. Коллекционеров, охотно идущих на такие деловые контакты, оказалось очень много. Первая большая выставка «Древнерусская живопись из частных собраний Советского Союза», показанная в музее Андрея Рублева, привлекла свыше тридцати участников. История древнерусского искусства обогатилась новыми разделами, а каталог выставки по сей день не утратил своей актуальности. И когда два года назад на аукционе английской фирмы «Сотби» появилась украденная у московского коллекционера М. Н. Кудрявцева редкая новгородская икона, именно этот каталог стал одним из документов, разоблачающих дельцов от искусства.

Недавно отдел пропаганды показал на выставках в Москве и Ленинграде огромное собрание русской и советской графики XVIII—XIX веков из коллекций москвичей Я. Е. Рубинштейна и И. В. Качурина. В конце нынешнего года «персональная» выставка коллекции Я. Е. Рубинштейна, состоящая из семи больших разделов, отправится в различные города Италии.

С одной из частных коллекций у меня связаны особые воспоминания, ибо для передачи ее государству по добровольному желанию владельца потребовались многие годы. Мой хороший друг, известный журналист, написал об этой истории замечательный рассказ и я надеюсь, что когда-нибудь он будет опубликован. В рассказе участвуют и музейные работники, и специалисты из Министерства культуры СССР, и ответственные сотрудники МВД, и просто люди, причастные к спасению сокровищ искусства.

В 1974 году коллекционер И. М. Воронов передал в дар Государственному Русскому музею около 70 картин русских художников. Здесь были портреты XVIII века, полотна великих мастеров XIX века, произведения живописцев и графиков начала нашего столетия. Русский музей устроил специальный показ необычной коллекции, издав полный каталог новых поступлений. Многие газеты и журналы отметили благородство поступка дарителя и важность музейного приобретения. Часть картин вошла в постоянное хранение Русского музея, остальные отправились в Псковский музей, ибо коллекция происходила из этих мест.

У того же владельца хранилось около двадцати работ западноевропейских мастеров, которые он мечтал поместить в ГМИИ им. А. С. Пушкина. Смерть создателя коллекции помешала оформить дарственную. Новые хозяева не намерены были исполнить волю прежнего владельца. Много пришлось мне испытать обид и унижений, ну да теперь они забыты, прежде чем первая партия картин оказалась в Псковском музее. Я не специалист по истории западноевропейского искусства, но реставрационный опыт подсказывал, что среди этих холстов и досок есть подлинные сокровища. Одна из комиссий, поверхностно ознакомившись с экспонатами, сухо обозвала их в протоколе подделками и копиями. И снова пришлось обратиться к Ю. И. Кузнецову.

Волновался я в то морозное утро как перед выпускным экзаменом. Сколько лет борьбы и надежд и вдруг...

Они стояли вдоль стен в большой комнате Псковского музея. Большинство западных картин из коллекции И. М. Воронова. Ю. И. Кузнецов и И. В. Линник, одна из ведущих специалистов Эрмитажа, доктор искусствоведения сначала бегло осмотрели все выставленное, затем стали тщательно обследовать каждое полотно в отдельности. «Ватто — поздняя копия, Тенирс — хотя и неплохая, но тоже копия, как ты думаешь, Юра?» Юрий Иванович согласно кивал в ответ на реплики Ирены Владимировны. Экзамен я явно проваливал. Не надо было лезть не в свою область. Но экзаменаторы мне попались, если и не очень добрые, зато справедливые.

«Юра, а ведь «Отдых на пути в Египет» написал либо Ван Дейк, либо кто-то из его мастерской. Живопись первоклассная». Позднее И. В. Линник убедительно докажет, что автором картины следует считать Т. Буйерманса, предполагаемого ученика Ван Дейка.

Следующую картину эксперты безоговорочно атрибутировали как произведение испанского художника XVII века, единственную из подобных работ, находящихся в Советском Союзе. Особое восхищение у специалистов из Эрмитажа вызвало полотно, которое шло в списках владельца под названием «Пирушка». И. В. Линник определила ее авторским повторением картины фламандского художника XVII века Теодора Ромбаутса «Аллегория пяти чувств».

Окончательные итоги комиссии, занесенные в псковский протокол, сводились к тому, что большинство поступивших произведений представляет несомненную музейную ценность, а некоторые могут быть названы первоклассными, не имеющими себе аналогий. Эти некоторые поступили сразу в наш отдел и войдут в состав выставки западноевропейских картин из музеев России. Каждый день работы над ними приносит новые сведения об авторах, раскрывает художественные методы и секреты их создания.

Сотрудница института им. И. Е. Репина (Ленинград) О. С. Савицкая, консультируемая Ю. И. Кузнецовым, провела полное обследование картины «Мадонна с голубем». Статья, подготовленная ею к печати, содержит глубокий анализ произведения и аргументированное доказательство принадлежности его кисти талантливого итальянского художника Андреа дель Сарто (1486—1530), лишь одна работа которого хранится в советских собраниях. А ведь она тоже была названа подделкой.

Мы надеемся, что великолепная доска с изображением св. Иеронима, исполненная нидерландским живописцем XVI века, современником Дюрера, М. Роймерсвале, также будет передана со временем в Псковский музей. Ю. И. Кузнецов, видевший ее уже у новых хозяев, дал самую высокую оценку живописных качеств редчайшего нидерландского оригинала. Надеемся мы, а значит есть надежда у многих тысяч людей увидеть забытый шедевр на очередной выставке.

* * *

Недавняя поездка моя в Новгород была не чем иным, как привычной служебной командировкой. В течение года таких поездок, запланированных или срочных, внеплановых, приходится осуществлять немало. Я не занимался никогда точными арифметическими подсчетами, но, думаю, что из двадцати пяти лет реставраторской и исследовательской работы добрая половина проведена мною в различных городах и музеях России. Уезжать из Москвы стало для меня насущной необходимостью. Скучаешь вдалеке по родным, друзьям, любимым московским улицам, считаешь дни и часы, оставшиеся до желанного возвращения, радуешься долгожданной встрече, а через неделю-другую невольно начинаешь готовиться к очередному отъезду. Любовь моя к работе, дарованной судьбой, во многом обязана своим существованием постоянному путешествию по России.

По дороге из гостиницы в Новгородский музей я, как обычно, обдумывал ходы, связанные с подготовкой очередной выставки новых открытий реставраторов. Разговор предстоял непростой. На взаимопонимание со стороны музейного руководства в данном случае, к сожалению, не приходилось рассчитывать. В нашем деле, как и в других областях, встречаешь не одних только понимающих людей и одержимых благородными идеями энтузиастов. Нам, группе единомышленников, задумавших эту выставку, все казалось простым и понятным. Надо только поработать по-настоящему, построить наиболее обдуманно и логично экспозицию, отобрать особенно интересные памятники из богатого средневекового наследия, открытого и восстановленного специалистами. Подготовить и издать такой каталог, чтобы долго потом его обладатели могли вспоминать о встрече с нетленными шедеврами новгородского искусства. Но в том, что так понятно одним, надо еще суметь убедить и людей, мыслящих иначе. А это не так-то легко. И все же на музейное совещание я пришел в хорошем настроении.

Древний город был особенно прекрасен в то солнечное ноябрьское утро. Красочные блики играли на стенах старых новгородских храмов. Воды Волхова отражали утреннее солнце и казались драгоценным ковром, украшенным неземной красоты орнаментом. Десятки свиристелей, усеявших рябиновые деревья, дополняли сказочное убранство новгородского кремля.

Совещание отняло немало сил у обеих сторон. Компромисс в конце концов удалось найти, хотя от некоторых первоначальных замыслов пришлось, к огорчению моему, отказаться. До отхода поезда в Москву оставалось еще много времени, и тогда один из моих давних друзей по работе предложил съездить на Нередицу по недавно проложенной дороге. И снова сказка сменила будничные цвета повседневья.

Десятки раз приезжал я прежде на Нередицу, чтобы полюбоваться жемчужиной старой русской архитектуры храмом Спаса Преображения, построенным в конце XII века. Он всегда представал разным перед глазами, памятник великой новгородской культуры. Возведенный талантливым зодчим, храм Спас-Нередицы, словно зеркало, отражает малейшие нюансы окружающего его пейзажа, одновременно растворяясь в нем. В этот вечер он показался мне особенно величественным и строгим. Солнце уже перестало светить, стены храма, обычно ласкающие глаз розоватыми оттенками, сделались абсолютно черными, будто облицованные базальтом. Запоздалые косяки журавлей потянулись в сторону Юрьева монастыря, оглашая волховские просторы прощальными криками. Хотя до города, живущего в обычном ритме современной жизни, было рукой подать, нам казалось, что волшебная машина времени перенесла нас, людей двадцатого века, в далекое прошлое и позволила заглянуть в сокровенные тайны создания реликвий.

В прочитанной вами книге рассказывается о людях, посвятивших себя возвращению к жизни памятников искусства. Мне посчастливилось узнать близко замечательных специалистов, много сделавших для того, чтобы сохранить в памяти потомков творения даровитых мастеров русской земли. Реставрация — это не одно лишь ремесленное умение и знание секретов старых художников. Спасающий редкое произведение искусства человек отдает любимому делу часть души и тем самым воскрешает душевные порывы, заложенные его предшественниками в создания рук своих. Я мог бы назвать еще немало имен реставраторов и историков культуры, с которыми сводила судьба на нелегких дорогах ремесла, избранного мною. Книги о спасителях вечной красоты еще увидят свет, и тысячи людей узнают об их подвигах во имя прекрасного.

Content

Савелий Ямщиков. СПАСЕННАЯ КРАСОТА (рассказы о реставрации памятников искусства)

Предисловие

Древняя живопись Карелии. Радость открытия

Возрожденные города. Суздаль. Новгород. Псков

Суздаль. Город-музей

Новгород. Воскресший из пепла

В. Янин. Открытие древнего Новгорода

Цвета древнего Пскова

Солигаличские находки

От автора

Ю. Самарин. Мастер из Солигалича

А. Григоров. Солигаличские находки в свете архивных документов

И. Шинкаренко. О портрете «Мальчик в зеленом мундире»

И. Прянишников. Усадьба Черевиных Нероново

Е. Некрасова. Загадки солигаличских находок

Ярославские портреты

Ефим Честняков — новое имя в истории русского искусства

От автора

Л. Голушкина. Сказ о крылатом человеке

В. Курбатов. Откровение Ефима Честнякова

Послесловие