Гарт Брет

Как я попал на прииски

Фрэнсис Брет Гарт

КАК Я ПОПАЛ НА ПРИИСКИ

Я прожил в Калифорнии два года, совсем не думая о приисках, — мое приобщение к профессии золотоискателя было отчасти вынужденным. Маленькая школа в пионерском поселке, в которой я был весьма юным и, боюсь, не слишком компетентным учителем, получала лишь ограниченную субсидию от штата. Основную часть ее расходов оплачивали немногие семьи, жившие поблизости. Поэтому, когда две из них, в которых было человек десять моих учеников, в один прекрасный день объявили о своем намерении перебраться в новый, более богатый район, школу незамедлительно закрыли.

В двадцать четыре часа я оказался без питомцев и без занятий. Боюсь, что я больше жалел о питомцах: некоторые из детей стали моими товарищами и друзьями. Стоя в это ясное майское утро в глуши, перед опустевшим школьным домиком с тростниковой крышей, я испытал странное чувство, что окончилась наша короткая летняя «игра» в учителя и учеников. Прекрасно помню, что большой кусок коврижки — прощальный дар одного из лучших учеников (он был на год старше меня) — сослужил мне хорошую службу в последующих странствиях, ибо я был тогда одинок и совсем не умел заботиться о себе.

Даже при своем небольшом заработке я был ужасно расточителен и много тратил на крахмальные рубашки, оправдываясь тем, что должен показывать пример своим ученикам, — но теперь я смотрю на это иначе. В итоге в этот решительный момент у меня в кармане оказалось всего-навсего семь долларов, и пять из них ушли на покупку плохонького револьвера; мне казалось, что он нужен для того, чтобы подчеркнуть мой переход от мирного призвания к профессии, полной приключений и стяжательства.

Дело в том, что я решил отправиться на прииски и стать золотоискателем. Переезд в другое место или к немногим друзьям, которые были у меня в Сан-Франциско, стоил бы слишком дорого. А ближайший приисковый район находился в сорока милях; там я надеялся разыскать одного старателя, с которым изредка встречался в Сан-Франциско, — назову его Джим. Ничего не зная о нем, кроме имени, я рассчитывал, подобно брошенной девушке в одной восточной балладе, найти своего друга среди толпы золотоискателей. Но мой двухдолларовый капитал исключал поездку в дилижансе. На прииск надо было идти пешком — так я и сделал.

Не могу припомнить в подробностях, как я совершил этот переход. В конце первого дня ноги мои покрылись волдырями, и я пришел к выводу, что лакированные ботинки, хотя и весьма подходящие для учителя школы в долине Мадроно при исполнении обязанностей, отнюдь не годятся для пеших переходов. Тем не менее, я дорожил ими как последним воспоминанием о прежней жизни и поэтому понес их в руках, когда боль и гордость заставили меня в конце концов покинуть оживленную широкую дорогу и пойти босиком по тропинке.

Боюсь, что мое снаряжение выглядело довольно нелепо; помню, что редкие встречные поглядывали на меня с насмешливым любопытством. Мой жалкий «багаж» состоял из потрепанного сафьянового несессера, некогда подаренного матерью, и хлыста с серебряной ручкой, который я тоже получил в подарок. В соединении с грубым, плохо скатанным синим одеялом и жестяным кофейником все это казалось довольно смешным. Револьвер ни за что не хотел качаться у бедра, как ему полагалось, а все поворачивался, пока не повис спереди, словно кинжал у горца, что меня также очень огорчало.

Гордость не позволяла мне явиться в дом моего друга, не имея ни гроша, поэтому я не искал еды и ночлега на придорожных станциях. Я доел остатки коврижки и расположился на отдых в лесу. Чтобы не напрашиваться на ненужное сострадание, добавлю, что я совсем не был голоден и не испытывал каких-либо лишений. Под дружеской сенью свежего молчаливого леса исчезло и чувство одиночества, несколько раз охватывавшее меня на большой дороге, при встрече с чужими людьми, с которыми я не заговаривал из гордости и застенчивости. Должно быть, в гостинице или в какой-нибудь переполненной хижине я чувствовал бы острее, что я одинокий бродяга. А тут я прислушивался к нежному трепету еле заметной жизни в траве и среди папоротников, видел над головой задумчивые и сонные звезды и спал крепко, забыв о боли в израненных ногах и о носовых платках, которые пошли на перевязку.

Утром обнаружилось, что моя фляга пуста, и я понял, то пренебрег первейшей заповедью странника — выбирать ночлег поблизости от источника влаги. Пришлось жевать сырые кофейные зерна, чтобы хоть чем-нибудь приправить свой скудный завтрак.

В течение дня я старался, насколько возможно, держаться в стороне от большой дороги, хотя эти отклонения несколько удлиняли путь. К этому времени на моих перевязанных ногах скопилось столько красноватой пыли, что, по всей вероятности, трудно было сказать, что на их надето. Но целебный сосновый воздух подбодрял меня в течение всего перехода, а занимательная смена пейзажа, видимого с горных хребтов, — самых прекрасных, какие я только знаю, — все время держали меня в волнении. К тому же на скалистой тропинке изредка попадались «выходы» горной породы, и при виде их я вздрагивал от таинственных предчувствий. Ведь эти странные, беловатые, похожие на фарфор проблески среди красной пыли были не что иное, как кварц, — а я знал, что он указывает на близость золотоносного участка. Перед закатом, следуя этим безошибочным указательным знакам, я достиг поросшего соснами склона, протяжением с милю, пока еще ярко озаренного лучами заходящего солнца. По ту сторону, за бездонным провалом, была гора и на ней выступ, усеянный белыми палатками, похожими на проблески кварца, о которых я только что говорил. Это и были золотые прииски.

Не знаю, чего я собственно ожидал, но я почувствовал горькое разочарование. Пока я глядел, солнце зашло за зубчатую вершину, на которой я стоял. Огромная тень, казалось, поползла не вниз, а вверх по горе, выступ с палатками исчез, и на его месте засверкало десятка два бриллиантовых огней, похожих на звезды. Холодный ветер устремился вниз по горе, и я задрожал в своей тоненькой одежде, влажной от дорожного пота.

Было девять часов, когда я добрался до лагеря старателей, возникшего как часть более крупного поселения, расположенного несколько дальше. С рассветом я был уже на ногах. Тем не менее, я задержался на окраине, спрятал в кустах свой «багаж» и вымыл ноги в прохладе проточной воды, которая казалась кровавой от примеси почвы. Затем я снова надел свои ужасные лакированные ботинки и, приняв приличный вид, прихрамывая, вошел в первую хижину.

Здесь я узнал, что мой друг Джим — один из четырех компаньонов по заявке Камедное Дерево, лежавшей в двух милях по ту сторону поселка. Мне не оставалось ничего иного, как направиться в отель «Магнолия», чтобы позавтракать подешевле и, отдохнув часок, еле-еле добраться до участка Камедное Дерево. «Магнолия» оказалась просторной деревянной постройкой, большую часть которой занимал огромный «салун» со сверкающими зеркалами и стойкой красного дерева. В тесной и душной столовой я выбрал рыбные биточки и кофе — я думал не столько о питательности блюд, сколько об их дешевизне. Официант сообщил мне, что мой друг Джим, возможно, находится в поселке и что бармен, знающий все и всех, поможет найти его или укажет мне кратчайший путь на участок.

Боюсь, что от крайней усталости я до неприличия долго задержался за ужином. Наконец я вошел в помещение бара. Там было много золотоискателей и торговцев, а также несколько изящно одетых мужчин делового вида. И тут тщеславие снова толкнуло меня на безрассудство. Я не захотел просто обратиться, как юноша, нуждающийся в справке, к этому важному бармену в жилете и белой рубашке и с бриллиантовой булавкой в галстуке. Нет, по глупости я заказал выпивку и выложил — увы! — еще четверть доллара. Я уже задал бармену вопрос, он протянул мне графин, и я наливал напиток, стараясь изо всех сил казаться бывалым и непринужденным, когда произошел странный случай. Поскольку он оказал на мою судьбу известное влияние, я расскажу о нем.

Потолок «салуна» поддерживался шестью деревянными колоннами, примерно восемнадцати квадратных дюймов в основании; они составляли одну линию, параллельную стойке бара, на расстоянии двух футов от нее. У стойки толпилось множество клиентов, как вдруг все как один поставили свои стаканы на стойку и торопливо отступили в промежутки между колоннами. В тот же миг с улицы раздался выстрел через широко распахнутую дверь, которая помещалась под прямым углом к стойке и колоннам. Пуля несколько попортила лепные украшения стойки, не причинив другого вреда. Но в ответ из глубины бара грянул выстрел, и только тут я заметил двух человек с нацеленными револьверами, которые стреляли друг в друга через «салун».

Посетители были в полной безопасности между колоннами; бармен при первом же выстреле нырнул под стойку. Противники обменялись шестью выстрелами, но, насколько я мог рассмотреть, никто не пострадал. Разбилось одно из зеркал, а в моем стакане пуля начисто срезала ободок и расплескала влагу.

Я продолжал стоять у стойки и, по-видимому, был отчасти защищен колоннами. Весь этот эпизод произошел так быстро и я был настолько захвачен его драматической новизной, что не испытал, как помню, ни малейшего страха, — мне случалось трусить в положениях, гораздо менее опасных. Моей первейшей заботой было, как бы не выдать хотя бы словом или движением свою юность, удивление или незнакомство с такими делами. Думаю, что любой застенчивый тщеславный школьник поймет меня,— он, вероятно, чувствовал бы себя так же. Настолько сильным было это чувство, что запах порохового дыма еще не растаял у меня в ноздрях, как я уже вплотную подошел к стойке и, протягивая разбитый стакан, обратился к бармену, быть может слишком тихо и неуверенно:

— Налейте мне, пожалуйста, другой стакан. Не моя вина, что этот разбит.

Бармен, весь красный и взволнованный, поднялся из-за стойки; он глянул на меня с подозрительной улыбкой, а затем протянул мне графин и чистый стакан. Позади меня раздались смех и проклятье. Одним махом я проглотил огневую жидкость и с побагровевшими щеками устремился к выходу. От приступа боли в стертых ногах на пороге я захромал. Тут я почувствовал на плече чью-то руку и услыхал торопливый вопрос:

— Вы не ранены, приятель?

Я узнал голос человека, который смеялся, и, еще больше краснея, ответил, что натер ноги в долгом пути, а сейчас тороплюсь на участок Камедное Дерево.

— Постойте, — сказал незнакомец.

Выйдя впереди меня на улицу, он крикнул какому-то человеку, сидевшему в кабриолете:

— Подбрось его, — он указал на меня, — на заявку Камедное Дерево, а потом возвращайся сюда.

Он помог мне сесть в экипаж, хлопнул меня по плечу, и, загадочно произнеся «хорош!», вернулся в салун.

Пока мы ехали, я узнал от кучера, что оба противника поссорились еще за неделю до того и поклялись пристрелить друг друга «без предупреждения», то есть при первой же случайной встрече. Он с презрением добавил, что «стрельба была ни к черту», и я с ним согласился. Я понятия не имел об этом смертоносном оружии, но был верен своим юношеским впечатлениям.

Впрочем, о своих чувствах я не распространялся, да, кажется, скоро и совсем забыл о них. Ведь мое путешествие приближалось к концу, и теперь впервые (впрочем, так, кажется, обычно бывает со всеми юношами) я внезапно усомнился в правильности своего решения. Во время длительного пути, среди лишений, я ни разу не поколебался, но сейчас, возле хижины Джима, меня словно что-то ударило, когда я подумал, как я еще молод и неопытен и как нелепо рассчитывать на помощь и совет на основании простого знакомства.

За этим последовал удар куда более сильный. Когда, попрощавшись с кучером, я вошел в скромную, маленькую бревенчатую хижину Компании Камедного Дерева, то узнал, что всего несколько дней назад Джим отказался от своей доли и уехал в Сан-Франциско.

Должно быть, мой вид говорил об усталости и разочаровании; один из компаньонов вытащил единственный стул и предложил мне его, а также и неизбежный «напиток». Сам он и его товарищи сидели на поставленных стоймя ящиках. После такого поощрения я, запинаясь, рассказал свою историю. Думаю, что поведал им всю правду, — я был слишком утомлен, чтобы преувеличивать хотя бы свое знакомство с отсутствующим Джимом. Они слушали, не делая никаких замечаний. Наверное, они слышали подобные истории и раньше. Я уверен, что каждый из них прошел более тяжелые испытания, чем я. А затем произошло то, что могло произойти, как я думаю, только в Калифорнии, в те времена простоты и доверчивости. Без всякого предварительного обсуждения, ничего не спросив ни обо мне, ни о моей профессии и видах на будущее, они предложили мне свободный пай «на пробу». Так или иначе, пусть я останусь здесь, пока не приму решения. Видя, что я еле держусь на ногах, один из компаньонов вызвался принести мой «багаж», спрятанный в кустах за четыре мили отсюда. Вслед за этим разговор, к моему удивлению, перешел на другие темы — литературные, научные, философские — на любые, кроме деловых и чисто практических. Двое из компаньонов окончили университет на Юге, третий был молодой веселый фермер.

В эту ночь я спал на койке отсутствующего Джима уже в качестве владельца одной четверти домика и участка, о котором я пока ничего не знал. При виде бородатых лиц моих новых товарищей — они, вероятно, были не намного старше меня — мне казалось, что мы «играем» в компаньонов по прииску Камедное Дерево, как я «играл» в школьного учителя в долине Мадроно.

На следующий день, проснувшись довольно поздно в пустой хижине, я с трудом мог поверить, что события прошлого вечера не были сном. Узел, оставленный за четыре мили от домика, лежал у меня в ногах. При дневном свете я увидел, что лежу посреди прямоугольного помещения из нетесаных бревен. Сквозь щели между бревен проникали сверкающие солнечные лучи. Над головой у меня была тростниковая крыша, на которой стучал глупый дятел. Вдоль двух стен стояли четыре кровати, напоминавшие судовые койки; стол, стул и три табуретки из старых упаковочных ящиков — вот и вся мебель. Свет струился в хижину через окошко, проделанное в стене в одном конце здания, через открытую дверь и через кирпичный очаг с дымоходом, целиком занимавший противоположную стену; его труба лишь на фут возвышалась над крышей.

Я уже начал думать, не забрел ли я в заброшенную хижину, и даже готов был приписать это действию единственного стакана, выпитого в салуне, когда вошли три моих компаньона. Они кратко объяснили мне, в чем дело. Я нуждался в отдыхе, и они из деликатности не хотели будить меня раньше. Сейчас двенадцать часов! Завтрак готов. Им не терпится рассказать мне нечто «забавное». Я стал героем!

Оказывается, мое поведение в «Магнолии» во время перестрелки уже обсуждалось, причем было весьма усердно преувеличено очевидцами. Последняя версия гласила, что я спокойно стоял у стойки бара и хладнокровнейшим образом требовал услуг от бармена, припавшего от страха к земле, а в это время над нами гремели выстрелы! Боюсь, что даже мои новые друзья приписали мой негодующий протест юношеской застенчивости. Видя, однако, что я недоволен, они переменили тему разговора.

Да, я могу, если хочу, начать искать золото уже сегодня! Где? Да где угодно, кроме уже заявленных участков, — вокруг есть на выбор сотни квадратных миль. — А что я должен делать? — Как! Возможно ли, что я никогда раньше не был старателем? — Нет. — И никогда вообще не искал золота? — Никогда!

Я видел, что они поспешно переглянулись. Сердце у меня упало. Но тут я заметил, что глаза их загорелись. И я узнал, что неведение — это залог успеха! Золотоискатели были очень суеверны. Они твердо верили, что «удача» неизбежно сопровождает первую попытку «новичка». Это называлось «негритянским счастьем», иначе говоря — непостижимым везением, выпадающим на долю слабых и неумелых. Для меня в этом не было ничего особенно лестного, но мне хотелось выразить признательность своим компаньонам, и я согласился с таким объяснением.

Я поспешно оделся и быстро проглотил завтрак — кофе, солонину и оладьи. У индианки, стиравшей на золотоискателей, взяли на время пару старых оленьих мокассин — для моих стертых ног это было огромное наслаждение. Вооружившись киркой, заступом с длинной рукояткой и тазом для промывки, я потребовал, чтобы меня тотчас же отвели на участок. Но мне ответили, что это невозможно: я сам должен выбирать себе участок, иначе не будет «негритянского счастья».

Я остановил свой выбор на травянистом склоне, примерно в двухстах ярдах от хижины, и, хромая, направился туда. Склон спускался к великолепному каньону и к разработкам, на которые я смотрел вчера с более отдаленной вершины. У меня осталось яркое впечатление от этого памятного утра; отлично помню, что я был настолько захвачен расстилающейся вокруг перспективой, что на несколько минут позабыл о «перспективах», лежавших в земле у моих ног. Наконец я начал копать.

Мне сказали, что нужно насыпать в таз грунт, взятый с возможно большего пространства и лежащий ближе к поверхности. Но во мне возникло непреодолимое искушение копнуть поглубже в поисках скрытых сокровищ; после двух-трех более глубоких ударов кирки обнажилось немного кварца с маленькими прослойками и прожилками, которые поблескивали весьма многообещающе. Полный надежд, я положил эти блестки в карман, а таз наполнил, как полагается, землей. Не без труда — он стал ужасно тяжелым! — я понес его к ближайшему промывному желобу и подставил под струю воды. Я раскачивал таз из стороны в сторону, пока более легкий темно-красный грунт не смылся полностью, оставив клейкий, глинистый пудинг, смешанный с маленькими камешками вроде изюминок. Это зрелище рождало пленительные воспоминания о «пирожках» из грязи в далеком детстве. Скоро, однако, грязь растворилась в проточной воде, и на дне таза остались лишь камешки да черный песок. Я повыбрасывал камешки, оставив только один — маленький, плоский, красивый, похожий на диск, и тяжелее других; его можно было принять за почерневшую монету. Спрятав его в карман вместе с кварцем, я продолжал промывать черный песок.

Предоставляю юным читателям вообразить мое волнение, когда, наконец, я обнаружил с дюжину крохотных золотых звездочек, приставших ко дну таза! Они были такие крохотные, что я побоялся продолжать промывку, чтобы их не унесло водой. Только впоследствии я узнал, что при их удельном весе это почти невозможно. Держа таз на вытянутых руках, я радостно побежал к месту, где работали мои компаньоны.

— Да, он нашел «блестки», — сказал один из них довольно спокойно. — Я так и думал.

Я был несколько разочарован.

— Так, значит, я не попал на жилу? — сказал я неуверенно.

— Нет, на этот раз не попал. Здесь у тебя примерно на четверть доллара.

Лицо у меня вытянулось.

— Однако, — продолжал он с улыбкой, — тебе достаточно собрать по такой же порции за четыре промывки, и дневной паек у тебя готов.

— А это все, — прибавил другой, — что мы, да и все на этом холме, зарабатываем последние полгода.

Для меня это был новый удар. Не знаю, впрочем, произвел ли он на меня такое же сильное впечатление, как то добродушие и юношеская беспечность, с какой были произнесены эти слова. Все же первой попыткой я был разочарован. Нерешительно я вытащил из кармана два кусочка кварца.

— Вот что я нашел. Похоже, что тут есть металл, поглядите, как блестят.

Старатель усмехнулся.

— Железный колчедан, — сказал он. — А это что такое? — добавил он торопливо, беря с моей ладони маленький дискообразный камешек. — Где ты его достал?

— В той же ямке. Разве он годится на что-нибудь?

Он не ответил и повернулся к двум другим компаньонам, которые теснились вокруг него:

— Глядите!

Он положил камешек на большой камень и сильно ударил его киркой. К моему удивлению, маленький диск не погнулся и не раскололся. От острия кирки появилась небольшая выбоинка ярко-жёлтого цвета!

Я не успел, да и не пытался даже задать еще вопрос.

— Беги за тачкой! — приказал он одному из них. — Напиши объявление и притащи колышки, — бросил он другому.

Через минуту, забыв о стертых ногах, мы помчались к склону. Заявка была обведена колышками, объявление прибито, и все мы кинулись нагружать тачку. Прежде чем начать промывку, мы привезли к желобам четыре тачки грунта. Мой самородок стоил около двенадцати долларов.

Мы перевезли еще много тачек. Весь этот и следующий день мы работали с надеждой, весело, без устали. Потом мы работали на «заявке» ежедневно, регулярно, не за страх, а за совесть в течение трех недель. Иногда мы находили «блестки», иногда нет, но почти всегда зарабатывали себе на пропитание.

Мы смеялись, шутили, рассказывали разные истории, декламировали стихи — в общем, развлекались, как на затянувшемся пикнике. Но двенадцатидолларовый самородок — это была наша первая и последняя находка на заявке Новичка.

Content

Гарт Брет Как я попал на прииски

Фрэнсис Брет Гарт КАК Я ПОПАЛ НА ПРИИСКИ