Дин Лейпек

ЭТО ВСЕ ПРИДУМАЛИ ЛЮДИ

I. Миша

Алиса — это пудинг. Пудинг — это Алиса.

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

Я всегда был одним из тех мальчиков, про которых все вокруг говорят, что они хорошие сыновья. Когда я был маленьким, то воспринимал это как комплимент. Потом, впрочем, это стало меня раздражать. Я мечтал быть хорошим музыкантом, художником, режиссером, космонавтом на худой конец. Мне хотелось строить свое самоутверждение на личных достижениях, а не на том, что я просто не был совсем свиньей. Но хотя мои личные достижения постоянно росли, они прибавляли веса именно в статусе хорошего сына и никого больше. Почему почти отличный аттестат и поступление на бюджетное место в приличном вузе делали меня хорошим сыном, так и осталось для меня загадкой — но со временем я свыкся с этим. В конечном итоге, если ко мне вообще было применимо слово «хороший», это уже могло считаться достижением. В каком-то смысле.

Тем более, что про моего брата ничего подобного никто не говорил.

Мы жили втроем — я, мама и старший брат — на Чистых прудах, в огромной старой квартире, доставшейся по наследству от маминых бабушек. Именно так они назывались всегда в нашей семейной истории — мамины бабушки. Мне они, впрочем, приходились прабабушками, но почему-то я никогда так о них не думал. На Чистые мы переехали из Выхинской двушки, в которой жили с самого моего рождения, и поначалу новая квартира казалась мне каким-то сказочным дворцом — особенно когда я обнаружил, что можно ходить по кругу, через мамину комнату в мою, потом в коридор и оттуда обратно в мамину.

Уже повзрослев, я понял все прелести дореволюционного дома под названиями «старая проводка», «ржавые трубы» и «деревянные перекрытия». В конце школы я спросил у матери, не хочет ли она обменять эту квартиру на две отдельные где-нибудь на окраине (для нас с ней и брата). Однако мать в ответ заявила, что ни за что в жизни не уедет из центра и что смерть под свалившимся с потолка куском штукатурки ей милее, чем смерть от удушья в набитом автобусе. Спорить я не стал. Я был хорошим сыном.

Мы с братом никогда не были близки — вполне объяснимо при разнице в восемь лет. Единственной точкой соприкосновения наших интересов оказалась музыка, и брат добросовестно провел меня через все ступени — от перестроечного русского рока до блюза и рок-н-ролла пятидесятых, внимательно следя за тем, чтобы я не пропустил ни одного значимого имени. На мой двенадцатый день рождения он преподнес поистине королевский подарок: потрепанный песенник Битлз — с обложкой в стиле Энди Уорхола — и полное собрание альбомов этой группы на кассетах, собственноручно записанных им с пластинок на проигрывателе. По сравнению с этим вожделенные роликовые коньки сильно сдали свои позиции, и потребовалось все мое «хорошесыние», чтобы обрадоваться им так, как этого ожидала мама.

Следующий год я провел в наушниках. Мать поначалу возмущалась, но вскоре мои оценки по английскому вышли на твердую «пять», и возражения отпали. Я занялся переводом песен, научился на слух вычленять слова и устойчивые выражения — в общем, бросился в омут английского языка с ликующим «And we live the life of ease»[1]. Тогда это было девизом всей жизни. Да и сейчас, спустя много лет, хотя я давно слушаю другую музыку, песни Битлз вызывают у меня очень сильные чувства — как будто после долгого отсутствия побывал в родных местах. И когда начинает казаться, что жизнь на очередном витке теряет свой первоначальный смысл, я включаю что-то вроде: «I just seen a face I can't forget»[2] — и все снова становится простым и понятным.

Брату было четырнадцать, а мне шесть, когда умер отец. Не помню, чтобы я сильно переживал по этому поводу, если не считать некоторого недоумения, неловкости и тайного облегчения, что теперь дома никто не будет кричать. Я родился уже тогда, когда это оставалось единственным проявлением чувств родителей друг к другу. Отец давно не жил с нами, и его окончательный уход лишь привнес некоторый порядок и стабильность в наше и до того одинокое существование. Год спустя мы переехали на Чистые, я пошел в школу, и воспоминания об отце остались где-то там, между безликими потрепанными многоэтажками. Для мамы, конечно, все было совсем по-другому — тогда у нее под глазами появились круги, которые так больше никуда и не исчезли.

Как пережил смерть отца брат, я не знаю до сих пор. Он был в том возрасте, когда подростки вообще склонны к угрюмости и мизантропии, поэтому его необщительность могла быть вызвана просто гормонами, а не глубокой душевной травмой. Но именно в тот год у брата начала постоянно болеть голова.

Через пару лет непрекращающихся мигреней мама решила сводить его к врачу. Мы поехали в частную клинику, которую посоветовала одна из маминых подруг, брату обследовали голову и сделали много-много снимков его мозгов. Врач долго смотрел на них с потерянным видом, потом пришел в себя и сказал матери, что он в первый раз видит такое и что тут вряд ли можно что-нибудь сделать. Через несколько месяцев из какого-то НИИ брату пришло приглашение с просьбой поучаствовать в их исследовании, но он отказался. Больше его не трогали.

Мать никогда не спрашивала брата, чем он занимается — у нее всегда были с ним не такие отношения, как со мной. Она не вмешивалась в его жизнь, не пыталась ее устроить или направить в нужное русло. Когда брат не ночевал дома, он звонил вечером и предупреждал об этом, а утром сообщал, что с ним все в порядке. Мать не всегда была уверена, что брат появился с утра в школе, но он обладал особым талантом договариваться с учителями, и они не беспокоили маму, вполне удовлетворенные оценками брата за промежуточные контрольные и тесты. От него всегда исходила некая спокойная уверенность, ощущение, что брат знает, что делает.

Когда он перешел в одиннадцатый класс, мать стала допытываться у брата, что он собирается делать дальше, но брат, как всегда, молчал, и в конце концов отвечал коротко, что с ним все будет в порядке. Мать переживала, волновалась, жаловалась подругам, и слово «армия» слетало иногда с ее расстроенных губ.

Брат окончил школу неплохо, хотя и не блистательно. Летом снова пропадал, даже больше обычного, а первого сентября пришел домой и показал студенческий билет Бауманки. Мать охнула, я хлопал глазами. Немного придя в себя, она спросила брата, на какую специальность тот поступил. Он назвал что-то, чего мы с мамой не смогли бы даже повторить, и заметил мимоходом, что там всего одна группа и поэтому конкурс очень большой. Мама спросила слабым голосом, почему он не сказал ей ничего, когда поступил. И тогда брат улыбнулся, пересиливая свою обычную головную боль, и ответил, что хотел сделать сюрприз, и что без студенческого билета сюрприз получился бы не таким впечатляющим. Мама долго смотрела на моего брата, а потом рассмеялась. Помню, меня тогда это сильно расстроило. Я понял, что, каким бы хорошим сыном я ни был, такого фортеля мне не выкинуть никогда.

Поступление в институт не сильно изменило брата. Он по-прежнему пропадал где-то, по-прежнему мы не знали ничего о его жизни за стенами нашей квартиры. Впрочем, дома нам тоже мало что удавалось о нем узнать.

Комната брата находилась в самом конце коридора, напротив моей. Я не помню, чтобы он когда-нибудь настаивал на закрытой двери, как это часто бывает с подростками — скорее, так сложилось исторически. Когда брат не ночевал дома, мать всегда закрывала дверь в его комнату. Она аргументировала это тем, что в его отсутствие там можно как следует проветрить, но я подозреваю, что вид пустой комнаты огорчал ее, несмотря на звонки. Когда брат приходил и жил с нами, он просто оставлял дверь в том виде, в котором ее застал. Он вообще обладал потрясающим умением не нарушать сложившегося порядка вещей. Мы с матерью вместе строили свой быт, что-то улучшали, меняли, предлагали друг другу новое, иногда ссорились по этому поводу — брат же как будто все время подстраивался под нас. Иногда мне казалось, что он был в этой квартире немного в гостях. Когда я стал старше, то понял, что он, скорее всего, был в гостях у всего мира.

Мой брат всегда казался мне полнейшей загадкой. В детстве я списывал это на то, что он уже взрослый и я просто не понимаю, чем он занимается. Но из маленького мальчика я постепенно превратился в мальчика большого, а понимание так и не пришло. Все, что я сейчас могу сказать про своего брата, не рискуя соврать или приукрасить, это что ему двадцать восемь лет, он окончил институт, курит, страдает постоянными мигренями и часто не ночует дома. Каждый месяц брат приносит домой деньги — достаточно приличную сумму, особенно если учесть, что ни я, ни мать не знаем, где он работает. Как-то раз он пришел и вручил маме австралийские доллары. Она долго смотрела непонимающими глазами на странные банкноты, но тут брат вдруг смутился, как будто допустил досадный промах, выхватил деньги из маминых рук и вышел из дома. На следующий день он принес привычные родные рубли, но мы до сих пор не знаем, откуда он достал те купюры.

Мы никогда не слышали, как брат приходил домой. В какой-то момент он просто возникал в квартире, как будто находился здесь все это время. Мы с матерью привыкли и к этому — но вот гости иногда удивлялись, когда брат неожиданно появлялся на кухне. Двигался он всегда совершенно бесшумно.

Когда брат перешел на третий курс, мама стала переживать, что у него до сих пор нет девушки. И тогда брат привел в дом Настю. Она была крепкой, хозяйственной, простоватой — и не стеснялась выйти из комнаты брата в одном нижнем белье. Так продолжалось несколько недель, пока Настя не перестала появляться у нас в доме, и мы потом долго и с интересом обсуждали, как брат мог заинтересоваться… таким. Уже много лет спустя, когда моя личная жизнь раскрыла мне глаза на некоторые особенности межполовых отношений, я понял, что брат просто привел домой девушку, которая не оставляла бы никаких сомнений в том, что с личной жизнью у него все в порядке. Глядя на Настю, даже я в свои двенадцать хорошо понимал, что брат с ней спит, и это само по себе шокирующее открытие почему-то сильно успокаивало маму. Потом брат еще пару раз приводил каких-то девушек, после чего демонстрация его гетеросексуальности благополучно закончилась. Больше брат никогда не давал нам повода считать, что состоит с кем-то в близких отношениях — но это мало что значило. Вполне возможно, он был уже женат и имел троих детей. Я бы не удивился.

Мою собственную личную жизнь можно было считать классическим учебником по ошибкам молодости. Впрочем, по какой-то счастливой случайности мне удалось избежать большого потрясения в любви. Ни одна из моих пассий не перешла в другую школу, не уехала из города и даже не начала встречаться со старшеклассником — события, всегда грозящие перевести мнимую влюбленность в статус безнадежной. Все школьные романы представляли собой череду не очень убедительных отношений, построенных на внутренней необходимости сначала просто погулять, чуть постарше — поцеловаться, и наконец — переспать. Каждый раз, достигнув поставленной цели, я обнаруживал, что объект привязанности вообще-то не очень стоил затраченных усилий, и потом я долго не мог придумать, как бы избавиться от него, никого не обидев. Иногда они избавлялись от меня сами, и в глубине души я даже был рад. Я по-прежнему не понимал толком, что нужно делать с девочками.

Полгода назад я встретил Алису. Знакомая моего друга — идеальный вариант, если вы ищете серьезных отношений. Алиса училась на втором курсе МАРХИ — это казалось мне, одному из немногих студентов мужского пола в Литературном институте, невероятно крутым. Она таскала огромные папки и никогда не могла сказать, сумеет ли пойти куда-нибудь со мной на выходных. Иногда после ее занятий, которые заканчивались позже моих, мы заходили ко мне, но в квартире всегда обнаруживалась тотальная недостача бумаги, подрамников, туши или клея, и она мчалась домой в Медведково, чтобы проектировать, чертить, рисовать или делать макеты. В то время я считал, что у нас с Алисой все очень серьезно, и поэтому у меня дома мы никогда не боялись, что мама придет раньше обычного. Не знаю, что думала по поводу этих платонических отношений Алиса. Иногда мне казалось, что, предложи я заняться сексом, она бы сказала, что у нее на это нет времени.

Когда пришло время сессии, у нас — пай-мальчика и пай-девочки — начались своеобразные каникулы. Алиса уже не бегала с папками и не бормотала магических слов вроде «рейсшина» и «триглиф». Я позвал ее на торжественный семейный чай и познакомил, наконец, с мамой. Алиса была из тех девочек, которые нравятся мамам в начале отношений — и не очень нравятся потом. Когда я, проводив ее, вернулся домой, мама сдержанно предложила звать Алису почаще. Я столь же сдержанно ответил, что зову ее так часто, как могу — на этом все обсуждение моих очень серьезных отношений закончилось, и я пошел спать, оставив маму в тишине кухни раздуваться от гордости за своего хорошего сына.

Алиса ни разу не сталкивалась с моим братом — он появлялся всегда поздно, а она уходила рано. Когда я рассказал ему, что у меня новая девушка, брат только улыбнулся и заметил, что старые девушки обычно котируются выше новых. Я слегка обиделся: на мой взгляд, не ему было судить о девушках и длительности отношений. Но брат больше ничего не сказал и просто закурил, а у меня не хватило решимости продолжить тему.

В том, как брат курил, было свое неподражаемое обаяние. Впервые я увидел его с сигаретой на поминках маминой бабушки и немедленно почувствовал укол зависти. Он не пользовался зажигалкой — даже в компании брат всегда доставал коробок и осторожно прикуривал, закрывая пламя спички ладонью. Когда он держал сигарету, то излучал потрясающие уверенность и спокойствие — в нем совершенно не было нервности завзятых курильщиков, он не ронял своего достоинства, спазматически затягиваясь перед входом в метро. После тех поминок я немедленно решил попробовать курить сам и впоследствии повторил эту попытку еще несколько раз, но в конце концов мне пришлось признать, что если даже я и стану курильщиком, то курильщиком самым заурядным, — и я бросил это дело.

Перед самыми студенческими каникулами Алиса снова пришла к нам в гости. Брат тоже обещал вечером быть, и я решил, что это отличный повод их познакомить. В глубине души мне очень хотелось похвастаться. Алиса, с точеной фигурой, правильными чертами лица и умными сине-серыми глазами, отличалась от всех его «дам», как птица феникс от кур-несушек. Я жаждал продемонстрировать брату, что моя новая девушка будет получше всех его старых.

Мы с Алисой пришли домой первыми и, по традиции, стали пить чай. Если у всех отношений есть свой неповторимый вкус, то наши, безусловно, сильно отдавали чаем из пакетиков. Почему-то мы никогда не заваривали листовой чай. Наверное, нам обоим казалось, что чай из чайника — это такое сугубо семейное мероприятие, и заниматься им вдвоем почти так же неприлично, как заниматься любовью на родительской постели.

Впрочем, этого мы тоже не делали никогда.

— Как зовут твоего брата? — спросила Алиса, помешивая ложкой мутно-коричневую жидкость.

Это был сложный вопрос. По паспорту мой брат был Александром. Но уже довольно давно никому из нас не приходило в голову называть его Сашей, или уж тем более Саней. При встрече со взрослыми брат представлялся полным именем, а моим немногочисленным друзьям, иногда сталкивающимся с ним у нас в квартире, — Сандром. Само по себе это звучало достаточно претенциозно, но так шло ему, что никто не замечал какой-то почти средневековой вычурности этого имени. Мы с мамой в наших разговорах всегда назвали его братом. «Мой брат» и «твой брат», соответственно.

— Вообще-то он Александр, — ответил я. — Но ты, я думаю, можешь называть его Сандр.

— Сандр? — Алиса слегка приподняла тонкие брови. — Странное имя.

— Не страннее многих, — пожал я плечами.

— И чем занимается этот ваш… Сандр? — спросила она, делая большой глоток.

— Если честно, ни я, ни мама не знаем наверняка. Предположительно он программист или что-то в этом роде. Но он нам ничего не рассказывает.

— А живет он с вами?

— И да, и нет. Иногда несколько дней подряд живет здесь, а иногда на месяц исчезает и только звонит.

— Прямо человек-загадка, — усмехнулась Алиса.

— В своем роде, — пробормотал я.

Мне вдруг пришло в голову, что на фоне такого таинственного брата я должен выглядеть довольно заурядным, несмотря на свой proficiency[3] и потенциальную стажировку осенью в Англии.

Брат появился примерно через час, принеся с собой запах мороза, табака и полную невозмутимость. Он возник в дверном проеме, как обычно, безо всякого предупреждения, посмотрел на нас внимательно и склонил голову в знак приветствия.

— Добрый вечер, — сказал брат, и то, как он это произнес, казалось невероятно элегантным. Он вообще был весь такой — в черном свитере с горизонтальным вырезом, с едва заметной вечерней щетиной, с черными и чуть мокрыми от снега волосами, с черными глазами — весь такой «добрый вечер», с ног до головы.

Мне снова стало неуютно. Я всегда считал себя привлекательным — и не без оснований, — но брат смотрелся, конечно, неподражаемо. К тому же он был старшим. И чертовски загадочным.

— Алиса — мой брат, — представил я его довольно сухо. — Брат, это моя Алиса.

Слово «моя» было в данном контексте совершенно неуместным. Я заметил, как Алиса стрельнула при этом глазами.

— Очень приятно, — вежливо кивнул брат.

Алиса тихо фыркнула и пробормотала: «Взаимно».

— Мама скоро будет? — невозмутимо спросил брат, и как-то незаметно наш разговор перешел в спокойное обсуждение насущных проблем, перемежавшееся интересными историями.

Мы сидели так до прихода мамы, а потом пили с ней листовой чай, заедая его неубедительными пирожными из супермаркета. В десять часов Алиса и я заторопились в ее Медведково, куда я весьма рыцарственно довозил ее каждый раз. Брат сообщил, что сегодня остается. Обычно это означало совместный просмотр какого-нибудь интересного артхаусного фильма. Я пообещал вернуться как можно скорее.

Когда мы уже стояли в прихожей, брат напомнил мне про билеты. Он давно хотел сходить со мной на концерт некого модного джаз-бэнда, игравшего в маленьких клубах. Билеты на него разлетались очень быстро, но я ждал денег за последний небольшой перевод. Раньше билеты покупал брат, но теперь я, начав что-то зарабатывать, активно стремился за все платить сам. Брат, уже подаривший мне и Deep Purple, и «Машину времени» на Красной площади, и старенького Клэптона, не возражал. Он был, по-своему, довольно чутким братом.

Наши походы на концерты были сугубо личным занятием. Я никогда не брал с собой ни друзей, ни девушек, брат тоже приходил один. Такая же история была с совместными выходами мамы и брата в свет. Он водил маму в оперу, на современный и классический балет и открытия модных выставок. Мать тогда надевала что-то неописуемо элегантное — брат, безусловно, унаследовал свое чувство стиля у нее, — и они шли такие прекрасные и недостижимо светские, что мне невольно становилось обидно. Мы тоже часто ходили с матерью в кино или на выставку, но это всегда получалось буднично и немного устало. У меня не хватало ни денег, ни подходящих знаний в области современного искусства, чтобы водить куда-нибудь маму так же шикарно, как это делал брат.

Я должен был понимать в свои полные двадцать лет, что нарушение традиций обычно ведет к революциям. А они, как известно, ничем хорошим не заканчиваются. Но я никогда особенно не любил джаз, в отличие от брата, и втайне побаивался, что мне на этом концерте будет невообразимо скучно. Поэтому я обернулся к Алисе, которая уже оделась и ждала меня, и спросил ее:

— Хочешь пойти с нами?

II. Алиса

Знаешь, одна из самых серьезных потерь в битве — это потеря головы.

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

Я ехала домой, и это было ужасно. Почему, ну почему каждый, кто проходит мимо, должен обязательно задеть мой подрамник? Почему, впихивая меня в вагон, толпа обязательно пытается стянуть подрамник с плеча и утащить его куда-то вглубь? Почему, когда вдруг чудом удается сесть и выдохнуть после пяти пар с неизбежной последней физкультурой, чувствуешь на себе лишь исполненные ненависти взгляды?

Сегодня места не нашлось. Подрамник больно упирался в ногу — какой-то идиот все время тянулся к поручню и налегал на меня со всей силой. Какой смысл за что-то держаться в такой толпе, если, даже потеряв сознание, все равно останешься стоять?

Но я терпела. У меня была моя путеводная звезда, моя морковка, за которой я бежала, как послушный измученный ослик. Я шла на концерт, и в моей жизни это могло считаться большим событием. У меня не было компании, с которой я могла бы приобщиться к концертной жизни. Родители водили меня в детстве на классику, но, когда я начала готовиться к поступлению, у меня больше не оставалось на это ни времени, ни сил. Пару раз я ходила со школьными подругами на что-то, что нравилось им и не нравилось мне, и больше этот опыт не повторялся.

Мы с Мишей шли на джаз. У меня был мужчина, который мог купить билеты и повести меня в клуб на джазовый концерт. В свете этого даже идиот, почти сломавший ногу подрамником, не сильно меня расстраивал.

Я уже некоторое время думала о Мише, как о своем мужчине. Тот факт, что он не мог называться моим мужчиной в полном смысле этого слова, не очень меня смущал. Я считала, что мы строим высокие отношения, и что до стадии менее высоких еще просто не дошли.

Конечно, мне не очень нравилось, что с нами шел Мишин старший брат. Гораздо интереснее было бы сходить вдвоем. Кроме всего прочего, родители два дня назад уехали на Шри-Ланку, и несколько раз в мою голову закрадывалась мысль, что, наверное, это подходящий случай перевести наши отношения на новый уровень.

Но с нами шел Сандр, высокий, молчаливый, загадочный, и это несколько нарушало картину идеального свидания. Конечно, вряд ли он тоже поедет провожать меня в Медведково, но почему-то казалось, что от него можно было ожидать и такого. Он показался мне немного странным, этот брат.

Перед концертом мы встречались в метро. Когда я приехала с классическим пятиминутным опозданием, оба уже ждали меня. Издалека особенно бросалось в глаза, как они на самом деле похожи. При этом Мишка не пытался снять кальку с брата, как это часто бывает в подобных случаях. Просто они оба были такими. Как немецкие рапидографы, ни с того ни с сего пронеслось в голове.

Мы вышли на улицу, на холодный февральский ветер, и Мишин брат остановился закурить. Он по-старомодному прикуривал от спичек, и под резкими порывами это получилось не сразу. Мы с Мишей ждали, стоя в нескольких шагах от него. Я мерзла и думала, что из-за этого чертова пижона сейчас окончательно продрогну в своем стильном коротком пальто. Купил бы себе зажигалку.

Зазвонил телефон. Миша посмотрел на номер, пробормотал «мама» и поднес трубку к уху. Некоторое время он задавал вопросы в духе что? где? когда? и неопределенно мычал в ответ. Наконец сказал «скоро будем», и я услышала протестующие интонации на том конце. Миша отключился.

— У мамы машина сломалась. Она в Митино.

— Едем к ней? — спросил брат, элегантно затягиваясь.

Миша посмотрел на него, а потом на меня.

— Ты ведь очень хотела сходить на концерт?

Я молчала. Я очень хотела сходить на концерт, у меня вообще были далеко идущие планы на этот вечер, никак не связанные с Митино и поломанными машинами. Но говорить об этом сейчас казалось не очень вежливым.

— Знаете что, — сказал Миша после минутного раздумья, — давайте вы вдвоем пойдете, а я поеду к маме? Я, вообще-то, не очень люблю джаз.

Брат вскинул брови. Я молчала. Перспективы вечера менялись стремительно.

Миша торопливо посмотрел на часы в телефоне.

— Значит, решили, — сказал он, хотя никто еще ничего не решил. — Все, мне пора. Хорошего вечера!

И он сбежал вниз по ступеням так стремительно, что никто из нас не успел ничего сказать. Неловкость ситуации холодным сквозняком обдувала мне колени. Отлично, подумала я саркастически. Вечер удался.

— Черт, — пробормотал Сандр, глядя себе под ноги, — надо было поехать с ним.

Я кивнула. Мы еще немного постояли — и пошли в сторону клуба.

Потом я часто пыталась понять, о чем думал Миша, оставляя свою девушку со своим старшим братом. Наверное, он просто настолько беспокоился за маму, застрявшую в незнакомом Митино, что как-то не подумал обо всей немыслимости происходящего. Самым логичным, на мой взгляд, было бы отпустить Сандра и спокойно идти в клуб вдвоем. Но Миша вбил себе в голову, что это он непременно должен спасать маму, а я непременно должна сходить на концерт, и в этом раскладе все выглядело довольно разумно.

А может, он и впрямь совсем не любил джаз.

В клуб только начали пускать, мы долго топтались в очереди на вход. У гардероба Сандр принял у меня пальто с каким-то легким автоматизмом, исключающим галантность. Мы сели за столик, он спросил, буду ли я что-нибудь пить. Я отказалась. Он взял себе стакан минеральной воды.

Ближе к концу Мишка написал мне, что нашел друга, живущего в Митино, они вместе отбуксировали машину к другу во двор, и теперь он с мамой едет домой. У меня сразу отлегло от сердца. Раз у них все было в порядке, мы вроде как вполне имели право получать удовольствие. По крайне мере, так казалось мне. Не знаю, о чем думал Сандр. Он молчал и делал иногда небольшой глоток своей минералки.

Первый раз в жизни я ходила на джазовый концерт — и не запомнила из него ничего. Я даже не могла сказать, понравился он мне или нет. Когда «бэнд» после третьего биса удалился, я почувствовала лишь некоторое облегчение.

Обратно к метро мы шли в полном молчании. На платформе я спросила Сандра, куда ему ехать. Он немного нахмурился и заметил, что ему, наверное, следует проводить меня до дома. Я посмотрела на часы над тоннелем. Было начало двенадцатого. Я согласилась.

Мы молча доехали до Медведково, молча дождались автобуса, молча в него сели. Еще когда мы стояли на остановке, я обернулась посмотреть, не идет ли с другой стороны маршрутка, и случайно встретилась взглядом с Сандром. Он смотрел на меня со странным напряжением — как будто у него очень сильно болела голова. Может, она у него действительно болела. Мне было все равно. По правде сказать, я чувствовала себя очень неуютно от того, что он провожает меня. Хотелось поскорее от него избавиться, лечь в теплую постель и почитать какую-нибудь приятную книжку.

Когда мы добрались до моего дома, я остановилась и неловко повернулась к Сандру. Вроде как ему полагалось попрощаться и пойти в обратную сторону, но он продолжал стоять, засунув руки в карманы, а я все больше мерзла в своем красивом, коротком и легком пальто. Он морщился, как от настоящей мигрени, и вместо того, чтобы сказать: «Большое спасибо, спокойной ночи», я спросила:

— У тебя болит голова?

Сандр вздрогнул и посмотрел на меня несколько растерянно, как будто не очень понимал, о чем я его спрашиваю.

— Немного, — пробормотал он наконец.

— Может, надо напоить тебя чаем и дать какую-нибудь таблетку?

Он постоял, снова глядя куда-то в сторону.

— Наверное, это будет правильно, — согласился он.

Прозвучало это так, как будто он имел ввиду что-то совсем другое. Я кивнула и пошла к подъезду.

Когда мы ехали в лязгающем и скрипящем лифте, Сандр спросил:

— А твои родители не удивятся, что ты привела домой в полночь незнакомого мужчину?

— Не удивятся, — я вытащила из сумки ключи. — Их нет дома.

Краем глаза я заметила, что он совсем скривился от боли.

В квартире было очень тихо. Я всегда замечала, что тишина в пустой квартире звучит совершенно по-разному в зависимости от погоды, времени суток и сезона. Ночью, особенно зимой, квартира становится сухой и жесткой. Начинает казаться, что все, что делаешь, по-своему преступно.

Я привела в дом мужчину, которого видела ровно два раза в жизни, а мои родители в это время отдыхали на Шри-Ланке. По собственным меркам я вела себя архипреступно.

Сандр бесшумно прошел за мной на кухню и сел на табуретку, бледный и совершенно замученный. Мне даже стало его немного жаль.

В гостиной, в полной темноте, я долго искала в аптечном шкафчике нужное лекарство. Почему в темноте? Никто не знает.

— У меня есть «Нурофен», «цитрамон» и «но-шпа», — сообщила я, вернувшись на кухню и выкладывая таблетки на стол. — Выбирай.

Он уже не сидел, а стоял у окна спиной ко мне, и никак не отреагировал на мои слова. Я заварила чай, потому что точно знала, как плох пакетированный чай в лечебных целях. Достала чашку, ложку, подвинула сахарницу на середину стола.

— Чай готов, — позвала я тихо.

Он повернулся, и у меня в голове пронеслось слово «скорая». Лицо у Сандра было серым, с зеленоватым отливом, и глаза болезненно сосредоточены.

Он снова сел, взял какую-то из таблеток и налил себе очень крепкий чай. Я стояла у плиты, не очень зная, куда себя деть. Полночь, февраль, Медведково, в моей кухне сидит практически незнакомый мне человек с жутким спазмом. Мама, что делать.

После нескольких глотков чая Сандр прислонился к стене и закрыл глаза. Лицо постепенно утратило землистый оттенок, и лоб как будто слегка расслабился.

— Лучше? — спросила я.

Он слегка кивнул.

— И часто с тобой такое бывает?

Сандр слабо улыбнулся.

— Такое — не часто.

Опять мне показалось, что он имел ввиду что-то совсем другое.

Некоторое время на кухне стояла тишина. Я изредка поглядывала на часы. Еще чуть-чуть, подумала я, и он не успеет на метро. И мне придется оставить его ночевать. Полночь, февраль, Медведково, я одна в квартире с двадцативосьмилетним мужчиной. Мама, что делать…

Почему я не позвонила Мише? Почему не рассказала ему обо всем? Приехать он бы уже не успел, но я хотя бы поставила его в известность. Не чувствовала бы себя преступницей, скрывающей у себя в квартире…

Что? Безумное чаепитие на кухне? Странного элегантного типа, страдающего чудовищными мигренями и закуривающего от спичек?

Бред.

Сандр открыл глаза с видом человека, приходящего в себя после клинической смерти. Никогда не видела этого, но мне казалось, оно должно выглядеть именно так.

— Здесь можно курить?

Я покачала головой.

— На балконе?

— Да. Там даже пепельница гостевая есть.

Он кивнул и встал. Я проводила его через темную гостиную на балкон и почему-то сама тоже вышла. Ветер пробирал насквозь, плитка обжигала ноги холодом через тапочки. Я по-прежнему была в своем «джазовом» платье и тонких колготках. Сандр стоял на ледяном полу в одних носках и, судя по всему, не испытывал ни малейшего дискомфорта.

— Ты замерзнешь, — бросил он через плечо.

Я послушно кивнула, как маленькая девочка, и вернулась на кухню. Полпервого. Он точно не успеет на метро. Ну и хрен с ним, подумала я вдруг сердито. Пускай добирается, как знает. Не виновата же я, что он вдруг собрался тут помирать. Это не мои проблемы.

Я уже начала печатать Мише сообщение с вопросом, очень ли невежливо будет выкинуть его брата из дома почти в час ночи, когда почувствовала на себе взгляд Сандра. Я подняла глаза.

— Я думаю, мне пора, — вежливо сказал Сандр.

Я кивнула. Он прямо-таки читал мои мысли.

— Спасибо большое за… угощение.

— Не за что.

Он еще немного постоял, потом исчез в прихожей. Я отложила телефон и вышла его проводить.

— А как ты поедешь? — спросила я. — Метро уже не работает.

Он стоял на одном колене, завязывая шнурки.

— Во-первых, я могу вызвать такси. А во-вторых, идея прогуляться пешком не кажется мне такой уж страшной.

— Ты замерзнешь.

Поверх свитера у него было только пальто, еще более тонкое и стильное, чем мое. Не самая подходящая одежда для ночных прогулок зимой.

— Вряд ли, — усмехнулся Сандр, вставая. Он был высоким, темным и каким-то… готическим. В архитектурном смысле этого слова.

Зря я об этом подумала. Потому что готика давно стала моей страстью. Все свои работы в институте я посвящала тому, чтобы найти ее следы в современной архитектуре, все мои проекты, так или иначе, носили в себе ее черты. И вот теперь передо мной стоял человек, абсолютно точно воплощающий в себе основополагающие принципы готической архитектуры. И это открытие оказалось таким мощным эстетическим откровением, что я так и замерла на месте, совершенно забыв, что мне нужно попрощаться и запереть за ним дверь.

Готический собор смотрел на меня из-под недосягаемой высоты своих стрельчатых сводов.

То, что случилось потом, было совершенно диким в контексте всей моей предыдущей жизни. Но достаточно логичным — в контексте этого дикого вечера.

* * *

Свою интимную жизнь я начала с основательностью и продуманностью, свойственной большинству моих поступков. Мне казалось правильным, что по достижении шестнадцати или семнадцати лет девушка должна приобрести некоторый сексуальный опыт, чтобы потом, встретив любовь своей жизни, не испортить все непросвещенностью в самых главных вопросах. Опыт был успешно приобретен, и, как почти любой первый опыт в этой области, оставил воспоминания в основном неловкие и не очень приятные. Поставив таким образом галочку в соответствующей графе личных свершений, я на время отложила в сторону сексуальный вопрос, бросив весь пыл юности на поступление в институт и последующую учебу в нем. Когда мы стали встречаться с Мишей, точнее, когда он стал встречать меня у МАРХИ и провожать до дома, с редкими заходами к нему на чай, мне очень импонировала наша тактика серьезных отношений. Я не очень понимала, зачем обязательно нужно раздеваться, пыхтеть, стонать и притворяться довольными. Во-первых, эта галочка у меня, вроде как, уже имелась. Во-вторых, оно все как-то не соответствовало нашей с Мишей истории. Хотелось чего-то серьезного и красивого. Я искренне надеялась, что так тоже бывает.

На очень скромный практический опыт я нарастила достаточно приличный кусок опыта теоретического. Внимательно смотрела фильмы и вычитывала пикантные сцены в книгах, пытаясь по возможности прикинуть, что чувствуют люди в этот момент или — что чувствовала бы я на их месте. Были вещи, казавшиеся мне достаточно логичными, были и те, что вызывали у меня искреннее недоумение. Например, я не могла представить, как можно заниматься любовью на полу. Там же жестко и неудобно, думала я — и искренне сочувствовала главным героям.

Моей главной ошибкой, как выяснилось, стала попытка подойти к этому вопросу с точки зрения логики.

Оказалось, что логика вообще тут ни при чем. Оказалось, что все вопросы в жизни вообще, как то: добро и зло, хорошо и плохо, правильно и неправильно, нужно и не нужно — могут терять свое незыблемое значение. Оказалось, что это все вообще не важно. Совершенно.

В общем, много чего оказалось.

Кроме всего прочего, мне никогда бы не пришло в голову, что мужчина может так чувственно и нежно одевать женщину. Раздевать — да, конечно. Это было в рамках логики. Одевать?..

Но когда его руки застегнули молнию платья и осторожно развернули меня за плечи, мне показалось, что меня запаковали вместе со всем тем, что неожиданно рухнуло на меня. Как будто я стала ходячим сосудом, вместившим в себя все то абсолютно невместимое, что сейчас произошло. Останься я голой, я бы непременно расплескала все это, растеряла бы по частям.

Но я стояла, совершенно одетая, в своей собственной прихожей, и передо мной стоял совершенно одетый мужчина. И все, что произошло, было надежно запаковано, сохранено, спрятано. Мы ничего не растратили зря.

Он ушел, не сказав ничего, не поцеловав меня на прощание. Слишком хорошо мы все спрятали. Нельзя было терять ни капли.

Я вернулась на кухню и взяла в руки телефон. Там было сообщение от Миши: «Надеюсь, ты дома и все в порядке». Да, написала я, все в порядке. Спокойной ночи. Потом я поняла, что следовало написать пару слов про концерт. Но казалось глупым отправлять еще одно сообщение.

Я посмотрела на стол. Там лежали «Нурофен» и «цитрамон». Значит, он пьет «но-шпу», подумала я машинально — и пошла убрать остальные таблетки на место. Включать свет теперь казалось просто кощунственным.

Из гостиной я вернулась на кухню. Постояла, не сводя взгляда с одинокой чашки на столе. Села на пол. Легла. И уснула.

Иногда уснуть на полу — это единственно верное решение.

* * *

Наутро меня ждал институт. Всю первую пару я тупо смотрела на ручку и тетрадь. Что-то нужно было с ними делать, что-то такое логичное и понятное. Но я никак не могла вспомнить, что именно.

Вторая пара прошла похожим образом. В перерыве я подошла к преподавателю, который вел семинар следующие три часа, и сказала ему, что очень неважно себя чувствую. Скорее всего, выглядела я тоже не очень, потому что он тут же меня отпустил. Я зашла в Дом иностранной книги на Кузнецком и купила «Pride and Prejudice»[4]. Женский роман. Девятнадцатый век. Чистый и незамутненный английский язык. Я верила, что это поможет.

Изначально я планировала доехать до Тургеневской и сесть там в каком-нибудь кафе, но вовремя сообразила, что это слишком близко к Мишке. Поэтому вышла на Проспекте мира, спряталась в «Макдональдсе», в самом дальнем углу, и просидела там часа четыре. По мере того, как спина и шея стали затекать, все вокруг начало обретать какие-то признаки здравого смысла. Стараясь не растерять это ощущение, я быстро поехала домой. Села за рабочий стол. Дописала курсовую. Посидела над проектом. Поговорила с родителями по скайпу.

Все шло хорошо. Мишка написал, что едет сегодня вечером разбираться с машиной. Я даже пожалела, что из-за этого нельзя зазвать его к себе. Казалось, если Мишка приедет, жизнь окончательно пойдет на лад.

В одиннадцать часов вечера раздался звонок в дверь. Значит, Мишка сам решил приехать ко мне. Я слегка смутилась и одновременно обрадовалась. Он никогда не делал ничего без предупреждения. Но от этого мне было еще приятнее.

Я была абсолютно уверена, что это Мишка, и открыла дверь, не посмотрев в глазок. Непростительное поведение для девушки, которая находится вечером в квартире одна.

Его плечи и волосы были в снегу, и лицо такое, что мне самой стало нехорошо. Кажется, эта штука называется эмпатией.

— Опять так сильно болит? — спросила я вместо приветствия.

— Нет, — ответил Сандр довольно резко. — Я могу войти?

Я молчала. В голове крутилось множество фраз, которые следовало сказать в подобном случае, среди них почему-то: «но я другому отдана, я буду век ему верна». Но даже этого не стоило говорить на пороге.

— Заходи.

Он отряхнул полурастаявший снег с пальто и ботинок. На волосах вместо белых хлопьев появились крупные капли. Мне страшно хотелось убрать их, они как-то мешали в этот момент моему представлению о гармонии и красоте мира.

И я не удержалась. Я просто провела, не задумываясь, рукой по его волосам. Он поднял глаза и поймал мою руку неуловимым, стремительным движением.

Что-то я собиралась ему сказать. Что-то очень важное. Но это уже не имело смысла. Смысл, пронеслось в голове, вообще категория относительная.

* * *

До сих пор я считала себя хорошей дочерью. Я любила оставаться дома одна, но скучала по родителям и ждала их возвращения. У нас была классная семья.

Сейчас я мечтала о том, чтобы на Шри-Ланке случился ураган. Шторм. Землетрясение. Цунами. Что-нибудь такое, что отложило бы прилет родителей хотя бы на несколько дней. Недель. Месяцев. Чтобы они вернулись, но когда-нибудь потом. Очень сильно потом.

Он приходил каждый вечер. Каждый вечер у него было такое лицо, как будто он только что вернулся из ада. У меня не находилось другого определения для той боли, что пряталась в его темных глазах. Как будто его жарили в раскаленном масле, и он знал, что на следующий день оно будет еще раскаленнее.

В те дни я наконец поняла всю мучительную красоту готики.

Через несколько дней Мишка встретил меня у института. Это было нормой, правилом, во вторник он всегда встречал меня, но я очень удивилась. Сказала, что у меня страшно много дел и нет времени к нему заходить. Он наверняка почувствовал что-то, потому что всю дорогу молчал, а потом у подъезда вдруг схватил меня и поцеловал так, как никогда не целуют девушку, с которой строят с ней серьезные отношения. Если только не уходят на фронт.

Они даже целовались одинаково. О, боги.

Наверное, в тот вечер мое лицо было ненамного лучше его, потому что Сандр на время забыл о своих чертях и сковородках. Он сидел передо мной на коленях, а я ревела в кухонное полотенце и говорила, какая я мерзкая двуличная сволочь. Он спросил, будет ли мне легче, если Мишка обо всем узнает. Я не могла ничего на это ответить.

На следующий день прилетали родители. Я шла по бульвару, пытаясь убедить себя, что мне нужно зайти к Мишке и все ему рассказать, когда от него пришло короткое, но содержательное сообщение. «Уроды».

Я стояла на бульваре, было холодно и мокро. Вечером прилетали родители, которые вообще ничего теперь обо мне не знали, и Сандр не придет, и я даже не знаю номера его телефона. Раньше это было не нужно. Он приходил каждый вечер.

Конечно, я могла спросить телефон у Мишки. Отличная идея. Наверное, один из самых изощренных способов Мишку добить. Мишку, который вообще ни в чем не был виноват.

Не знаю, как Сандр меня нашел. Логично было предположить, что он только что заходил к Мишке и шел мимо, когда увидел меня. Но в тот момент мне показалось, что он просто меня нашел.

Он сгреб меня в охапку и куда-то поволок за собой, дотащил до припаркованной машины и почти запихнул в нее. Странно, подумала я. Мне казалось, что он должен перемещаться в пространстве как-то по-другому. На крыльях, например.

Мы ехали в московских сумерках по московским пробкам, по радио крутили Земфиру, мокрый снег лип к лобовому стеклу. Когда добрались до Медведково, уже окончательно стемнело. Родители приземлились и вот-вот должны были вернуться домой. Сандр проводил меня до дверей и собирался уходить.

— Оставь мне свой номер телефона. Пожалуйста.

Он покачал головой.

— Мне нужно иметь возможность тебя найти, — мой голос показался мне самой отвратительно просящим.

— Это бессмысленно. Меня нельзя найти по телефону.

— Но…

— Чш-ш-ш, — он положил руки мне на плечи и слегка наклонился вперед. — Я сам буду тебя находить.

— Где?

В его глазах что-то сверкнуло, он опустил руки и выпрямился.

— Везде.

И ушел. Мы не расплескивали себя зря.

* * *

Конечно, родители что-то заметили. Мама пыталась выяснить у меня, как я жила в их отсутствие, и я, в конце концов, честно призналась, что поссорилась с Мишкой. Мама расстроилась. Мишка ей нравился.

И мне тоже. Мне тоже он нравился. Он был мягким, вежливым и внимательным.

Совсем как его брат.

Первый день после возвращения родителей был страшным. Утром, в институте, я поняла, что не знаю, когда Сандр меня найдет. Сегодня? Завтра? Через месяц? Через год?

Я не могла думать, не могла спать, не могла есть.

Но на второй день я заставила себя думать. На третий — смогла уснуть. На четвертый — захотела есть.

На пятый день Сандр вошел в вагон на Сухаревской, ровно в ту дверь, у которой я стояла. Это, конечно, могло быть просто совпадением.

И это, конечно, не имело никакого значения.

Он действительно находил меня везде. Когда я ездила на дачу к подруге, то встречала его в электричке на обратном пути. Когда садилась в набитую маршрутку с утра, он был там. Когда возвращалась на метро из института, он ждал меня за раскрывающимися дверями вагона.

Иногда нам не хватало физической близости, той, что стала началом всей этой запутанной истории, и тогда мы срывались. Пропустить институт, пока родители на работе. Снять номер в отеле на час. Поехать куда-нибудь на машине. Верхом безумия было подождать, когда Мишка и его мама уйдут из их квартиры, но и это случалось.

Мы встречались не каждый день. И, судя по всему, его черти не сидели без дела. Иногда он выглядел так, что я пугалась и думала, не надо ли ему лечь в больницу. Хотя внутренний голос подсказывал, что больницей тут не поможешь.

Мечта любой девушки — загадочный мужчина, молча страдающий неизвестно от чего. Появляющийся из ниоткуда и уходящий в никуда. Смотрящий на тебя такими глазами, что «Ромео и Джульетта» начинают казаться легкой комедией.

Девушки вообще часто мечтают о том, о чем не имеют ни малейшего представления.

Они не знают, что такое — ехать в метро, мучительно ожидая приближения следующей станции. Десять раз туда, десять раз обратно. Оборачиваться на каждом переходе. Смотреть в каждое лицо. Искать, искать, искать. Искать того, кого невозможно найти.

Когда читаешь такие истории в книгах, они кажутся невероятно романтичными, прекрасными, пьянящими. Когда попадаешь в эту историю сам, в ней не оказывается ничего пьянящего, прекрасного или романтичного. Ты просто живешь от встречи до встречи, в промежутках пытаясь чем-то залатать дыры в мироздании. Иначе это нельзя было назвать. Казалось, что время ползет мучительно медленно, и поэтому в результате оно утекало между пальцев. Я училась в состоянии постоянного надрыва, все сдавая в последний момент — слишком прирожденная отличница, чтобы забыть про все, слишком увлеченная любовница, чтобы ни о чем не забывать.

Я чувствовала себя именно так, любовницей, потому что, будь я его девушкой, все было бы нормально, а не как в дурном кино. Я бы познакомила его с родителями. Он привел бы меня к себе домой (ведь должен же он где-то жить, когда не ночует на Чистых!). Мы не прятались бы от всего мира, мы любили бы другу друга открыто и радостно.

Сандр ни о чем не просил меня, но я сама как будто чувствовала необходимость скрываться. Я ничего не говорила родителям, я ничего не рассказывала подругам. И те, и другие понимали, что что-то со мной случилось. И те, и другие пытались поговорить. От подруг отбиться оказалось довольно легко. Сложнее дело обстояло с мамой. Слишком долго и слишком хорошо мы друг друга знали. Как-то вечером, когда папа еще не вернулся с работы, она спросила у меня напрямую, что происходит. Я не ответила.

— У тебя роман, — сказала мама наконец. Она не спрашивала.

Я кивнула, потому что отрицать было бессмысленно. Она и так все знала. А я слишком устала.

— И ты не хочешь об этом говорить.

Я снова кивнула.

— Он женат?

Я задумалась. Почему-то эта мысль никогда не приходила мне в голову.

— Не знаю.

— А если бы узнала, тебя бы это остановило?

— Не знаю.

Я вдруг почувствовала такую зверскую усталость, что еле-еле усидела на табуретке. Хотелось лечь на пол и закрыть глаза.

— Бедная моя девочка, — вдруг сказала мама, подошла и обняла меня.

Я не сразу поняла, что реву. Нервы, подумала я. У меня ни к черту стали нервы.

Мама подождала, пока я нахлюпаюсь вдоволь, поглаживая иногда по спине. Потом, когда я умылась и вернулась отпаиваться чаем, спросила полушутя:

— Он хоть красивый?

Я усмехнулась, вернее, икнула с улыбкой.

— Как готический собор.

Мама была искусствоведом. Она поняла.

* * *

Наступила весна, и с ее приходом появилось ощущение, что все невероятное однажды может стать нормальным. Я начала привыкать к тому, что Сандр приходил и уходил. Теперь я могла спокойно отсчитывать дни между этими короткими, иногда очень странными свиданиями. Я научилась делать то, что должна была бы, если бы жизнь оставалась действительно нормальной. В конце концов, говорила я себе, многие люди так живут. А многие живут еще хуже. Не все так плохо.

Мне пришлось изменить круг чтения. Вместо умиротворяющей классической литературы теперь пошел сплошной двадцатый век с его драмами и кошмарами. Я два раза подряд прочитала «Глазами клоуна», приговаривая, что у меня вообще все отлично. Гораздо лучше, чем могло бы быть. Романы о Второй мировой тоже шли неплохо. Не о говоря уж о Солженицыне.

Мама, зная некоторую часть моей тайны, способствовала тому, чтобы иногда я могла видеться с Сандром, почти не скрываясь. О чем она думала, моя мама? Не знаю. Наверное, какое-то материнское шестое чувство подсказывало ей, что я стараюсь делать все так правильно, как могу. Я действительно старалась. Мне удалось снова начать хорошо учиться. Я даже нашла халтурную подработку — стала делать визуализации для одного американского архитектурного бюро, что привело в полнейший восторг моего папу. Он считал это очень многообещающей работой. Я в ней ничего многообещающего не видела, но за папу радовалась. Я и впрямь старалась делать все правильно.

Иногда я даже думала, что надо покончить с этими странными, ненормальными отношениями.

Я, наверное, додумала бы эту мысль до конца, если бы не глаза Сандра. Слишком много было в них ужаса. Даже если бы вдруг я стала совершенно к нему равнодушной, я и тогда не смогла бы его бросить. Нельзя бросать утопающих. Особенно, если они тонут в раскаленном масле.

Однажды я не выдержала и задала Сандру тот вопрос, который задала мне моя мама, — женат ли он. Он удивленно посмотрел на меня, потом рассмеялся.

— И ты решила, что это причина моих душевных терзаний?

Я промолчала. Вопрос показался неожиданно очень глупым.

— Нет, родная, — Сандр наклонился и поцеловал меня в глаза. — Если бы дело обстояло так, все было бы значительно, значительно проще.

Он всегда называл меня «родная» и целовал в глаза. Это казалось мне верхом чувственности.

Мы стали иногда куда-нибудь вместе ходить. Сандр прекрасно разбирался в кино, театре. Говорил о современном танце, как большой знаток. Порой у него то тут, то там проскальзывали фразы, из которых следовало, что ему знакомы не только московские постановки. И что он видел их все своими глазами.

Мы обсуждали литературу, но это оказалось довольно сомнительным удовольствием для меня. Как будто я говорила с профессиональным альпинистом о своем единственном в жизни восхождении. Я вздыхала и с новой силой бралась за книги.

Он стал дарить мне цветы. Как если бы наши отношения раскручивались задом наперед, от невозможной, немыслимой близости первых дней мы постепенно возвращались к тому, с чего следовало бы начать. Я стала лучше одеваться. Теперь, выходя утром из дома, я могла думать, что день будет или нормальным, или прекрасным.

Папа заметил обилие цветов и мой изменившийся внешний вид — и задал тот вопрос, ответ на который мама знала уже много недель назад. Я была честной девочкой. Когда он спросил: «У тебя роман?» — я, немного подумав, ответила:

— Наверное, это наиболее разумное объяснение происходящего.

Папа кивнул, но, к моему удивлению, больше никаких вопросов задавать не стал. Может быть, мама уже рассказала ему какую-нибудь убедительную историю. Может быть, он считал, что это было вне его компетенции.

Май выдался теплым и многообещающим. Наверное, все-таки дело было не в привычке или, во всяком случае, не только в ней. Просто то, что кажется совершенно безнадежным в феврале, в мае начинает выглядеть вполне перспективным.

В конце месяца, в разгар бесконечных зачетов и сдач, родители собрались на выходные к друзьям на дачу. Я ликовала. Я считала это подарком небес. Я жила в предвкушении их отъезда.

В свой первый одинокий вечер мне нужно было готовиться к экзаменам. Я честно читала учебник, писала ответы — и не помнила ничего из того, что записывала. Я знала, что он придет. Он находил меня везде. Он, наверное, достал бы меня из-под земли, если бы в этом была необходимость. Он знал, что я его жду.

Сандр пришел, но когда я увидела его, то не почувствовала никакого облегчения. Вы любите смотреть, как ваших близких пытают? Я — нет.

Он стоял в моей прихожей, высокий, со стрельчатыми арками, резными аркбутанами и тонкими нервюрами. Каменный. Сейчас это стало видно.

— Ты как себя сейчас чувствуешь? — вдруг спросил Сандр.

Это был странный вопрос. Он обычно безо всяких слов знал, как я себя чувствую.

— Нормально, — ответила я неуверенно.

— Хорошо, — сказал он.

Мы немного постояли молча. На улице полил дождь, и в прихожей стало совсем темно.

— Я уезжаю.

Тишина. Я не знала, как правильно обработать эту информацию. Его слова и особенно тон, которым они были сказаны, исключали возможность таких бытовых вопросов, как «куда» или «насколько».

— Прости меня, — продолжил он.

Я прямо видела перед собой эти тонкие нервюры, эти сложные своды. Что им до нас, простых смертных, которые ходят внизу? Мы умрем, а они вечны.

— Хотя я вряд ли думаю, что это возможно, — продолжил Сандр. — Я бы не простил.

Я, наконец, смогла найти нужное слово.

— Почему?

Вот. Мне удалось задать правильный вопрос. Он давал надежду, что все станет яснее. Пока все было совершенно неясно. Были только своды и нервюры.

Он долго смотрел на меня. Потом вдруг наклонился и поцеловал.

Наверное, солдаты, уходящие на фронт, все-таки не так целуют на прощание своих девушек. Мне кажется, у каждого нормального солдата должна быть хоть какая-то надежда, что он вернется.

— Поэтому, — сказал он тихо. Потом осторожно поцеловал мои закрытые глаза и ушел.

Я не стала бежать за ним. Какой смысл пытаться дотянуться до высоких сводов? Мы умрем, а они — вечны.

* * *

Конечно, я попыталась его найти. Нет, даже не найти. Что-то узнать. Но существовало только одно место, куда я могла пойти. Это казалось жестоким и гнусным, бессовестным и циничным, но что мне еще оставалось? Я даже не помнила номера его машины.

Когда я пришла к знакомой двери, никто не открыл. Я звонила достаточно долго, а потом села на ступенях, ведущих на следующий этаж, и стала ждать. Когда-нибудь они все-таки должны прийти домой.

Мишка не сразу заметил меня. Привычным движением свернул с лестницы к квартире, и, уже открыв дверь, ощутил чужое присутствие. Обернулся. Долго смотрел на меня. Не знаю, что Мишка увидел, но, скорее всего, черти теперь и надо мной потрудились на славу. Ни слова не говоря, он сгреб меня со ступеней и втащил в квартиру.

Хватка у них тоже оказалась одинаковой.

На кухне Мишка поставил передо мной стакан и достал из холодильника бутылку водки. Потом немного подумал, вышел и вернулся с маленькой антикварной рюмкой из буфета. Я недоумевающе смотрела на него. Я не пью водку. Я пью вино и мартини. По праздникам и с друзьями. Умеренно.

Он налил полную рюмку и подвинул ее ко мне.

— Пей.

— Я не пью.

— Пей, кому говорят! — слегка прикрикнул Мишка, и я послушно взяла рюмку. Таким он раньше не был. Он вообще изменился. Стал старше. У него были серьезные темные глаза… как у его брата.

Я мысленно выругалась и выпила залпом. Хотелось еще и хватануть рюмкой об пол, но я так закашлялась, что на время забыла о своем намерении. Мишка ждал, пока я прочищала горло и вытирала навернувшиеся слезы.

— Он сегодня звонил.

Я замерла.

— Сказал, что улетает в Австралию. Очень выгодное предложение по работе.

Я кивнула.

— Он велел… — Мишка запнулся. Затем договорил тихо: — Велел позаботиться о тебе.

И тогда это началось. Я сидела на табурете в старой обшарпанной Мишкиной кухне и качалась из стороны в сторону с маниакальной точностью маятника. Кажется, я еще что-то мычала, как человек с зубной болью. Я качалась и мычала, а сама думала при этом, что, наверное, точно так же в феврале Мишка сидел на этой самой кухне и, может быть, точно так же качался и мычал, потому что его брат увел у него любимую девушку. А теперь эта девушка сидит у него на кухне, и качается, и мычит, потому что этот самый брат ее бросил и уехал в Австралию на перспективную работу, и девушка пришла к Мишке, потому что больше прийти ей не к кому. И во всем этом Мишка был совершенно точно не виноват.

— Ну что ты, — сказал он наконец таким голосом, что я точно поняла. И качался, и мычал. — Ну что ты, родная.

Я все-таки сделала это. Я разбила его антикварную рюмку о старую кафельную плитку. Иногда, чтобы что-нибудь не взорвалось, что-нибудь должно разбиться.

III. Ларс

Какой же толк в девочке, которая лишена всякого смысла?

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Хендрикс сказал, что скоро у нас будет новый архитектор. Очень крутой архитектор, уточнил он.

И все страшно обрадовались. Помнится, я даже успел нарисовать себе в воображении брутального мужика, этакого Шварценеггера от пространств, который быстренько у нас тут все наладит. Нам чертовски не хватало хорошего архитектора. Конечно, Хелен с Гарри и Максом справлялись неплохо, да и Хендрикс кое-что умел — но это все было не серьезно, если честно. И порой бесило — во всяком случае, меня. Знакомые ребята из Амстердама проворачивали невероятные штуки, строили целые комплексы — хотя у них был всего один архитектор, и не из самых толковых. Чем мы хуже, а?

Но теперь-то уж все пойдет на лад. Больше не надо будет тыркаться вслепую, всякий раз рискуя нарваться на что-нибудь непотребное. Выйдем на новый уровень, начнем применять какие-нибудь новые системы… Да что там — даже наш родной офис отчаянно нуждался в реновации. Хендрикс уже два раза устраивал масштабную перестройку — но его возможности были все-таки сильно ограничены. Последний раз все закончилось тем, что мы два дня просидели без света.

Да, нам позарез нужен был кто-то крутой.

В какой-то момент я даже подумал, что Хендриксу удалось все-таки уговорить того парня. У меня даже дух захватило от возможных перспектив. Если бы он стал работать с нами…

А на следующий день Хендрикс привел ее. Нашего нового архитектора.

— Знакомьтесь все! — довольно бросил он с порога.

Все обернулись. В наступившей тишине было особенно хорошо слышно, как громко шумит вентилятор в одном из компьютеров.

Хелен осторожно поставила кружку на стол. Макс поморщился. Гарри вынул из уха наушник. Один только Гектор никак не отреагировал. Но это как раз было нормально.

Хендрикс обвел нас взглядом.

— Что это с вами? — пробормотал он, нервно улыбаясь девочке, стоявшей рядом с ним. Вполне возможно, что он уже успел описать нас как очень милых и дружелюбных людей. И, в общем-то, нисколько не приврал.

Просто сейчас мы слегка офигели. Я, по крайней мере, точно.

Девочка-архитектор была среднего роста, стройная, скорее даже худая. Возможно, в свои лучшие дни она могла быть симпатичной или даже красивой — но точно не сегодня. Серая. Молчаливая. Никакая. Даже светлые волосы, собранные в не очень аккуратный хвост, добавляли ей неубедительности.

Девочка не смотрела на нас, она смотрела в пол со странной сосредоточенностью, а затянувшееся молчание постепенно стало заволакивать все пространство офиса тяжелой душной пеленой. Надо было, наверное, что-то сказать, но все слова, которые шли на язык, оказались на редкость нецензурными. Я кинул взгляд на остальных. Они явно испытывали те же проблемы.

Но, с другой стороны, девочка была совершенно не виновата в том, что Хендрикс успел наобещать нам тут с три короба.

— Как тебя зовут? — спросил я не очень любезно, и она резко вскинула голову.

Глаза глубокого серо-синего цвета встретились с моими, и на одно очень короткое мгновение я неожиданно увидел белоснежные горные вершины. Я удивленно моргнул. Видение пропало. Видать, в офисе впрямь стало не хватать кислорода, раз у меня пошли такие глюки.

— Элис, — ответила девочка спокойно.

Хендрикс посмотрел на меня с надеждой — видимо, ожидал, что я поддержу светскую беседу и дальше. Я тяжело вздохнул. Компьютер, как будто чувствуя всеобщее напряжение, взвыл на октаву выше, пытаясь, вероятно, хоть немного охладить обстановку.

— И откуда ты к нам пришла… Элис?

— Из аэропорта Бостон-Логан, — ответила Элис. — Хендрикс быстро меня встретил.

Любопытно. Что она делала в Бостоне?

Хотя какая, нахрен, разница? А что я в свое время делал в Гималаях?

У каждого из нас своя история.

— Добро пожаловать, — я шагнул вперед и протянул руку.

Элис пожала ее. Пальцы оказались неожиданно сильными. Цепкими.

— Ларс.

— Очень приятно, — кивнула Элис.

Она слегка морщилась, как будто пытаясь собраться с мыслями. Но это было нормально. Конечно, наш офис — весьма дружелюбное пространство, но даже тут поначалу голова не очень хорошо справлялась.

Все по очереди — с некоторой неохотой — поздоровались с Элис. Последним был Гектор — он молча поднял руку в приветствии. Элис выжидающе смотрела на него, стараясь не пялиться на ярко-зеленый ирокез. Хелен спохватилась первой.

— Это Гектор, — поспешила пояснить она, смущенно улыбаясь. Элис неуверенно кивнула Гектору. — Мы рады тебе, родная.

Все произошло очень быстро. Девочка Элис просто прикрыла глаза, и в то же мгновение в комнате резко подскочило напряжение, свет мигнул, погас, запахло паленой проводкой, и компьютер с душераздирающим стоном затих.

Некоторое время мы стояли в абсолютной тишине и темноте. Потом кто-то хлопнул в ладоши, и на потолке над нами зажегся одинокий квадрат.

Хендрикс, задрав голову, сосредоточенно смотрел на лампу, видимо, пытаясь стабилизировать напряжение. Элис повернулась к нему. Выглядела она виноватой.

— Хендрикс, оно опять… Я говорила, что еще не готова.

— Глупости, — возразил он, все еще не опуская головы. — Ты отлично справляешься. Просто постарайся лучше контролировать свои эмоции. Здесь, в пространствах, им совсем не место.

Элис кивнула. Мы молчали.

Так мы узнали, что девочку Элис не стоит называть «родная». А еще — что она действительно очень крутой архитектор. Потому что только очень крутой архитектор может силой мысли обрушить напряжение в одном из самых защищенных пространств.

Впрочем, архитектор в пространствах всегда работает исключительно силой мысли. В конце концов, как еще прикажете работать в мире, который полностью придуман?

* * *

Пару дней спустя — наших, офисных дней, — я нечаянно застал девочку Элис одну. Она сидела за рабочим столом Хелен, подперев голову руками, и взглядом включала и выключала настольную лампу. На звук шагов Элис обернулась. Лампа выключилась.

— Где Хендрикс? — спросил я, оглядываясь. По правде говоря, находиться наедине с девочкой-архитектором после того, что она натворила, не очень хотелось.

— Ушел за чаем, — ответила девочка вполне миролюбиво и отвернулась. Лампочка снова замигала.

— Перегорит, — заметил я спокойно. Элис снова обернулась.

— Да? Как тогда это работает? — слегка нахмурилась она.

— Что именно?

— Все это, — она обвела глазами помещение офиса и пояснила: — То, куда я попала. Ведь если все вокруг придумано, и лампочка — тоже, она не может перегореть?

Я усмехнулся, подошел ближе и присел на край стола. Элис пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на меня.

— Что Хендрикс успел рассказать тебе про пространства?

— Что их придумывают люди. Что мир, куда я попала — это обратная сторона реальности, а каждое пространство — продолжение чьей-нибудь мысли, — девочка Элис говорила четко и уверенно, как будто учебник вызубрила. — Когда человек в реальном мире думает или мечтает о чем-то, здесь появляется новый маленький мир, и чем больше людей думает об этом мире, тем более он стабилен. И эти миры связаны между собой, как связаны между собой мысли, цепочками причинно-следственных связей.

Она замолчала, серьезно глядя на меня снизу-вверх. Я мысленно восхитился. Насколько мне было известно, Хендрикс едва ли был способен так складно все это рассказать. Он был творческой натурой.

— Все верно, — кивнул я. — Наш офис — тоже пространство. И, как ты правильно заметила, целиком и полностью придуман. Но, — я увидел, что она собирается вернуться к своему вопросу про лампочку, — мы все — те, кто находится в этом пространстве, — постоянно о нем думаем. Поэтому офис выглядит таким реальным. Почти настоящим. И в нем работают те же закономерности, что и в реальном мире. Например, выключенные и включенные много раз лампочки перегорают.

Элис перевела взгляд на настольную лампу. Та коротко моргнула.

— Но в реальном мире нельзя выключать свет взглядом, — возразила Элис, снова поднимая на меня свои серо-синие глаза.

— Ты — архитектор, — мягко ответил я.

— И что это значит?

— Это значит, что ты можешь сама придумывать законы для пространства.

Элис задумалась.

— Хендрикс тоже архитектор, — заметила она. — Значит, и он может придумывать законы для пространства?

— Может, — согласился я. Пожалуй, не стоило с ходу рушить авторитет Хендрикса и рассказывать девочке, что тот, по большому счету, нихрена не может. Разве что перегоревшие лампочки менять.

— А ты? — спросила Элис.

— Что я?

— Тоже архитектор?

Я покачал головой.

— Нет. Я — охотник. Хендрикс рассказывал тебе про охотников и операторов?

В этот момент одна из дверей открылась, и в офис вошел Хендрикс, осторожно неся на подносе две чашки и чайник. На моих последних словах он помотал головой. Поставил поднос на ближайший стол и сделал жест, предлагая мне продолжать. Я еле заметно поморщился. Старый лентяй.

Элис, которая сидела к Хендриксу спиной и потому пропустила всю пантомиму, ответила на мой вопрос:

— Нет, этого он не рассказывал.

Я вздохнул, с тоской глядя на закрывающуюся за Хендриксом дверь, и начал, невольно сам сбиваясь на поучительный тон:

— Если ты знаешь, большинство людей делится на тех, у кого лучше развито творческое (или интуитивное) мышление, и тех, у кого лучше развито аналитическое. Поскольку мир пространств построен на мыслях, здесь имеет значение в первую очередь то, как человек думает. И соответственным образом проявляются его способности. Поэтому люди, попадающие в пространства, обычно становятся охотниками или операторами. Аналитический способ мышления характерен для охотников. Они легко воспринимают устройство отдельно взятого пространства и поэтому вполне комфортно чувствуют себя в нем. Но охотники редко могут пройти из пространства в пространство — переход от одной мысли к другой почти никогда не продиктован чистой логикой. И вот тут на помощь охотникам приходят операторы. Они воспринимают пространства интуитивно, на уровне эмоций, впечатлений, ассоциаций. Благодаря этому оператор может легко прослеживать переходы между пространствами, выстраивать целые маршруты. Но по этой же причине оператору тяжело самому проходить по пространствам. Его мышление может начать прокладывать собственные пути, следовать своей логике и ощущениям, а не логике пространства, так что оператор никогда не сможет дойти до конечной точки своего путешествия. Именно поэтому большинство операторов предпочитают обосноваться в каком-нибудь одном защищенном пространстве и оттуда управлять сложной системой придуманных измерений, помогая охотникам перемещаться по ним.

Я замолчал, устав от такой длинной тирады. Элис снова нахмурилась, переваривая полученную информацию.

— А кто же тогда такие архитекторы? — спросила она после долгой паузы.

— Амбидекстры. Люди, у которых одинаково хорошо развиты оба типа мышления. И которые, соответственно, могут не только выстраивать связи и подстраиваться под чужие мысли — они сами могут менять пространства под себя.

Элис снова задумалась. Я встал и пошел за чаем, который принес Хендрикс — во рту пересохло. «Не быть тебе лектором, Ларс», — с усмешкой подумал я — и невольно осекся.

Не быть.

Никогда.

— А почему охотники? — опять спросила Элис, вырывая меня из собственных мыслей. Я налил себе чай. — Про операторов понятно — а что делаешь ты, кроме того, что бегаешь по пространствам?

— Охочусь, — я налил вторую чашку и вернулся к Элис.

— На?.. — подняла брови та, принимая у меня чашку.

Я отпил чай и еще раз украдкой вздохнул. Очень хотелось вернуть Хендрикса и переложить на него почетную обязанность по объяснению прописных истин — но, возможно, Элис могла решить, что я ее избегаю, и это могло ее расстроить.

А расстраивать Элис было пока что очень опасно.

Поэтому я сделал еще один глоток — и снова начал рассказывать:

— Когда люди думают или мечтают, появляются пространства. Но еще иногда люди боятся. И их страхи тоже получают воплощение в нашем мире — в виде гарпий.

Я заметил, как Элис слегка вздрогнула на последнем слове — но вопросов задавать не стала. Поэтому я продолжил сам:

— Гарпия — это такая квинтэссенция ужаса. Представь себе все самое страшное, что можешь — вот это и будет гарпия.

На этот раз Элис посмотрела на меня и тихо возразила:

— Но самое страшное никогда нельзя представить. Самое страшное — это то, чего ты не видишь.

Я слегка усмехнулся.

— Значит, ты знаешь, что такое настоящий страх.

— Как же можно охотиться на то, чего нет? — снова нахмурилась Элис. Было забавно наблюдать, как она пытается все проанализировать, понять, осознать.

Пожалуй, из нее мог бы получиться хороший охотник.

— Именно поэтому у любого охотника должно быть плохое воображение. Неизвестное страшно, потому что это может быть все, что угодно. А хороший охотник видит на месте гарпии что-то простое и понятное, подсмотренное в каком-нибудь ужастике или компьютерной игре. Ну а дальше надо просто уметь хорошо стрелять, — улыбнулся я.

Элис долго смотрела на свой чай.

— А если ты не умеешь стрелять, и тебе встретилась гарпия? — поинтересовалась она нарочито спокойно.

— Зависит от того, насколько богатое у тебя воображение, — сухо бросил я.

Элис услышала в моем голосе достаточно, чтобы дальше не уточнять.

— А гарпии… — начала она после небольшой паузы. — Они могут перемещаться по пространствам? Могут попасть в любое?

Я снова улыбнулся. Девочка быстро соображала.

— Могут. Но в это не попадут. Есть немного таких защищенных пространств — других офисов, — в которые гарпиям не пробраться.

— А зачем тогда за ними охотиться? — не поняла Элис. — Если здесь ничего не угрожает?

— Гарпии рождаются из страхов, питаются ими — и сами их создают, — вновь терпеливо принялся пояснять я. Меня уже начала раздражать собственная манера рассказывать все, как маленькому ребенку. — Чем больше гарпий появляется в пространствах, тем больше людей в реальности начинает бояться неведомо чего. Чем больше людей боится, тем больше гарпий… Замкнутый круг. В какой-то момент все человечество может просто сойти с ума. И тогда нам тут, сама понимаешь, тоже не поздоровится.

Элис серьезно кивнула, по-прежнему не сводя взгляда с чашки.

— Ну а кроме того, — усмехнулся я, допивая чай, — надо же нам чем-то тут заниматься, верно?

Элис подняла на меня взгляд.

— Ларс, а отсюда можно вернуться обратно? — спросила она тихо. — Можно вернуться в реальность?

Я долго смотрел на нее.

— Нет, — ответил я наконец.

Элис глубоко вздохнула и прикрыла глаза.

И тогда в офисе снова вырубилось электричество.

* * *

После этого разговора я больше не принимал участия в обучении Элис. Хендрикс перепоручил ее Хелен — большой, пышногрудой Хелен, испещренной пирсингом, как новогодняя елка. Хелен была оператором — и единственной женщиной в коллективе до прихода Элис. Однако та никак не реагировала на обволакивающую мягкость, которую Хелен распространяла вокруг себя, как аромат крепких духов. Оставалась такой же невыразительной на вид, какой предстала при первой встрече. И это выглядело немного странно, потому что в пространствах характер всегда проявляется в том, как человек выглядит. Мне казалось, что характер у Элис должен был быть довольно выразительным.

Впрочем, поначалу она вполне могла чувствовать себя разбитой. Переход из реальности в пространства всегда дается фигово — сознанию сложно принять небытие как возможную форму существования. Кроме того, каждый из нас попадал сюда не просто так — любому переходу предшествовал определенный кризис, нежелание смириться с реальностью. Что в конечном итоге приводило к отрыву от реальности. В прямом смысле этого слова.

Девочка Элис летела из Москвы в Бостон на стажировку, с очевидным намерением начать в Штатах новую жизнь. Разумеется, мы не стали спрашивать, что случилось с ней в ее старой жизни. В конце концов, без связи с реальностью, с прошлым, Элис постепенно должна была начать приходить в себя. Мы все проходили через это в свое время.

Оказавшись здесь, человек уже не может вернуться обратно. Со временем можно научиться выходить ненадолго в реальный мир, но редко кому из нас удается пробыть там больше нескольких минут. Это чертовски тяжело — и многие предпочитают никогда не выходить на поверхность. Порой бывает нужно вынырнуть ненадолго, чтобы быть в курсе того, что происходит снаружи, но к своей прежней жизни вернуться из пространств невозможно. И в конце концов это становится совершенно ненужным. Все эмоции, чувства, привязанности, которые соединяли тебя с реальным миром, постепенно притупляются, уступают место ясной красоте человеческой мысли. Потому что мысль, лишенная отравляющих ее чувств, представляет собой неоспоримое доказательство совершенства человеческого существа.

В пространствах нельзя любить.

Но никому из нас это и не нужно.

* * *

Элис начала работать с пространствами как обычный оператор — на расстоянии всегда проще понять их логику. Да и безопасней. Девочка быстро училась — всего через пару недель Элис уже смогла выстроить свой первый маршрут.

Впрочем, понятие «быстро» плохо применимо к пространствам.

Здесь нет времени. По крайне мере, в том смысле, в котором люди привыкли его воспринимать. В реальности время меняется линейно — ну или почти линейно, если уж быть совсем точным. Если вдуматься, становится понятно, что за одну и ту же единицу времени сейчас и тысячу лет назад успевает произойти принципиально разное количество событий. Что менялось за тысячелетия существования древних цивилизаций? Да почти ничего. Что поменялось за последние сто лет? Все. Время становится все более компактным, сжимается все сильнее и сильнее — чтобы в конечном итоге просто схлопнуться в точку. И тогда мир придет к тому, с чего все начиналось.

Но в пространствах время течет по-другому. Оно закольцовано на определенный период — и по его истечении обновляется, возвращается к начальной точке существования. Пространство нельзя изменить, нельзя вмешаться в ход развития событий в нем. Если только ты не архитектор.

Мне не терпелось увидеть, что сможет делать Элис, когда научится работать с пространствами в полную силу. Конечно, у нас был Хендрикс — но он действительно почти ничего не умел. Худо-бедно справлялся лишь с тем, чтобы поддерживать в рабочем состоянии наш офис, выстроенный его предшественником. Про последнего я знал только, что тот совершенно по-идиотски погиб, попав под поезд в измерении «Анны Карениной». Кое-кто рассказывал, что бедняга сам бросился под него из-за несчастной любви — но это полная чушь. В пространствах нельзя умереть от разбитого сердца.

В пространствах вообще нельзя любить.

* * *

Элис по-прежнему не выходила за пределы офиса — но уже могла на расстоянии управлять пространствами с феерической легкостью, которой я не встречал даже у Макса, нашего лучшего оператора. В свое время мне казалось, что парень вполне мог бы стать архитектором, если бы захотел — но теперь, наблюдая за Элис, я понял, насколько Максу было до этого далеко.

В тот день ей впервые предстояло вести нас. Гектор уже стоял с автоматом наперевес, я в последний раз проверял свою «Беретту». Элис засекла гарпию не очень далеко от нашего офиса, та вела себя странно, очень уж активно, если учесть, как недавно она там обосновалась. Хелен, сидевшая рядом с Элис, предположила, что их может быть две, и беспокойно посмотрела на нас. Гектор, как обычно, ничего не сказал. Я немного подумал и положил в карман третий магазин.

Элис сидела за своим рабочим столом, прикрыв глаза, и медленно проводила пальцами по лбу. Я знал, что как раз сейчас она выстраивает маршрут, и ее не стоит отвлекать. Выглядела Элис неважно. Она пришла к нам уже больше двух месяцев назад — наших, придуманных месяцев, потому что в реальности для нее едва ли прошло несколько часов. Первое погружение в пространства длится обычно очень долго. За это время Элис уже должно было отпустить — но я внимательно следил за ней и видел, что ее не отпускает. Как-то раз я намекнул об этом Хендриксу. Старик посмотрел на меня, кивнул — и я понял, что не я один внимательно за ней слежу. Тогда я успокоился. Раз кто-то еще это замечал, я мог уже не волноваться на ее счет. В конце концов, это были не мои проблемы.

Я щелкнул затвором. Элис открыла глаза.

— Вы готовы? — спросила она.

Я кивнул. Гектор не шелохнулся.

— Тогда идите. Я поймаю вас сразу за дверью.

Я снова кивнул. Гектор подошел к выходу и потянулся к ручке.

Для того, чтобы пройти из одного пространства в другое, всегда нужна дверь. Собственно говоря, этим и занимается оператор — ищет нужные двери и открывает их. Хороший архитектор может создавать свои двери. Когда-то мне рассказывали, что некоторые архитекторы могут проходить между пространствами прямо сквозь стены. Но в такое я как-то не верю.

— Идем, — бросил я Гектору, и он распахнул дверь.

За ней начинался коридор. Темный, узкий, сверху и по бокам трубы и провода.

Слышите меня?

Голос Элис в голове. Ровный, спокойный, невыразительный.

Слышим, ответил я за обоих, как обычно. Что это за стим-панк вокруг? О, прости, Гектор.

Гектор не обернулся. Он шел, чуть согнувшись, но ирокез все равно время от времени с сухим шорохом задевал воздуховоды.

Тебе дорогу покороче или окружение поприятнее, Ларс?

Не кипятись, детка.

Я почувствовал, как Элис фыркнула. Мы все в офисе стали называть ее деткой — опытным путем было установлено, что на это напряжение не скачет.

Вторая дверь налево, направляла Элис у меня в голове. А потом прямо через все пространство, там будет только один проход.

Гектор впереди остановился, пригнулся еще сильнее и свернул налево в открывшийся проем. Я шагнул за ним.

Следующее пространство оказалось таким же темным, но еще более невнятным, явной двухминуткой, в которой никогда ничего не происходило. Стены тонули в полумраке, так что нельзя было даже увидеть его размер. Мир пространств кишит такими местами — тесные комнатушки с серыми стенами, серым полом и серым потолком, карцеры чьего-то подсознания, назойливая мысль, неоформленная в яркий образ, но слишком сильная сама по себе, чтобы тут же полностью исчезнуть.

Мы остановились в поисках второй двери — и тут я почувствовал это.

Оцепенение, которое противно разливается по всем мышцам. Затхлый запах. Духота.

О, черт, прошипела Элис у меня в голове.

Я мысленно выругался вместе с ней. По правде сказать, я надеялся, что это она зачем-то заблокировала пространство.

Ты нас слышишь? спросил я.

Слышу. Но не вижу. Что у вас там происходит?

Ничего, ответил я. Пока что.

Гектор взял автомат в руки. Я осторожно повернулся к нему спиной и поднял пистолет.

А гарпию ты видишь, Элис?

Да. Она по-прежнему на месте.

Я почувствовал, как ее мысль неприятно споткнулась.

Что?

Их действительно могло быть две. Или…

Или?

Или больше.

Я снова выругался. Духота усиливалась.

Прямо за моей спиной, со стороны Гектора, тихо скрипнула дверь. Я обернулся, все еще не опуская пистолета. Раздались мягкие, почти бесшумные шаги — и человек вышел из полумрака.

— Добрый вечер.

Я тут же расслабился и опустил руки. Гектор поднял ладонь в знак приветствия.

— Ты нас напугал. Твоя работа? — я обвел взглядом пространство.

— Моя, — улыбнулся он.

Кто там с вами? Мне показалось, что голос Элис звучал напряженно.

Все в порядке, детка, ответил я. Мы знаем этого парня.

Мы действительно часто с ним встречались. Это был тот самый архитектор, на которого я в свое время так рассчитывал. В отличие от большинства из нас, он не прибился ни к одному из офисов, а продолжал жить в пространствах сам по себе. Но архитектор мог себе такое позволить.

— Она там сидит? — спросил я, указывая головой на дверь.

— Сидит, — кивнул он. — Но я не советую ее сейчас трогать. Она недавно… обедала.

Я поморщился. С гарпией, переварившей свежую порцию страхов, встречаться и впрямь не стоило. Хорошо, что он нас предупредил.

— А чего ты от нас хотел? — спросил я его. — Просто притормозить?

— Отчасти. Кто вас сейчас ведет?

Я молчал. Конечно, он был отличным парнем, и я не мог придумать причину, по которой ему не следовало доверять. Но почему-то мне все равно не хотелось сходу говорить, что с нами теперь Элис.

— Я спрашиваю только потому, — продолжил он, вероятно заметив, как я напрягся, — что не узнаю почерк. Я вроде бы знаю всех ваших операторов. У вас появился кто-то новый?

— Появился, — осторожно признал я.

— Хорошо, — он легко улыбнулся, как будто подчеркивая, что не собирается больше ничего выяснять. — Я запомню и теперь буду знать. Возвращайтесь обратно. К ней правда лучше пока не ходить.

Гектор снова поднял ладонь, на этот раз в прощальном жесте. Я тоже махнул рукой.

— Пока, Сандр.

В голове произошел взрыв.

Судя по ощущениям, ядерный.

Гектор растерянно тряс своим ирокезом, который, казалось, торчал еще сильнее от статического электричества, внезапно наполнившего его и мою головы. Сандр прищурился, глядя на нас.

Что происходит?! прошипел я.

Кот выбежал из мешка, пробормотала в моей голове Хелен. Почему она? Куда делась Элис, которая нас вела?

Элис, это ты творишь? Прекрати немедленно!

Она уже не здесь, спокойно заметила Хелен.

А где? Где эта идиотка?!

Где-то на пути к вам, я думаю.

Гектор продолжал трясти головой.

В следующий момент нас слегка отпустило, но теперь напряжение стало переходить в само пространство. Сандр тоже почувствовал это и еще сильнее прищурился. Кто-то влиял на пространство, хотя он его заблокировал. Насколько я понимал, такое случалось нечасто. Если вообще когда-нибудь случалось.

Но я уже знал, кто это делал.

И, кажется, начал догадываться, почему.

Электричество стало пробегать по стенам. Сандр сосредоточился. Голубые молнии исчезли на мгновение, но потом пространство буквально заискрило. Он заинтересованно наклонил голову.

— Вы знаете, кто это?

— Мне кажется, да.

— Кажется? Это не кто-то из вас?

— Она из нас. Но до сих пор она не умела так делать, по-моему.

— Она? — удивился Сандр. Это было понятно. Женщины редко бывали архитекторами. А на подобные фокусы способен только архитектор. — Это и есть ваше пополнение?

Я молчал. Искрило все сильнее.

— Может, я все-таки вас выведу отсюда? — Сандр с сомнением посмотрел на красочный фейерверк вокруг.

Вдруг стало очень тихо. Я услышал шаги за своей спиной, но не стал оборачиваться. Мне казалось, что я слышу в этих шагах злость. Невероятно много злости.

— Все хорошо. Я сама уведу их отсюда.

Она подошла, и я краем глаза заметил ее. Тогда я повернулся всем корпусом и уставился на нее в упор. Гектор приподнял брови. В его случае это могло считаться выражением глубочайшего изумления.

Элис стала как будто выше, хотя, возможно, все дело было в каблуках и силуэте серого брючного костюма, сидящего безупречно и потому подчеркивающего все, что следовало подчеркнуть, без намека на вульгарность. Волосы были по-прежнему убраны назад — но теперь вместо невыразительности они производили впечатление сдержанной элегантности. Ее лицо оставалось собранным, сосредоточенным, ровным — и оттого пугало еще сильнее. Но она смотрела не на нас. Конечно, она смотрела не на нас.

Я сжал зубы. Пространства не терпят сильных эмоций. Я понятия не имел, что эти двое сейчас думали, но по тому, как дрожал воздух вокруг, было ясно, что это не простая встреча старых знакомых. Элис сжала кулаки, и одновременно с этим задрожал пол.

— Уходите отсюда, — резко бросил Сандр, развернулся сам и мгновенно исчез в полумраке.

Элис продолжала смотреть ему в след. С потолка посыпалась пыль.

— Элис! — крикнул я.

Она вздрогнула, посмотрела на меня, потом на потолок. Снова тряхнуло. Элис будто опомнилась и подбежала к двери, через которую мы пришли. Я проскочил следом за ней, а за мной — Гектор, и я услышал, как сзади что-то с грохотом обвалилось. Мы побежали по коридору, а вокруг все шипело и выпускало клубы пара. Я дернул Элис за плечо.

— Ты должна успокоиться, слышишь? Иначе ты нас всех угробишь!

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Потом медленно кивнула и глубоко вздохнула. Шипеть стало чуть меньше.

— Я в порядке, Ларс, — сказала она, наконец, довольно спокойно. — Можешь отпустить меня.

Мы пошли дальше. По моим подсчетам, до двери в офис оставалось уже недолго — и тогда я заметил впереди человека, который стоял и ждал нас. Элис резко остановилась, я чуть не врезался в нее. Сзади сухо прошуршал ирокез Гектора.

Несмотря на узкий коридор, я все-таки смог протиснуться мимо Элис и встать впереди нее. Элис, конечно, оказалась хорошим архитектором — но я сомневался, что у нее имелся опыт рукопашного боя. А это могло оказаться сейчас отнюдь не лишним умением.

Идиотов в пространствах всегда хватает.

Очень медленно я двинулся вперед и жестом велел им следовать за мной. Мои глаза не пропускали ни малейшего движения, — но человек просто стоял, никак не реагируя на нас. Я присмотрелся. Фигура показалась знакомой.

А потом мы подошли достаточно близко, и я громко выругался. Гектор смачно сплюнул на пол.

— В чем дело, Ларс? — спросила Элис, выглядывая из-за моего плеча.

— Все в порядке, — буркнул я, с трудом сдерживая очередное ругательство.

Прямо перед дверью, ведущей в наш офис, стояла женщина, перегораживая собой проем. Она подняла голову на звук наших голосов, тряхнула спутанными седыми волосами, резко откинула их с лица и зло посмотрела на нас.

— Явились?

— Привет, Инга, — ответил я самым дружелюбным тоном, на какой был способен. — Не пропустишь нас, пожалуйста?

— И не подумаю! Если войдете, то только со мной.

— Инга, не глупи, — я поднял руку, и женщина вздрогнула и слегка отпрянула назад, как бездомная собака.

Ее глаза метнулись на лицо Элис.

— Кто такая?

— Это Элис, она теперь с нами, — терпеливо объяснил я.

Глаза Инги вспыхнули.

— Значит, ее вы взяли к себе?! — взвизгнула она и неожиданно прыгнула вперед, протянув к Элис тощие напряженные руки.

Я поймал Ингу в воздухе и откинул назад, стараясь сделать это не слишком грубо. Как и все люди в пространствах, она весила совсем немного. Инга с тихим стоном приземлилась на пол в нескольких шагах от нас.

— Быстрее, — прошипел я, подскакивая к двери, которую она больше не заслоняла собой.

Элис стояла как вкопанная и не сводила глаз с кучи тряпья на полу.

— Элис! — прикрикнул я.

Инга вскинула голову и снова взвизгнула, пытаясь подняться на ноги. Я подскочил к Элис, схватил ее за руку и втащил за собой в проем. Гектор прошел сразу за нами и захлопнул дверь.

В офисе тихо жужжали компьютеры и витал легкий запах кофе. Я повернулся к Элис.

— Кто это? — спросила она тихо.

— Местная сумасшедшая.

К нам подошла Хелен.

— Встретили Ингу?

Я кивнул.

— И она опять пыталась проскочить?

— Да.

Хелен вздохнула.

— Объясните мне, в чем дело, — попросила Элис.

Мы с Хелен переглянулись.

— Видишь ли, детка, — мягко начала Хелен, — в пространствах иногда встречаются такие люди. Мы стараемся держаться от них подальше — но Инга каким-то образом научилась находить офис. И теперь подстерегает снаружи.

— А чего она хочет?

Хелен слегка поморщилась.

— Попасть к нам.

Элис нахмурилась.

— А почему мы не можем ее сюда впустить?

Я фыркнул.

— Потому что она разнесет все это пространство в два счета. Ты же слышала, она сумасшедшая. Вообще не умеет держать себя в руках. Ей ни в коем случае нельзя сюда заходить.

— Но если ее оставить снаружи, она долго там не протянет? — спросила Элис.

Хелен поджала губы. Я слегка пожал плечами.

— Скорее всего. Но ей самой так будет лучше, поверь. Пространства, правда, не терпят эмоций, и если человек совершенно не умеет их контролировать…

— Кстати сказать, — перебила меня Хелен и довольно сердито посмотрела на Элис. — Что у вас там произошло?

Элис вздрогнула и слегка скривилась. Я мысленно проклял Хелен. На мой взгляд, сейчас совсем не следовало напоминать о том, что случилось. Элис смогла успокоиться, когда мы бежали по коридору, и на время отвлечься — но я сомневался, что она была в полном порядке.

— Ты понимаешь, какой опасности всех подвергла? — продолжала Хелен все тем же тоном.

Мне очень хотелось ее стукнуть. Я кинул взгляд на Элис — но ее лицо выглядело совершенно непроницаемым. Она смотрела не на нас, а немного мимо, упершись взглядом в стену. Я почувствовал, что запахло паленым, и обернулся. Над проводами, проложенными по стене открыто, росла вольтова дуга.

Элис тряхнула головой, и дуга пропала. Компьютер на одном из столов вздохнул и умер.

— Так. Пойду-ка я, — сказала она с расстановкой. Как будто пытаясь взять себя в руки.

— Куда? — спросила Хелен сухо.

— Куда-нибудь. Подальше.

Элис развернулась и вышла. Я хотел ее предупредить, что за дверью по-прежнему ждет Инга, но не успел. Впрочем, я не очень сильно переживал за Элис. Девочка явно была не из робких.

— Она сама спалит нам офис в конце концов, — проворчала Хелен, когда дверь за Элис захлопнулась.

— Не преувеличивай, — возразил я. — Это одно маленькое короткое замыкание.

— Это один маленький компьютер. Второй компьютер, если быть точнее.

— А ведь кто бы мог подумать, — заметил Гарри задумчиво. Я обернулся. Они с Максом стояли у выходов в свои комнатушки. — Такая серая мышка.

— Внешность обманчива, — усмехнулся Макс.

В офис вошел Хендрикс. Понюхал воздух, с подозрением посмотрел на нас.

— Что у вас тут произошло?

— Хендрикс, старик, спасибо, — искренне сказал я.

Он недоверчиво на меня покосился.

— За что это?

— Элис действительно крутой архитектор. Немного эксцентричная, правда, но может, это даже хорошо.

Он несколько неуверенно кивнул.

— Поймали гарпию?

— Нет. У нас оказались проблемы посерьезнее.

— А именно?

— А именно — наш новый первоклассный архитектор испытывает к одному товарищу настолько сильные чувства, что в пространствах рушится потолок, а у нас замыкает проводку и сдыхают компьютеры.

Он недоуменно посмотрел на меня.

— В смысле — сильные чувства?

— Судя по всему, ее история не осталась там. Она ходит тут, среди нас.

Хендрикс прищурился.

— И это?.. — он обвел нас взглядом.

— Не бойся, не мы.

— А кто тогда?

— Сандр.

Хендрикс резко задержал дыхание.

— И что он по этому поводу… думает?

— Ты знаешь, я как-то не успел его спросить, — процедил я. — Наверное, стоило бросить перед уходом что-нибудь вроде «хей, парень, а у тебя с ней что-нибудь было?», но инстинкт самосохранения меня остановил.

Хендрикс поморщился.

— Когда они успели? Он же тут уже тысячу лет. Причем чуть ли не буквально. Школьный роман? До того, как он сюда попал?

— А может… — неуверенно начал Гарри. — Может, уже… после?

— И как ты себе представляешь? — возразил я. — Ты когда-нибудь пробовал проторчать в реальности больше пяти минут?

— Кто знает, — настаивал Гарри. — Он странный парень.

— Странный. Но не настолько.

— Я слышал, что он проводит там много часов подряд со своей семьей.

— Часов? Не смеши меня.

Гарри упрямо поджал губы. Макс хитро сощурился.

— Это все, в общем-то, не важно, — прервал нас Хендрикс. — Важно, чем это все чревато.

— Концом света?

— Не исключено. В любом случае, когда Элис вернется, объясните ей, что так себя вести здесь не стоит. Пусть возьмет себя в руки.

IV. Алиса

Все мы здесь не в своем уме — и ты, и я.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Сразу за дверью я наткнулась на сумасшедшую. Она с криком бросилась ко мне — но я повернулась к ней, и та сама отскочила на несколько шагов назад. Конечно, она была не в себе — но и я себя сейчас уже не контролировала. С тех пор, как Хелен неосторожно напомнила о нашей неожиданной встрече, я снова не могла думать ни о чем другом. Поэтому я прошла мимо Инги, не обращая на нее никакого внимания. Она испуганно вжалась спиной в стену коридора.

Невероятно. Оказывается, меня можно довести до такого.

Злилась я, как ни странно, в первую очередь, на себя. Потому что могла бы догадаться и сразу. Как только я попала в это выморочное место, где каждый пытался создать иллюзию собственного существования, мне следовало бы сразу понять, что он приходил именно отсюда. Все совпадало — и странные, неравномерные промежутки между его появлениями, его чересчур разносторонняя эрудированность, то, как тяжело ему было все время рядом со мной, то, как легко он находил меня везде. Да что там, совпадало. Какая к черту разница. Теперь я и так все знала.

И я злилась на Сандра. Чудовищно. Четыре года постоянных попыток доказать, что я «в порядке», четыре года странного «небытия», периодических нервных срывов, плохого сна и отвратного аппетита — совсем не то, на что хотелось бы потратить лучшие годы своей жизни. К тому же, как оказалось, последние. То, что происходило сейчас, не считалось. Я уже как следует насмотрелась на народ в офисе, чтобы понять, что это за жизнь…

Очередное пространство, через которое я проходила, вспыхнуло за моей спиной ярким пламенем.

Отлично. Теперь я, кажется, человек-катастрофа.

После еще нескольких пространств (два взрыва, один потоп) стало понятно, что это бессмысленно. Я не могла ничего поделать здесь, в этом жутком потустороннем мире, в котором на самом деле ничего никогда не происходило. Чтобы что-то действительно изменить, надо было выбраться на поверхность. В реальность.

От этой мысли я невольно замерла. Пространство, в котором я остановилась, испуганно сжалось.

Я знала, что это тяжело. Слышала их рассказы. Собственно говоря, я своими глазами видела, как Сандр мучился каждый раз, когда находился рядом со мной в реальности. И знала, что он не стал бы показывать, как ему плохо, если бы легко мог это скрыть.

Но сейчас я злилась. И, кроме того, очень хотела его увидеть. В настоящем мире. В мире, где сказанные слова действительно что-то означают. Где они что-то могут изменить. Поэтому я глубоко вздохнула — и начала искать Сандра. Я знала, что сейчас он тоже должен был быть где-то на поверхности — если наша встреча хоть что-нибудь для него значила. Я надеялась, что это так.

Сандр действительно был в реальности, и найти его оказалось совершенно элементарным. Стоило просто проследить все пространства, через которые он прошел — и я видела их так, как если бы над каждым висел огромный указатель. Я вдруг представила, как Сандр когда-то проходил по всем измерениям, оставленным моими мыслями, чтобы найти меня в нужном месте и в нужное время. Страшно подумать, что он там при этом видел.

Перед дверью, ведущей в реальность, я снова остановилась. Пространство связано с моментом, в который возникло. И выйти из него можно именно в этот момент — поэтому, проследив след мыслей, оказываешься в пространстве, непосредственно связанном с конкретным временем и местом. Остается только увидеть, «куда» ты идешь.

Место я узнала сразу — дверь в реальность была подъездом Мишкиного дома. Конечно же, Сандр вышел сюда. Это было какое-то заколдованное место. Или проклятое.

Однако со временем все оказалось не так просто. Оно как будто пузырилось, словно неоднородное, плохо промешанное тесто. Время утекало между пальцев, и приходилось прикладывать огромное усилие, чтобы не упустить нужный момент, пока он не превратился, пережитый кем-то, в очередное пространство. Я закрыла глаза, сосредоточилась. Существовало только одно правильное время, один правильный момент.

Глубоко вздохнув, я протянула руку к старой, потертой деревянной двери, распахнула ее — и шагнула наружу.

Первой реакцией было немедленно вернуться. Когда-то я читала, что женщина во время родов испытывает боль, во много раз превосходящую болевой порог человека. Не знаю. Но если она испытывает нечто, хотя бы приблизительно похожее на это, то я не понимаю, как можно заводить больше одного ребенка.

Как будто на меня разом свалилось десять тысяч тонн. Нет, мегатонн. Они свалились на меня и стали давить — со всех сторон, особенно сильно на голову. Реальный мир оказался чудовищно шумным, плотным. Отовсюду чем-то пахло. Реальный мир был ужасно… настоящим. Он как будто хотел раздавить меня, сжать в незаметную точку.

Но я очень злилась.

Я повернулась, снова открыла дверь, уже в реальности, нырнула на темную лестницу и взбежала наверх. Дверь в квартиру оказалась закрытой, пришлось звонить. Звук ударил по голове колокольным набатом. Послышались шаги — приглушенные, но все равно невероятно громкие — и дверь с раздирающим уши лязгом и скрипом открылась.

На пороге стоял Мишка.

Ну конечно. Он же несколько часов назад провожал меня на самолет, отправляя в Америку. Предположительно — навсегда.

— Алиса? — выдавил Мишка.

Я только кивнула. Боялась, что звук моего голоса разорвет голову на части.

— Что ты здесь делаешь?

Вот черт. На это уже не ответишь кивком.

— Я вернулась.

О, боги. Даже хуже, чем я представляла. Мое лицо, безусловно, меня выдавало, потому что Мишка дернулся ко мне. Я остановила его.

— Он здесь?

Мишка понял, кого я имею ввиду, и кивнул.

Сандр сидел на кухне, обхватив голову руками. Совсем несвойственная ему поза. Он обычно держался очень прямо. На звук моих шагов он поднял голову, и я поняла, почему он всегда передвигался так бесшумно. Просто срабатывал инстинкт самосохранения.

По дороге сюда у меня в голове крутилось множество вещей, которые я хотела сказать. Еще, кажется, я хотела по чему-нибудь ударить. Или кого-нибудь.

Но я уже выдохлась. На мою голову давило десять тысяч мегатонн, и думать о чем-либо еще казалось невозможным. Я только прошипела раздраженное: «Ты!..» — на достойное продолжение меня уже не хватило. Я развернулась и выскочила из квартиры. Спаслась бегством, если точнее.

На лестнице я оказалась до того, как Мишка заговорил, поэтому его слова не взорвали мою голову на части. Но я все равно услышала, как он спросил: «Что с ней?» и как Сандр тихо ответил: «То же, что и со мной».

Больше всего хотелось сразу же вернуться в пространства. Но на нижней площадке лестницы я заставила себя остановиться. Еще чуть-чуть, сказала я себе. Нужно еще чуть-чуть потерпеть. Еще чуть-чуть подумать настоящие мысли.

На бульваре я села на первую попавшуюся скамейку. В глазах рябило, пришлось их прикрыть.

Хорошо. Итак — мысли. Те самые, которые нужно подумать.

Мысль номер один. Сандр нашелся. Вернее, он никуда и не исчезал. Просто раньше я не умела видеть больше того, что действительно было. А его, в некотором роде, действительно не было.

Мысль номер два. Я могу найти его в любой момент, в любом месте и в любое время. Не то чтобы очень хотелось. Но, в принципе, я могу. Теперь могу. Только кому это теперь нужно.

Мысль номер три. Почему-то он все-таки предпочел исчезнуть четыре года назад. Почему-то он считал, что должен это сделать. После сегодняшнего дня я могла бы предположить, что он просто больше не мог терпеть. Тут и впрямь был ад.

Но я знала Сандра. Он не стал бы просто так исчезать, догадываясь, я надеюсь, что это не слишком меня осчастливит — если бы не делал это для меня. Почему-то он считал, что должен оставить меня в покое.

Чтобы предоставить мне жить нормальной человеческой жизнью? Вполне в его стиле. Очень благородно и самоотверженно. Сначала увести девушку у своего брата, а потом оставить ее, чтобы она могла жить в настоящем мире настоящей жизнью.

Я снова начала злиться.

Может быть, было что-то еще. Стоило не убегать, а потерпеть еще чуть-чуть и все-таки выяснить это у Сандра. Только теперь уже поздно.

Я машинально потерла лоб рукой, как делала раньше, когда у меня болела голова. Зря. Очень зря. Это вообще никак не помогало.

Но оставалась еще мысль номер четыре. Из-за которой я по-прежнему здесь сидела. Из-за которой, на самом деле, я понимала Сандра. Понимала, почему он день за днем приходил тогда ко мне.

Несмотря на дикую боль, на разрывающуюся голову, на звездочки в глазах и стук в ушах, сейчас, здесь, на этой скамейке, я жила. Я злилась на Сандра, я переживала за Мишку, я жалела себя. Я думала о родителях, наверняка волнующихся обо мне. Я вспоминала всю свою предыдущую жизнь, и неожиданно все, что в ней произошло, стало вновь обретать некоторый смысл.

Здесь, под гнетом своих десяти тысяч мегатонн, я была настоящей. Я могла сколько угодно бегать в пространствах, строить их, соединять, создавать, разрушать. Все это было прекрасно и замечательно, и все это не имело никакого отношения к жизни. К моей жизни. Я жила сейчас. Мучительно, продираясь сквозь каждую минуту, но жила. Это стоило тысячи лет бессмысленного существования.

Листья срывались с деревьев и с душераздирающим грохотом падали на землю.

Справа от меня раздались шаги. Невероятно тихие. Их никто больше не смог бы различить. Но я слышала. Я слышала, как камешки гравия трутся друг о друга. Как пыль, придавленная подошвой, смещается, образуя невидимые никому следы.

Он сел рядом. Очень осторожно. Деревянные планки скамейки сдвинулись на пару миллиметров.

— Привет, — сказал Сандр. В голове зазвенело.

— Привет, — ответила я, не открывая глаз. Все-таки так было чуть проще.

Мы помолчали.

— Возьми, — сказал он наконец.

Я приоткрыла глаза. Свет ослеплял. Сандр протягивал на ладони две маленьких желтых таблетки.

— Что это? — с некоторым подозрением спросила я.

Может быть, он хотел меня отравить? Чтобы я больше не мучилась?

— Но-шпа, — усмехнулся он.

Невероятный человек. Я не могла даже представить, что делает с его головой такое движение лицевых мышц.

— Помогает? — спросила я недоверчиво.

— Немного. И не очень надолго. И если принимать не очень часто.

Я поморщилась.

— Возьми, пожалуйста. Ты вся зеленая.

Я послушно проглотила таблетки. Запить было нечем, горечь во рту обжигала — но сейчас это не имело никакого значения.

Сандр наблюдал за моими мучениями, никак не комментируя. Возможно, он не хотел лишний раз травмировать мою голову. Или свою. А может, ему просто нечего было сказать.

Но я хотела с ним поговорить, и это стоило моей и его головы.

— Если я спрошу тебя, почему ты ушел четыре года назад, это будет очень глупо? В сложившихся обстоятельствах.

— Нет. Это будет разумно. Особенно в сложившихся обстоятельствах.

— Я слушаю.

Он вздохнул. Мне стало как будто чуть лучше. Падающие листья уже не так страшно грохотали.

— Я видел, что ты все больше рискуешь тоже попасть… туда. Моя близость к тебе была, безусловно, очень сильным катализатором. И я очень не хотел, чтобы ты там оказалась. Надеюсь, ты понимаешь, почему? — мягко улыбнулся он.

Я прикрыла глаза. Ну да. Вот оно. Типичное самопожертвование.

— Ты не мог мне все рассказать?

— Нет. Это бы только все ускорило.

Я задумалась.

— Наверное, это все равно было бы лучше. Чего ты добился в результате? Четыре довольно неубедительных года. Я совсем не уверена, что их стоило проживать. И все равно в результате я здесь. В смысле, там.

Он молчал. Я слегка повернула к нему голову и приоткрыла один глаз, чтобы увидеть его лицо. Сандр смотрел на свои руки, сложенные между коленей.

— Я знаю, — ответил он. — Но попробовать стоило.

Мы еще помолчали.

Голова почти прошла. Нет, конечно, она все еще болела, но это было ничто. Незаметная маленькая боль.

— Я, наверное, пойду, — сказала я, потому что теперь вместо головной боли на меня давило его молчание — и это было ничуть не лучше. — Я хочу воспользоваться моментом и подумать немного, пока это возможно.

Он понимающе кивнул, все еще глядя на свои руки.

— До встречи… где-нибудь, — неуверенно сказала я, поднимаясь со скамейки.

Он снова кивнул, и я пошла. Листья тихо шуршали по гравию дорожки, как им и полагалось.

Вот и все. Встретив человека, которого искала все это время, я сказала, что пойду — и ушла. Кто сказал, что чужая душа потемки? Это своя душа потемки. Причем непроглядные.

Я брела по бульварам, не особо заботясь о том, куда иду. Зашла в Макдональдс на Пушкинской, в котором стояли компьютеры, и написала письмо родителям, что я долетела и со мной все в порядке, но связываться с ними я смогу только по почте. Телефон, как и все мои вещи, так и остался лежать в бостонском аэропорту. Наверное, мои чемоданы уже обыскали саперы, кинологи и разные прочие инстанции. Мне стало любопытно, и я зашла на сайт аэропорта. Ну да, так и есть. На несколько часов аэропорт оцепили. Приносим свои извинения. Бедные пассажиры.

Немного подумав, я написала письмо Мишке. Первым делом, попросила его ничего не говорить моим родителям. Я надеялась, что он не позвонил им сразу же после моего появления — вернее, повторного исчезновения. Я не знала, что он думал и чувствовал по этому поводу, но вряд ли это были приятные мысли. Поэтому, немного подумав, написала ему, что вела себя и продолжаю вести себя с ним абсолютно непростительно, и не могу даже дать обещания, что больше не буду себя так вести. И что мне очень стыдно.

Мне правда было очень стыдно.

Мишка заботился обо мне. И кто бы знал, может, это и закончилось бы счастливым браком, кучей детей и прочими радостями жизни, если бы они с братом не были так похожи. Он почти так же двигался, почти так же говорил. Почти так же шутил. Почти так же смотрел. И все — почти. Чуть-чуть не так. В какой-то момент это стало совершенно невыносимым, и я прекратила все отношения с ним, причем достаточно грубо. Мишка послушно отстал от меня. Потом, через некий здоровый промежуток времени мы столкнулись в общей компании и стали общаться снова. Я жаловалась ему на свою личную жизнь, иногда тухлую, как маленькое болотце, иногда бурную, как кастрюля с выкипающим супом. Он слушал. Вытирал мне сопли, иногда образно, а иногда и на самом деле. Ходил со мной куда-нибудь, когда очередные отношения не оправдывали себя, и я начинала лечиться еще и от них — как, например, после той истории с Лешей, очень некрасивой и грустной истории. Но Миша утешал меня. Говорил, что все хорошо, все в порядке. Развлекал меня. Смешил.

В какой-то момент я заметила, что мы обсуждаем только мою личную жизнь и никогда — его. Что он всегда свободен не только для совместного похода в кино, но и даже для поездки куда-нибудь на выходные. Я хотела спросить его, есть ли у него кто-нибудь, но боялась. Слышала только про Машу, его одногруппницу, чье имя мелькало иногда в наших с ним разговорах. С ней Миша тоже иногда куда-нибудь ходил. А мое имя, наверное, мелькало в их разговорах.

Я не знала, насколько часто.

Что подумал Мишка, когда мы по очереди сейчас ворвались к нему в квартиру? Сначала брат, наверняка до сих пор числившийся в Австралии, а потом я, непохожая на саму себя и точно так же предположительно находившаяся на другом конце света?

Может быть, Мишка решил, что он сошел с ума. Может быть, он решил, что это мы сошли с ума. Я давно заметила, что в любой непонятной ситуации люди предполагают либо одно, либо другое. Зависит от степени уверенности в себе. Когда-то я считала Мишку достаточно уверенным в себе человеком. Но это было когда-то.

Я отправила все письма, и голова снова начала давать о себе знать. Музыка из динамиков раздирала мозг на части. Люди говорили катастрофически громко. У кассы пронзительно пищал компьютер.

Я не стала больше терпеть. Отчасти потому, что терпеть уже было невозможно. Отчасти потому, что теперь, запоздало, на меня стало наползать чувство полной безнадежности. Когда ты чего-то не можешь получить, ты целиком сосредотачиваешься на том, что тебе это нужно, забывая в конечном итоге, зачем это. И не имело никакого значения, что я, наоборот, убеждала себя все это время, что мне ничего не нужно. Это отрицание оказалось лишь особой формой подтверждения. Как графические фокусы с оптическим обманом, когда из несвязанных между собой фигур проступает рисунок, которого на самом деле нет. Я прожила четыре года, доказывая себе, что ничего не было. Подтверждая каждый раз тем самым, что все было.

Или, все-таки, ничего не было? Или было, но так, что теперь не осталось ничего? Или то, что осталось, было не тем, что было? Или то, что было, было на самом деле не тем, что казалось? Или, на самом деле, казалось совершенно все, потому что на самом деле вообще не было ничего настоящего? Может быть, это тоже на самом деле не реальность, а ее подделка, единственно доступное мне теперь измерение, не жизнь, а ее снимок, передающий структуру, но лишенный пространственной глубины?

Наверное, я смогла бы как-нибудь во всем этом разобраться, если бы не раскалывающаяся голова. Но я достигла своего предела. Вскочила, не завершив сессию и не закрыв все вкладки, и выбежала через стеклянные двери — на улицу.

Пустую. Потому что это уже был не город, а только его иллюзия. Пространство несуществующей Москвы, о которой люди грезили и мечтали. В которую стремились. И вместо которой получали в результате жестокую реальность.

В этой Москве проходили широкие улицы, вдоль них выстроились высокие дома со стеклами, сияющими надменной чистотой. Все казалось очень ухоженным и очень дорогим. Многие улицы шли не там, где они были на самом деле, какие-то вовсе исчезли. Не было грязных дворов, заставленных машинами. Не было темных сырых переходов, пропахших нищетой. Не было метро, автобусов, маршруток, троллейбусов и трамваев, забитых, вечно спешащих и вечно неуспевающих. Не было никого. И ничего.

И точно так же пусто и тихо было в моей голове. Ни одной мучительной мысли, никаких неприятных ощущений. Ясность, чистая, незамутненная. Я опять видела их все — пространства, миры, измерения, они переливались, менялись, соединялись и распадались тысячами и тысячами разных вариантов одной и той же мысли. Находиться здесь было очень просто. Не нужно было ни с чем сражаться, ни с чем бороться. Не было опасности ошибиться. Для всего существовало простое и разумное решение. Я всегда очень любила простые и разумные решения.

Уйдя из идеальной Москвы, я еще долго бродила потом по пространствам. Прошла через регулярный парк с бархатными газонами и шариками постриженных кустов. Через средневековый замок с гулким эхом. По леднику, сверкавшему на солнце психоделической радугой чьей-то несбывшейся мечты. По заброшенному гаражу и вымершей деревне.

И по коридорам. Бесконечной веренице коридоров и комнат, о которых никто никогда не мечтал, мыслей-пустышек, рассуждений ни о чем, бессмысленно прожитых минут, потраченной впустую вечности…

В офис я вернулась на следующий день после своего ухода. Не совсем на следующий день, правда, если быть точной. Поскольку в пространстве время циклично, а не линейно, то порядок дней не имеет особого значения. Только наша память — еще оперирующая категориями реальности — выстраивает события в хронологическом порядке, хотя и это постепенно становится бессмысленным. Ведь если сути вещей сами по себе события не меняют, то и их последовательность со временем теряет все свое значение.

Однако события условно вчерашнего дня определенное значение все-таки имели. Когда я вошла в дверь, шесть голов повернулись и шесть пар глаз уставились на меня. Как мне показалось, с осуждением.

— Привет, — сказала я неуверенно.

Хелен слегка улыбнулась. Ларс махнул рукой. Остальные не двигались.

— Что ты вчера устроила? — спросил Хендрикс, и мне не очень понравилось, как он со мной говорил.

Но он был прав. Я и впрямь натворила дел.

— Простите. Это произошло случайно. Я просто оказалась не готова…

— К чему?

Я не сразу нашлась, что ответить. Я вдруг поняла, что я никак не смогу объяснить им произошедшее. Не поймут.

— Ни к чему, — ответила я, взяв себя в руки. — Просто я не ожидала увидеть этого человека здесь. У нас остались некоторые… неразрешенные вопросы. Но мы их уже разрешили.

— Откуда ты его знаешь? — опять спросил Хендрикс с той же интонацией. Холодной, требовательной. Недовольной.

— Из прошлой жизни.

— Ты хочешь сказать, что встречалась с ним, пока жила целиком в реальности? — вскинулся Гарри.

Мне показалось, что в глазах у него мелькнуло плохо скрываемое любопытство.

— Да.

— И как долго он может там находиться?

— Долго, — я невольно вздрогнула, вспоминая, чем для него было это «долго». — По многу часов подряд.

Гарри торжествующе прошептал: «Я же говорил!». Ларс и Хелен обменялись удивленным взглядом.

— Как же ему это удается? — поинтересовался Хендрикс все тем же холодным тоном.

— С трудом, — ответила я честно. И тут сказала то, чего совершенно не следовало им говорить. — Но это вообще-то возможно. Если есть, зачем там находиться.

— И зачем же ему там находиться? — прищурился Макс.

Я встретилась с ним взглядом. У него были непроницаемые, холодные глаза компьютерного игрока.

— А зачем вам нужно это знать?

Макс первым отвел взгляд, но не сдаваясь, а просто отступая на время.

— Затем, — ответил вместо него Хендрикс, — что ты не совсем понимаешь правила игры, как нам кажется.

— Какие правила?

— Пространства не терпят сильных эмоций. Я говорил тебе об этом. Да ты, наверное, и сама это уже успела заметить. Если ты продолжишь в том же духе, ты можешь просто разрушить весь этот мир. И тогда все, кто в нем живет, погибнут. Все. Он — тоже.

Мне стало холодно.

— Здесь нельзя любить, — тихо сказал Ларс. — Возьми себя в руки, детка. Это не шутки.

V. Гарри

Мало кто находит выход, некоторые не видят его, даже если найдут, а многие даже не ищут.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

«Hello, darkness, my old friend. I come to talk with you again…»[5]

Музыка спасет мир. Не говорите мне, что это не так. В конце концов, я и сам каждый день понемногу его спасаю. И в основном — при помощи музыки.

Мы в офисе никогда не делили между собой сферы деятельности — это получилось случайно. Просто у всех были свои интересы — и постепенно мы стали своеобразными экспертами, каждый в своей области. Когда Макс возвращался после очередной вылазки в реальность — бледный, покрытый испариной и трясущийся в ознобе — мы разбирали то, что он притащил, расходились по комнатам и там узнавали, что еще успело придумать больное сознание человечества. Иногда мне становится любопытно, стали бы режиссеры снимать фильмы ужасов, если бы знали, что каждый придуманный ими монстр однажды воплощается в плоть и кровь? Я надеюсь, что нет. Но до конца не уверен.

Вся «макулатура» доставалась Хелен. Она любила читать — поэтому на ее долю приходились все новые книги, от интеллектуальных бестселлеров до бульварных любовных романов. Мне всегда казалось это довольно жестоким — как книголюб с хорошим вкусом, Хелен должна была куда сильнее страдать от всей той чуши, которую ей приходилось прочитывать, чем любой из нас. Но она никогда не жаловалась. Хелен вообще никогда ни на что не жаловалась.

Макс предпочитал компьютерные игры. Он был геймером в прошлой жизни — и остался в этой, превратив, в конечном итоге, свое увлечение в совершенно невероятные способности. Пока к нам не пришла Элис, я считал Макса самым талантливым из известных мне операторов. У него был очень быстрый ум, ориентирующийся в любой ситуации и мгновенно находящий решение и выход. Охотники любили ходить с ним больше всего — и я их понимал. Я видел несколько раз, как Макс играл, погружаясь и в те придуманные миры целиком, как будто в этот момент его разум перемещался по другую сторону экрана, пока тело оставалось на месте. И таким же сосредоточенным становилось его лицо, когда он вел кого-нибудь. Потому что пространства были для Макса еще одной игрой.

Специалистом в области кино считался Ларс — быть может, потому, что из всех он один мог просмотреть три хоррора и пару боевиков подряд и не сойти при этом с ума. Иногда к Ларсу во время просмотра присоединялся Гектор — но за психику последнего не стоило беспокоиться. Иногда я сомневался, есть ли вообще у Гектора психика. Хелен считала, что есть. Ларс это категорически отрицал. Макс утверждал, что это вообще не имеет значения.

Единственным из нас, кого миновал нескончаемый поток масскультуры, оставался Хендрикс. Ему Макс приносил сводки новостей, экономические обзоры, научные статьи и отчеты о выставках. Хендрикс знал о том, что происходит в реальности, не хуже, чем многие из живущих там на самом деле, а может, даже и лучше. Он считал, что мы тоже должны быть в курсе, и время от времени устраивал ликбез по последним событиям в мире. Почти все на этих собраниях задремывали. Я — одним из первых.

В реальности меня интересует только одно. Музыка. Я знаю, что все в офисе посмеиваются над моим увлечением — но они просто не понимают, как сильно музыка влияет на сознание человечества. Много ли фильмов смогло настолько изменить культуру, как это сделали в свое время самые разные исполнители? Нет. Более того, без музыки и сами фильмы не смогли бы воздействовать на зрителя так, как они делают это сейчас. Музыка есть во всем. Кинематограф, мультипликация, реклама — везде звуковой ряд имеет не меньшее значение, чем визуальный. И не говорите мне про немое кино. Во время его сеансов в зале всегда играли музыку. Живую, между прочим.

Если бы мне дали волю, я бы круглыми сутками лежал у себя в комнате — и слушал. Даже в пространстве офиса я всегда оставлял наушник в одном ухе — без музыки в голове я просто не могу думать. Не говоря уж о том, чтобы общаться с другими людьми.

В офисе никто не понимал меня до того момента, пока к нам не пришла Элис. Я очень удивился, когда она постучалась ко мне в первый раз и спросила, не против ли я, чтобы она послушала что-нибудь вместе со мной. Я не возражал. По правде сказать, мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь еще оценил звучание моего проигрывателя, но до сих пор желающих не находилось. Когда-то давно, во время одной из немногих своих самостоятельных вылазок в пространства, я набрел на маленький, но очень любопытный музыкальный магазинчик. Проторчал там целую вечность — возможно, даже в буквальном смысле — и вернулся в офис, притащив на себе проигрыватель и чуть ли ни центнер пластинок. Отыскать потом этот магазин мне так и не удалось, и с тех пор я мучал Макса, заставляя его отыскивать в реальности места, где можно раздобыть приличный винил. Макс морщился и ворчал — но без пластинок не возвращался. У меня было подозрение, что он просто совмещал приятное с полезным и что вместе с пластинками нашел способ добывать кое-что еще. Но я никогда не спрашивал его об этом. В общем-то, все знали, каким образом Максу удается так долго находиться в реальности — и не нам было его за это осуждать. У каждого есть свой секрет. Даже если о нем все давно уже знают.

Я так и не понял, разбиралась ли Элис в музыке или приходила послушать за компанию. Я ставил на пробу самые известные альбомы и раритетные пластинки, но она реагировала совершенно одинаково. По правде сказать, она только просто сидела на моей кровати несколько часов подряд, после чего благодарила, вставала и уходила. Иногда меня так и подмывало спросить Элис, зачем она это делает, но всякий раз я сдерживался. Она тоже имела право на свой секрет.

Даже если о нем все давно уже знали.

* * *

Так повелось, что наши комнаты оставались неприкосновенным личным пространством каждого. В них не стоило заходить без разрешения, никто из нас не позволял себе вломиться без стука или, того хуже, искать что-то в отсутствие хозяина. Тем не менее, мы все отлично знали, чем каждый занимался в свободное от работы время. Никто из нас не входил без спроса — но мы все порой звали друг друга в гости. Каждый мог полюбоваться на картины Хендрикса или коллекцию кукол, которые делала Хелен. Ларс и Макс были совершенно бездарны в области изобразительного искусства — но всем было известно, что один изучает классическую немецкую философию, а второй пишет какой-то сложный компьютерный алгоритм. Что должен делать этот алгоритм, никто, кроме Макса, понять не мог — но его это совершенно не волновало. Как и в моем случае, увлечение Макса не требовало публики.

Единственным пространством, в котором никто никогда не был, оставалась комната Гектора. Даже Ларс с Максом, которые с ним общались больше всего, никогда туда не заходили. Иногда из-за двери Гектора раздавался какой-то жуткий металлический скрежет, но никто не решался проверить, что же там происходит. Гектор всегда выходил с совершенно невозмутимым видом, а за его широченной спиной никто не мог хоть что-нибудь разглядеть. Однажды Макс предположил, что Гектор держит у себя в пространстве гарпию. Хелен с сомнением возразила, что совершенно непонятно, как он мог ее туда привести — но, сказать по правде, я бы не сильно удивился, если бы это оказалось действительно так. Конечно, людям полагалось гарпий бояться. Но в случае с Гектором все было с точностью до наоборот. Бояться стоило гарпиям.

Я не знаю, почему никто никогда не бывал у Элис. Даже Хендрикс, который в начале ее обучения общался с Элис больше всех, ни разу не входил в ее комнату. Если он хотел поговорить с ней, Элис выходила, плотно закрывая за собой дверь. Я не представлял, что она могла там прятать — но со временем мне пришла в голову мысль, что если кто из нас и мог держать у себя гарпию, так это именно Элис. И я не сомневался, что в ее случае гарпия не издавала бы никаких подозрительных звуков.

Мы не говорили с ней о том, что произошло. Во-первых, это было небезопасно, во-вторых — довольно бессмысленно. В конце концов, лучшее, что Элис могла сделать в сложившейся ситуации — это забыть обо всем, взять себя в руки и никогда больше к этому не возвращаться. И лишние разговоры тут вряд ли могли помочь. Хендрикс, вероятно, тоже так думал, потому что сразу после тех событий специально собрал нас всех и открытым текстом запретил обсуждать с Элис случившееся. Мы не возражали. Подозреваю, никому не хотелось оказаться на месте еще одного компьютера.

Я думал, что они с Хендриксом быстро сойдутся на почве его высокоинтеллектуальных увлечений, но этого не произошло. Элис общалась с ним ровно столько же, сколько со всеми остальными — то есть фактически не общалась совсем. Я был исключением, но во время своих визитов Элис не обменивалась со мной и парой слов, так что вряд ли стоило предполагать какое-либо предпочтение или особый интерес. Я подозревал, что приходила она вовсе не ко мне, а к моему проигрывателю. Однажды я решил проверить это и ушел почти в самом начале одного из таких странных сеансов.

Она даже не шелохнулась, когда я выходил.

* * *

— Элис, пойдешь с нами?

Я недоуменно посмотрел на Ларса. Звать Элис в бар казалось мне не самой лучшей идеей. Скорее всего, она в самой изящной форме пошлет Ларса, и оставалось только гадать, как далеко.

Элис подняла глаза. Мне всегда становилось немного не по себе, когда я их видел, поэтому пришлось уставиться на ирокез Гектора. Зеленый цвет успокаивал.

— С удовольствием, — тихо ответила она.

Я так резко обернулся обратно к Элис, что в шее что-то хрустнуло, и я невольно поморщился. Она усмехнулась, как будто тоже услышав хруст. Я не спускал с Элис глаз, когда она встала из-за рабочего стола и подошла к Ларсу, легкая и одновременно резкая в движениях. Ларс нисколько не удивился ее ответу. Но он вполне мог просто умело это скрывать.

Макс небрежно спросил у Хелен, не желает ли она к нам присоединиться, но та возразила, что будет неправильно оставить офис без единого оператора. Гектора опять чем-то гремел у себя в комнате, и никто не захотел его отвлекать. Хендрикса не стоило и спрашивать. Он был точно не из тех людей, кто ходит по барам.

Впрочем, до этого дня я считал, что Элис тоже к таким людям не относится.

Я не мог себе представить ее за стойкой, потягивающей коктейль и оживленно болтающей со своим соседом. Мысленно я попробовал заменить коктейль на виски, а оживленную болтовню на сосредоточенное молчание. Получилось чуть лучше. Но теперь недоставало шляпы и револьвера на боку.

Я кисло улыбнулся при мысли о коктейлях и виски. Как же. Размечтался.

Нас вел Макс — хотя мы все хорошо знали дорогу, и отыскивать новые двери не требовалось, всегда было спокойнее, если кто-то проверял путь. Из всех нас Макс перемещался наиболее уверенно — за исключением Элис. Я впервые оказался с ней в свободных пространствах — и потому теперь мог оценить разницу. По старой операторской привычке я немного экранировал нас всех, отслеживал маршрут параллельно и в своей голове тоже — но спроецировать Элис мне так и не удалось. Она ускользала от меня, не давала на себе концентрироваться. Иногда мне казалось, что сами пространства начинают немного меняться от того, что она находилась в них. Судя по тому, как иногда хмурился Макс, так оно и было.

Лицо Элис оставалось непроницаемым. Вполне возможно, что она делала это подсознательно и не замечала, что это создает неудобства другим. А может быть, ей было все равно, что она создает другим неудобства.

Когда мы пришли в бар, там оказалось подозрительно пусто. В отличие от настоящего бара, у этого пространства не существовало часов работы или выходных дней — как не существовало и часов с наибольшим потоком посетителей. Завсегдатаи этого бара находились со временем в особых отношениях. Они могли прийти сюда, когда угодно, остаться навсегда и тут же уйти. Собственно говоря, большинство именно так и поступало.

В дальнем углу сидело трое эфиопов. Можно было удивиться — но я знал, что это одни из главных поставщиков бара. Чарли ценил качественный товар. Даже если этот товар и придумал кто-нибудь.

В конце концов, хорошее воображение тоже многого стоит.

Мы подошли к стойке. Чарли заметил нас и блеснул зубами и лысиной:

— Какие люди! Сколько лет, сколько зим!

Мы с Ларсом серьезно кивнули. Это могло быть отнюдь не фигурой речи. Макс только фыркнул. Элис молчала.

Чарли кинул на нее взгляд, беглый, скользящий, с профессиональной точностью отмечавший все за долю секунды. После чего любезно обратился к Ларсу:

— Как обычно?

— Нет. Сегодня тройной.

Чарли кивнул и улыбнулся нам с Максом.

— Мне как обычно, — ответил я на его вопросительны взгляд.

— Мне тоже, — бросил Макс.

— А вы, мисс? — Чарли снова скользнул по Элис глазами. — Вы что-нибудь закажете?

Элис изучала содержимое полок за его спиной.

— А это все, что у вас есть? — спросила она холодно.

Чарли оскорбился.

— У нас в наличии имеется сорок семь сортов чая, десять сортов кофе разной степени обжарки, молоко низкой, средней и высокой жирности, сливки, соевое молоко, миндальное молоко, пятнадцать разновидностей лимонада, свежевыжатые соки, молочные коктейли, смузи, какао, горячий шоколад…

Элис кивнула, не сводя глаз с полок.

— Мне минералку.

— Конечно, мисс, — Чарли мгновенно стер с лица обиженное выражение. — Слабогазированную, сильногазированную, со льдом, с лимоном, с лаймом, с мятой?

Элис оторвала взгляд от полок и посмотрела прямо на Чарли.

— Минералку, — повторила она спокойно.

Лысина Чарли неловко блестела в свете встроенных потолочных лампочек.

— Конечно, мисс, — ответил он невозмутимым тоном и отвернулся, чтобы начать выполнять наш заказ.

— И вы называете это баром? — тихо спросила Элис у Ларса.

Чарли поставил перед ним чашку тройного эспрессо, стараясь не встречаться при этом с Элис глазами.

Ларс усмехнулся, отпил кофе и слегка поморщился.

— А ты как думала, детка? Что тут действительно дают спиртное?

— Я считала, что бар подразумевает алкоголь.

— Бар в реальности — может быть. Но, как ты догадываешься, в пространствах не стоит принимать любые вещества, способные хоть ненадолго помутить ясность рассудка.

— Но ведь это все равно был бы ненастоящий алкоголь. Он мог бы не пьянить.

— А тогда зачем его пить? Кофе куда вкуснее.

Чарли поставил на стойку два чая для нас Максом и стакан минералки для Элис. Она задумчиво отпила глоток, снова глядя на стеллаж, заставленный чаем, кофе, лимонадом, фруктами. Заднюю стенку заменяло зеркало, поэтому темный бар и наши хмурые лица выглядывали из-за разноцветных упаковок.

Я размешивал сахар и краем глаза наблюдал за Элис. Она смотрела прямо перед собой, и крутила свой стакан в руках, отчего он тихо шуршал по гладкой поверхности стойки. Ее лицо казалось совершенно спокойным, но почему-то я при этом вспомнил, как она выглядела, когда они с Ларсом и Гектором ввалились тогда в офис. Тогда Элис не выглядела такой невозмутимой. Тогда она была беззащитной, а глаза — настороженными. Я попытался представить, что мог чувствовать Сандр, который совершенно неожиданно для себя обнаружил свою девушку в пространствах. Что он тогда ощутил? О чем думал?

Пальцы Элис медленно крутили стакан. У нее были тонкие длинные пальцы и правильно вылепленное лицо. Спокойное, сосредоточенное лицо.

Я успел поймать себя до того, как мысль смогла оформиться в голове, до того, как где-то в удаленном уголке пространств она успела оформиться в свое измерение. Но мысль все же промелькнула в сознании, и я целиком сосредоточился на своем чае, очень стараясь не думать об этом, не думать о том, что жаль…

Жаль, что она никогда не была моей девушкой.

Я незаметно тряхнул головой. Скорее всего, за такие мысли целых три человека могли бы открутить мне голову. Причем Хендрикс, как я подозревал, сразу по двум разным поводам. Сильно противоречащим друг другу.

Стакан Элис продолжал шуршать. Ларс гонял по дну чашки кофейную гущу. Макс ушел к эфиопам.

Я услышал удивленный вздох Элис и снова посмотрел на нее. Ее пальцы замерли на стакане, и она не сводила глаз с зеркала в стеллаже. Я попытался разглядеть, что такого она там увидела, но на меня смотрело только мое собственное недоумевающее лицо.

И в этот момент Ларс выругался. Тихо, отчетливо, трехэтажно. Я увидел, куда он смотрит, и тоже обернулся ко входу.

Неимоверным усилием воли мне удалось сдержать ругательство. Элис превратилась в статую.

Он не мог не знать, что мы здесь сидим. Я слышал все истории про Сандра и несколько раз наблюдал его в действии. Его нельзя было застать врасплох. Да он и не выглядел сейчас удивленным. Только очень напряженным, как будто догадывался, что ему не следует здесь быть.

И я был согласен с ним на все сто. Лучшее, что Сандр мог сейчас сделать — это немедленно исчезнуть. Но он не исчезал, а продолжал стоять и смотреть на нас. Я боялся повернуться к застывшей рядом со мной Элис. Мне казалось, что увидев ее, я окончательно подтвержу то, что сейчас тяжелыми липкими каплями висело в воздухе, мешая дышать, путая мысли, связывая руки.

Меня отвлекло странное бульканье за моей спиной. Я обернулся, как раз вовремя, чтобы увидеть, как минералка в стакане Элис начинает закипать, шипя и выплескивая горячую воду на полированную столешницу.

— Ложись! — крикнул Ларс, мгновенным движением сметая Элис с барного стула.

Я нырнул следом, раздался громкий треск, и сидения обдало волной осколков и кипятка.

В неприятной вязкой тишине стало слышно, как один из эфиопов что-то невнятно бормочет.

— Все живы? — раздался спокойный ясный голос.

Я поднял голову и посмотрел на Сандра. Он больше не выглядел смущенным, скорее очень серьезным и сосредоточенным.

И тогда рядом со мной выругалась Элис. Не так виртуозно, как Ларс, но в ее устах и такое ругательство звучало весьма устрашающе. Она вынырнула из-под руки Ларса, не глядя проскочила мимо спокойного высокого Сандра и скрылась за дверью.

Я осторожно выпрямился. Краем глаза поймал лицо Макса и трех эфиопов. Сзади за стойкой шумно дышал Чарли.

— Прошу прошения, — слегка склонил голову Сандр — и тоже вышел.

Эфиоп продолжал бормотать.

— Как ты думаешь, он пошел за ней? — спросил я Ларса, не поворачивая головы.

— Очень надеюсь, что нет, — пробормотал Ларс. — Я бы на его месте не стал этого делать. Если ему жизнь дорога.

Я промолчал. Я не знал, что стал бы делать на месте Сандра. Честно — не знал.

* * *

Хендрикс страшно на нас разозлился. Сказал, что мы полные идиоты, раз довели дело до такого. Все попытки объяснить, что мы никоим образом не могли это предотвратить. Даже Хелен решила нас мягко пожурить и заметила, что девочка вернулась в офис в ужасном состоянии, заперлась у себя в комнате и больше оттуда не выходила. Гектор никак происходящее не комментировал и только поигрывал неизвестно откуда взявшимся у него кастетом. Но это могло быть машинальным движением.

Элис не выходила в офис три дня. Мы понимали, что ей нужно время, но все-таки начали беспокоиться, как она там — и тогда она вышла. Бледная, осунувшаяся, с синяками под глазами. Мы посматривали на нее украдкой, и никто не решался заговорить первым.

— Элис… — наконец начал Ларс. — Мне кажется, ты не права.

Я в который раз поразился смелости нашего охотника. Конечно, ему постоянно приходилось иметь дело с гарпиями… Но все же. Все же.

Элис повернула к нему темные кратеры своих глаз.

— В чем именно я не права? — ее голос звучал ровно, почти отрешенно, но я все равно немного беспокоился за Ларса. Элис обычно казалась особенно спокойной перед тем, как начать что-нибудь жечь или взрывать.

— Нельзя продолжать так реагировать, — Ларс говорил серьезно, с нажимом, как будто не сознавая всей опасности. — В конце концов, ты можешь встретиться с ним где угодно, в любой момент. Нельзя допустить, чтобы это повторялось.

Элис медленно кивнула.

— Я согласна. Этого допустить нельзя.

— Значит, ты собираешься впредь вести себя адекватно?

Элис слегка усмехнулась.

— Нет, — покачала головой она. — Я собираюсь сделать так, чтобы больше никогда с ним не встречаться.

* * *

После этого мы очень долго ее не видели. Я уже потерял счет повторяющимся дням, похожим один на другой, как две капли воды. Не происходило ровным счетом ничего. Ни одной гарпии, ни одного заблудившегося сумасшедшего. Даже Макс отложил плановую вылазку в реальность, заперся у себя и начал проходить какую-то грандиозную игру из самой последней партии. Весь день из его комнаты неслись звуки стрельбы и приглушенная музыка игрового меню. Хелен шила многодетную кукольную семью с котом и собакой. Гектор снова чем-то грохотал. Хендрикс принялся за новый диптих под названием то ли «Вдохновение», то ли «Отчаяние». А может, это была вовсе очередная «Вечность». Их у Хендрикса насчитывалось уже шесть.

Я в который раз попробовал систематизировать свою коллекцию музыки, на этот раз по принципу настроения. Однако настроение было на редкость паршивым, и все пластинки в результате делились всего на две категории — «подходит» и «не подходит». Стопка «подходит» оказалась намного меньше, и на обложках в ней подозрительно преобладал черный. Я забил на настроение и стал раскладывать альбомы по цветам.

Было глупо позволять этой мысли снова и снова возникать у меня в голове, но я не мог отделаться от ощущения, что, если бы Элис приходила ко мне слушать музыку, как раньше, стопка «подходит» обладала бы куда большим колористическим разнообразием. Я старался об этом не думать, но мысль упорно возвращалась, и мне оставалось только надеяться, что соответствующее пространство успеет исчезнуть до того, как Элис решит наконец прервать свое затянувшееся уединение.

Хендрикс написал уже половину своего диптиха, а Хелен перешла от членов семьи к домашним животным, когда Элис снова решила почтить нас своим присутствием. В тот день я сидел в офисе один — все остальные по-прежнему предавались разнообразным хобби, но у меня уже рябило в глазах от разноцветных обложек, поэтому я решил заняться делом и немного просканировать пространства. Ничего интересного там не оказалось — офис все еще был погружен в какой-то подозрительный вакуум, в котором ничего не происходило и ничего не появлялось. В очередной раз мысленно вернувшись обратно в офис, я с тоской посмотрел на серый подвесной потолок — и в этот момент скрипнула дверь. Что-то с мягким шлепком упало на мой стол.

Я опустил глаза. Передо мной лежало несколько пластинок, самых разных исполнителей, жанров и эпох. Я мельком посмотрел на их, стараясь отыскать хоть какую-то логическую связь, пока натренированное за последние дни зрение не подсказало мне очевидный ответ. Обложки всех четырех альбомов переливались всеми цветами радуги. Я обернулся.

Элис улыбнулась мне, стоя перед дверью в свою комнату. Я слабо улыбнулся в ответ, отчаянно надеясь, что это оказалось просто совпадением.

— Откуда они у тебя? — спросил я, чтобы прервать неловкое молчание.

— Я думаю, что нашла тот твой магазинчик, — легко ответила Элис. — Помнишь, ты рассказывал мне про него? Ты там еще проигрыватель достал.

Я медленно кивнул.

— Давно они у тебя?

Она покачала головой.

— Я только что оттуда. Хотела сделать тебе сюрприз, — она опять улыбнулась, а я опять только кивнул.

Я сидел здесь весь день, сменив на этом посту Макса, которому не терпелось вернуться к себе и попытаться снова пройти игру. До этого Макс сменил Хелен — мы дежурили по очереди, каждый день, и никто из нас не видел, чтобы Элис выходила из своей комнаты.

— Ты не можешь быть только что оттуда, — возразил я вслух. — Ты ведь сейчас вышла из своей комнаты.

Элис перестала улыбаться и слегка пожала плечами, как будто мы стали говорить о чем-то совершенно неинтересном.

— Я думала, тебе понравится, — заметила она сухо, и тут же снова исчезла за дверью.

Краем глаза я успел заметить за ее спиной какое-то странное сияние, совсем не похожее на спокойный свет обычных люминесцентных ламп, которые висели в самом офисе и остальных комнатах. Но рассмотреть, откуда это сияние могло идти, я не успел.

Из соседней двери высунулся Хендрикс. Он был в своем обычном рабочем свитере, а в руках держал кисти. Сколько я себя помнил, Хендрикс всегда писал картины в этом свитере. И на нем никогда не оставалось ни пятнышка.

— С кем ты сейчас разговаривал? — спросил меня Хендрикс.

Я уставился на разноцветные пластинки.

— С Элис.

Я не стал оборачиваться, но его удивление было настолько сильным, что я почувствовал его спиной.

— Она вышла?

Я кивнул.

— И о чем вы с ней говорили? — мне могло показаться, но в его голосе явно проскользнуло легкое раздражение.

— Она принесла мне пластинки, — я поднял подарок Элис над головой, все еще не поворачиваясь к Хендриксу.

— В каком смысле — принесла? Ты хочешь сказать, что она все-таки решила выйти из своей комнаты, только чтобы отдать тебе пластинки, которые все это время лежали у нее?

— Они лежали не у нее.

— Я не понимаю.

Я промолчал, потому что понимал не больше него.

— Гарольд, — позвал меня Хендрикс, и мне пришлось наконец на него посмотреть. — Что происходит?

— Я не знаю, — совершенно искренне ответил я. — Она вышла, бросила мне эти пластинки, сказала, что нашла их в том музыкальном магазине, в котором я был сто лет назад, и ушла обратно.

— Она не могла быть в музыкальном магазине, — возразил Хендрикс так же уверенно, как я до того в разговоре с Элис. — Она же вышла из своей комнаты.

Я пожал плечами и запоздало сообразил, что повторяю ее жест.

— Она так сказала.

Хендрикс молча исчез у себя и мгновение спустя вернулся, но уже без кистей. Подошел к комнате Элис и долго осматривал дверь. Я наблюдал за ним.

— Она вышла отсюда?

— Конечно.

— Ты уверен? Ты ничего не напутал?

Я слегка фыркнул.

— Хендрикс, я еще способен отличить одну дверь от другой.

— Сомневаюсь, — пробормотал он, снова разглядывая дверь.

Я хотел было уже вспылить — и тут заметил, на что он смотрит.

За каждой дверью что-то находится. И это что-то можно увидеть, если как следует сосредоточиться. В конце концов, любая дверь — это всего лишь логическая связка, переход от одной мысли к другой, и эту закономерность легко можно проследить, если ты оператор или архитектор. Даже двери из офиса в наши комнаты были такими связками, просто эти пространства так давно находились в стабильном состоянии, что мы все воспринимали их, как единое целое. Но комнаты все-таки оставались отдельными пространствами, личными пространствами, построенными так, чтобы подстраиваться под психику и образ мыслей своего владельца. Комната Хендрикса сама пополняла его запас красок, у меня была лучшая акустика, на стенах у Хелен висело немыслимое количество полок. Эти пространства тоже придуманы, и их тоже можно увидеть, логически проследить.

Я попытался увидеть то, что скрывалось за дверью, ведущей в комнату Элис. То, на что так упорно смотрел Хендрикс. То, что сразу следовало увидеть, что должен был бы увидеть любой из нас много дней назад, если бы мы потрудились как следует посмотреть.

За дверью находилась не ее комната. Потому что ни одна из наших комнат не могла занимать столько места.

— Что это? — спросил я, вставая и подходя к Хендриксу.

— Понятия не имею, — честно ответил он, после чего поднял руку и постучал в дверь.

— Элис! — громко позвал он.

Я услышал за спиной щелчки замков и понял, что остальные тоже вышли посмотреть, в чем дело.

Я продолжал рассматривать дверь.

— Элис! — крикнул Хендрикс и снова занес руку, но постучать не успел. Дверь резко распахнулась и на пороге возникла Элис, немного сердитая и какая-то неприлично обычная, с учетом того, что должно было находиться у нее за спиной. Я попробовал глянуть — но в комнате стояла непроглядная темнота. Если только это можно было называть комнатой.

— В чем дело? — Элис стояла прямо в проеме, лицом к лицу с Хендриксом.

Он слегка нависал над ней и, судя по его лицу, оказался совершенно не готов к тому, что она будет так близко.

— Гарольд сказал, что ты выходила, — Хендрикс с явным трудом пытался вернуть голосу обычную уверенность, а я невольно поморщился. Получалось, как будто я специально ему доложил о нашем разговоре.

Я с опаской посмотрел на Элис, но она не сводила глаз с Хендрикса.

— Я выходила, — согласилась она спокойно. — Это что, такое событие?

Кто-то тихо кашлянул у меня за спиной. Я мысленно с ним согласился. В сложившихся обстоятельствах появление Элис в офисе безусловно считалось событием.

Элис вдруг нахмурилась.

— Как долго я не выходила? — спросила она у Хендрикса.

Он поднял брови.

— Кто-нибудь считал? — спросил Хендрикс у нас, не оборачиваясь.

— Недели две? — неуверенно предположил я.

Элис поморщилась, а потом сокрушенно покачала головой.

— Я просчиталась, — пробормотала она. — Простите. Я думала, что управлюсь быстрее.

— Управишься с чем? — вкрадчиво спросил Хендрикс.

Элис помолчала, покусывая губу. Потом быстро глянула куда-то себе за спину.

— Вообще-то, она еще не готова… — начала она неуверенно, но тут же оборвала саму себя: — Ладно. Чего уж там. Заходите.

С этими словами Элис исчезла в темноте. Мы с Хендриксом переглянулись, потом обернулись к остальным. Лица у всех были на редкость идиотскими. Наверное, как и у нас.

— Идем, — наконец велел Хендрикс и решительно шагнул в комнату.

Я вошел следом за ним. Глаза не видели ничего, но я хорошо мог определять на звук размеры пространства, и эти размеры казались мне очень неправильными.

— Стойте, — раздался голос Элис откуда-то спереди.

Мы замерли. Сзади меня кто-то тяжело дышал — скорее всего, Хелен.

А потом темнота расступилась, и дыхание за моей спиной оборвалось удивленным вздохом.

Пространство перед нами стало вспыхивать то там, то тут сгустками серебристого света. Где-то он горел ярче, других местах оставался еле заметным, но постепенно отдельные фрагменты стали складываться в огромную структуру, переливающуюся и мерцающую, вырастающую высоко у нас над головой. Она выглядела одновременно монументальной и легкой, пугающей и манящей, простой и загадочной, а пространство вокруг пестрило мягкими бликами. Потолок и стены по-прежнему пропадали в темноте — вполне возможно, что они и вовсе отсутствовали.

— Элис, — пробормотал я, — во что ты превратила свою комнату?

Элис, которая стояла чуть в стороне, рассматривая структуру издалека, тихо фыркнула.

— В очень полезную вещь, между прочим.

— А что это? — слабым голосом спросила Хелен.

— Это — схема пространств. Карта тех измерений, по которым мы ходим.

— И ты сама построила ее?

— Я еще не доделала, — Элис звучала слегка виноватой. — Простите, я правда считала, что прошло меньше времени…

— Ты построила все это за неполных две недели? — недоверчиво спросил Хендрикс.

— Все-таки нет. Мне пришлось отключить мое пространство от офиса, чтобы можно было тут все немного перестроить, и время тоже здесь соскочило, по-видимому. У меня здесь прошло чуть больше четырех дней.

— Ты построила эту схему. За четыре. Дня, — глухо сказал Хендрикс.

— Ну да, — неуверенно ответила Элис. — А это долго?

— Детка, — тихо спросил Ларс, — ты знаешь о существовании хотя бы еще одной такой схемы?

— Нет. А они есть? — мне показалось, что Элис расстроилась.

— Одна группа американцев собрала нечто подобное. За полгода.

— А, — только и ответила Элис.

Остальные молчали. Я рассматривал схему и думал, что нас всех можно теперь смело уволить. Мы были уже, вроде как, и ни к чему.

— И как ею пользоваться? — подала голос Хелен. Судя по ее тону, думала она примерно о том же, о чем и я.

— Она еще не настроена на вас, — торопливо ответила Элис, как будто не замечая кислой интонации. — Но как только я вас к ней подключу, вы сразу сможете видеть все так же ясно, как я сейчас. Все связи, закономерности и переходы.

— А это комплексная схема? Она вся связана в твоей голове? — спросил Хендрикс сухо.

Он уже успел оправиться от шока и даже вернуть голосу менторские нотки.

— Да, — кивнула Элис. Мне показалось, что она почувствовала облегчение, когда ей стали задавать разные технические вопросы.

— Значит, схема уязвима. Что, если кто-то проникнет в нее?

Элис покачала головой.

— В нее никто не проникнет.

Хендрикс попытался возразить, но она прервала его:

— Вы заметили, как было пусто последнее время?

— Так это ты все закрыла! — догадался я.

Элис улыбнулась.

— Я заблокировала все на время сборки. Когда схема будет готова, я открою проход для гарпий, чтобы мы и дальше могли их ловить. Но только для них.

Мы с Ларсом украдкой переглянулись. «Я собираюсь сделать так, чтобы больше никогда с ним не встречаться», сказала тогда Элис. Значит, эта девочка построила совершенно невероятную систему, только чтобы никогда больше не встречаться с человеком, один вид которого заставлял ее кипятить воду в стаканах?

Я посмотрел на Элис. В бледном свете схемы ее лицо казалось призрачным, а волосы — седыми, как у Хендрикса. И я вдруг подумал, что никогда не хотел бы, чтобы она была моей девушкой. Потому что я никогда не хотел бы стать причиной чего-то столь же огромного и пугающего.

Элис повернулась ко мне.

— Ты сделала очень хорошую вещь, — спокойно сказал я, глядя ей в глаза.

Элис кивнула. Я не знал, с какой из моих мыслей она на самом деле согласилась.

* * *

При нормальном освещении стало видно, что, кроме грандиозной схемы, в пространстве Элис появилось несколько кожаных кресел, кофемашина, диван с потертой плюшевой обивкой, несколько стеллажей с книгами, сундук с коллекцией антикварных гравюр и макет собора Саграда Фамилия в масштабе один к десяти. Я оказался не прав, когда предположил, что у пространства нет стен — при менее эффектном и более комфортном освещении их сразу стало видно. Их и несколько десятков дверей, которые вели теперь отсюда. Элис могла уходить и приходить, когда угодно и как угодно, потому что ни один из нас не мог следить ни за ней, ни за ее пространством. Меня это нисколько не смущало, да и всех остальных тоже — кроме Хендрикса. Его явно сильно расстраивала полная автономность Элис.

Наши страхи по поводу скорого увольнения оказались совершенно необоснованными. Оказалось, что у Элис для нас есть куча работы. Теперь нужно было достраивать схему теми измерениями, о которых знали мы. У нас ушло на это куда больше времени, чем у Элис на создание первоначальной системы, но в результате получившаяся карта стала почти всеобъемлющей. Здесь было все — наши стандартные маршруты, любимые измерения, пути в реальность, которыми пользовался Макс. И при этом все эти измерения оказались надежно закрыты, защищены Элис от незваных гостей. Я жалел, что по этой причине нельзя включить в нашу систему бар и музыкальный магазин, но Элис возразила, что никому не запрещает выходить за границы схемы. Просто там она не может гарантировать нашу безопасность. Впрочем, мы этого и не ждали — в конце концов, раньше любые гарантии заканчивались сразу же за порогом офиса. Кроме того, и внутри системы ничего не стоило нарваться на гарпию — правда, теперь любую из них мы отлично видели на схеме. Если честно, это было даже немного скучно — слишком долго мы жили в состоянии постоянного напряжения. Поэтому иногда мы выбирались в бар или другие измерения, чтобы снова почувствовать адреналин, который появлялся в крови каждый раз при виде незнакомой двери. За границы схемы время от времени выходили все.

Кроме Элис.

Она ни разу больше ее не покидала.

VI. Алиса

Ну а здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте, а чтобы попасть в другое место, нужно бежать вдвое быстрее.

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

Однажды. Хорошее слово. Особенно для пространств. Одна из главных проблем здесь — отсутствие временных привязок. Было бы легче, если бы существовали хотя бы такие простые точки отсчета, как, например, время суток. День недели. Месяц. Но время в пространствах и время в реальности плохо связаны между собой. Эта зависимость отнюдь не линейна — иногда за наши офисные «сутки» там может пройти такой же день, а иногда — несколько месяцев.

Однако потом я вышла в реальность в октябре, а значит, можно сказать, что все случилось тогда же. Мы сидели в моем пространстве — всем нравилось находиться здесь куда больше, чем в офисе, — и просматривали какие-то возможные переходы, когда я заметила, что на одном конце структуры что-то не так. Эту комнату я напрямую связала с моими мыслями, поэтому проекция пространства в структуре начала мигать и искажаться одновременно — и в схеме, и у меня в голове. Она немного померцала, как неисправная лампочка, — и исчезла.

Никто, кроме меня, не заметил изменений. Я сосредоточилась. Во-первых, мне стало обидно. Это был всего лишь домик на вершине холма, и от него нельзя было отойти больше чем на двадцать шагов — но я любила там бывать. Солнышко, голубое небо. Хорошее место.

Однако исчезновение пространства из схемы, кроме всего прочего, означало, что его перехватил кто-то другой. И это мне не нравилось. Мои пространства были стабильны. Их нельзя было просто так закрыть. Тем более — закрыть от меня.

Я проверила подходы к пространству, но там все осталось в порядке. Просто теперь они вели… в никуда. В пустоту. На самом деле так не бывает, любой выход куда-то ведет, даже если он закольцован сам на себя, но картинка теперь стала неправильной, искаженной. Как будто в паззле не доставало одного маленького кусочка.

Или нескольких кусочков? Я посмотрела на другой край. Там тоже не хватало одного пространства. И тоже все выходы теперь шли в никуда. Я осмотрела всю схему, очень внимательно, и наконец насчитала пять. Пять пустот, в которых раньше что-то было.

Я стояла и задумчиво проводила рукой по лбу, когда Хендрикс тоже что-то заметил. Он посмотрел на меня, потом на схему, потом снова на меня, на этот раз вопросительно. Я покачала головой. Я не знала, в чем дело.

В этот момент по всей схеме прошла волна мерцания и на миг все погасло. Потом вернулось вновь, но пробелов стало еще больше. Как будто…

Как будто кто-то пропускал через елочную гирлянду слишком большое напряжение. И лампочки стали перегорать.

Теперь уже все замолчали и смотрели на схему не отрываясь.

— Я пойду проверю, в чем дело, — сказала наконец я.

— Одна? — спросил Хендрикс.

— Одна.

— Это небезопасно.

— Зато быстро. Кто-нибудь помониторит тут все? Мне нужно будет попробовать пару вещей.

Хелен кивнула. Хендрикс выглядел расстроенным. Не знаю, что ему больше не нравилось — то, что я рисковала, или то, что не взяла его с собой. Но у меня не было никакого желания перестраивать переходы еще и для его головы — поэтому я просто вышла из офиса и направилась к ближайшей дыре, которая находилась всего в нескольких пространствах от нас. Перед последней дверью постояла немного, пытаясь понять, что за ней. Проход оказался не закрыт, как у заблокированного пространства. Но по-прежнему вел в пустоту.

Хелен, ты меня видишь?

Вижу, ответила она.

И передо мной пусто?

Да, совсем. Может, все-таки не надо?

— Очень даже может быть, — пробормотала я вслух и толкнула дверь.

Это было то самое пространство. И из него по-прежнему вело только три выхода, три построенных мною выхода.

А сейчас ты меня видишь?

Нет. А ты где?

Я внутри. И тут все отлично.

Странно.

Странно.

Я проверила следующую дыру. Та же история. В следующей — тоже. Все пятнадцать пространств существовали на самом деле — но на схеме их теперь не было видно.

Я закрывала последнюю дверь, когда услышала в своей голове испуганный возглас Хелен.

В чем дело?

Твоя схема пропала. Совсем.

И не появляется?

Нет.

Отлично. Без схемы Хелен не могла меня увидеть. Оператор не может сам следить за архитектором, потому что тот одним своим пребыванием меняет пространство, и, соответственно, блокирует его на короткое время. Я была невидимкой. В невидимом мире.

Элис, возвращайся.

Ну нет. Кто-то разрушил всю мою работу, в которую я вложила… не душу, конечно, потому что в этом мире уже мало что осталось от моей души, но большое количество интеллектуального труда. Мне было обидно. И я снова начала злиться.

В этот момент, конечно, стоило догадаться. Потому что я уже несколько раз злилась по эту сторону реального мира, и все они были вызваны одной причиной. Одним человеком. Но я слишком разозлилась, чтобы сохранить способность мыслить логически.

Пространства не терпят сильных эмоций, твердил Хендрикс. Это правда. Пространства, по правде сказать, просто их не допускают. Потому что сильные эмоции — слишком настоящие. А настоящего здесь быть не должно. Таковы правила.

Хендрикс требует, чтобы ты вернулась.

Я сжала зубы. Мне всегда очень не нравилось, когда Хендрикс что-то от меня требовал. Но теперь я уже могла не обращать на него внимания.

Скажи ему, что я скоро приду, велела я Хелен — и отключилась от ее головы.

В конце концов, я была архитектором. И куда лучшим, чем Хендрикс.

Мне нужно было сосредоточиться на том, что видела я, и не мог видеть никто из них. Миллиарды пространств, связанных между собой, перепутанных в сложную систему человеческих мыслей. Где-то бродили люди, или, точнее, их тени — но все эти тени не имели никакого отношения к моим дырам. Где-то сидели гарпии, но сейчас и они мало меня интересовали. Разумеется, гарпии умеют съедать целые пространства. Но они никогда не делают это настолько изящно.

Я искала некую связь. Первоначальную мысль, которая соединяла бы собой все пятнадцать пространств. Ибо то, что в моей схеме находилось на разных концах, для кого-то могло быть совсем рядом. Найдя логическую связь между этими пространствами, я могла бы найти и того, кто мыслит именно с этой логикой. И надавать этому уроду по шее, подумала я мрачно.

Я вычислила его быстро. Подозрительно быстро, если учесть, что любой нормальный человек на его месте попытался бы замести следы.

Сандр ждал меня в любопытном месте, с учетом того, что он только что натворил. Слишком… спокойном. Заросший яблоневый сад окружал обвитую плющом террасу. Дверь в стене дома, к которому ее пристроили, и была входом в пространство — вероятно, сам дом в мечту не входил. В нежной зелени играло полуденное солнце, листья шелестели со строго заданной периодичностью. Время здесь длилось не больше трех минут. Коротенькая у кого-то оказалась мечта.

Он стоял, опираясь на перила. Когда я вошла — вбежала, если быть точнее, — Сандр повернул голову и улыбнулся.

Я очень давно не видела его. Настолько давно, что я уже могла спокойно смотреть на него, не рискуя при этом что-нибудь взорвать или сломать. Но мне все равно пришлось замереть на месте при виде его лица.

Я видела раньше, как Сандр улыбался. Когда-то эта улыбка была одной из самых ценных вещей в моей жизни. Но никогда раньше я не видела, чтобы он улыбался так. Без легкой гримасы боли, без легкого прищура глаз, чтобы эту боль скрыть. Сейчас он улыбался открыто, спокойно. Слегка насмешливо, потому что мое лицо, вероятно, выглядело в этот момент достаточно комично.

Он улыбался так, будто был совершенно настоящим.

Мне стоило большого усилия взять себя в руки и придать лицу спокойное выражение. Деловое и сосредоточенное. Настоящий или нет, но он только что порушил мое любимое детище. И с этим следовало разобраться. Наверное.

— Что это было? — спросила я.

— Короткое замыкание, — Сандр улыбнулся еще шире.

— Какого?.. — я не договорила, хотя очень хотелось. Но приличные девушки не выражаются.

— Никак не мог оторвать тебя от твоего творческого процесса.

— И поэтому решил все разрушить?

— Я ничего не рушил. Я верну все на место, обещаю.

Я глубоко вздохнула. Спокойно. Надо держать себя в руках. Нет никаких причин выходить сейчас из себя.

— И зачем ты хотел меня отрывать?

— Хотел с тобой поговорить. А ты меня избегаешь.

Я прищурилась. Он был, безусловно, прав. Но признаваться в этом почему-то очень не хотелось.

— Неправда.

— Правда. У тебя на всех измерениях стоит от меня двойная защита.

— И как же тогда ты сломал всю мою систему? — поинтересовалась я холодно. — Если у меня стоит от тебя защита?

— Ну, я здесь чуть дольше тебя, родная, — снова улыбнулся он.

Честное слово, я ничего не делала. Я просто закрыла глаза, и в этот момент в ближайшей яблоне что-то зашуршало, а потом с глухим стуком ударилось о землю. Я распахнула глаза. В мягкой невысокой траве лежала мертвая птица.

Сандр долго стоял спиной ко мне и глядел на трупик, а потом медленно повернулся обратно ко мне. Он больше не улыбался.

Я молча смотрела мимо него, в переливчатую густую листву придуманного сада. Что я могла ему сказать? Что каждый раз, когда мне напоминают о том, что было, рядом со мной что-нибудь начинает ломаться, взрываться или, как сейчас, умирать? Что я до сих пор не могу ничего забыть, хотя уже пора бы? Что я не могу стоять, как он, и улыбаться даже в этом ненастоящем мире, потому что, кажется, у меня все-таки остались какие-то живые органы, и они все еще могут болеть?

— Верни все на место, — произнесла я наконец тихо. — И если ты еще раз сделаешь что-нибудь подобное, я оторву тебе голову.

— Тогда мне придется остаться без головы, — заметил он без тени юмора.

Я непонимающе посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что если это единственный способ найти тебя, то мне придется его повторить.

— Знаешь, что… — прошипела я. Я снова злилась. И это было опасно. — Я сама тебя найду.

— Когда?

— Когда мне самой это будет нужно.

И я ушла. Не знаю, чем там кончилось дело. Может быть, все яблони разом засохли. Может, у террасы обвалилась крыша.

Мне было все равно.

* * *

По-хорошему, следовало прийти в офис и проверить, как там все работает. И, если вдруг там что-нибудь все-таки не работало, вернуться и оторвать Сандру голову. Но это было рискованно. Во-первых, я не хотела еще раз что-нибудь ломать или жечь на глазах у всех. Они снова начали бы отпускать комментарии по поводу эмоций, и я не собиралась еще раз проходить через подобное унижение. Во-вторых, оставалась вероятность, что я действительно способна оторвать Сандру голову, и я подозревала, что буду об этом впоследствии жалеть. Наверное.

Можно было побродить немного между пространствами, переходя из одной вымышленной реальности в другую, и постараться успокоиться. Но я уже знала, что это не поможет. Мир чужих мыслей не мог сейчас выдержать меня. Я стала слишком настоящей. И слишком злой.

Чувствовали ли двери, куда я направлялась, или это мое сознание невольно тормозило меня? Не знаю, но каждое полотно распахивалось с огромным трудом, неохотно, как будто снаружи его прижимал порывистый ветер. Разумеется, это было не так. В пространствах не бывает ветра, если его только кто-нибудь не придумал. Возможно, впрочем, что этот ветер придумала я.

Перед последней дверью, ведущей в реальность, я остановилась, как и тогда, в первый раз. Но теперь дело было не в страхе перед неизвестным. Сейчас я слишком хорошо помнила, что ждало меня там, слишком хорошо могла представить себе давящую тяжесть реальности, сжимающую голову плотным обручем. Однако, по странной логике, именно воспоминание о боли придало мне решимости. Там меня хоть что-то ждало. Там что-то было. Здесь не было ничего. Поэтому я глубоко вздохнула, сжала зубы — и толкнула дверь.

На этот раз с другой стороны действительно дул ветер. Он ударил в лицо, и одновременно с ним в голову ворвалась чудовищная боль, сокрушающая, ввинчивающаяся в виски и сдавливающая лоб. Нет. Я ошиблась. Я на самом деле очень плохо помнила, что меня здесь ждало.

Но там, за дверью, все было намного страшнее. Там никогда не бывало больно. Там вообще ничего не бывало, и даже собственные мысли мгновенно превращались в бесконечные пространства — только для того, чтобы в следующее мгновение исчезнуть навсегда.

Я снова выдохнула и осмотрелась. Свет фонарей и фар лишал улицу всякой индивидуальности — но на самом деле я хорошо знала это место. Дверь за спиной была дверью какого-то технического помещения кольцевой станции метро «Октябрьская». Справа шумел Ленинский проспект, а налево уходил широкий тротуар, по которому ветер настойчиво толкал редких прохожих в сторону Парка Горького и Крымского моста. Люди брели устало и неохотно. Я их понимала. Ни парк, ни мост в такую погоду особо не привлекали.

Но, несмотря на это, я позволила ветру подтолкнуть меня и заставить сделать первый шаг. Холодный воздух радостно пронзил тонкое пальто и лизнул позвоночник. Я вздрогнула и пошла быстрее, стараясь при этом не стучать каблуками, потому что каждый шаг отзывался в голове острой болью, отчего приходилось все сильнее сжимать зубы. Надо еще немного потерпеть, сказала я себе, тщетно пытаясь разжать челюсти. В конце концов, двери есть везде.

Боль окрашивала все вокруг в странный цвет — оранжевый, но при этом необъяснимо холодный. А может быть, дело было в уличных фонарях и холодном ветре, и боль в голове только заставляла меня воспринимать все с особенной четкостью, ясностью. Все ощущения здесь были слишком настоящими и оттого казались нереальными.

А может быть, фонари и ветер были ни при чем, и на самом деле цвет всего вокруг был сейчас цветом моего одиночества, такого сильного, что, казалось, я могу распасться на части прямо здесь, посреди пустого ярко освещенного тротуара. Но реальность давила со всех сторон, и поэтому я не рассыпалась, а упрямо продолжала идти вперед. Из ниоткуда в никуда. В гордом одиночестве.

Я усмехнулась и тут же тихо зашипела, потому что голову прожгло от неосторожного движения губ. В одиночестве! Было бы хорошо остаться в одиночестве. Хоть ненадолго остаться действительно одной, без этого неотступного, навязчивого ощущения — без преследующей меня тени.

Внезапно земля вздыбилась передо мной резкими гладкими полосами, и я поняла, что это и не земля вовсе, а вантовая конструкция Крымского моста, по которой я успела подняться уже на добрый десяток метров. Пришлось резко остановиться. Люди внизу задирали головы и показывали на меня пальцем. Машины, проезжающие мимо, стали притормаживать.

Я еще могла развернуться, спуститься обратно и сделать вид, что ничего особенного не произошло. Такое решение было бы разумным и правильным. Всю свою предыдущую жизнь я всегда старалась принимать разумные и правильные решения — и неожиданно я поняла, что с меня хватит. Да и в чем тут риск? В худшем случае я просто упаду вниз и сверну себе шею — но в данный момент это не могло меня остановить. Поэтому я слегка улыбнулась, тихо выругалась, поморщилась — и снова пошла наверх спокойной и уверенной походкой человека, который каждый день совершает подобного рода прогулки. Люди внизу продолжали смотреть. Судя по всему, они такое видели не каждый день.

Ветер становился все сильнее — но это даже придавало большей легкости. Когда я дошла до верха первой опоры, то уже не переставала улыбаться, несмотря на непрекращающуюся головную боль. Дул ветер, внизу шумели машины, на горизонте между сизыми облаками и мигающим силуэтом города еще висела пронзительно-рыжая полоса — я стояла наверху опоры Крымского моста и улыбалась.

А потом я обернулась в сторону центра и Кремля, чтобы полюбоваться панорамой — и чуть не упала от неожиданности.

На вершине противоположной опоры стояла одинокая фигура.

Первым желанием стало все-таки упасть, но теперь от досады. Потому что это было уже слишком. Появиться именно в тот момент, когда мне уже почти удалось вырваться, убежать, выдохнуть — и при этом появиться вот так, на расстоянии, чтобы особенно остро дать мне почувствовать то самое постоянное и неизменное присутствие, которое ничего не меняет и ничем не может помочь…

Я тихо зашипела, отвернулась и быстро пошла вперед. Идея оказалась не самой удачной — спуск был крутым, а каблуки сапог обладали нулевым сцеплением с гладким металлом. Но я снова злилась, а это, судя по всему, наделяло меня теперь особыми способностями.

Время от времени я все же поглядывала направо. Он шел параллельно со мной, как будто никуда не торопясь, но при этом легко выдерживая темп. Может быть, он действительно часто так ходил. Я бы не удивилась.

В конце моста я спрыгнула на тротуар с совершенно невозмутимым лицом. Это сработало — все вокруг быстро отвели взгляд и пошли дальше по своим делам, как будто ничего и не произошло. У людей есть одно замечательное свойство — если они могут сделать вид, что все нормально, они обязательно этим воспользуются.

Темная фигура на другой стороне так же спокойно спустилась на землю. Как будто он и впрямь стал моей тенью — просто повторял действия, ничего не делая сам, ничего не меняя, не предлагая никаких решений и не давая никаких ответов. Нет, хуже. Он забирал даже те ответы, которые мне с огромным трудом удавалось получить.

Pathetic[6], как сказал бы Мишка. Он часто заменял в речи русские слова английскими, объясняя это тем, что очень часто в родном языке не находилось стопроцентного эквивалента. Я вдруг вспомнила, как это дико нравилось мне в самом начале нашего знакомства, как мне вообще нравилась вся его англоязычность и даже, кажется, некоторая англокультурность.

Некоторая, потому что у его брата она была абсолютной.

Бедный Мишка. Лишенный навсегда в моих глазах своей собственной неповторимой индивидуальности — только из-за того, что индивидуальности его брата хватило бы на двоих. Всегда сравниваемый и неизменно проигрывавший в этом сравнении — просто потому, что у его брата была вечность, которой не было у Мишки. Вечность, которую этот брат мог тратить только на себя.

И которую при этом не тратил.

Я слишком сосредоточилась на своих мыслях и поэтому не сразу услышала, как меня кто-то окликнул. Но мое имя произнесли второй раз, громко, настойчиво, прорывая толстую завесу задумчивости, которой мне удалось почти полностью отгородиться от мира. Я невольно поморщилась и оглянулась, пытаясь найти виновника того взрыва, что только что случился у меня в голове.

Это был Леша. Очень давний друг семьи, точнее, сын друзей семьи. В детстве мы много общались — родители снимали соседние дома в дачном поселке, и каждое лето несколько недель мы проводили вместе. Потом Леша вместе с родителями уехал в Англию, и довольно долго я вообще ничего о нем не знала. Спустя несколько лет они вернулись, и пару раз мы виделись, всякий раз радуясь при встрече, и всякий раз тут же забывая о существовании другого сразу после расставания. В одну из таких встреч Леша познакомил нас с Мишкой — когда-то давно они учились в одной школе и с тех пор продолжали общаться. После этого знакомства мы с Лешей почти не пересекались.

Почти. Потому что был еще один эпизод, который уже не позволял мне с чистой совестью назвать Лешу просто старым знакомым. Случился он после того, как… одним словом, после. Я не очень любила вспоминать эту историю. Как и в остальных случаях, Лешина вина состояла исключительно в том, что он не мог стать тем единственным человеком, который был мне нужен. Правда, в отличие от других, с Лешей мы каким-то образом не рассорились совсем, а сохранили то, что обычно называется «дружескими отношениями», хотя скорее должно называться «обломками кораблекрушения». Леша был очень милым, терпеливым, внимательным — и к тому же патологическим оптимистом.

Но сейчас у него было странное выражение лица. Мягкое и обеспокоенное одновременно. Наверное, я все-таки не очень хорошо выглядела.

— Привет, — сказала я, пытаясь произнести это с подобающим случаю энтузиазмом. Получилось не очень. Как будто меня придавило дорожным катком.

— Привет, — ответил он несколько неуверенно. — Ты как себя чувствуешь?

Дурной знак. Обычно при такой встрече люди спрашивают «как дела?», ну или хотя бы «что ты тут делаешь?».

— Нормально, — ответила я. Снова какие-то предсмертные хрипы. Надо взять себя в руки. — У меня просто немного болит голова.

У меня просто от каждого слова в глазах разлетаются разноцветные звездочки, и в виски вкручиваются небольшие шурупы, — только и всего.

— Может быть, тебе что-нибудь принять? — осторожно предложил Леша. — У тебя есть с собой обезболивающее?

Я только покачала головой.

— Зайдем в аптеку? — спросил он все с той же неуверенностью в голосе.

Отлично. Правда же, столкнувшись со своей бывшей возлюбленной спустя пару лет после последней встречи, вы первым делом предлагаете ей зайти в аптеку?

Но, кроме шуток, это было неплохой идеей. «Но-шпа» действительно помогала.

Я кивнула, не доверяя больше своему голосу, и мы в молчании — несколько ошарашенном с его стороны, — дошли до ближайшей аптеки. Внутри Леша направился к кассе.

— Что берем? — обернулся он ко мне.

— «Но-шпу», — ответила я машинально.

В аптеке было очень ярко и очень громко, все звуки — сконцентрированы в одном месте, в отличие от улицы, и игнорировать их я уже не могла. Мне требовалось неимоверное усилие воли, чтобы не начать тихонько поскуливать. Может, пару раз я все-таки не сдержалась, потому что Леша кинул несколько почти испуганных взглядов.

Он попросил «но-шпу» и протянул деньги. Я хотела было возразить, но вовремя сообразила, что в карманах моего невероятно модного пальто нет ни копейки. Я ведь пару часов назад пришла с того света. Леша, тем не менее, заметил мое движение и, сунув коробочку мне в руку, пробормотал что-то вроде «я угощаю».

Я на ходу проглотила две таблетки, пока мы выходили на улицу. Несмотря на шум вечернего трафика, здесь стало чуть легче. Темнота приятно успокаивала раздраженные глаза, а все звуки сливались в некую единую ткань, лишь изредка прерываемую каким-нибудь гудящим идиотом. Я остановилась, прикрыла глаза и вдохнула холодный, жесткий воздух.

— Ты… э… сейчас куда? — наконец спросил Леша, возвращая меня обратно к реальности. Что он про меня думал? Неизвестно.

— Не знаю. Я просто гуляла.

— Может, я провожу тебя домой? — предложил он.

Домой. Ну да. У всех нормальных людей есть дом.

— Нет, спасибо, — я открыла глаза, повернулась к нему и улыбнулась.

Он, правда, был милым.

В этот момент мне многое стало понятно. Я глядела в широко раскрытые глаза Леши — и видела себя несколько лет назад. Наверное, именно такими глазами я смотрела на Сандра, когда тот улыбался в редкие моменты почти безболезненного существования. Тогда мне казалось, что невозможное обаяние, которое он излучал, было его неотъемлемой чертой. Сейчас я поняла, что это не так. Ну или не совсем так.

Просто в этот момент он мог улыбаться, не напрягая при этом мышц лица почти до судороги. Мог не прикрывать глаза, чтобы они не выскочили из орбит от очередного резкого звука. Мог перестать хмуриться, чтобы лоб не разлетелся на части от боли. Теперь я знала, какую неимоверную легкость он при этом испытывал. Может статься, что в этот момент он даже чувствовал себя счастливым.

Это оказалось плохой мыслью. Безусловно, одной из тех, которые я предпочитала не думать ни в этом мире, ни в том. Потому что голова — это далеко не единственное, что может болеть.

— Ты уверена? — спросил Леша.

В чем уверена? Ах, да. В том, что меня не надо провожать. Совершенно уверена. Меня некуда провожать.

— Да. Спасибо еще раз. Ты меня спас, — я опять улыбнулась, но в этой улыбке уже не осталось опасной открытости, которая так поразила Лешу до того. Просто слабая, безрадостная гримаса.

Он кивнул, но еще некоторое время молча стоял рядом, видимо, пытаясь понять, в своем ли я уме. Не думаю, чтобы он в конце концов ответил на этот вопрос положительно. Скорее всего, просто решил, что это не его война.

— Тогда я побегу. Рад был встрече, — неуверенно бросил Леша на прощание.

Я только кивнула. Принципиально изменить впечатление, оставшееся у него от меня, я уже не могла.

Он ушел, а я осталась стоять под холодным ветром, спрятав руки в карманы. У меня оставалось еще пара часов. Я могла потратить их на что-нибудь хорошее. Можно было встретиться с еще какими-нибудь старыми знакомыми и нормально с ними поговорить. Можно было — и нужно — связаться с родителями и сказать им, что все в порядке. Но я совсем не хотела двигаться с места. Потому что я страдала, и страдание это было, разумеется, выше всех человеческих условностей.

И тогда я наконец заметила Сандра. Он стоял почти на самом краю тротуара, опираясь спиной на фонарный столб, и улыбался. Нет, все-таки это было его личным неповторимым обаянием. Или моей личной неповторимой глупостью. По большому счету, это не имело значения. Эффект был одинаковым.

Я подошла к нему, просто потому, что продолжать стоять и смотреть казалось уже чересчур pathetic. На такой уровень драматизма меня бы никогда не хватило.

Он молчал и улыбался, но в этой улыбке, кроме бесконечного обаяния, скрывался еще и вопрос. Я знала Сандра. Все еще знала.

— Это мой друг. Точнее, бывший друг. Хотя нет. Друг он вроде не бывший… — я путалась в показаниях. С чего бы это.

— Я знаю, — прервал он спокойно.

На этот раз настала моя очередь вопросительно смотреть. В нашем случае для этого не надо было поднимать ни одну, ни две брови. Сандр знал меня. Все еще знал.

— Ты же не думаешь, что я действительно уехал тогда в Австралию, — так же невозмутимо заметил он.

Сначала я просто смотрела на него. Уровень драматизма, безусловно, возрастал при этом до неприличия, но мне было уже не до того. Я опять почувствовала закипающую волну злости, готовую снести на своем пути все и вся. Конечно, мы сейчас были не в пространствах, и мои эмоции не могли здесь иметь таких катастрофических последствий…

Сандр спокойно и внимательно следил за моим лицом. Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. К счастью, теперь это действие не разрывало голову на части.

— Нет, — четко и тихо проговорила я, отвечая на его вопрос. — Я так не думаю.

Моим планом было гордо развернуться и уйти, оставив за собой последнее слово — но вместо этого пришлось удивленно замереть. Я огляделась в тщетной попытке понять, что происходит — но передо мной действительно виднелся вход в Парк Культуры, и никакого Сандра рядом не наблюдалось.

Отлично, подумала я мрачно. Теперь я наконец-то по-настоящему сошла с ума. Когда-то это должно было произойти. Часть сознания, еще сохранившая привязанность к рациональным объяснениям, пыталась понять, происходило ли все только в моей голове, или я каким-то образом во время своего многострадального путешествия создала очень убедительное пространство и не заметила сама, как попала в него.

Но для того, чтобы в этом пространстве появился Леша, мне следовало думать и о нем тоже. А я совершенно точно не помнила о его существовании до того момента, пока он сам не окликнул меня…

Я могла снова пойти к Крымскому мосту, но один его вид уже вызывал у меня некоторую тошноту. По правде сказать, тошноту вызывало буквально все, потому что голова снова начала нестерпимо болеть. Это подтверждало теорию, что мне действительно все просто привиделось.

Раздраженно вздохнув, я развернулась в сторону «Октябрьской» — и в этот момент увидела Сандра, взбегающего по ступеням подземного перехода. Разумеется, это тоже могло быть моей персональной глупостью — но я никогда не видела мужчину, который умел бы так элегантно подниматься по лестнице.

Сандр остановился в двух шагах от меня.

— Что происходит? — спросила я, очень сильно стараясь не морщиться и говорить ровно.

— Кажется, ты поймала момент дежавю, — он слегка пожал плечами.

— Что, прости?

— Момент дежавю, — спокойно повторил он. — Во времени существуют закольцованные моменты — когда начало и конец связываются, и можно при желании перейти из одного в другой.

— Я не хотела никуда переходить, — пробормотала я.

Сандр улыбнулся.

— Я знаю. Это иногда происходит нечаянно. Собственно, с нормальными людьми это тоже иногда случается, просто они этого не понимают, потому что запоминают только начало и конец момента. Поэтому и появляется дежавю.

— Но я все помню.

Сандр долго смотрел на меня.

— Ты уже не совсем нормальный человек.

Я немного помолчала.

— И ты тоже все помнишь?

— Да.

— Потому что ты тоже не совсем нормальный человек?

Сандр как-то странно посмотрел на меня.

— И поэтому тоже, — бросил он и повернулся в сторону моста. — Идем.

— Куда?

— Нам нужно к концу момента оказаться в том же месте. Если мы не хотим там оказаться по непреодолимому стечению обстоятельств.

Я поплелась за Сандром, с трудом различая хоть что-нибудь вокруг. На этот раз мы оба вели себя благоразумно, и по конструкциям никто не пошел.

Когда мы почти добрались до нужного места напротив аптеки, меня вдруг осенило.

— А ведь получается, что я так и не пила «но-шпу»?

Сандр кивнул, молча полез в карман и протянул мне маленькую баночку.

— Спасибо, — пробормотала я, отыскивая глазами Лешу, который вот-вот должен был пройти нам навстречу. Но его нигде не было видно. Возможно, я уже пропустила его.

— А это не будет вмешательством в будущее?

— Что именно?

— То, что я сейчас не поговорила со своим другом.

— Нельзя изменить будущее, которое еще не наступило. Определен только конец момента, а не его последствия. Все остальное пойдет так, как случилось в этом последнем варианте. Вот только…

— Да?

— Нам теперь нужно из этого момента выбраться. Иначе мы можем закольцеваться в нем навсегда.

Я невольно вздрогнула.

— И что для этого нужно?

— Придумать для него какое-нибудь продолжение. Что-нибудь такое, что мы должны сделать, и что нельзя в него уместить. У тебя есть на это примерно полминуты.

Я задумалась. Что мы могли сделать, и причем сделать по-настоящему? Нас по большому счету и не существовало на самом деле.

— А День Сурка — он тоже про момент дежавю? — вдруг спросила я.

Сандр улыбнулся.

— Не отвлекайся.

Я снова задумалась — а потом повернулась к нему. Вероятно, я все-таки сошла с ума — но, с другой стороны, в этом варианте реальности я уже не ходила по опорам Крымского моста, значит, у меня оставалась неиспользованная квота отчаянных поступков.

— А ты не хотел бы познакомиться с моими родителями?

Сандр снова слегка улыбнулся. Я не знала, что ему понравилось — подходящий способ выйти из закольцованного момента или идея сама по себе. А может быть, Сандр улыбался, потому что ему все категорически не нравилось. Такое тоже могло быть.

— С удовольствием, — спокойно ответил он.

Судя по всему, у нас получилось не закольцеваться, потому что ко входу в парк мы больше не возвращались. На платформе метро стояли молча, глядя в разные стороны. Это до того сильно напомнило мне нашу самую первую с ним поездку, что в ожидании поезда я не выдержала и спросила:

— А почему ты тогда, после концерта, вызвался меня провожать?

Он ничего не ответил сначала и только смотрел прямо перед собой, на грустную кафельную плитку, облицовывавшую стены. Потом повернулся и сказал:

— Ты задаешь мне вопросы, на которые я не могу ответить.

Нет. Я задаю тебе вопросы, ответы на которые могут пролить некоторый свет на мое бессмысленное существование.

Мы зашли в вагон и стали у дверей, напротив друг друга. Он почти сразу закрыл глаза и стоял совершенно неподвижно, как будто его на самом деле тут не было. С одной стороны, это расстраивало меня. С другой, давало возможность просто смотреть на него. На лицо, которое. На руки, которые. И так далее.

На эскалаторе перехода он не закрыл глаза, но это оказалось хуже. Я стояла на ступеньку выше, так что мы стали одного роста. Он смотрел на меня внимательно и серьезно. Я не выдержала и отвернулась.

Уже у самого моего подъезда меня осенила еще одна мысль. Я остановилась, прежде чем набрать код, и спросила его через плечо:

— Ты ведь всегда носишь с собой «но-шпу»?

— Да, — сказал он с легким удивлением, не подозревая, каким будет мой следующий вопрос.

— Тогда зачем ты поднимался ко мне в тот вечер?

Он молчал, и я обернулась, чтобы увидеть его лицо. Он смотрел в сторону, куда-то в дальний конец двора. Я набрала код и открыла дверь.

В каждой любовной истории есть некое событие, который позволяет героям наконец понять друг друга. Например, она тонет, а он ее спасает. Или она падает, а он ее ловит. Или наоборот.

Нас спасло, в широком смысле, массовое советское жилое строительство. В более узком смысле — расстояние, заложенное проектировщиками под лифтовые шахты. В еще более узком смысле — ширина кабины, которая способна была в эту шахту поместиться.

В моем доме в лифте номинально могло ехать до четырех пассажиров. Фактически троим взрослым в зимней одежде было не очень удобно.

Но даже если в лифте ехали двое, один человек не мог развернуться, слегка не задев при этом другого плечом.

Я думаю, что вообще-то подобные маневры никогда до сих пор не приводили к столь интересным последствиям. Все-таки в основном здесь ездили серьезные, основательные люди, по большей части чьи-то жены или мужья, а если и попадались среди них неустойчивые социальные элементы, то уж их-то явно не могло вывести из равновесия столь заурядное событие, как прикосновение плечом. К тому же плечом одетым.

Поэтому я считаю совершенно справедливым и разумным, что при проектировании четырнадцатиэтажных панельных домов советские архитекторы и инженеры не учли, чем может обернуться их стремление уместить две лифтовые шахты между несущими стенами, ограничивающими стандартную двухпролетную железобетонную лестницу второго типа. Им не пришло в голову, что в результате двое людей, основательно запутавшихся в своих отношениях, применят один из этих лифтов совсем не по назначению, то есть вовсе не для того, чтобы добраться с одного этажа на другой, а лишь затем, чтобы поцеловать друг друга впервые за четыре с половиной года.

Строго говоря, я полагаю, что даже этот аргумент не позволил бы советским архитекторам и инженерам увеличить ширину лестнично-лифтового узла хотя бы на двадцать сантиметров.

И хорошо, что это так.

VII. Алиса

Интересно было бы поглядеть на то, что от меня останется, когда меня не останется.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Перед самой дверью родительской квартиры я поняла, что в своем прекрасном плане по выходу из момента дежавю никак не учла один пункт, но довольно важный. А именно — что я скажу родителям, считающим, что их дочь уже неделю находится в Америке. Я растерянно посмотрела на Сандра. Он стоял рядом с дверью, слегка опираясь плечом на стену.

— Что мне им сказать?

— А почему ты спрашиваешь меня?

— Потому что у тебя больше опыта по общению с ни о чем не подозревающими родственниками.

Он слегка усмехнулся.

— Мой опыт показывает, что в таких случаях всегда стоит быть максимально честным.

Я саркастически подняла брови. «Но-шпа» еще действовала, поэтому это движение не имело никаких неприятных последствий.

— Работа в Австралии?

Его лицо оставалось совершенно невозмутимым.

— Ни слова лжи. Я до сих пор числюсь в одной из австралийских фирм.

— Невероятно.

— Я серьезно.

— А почему в Австралии?

— Всегда хотел пожить в одной стране с кенгуру, — отрезал он и кивнул головой на дверь. — Ты собиралась меня знакомить, а у твоей головы осталось всего около часа.

Меня невольно пробрала дрожь. Ну хорошо. Надо использовать этот час с толком.

Я позвонила в дверь и прислушалась. Кто-то выключил на кухне воду и прошел к двери, очень точными, как будто тщательно отмеренными шагами. Мама. Нам повезло. У папы было значительно хуже с непосредственным восприятием нестандартной действительности.

За дверью мама остановилась посмотреть в глазок. Глубоко вздохнула, замерла, а потом резко дернула задвижку и распахнула дверь на меня так быстро, что только определенное преимущество, приобретенное мной в результате неполного физического существования, позволило мне вовремя отскочить.

— Алиса? — выдохнула мама.

— Все хорошо, — сразу сказала я, чтобы пресечь все панические мысли, которые уже начали проступать на ее лице. — Прости, пожалуйста, что я без предупреждения.

— Ты сейчас в Бостоне, — сказала мама. И в этой странной формулировке отразился весь испытанный ею когнитивный диссонанс. С одной стороны, она точно знала, что ее дочь сейчас находится на другой стороне земного шара. С другой — это дочь совершенно точно стояла сейчас перед ней.

— Нет, я не в Бостоне, — сказала я медленно, давая ей возможность полностью осознать этот факт. — Я вернулась.

— Потому что?.. — спросила мама, и в этот момент я поняла, насколько она на самом деле волновалась. Никогда в жизни она не стала бы говорить о чем-нибудь серьезном, стоя в дверях.

— Потому что… — я кинула взгляд на Сандра, и он еле заметно кивнул. Значит, правда. Максимально возможная. — Потому что я хочу представить тебе человека, с которым должна была познакомить еще много лет назад.

Сандр подошел ко мне, очень вежливо кивнул и произнес свое коронное «добрый вечер». Я почти слышала все, что думала мама в этот момент. «Вот тот, кто почти пять лет назад перевернул жизнь моей дочери вверх дном. Расстроил ее отношения с прекрасным молодым человеком, довел до состояния постоянного нервного возбуждения, сделал скрытной и мрачной, поставил на грань отчисления из института, а сразу после этого бросил самым подлым образом. И теперь этот человек снова решил появиться в ее жизни, вырвав с другого континента и заставив бросить перспективную работу, которой она долго и упорно добивалась». Ну да. В каком-то смысле это было достаточно точным описанием всего произошедшего.

Но моя мама оставалась моей мамой. Она была чуткой и проницательной женщиной — и любила меня. И она прекрасно понимала, что, если ее дочь бросила все ради этого человека, то достаточно бессмысленно пытаться сразу говорить этой дочери, что она не права. Поэтому моя мама просто смерила Сандра взглядом, достойным вдовствующей герцогини, и кивнула в ответ. Потом вдруг немного ехидно усмехнулась и перевела взгляд на меня.

— По крайней мере, ты точно была права насчет готики.

Я улыбнулась.

Первым делом мама предложила нам поесть. Сандр сразу отказался. Я задумалась. Я ни разу не ела с момента перехода в пространства и не была уверена, стоит ли сейчас это делать. Я украдкой кинула на Сандра вопросительный взгляд, и он слегка покачал головой.

— Может, лучше попьем чай? — предложила я.

— Как хотите, — пожала плечами мама.

Я накрывала на стол, привычными движениями доставая чашки и сладкое из кухонных шкафчиков, мама заваривала чай, а Сандр, как и полагалось ему в данной сцене, сидел за столом и изображал чувство неловкости. Несколько раз я видела, что он морщился и подносил пальцы к виску. Вероятно, его время закончилось раньше моего.

Приготовив чай, мы с мамой тоже сели, и я сразу узнала выражение ее лица. Я уже несколько раз видела его. Оно означало примерно: «А вот сейчас мы узнаем, юноша, что вы из себя представляете».

Они с Сандром обменялись несколькими незначительными замечаниями о чае, печенье, погоде и ситуации на экономическом рынке — как боксеры, подпрыгивающие и поигрывающие мышцами перед выходом на ринг, — после чего мама с очаровательной улыбкой ринулась в бой.

— А чем вы занимаетесь, Александр?

— Вам сказать официальное название моей специальности или понятное простым смертным? — не менее очаровательно улыбнулся Сандр.

— Можете начать с того, как звучит запись в вашей трудовой книжке.

О, моя мама! Как ловко ты свивалась кольцами вокруг несчастной жертвы, как ненавязчиво ты заставляла его признать, что он нигде не работает, страдает по жизни фигней и, в конечном итоге, не стоит твоей умницы-дочери!

— На данный момент в моей трудовой книжке нет никакой записи… — начал Сандр. Уголки губ у мамы торжествующе поползли вверх. — … потому что последние пять лет я работаю в фирме, главный офис которой расположен в Сиднее.

Донг! Звук гонга огласил конец первого раунда. Мама аккуратно отпила глоток. Но она была не из тех, кто сразу сдавался.

— И чем занимается ваша фирма?

— Разработкой компьютерных игр… — снова пауза. Мама слегка воспряла духом, — … и программного обеспечения симуляторов для летчиков и астронавтов.

Донг! Мама сделала еще глоток.

— И чем же занимаетесь конкретно вы?

— Если говорить общедоступным языком, то придумываю логику взаимодействия и видоизменения виртуальных пространств.

Я вздрогнула и кинула на него беспокойный взгляд. Он снова улыбнулся, на это раз именно мне.

— Надо полагать, это очень интересно?

— Невероятно.

Мама кивнула и снова отвлеклась на чай. Но у нее в запасе оставалось еще несколько неотразимых ударов. Выдержав определенную логическую паузу, прикрытую маленьким и низкокалорийным печеньем, она снова обратилась к Сандру, на этот раз уже без тени иронии:

— Эта работа и есть та причина, по которой вы расстались тогда с Алисой?

Вот так вот. Никаких тебе хождений вокруг да около. Прямо в лоб — какого хрена вы так нехорошо поступили с моей дочкой?

Я с любопытством посмотрела на Сандра. Я уже знала ответ на этот вопрос, но мне стало интересно, как он выкрутится в данной ситуации, с учетом его концепции максимальной честности.

Он долго смотрел на чашку в своих руках, потом поднял глаза и ответил очень серьезно:

— Нет, дело было не в этом.

— А в чем же тогда? — голос мамы стал жестким.

Кажется, в этот момент она слегка забыла о том, что я сижу тут же, рядом, и слышу каждое их слово.

— Мне показалось… Мне показалось, что я оказываю слишком дурное влияние на вашу дочь.

Хм. Вполне честно.

— И какое же? — спросила мама с нескрываемым сарказмом.

Но Сандр в ответ неожиданно весело улыбнулся:

— А вы посмотрите на нее сейчас.

Мама перевела взгляд на меня и, кажется, впервые полностью оценила увиденное. Она слегка нахмурилась. Я чувствовала, на чем останавливается ее взгляд. Стильная прическа, которую невозможно сделать своими руками за пять минут. Чистая гладкая кожа с легким загаром, которой не добиться без дорогой косметики и специальных процедур. Одежда, настолько идеально простая и идеально сшитая, что не имело уже никакого значения, что на ней нет ценников. Я никогда не считала себя дурнушкой. Но и до женщины с обложки мне раньше было далеко.

— Вы хотите сказать, что это все следствие вашего влияния? — спросила мама с полушутливым недоверием. И, как мне показалось, плохо скрываемой гордостью. Все-таки речь шла о ее дочери.

— Безусловно, — усмехнулся Сандр.

Некоторое время мама оценивала и его безупречную элегантность. Потом задумчиво кивнула.

— Я, правда, не уверена, что оно было таким уж дурным, — заметила она.

— Это только внешнее проявление серьезных изменений внутренней сущности, — ответил Сандр без тени улыбки.

Я вздрогнула и невольно кинула на него испуганный взгляд. Максимальная честность?..

— Алиса? — спросила мама мягко. Я повернулась к ней. — Это все правда?

Я молчала.

— Да, — наконец сказала я. — В некотором роде.

Сандр бесшумно поставил чашку на блюдце.

— Я могу покурить у вас на балконе?

— Да, конечно, — ответила мама, машинально нахмурившись на слово «покурить».

Когда Сандр вышел из кухни, я встала и начала собирать посуду со стола.

— Алиса, — тихо позвала меня мама. Я обернулась. — Ты можешь сказать мне, что происходит?

Максимальная честность. Окей.

— Нет, — ответила я слегка виновато. — Не могу.

Мама кивнула.

— И где ты его только нашла?.. — спросила она задумчиво.

Вопрос был вполне риторическим, но как раз-таки на него я могла совершенно честно ответить.

— Это Мишкин старший брат.

— А, — только и смогла сказать мама, и я увидела, как в ее голове разные части этой картины мгновенно переместились.

Я знала, что она думает. И в этом вопросе полностью с ней соглашалась.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросила она после недолгого молчания.

— Нет, — ответила я абсолютно искренне.

К моему удивлению, она вдруг слегка улыбнулась.

— Это хорошо.

— Почему? — не поняла я.

— Если бы ты сказала, что понимаешь, что делаешь, я бы точно знала, что ты окончательно потеряла голову. А так есть некоторая надежда, что ты все-таки… адекватно оцениваешь риски.

Мы обе улыбнулись. Это была любимая папина фраза.

Когда Сандр вернулся, я заметила, что ему стало уже совсем нехорошо. Пора забирать его отсюда. Но уйти до прихода отца во всей этой ситуации казалось невозможным. Я обеспокоенно посмотрела на Сандра. Он слегка покачал головой и провел по моей щеке рукой, проходя мимо. Успокаивая меня, надо полагать.

Мама повернулась от плиты, на которой она что-то помешивала и доделывала, и посмотрела на нас с сосредоточенным выражением лица.

— Я думаю, что мне надо все-таки предупредить папу. Чтобы его не хватил удар.

Я кивнула, и она вышла с телефоном в руке. Думаю, что мама хотела поговорить с отцом без свидетелей. Рассказать, насколько все плохо.

Когда она ушла, я встала и подошла к Сандру. Обняла его за голову и стала осторожно гладить ее кончиками пальцев. Мне казалось, это должно было чуть-чуть помочь. Через стенку доносился тихий голос мамы.

— Спасибо, — сказал он через некоторое время, отстраняясь и откидываясь на спинку стула.

— Лучше?

— Немного, — он улыбнулся.

— Ваше время истекло? — решила я пошутить.

— В смысле? — слегка нахмурился он.

— Действие «но-шпы» прошло?

— Я не пил ее, — покачал он головой.

Я уставилась на него.

— Что? — спросил он.

— Ты не пил «но-шпу».

— Да. В чем дело?

— Ты. Все это время. Терпел, — произнесла я медленно.

Он поморщился и нетерпеливо покачал головой, как бы говоря, что сейчас не время для этого. Я услышала мамины шаги и вернулась на свой стул, но продолжала время от времени смотреть на Сандра с ужасом и изумлением одновременно. Он делал вид, что не замечает.

— Папа будет через пятнадцать минут, — сказала мама, входя на кухню. — И он будет ругаться.

Я вздохнула. Конечно, он будет ругаться. Вся эта американская история была на самом деле папиной идеей, поддержанной мной только из-за относительного равнодушия к собственной судьбе. А может, я просто чувствовала, что у меня в любом случае нет никакого будущего.

Пятнадцать минут прошли в тягостном молчании. Мама накрывала на стол и поджимала губы. Она не любила сцен, а сцена, безусловно, была гарантирована. Папа, когда ругался, становился решителен и бескомпромиссен. А я не любила его передергиваний при этом.

Сандр тихо сидел с закрытыми глазами. То ли терпел, то ли молча страдал, то ли просто ждал. Про него никогда нельзя было сказать это наверняка. Я помогала маме и иногда смотрела на него. Она это видела и поджимала губы чуть сильнее.

Когда раздался звонок в дверь, я остановила маму и сама пошла открывать. Был шанс хотя бы перенести место действия в прихожую. И не вовлекать в это сходу Сандра.

Папа окинул меня долгим взглядом с головы до ног, но ничего не сказал. Молча разулся, снял куртку, повесил ее на крючок. Я стояла, прислонившись к стенному шкафу, и ждала. Уже проходя мимо, папа вдруг остановился и пристально посмотрел на меня.

— И как ты теперь представляешь свое будущее? — спросил он тихо.

— Плохо, — сказала я честно.

Папа шумно выдохнул.

— Где он?

Окей. Значит, не вовлекать сразу не получится. Я кивнула головой в сторону кухни.

— Там.

Когда папа вошел на кухню, Сандр тут же встал и своим классическим жестом склонил голову в знак приветствия. Папа внимательно осмотрел его, как осмотрел перед этим меня, и сдержано кивнул в ответ.

— Представьтесь, молодой человек, — сказал он сухо, и я невольно закатила глаза. На папу иногда находило что-то такое… юридическое.

Сандр слегка улыбнулся.

— Меня зовут Александр Вельский, мне тридцать два года, я работаю программистом в австралийской фирме BigWorld, я не женат, не имею детей, и у меня самые серьезные намерения относительно вашей дочери.

Мама тихонько прыснула. Папа сдержанно фыркнул, потом обернулся ко мне, оценил мое главное-не-рассмеяться выражение лица и фыркнул еще раз, уже более явно. Подошел к маме, поцеловал ее в щеку и, как ни в чем не бывало, спросил:

— А что у нас на ужин?

Мы с мамой ошарашенно посмотрели на него. Папа еще раз фыркнул, на этот раз совсем добродушно, и сел за стол, с удовольствием вытянув ноги. Сколько я себя помню, он всегда так вытягивал ноги, приходя домой. То есть уже не меньше двадцати лет.

Сначала папа делал вид, что ничего вокруг не замечает. Потом поднял глаза. Мама выглядела удивленно, я — настороженно, Сандр — вежливо.

— Ну а что вы от меня хотите? — вздохнул папа. — Она все равно рано или поздно сбежит с ним Австралию, и нет смысла это теперь обсуждать. Садитесь, Александр. В конце концов, я виноват в том, что моя дочь сошла с ума, ничуть не меньше, чем вы.

* * *

Мы провели у родителей еще примерно полчаса после прихода папы. К тому моменту действие таблеток прошло, и мне с трудом удавалось сидеть вместе родителями за столом и поддерживать непринужденную беседу. Сандр заметил это и разыграл долгую и убедительную пантомиму с подглядыванием на часы, неловким выражением лица и осторожным «ему очень жаль, но, к большому его сожалению, ему нужно идти». Я пробормотала что-то вроде «да-да, нам пора», заранее исключая вопросы о том, уйду ли я вместе с Сандром. Я знала, что, по-хорошему, должна остаться. Я знала, что родители этого ждут. Но я не могла. Я пока еще не представляла себе, как провести весь вечер с ними и не начать в конечном итоге биться головой об стену, скрежетать зубами или вытворять еще что-нибудь в этом роде. Кроме того, я не могла отпустить сейчас Сандра просто так. Мне нужно было убедиться, что мне не показалось, все то, что мне сейчас казалось. Ну или получить от него подтверждение, что все это может мне казаться еще некоторое более или менее продолжительное время.

Сандр очень вежливо попрощался с родителями и бросил мне на ходу, что он подождет меня на улице — оставляя им возможность сказать мне несколько слов наедине.

— Будь осторожна, — сказала мама так, как будто я отправлялась в поход.

— Одевайся потеплее, — кивнул папа.

Мама бросила на него укоризненный взгляд.

— Вы можете пообещать мне не волноваться? — спросила я, морщась от боли и оборачивая вокруг шеи шарф, чтобы хоть как-то это замаскировать.

— Нет, — ответил папа, — но мы можем великодушно разрешить тебе не сильно волноваться по этому поводу.

— Говори за себя, — пробормотала мама.

— Мы теперь не скоро тебя увидим? — спросил меня папа.

— Не знаю, — сказала я честно. — Но я буду стараться. В смысле, чтобы вы скоро меня увидели.

— Ты можешь пообещать мне одно? — спросила мама, подходя и целуя меня в щеку.

— Что?

— Предупреди нас, если действительно соберешься сбежать с ним в Австралию.

— А если я соберусь сбежать с ним в Африку?

— Тогда тоже предупреди, — серьезно ответил папа.

Я кивнула, махнула им рукой и выбежала к лифту. Это было безусловным пределом для моей головы.

На улице, как обычно, стало немного легче, но все равно я оказалась настолько ослеплена болью, что не заметила Сандра, стоящего в тени слева от подъезда. Он поймал меня рукой и остановил, когда я уже собралась было пробежать мимо.

— Ох, — только и смогла выдохнуть я.

Он внимательно посмотрел на меня, как бы оценивая мое состояние. Потом обнял и стал гладить по голове, говоря тихое «чш-ш», как маленькому ребенку.

— Я теперь знаю, как чувствовала себя Русалочка, — пробормотала я куда-то в отворот его пальто.

— Какая русалочка?

— Которая променяла свой роскошный рыбий хвост на пару бесполезных ног ради прекрасного принца и поэтому была обречена ходить по ножам.

— У тебя был роскошный хвост?

— Нет. Но ножи, безусловно, имеют место быть.

Он усмехнулся куда-то мне в волосы.

— В таком случае, у нас некоторое несоответствие сюжету.

— Какое?

— Я тоже русалочка.

Ну да. Действительно. Я подняла на него глаза.

— Можешь объяснить мне, почему ты не принимаешь обезболивающее?

— Когда его действие кончается, куда труднее все это выносить. Значительно проще, если ты находишься в этом состоянии все время.

Все время. Окей.

— Ты монстр.

— Может быть, — улыбнулся он, — но, вообще-то, я думаю, что все дело в многолетней практике.

Многолетней. Окей. Я снова уткнулась в него лбом, потому что даже просто думать уже стало невыносимо.

— А теперь, — продолжил Сандр, — прежде, чем мы прекратим играть в русалочек и я отправлю тебя обратно, я хочу точно выяснить, где и когда я смогу тебя увидеть, чтобы мне больше не пришлось прибегать к таким радикальным способам, как сегодня.

— Отправишь меня обратно? — переспросила я. — Ты не уйдешь со мной?

— Нет.

— Почему?

— Потому что, родная моя, я точно не отвечаю за сохранность любого пространства, если я сейчас окажусь там вместе с тобой.

Хм. Пожалуй… он был прав.

— Получается, что единственное место, где мы можем встретиться, — заметила я, — это здесь. В смысле, в реальности.

— Получается, что так. Скажи, ты можешь оказаться здесь завтра?

Завтра. Небольшой нырок в убаюкивающее спокойствие пространств — и снова сюда. Welcome to hell[7].

— Я не уверена, — покачала головой я. Его руки чуть сильнее сжали мои плечи. — В смысле, я не уверена, что у меня получится выйти точно завтра. Мне было бы проще, на самом деле, если бы ты уже ждал где-то здесь. Проще будет угадать с местом и временем, если я буду идти к тебе, а не куда-то абстрактно.

— Хорошо. Тогда я буду ждать тебя завтра. Где-нибудь.

— Хорошо, — пробормотала я.

Больше я не могла терпеть ни секунды. Но, с другой стороны, у меня уже давно не было такой полной уверенности, что я нахожусь в абсолютно правильном месте.

Он понял это.

— Так, — сказал он, отстраняя меня и разворачивая в сторону подъезда. — Ну-ка быстро домой! Шагом марш!

Я очень хотела начать протестовать. Но не стала. Потому что под его напускной полушутливой сердитостью я видела сразу две причины, по которым он хотел побыстрее меня отсюда отправить. С одной стороны, я знала, что его голова должна болеть ничуть не меньше моей, несмотря на все его годы практики, и ему стоило огромных усилий делать вид, что он чувствует себя совершенно нормально. А с другой — я на своем опыте знала, что такое смотреть в глаза человека, испытывающего эту боль, и не иметь ни малейшей возможности хоть как-то ему помочь.

Поэтому я послушно направилась к двери в подъезд, набрала код и вошла внутрь. Я не стала перед этим оборачиваться. С большой долей вероятности, его там все равно уже не было.

Я попала в удачное место. Это был закат на берегу моря, зацикленный на пятнадцать минут. Каждые четверть часа солнце с головокружительной красотой погружалось в воду, а потом снова появлялось невысоко над горизонтом и снова начинало опускаться.

Мне понадобилось четырнадцать закатов, чтобы окончательно быть уверенной в своей полной уравновешенности и адекватности. Поскольку голова — естественно — здесь совершенно не болела, я сразу начала жалеть о том, что так быстро ушла от него. Как минимум, у меня была еще тысяча вещей, которые хотелось сказать или спросить. Как максимум…

Но тут я увидела маленькое, но уверенное торнадо, поднимавшееся над песком, и сосредоточилась целиком и полностью на солнце. Завтра. Это, по идее, должно быть быстро. Я просто буду время от времени проверять, не вышел ли он в реальность, и таким образом узнаю, что завтра наступило…

Я успокоила еще один смерч и больше не отвлекалась.

* * *

Я вернулась сразу в свою комнату — там, на мое счастье, еще никого не было. Почему-то мне не хотелось сейчас ни с кем из них разговаривать.

Схема висела, как обычно, мерцая и переливаясь. Все оказалось на месте. Я начала делать себе кофе, когда услышала за своей спиной тихий скрип двери. Я обернулась. В комнату вошел Хендрикс.

— Вернулась? — спросил он сухо.

— Да, — я кивнула, поворачиваясь к столику с кофемашиной и насыпая в кофе сахар. Забавно, на самом деле. Я вполне могла без лишних усилий сделать себе вкуснейший кофе прямо из воздуха, благо он все равно был ненастоящим, как и все вокруг. Но приготовление этого напитка без соответствующих ритуалов лишало его своего особого сакрального смысла.

— И где тебя носило? — спросил вдруг Хендрикс.

Опять он говорил с этой интонацией — холодной и требовательной.

— Я разбиралась с проблемами в схеме.

— Да, — кивнул он. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд. — Вот только схема появилась почти сразу же после твоего ухода. А ты на ней — нет.

Действительно. Как же я не догадалась.

— Я вышла за ее границы.

— Неужели? Зачем?

— Хендрикс, — не выдержала я, резко поворачиваясь к нему, — а почему я вообще должна перед тобой отчитываться? Ты мне кто? Отец? Мать? Духовный наставник?

— Ты не должна передо мной отчитываться, — не моргнув, ответил он. — Но мне кажется, ты делаешь вещи, которые не должна делать. И сама не понимаешь, насколько они опасны.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Потом я взяла свой кофе и быстро прошла мимо него в основное пространство. Краем глаза я заметила, как у него нервно подергивается щека.

Но мне могло показаться.

* * *

Завтра наступило, разумеется, неожиданно. Я ушла из офиса, потому что делать там особо было нечего, и просто бродила по пространствам, что-то подправляя, что-то удаляя, что-то дополняя для своего и общего удобства. Время текло вяло и незаметно, а кое-где не текло совсем, и я уже начала думать, что завтра не наступит никогда, как вдруг увидела только что открытый выход в реальность. Совсем рядом, в трех или четырех пространствах о меня.

Я заторопилась к этому выходу, стараясь не думать о том, куда и зачем я иду. В отличие от предыдущих двух раз, когда я почти силой заставляла себя выйти в реальность, сейчас мне приходилось лишь сдерживать свое нетерпение. И это было совсем небезопасно.

Я распахнула последнюю дверь — и оказалась в каком-то чудовищно солнечном месте. Свет слепил глаза, и я сразу же их закрыла, боясь, что он прикончит мою голову. Сзади меня резко прозвонил колокольчик магазинчика, из которого я вышла.

— Welcome to Sidney[8], — услышала я прямо рядом с собой, и его рука быстро оттащила меня в сторону, пока следующие покупатели не сбили меня с ног.

Сидней. Окей. Я с беспокойством открыла глаза и осмотрела себя, но мое подсознательное неплохо сработало, заменив перед самым выходом ткань и покрой костюма. Предыдущий вариант явно не годился для Австралии в конце октября.

Потому что здесь уже наступило лето.

Я обернулась к Сандру. Его лицо было еще более непроницаемым, чем обычно, из-за темных очков, скрывавших выражение глаз. Проезжающая мимо машина ослепила меня отражением солнца в своих стеклах. Мы стояли в тени между высоких домов, но даже здесь свет казался нестерпимо ярким.

Сандр осторожно надел мне на глаза такие же очки.

— Лучше?

— Лучше, — признала я.

— Тогда идем.

В конце квартала мы свернули за угол и спустились на подземную парковку.

Австралийские лифты крайне невыгодно отличаются от традиционных советских. Они позволяют вам стоять друг напротив друга на расстоянии нескольких шагов и молча смотреть из-за непроницаемых стекол солнцезащитных очков. Безуспешно гадая при этом, что каждый из вас думает.

На парковке Сандр подошел к маленькому аккуратному кабриолету. Я задумчиво остановилась перед машиной. Он замер у водительской двери.

— В чем дело?

— Мужчина, кто вы?

Он улыбнулся краем губ.

— Профессиональный автоугонщик.

— Ах, — сказала я, садясь в машину. — Это многое объясняет.

Мы выехали с парковки и поползли в плотном потоке. Я облокотила руку на дверь, подперев ею голову, и рассматривала город вокруг. Боль в голове, как обычно, была всеобъемлющей, но любопытство пересиливало.

— О чем ты думаешь? — спросил Сандр.

Я слегка улыбнулась, и тут же пожалела об этом.

— Я думаю о том, что ты для меня слишком шикарный мужчина.

Он усмехнулся.

— Вообще-то нет. Совсем нет.

— Почему это?

— Во-первых, ты сама по себе весьма шикарная женщина.

Я скептически посмотрела на него.

— Если я и шикарная женщина, то только воображаемо.

— В таком случае я ничуть не менее воображаемо шикарный мужчина.

— Все-таки менее. Потому что мы едем на твоей настоящей машине по городу, в котором ты по-настоящему работаешь.

— Если учесть, что моя работа сводится к придумыванию воображаемых вещей, — возразил он, поворачивая во двор высокого многоквартирного дома довольно безликой архитектуры, — то это все в каком-то смысле нельзя считать совсем уж настоящим.

Я задумалась.

— Ну хорошо, — наконец согласилась я. — Это было «во-первых». А есть еще «во-вторых»?

— Есть. Я не уверен, что правильно называть шикарным мужчину, который для того, чтобы увидеть женщину, подвергает ее острой головной боли.

Я снова улыбнулась, хотя больше это походило на гримасу.

— Ты знаешь, по-моему, именно таких мужчин обычно и называют шикарными.

* * *

Его квартира выглядела, как классическая ячейка в кондоминиуме — студия с кухней-нишей, маленькой ванной, большой гардеробной и окнами в пол. Она была совершенно белой и как будто стерильной.

— Ты вообще здесь хоть сколько-нибудь живешь? — спросила я, подходя к окнам.

Они выходили в сторону центра, открывая всю панораму города. Квартира Сандра находилась на двадцатом этаже.

— Насколько я вообще где-нибудь живу, — ответил Сандр. Он по-прежнему стоял у входной двери, играя ключами в руке.

Я кивнула и отвернулась к окну — не могла оторвать глаз от вида. Меня вдруг охватило чувство абсолютной бесконечности реального мира. Дело было даже не в физическом размере — хотя и он с этой высоты и с этим простором ощущался особенно сильно. Просто я смотрела на совершенно незнакомый мне город и чувствовала, что вот там, подо мной, живет несколько миллионов людей, каждый со своей собственной историей, собственной жизнью. И они вдруг представились невероятно важными, все эти жизни. Самые глупые и обыденные, самые бессмысленные и скучные — в каждой из них было что-то, что наверняка имело смысл. И это оказались тысячи и тысячи смыслов, и все вместе они составляли совершенно неразрешимую для меня загадку бытия. Я не могла понять, как это все работает вместе. Как все они существуют в этой невероятно плотной реальности, в которой каждый настоящий момент в моих глазах занимал все жизненное пространство.

И я ощутила, что не могу жить — потому что не понимаю, как это делать. Раньше, оказываясь в реальности, я воспринимала ее как немного дурной сон, который должен был рано или поздно закончиться. Но сейчас я неожиданно осознала, что все, происходящее сейчас — это-то как раз и не сон. Я почувствовала, что мне нужно чем-то обосновать свое существование — и у меня не оказалось ничего. Никакой физической привязки к этому миру. Даже одежда на мне была, по сути, придуманной. Я не могла быть уверена, не придумана ли я сама.

Я повернулась к Сандру, и он увидел этот ужас на моем лице. Смертельный ужас, ощущение всепоглощающей и всеохватывающей пустоты. Он тут же понял, что со мной происходит, бросил ключи на барную стойку и в одно мгновение оказался рядом. Давая возможность ухватиться за него. Не потеряться окончательно.

Я вцепилась в его руку, сжимая пальцы с такой силой, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что мы оба были. Были, были, были…

Можно долго рассуждать на тему того, какое значение физическая любовь занимает в отношениях мужчины и женщины. Кто-то утверждает, что это и есть главный их смысл, кто-то говорит, что без этого вполне можно обойтись. И те, и другие по-своему правы. Но мне кажется, что суть совсем не в этом. Просто иногда совершенно неожиданно люди теряют какие бы то ни было доказательства собственного существования. Как я сейчас.

И дело не в том, что физическая близость предоставляет какие-либо доказательства. Просто сам вопрос о существовании переходит на время в другую плоскость. Или пространство.

* * *

Он был прав насчет «но-шпы». Я провела в реальности уже несколько часов, и головная боль стала постепенно восприниматься как нормальная, неотъемлемая ее составляющая. Ну, почти что нормальная.

Я накинула одну из его рубашек и вышла на балкон, где Сандр курил. Он обернулся и скептически прищурился.

— Ты серьезно считаешь, что так выглядишь приличнее?

— А что, нет? — я осмотрела себя. Рубашка была достаточно длинной, чтобы сойти за допустимо короткое платье. Ничего криминального, кажется.

— Нет. Слишком много ног.

— Слишком много ног не бывает.

— Это смотря с какой стороны посмотреть.

— Если смотреть с правильной стороны, — сказала я с нажимом, — то все будет нормально.

— А я смотрю на тебя с правильной стороны?

— Относительно меня или тебя? Потому что в первом случае ты смотришь на меня с правой стороны, а во втором с левой. Так что ответ неоднозначен.

Он улыбнулся, но промолчал, докуривая свою сигарету.

Я оперлась на перила и посмотрела на город, невольно прищурившись, несмотря на то, что день клонился к вечеру и стало уже совсем не так ярко. Солнце здесь садилось не в воду, а ровно с противоположной стороны, отчего океан становился очень темным и совершенно бесконечным. Как будто за горизонтом действительно находился край земли, и можно разглядеть, как там, далеко-далеко, вода переливается и падает вниз, в темные просторы космоса. Быть может, так оно и было на самом деле.

— Как твоя голова? — спросил Сандр.

— Терпимо.

— Ты хотела бы посмотреть город?

Я задумалась. Внизу, по всей вероятности, будет куда шумнее, чем здесь, на двадцатом этаже. И я была совсем не уверена, что моя голова будет вести себя там так же прилично. Но, с другой стороны, если бы мы оба жили на самом деле, мы бы наверняка куда-нибудь пошли. А мне очень хотелось продлить иллюзию реальности еще ненадолго.

— Да, — согласилась я. — Пойдем.

Он кивнул и потушил сигарету в пепельнице.

Я позволила себе воспользоваться всеми преимуществами его ванны. В этом тоже было что-то настоящее — принять душ, высушить голову. Критически осмотреть себя в зеркале. Я несколько утратила за последние часы весь свой воображаемый лоск, но это тоже казалось правильным. Как будто я медленно снова становилась собой.

Я не стала пытаться повторить сложную прическу, слишком идеальную для того, как я сейчас себя ощущала. Поэтому, когда я вернулась к Сандру, мои волосы были немного растрепанными, мой льняной костюм — несколько помятым, а мое лицо — слишком бледным и замученным для этого солнечного города. Я вышла из ванной в некоторой задумчивости, снова поглядывая на окна, и рассеянно сказала: «Я готова». Он ничего не ответил, и я оглянулась. Сандр стоял, опираясь на барную стойку, и смотрел на меня тем взглядом, каким смотрел когда-то очень давно, когда приходил ко мне домой. Может быть, он представил сейчас, что совершенно так же я вышла бы к нему, живи мы на самом деле. Может быть, я была настолько потрепанной и нежной, что выглядела сейчас почти так же, как выглядела тогда. Только тогда еще оставалась вероятность, что я буду такой всегда.

Я иногда пыталась представить себе, как бы я поступила на его месте, будь все наоборот. Раньше я считала, что все-таки не смогла бы его оставить. Потому что такое существование вместе казалось вполне равноценной заменой настоящей жизни порознь. Я бы оставила ему выбор.

Но сегодня я смогла понять, чего именно он боялся. Теперь я тоже знала этот ужас не-бытия. Ужас абсолютной потерянности и бессмысленности всего. Было бы слишком жестоко обрекать на такое кого-то еще. И я тоже попыталась бы уберечь его от этого. Наверное.

Мы не пошли смотреть на Харбор бридж и Оперу, хотя и то и другое мне, как архитектору, стоило увидеть. Вместо этого мы просто ходили по улицам, как бы подтверждая тем самым, что для нас уже не существовало различий между городами и странами. Мы могли быть везде. И везде одинаково не были.

Он все время обнимал меня одной рукой за плечо, и это было совершенно для него нехарактерно. Даже когда мы встречались с ним несколько лет назад, он всегда держал дистанцию, сокращая ее, только если я сама напрашивалась. Я вспомнила, как это тогда огорчало меня. Мне очень хотелось получить подтверждение того, что я действительно нужна, и в его отстраненности я видела лишь раз очередное опровержение этого. Но теперь я понимала, что каждое прикосновение ко мне, каждое соприкосновение с реальностью было для него по-своему мучительным.

Я не знала, что изменилось сейчас. Может быть, я тоже была теперь ненастоящей, и обнимать меня стало не так страшно.

Мы бродили долго и бесцельно. Я не могла думать о том, чтобы вернуться обратно в пространства, но и находиться в реальности для меня становилось все тяжелее. Голова начинала болеть так, как она болела в самом начале, так что замечать окружающий мир становилось почти невозможно. По тому, как Сандр иногда сжимал мое плечо, я подозревала, что ему тоже становится совсем нехорошо.

На набережной мы остановились. Я смотрела на воду, он — в противоположную сторону. Где-то вдалеке играла музыка, она разливалась мягкой волной у меня за спиной и тут же исчезала, встретившись с тихим вечерним бризом.

Конечно, мы могли встретиться здесь завтра. Или в любом другом месте мира. Мы могли встречаться хоть каждый день.

Но сейчас я видела обреченность этого. Мы могли любить друг друга настолько, насколько мы вообще могли здесь что-нибудь. Но в этом не было никакого смысла.

Наши отношения могли бы показаться многим совершенно идеальными. Никаких бытовых неурядиц. Никаких ссор по мелочам. Никакой суеты по несуществующим поводам. Ничего такого, что обычно вырывается за рамки романтических представлений и потому разрушает прекрасную иллюзию.

Наши отношения целиком и полностью были иллюзией.

Не знаю, думал Сандр примерно о том же или о чем-то совсем другом. Но я не могла больше это терпеть. Мы могли договориться, как и когда встретимся в следующий раз, могли сказать друг другу много прекрасных и значительных слов — но сейчас все это показалось мне совершенно бессмысленным. Поэтому я просто развернулась и ушла. Сандр не стал меня останавливать. Как обычно, мы не расплескивали себя зря.

Дверь магазина тихо прозвенела за моей спиной.

VIII. Гарри

Вот это упала так упала! — подумала Алиса.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране Чудес

«There must be some kind of way out of here,» Said the joker to the thief, «There's too much confusion, I can't get no relief…»[9]

— Гарольд!

Голос Хендрикса вклинился между двумя гитарными рифами, заставил меня открыть глаза. Судя по его взгляду, они с Джимми уже довольно давно боролись за мое внимание, однако успех пришел к реальному Хендриксу только сейчас.

Впрочем, большой вопрос, кто из них был более реальным.

Я вздохнул и вынул наушник из одного уха. В другом ударные продолжали биться о барабанную перепонку, уверенным ритмом взрывая мысли на периферии сознания.

— Да? — спросил я, стараясь сосредоточиться на Хендриксе перед глазами, а не в голове.

— Она не выходила? — он едва заметно качнул головой в сторону ее двери — но я и без того знал, о ком он говорит. В конце концов, у нас в офисе было всего две женщины, и я почему-то не сомневался, которая из них интересует Хендрикса больше.

— Нет, — покачал головой я.

«Офисный» Хендрикс слегка поморщился, но вслух ничего не сказал. Джимми в наушнике тоже замолчал.

— Может, постучать к ней? — предложил я, чтобы как-то заполнить внезапно наступившую тишину.

Хендрикс покачал головой:

— Это бесполезно. Ты же знаешь — совершенно не факт, что она все еще там, — его губы слегка скривились. Хендриксу очень не нравилось, что Элис могла совершенно свободно перемещаться по пространствам (и не только по ним), а он ничего не мог с этим сделать.

Да и никто из нас не мог. Мне-то было все равно — но Хендрикса всегда перекашивало при одном упоминании о том, что Элис снова ушла. Или могла уйти.

— Мне кажется, она там, — мягко заметил я — в основном для того, чтобы просто успокоить его. Но я не врал. Было сложно объяснить это ощущение — однако, когда Элис возвращалась, ее дверь ощущалась совершенно по-другому. Не пустой. Враждебной, злой, закрытой, запертой на все возможные засовы — но не пустой.

Хендрикс слегка дернул плечом. Он знал, что я, скорее всего, прав. В конце концов, ему такие штуки давались намного лучше — даром что он был архитектором, пусть и не очень сильным. А уж в том, кто из нас сильнее настроен на Элис, сомневаться не приходилось.

Хотя мы здесь все успели неплохо на нее настроиться. Кроме, пожалуй что, Гектора. Но для него, мне кажется, вообще не существовало правильного камертона.

— Хендрикс, она выйдет, — сказал я, рассчитывая деликатно свернуть беседу. Старик начинал действовать мне на нервы. — Рано или поздно она вернется, ты же знаешь. Она ответственная. И привязана к тебе.

На последних словах Хендрикс еле заметно хмыкнул, то ли правда веря такой неправдоподобной лести, то ли показывая, как мало на самом деле в нее верит. Но он отошел от моего рабочего места — а это было единственным, что меня сейчас интересовало. Я вернул наушник во второе ухо и снова прикрыл глаза.

Джимми в голове строил вселенную звука и ритма.

* * *

Она вышла. Молчаливая, сосредоточенная, бледная. Неприятная. Впрочем, приятной Элис бывала очень редко. Так редко, что я, наверное, скорее удивился бы такому ее состоянию, чем уже вполне привычным нелюдимости и жесткости. Дружелюбная Элис! Ничего не скажешь, смешная шутка.

Народ особо не обращал на нее внимания. Только Хендрикс иногда бросал хмурые взгляды — хотя лично я не мог понять, что ему теперь не нравится. Вот же Элис, снова с нами, расширяет систему, смотрит вместо Ларса психологические драмы и исторические фильмы, помогает Хелен подстроиться под логику некоторых особенно сложных переходов. Ну да, что-то она там делала в реальности. И, наверное, даже не одна. Ну и что? Я не видел в этом особого преступления — к тому же Элис уже несколько недель подряд не покидала офис и, возможно, вообще больше не собиралась никуда уходить.

В любом случае, Хендриксу следовало радоваться — теперь у нас есть еще один человек, который может быть в реальность долго и, судя по всему, не прибегать при этом к помощи сомнительных средств, которыми приходилось пользоваться Максу.

Но Хендрикс не радовался. Рисовал у себя какой-то запредельно абстрактный мрачняк, выглядывал ненадолго — и, кажется, исключительно для того, чтобы в очередной раз посмотреть на Элис с неприкрытым осуждением. А за что он ее осуждал, что его не устраивало — этого он не говорил. По крайней мере, не при нас. Но мы не особо и хотели знать. Я, во всяком случае, точно.

Джимми так увлек меня (в сотый раз, но как можно не увлечься Джимми?), что я перелопатил свою коллекцию и нашел Singing the Blues Би Би Кинга. Прослушивал по кругу, пытаясь вычислить, что могло найти свой отклик у Джимми, какая нота, потом, несколько лет спустя, стала совсем другими нотами, революционным звучанием, чужой славой. Я лежал на кровати, а звук плыл по комнате, густой и чистый, честный и откровенный…

Элис вошла в середине «Crying won't help you»[10]. Постояла немного, послушала, усмехнулась на последних словах. Пластинка зашипела, растворяя звук немым шуршанием иглы. Я вскочил и выключил проигрыватель.

— Привет.

— Привет, — Элис еще не перестала улыбаться, поэтому приветствие получилось у нее почти что теплым. Я слегка поморщился. Мне было куда проще общаться с ней, когда она казалась холодной и равнодушной. Тогда она представляла собой понятный набор реакций, с которым легко можно было работать. Но когда Элис улыбалась или неожиданно проявляла заботу и участие, это напрягало. Становилось ясно, что она куда сложнее того удобного шаблона, под который мы все — и сама Элис в том числе — пытались ее подогнать. И это раздражало. Нет ничего проще, чем общаться с шаблоном. Куда сложнее — с человеком.

Сказать по правде, мы все уже забыли, каково это — общаться с людьми.

Под мышкой Элис держала пластинку. Она заметила мой взгляд и тут же протянула конверт.

— Где достала? — спросил я, внимательно рассматривая обложку. Я знал группу, хотя сам никогда ее не слушал. Странное, рваное звучание, вывернутый наизнанку текст, фальцет, ввинчивающийся в уши — все это было далеко от моих предпочтений. Но, пожалуй, я мог понять, почему эта музыка могла нравиться Элис.

— Долгая история, — предсказуемо ушла от ответа она. — И это не подарок тебе. Я хотела попросить тебя поставить. Мне не на чем проигрывать музыку.

— Не вопрос, — кивнул я, но про себя слегка удивился. Насколько я понимал, способности Элис позволяли ей проигрывать что угодно в любом пространстве без помощи каких бы то ни было технических средств.

Наверное, Элис поняла, о чем я думаю, потому что тут же пояснила:

— Я могу представить себе, что в пространстве играет музыка, но тогда первичной будет моя мысль о музыке, а не ее звучание.

Я слегка улыбнулся, меняя пластинки.

— А создать у себя точно такой же проигрыватель ты не можешь?

Элис ответила не сразу. Я обернулся и заметил, что она снова стала жесткой и закрытой.

— Если тебе так не хочется ставить эту музыку…

— Нет, что ты, — поспешил возразить я. — Мне просто интересно.

Лицо Элис стало на градус теплее.

— Я могу создать проигрыватель. Могу создать самую роскошную в мире акустическую систему. Но это будет означать, что первое время какая-то часть моего сознания будет следить за тем, чтобы эта система не превратилась в пыль. Должно пройти много времени, прежде чем придуманный предмет начнет восприниматься всеми, как совсем настоящий.

— А как же кофе-машина, которая у тебя там стоит?

Элис снова усмехнулась:

— В каком-то смысле, когда ты пьешь у меня кофе, ты пьешь мои мозги.

* * *

В пространстве Элис было темно, тепло и пахло кофе.

— Хорошие у тебя мозги. Вкусные.

Элис обернулась и удивленно посмотрела на меня. Я многозначительно поднял стаканчик с кофе, который держал в руке. Она поняла и слегка улыбнулась.

— Угощайся.

Все выглядело так же, как и в последний раз, когда я здесь был — когда безупречная и защищенная схема Элис внезапно пропала. Сейчас та висела на месте и загадочно мерцала, пугая и запутывая. Когда я начинал всматриваться, многое становилось понятно — но тогда мне казалось, что я заглядываю в голову Элис. В каком-то смысле, так оно и было.

Впрочем, я и так пил сейчас ее мозги. Без молока, но с сахаром.

Элис ходила кругами, выискивая одной ей видимые неточности. Я пришел под предлогом простого рабочего вопроса, но Элис предложила кофе, и теперь я глотал горячую черную жидкость, наблюдая за чужой работой. Сказать по правде, ничего зрелищного в действиях Элис не было. Она просто внимательно рассматривала схему, останавливаясь через каждые пару шагов и подходя поближе. Голубоватый отсвет схемы подсвечивал лицо, подчеркивая скульптурную правильность черт.

— Элис, — позвал я.

Она выглянула из-за клубка пространств справа.

— Да?

— Как ты попала сюда?

— В смысле?

— Ну, как ты оказалась в пространствах в самый первый раз?

Элис снова скрылась за схемой.

— Я сильно расстроилась, — донесся спокойный голос из-за облака свечения.

Я слегка фыркнул:

— Это и так понятно. Никто из нас не попал сюда от большой радости. Я имею в виду — как это было?

Элис вышла слева от схемы, подошла ко мне и остановилась рядом. Ни слова не говоря взяла кофе из моих рук, отпила глоток и вернула стакан.

— Я летела в Америку. Точнее, на тот момент уже прилетела в Америку. Прошла паспортный контроль и таможню, взяла багаж, вышла в зал прилета. Я должна была взять такси до общежития, где мне предоставили жилье на время стажировки. И тогда я обнаружила, что у меня украли кошелек. Представляешь? Я в незнакомом городе, после ночи в самолете, а у меня нет ни копейки денег. Я достала телефон, чтобы позвонить координатору стажировки, и тогда…

— Что? — спросил я, поскольку Элис вдруг умолкла.

— Мне показалось, что я увидела своего… знакомого, — продолжила Элис, снова забирая у меня стакан с кофе. — И ужасно обрадовалась — подумала, что он сможет мне помочь. Он шел в другой конец зала, и я пошла за ним, но он шел все быстрее и быстрее, как во сне, когда пытаешься кого-то догнать, но не можешь. Я дошла до конца зала, но там никого не было. Никого знакомого. И вот тогда я расстроилась. Пошла в туалет, чтобы умыться и успокоиться — а когда вышла, из аэропорта исчезли все люди.

Я кивнул. Это всегда было так — ты проходил через дверь и сначала не понимал, в чем дело. Все вокруг было точно таким же. На первый взгляд. А потом оказывалось, что все совсем не так. И никогда уже таким не будет.

Элис молчала. Я мог представить себе, что она вспоминала, и потому поспешил спросить:

— И тогда тебя встретил Хендрикс?

Когда новый человек попадал в пространства, Хендрикс всегда это чувствовал, как операторы замечали появление новых гарпий. Исходя из того, как пространства на этого человека реагировали, можно было попробовать определить его способности. Судя по тому, как повел себя тогда Хендрикс, бросившись из офиса сломя голову, на появление Элис пространства отреагировали громко. Точнее, оглушительно.

— Да, Хендрикс пришел почти сразу, — Элис слегка усмехнулась. — До сих пор удивляюсь, как он не убил меня, когда я в сотый раз спросила, куда все делись.

— А как он тебя убедил? — поинтересовался я.

Существовало множество способов показать человеку, что он находится не в реальном мире — чаще всего, помогало перемещение предметов на расстоянии, изменение агрегатного состояния вещества и различные манипуляции с электричеством.

— О, ему пришлось постараться, — Элис улыбнулась еще шире. — Я ведь не принимаю ничего на веру, пока не пойму, как это работает. Но когда мне удалось самой вырубить во всем зале свет, я поверила.

* * *

— Что, вот так взял и принес? — я с недоверием смотрел на бумажный пакет, стоявший на столе рядом с кофе-машиной. Пакет, который, если верить Элис, ей принес Гектор.

— Постучал, вошел и поставил на стол, — подтвердила она.

— И ничего не сказал?

— Ты шутишь?

— Ну да. Это же Гектор.

Элис внимательно рассматривала таинственный подарок. Он был вытянутой формы и подозрительно напоминал упаковки, которыми в американских фильмах люди маскируют алкоголь на улице.

— Не советовал бы открывать, — предостерег я, когда Элис подошла поближе к столу. Она покосилась на меня.

— Это почему же?

— В прошлый раз в похожем пакете от Гектора оказалась эфа.

— Что?

— Эфа. Песчаная. Австралийская ядовитая змея.

Элис невольно сделала шаг назад.

— И зачем Гектор притащил в офис змею? — спросила она, все еще косясь на меня.

— Откуда мне знать? Он, сама понимаешь, не сказал. Но мы провели два незабываемых дня, пока эта тварь ползала по офису, а Хелен зачитывала вслух статьи про последствия ее укуса.

— И чем же все закончилось?

— Гектор поймал змею и прибил.

— Прибил?

— Отрубил тесаком голову.

Элис долго молчала.

— Гарри, а откуда у Гектора тесак? — спросила она наконец.

— Понятия не имею.

Элис кивнула.

— И как же теперь быть? — задумалась она, снова принимаясь рассматривать пакет.

— А ты не можешь, не глядя, изменить его содержимое? — с надеждой спросил я.

— Могу, — согласилась Элис. — Но тогда мы никогда не узнаем, что же принес Гектор.

Я вздохнул. С учетом возможных перспектив я был вовсе не уверен, что хочу это знать.

— Придумала, — Элис подошла ко мне, не отрывая глаз от стола. — Я могу вскрыть пакет на расстоянии. И если там что-нибудь не то, мы сразу от этого избавимся.

— Отличный план, — одобрил я.

Элис сосредоточилась, и мне стало любопытно. Конечно, Хендрикс тоже умел немного изменять пространства и их содержимое — но лучше всего у него получалось работать с электричеством, а разнообразные световые эффекты успели всем поднадоесть.

Элис слегка нахмурилась — и тогда пакет с тихим треском рвущейся бумаги стал медленно раскрываться, словно огромный экзотический цветок. А посреди его лепестков, в самом центре бумажного бутона стояла стройная, блестящая, темная бутылка Jack Daniel's.

— Ого, — только и сказала Элис.

Я промолчал, потому слова приходили на ум исключительно нецензурные.

Элис подошла к столу и наклонилась к бутылке, все еще опасаясь прикасаться к ней руками — хотя было уже очевидно, что это не эфа. Я тоже решил рассмотреть поближе.

— Настоящий виски, — с изумлением прошептала Элис. — Вот только — зачем Гектор принес его мне?

Я пожал плечами. Угадывать мотивы поступков Гектора всегда было занятием довольно бессмысленным. Чаще приходилось работать с последствиями.

Элис наконец взяла бутылку в руки и стала внимательно изучать этикетку.

— Гарри, — спросила она тихо, — а что будет, если напиться в пространстве?

— Все рванет к чертям. Наверное.

Она подняла на меня глаза.

— А ты пробовал?

Я не пробовал. До появления Элис моя жизнь в пространствах вообще была весьма скучной и однообразной.

И я решил, что пора это менять.

* * *

Поначалу мы думали, что это все-таки не совсем настоящий виски, потому что эффекта не было никакого. Но после второго опустошенного бумажного стаканчика для эспрессо в голове появилась приятная легкость. После третьего легкость стала просто удивительной. А на четвертом я спросил:

— Ты ведь грустишь?

— С чего ты взял? — отмахнулась Элис с несвойственной ей небрежностью.

— Я же чувствую. Ты грустишь.

Это было странное ощущение — слова оказывались произнесенными до того, как я успевал подумать, что их совсем не стоит говорить. Я уже приготовился к тому, как Элис меня пошлет, но она вместо этого налила себе еще и задумалась.

— Я не грущу, — сказала она наконец. — Это не совсем правильное слово, мне кажется.

— А какое правильное?

— Я… запуталась.

— В чем?

Элис отпила виски и слегка поморщилась. Мне показалось на мгновение, что пространство куда-то поплыло, но потом все встало на свои места.

— Представь себе, что ты очень долго чего-то хочешь. Хочешь, но не можешь получить. И все твои мысли зацикливаются на том, что ты хочешь, но не можешь. А потом ты вдруг это получаешь — и понимаешь, что хотел на самом деле не этого. Не совсем этого.

— Запутано, — согласился я и долил себе.

Мы уже одолели бутылку на две трети, но к чертям пока ничего не летело. Может, надо сказать Чарли? Было бы здорово иногда пропустить стаканчик другой, расслабиться, отдохнуть…

Пространство поплыло второй раз, теперь уже куда более ощутимо. Элис замерла и слегка прищурилась. По воздуху пробежала еле заметная дрожь, и все успокоилось.

Мне стало не по себе. Что может случиться с офисом, если слетит пространство Элис?..

А потом три вещи случились одновременно. Элис сделала еще один глоток, стакан в ее руке дрогнул — и пространство тряхнуло. Бутылка пошатнулась и полетела со стола, рискуя разбиться, если бы Элис молниеносным движением не успела ее подхватить.

За дверью послышались возгласы, а потом в дверь кто-то постучал.

Значит, у них тоже тряхнуло.

О, черт.

В пространство зашел Ларс. Выглядел он обеспокоенно.

— Элис, ты не знаешь, что за… — начал Ларс, прикрывая за собой дверь. А потом он увидел бутылку в руке у Элис. Почти пустую бутылку Jack Daniel's.

— Твою мать, — произнес Ларс громко и отчетливо.

И вот тогда-то все и полетело ко всем чертям.

Схема внезапно крутанулась с жуткой скоростью, разбрасывая вокруг себя сгустки света. Тряхануло еще раз, теперь гораздо сильнее. Кофе-машина подпрыгнула и жалостно запищала, из полумрака наверху посыпалась штукатурка.

— Что ты устроила?! — заорал Ларс.

Элис повернулась к нему, и все пространство затряслось, как вулкан перед извержением.

— Все на выход, — бросила она сухо.

Мы попятились к двери в офис, и тогда она прикрикнула:

— Да не туда, идиоты! — И побежала к одной из обшарпанных дверей на противоположной стене.

Схема вращалась все быстрее, напоминая светящееся торнадо. Сказать по правде, это выглядело потрясающе, и я замер, не в силах оторвать взгляд.

Ларс дернул меня за локоть, а в следующее мгновение на то место, где я стоял, рухнул большой кусок штукатурки.

В «офисную» дверь снова постучали, яростно и настойчиво. Мы с Ларсом обернулись — и увидели, как полотно начинает покрываться толстым слоем металла, как на дверях в банковских хранилищах. Громко щелкнул тяжелый замок.

— Нечего им сейчас тут делать, — раздался голос Элис у нас за спиной.

Схема-торнадо начала издавать свистящий звук, который становился все громче и громче, поэтому расслышать слова было непросто.

— Уходим, — повторила Элис, распахивая дверь и шагая куда-то в темноту.

Мы с Ларсом нырнули следом.

В руке Элис все еще держала бутылку Jack Daniel's.

* * *

— Вы с ума сошли? — прошипел Ларс.

Элис проигнорировала его. Я осматривал пространство вокруг, пытаясь вычислить связи, по которым мы перешли. Насколько я мог видеть, их не существовало вообще. Хотя такого и не могло быть.

— Что у Элис не все дома, я давно понял, — Ларс резко повернулся ко мне, — но ты-то мог подумать, что творишь!

— Перестань психовать, — посоветовал я. — Сам знаешь, эмоции в пространствах…

— Да какие к черту эмоции, когда вы тут!.. — возмутился Ларс. Его голос подхватило гулкое эхо.

Пространство вдруг заскрипело и сверху посыпалась пыль. Глаза уже успели привыкнуть к полумраку, и стало видно, что мы стояли посреди заброшенного цеха. Тусклый свет пробивался из узких окон, протянувшихся тонкой лентой под самым потолком. Пространство снова заскрипело, обдавая нас новым облаком пыли.

— Ларс, успокойся, — тихо велела Элис, но металл в ее голосе был хорошо ощутим. — Немедленно.

— С чего вы взяли… — начал он, но Элис прикрикнула:

— Ларс!

С потолка снова посыпалось.

Мы замерли, прислушиваясь. Где-то вдалеке хлопнула металлическая дверь — и все затихло.

Элис подошла к Ларсу и протянула ему бутылку.

— Держи.

— Издеваешься? — скривился он.

— Ничуть. Твоя трезвость мне мешает. Я так не могу ничего контролировать.

— Ты не можешь ничего контролировать, потому что вы напились!

Снова хлопнула дверь, на этот раз ближе.

— Ларс, — одернула его Элис. — Ты паникуешь и злишься. Я хочу, чтобы ты выпил и успокоился.

— Ну уж нет, — уперся Ларс. — Раз я не стал пить, когда предлагал Гектор…

— О, так он тебе первому предложил? — встрял я.

Ларс скривился.

— Да. Но мне хватило ума отказаться.

Дверь хлопнула так близко, что мы все вздрогнули. Эхо прокатилось под металлическими фермами потолка. Мы развернулись к тонущим в полумраке стенам, пытаясь понять, откуда идет звук.

— Ларс, — Элис заговорила очень быстро, вглядываясь в темноту. — Ты, конечно, прав, и пить нам не стоило. Но это сейчас не важно. Важно то, что я не могу вывести нас всех отсюда, пока ты упираешься и злишься. Это очень непростое пространство, поэтому, пожалуйста, не усложняй мне задачу и выпей. Ничего страшного не произойдет. Поверь мне.

— Ну конечно, — буркнул Ларс, — все самое страшное уже произошло.

— Ошибаешься, — Элис повернулась к нему и снова протянула бутылку. — Пей!

Ларс выругался, схватил остатки виски и выпил залпом. Из темноты послышался громкий скрежет и сопение. Ларс машинально потянулся к кобуре, но сейчас она была пустой. Он снова выругался, а потом спросил:

— Это то, о чем я думаю?

Элис коротко кивнула.

— Ты сказала, что сможешь вытащить нас, — напомнил Ларс. Голос звучал напряженно. — Вытаскивай.

— Подожди секунду.

— Она ждать не будет.

— Секунду!

Сопение приближалось.

— Элис!

Я обернулся к ней. Она зажмурилась и прижала руки к вискам.

— Я не могу нас вытащить, пока на тебя не подействует! — крикнула Элис.

— Да при чем тут я?! — не выдержал Ларс. — Это обычное пространство, почему ты не можешь нас отсюда вывести? Ты же архитектор, талант, черт возьми!

Элис открыла глаза и посмотрела на него, холодно и зло.

— Потому что это твоя голова, Ларс. Мы не просто в пространстве — мы в твоих мыслях.

Повисла тишина, даже сопение в темноте на мгновение затихло.

— Невеселые у Ларса мысли, — ляпнул я, просто чтобы хоть что-то сказать. В этот момент я наконец заметил, что музыка в наушнике закончилась. Потянулся к плееру — но тот, видимо, разрядился. Или не выдержал пространственных катаклизмов.

Черт.

Ненавижу тишину.

Элис с Ларсом не отреагировали на мои слова. Они смотрели друг на друга с недоверием и злобой.

— Как ты это сделала? — прошипел Ларс тихо.

Элис презрительно поджала губы.

— Ты ворвался в мою голову и начал там возмущаться — мне нужно было куда-нибудь убежать. А твои мысли были очень ясными и громкими.

— Ты могла бы сбежать в голову Гарри, — заметил Ларс немного спокойнее. — Он ведь был уже… под воздействием.

Элис пожала плечами.

— У Гарри в голове сплошная музыка. Там черт ногу сломит.

Я слегка улыбнулся. Почему-то было приятно узнать, что в моей голове не хотелось оказаться. Вслух же я только пробормотал:

— Ну да. А голова Ларса — очаровательное место.

Он фыркнул — и в этот момент сопение раздалось совсем близко. Практически у моего плеча.

Я замер. Элис и Ларс застыли, глядя куда-то за меня. Мне мучительно хотелось обернуться, чтобы увидеть, что же там такое.

И я точно знал, что этого делать нельзя.

— Гарри, — очень мягко позвала Элис.

Я сосредоточился на ее лице. Оно было непроницаемым.

— Сейчас я досчитаю до трех, — продолжила она все так же спокойно, — а потом я крикну, и ты сделаешь именно то, что я велю.

Я кивнул. Сопение за спиной усилилось.

— Раз.

Я видел руку Ларса, застывшую там, где должен был быть пистолет.

— Два.

Я видел глаза Элис, раскрытые так широко, что я почти мог разглядеть то, что отражалось в них.

— Три.

Сопение за спиной сбилось на хрип.

И тогда я услышал в голове музыку. Это не было моей музыкой, это не было музыкой Элис или Ларса — это было звучание момента. Времени. Пространства.

Вступили ударные.

Три ноты на фортепиано.

Пауза.

— Беги!

И мы побежали. Сквозь полумрак мыслей Ларса, через лабиринт его сомнений, путаницу желаний, бесконечную череду ошибок и разочарований. Мы бежали, а она не думала отставать — потому что мы боялись, и это манило ее куда сильнее запаха крови или звука пульса. Мы бежали, а музыка билась вокруг, ударяясь о ржавые металлические колонны, рассыпаясь глухим эхом в изломах ферм, взвиваясь серебристой пылью в тусклом свете окон.

И ради этого стоило бежать. Потому что я знал, что стоит нам остановиться — и музыка исчезнет. Колонны рассыплются ржавым прахом, потолок рухнет, окна взорвутся стеклянным фейерверком — и ничего не останется. Музыка закончится — и что-то очень важное закончится вместе с ней.

Элис неожиданно резко остановилась и развернулась на месте. Мы с Ларсом проскочили мимо, замерли на мгновение, сбившись с ритма, и на автомате повернулись к ней. Краем глаза я успел увидеть громадную черную тень.

А потом мы стали падать.

Хендрикс рассказывал, что однажды ему довелось наблюдать за работой одного выдающегося британского архитектора. Старик описывал, как тот прямо у него на глазах построил внутри пространства лестницу и как это было невероятно и круто.

Готов поспорить, это было и вполовину не настолько невероятно, как то, что происходило сейчас с нами.

Потому что мы падали, каким-то непостижимым образом при этом продолжая стоять на полу. Я кинул взгляд на Ларса — и с ужасом увидел, что у того закатились глаза, выставив на обозрение лишь желтоватые белки.

— Ларс! — крикнул я.

Он покачнулся и упал, я бросился к нему. Мы продолжали с чудовищной скоростью лететь вниз, и все вокруг сливалось в сплошной серый поток.

— Ларс!

— Он тебя не слышит, — заметила Элис.

— Что с ним?!

— Упал в обморок.

Я процедил сквозь зубы ругательство. Ветер трепал одежду и поднимал волосы над головой.

— А с нами что?!

— А мы тоже падаем. В его обморок.

Я уставился на Элис, пытаясь осознать ее слова. Не знаю, что сильнее меня удивило — то, что Ларс мог потерять сознание или то, что это получило такое интересное материальное воплощение.

Внезапно все замерло. Толчок был столь сильным, что меня отбросило в сторону и я упал, приложившись лицом об пол. Полежал немного, проверяя, что пол больше не собирается никуда двигаться. Тогда я осторожно встал, попутно ощупывая лицо. Нос был на месте, но болел, хотя кровь и не шла. Еще досталось правой скуле и брови. Я слегка поморщился, потер щеку и подошел к Ларсу, который как раз пришел в себя. В паре шагов от нас Элис поднималась с пола, отряхивая одежду.

Но в этом не было необходимости. Пространство, в котором мы оказались, было совершенно пустым и стерильно чистым. Стены, пол и потолок слегка светились, создавая иллюзию идеально белой бесконечности.

Ларс сел, тихо застонал и схватился за голову.

— Что это было? — спросил он у Элис.

Она стояла у одной из светящихся стен и с интересом ее рассматривала.

— Прости, Ларс, — бросила Элис через плечо. — Мне нужно было выдернуть нас оттуда, а для этого пришлось ненадолго тебя отключить.

Ларс скривился и попробовал встать. Я протянул ему руку.

— Спасибо, — пробормотал Ларс, поднимаясь. В одной руке он все еще держал пустую бутылку. — Значит, мы больше не в моей голове?

— Нет.

— А где?

— Понятия не имею, — спокойно ответила Элис, отходя к другой стене.

— Прекрасно, — буркнул Ларс, прикладывая пустую бутылку ко лбу.

Я попытался проанализировать пространство на предмет каких-нибудь возможных связей, но ничего не смог обнаружить.

— Любопытная штука, — Элис вернулась к нам на середину комнату и посмотрела на потолок. — Совершенно чистое пространство.

— Но это невозможно, — возразил я. — Мы же как-то попали в него — значит, из него можно выбраться обратно.

— Можно, — согласилась Элис, внимательно посмотрев на меня. — Но меня почему-то туда не тянет.

Я невольно поморщился. Она была права. Там нас ждали запутанные мысли Ларса и гарпия…

— Подожди, — спохватился я. — Ты сказала, что мы больше не в голове Ларса… Но ведь гарпия осталась там!

— У всех в голове живет гарпия, — тихо заметила Элис, направляясь к третьей стене, которая ничем не отличалась от двух предыдущих. Ларс фыркнул.

— Готов поспорить, в твоей головке ее нет. Ни одна гарпия там не выживет.

Элис усмехнулась, пробегая пальцами по светящейся поверхности. При соприкосновении со стеной они начинали слегка светиться красным.

— Ошибаешься. У моей гарпии даже есть имя.

Ларс криво усмехнулся, но ничего не ответил. В общем-то, мы оба знали, что это за имя. И догадывались, что лучше его лишний раз не произносить вслух.

В этот момент раздался тихий щелчок. Мы обернулись и увидели, что часть четвертой стены приоткрылась, как будто там была незаметная встроенная дверь. Пока мы смотрели на нее, она успела обзавестись ручкой, коробкой и даже наличником, постепенно приобретая привычные и понятные очертания.

Элис прищурилась, внимательно глядя на вновь образовавшийся выход.

— Это ты построила связь? — спросил я, уже заранее зная ответ. У Элис был очень характерный почерк, который я всегда легко узнавал.

У этой двери тоже был почерк.

И я тоже его знал.

А Элис — тем более.

Ее лицо стало очень сосредоточенным, как будто ей стоило больших усилий никак не показывать, что она думает и чувствует. А может, она пыталась ничего не думать и не чувствовать.

В данном случае это было очень верным решением.

Ларс подошел ко мне.

— Это?.. — спросил он очень тихо. Я едва заметно кивнул.

Элис неуверенно шагнула к двери.

— Элис, — начал я, но не знал толком, что сказать. Что не стоит туда идти? Пожалуй, в этом никто не сомневался. Но другого выхода у нас не оставалось. Даже если забыть про гарпию, я не был уверен, можем ли мы вернуться в мысли Ларса. Мы и попали-то туда чудом, а ушли совсем уж оригинальным способом. Если здесь мы оказались, упав в обморок, то что нужно было сделать, чтобы вернуться обратно? Выпасть из обморока?..

— Как же мне все это надоело, — прервал мои размышления раздраженный голос Ларса.

Элис обернулась к нему.

— Тебя никто не просил в это лезть.

— Ну да. Надо было просто позволить вам с Гарри угробить себя.

— А тебе не кажется, что это наше дело? — ядовито поинтересовалась Элис.

— Это твое дело. Но совсем не его.

— Гарри уже не маленький.

— Зато ты ведешь себя, как ребенок.

Элис вспыхнула — и пространство на короткое мгновение окрасилось красным.

— Эй, — предостерегающе начал я, но меня, разумеется, никто не слушал.

— Зачем ты все время что-то устраиваешь? — продолжал Ларс язвительно. — Почему нельзя взять себя наконец в руки и перестать подвергать всех опасности? Почему нужно было распивать эту чертову бутылку, хотя ты отлично знаешь, чем это грозит в пространствах?..

Элис прикрыла глаза, как будто пытаясь успокоиться, но стены все равно начали розоветь. А может быть, они розовели вовсе даже из-за Ларса. Наверное, виски теперь подействовало на него — потому что охотника несло совсем несвойственным ему образом. Трезвый Ларс никогда не стал бы устраивать такой разборки — зная, чем это грозит в пространствах.

— Ларс, — позвал я его, не отрывая взгляд от Элис, которая все еще стояла с закрытыми глазами. В розовом свете стен у нее на щеках появился совсем несвойственный ей румянец. — Не нагнетай. Сейчас нет смысла все разбирать. Нам надо просто вернуться в офис и постараться забыть всю эту историю…

Ларс снова фыркнул.

— Такое не забывается.

Элис открыла глаза.

— Может, это и к лучшему? — спросила она холодно. — Теперь во всей вашей бессмысленной однообразной жизни появилось хоть одно яркое событие.

— У тебя такая же жизнь, как и у нас, — возразил Ларс. — Не пытайся делать вид, что ты какая-то особенная. Тебе не соскочить, детка. Как бы ты ни пыталась разрушить мир вокруг — изменить его тебе не удастся.

— Его — нет, — неожиданно легко согласилась Элис. — Но я не дам ему изменить себя.

И с этими словами решительно направилась к двери.

Не могу сказать, что мне очень хотелось идти за ней. Если моя догадка была верна, это было куда более рискованным, чем пить в пространствах. Но оставаться навсегда в порозовевшей стерильной комнате тоже не хотелось. Поэтому я вздохнул — и следом за Элис вышел в длинный серый коридор. За спиной раздалась неразборчивая ругань, а затем хлопнула дверь. Я обернулся. Ларс шел за мной, сжимая пустую бутылку, как оружие.

Коридор заканчивался глухой металлический дверью с большим воротом, как на входах в хранилище. Элис повернула его, и дверь со скрежетом открылась.

Пространство, в котором мы оказались, совершенно не напоминало хранилище. Воздух пах пылью и старым деревом. За узкими окнами, разбросанными по потемневшей от времени стене, виднелся заброшенный сад, листва шелестела и переливалась на солнце.

А в дальнем углу полутемной комнаты, опираясь одним плечом о стену, стоял Сандр. Когда мы вошли, он выпрямился, но не сделал ни шага навстречу.

— Дверь, ведущая к вашему офису — следующая по правую руку, — бросил он нам с Ларсом вместо приветствия.

Мне было очень любопытно, как выглядело сейчас лицо Элис, но она стояла впереди. Ларс за моей спиной без лишних слов направился к нужной двери.

— Гарри, — позвал он, распахивая ее.

Я снова посмотрел на Сандра. Тот выглядел совершенно спокойно — и, разумеется, на меня не смотрел. Тем не менее он кивнул:

— Иди, Гарольд. Ты не захочешь здесь оказаться, когда… — Сандр не закончил предложение.

— Когда что? — не удержался я.

— Когда я начну говорить все, что думаю, — глаза у Сандра еле заметно сверкнули — и тут же в одном из окон лопнуло стекло.

Элис вздрогнула.

— Иди, — сказала она, как мне показалось, несколько напряженно.

Я помедлил, сомневаясь.

— Гарольд! — крикнул Ларс.

Я обернулся. Он многозначительно показал кулак, а потом провел рукой по горлу, будто перерезая его. В этот момент лопнуло второе стекло, а с потолка посыпалось.

«Опять что-то сыпется, — подумал я мрачно, направляясь к двери. — Ларс прав. С меня тоже хватит. Для одного раза вполне достаточно».

Мы оказались в коридоре с трубами, том самом родном коридоре, из которого открывалась дверь в наш офис. Я с облегчением вздохнул, чувствуя знакомые связи этого пространства.

Когда мы вошли, Хендрикс, стоявший посреди офиса, окинул нас долгим пристальным взглядом.

— Где вас носило? — спросил он не слишком любезно.

Вместо ответа Ларс махнул рукой — и бутылка полетела в голову Гектора, который как раз высунулся из своей комнаты. Панк среагировал мгновенно и поймал ее у самого своего лица. После чего широко ухмыльнулся.

— Еще раз так сделаешь — побрею налысо, — очень спокойно заметил Ларс, прошествовав мимо Хендрикса к себе.

Гектор ухмыльнулся еще шире.

Хендрикс проследил за Ларсом взглядом и повернулся ко мне.

— Гарольд?

Я пожал плечами.

— Мы пили.

— Что?

— Пили. Виски.

— Что?!

— Не волнуйся. Мы уже завязали. Нам не понравилось.

Ларс неопределенно хмыкнул и скрылся за дверью.

— А где Элис? — спросил Хендрикс подозрительно.

— А она разве не у себя? — удивленно спросил я.

— Гарольд, не держи меня за идиота. Вы оба ушли в ее комнату — а вернулись через главный вход. А до того у нее за дверью что-то громко свистело и взрывалось. Настолько громко, что мы решили проверить, что у вас там, — Хендрикс пристально посмотрел на меня.

— И?..

— И там никого не оказалось. И, кажется, ничего не взрывалось.

— Круто, — искренне обрадовался я и собирался по примеру Ларса уйти к себе. Но старик не унимался.

— Гарольд, — в голосе Хендрикса послышался металл. — Где она?

Я остановился, не зная, говорить правду или нет. Но ведь Элис не велела нам молчать, верно?

— Она с Сандром.

Хендрикс на мгновение задержал дыхание, а затем с шумом выдохнул.

— Это начинает становиться проблемой, — пробормотал он.

Я только пожал плечами. Мне было все равно. Я внезапно почувствовал, что безумно устал от них всех: Элис, Ларса, Гектора, Сандра, Хендрикса…

У себя в комнате я долго смотрел на проигрыватель. Там еще стояла пластинка, которую принесла Элис.

Я снял ее, засунул в конверт и отшвырнул в угол.

А потом достал Джимми. Поставил иглу, включил проигрыватель, лег на кровать и прикрыл глаза.

Джимми строил вселенную из звука и ритма. И строил ее только для меня.

IX. Алиса

— Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти?

— А куда ты хочешь попасть? — ответил Кот.

— Мне все равно… — сказала Алиса.

— Тогда все равно, куда и идти, — заметил Кот.

— …только бы попасть куда-нибудь, — пояснила Алиса.

— Куда-нибудь ты обязательно попадешь, — сказал Кот. — Нужно только достаточно долго идти.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Когда третье окно разлетелось вдребезги, Сандр почти грубо схватил меня за руку и с жуткой скоростью потащил к выходу. Он вывел нас в соседнее пространство — но это было совсем не то место, откуда мы с парнями пришли. Мигали неоновые лампы, играла какая-то однообразная бессмысленная музыка. Несколько человек неуверенно покачивались в тусклом свете. При виде нас они все расступились, но Сандр не стал останавливаться и провел меня через опустевший танцпол, как провинившегося ребенка. Когда я выходила, то услышала звон бьющегося стекла и чьи-то крики. Сандр прибавил шагу.

Я поняла тогда, как далеко мне было до него. Он перестраивал пространства прямо на ходу, меняя наш маршрут, сокращая его, переставляя разные связи местами прямо в тот момент, когда мы уже проходили через них. Иногда я замечала, как за нашей спиной что-то начинает ломаться и сыпаться. Но оборачиваться не успевала.

Он выдернул нас в реальность с такой силой и скоростью, что я согнулась пополам и почти упала от резкой, невыносимой боли. Предыдущие разы я успевала собраться, сконцентрироваться, но сейчас он не дал мне опомниться. Я почувствовала накатывающую тошноту и с трудом подавила сухой позыв.

— Что… ты… творишь! — прошипел он сквозь зубы, и я от удивления даже слегка выпрямилась.

Я ни разу в жизни до этого не видела, чтобы он злился. Или ругался. Или вообще каким бы то ни было образом выходил из себя.

— В смысле? — с трудом спросила я, хватаясь за голову. Это оказалось чудовищным. Я с трудом сдерживалась, чтобы не застонать.

Мимо прошли какие-то люди и посмотрели на нас с любопытством и беспокойством.

— Где ты пропадала все это время? — спросил он все так же резко.

— Там, — ответила я удивленно.

Боль в голове была настолько сильной, что я совершенно утратила способность что-либо соображать.

— Ты хоть представляешь себе, что со мной все эти дни происходило? — он почти кричал.

Невероятно. Я вообще не знала, что он умеет кричать.

И тут я разозлилась сама. Потому что это было уже слишком. Он выбросил меня в этот ад, он сделал так, что моя голова буквально разлеталась на части от каждого его слова, он даже не пытался говорить тише и мягче — и при этом еще что-то от меня требовал.

— Ты не поверишь, — прошипела я медленно и отчетливо, — но я отлично представляю. Если ты не помнишь, я прожила три незабываемых месяца, ожидая тебя каждый день и получая в результате строго дозированные порции трагедии. После этого мне целых четыре года пришлось уговаривать себя, что ждать тебя дальше бессмысленно и бесполезно. И я даже осталась после этого жива. Ну, почти жива, — добавила я уже чуть спокойнее.

Он некоторое время смотрел на меня все с тем же жестким выражением лица, а потом вдруг шумно выдохнул, отвернулся и растерянным движением провел рукой по волосам. Что с ним происходило? Он выглядел сейчас совершенно… нормальным. Обычным. Как будто с него сорвали все слои разных масок, которые он долго и тщательно наращивал на себя, и в результате под ними обнаружился самый обыкновенный человек, который мог в растерянности стоять посреди улицы и не знать, что ему делать.

И тогда меня накрыло окончательно. Может быть, причиной стало его потерянное выражение лица, может быть, то, что у меня случилась худшая мигрень в моей жизни. Не знаю. Но совершенно неожиданно для себя я расплакалась, с трудом успев спрятать лицо в ладони в последний момент. Я не помнила, когда в последний раз так плакала. Я вообще думала, что в моем нынешнем виде эта способность полностью мною утрачена. Но я стояла и всхлипывала, безудержно, выплескивая наружу все, что накопилось внутри, и чем дольше я плакала, тем яснее становилось, что накопилось там до ужаса много.

Я совершенно не собиралась устраивать сцены, пытаться вызвать к себе жалость или каким-нибудь похожим образом переводить наш разговор в другое измерение. Но после того как я разревелась, Сандру ничего не оставалось, кроме как обнять меня и самым обыкновенным образом начать утешать. Мы прошли все классические стадии — он спрашивал меня, что случилось, он уговаривал меня, что все в порядке, он просил прощения за все совершенные и несовершенные грехи, и, наконец, просто молчал, потому что по большому счету не имело никакого значения, что он говорил. Просто мне нужно было выплакаться до самой последней капли, до совершенно опухших и красных глаз.

А когда все причины жалеть себя постепенно иссякли, голова перестала болеть. Совсем. Не так, как после «но-шпы», когда боль просто притуплялась и уходила на задний план. Голова действительно больше не болела.

— Ого, — только и смогла сказать я. Ощущение оказалось слишком неожиданным.

— Что такое? — спросил Сандр, как мне показалось, с некоторым облегчением.

Это была первая реплика с моей стороны, окрашенная в более или менее позитивные тона.

— Голова. Прошла.

Он слегка отстранился и недоверчиво посмотрел на меня.

— В каком смысле прошла? Ты хочешь сказать, что она больше не болит?

— Нет. Совсем, — ответила я, осторожно трогая рукой висок.

— И как ты себя чувствуешь?

— Странно, — призналась я.

Он некоторое время продолжал смотреть на меня. Потом снова обнял и погладил несколько раз по спине, но скорее нервно, чем нежно. Как будто теперь он успокаивал себя, а не меня.

— Знаешь, что? — сказал он таким решительным тоном, что я даже несколько испугалась.

— Что?

— Выпью-ка я «но-шпу», — сказал он почти сурово.

Я улыбнулась.

Пока он доставал из кармана пальто таблетки, я осмотрелась — но улица казалась какой-то совершенно безликой, безо всяких идентификационных признаков. Даже припаркованных машин, по номеру которых мы могли бы определить регион — или страну, — нигде не было видно.

— Ты знаешь, где мы?

Сандр покачал головой и проглотил таблетки.

— Я даже не знаю, когда мы, — заметил он.

— Все было настолько плохо?

— Все было очень плохо, — ответил он серьезно, тоже оглядываясь по сторонам.

Из-за поворота вышла женщина с усталым лицом и огромной сумкой из ярко-красного кожзама. Сандр быстро подошел к ней.

— Прошу прощения, вы не подскажите, какое сегодня число? — спросил он вежливо.

Женщина остановилась. Вопрос сам по себе звучал достаточно невинно, но ее явно смущала чрезмерная заинтересованность в голосе Сандра.

— Второе, — ответила женщина настороженно.

— А вы не могли бы уточнить, второе число которого месяца?

— Декабря, — очень медленно проговорила она.

— Благодарю, — Сандр улыбнулся ей своей самой обаятельной улыбкой и направился обратно ко мне.

— Ты еще и находишься в Москве, парень, — бросила женщина ему вдогонку, видимо, решив пошутить.

Сандр обернулся к ней.

— Серьезно? Огромное спасибо! — сказал он так искренне, что женщина опешила.

Она кинула на нас подозрительный взгляд и перешла на другую сторону улицы.

Сандр вернулся ко мне и встал рядом.

— Второе декабря. Какое-то теплое у них второе декабря, — он посмотрел наверх.

Сгущались сумерки, над домами висели чернила, сильно разбавленные искусственным светом.

Что-то было в этой дате особенное. Я попыталась вспомнить, что именно.

— Сегодня же Мишкин день рождения, — осенило меня.

— Действительно, — откликнулся Сандр, не отрывая взгляда от облаков у нас над головой.

— Может… зайти к нему?

Сандр повернулся ко мне. Его лицо стало принимать обычное для него невозмутимое выражение.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Да.

И я была уверена. Я была уверена, что Мишка должен получить возможность увидеть нас вместе. Может, после этого он сможет нас хотя бы частично простить. Если поймет, что все произошедшее оказалось не зря.

Сандр кивнул.

— Тогда идем.

— Вопрос только в том, куда идти, — пробормотала я неуверенно, окидывая улицу взглядом.

— Родная, — бросил Сандр через плечо, — если в этом городе все время идти прямо, рано или поздно обязательно выйдешь к какому-нибудь метро.

* * *

По дороге мы купили тортик. Я настояла на этом. Сандр посмотрел на коробку скептически и предложил зайти еще и за цветами, но я его проигнорировала.

Когда мы позвонили в дверь, было уже десять вечера, и из квартиры доносился гул голосов. На наше счастье, открыл нам сам Мишка. Неожиданное появление прямо у него на кухне могло произвести эффект, прямо противоположный тому, на который я в глубине души рассчитывала.

Мишка долго смотрел на нас, ничего не говоря. Потом заметил в моей руке тортик и иронически улыбнулся.

— Надеюсь, вы его брали в «Глобус гурмэ»?

Я не сразу поняла его. Потом сообразила, как мы с Сандром выглядели — как мы всегда теперь выглядели, — и нарочито равнодушно пожала плечами.

— Нет, — заметила я сухо, — мы брали его в ларьке «Торты и пирожные» на Алексеевской. С днем рождения.

Он еще раз посмотрел на тортик, потом на меня, а потом — на Сандра. И наконец обреченно вздохнул.

— Пароль верный. Заходите.

На Мишкиной кухне сидело или стояло уже человек десять. Наше появление вызвало некоторое непродолжительное замешательство, после чего все вернулись опять к своим делам. Там оказалось несколько Мишкиных друзей, которых я хорошо знала. Иногда они бросали на нас с Сандром недвусмысленные взгляды. Одна девушка с буйными рыжими кудрями долго и задумчиво смотрела на меня и затем кивнула. Кажется, это была та самая Маша.

Они веселились, все эти мальчики и девочки. Обсуждали какие-то глупости, какие-то странности, какие-то незначительные и невнятные происшествия, которым придавалась особая значительность и важность. В какой-то момент двое парней стали громко и увлеченно спорить на тему видеокарт в связи с развитием индустрии компьютерных игр. Я поначалу слушала их заинтересованно, потому что любой российский архитектор, живущий силами собственного ноутбука, должен разбираться в таких вещах, — но тут я услышала, как Сандр тихо, но совершенно отчетливо фыркнул у меня над левым ухом. Я слегка обернулась, чтобы попытаться краем глаза разглядеть выражение его лица.

— Они несут полную чушь? — догадалась я.

— Абсолютную, — улыбнулся он.

— Может, стоит им об этом сказать?

— Зачем? Им, по большому счету, совершенно не интересно то, что они обсуждают. Им очень надо показать, кто из них круче. Если я сейчас влезу и покажу, что круче я, это никого сильно не обрадует.

Я только пожала плечами. Наверное, он был прав.

Мы ушли от Мишки за полночь, когда обе наши головы пришли в норму — то есть стали невозможно и нестерпимо болеть. Как обычно в этом случае, больше всего хотелось выйти из реальности через ближайшую дверь — и, как обычно, этого делать очень не хотелось. Я вздохнула, спускаясь по темной лестнице, Сандр услышал и обернулся.

— Ты как? — спросил он, а подъезд отозвался сырым эхом.

— Примерно так же, как и ты, я думаю, — ответила я, стараясь как можно меньше приводить в движение лицевые мышцы.

Он слегка нахмурился, и тут же слегка поморщился.

— Отпустить тебя обратно?

Я задумалась. Темно-зеленые стены уже немного плыли перед глазами — но я знала, что это можно перетерпеть. Еще была опасность вновь испытать тот самый первобытный ужас — но почему-то рядом с Сандром он уже не казался таким невыносимым. Стоило попробовать протянуть здесь еще немного.

— Думаю, я могу ненадолго остаться. В крайнем случае, двери есть везде, правильно?

— Правильно, — кивнул Сандр характерным, точно рассчитанным движением. Затем поднялся на одну ступеньку и очень осторожно поцеловал меня в глаза.

Теперь я хорошо понимала этот жест. Такой способ выражения нежности требовал минимального напряжения как от целующего, так и от целуемого. Это можно было сделать почти безболезненно. Почти.

Он взял меня за руку и вывел на улицу. Воздух был влажным, мягким и пах бензином и мокрой землей. У всех людей начинался декабрь. У нас — несколько часов на свободе. Если хватит сил ее вынести.

* * *

Шло время — относительное, текучее, забегающее вперед и подменяющее один момент другим, — но оно все же шло, и вместе с ним моя жизнь постепенно стала успокаиваться. Я снова стала встречаться с Сандром, порой радостно, порой грустно, но — часто. Он постепенно открывал неизвестные мне до того стороны своей жизни, и это было очень интересно, хотя и немного страшно. Его жизнь казалась мне с каждой встречей все больше — больше, чем может вместить один человек. Как-то я высказала ему эту мысль, он на мгновение задумался и затем предположил, что, вполне вероятно, он действительно уже больше, чем одна личность, с учетом того, сколько чужих мыслей он через себя пропустил. Я согласилась.

Хендрикс продолжал твердить мне о недопустимости моего поведения. Иногда я пыталась отшучиваться, иногда игнорировала его, иногда злилась. Результат оказывался примерно одинаковым — каждый из нас оставался при своем мнении, и каждый наотрез отказывался понять другого. Все остальные в офисе стали относиться ко мне с холодной отстраненностью, как будто я болела какой-нибудь заразной болезнью, и они не хотели лишний раз приближаться ко мне. По правде сказать, меня это мало волновало. У меня было любимое дело и любимый мужчина. Без всего остального я вполне могла обойтись.

Нам был открыт весь мир, и за короткое время я побывала там, где вряд ли смогла бы оказаться в обычной жизни. Нас ограничивало только наличие дверей — но их в этом мире нашлось значительно больше, чем я когда-либо могла предположить, и порой они оказывались в самых невероятных местах. И Сандр невероятным образом мог открыть их все. Сложность здесь была не в замках и засовах — просто для того, чтобы сделать дверь выходом в реальность, следовало прикладывать невероятное усилие воли. У меня это получалось далеко не всегда, и лучше всего — когда я злилась.

Возможно, он просто всегда на что-то злился. Такое вполне могло быть.

Постепенно, хотя далеко не сразу, Сандр стал рассказывать и показывать мне то, что он знал про пространства. То, что не мог рассказать мне никто, потому что, я подозревала, никто, кроме него, этого и не знал. Я начала понимать, что на самом деле ничего не умею. Правда, у него были миллионы неслучившихся лет, чтобы это все узнать. Когда я думала об этом, мне становилось не так обидно.

Он объяснял мне все в теории, «на пальцах», по-прежнему не желая находиться со мной вместе в пространствах, и потом в одиночестве я пыталась применить это все на практике. Было тяжело, и чаще всего ничего не получалось. И в такие моменты мне очень его не хватало.

Мне было интересно, почему он, такой талантливый, не работает ни с кем, а бродит сам по себе. Мне казалось это неправильным, и однажды я намекнула ему на это. Я думала, что он мог принести куда больше пользы.

— Сомнительная польза, — пробормотал он.

— Почему? Ты хочешь сказать, что я делаю то, что никому не нужно?

— Ты — нет, — улыбнулся он.

— Тогда я не понимаю.

— Я знаю, — сказал он и отвернулся.

Я почувствовала, что продолжать разговор бесполезно.

Однажды мы с ним гуляли в лесу где-то на юге Йоркшира. Почему мы оказались в Англии — загадка, потому что первоначально планировалось заскочить сегодня вовсе даже в Южную Америку. Быть может, пространство и время просто соединились в точке, более созвучной нашему настроению. Здесь было очень тихо. Вековые вороны кричали в вековых дубах. На вечные темы, скорее всего.

Мы вышли из домика егеря где-то после полудня и бродили между деревьев достаточно долго, чтобы пасмурное небо успело основательно потемнеть. Я забеспокоилась, потому что голова болела, а местоположение единственной доступной двери в радиусе многих километров — или, точнее, миль — было лично мне неизвестно. Я прислонилась к дубу — классическому английскому дубу, безошибочно отмечающему собой частное респектабельное владение.

— Ты помнишь, откуда мы пришли?

— Примерно, — слегка улыбнулся он.

Чтобы не поморщиться, я горестно закатила глаза. Это было почти безобидное движение — но вид темнеющего неба не способствовал улучшению настроения.

— Я устала, — не выдержала я, прекрасно понимая, что начинаю хныкать и капризничать. — Если мы не найдем выход, я начну плакать и биться в истерике.

Он слегка повернул ко мне свой профиль, в этом освещении и антураже сильно напоминавший вороний.

— В прошлый раз это помогло, кажется, — заметил он в шутку.

Я все-таки состроила гримасу, и это оказалось серьезной ошибкой. Пришлось зашипеть и даже несколько съежиться от боли.

Он мгновенно оказался рядом и сильно прижал меня к себе, заставляя уткнуться носом в его плечо. По совершенно неизвестной мне причине запах его шерстяного пальто — очень ненастоящего, если подумать, шерстяного пальто — всегда мне помогал. Он как-то расставлял все по своим местам. Пальто было мягким и теплым, и носу было в нем хорошо и уютно. И раз моему носу было хорошо и уютно, появлялся повод надеяться, что и всему остальному моему существу — или не-существу — не могло быть совсем уж плохо.

— Прости, — сказал он тихо.

Я покачала головой, на деле повозив носом туда-сюда по плотной темной материи. Я знала, что сейчас он опять начнет рассказывать, как сильно он во всем виноват. И это сейчас не имело вообще никакого значения.

— Пойдем обратно искать дверь? — спросила я глухо в его плечо.

— На самом деле… — начал он медленно.

Я подняла голову.

— На самом деле, нам совершенно не обязательно нужна дверь, — докончил он серьезно.

Я вопросительно подняла брови. Плохая идея. Очень, очень плохая идея. Я быстро вжалась головой обратно.

— У тебя что было в школе по физике? — спросил Сандр вдруг.

Я снова удивилась, но решила никак этого не показывать, и только пробормотала невнятно, не поднимая головы:

— Пять. Но как я ее получила — тайна, покрытая мраком.

— Что ты имеешь ввиду?

— Большую часть уроков я спала. Помнится, учительница велела никому меня не будить.

— Значит, ты получила пять по физике, не приходя в сознание.

— Вполне возможно.

— Но ты приблизительно помнишь, что представляет из себя строение вещества?

— Более-менее. А это разве не из области химии?

— Это междисциплинарная тема, — заметил Сандр менторским тоном.

Я снова подняла голову и посмотрела на него с недоверием. Он обладал потрясающим умением говорить обо всем так, что у меня не оставалось сомнений в том, что он отлично знает, о чем говорит. И именно это и вызывало у меня наибольшие подозрения. Потому что я и сама отлично умела так делать. И прекрасно знала при этом, что ни в чем не разбираюсь.

У Сандра было спокойное и уверенное выражение лица. Как обычно.

— Так что там со строением вещества? — спросила я наконец.

Он очень аккуратно развернул меня за плечо лицом к дубу, у которого я стояла до того.

— Смотри внимательно, — сказал Сандр тихо и протянул свою руку к стволу.

Я моргнула, потому что это слишком сильно походило на компьютерный спецэффект. Но все было именно так. Кисть его руки легко и непринужденно по самое запястье вошла в старую кору дерева, без видимых повреждений и того и другого. Сандр посмотрел на меня краем глаза и усмехнулся моему выражению лица. Затем медленно вынул свою руку обратно. Я схватила ее и долго рассматривала с обеих сторон. Потом провела пальцами по стволу в том месте, где он только что прошил его своей рукой. Поверхность оставалась на ощупь такой же твердой, как и на вид.

— Еще раз, пожалуйста, — сказала я наконец с некоторым трудом.

Сандр улыбнулся еще шире, взял мою руку и стал подносить ее к стволу. Я испуганно выдернула ее.

— Расслабься, — сказал он мягко, ловя меня за запястье. — Это не больно.

Я чуть-чуть, совсем чуть-чуть подняла брови.

— Обещаю.

Мне оставалось только вздохнуть и закрыть глаза, в любой момент ожидая соприкосновения с деревом. Но ничего не происходило. Я вытянула руку уже дальше, чем расстояние между мной и стволом, но пальцы не ощущали ничего, кроме легкого покалывания и онемения одновременно.

Я осторожно открыла глаза.

Движение было абсолютно подсознательным. Я быстро отдернула руку, чтобы удостовериться, что она на месте. Рука никуда не делась, только онемение и покалывание в первый момент усилились, а потом исчезли. Я посмотрела на Сандра. Он все еще улыбался.

— Как?

— Особенность строения вещества.

— Очень внимательно тебя слушаю.

— Если ты помнишь школьный курс, — сказал он с легкой иронией в голосе, — то знаешь, что расстояние между атомами в веществе куда больше самих атомов. Соответственно, чтобы пройти через любую, самую твердую поверхность, нужно лишь правильно организовать свои атомы.

Я скептически на него посмотрела.

— И ты можешь правильно организовать свои атомы?

— И твои тоже.

— Значит, ты можешь оперировать материей в реальности? — спросила я с невольным уважением. Я не думала, что такое вообще возможно.

Внезапно его лицо стало жестким, и улыбка пропала.

— Нет.

— Но…

— Мы с тобой не являемся реальной материей, — сказал он тихо, глядя в сторону.

Я только кивнула. Прямо над нами пронеслась черная тень какой-то птицы.

— Возвращаясь к тому, что нам не нужна дверь, — он повернулся обратно ко мне, стараясь говорить своим обычным тоном, — собственно говоря, это ответ. Если ты умеешь проходить через любую поверхность, ты уже можешь не искать дверь, чтобы выйти из реальности. Тот же принцип работает и при переходе между пространствами. Это требует некоторой концентрации, поэтому проходить на бегу через стенки не получится, — но, в принципе, таким образом можно перейти практически в любое пространство. Мало кто догадывается блокировать что-нибудь, кроме дверей, — добавил Сандр, многозначительно глядя на меня.

Я почувствовала, как слегка вспыхнули щеки. Мне не приходило в голову блокировать что-нибудь еще.

— Значит, мы можем выйти отсюда через этот дуб?

— Я могу.

— А я?

— Если научишься, — улыбнулся Сандр.

Я бросила на него мрачный взгляд. Все-таки иногда мне хотелось думать, что мы с ним почти ровня. И время от времени он деликатно напоминал мне, что это совсем не так.

— Ну хорошо, — сказала я немного раздраженно.

Он улыбнулся еще шире.

— Ты меня научишь?

— Конечно.

— Прямо сейчас?

— А ты в состоянии?

Я задумалась. Голова не переставала болеть ни на секунду — но ведь в любой другой раз будет ничуть не лучше.

— Вполне.

Он начал объяснять, рассказывать, пояснять, показывать, смешивая сложные метафизические понятия с точными физическими и математическими формулами, и мне пришлось включить все возможности своей замученной головы, чтобы попытаться все это осознать. С практикой тоже дело обстояло не очень. В десятый раз упершись пальцами в ствол, я стала думать, что это искусство мне недоступно.

— Я чувствую себя Невестой во второй части «Kill Bill», — пробормотала я.

Сандр усмехнулся.

— Некоторая аналогия есть, — согласился он. — Тут тоже важно не бояться дерева. Только в нашем случае можно обойтись без насилия.

— Над собой? Или над деревом?

Он снова улыбнулся, но промолчал.

Я прикрыла глаза, чтобы сосредоточиться. В конечном итоге, если меня на самом деле не существует, любая физическая преграда уже не должна меня пугать… Я осторожно протянула руку.

Вместо уже привычной шершавой поверхности коры пальцы ощутили только легкое онемение. Я протянула руку еще дальше. Теперь онемение распространилось на всю кисть, вплоть до запястья. Я медленно открыла глаза. Посмотрела на свою руку, потом обернулась на Сандра. Он улыбнулся еще шире.

Для пробы я подняла вторую руку. Она вошла в ствол так же легко, как и первая.

— Мне интересно, — пробормотала я, не спуская глаз со своих отсутствующих пальцев, — а где сейчас находятся мои руки?

— В каком-то измерении.

— То есть, теоретически, кто-нибудь меня может там за руку схватить?

— Теоретически — да.

В этот момент что-то прикоснулось к моей руке. Я вскрикнула и отскочила на несколько шагов. Сандр рассмеялся.

— Не смешно!

— Вообще-то, — проговорил он сквозь смех, — очень смешно.

Я отвернулась, чтобы он не увидел сдерживаемой мной улыбки. Потому что я страшно любила, когда он смеялся. А он страшно редко это делал.

Мы подурачились с дубом еще немного, пытаясь поймать друг друга за руку в каком-то неизвестном измерении, пока моя голова снова не напомнила о себе, и дурачиться и веселиться стало совсем невозможно. Я оперлась спиной о тот же самый ствол и снова посмотрела на тяжелое, свинцовое небо.

— Пора уходить, — заметила я тихо.

Сандр промолчал. Вороны над головой пронзительно каркали о вечном.

Я прикрыла глаза — и навалилась на ствол всем телом.

Странное оцепенение пробежало от макушки до пяток, пробирая, как удар током. Я открыла глаза. Это было пустое, маленькое пространство, почти темное — чья-то уходящая мысль, умирающая мечта, несуществующие страхи…

Я услышала ее сразу. Даже не услышала — каким-то шестым, седьмым, тысячным чувством я почувствовала, что она у меня за спиной — и замерла, потому что страх парализовал, лишал возможности двигаться…

Я — архитектор. Я не боюсь гарпий. Это гарпиям следует бояться меня.

Я медленно развернулась.

Пространство было совершенно пустым. И я чувствовала — каждой клеткой тела я ощущала гарпию, которая сидела прямо передо мной.

— Я не боюсь тебя, — сказала я громко — и совершенно бессмысленно, потому что у гарпий, как известно, нет ни слуха, ни зрения. Как змеи способны различать лишь тепло и холод, так и эти твари идут на излучения страха, на эманации ужаса и беспомощности, на отчаяние, одиночество и боль…

— Я не боюсь тебя, — повторила я тише и тверже. Я говорила это не ей — я говорила это себе.

Сандр вот-вот должен прийти, думала я. Он знает, что я здесь, он придет и заберет меня отсюда. Надо просто продержаться. Надо дождаться его, не позволить ей почувствовать, что все внутренности сводит от ужаса, а ноги вмерзли во влажный серый пол. Надо дождаться Сандра. Надо еще немного не бояться, пока он не придет и не спасет меня. Просто еще немного не бояться.

Я стояла и смотрела в пустоту, а гарпия, наверное, смотрела на меня — и не видела меня. И знала, что я здесь.

Пространство было пятнадцатисекундным. Я чувствовала это — легкое колебание воздуха вокруг каждый раз, когда цикл заканчивался. Сначала я просто отмечала про себя дрожь пространства.

Затем я начала считать. Один… Два… Три…

Пространство задрожало.

Пятьдесят… пятьдесят один… пятьдесят два…

Тихий шорох.

Сто сорок восемь… сто сорок девять…

Шелест.

Триста три… триста четыре…

Вздох.

Вечность. Вечность складывается из вздохов. Из мгновений ожидания, в каждое из которых вкладываешь часть своей души, все больше и больше, пока не отдаешь всю душу целиком только за то, чтобы наконец-то перестать ждать, а пространство шуршит и вздыхает, и каждый раз боишься вздохнуть вместе с ним…

Пятнадцать секунд сменяют себя с тихим шуршанием опавшей хвои.

Шорох.

Вздох.

И наконец ко мне пришло осознание. Спокойное, ясное, чистое.

— Он не придет, — сказала я — с облегчением. Потому что это было облегчением — перестать ждать. Перестать отдавать свою душу за каждый прожитый вдох и выдох. Перестать отдавать свою душу за возможность верить.

И я не боюсь. Я не боюсь гарпии — ибо что она такое по сравнению с бушующей пустотой, с огромным черным ничто, оставшимся на месте отданных мною душ?..

— Он не придет, — повторяю я гарпии — и уверенно и спокойно иду мимо нее, мимо тишины, ужаса и смерти.

Гарпия смешна. Что она может сделать со мной после всего, что со мной уже случилось? Ничего.

Я выхожу из распадающегося пространства, я прохожу сквозь круги ада и райские кущи, придуманные и нелепые, а вслед несется тихий, настойчивый звук.

Шорох. Шелест.

Вздох.

X. Алиса

Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Конечно, он пытался снова меня найти. Настойчиво, раз за разом он старался пробить все мои заслоны, поломать мои измерения, заставить меня снова увидеться с ним.

За кого он меня принимал? После всего, чему он меня научил, после всех тайн, которые он раскрыл — неужели Сандр думал, что я снова дам себя подловить? Я научилась закрываться от него — сознательно, виртуозно, запирая не только двери, но все пространства, все измерения, всю себя. В каком-то смысле он сильно помог мне — без него я никогда бы не узнала, что такое по-настоящему защищенное пространство.

Разумеется, в реальность я тоже перестала выходить.

Я не знала, почему он тогда так и не пришел. Не знала и не хотела знать, потому что всякая попытка найти объяснение опасно подталкивала к тому, чтобы снова начать ему верить. А этого делать ни в коем случае было нельзя.

Первое время отказ от выходов в реальность давался мне с большим трудом. Я почти физически стала ощущать, что исчезаю, растворяюсь в несуществующих мирах, теряю свое «я» в бесконечном мире чужих мыслей. Но выйти на поверхность было невозможно. Я знала, что он найдет меня там в считанные секунды. Конечно, я могла бы выходить на поверхность и тут же уходить обратно, но для этого следовало найти какое-то особенное место в реальности, полное постоянно меняющихся мыслей, место, где много людей и много дверей…

И такое место существовало. Когда мне пришла в голову эта идея, я даже удивилась, что не додумалась до этого раньше.

Первый раз я вышла в метро в конце декабря. С тех пор я появлялась там постоянно, проходя по вагонам, станциям, лестницам и эскалаторам, не останавливаясь ни на мгновение и все время проходя через спонтанные, только что возникшие пространства, так что мой путь невозможно было проследить. Первое время пульсирующая боль в голове, то исчезавшая в пространствах, то возникавшая вновь в реальности, очень мешала, но я затем привыкла. Сандр мог терпеть головную боль все время — я не хотела быть хуже. Это стало теперь моей целью — научиться всему, что умел он, чтобы потом, тысячу несуществующих лет спустя, я смогла бы встретиться с ним на равных — и спокойно посмотреть на него. Потому что тогда у меня появилось бы право не доверять, право сомневаться. Право утверждать свою истину.

Конечно, это было глупо. Я могла догадаться, что его превосходство надо мной заключалось отнюдь не в большем опыте или особых навыках. Просто Сандр обладал знанием, пониманием пространств на уровне, совершенно мне недоступном. Я чувствовала это и тогда, и сейчас, и это страшно раздражало меня. Получалось, что я все равно зависела от него, все равно не могла до конца освободиться. Я могла перестать чувствовать — но я не могла забыть, что по-прежнему знаю меньше. И пока я знала меньше, у него сохранялось преимущество. То самое преимущество, которому я хотела положить конец.

Я могла бы встретиться с ним. Сделать вид, что ничего не случилось, и продолжить впитывать те знания, которыми он так охотно делился со мной. Но я не хотела. Ни одни знания на свете не стоили того, чтобы снова пережить все то, что он раз за разом заставлял меня переживать. В конце концов, так ли уж я хотела знать все, что знал Сандр? Действительно ли я хотела стать такой, как он?..

Хендрикс, наверное, что-то заметил, потому что снова относиться ко мне бережно и внимательно. Я по-прежнему не понимала, что он имел против Сандра — но сейчас это уже не имело особого значения.

Нам удалось поймать мою гарпию, а потом и еще нескольких. Иногда я заходила к Гарольду послушать музыку. Смотрела с Ларсом странные фильмы. Хелен явно хотела приобщить меня к какому-нибудь рукоделию — скорее всего, в терапевтических целях — но я стойко отказывалась. Это занятие было точно не для меня.

Однажды, когда я в очередной раз проходила по вагонам метро, в стекле передо мной промелькнуло знакомое лицо. Я остановилась и присмотрелась — в другом конце вагона, за моей спиной, стоял Леша. Я долго глядела на его отражение, пытаясь решить, стоит ли рисковать и оставаться в реальности так надолго, чтобы поговорить с ним — поезд подъехал к станции, я обернулась, но Леша уже вышел из вагона.

Наверное, я тогда и впрямь его расстроила.

* * *

Ты совершаешь большую ошибку, повторила я себе в который раз. Конечно, это было ошибкой. Спонтанным решением, необдуманным импульсом, который совершенно точно будет очень дорого мне стоить. Потом.

Но, вместо того, чтобы послушаться своего внутреннего голоса, я по-прежнему стояла посреди почти пустой станции и никуда не уходила. Боль в голове медленно поднималась вдоль колонн. Кропоткинская. Безусловно, самая близкая к готике станция московского метро.

Что мне было здесь нужно? Я пыталась убедить себя, что не хочу больше разыгрывать из себя обиженного ребенка, что все мы взрослые люди и должны уметь общаться друг с другом, несмотря на какие-то личные претензии и разногласия. Не знаю, удалось ли мне обмануть саму себя. Думаю, мое подсознание отлично знало, как все обстояло на самом деле.

Он вышел из подъехавшего поезда, в котором за мгновение до того его не было. Видел ли он меня так же, как я его — огромной точкой притяжения, которая искажала собой пространства и даже слегка меняла реальность? Или я была для него всего лишь тихим следом собственных мыслей, который он без труда мог проследить, как и любой другой подобный след?

Я боялась смотреть ему в глаза — но он казался совершенно спокойным. Как будто я не пряталась от него так долго, как будто мы только что вышли из леса и оказались здесь. Может быть, он действительно попал сюда прямиком оттуда? Это было невероятно — но многое бы объяснило.

— Я слушаю тебя, — сказал он спокойно, подходя и останавливаясь в нескольких шагах от меня.

Я давно ни с кем не разговаривала в реальности. Навык ведения непринужденной беседы вопреки чудовищной головной боли был мной несколько утрачен.

И я не знала, что ему сказать. В моем воображении он был растерянным и злым, каким выглядел в том безымянном московском переулке, когда я первый раз решила пропасть. И я боялась злости, обиды, боли — но как-то не могла представить, что Сандр будет спокойным и сдержанным, как будто ничего и не произошло. Может быть, он действительно все пропустил?

— Что случилось после того, как я ушла из леса? — спросила я наконец, и это звучало вполне безобидно. Как будто я и впрямь не знала, что случилось.

В общем-то, я действительно не знала. Я почувствовала, что в очередной раз не понимаю, что происходит. Он опять был на шаг впереди, опять знал больше.

Но, кажется, именно поэтому я и ждала его здесь?

— Что случилось? — переспросил Сандр с легкой улыбкой. — Ты встретилась с гарпией, благополучно ушла от нее, упорно избегала меня все это время — или ты хочешь узнать, что случилось со мной? Ничего особенного. Занимался своими делами.

Он продолжал улыбаться, а я пыталась как-то осознать то, что он только что сказал. Может быть, это все-таки не реальность, а такое странное пространство, порожденное моим больным воображением?

Но голова болела нестерпимо, а значит, это был все-таки реальный мир.

— Ты знал.

Сандр склонил голову набок.

— Знал что?

— Что я попала прямо к гарпии.

— Да.

— И ничего не сделал.

— А что я должен был сделать?

Нет, наверное, это не Сандр. Это какая-то невозможная, странная копия, которая выворачивала наизнанку все мои представления о мире. Именно обо всем мире — потому что в известной мне вселенной он просто не мог так себя вести.

— Ты ждала, что я приду к тебе на помощь? — спросил он насмешливо и мягко одновременно, в этот момент подошел поезд, разрывая мою голову на куски, и последние слова я читала по губам.

Я не могла ответить ему. Конечно, я ждала. Я целую проклятую вечность, нарезанную на пятнадцатисекундые повторы, ждала, когда же он придет.

— И поэтому ты меня после этого избегала, — интонация не была вопросительной. Он знал. Он все знал.

— Потому что ты обиделась, — продолжил он так же мягко.

Я вскинула голову.

— Нет, не поэтому, — начала я — и запнулась. Конечно, поэтому. Именно поэтому. Я закрылась от него, потому что я злилась. Потому что я страдала. Потому что в глубине души мне очень хотелось, чтобы он тоже мучился — и ждал, ждал, ждал меня. И именно поэтому я хотела увидеть его сегодня — потому что я уже не так злилась, потому что я была уверена, что он уже намучился, потому что я хотела убедиться, что все это время он меня ждал.

Он знал это. Он всегда все знал.

Но это не объясняло, почему он тогда меня оставил.

— Ты можешь сказать, почему ты не пришел? Если ты знал, что я встретилась с гарпией? — я старалась говорить спокойно, собранно. Как взрослый уравновешенный человек. У меня бы получилось — но головная боль мешала держать лицо.

Он посмотрел на меня странно, мягко и немного отстраненно одновременно. Жалея?..

— Мне нужно было, чтобы ты через это прошла.

Я отвернулась от него, потому что снова ничего не могла сказать. Это не он. Это не я. Это происходит не со мной. Этого не должно со мной происходить.

Вот именно. Я снова вскинула голову. Не должно. Я не маленькая девочка, с которой можно так обращаться. Я — архитектор пространства, один из лучших архитекторов — и мне плевать, что самый лучший как раз-таки стоит сейчас прямо передо мной и откровенно надо мной издевается.

Я снова повернулась к нему.

— Какого черта, Сандр? — прошипела я тихо.

Судя по тому, как напряглось его лицо, такой реакции он от меня не ожидал. Плохо. Очень плохо. Значит, он знал, как я от него зависела, он знал, как безоговорочно я ему доверяла.

Ну конечно. Он же все знал.

— Я, безусловно, не всегда и не со всеми вела себя в своей жизни идеально, — продолжила я так же тихо и яростно. Злость помогала — она отвлекала от нестерпимой боли в голове и проясняла мысли. — Но все же, мне кажется, я не сделала ничего, чтобы заслужить такое. Я могла бы спросить, знаешь ли ты, через что я прошла в том пространстве — но я думаю, ты знаешь.

Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Да. Знаю.

— И тем не менее ты это допустил.

Снова пауза.

— Да.

— Есть хоть одна причина, по которой я не должна тебя прямо сейчас возненавидеть?

Он провел рукой по своему лицу — и вдруг показался мне очень уставшим. Снова подошел поезд.

— Нет, — ответил он почти неслышно.

Мимо проходили люди, но сейчас они казались почти невидимыми, и как будто совсем не видели нас. Двери захлопнулись, гулкое эхо отдалось в колоннах и моей голове. Мы смотрели в разные стороны, из туннеля подул теплый ветер, пахнущий неповторимым, ни с чем не сравнимым запахом метро — я немного помолчала, а потом решила спросить, просто чтобы заполнить чем-то отвратительную, расползающуюся между нами пустоту:

— Ты сказал, что тебе было это нужно. Зачем?

Он быстро посмотрел на меня, странно, как будто из другого мира — хотя, возможно, у него просто тоже очень сильно болела голова. Собственно говоря, по-другому и быть не могло.

— Я хочу кое-что показать тебе, — сказал он устало и невыразительно.

Я недоверчиво посмотрела на него.

— И для этого нужно было оставлять меня один на один с гарпией?

— Не только, — непонятно ответил он, потом снова кинул на меня быстрый взгляд и наконец вздохнул, как будто собираясь с мыслями. — Не только оставить тебя с ней. Мне нужно было, чтобы ты пережила все это. Страх. Одиночество. Обиду. Злость. Презрение. Спокойствие. Мне нужно было, чтобы ты считала, что я тебя оставил, что я тебя предал. Мне нужно было, чтобы ты перестала мне верить. Мне нужно было, чтобы ты осталась совершенно одна.

Нет. Он был не на шаг впереди меня. Он был на десять, двадцать, сто шагов дальше. Печально.

— Зачем тебе все это было нужно? — повторила я снова свой вопрос.

Теперь поезд заглушил мои слова.

Он слегка улыбнулся, только уголками губ.

— Знаешь, как спортсмены постепенно повышают нагрузку во время тренировок? Можешь считать это пробным весом.

— Пробным весом перед чем?

Он снова посмотрел на меня, на этот раз очень долго и внимательно.

— Я хочу показать тебе самое страшное, что я видел в своей жизни, — ответил он. — И, поскольку я видел многое, я рискну предположить, что это вообще самое страшное, что существует в мире. Или не существует, — добавил он тихо.

Я молчала. Самым страшным из всего, что я видела в своей жизни, была именно та чертова гарпия. Я не могла себе представить ничего хуже. До этого момента я была уверена, что ничего хуже и быть не может.

Сандр продолжал изучать мое лицо, а я мучительно старалась сделать так, чтобы оно ничего не выражало. И не знала, справляюсь я или нет.

— Сандр, — спросила я вдруг, — как я сейчас выгляжу?

Он удивленно поднял брови.

— Ты роскошно выглядишь, — ответил он несколько неуверенно, не понимая моего вопроса. — Ты всегда так выглядишь.

— Я не об этом, — отмахнулась я, не позволяя себе реагировать на его слова. — Ты можешь сказать по выражению моего лица, о чем я сейчас думаю?

— Я надеюсь, что нет, — пробормотал он все так же неуверенно.

— Почему? — не поняла я.

— Потому что в этом случае я вынужден буду сказать, что тебе в принципе совершенно все равно, что я говорю или делаю.

Я на мгновение задумалась.

— То есть по мне действительно не видно, что я… — начала я и не договорила.

— Что ты что? — спросил он немного резко.

— Ничего.

Сандр продолжал пристально смотреть на меня, и как будто слегка нервничал. Но я бы точно не взялась судить по его лицу, о чем он думал.

— Ты хотел мне что-то показать, — напомнила я.

Собственно говоря, он хотел показать мне что-то феноменально жуткое. Но почему-то сейчас это уже не сильно меня волновало. Странно.

— Ты уверена, что готова? — спросил он осторожно.

Я пожала плечами, очень аккуратно, чтобы не тревожить лишний раз голову.

— Мы никогда не узнаем, пока не проверим.

Он слегка усмехнулся, развернулся и повел меня к выходу в город. У лестницы Сандр свернул к путям, подошел к неприметной серой двери у самого въезда в тоннель, подождал меня и резким уверенным движением распахнул ее. За дверью было темно. Сандр быстро зашел внутрь, я скользнула следом.

Мы оказались в крохотном, почти исчезающем пространстве, с циклом в несколько секунд, очень темном и душном. Он взял меня за руку, вернее, за рукав, и снова повел за собой. Мне казалось, что пространство совсем маленькое, и я не переставала удивляться, что мы все еще не наткнулись на стену, пока не поняла, что он на ходу перестраивал его, превращая в длинный коридор, который постепенно становился все светлее. В какой-то момент Сандр отпустил мой рукав, и я немного отстала. Мне было неуютно в его пространстве. Как будто я внезапно очутилась в чужом сознании вместо своего собственного — здесь царили свои законы логики, непонятные, чуждые. Его пространство давило на меня, чем дальше, тем сильнее, а он все вытягивал и вытягивал коридор, превращая его в бесконечную перспективу, подсвеченную тусклым холодным светом флуоресцентных ламп.

— Куда мы идем? — не выдержала я, и голос невольно дрогнул. Мне было очень, очень нехорошо здесь. Внутри что-то сжималось, все сильнее и сильнее, почти до тошноты.

— Уже близко, — ответил он, как мне показалось, довольно сухо.

Неожиданно коридор закончился. Только что он сходился передо мной где-то страшно далеко в блеклую голубоватую точку — и вот теперь мы стояли перед гладкой белой дверью. Поверхность выглядела матовой, прохладной и приятной на ощупь — я знала это, даже не прикасаясь к ней, потому что во всех офисах всегда стоят именно такие двери. Даже в нашей воображаемой конторе были эти финские двери «Алавус», символ дешевой опрятности, доступного качества, простой функциональности и аккуратной надежности. Поверхность выглядела прохладной, приятной — и от нее исходила такая враждебность, что я невольно отступила на шаг. Сандр обернулся ко мне.

— Это здесь, — заметил он тихо.

Я не смотрела на него, я не спускала глаз с двери. Конечно, Сандр был в тысячу раз лучше меня. Но все же я хорошо умела различать, что скрывалось за той или иной дверью.

То, что скрывалось за этой дверью, не поддавалось различению. Оно было вне любых категорий.

— Не пытайся увидеть это отсюда, — покачал головой Сандр, как обычно, видя меня насквозь, несмотря на мое выдержанное лицо. — Такое невозможно даже предположить, пока ты не увидишь это своими глазами.

Я продолжала смотреть на дверь.

Сандр сказал, что там находилось самое страшное из всего, что он когда-либо видел. Но страх предполагает опасность. Нельзя бояться того, что не опасно.

— А мы сможем оттуда вернуться? — спросила я тихо.

Ручка матово поблескивала в равнодушном свете ламп.

— Конечно, — невозмутимо ответил Сандр. — Мы можем проходить туда и уходить обратно сколько душе угодно. Хотя я не думаю, — добавил он, снова внимательно глядя на меня, — что ты когда-нибудь захочешь туда вернуться.

— Но ты же уже бывал там, — возразила я, — а теперь идешь снова?

— Мне нужно показать это тебе.

Дверь была безукоризненно белой и при этом неприятно бледной на фоне невыразительной светлой стены.

— Идем, — сказала я. Он кивнул и сделал шаг в сторону.

— Открывай.

Я подошла, осторожно положила пальцы на ручку — и тут же отдернула. Металл оказался обжигающе холодным, кожа слегка прилипала к нему, как на сильном морозе.

— Открывай, — повторил Сандр, и я невольно вздрогнула от того, как напряженно звучал его голос.

Стараясь не обращать внимания на жгучий холод, я нажала на ручку и открыла дверь.

За дверью не было ничего.

Нет.

Не так.

За дверью было Ничто.

Огромное, необъятное, подавляющее своей абсолютной отсутствующей массой. Невидимое, черное и при этом мертвенно бледное, светящееся несуществующим синеватом светом, идущим из самого сердца этой Пустоты. Это Ничто было совершенно неподвижным, и при этом оно не переставало шевелиться, закручиваться, сгущаться, поглощая все новые и новые вселенные. Ничто было совершенно бесшумным, и эта тишина гудела у меня в голове, как рев урагана, как страшный шум двигателей, как свист рассекающих воздух огромных лопастей.

Ничто было квинтэссенцией небытия, и его отсутствие, всепоглощающее и неумолимое, оказалось самой реальной вещью, которую я когда-либо ощущала в своей жизни.

Рука примерзла к ручке двери, за которую я по-прежнему держалась, пальцы впились в ледяной металл. Неожиданно откуда-то появился звук, странный, противный, назойливый и при этом почему-то страшно подходящий абсолютной Пустоте передо мной, но исходящий явно не от нее…

Что-то дернуло меня, резко отрывая прилипшую к ручке кожу на ладони, а потом меня толкнуло, рвануло вперед — и я выпала в темноту, в нормальную, привычную, настоящую темноту ночи, и упала на что-то твердое и восхитительно настоящее, противный звук стал еще громче и назойливее — и в этот момент я поняла, что стою на коленях и страшно, нечеловечески вою.

То, что толкало и дергало меня, вдруг сильно схватило за плечи, и в следующее мгновение я поняла, что это просто-напросто руки Сандра.

— Ш-ш-ш-ш, — тихо бормотал он, а я все пыталась перестать выть и начать хотя бы просто всхлипывать. — Тише, родная. Все хорошо. Все в порядке. Прости. Все хорошо.

— Что это, — заговариваясь и запинаясь, прошептала я, — что это было?..

Он не ответил, а только поднял меня и перехватил так, чтобы я могла вжаться в его пальто. Мое лицо стало совершенно мокрым, и слезы продолжали стекать по щекам, даже когда я как будто бы уже успокоилась. Голова болела — мы вышли в реальность, и еще никогда эта боль не приносила мне такого чувства облегчения. Боль была существованием. Боль была подтверждением и доказательством бытия.

Мы стояли на какой-то темной, безлюдной улице, у меня раскалывалась голова, шел дождь, противный мелкий дождь, обжигающий кожу холодной волной при каждом порыве ветра.

Впервые в жизни я по-настоящему осознала, какое же это бесконечное счастье — просто быть.

* * *

— Так что же это все-таки такое?

Сандр ненадолго повернул ко мне голову и, вероятно, посмотрел на меня, но непроницаемые стекла его очков не давали мне увидеть ничего, кроме собственного отражения, такого же спокойного, бесчувственного и стрекозоподобного. Солнце светило нещадно, отражаясь волной горячего белого света даже от темных поверхностей.

Сандр притормозил, сворачивая с хайвэя на второстепенное шоссе.

— Ничего, — ответил он наконец.

Я еле слышно раздраженно вздохнула. Он отвечал так уже в пятый раз.

Узкая дорога вилась между эвкалиптов, отгораживающих ее от тянувшихся по обеим сторонам полей. Сандр остановился на широкой травянистой обочине. Мы спрятались сейчас в тени, но сквозь деревья дул сильный горячий ветер. Приборная панель равнодушно показывала тридцать пять градусов по Цельсию.

— Это действительно… Ничего, — повторил Сандр, поднимая очки на лоб и теперь совершенно точно глядя на меня. — Настолько Ничего, насколько это вообще возможно, я думаю.

Я осторожно приспустила свои очки на кончик носа и выразительно посмотрела на него поверх стекол. Все это я поняла и сама.

— Ты знаешь, откуда появились пространства? — внезапно спросил он меня.

Я слегка приподняла брови.

— Я считала, что они существовали всегда. Разве нет?

— Нет.

— Тогда как они появились?

Сандр некоторое время молчал, а я пыталась прикинуть, на сколько жизней впереди меня он при этом находился. Я уже успела понять, что расстояние между нами измерялось отнюдь не шагами.

— Существуют события, разрывающие реальность, — заговорил Сандр, а его глаза при этом были такими же темными и непроницаемыми, как стекла очков. — Например, убийство. Любое убийство разрывает реальность ненадолго — но все-таки обычно у мироздания остается время, чтобы срастись обратно, залатать себя. Но в последнее столетие человечество очень хорошо научилось убивать. Настолько хорошо, что у мира уже не хватает сил восстановиться. То, что ты видела — это дыра в реальности. Огромная Пустота, в которую постепенно из мира уходит весь смысл, все его существование. А вокруг этой дыры нарастают псевдореальности, потому что мир все еще пытается собрать себя обратно, все еще пытается зарастить эту рану. Только это не рана. Это гангрена.

Горячий ветер шелестел длинными твердыми листьями.

— Ты хочешь сказать, что все пространства собраны вокруг… этого? — спросила я тихо и невыразительно.

— Да. Как маленькие пузырьки пены вокруг одного большого пузыря.

— Почему тогда я ни разу на него не наткнулась?

— Потому что мы все инстинктивно избегаем этого места. Мне понадобилось очень много времени и сил, чтобы научиться его находить.

Я поняла не сразу. И судорожно вздохнула, когда осознание наконец пришло.

— Ты часто там бываешь, — это был не вопрос.

— Периодически, — сухо заметил он, снова опуская очки на глаза и выворачивая с обочины на дорогу.

Теперь меня совершенно не удивляло, что он спокойно переносил в реальности головную боль. Человек, который способен добровольно вернуться в это место… Нет. Постоянно возвращаться в это место.

Периодически.

Какие там жизни. Нас разделяла вечность. Огромная пропасть, и было даже смешно вспоминать мои жалкие попытки ее преодолеть. Как если бы я пыталась… допрыгнуть до верхушки эвкалипта. Печально.

— Куда мы едем? — спросила я равнодушно, потому что на самом деле это уже мало меня интересовало.

— Мы едем к человеку, который впервые открыл это место.

Хм. Мне стало немного любопытно.

— А почему мы к нему едем? — я сделала ударение на последнем слове. — Было бы быстрее, — и значительно менее болезненно, добавила я про себя, — просто выйти прямо к нему в реальность.

Сандр слегка усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Я сомневаюсь, что к сэру Малькольму можно просто выйти.

Еще интереснее. В мире немного людей, способных контролировать реальность вокруг себя. Я могла это делать — чуть-чуть. Сандр, безусловно, тоже.

— Ты хочешь сказать, что он тоже архитектор, как мы с тобой?

Сандр ответил не сразу, обгоняя едущих по обочине велосипедистов.

— Нет. Он не архитектор. Он Мастер пространств.

— Мастер пространств? — недоверчиво переспросила я. Это звучало как-то слишком претенциозно, даже для нашего с Сандром несуществующего мира.

— Собственно, название не имеет особого значения, — сухо ответил Сандр. — Можно с тем же успехом сказать, что он архитектор другого уровня. Название «архитектор» тоже довольно сомнительное, — заметил он, глянув на меня.

— Что значит «архитектор другого уровня»? — спросила я, игнорируя его попытку перевести тему разговора.

— Это означает, что он слишком реальный, чтобы называться просто архитектором.

— Реальный?.. — не поняла я.

Сандр промолчал и свернул на боковую дорожку. Мы медленно ехали по узкому проезду.

— А что связывает тебя с этим… Мастером? — спросила я в надежде получить от него хоть какой-нибудь вразумительный ответ.

— Кажется, в классической литературе это называется «учитель», — слегка усмехнулся Сандр.

В этот момент мы выехали из-за густых зарослей чего-то вечнозеленого, и Сандр остановился на площадке перед низким домом, спокойным и величественным настолько, что из каждого его окна сквозило полное равнодушие к производимому им эффекту.

Перед домом стоял пожилой мужчина, такой же основательный и внушительный, как и дом за его спиной. Когда мы вышли из машины, он не сделал ни шага навстречу, невозмутимо наблюдая за нами из-под густых седых бровей.

— Sir Malcolm, — поприветствовал его Сандр.

— Alex, — сэр Малькольм кивнул с размеренностью тяжелых дубовых дверей.

— This is Alice[11], — Сандр слегка повернулся ко мне, как бы раскрывая своими плечами прямую между мной и спокойным величием сэра Малькольма.

— Glad to meet уou[12], — я с улыбкой подошла к нему и протянула руку, мгновенно облачаясь в легкий костюм западной вежливости.

Сэр Малькольм взял мою руку, но вместо того, чтобы пожать ее, мягко накрыл другой ладонью и так и оставил там, обволакивая мои пальцы теплым и неумолимым присутствием.

— It's a great honour[13], — сказал он тихо, глядя на меня из-под бровей чистыми, как стекло, голубыми глазами.

Я слегка смутилась, но он уже выпустил мою руку и пошел в сторону дома, такого же большого, как мир, и незаметного, как его смысл.

* * *

— Значит, ты ее видела, — безупречный английский сэра Малькольма прекрасно дополнял обстановку террасы, с которой открывался вид на идеальную лужайку.

Что нужно делать с травой, чтобы она оставалась зеленой в таком климате? Красить?

— Да. Сандр показал ее мне.

— Сандр? Любопытно, что ты так называешь этого мальчика.

Мальчика. Я кинула взгляд на Сандра, который стоял у перил спиной к нам и курил, не обращая на нас никакого внимания. Мне никогда не пришло бы в голову назвать его мальчиком. Но у нас с сэром Малькольмом была, безусловно, разная перспектива.

— Любопытно? Почему? — я повернулась к своему собеседнику, который в большом плетеном кресле выглядел еще основательнее, будто бы воплощая собой вечность.

— Я всегда зову его Алекс — кажется, мы поделили его имя пополам, — сэр Малькольм мягко улыбнулся, и я поняла, у кого Сандр перенял свою улыбку. Но у него она все-таки никогда не излучала такого вселенского спокойствия. — Возможно, не только имя. Видимо, тебе принадлежит та часть, которую он никогда не открывал мне. Но это вполне логично.

Я снова смутилась и глянула на Сандра. Мне была видна только часть его лица, но, казалось, он тоже немного напрягся.

Принадлежит часть. Было приятно сознавать, что кто-то считал хотя бы часть Сандра принадлежащей мне. Даже если этот кто-то и ошибался. Впрочем, глядя на сэра Малькольма, сложно было предположить, что он хоть в чем-то может ошибаться.

— И что ты об этом думаешь? — спросил сэр Малькольм так же размеренно.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что его интересуют не наши с Сандром отношения. А потом я вспомнила, о чем мы говорили, и слегка поежилась.

— Это ад, — ответила я тихо, с удивлением понимая, что это самое точное определение того места, которое показал мне Сандр.

Сэр Малькольм снова улыбнулся, блеснув своими чистыми голубыми глазами.

— Ты тоже так думаешь?

Я вопросительно посмотрела на него.

— Видишь ли, я всегда утверждал, что это не может быть ничем иным. Именно ад. Я думаю, со стороны наших предков было довольно наивно описывать его, как пылающую бездну. Для меня ад всегда означал абсолютное ничто, воплощение небытия.

Я не сразу поняла, что он воспринял мои слова буквально.

— Если честно, я не имела в виду… — осторожно начала я, опять смущаясь.

Сэр Малькольм внимательно посмотрел на меня, с каким-то странным сочувствием, промелькнувшим за чистым стеклом его глаз.

— Ты в это не веришь, не так ли? Все это кажется тебе чушью, особенно после всего того, что ты узнала о пространствах?

— Вы спрашиваете, верю ли я в Бога?

— Я и так вижу, что нет.

— Это верно.

— Если честно, я-то считаю это в корне неверным, — сэр Малькольм смотрел на меня совершенно серьезно. — Я не понимаю, как ты умудряешься справляться без веры во что-либо.

— Сандр вроде тоже умудряется справляться без нее, — заметила я немного сухо.

Сандр потушил окурок в пепельнице и повернулся к нам.

— Кто тебе сказал? — спросил он с чуть насмешливой улыбкой.

Я резко вздохнула.

— Нет. Ты же не…

— Конечно да. Довольно глупо отрицать очевидное.

— Очевидное?

— Да.

Я изумленно смотрела на него.

— Ты шутишь.

— Нисколько, — Сандр продолжал улыбаться. Сэр Малькольм по-прежнему смотрел на меня несколько сочувственно. — Просто подумай об этом. Не сейчас, потом. Когда-нибудь. Это действительно очевидно, если ты допустишь такую возможность.

— В таком случае — ты действительно считаешь, что мы видели… ад?

— Да.

Я задумалась. Потом покачала головой.

— Нет. Я не могу. Дыра в реальности по-прежнему выглядит лучшим объяснением для меня.

— А ты не думаешь, что ад и есть дыра в реальности?

Я раздраженно тряхнула головой.

— Перестань.

Сэр Малькольм тихо рассмеялся, но смех не нарушил его основательности, а как будто только сильнее утвердил ее.

— Оставь ее, Алекс. Элис сама придет к этому, в свое время.

Сандр улыбнулся. Я чувствовала себя неловко, неуютно, потому что они оба принадлежали к какому-то совершенно недоступному мне миру…

И, кроме того, у меня очень сильно болела голова. Я поморщилась. Сандр заметил это и перестал улыбаться.

— Ты как? — спросил он.

Я попробовала заставить мышцы лица расслабиться.

— В порядке.

— Я думаю, нам пора, — Сандр повернулся к сэру Малькольму, и тот кивнул, величественно и невозмутимо.

Я снова почувствовала себя неловко.

— Это необязательно… — начала я, но они почти одновременно покачали головой.

— Мы видимся не в последний раз, — мягко заметил сэр Малькольм, и почему-то я совершенно не удивилась уверенности в его голосе.

Конечно, он знал. Как и Сандр, он должен был знать все. Или даже больше.

Я не пыталась дальше спорить, чувствуя, что усталость начала неудержимо накатываться на меня, как только я дала слабину. Мы попрощались с необъятным и вечным сэром Малькольмом и отъехали от его дома, светившего нам в спину светом неугасимым и очень теплым. Солнце уже село, темное небо поднималось из-за края земли, скрытого в глубинах океана.

— Ты хочешь поскорее уйти из реальности? — сдержанно и невозмутимо спросил Сандр.

— Мне казалось, это главная причина, по которой мы ушли? — я повернулась к нему, проводя пальцами по лбу.

Сандр молча кивнул и затормозил.

— Ты можешь просто выйти из машины, — заметил он.

Ну, разумеется. Это же тоже дверь.

— А почему я не могла выйти из дома сэра Малькольма?

— Потому что его дом целиком находится в реальности. Он никак не пересекается с пространствами. Таких мест в мире не очень много, — Сандр сухо усмехнулся.

Я внимательно посмотрела на него. Но он был совершенно спокойным — и очень, очень холодным.

«Тебе принадлежит часть», — сказал сэр Малькольм. Может быть, какая-то часть Сандра действительно мне принадлежала?

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила я тихо.

— Я хочу, чтобы ты нормально себя чувствовала, — отрезал он. — Иди.

— Сандр, — позвала я, и он повернулся ко мне, собранный и непроницаемый. — Я вполне могу остаться. Если ты хочешь.

Он смотрел на меня, а потом вздохнул.

— Конечно, я хочу. Мне пришлось целую вечность ждать, пока ты снова захочешь меня увидеть.

Значит, он все-таки ждал. Мне все-таки принадлежала какая-то его часть, и сейчас я могла, несмотря на всю пропасть, разделявшую нас, воспользоваться своей властью и отказаться от него, просто для того, чтобы бы хоть ненадолго перестать от него зависеть. Возможно, это стоило сделать в профилактических целях — если бы я надежно и давно не принадлежала целиком этой его малой части.

— Поехали, — сказала я мягко.

Он еще немного посмотрел на меня, а потом отвернулся и тронул машину с места чуть резче, чем обычно, оставляя на обочине рваный след шин.

* * *

Он опять курил, стоя на балконе. От океана шла гроза, и когда я вышла следом за Сандром, сильный ветер, пахнущий солью и водорослями, швырнул мне в лицо мои собственные волосы.

Сандр не обернулся, хотя, безусловно, должен был слышать мои шаги. Я немного постояла, а потом подошла и обняла его со спины. Его мышцы слегка напряглись, отзываясь на мое прикосновение.

Я стояла и молчала, занятая одной мыслью. Она пришла ко мне неожиданно — и в самый неподходящий момент, и до поры до времени мне пришлось ее отложить, но сейчас ничто уже не требовало моего внимания, и я могла спокойно подумать. Настолько спокойно, насколько равнодушная спина Сандра позволяла это делать.

Наконец я решилась.

— Сандр, — позвала я, и он слегка повернул голову, впервые реагируя на мое присутствие.

— А ведь ты же тоже Мастер пространств.

Он ничего не ответил, но я почувствовала, как он замер под моими руками.

— Ты быстро догадалась, — заметил он чуть погодя.

Мне вдруг стало страшно неуютно за его напряженной спиной, я отпустила его и встала у перил рядом. Он отвернулся, затягиваясь и глядя на темное беспокойное небо.

— Как становятся Мастером? — спросила я тихо.

Ветер заглушал мои слова — но Сандр услышал меня. Некоторое время он смотрел на сигарету в своей руке, а потом повернулся ко мне.

— Постепенно, — ответил он и тут же слегка улыбнулся, потому что мое лицо выдало мое раздражение.

Я ужасно не любила, когда он давал такие лаконичные ответы.

— Чтобы быть Мастером пространств, надо стать… реальнее. Мне кажется, ты и сама можешь догадаться, что для этого нужно делать?

Он посмотрел на меня, как мне показалось, немного насмешливо. Мне понадобилось несколько мгновений.

— Чтобы стать Мастером, нужно выходить в реальность? Поэтому ты так много времени проводишь здесь со мной? Потому что это делает тебя настоящим?

Улыбка пропала с его лица. Сандр снова отвернулся и затушил сигарету.

— Тебе не приходило в голову, что я провожу с тобой столько времени, потому что люблю тебя? — спросил он и ушел в комнату.

Ветер снова швырнул мои волосы мне в лицо.

Я еще долго стояла на балконе, пока тучи не принесли первые капли, огромные и ледяные, и тогда я заставила себя пойти внутрь и сделать вид, что ничего особенного не произошло.

Мне принадлежала часть.

Судя по всему, это и так было сильно больше, чем следовало.

XI. Алиса

Нельзя делать то, что нельзя.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

— Прекрати на меня так смотреть, Хендрикс. Я имею право на свою личную жизнь.

— Личную жизнь? — Хендрикс вскинул свои тонкие брови так высоко, что, казалось, землистая кожа на лице вот-вот порвется. — Ты сама себя слышишь? Ни у кого из нас не может быть личной жизни, понимаешь? Ни-у-ко-го.

Я скрестила руки на груди.

— Тот факт, что вы все ущербны, отнюдь не означает, что я тоже должна стать такой.

Хендрикс глубоко вздохнул, но его лицо оставалось спокойным.

— Где ты была?

Я промолчала.

— Почему ты не хочешь говорить?

— Потому что это тебя не касается.

— Знаешь, что самое смешное? — Хендрикс продолжал на меня смотреть с раздражением и каким-то презрением одновременно. — Ведь я отлично знаю, где ты была.

— Да? Удиви меня.

— Он показывал тебе Пустоту.

Я замерла. Хендрикс смотрел на меня торжествующе.

— Ты думала, мы ничего не знаем? Думала, мы ничего не стоим, и поэтому с нами можно не считаться? Что нас можно предать, бросить ради того, чтобы потом выйти с ним в реальность и там…

Он замолчал, брезгливо поморщившись. Я очень старалась не выходить из себя. Но это становилось все сложнее.

— Я по-прежнему не понимаю, Хендрикс, почему ты считаешь мои отношения с Сандром предательством. Что он вам сделал? Мне казалось, вы раньше хорошо к нему относились.

— Дело не в том, что он сделал, — прошипел он. — Дело в том, что он собирается сделать.

Я нахмурилась.

— О чем ты?

— Ты знаешь, что он не просто архитектор? — Хендрикс выжидающе смотрел на меня, как будто надеясь, что он сможет открыть мне страшную тайну.

— Я знаю, — ответила я спокойно. — Я знаю, что он Мастер пространств.

— А ты знаешь, что нужно, чтобы стать Мастером?

— Да. Знаю.

— А ты знаешь, зачем нужно становиться Мастером?

— Я не думаю, что он делал это специально.

— Ошибаешься.

Я поджала губы и отвернулась. Слова Сандра все еще звучали у меня в ушах — но кто знает, что они означали на самом деле? Может, Хендрикс тоже знал что-то, чего не знала я?

— И зачем, по-твоему, ему это нужно?

Глаза Хендрикса снова торжествующе заблестели.

— Мастер может закрыть Пустоту.

Я нахмурилась.

— Я сомневаюсь, что ее можно закрыть.

— Можно. Но не нужно.

— Почему?

— Потому что без нее пространства тоже перестанут существовать.

— Не вижу в этом ничего плохого… — начала я.

Хендрикс вздрогнул и посмотрел на меня дикими глазами.

— Что?! Ты тоже считаешь, что пространств не должно быть?

— А кто еще так считает? — спросила я, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Сандр, — Хендрикс даже немного скривился, произнося его имя. — Он мечтает о том, чтобы покончить с пространствами. Но до сих пор ему не хватало духу.

— Не хватало духу?.. — переспросила я недоверчиво. Я слабо могла представить себе Сандра, которому на что-то не хватило духа.

— Конечно. Потому что Мастер может закрыть собой Пустоту — но только собой. Для того, чтобы это сделать, он должен умереть. Не удивительно, что Сандр не особо торопится. Но теперь, я думаю, он нашел выход, — Хендрикс выразительно посмотрел на меня. — Теперь он нашел идиотку, готовую поверить каждому его слову, готовую ради него на все. И готовую ради него умереть.

Я чувствовала, как лицо сковывает маска ужаса, но ничего не могла с собой поделать.

— Для того чтобы закрыть Пустоту, — продолжил Хендрикс, — нужен Мастер, который принесет себя в жертву. И не просто так, а за кого-то, ради кого-то. Сандр не зря постоянно вытаскивает тебя в реальность. Он делает из тебя Мастера. Он готовит тебя на убой!

— О, черт… — прошептала я.

— Дошло наконец? — презрительно бросил Хендрикс — но я уже не слушала его.

Я бросилась к двери, дернула ее, шагнула вперед — и вывалилась прямо на Тверскую, в самую толпу, шум, гудки машин, запах реагентов и выхлопных газов. На мгновение я очень удивилась, потому что такого мне еще ни разу не удавалось — выйти в реальность сразу же из того пространства, в котором я находилась. Возможно, моя мысль изменила его так, что это стало возможно?..

А потом я увидела Сандра, и удивление исчезло, уступив место той ярости, которая меня и вынесла сюда, прямо к нему.

Вероятно, мое лицо сейчас было очень выразительным, потому что он тут же перестал улыбаться.

— Что случилось? — спросил он, быстро подходя ко мне.

— Как ты посмел?!

Он несколько опешил от такого начала.

— Посмел что?

— Хендрикс рассказал мне. Про Пустоту. Про то, что ты хочешь ее закрыть. Как тебе вообще могло прийти это в голову?!

— Он наверняка все переврал, — Сандр старался говорить безразлично, но было видно, что он начал нервничать. — Хендрикс сильно… предубежден против меня.

— К черту Хендрикса, — я зло тряхнула головой, не позволяя ему сбить меня с толку, — как ты позволил себе думать, что можешь закрыть ее… собой?!

Сандр застыл, открыв рот на полуслове.

— Неужели ты считал, что я не догадаюсь? — я немного успокоилась при виде его замешательства. Голова тут же начала болеть.

— Пойдем, — сказал он быстро и нырнул в арку, в один из темных боковых переулков, упиравшихся с обратной стороны в тяжелые официальные фасады.

Здесь, всего в двух шагах от улицы, было темно и тихо. Под ногами хлюпала полурастаявшая зимняя грязь.

Я терпеливо шла за ним некоторое время, но молчание затягивалось, и меня снова начала охватывать злость. Я остановилась и скрестила руки на груди. Он прошел немного вперед и повернулся ко мне. Свет фонаря, горевшего над входом в подъезд, резко подсвечивал Сандра с одной стороны.

— Я надеялся, что ты не догадаешься. Я знал, что тебе не понравится эта идея.

— Не понравится?!

— Ш-ш-ш. Тише. В любом случае, это все равно нужно сделать.

Я зло выдохнула.

— И ты считаешь, что я просто так возьму и позволю тебе это?

— Я считаю, что ты в конце концов согласишься, — заметил он. Я с шумом втянула воздух. — Если дашь объяснить мне, что к чему.

На тротуар падали капли, разбиваясь о пожелтевший намерзший лед.

— Если Пустоту не закрыть, — тихо проговорил Сандр, — она продолжит расти. Реальность будет сжиматься, постепенно лишаясь своего смысла, а пространств будет становиться все больше, они будут все красочнее и сложнее, и в них будет попадать все больше и больше людей. Тысячи, миллионы. Миллиарды. Скоро там окажутся все, а мир прекратит свое существование как таковой. Ее нужно закрыть. И ее нужно закрыть мной.

— Почему? Почему именно тобой?

— Потому что я лучше всего для этого подхожу, — отрезал он.

Некоторое время мы молчали.

— И что случится, если закрыть тобой Пустоту? — спросила я.

— Если все пойдет по плану, то она должна закрыться, — слегка усмехнулся Сандр.

— Я имела в виду, что случится с тобой?

Он ответил не сразу. Капли продолжали разбиваться о лед.

— Если ты помнишь, для начала я должен умереть. Так что уже не очень важно, что случится со мной после этого.

Я продолжала молча смотреть на него. Сандр глубоко вздохнул.

— Насколько я понимаю, я перестану существовать. В настоящем, прошлом и будущем. Распадусь на атомы, чтобы возместись недостающую ткань реальности, и в конечном итоге растворюсь в ней. Так, как будто меня никогда не существовало.

— И никто не будет помнить о том, что ты когда-то существовал? — спросила я. Я старалась говорить очень спокойно, так, чтобы он ни в коем случае не понял, о чем я думаю.

Он ведь тоже был достаточно догадливым.

— Ты будешь помнить. И еще несколько человек, для которых я что-то значил. Может быть. А может, и нет. Но ты, я думаю, будешь помнить точно.

Я медленно кивнула. Главное продержаться. Продержаться так, чтобы он ничего не понял, ничего не заметил, ни о чем не догадался.

Сандр долго смотрел на меня.

— Нет, родная, — сказал он наконец очень тихо. — Тебя не хватит на это. Я не уверен, что на такую дыру хватит меня — но твоя смерть точно ничему не поможет. Поверь мне.

Я закусила губу и отвернулась. Ну конечно же он знал. Он всегда все знал.

— Я не могу позволить тебе, — прошептала я снова.

Он мягко улыбнулся.

— Я знаю. Но я очень хочу, чтобы ты поняла, что это действительно нужно сделать. И как можно скорее.

— Почему?

Неожиданно его лицо стало очень жестким.

— Я не успеваю их ловить, — ответил Сандр глухо.

— Кого? — не поняла я.

Он усмехнулся, но на этот раз одними губами.

— Людей.

— Каких людей?

— Которые попадают в пространства.

Значит, он все-таки делал что-то полезное. Очень полезное, если подумать. Помогал всем вновь прибывшим не заблудиться, благополучно добраться до защищенного пространства офиса. Любопытно, пронеслось в голове, почему он тогда в свое время пропустил меня?

— Ты их ловишь и отправляешь в какой-нибудь офис? — спросила я вслух.

Сандр очень долго смотрел на меня. Я не могла представить, о чем он в этот момент думал. Как всегда.

— Нет, — наконец медленно ответил он. — Я не отправляю в офис.

— Но зачем тогда?.. — начала я — и осеклась на полуслове.

Потому что я поняла.

— Ты ловишь тех, кого никуда нельзя отправить, — выдохнула я. Сандр кивнул.

— А что ты делаешь с ними потом?

— Создаю для каждого свое пространство. Такое, чтобы оно могло само по себе стабилизировать возможные… сбои. Ну и проверяю время от времени, все ли у них в порядке, — Сандр снова слегка улыбнулся.

И тут же замер.

Потому что из-за ближайшего поворота раздались шаги. Очень неправильные шаги. Бесшумные и мягкие, спокойные и размеренные…

Шаги, которых на самом деле не существовало.

Сандр резко развернулся на месте и встал передо мной, не сводя глаз с угла дома, немного размытого в свете нескольких фонарей. Шаги подбирались все ближе, а затем из-за поворота выскользнули две фигуры, плавно, с невероятно точной хореографией движений, как будто в ритме медленного и страшного танца.

Один из них был высоким парнем с ярко-зеленым ирокезом, каменным лицом и автоматом в огромных руках. Второй — меньше, ниже, с нервными мелкими чертами подростка и холодными глазами компьютерного игрока.

— Какого… — начала я, недоуменно глядя на них, и в этот момент Гектор вскинул автомат и направил его на нас, а Сандр схватил меня за руку, дернул на себя, развернулся сам, закрывая меня от них, и одновременно рванул металлическую подъездную дверь.

Мы запрыгнули под рвущий звук автоматной очереди — и, не останавливаясь, побежали, все дальше и дальше, через двери и измерения, через города, кельи, галереи, гаражи и вокзалы, все дальше и дальше. Два раза мы выскакивали в реальность, круто меняя маршрут, и снова забегали обратно в измерения, путая следы, перестраивая пространства, закрывая намертво двери и вмешиваясь в сам ход времени — чтобы хоть немного этого самого времени выиграть.

А потом мы оказались в коридоре, бесконечном коридоре, освещенном холодным светом флуоресцентных ламп, и Сандр остановился.

Ну конечно. Здесь нас точно никто не смог бы найти.

Сандр откинулся спиной на стену, тяжело дыша, я встала напротив, пытаясь успокоить сердце, рвущееся из горла наверх.

— Сандр, — начала я, хриплым, запинающимся голосом, — я не понимаю, что они…

— Я знаю, — тихо прервал он меня. — Я знаю, что ты тут ни при чем.

В этом свете он казался каким-то мертвенно бледным.

— Значит, Хендрикс рассказал тебе, что я собираюсь закрыть Пустоту? — спросил Сандр.

Я только кивнула, все еще пытаясь справиться с сердцем.

— Надо полагать, он считает, что я собираюсь закрыть ее тобой, — усмехнулся он.

Я снова кивнула.

— Как ты вообще догадалась, что все наоборот? — Сандр недоверчиво посмотрел на меня, все еще улыбаясь, и его глаза были совершенно черными на очень белом лице.

— Это же очевидно, — я слегка поморщилась. — Если есть возможность поступить как-нибудь по-идиотски благородно, то ты ею воспользуешься. Ты же не умеешь по-другому.

Он кинул на меня очень странный взгляд, но тут же отвернулся и посмотрел в сторону.

— Ты можешь объяснить мне, что происходит? — не выдержала я. — Почему они охотятся за тобой — или за нами? Что не так?

— Если закрыть Пустоту, то пространства перестанут существовать.

— И?

— Хендрикс считает, что этого делать ни в коем случае нельзя. Он отказывается признавать, что Пустота продолжает расти. С его точки зрения, она является необходимым условием равновесия между настоящим и воображаемым миром. Хендрикс думает, что если закрыть Пустоту и уничтожить пространства, реальность тоже перестанет существовать.

— Это правда? — спросила я тихо.

— Не знаю, — честно сказал Сандр. — Но Пустота действительно продолжает расти.

— А почему Хендрикс не верит в это?

— Потому что он никогда ее не видел. Пытался — но не смог. Не всякий может открыть эту дверь, — Сандр слегка усмехнулся.

— А что станется со всеми людьми, которые сейчас в пространствах, когда они перестанут существовать?

— Ничего плохого. Они снова начнут существовать. Вернутся в ту точку, из которой в первый раз попали в пространства.

Я молчала. Сознание снова и снова взвешивало тысячи жизней, которые можно было вернуть — и одну единственную жизнь, которую ради этого следовало отдать. Я не могла ее отдать. Даже ради тысячи.

Коридор давил своей стерильной пустотой.

Внезапно Сандр прикрыл глаза и как будто стал еще бледнее.

— Что с тобой? — спросила я насторожено.

— Ничего, — ответил он быстро, но вместо того, чтобы открыть глаза и улыбнуться, стал внезапно сползать вниз по стене.

— Сандр!

Он дышал тяжело и быстро.

— Что случилось? В тебя попали? Тебя ранили? Где? Сандр!

— Тише, — сказал он очень спокойно, и я почувствовала, как по внутренностям медленно начинает расползаться мерзкий, липкий страх. — Не кричи, пожалуйста.

Я осторожно опустилась рядом с ним на колени.

— Я сейчас заберу тебя отсюда, мы выйдем в самой лучшей больнице мира, и все будет хорошо, — сказала я ровно, не давая панике парализовать меня. — Только не смей умирать.

Сандр слабо улыбнулся.

— У меня прострелено сердце. Я умру, как только мы выйдем с тобой в реальность.

Не паниковать. Не слушать его. Не верить.

— Я что-нибудь придумаю.

— Родная, не надо ничего придумывать. Мы сейчас в совершенно правильном месте.

Ну конечно.

— Ты специально нас сюда привел, — прошипела я, злясь на него, злясь как можно сильнее, потому что только это сейчас могло все спасти. Не поддаваться, не раскисать. Не верить.

Сандр молчал, продолжая улыбаться.

— Ты все это подстроил? — спросила я сухо и зло, еще держась, еще не позволяя себе ничего чувствовать.

— Нет, конечно, — он судорожно вздохнул и снова прикрыл глаза, и я испугалась, жутко испугалась, что сейчас все закончиться — а я злюсь, и время уходит на то, что я злюсь.

Он был совершенно белым — как стены вокруг. И тогда я поняла. Осознала. Поверила.

— Ты умираешь, — сказала я, и это звучало ужасно глупо.

Он ведь точно это знал.

— Не совсем, — поправил он тем не менее с улыбкой. — Я уже умер. Просто это пространство немного хитрит со временем.

Я не делала ничего специально — просто все мое существо почувствовало абсолютною необходимость в этом, — и я наклонилась вперед и уткнулась лицом в его пальто, мягкое и теплое, пахнущее табаком и шерстью, обещающее, как обычно, что все будет хорошо, все когда-нибудь обязательно будет хорошо…

— Справа от тебя, — почти неслышно сказал Сандр, — в конце коридора есть дверь. Ты не видишь ее сейчас — но она там есть, и ты увидишь ее, надо только захотеть. Нам нужно добраться до нее, и ты должна меня туда отпустить, и мне очень жаль… мне, правда, очень жаль…

Я закачалась из стороны в сторону, по-прежнему пряча лицо в его пальто, а он сделал еще один страшный, резкий вдох и договорил:

— Мне очень жаль, что я не могу дойти до нее сам.

В совершенной, стерильной тишине, которая после этого наступила, стало слышно, как тихонько жужжат лампы у нас над головой.

Сандр молчал. Он сказал все, что хотел. Он смог сказать, что ему очень жаль. Ему очень жаль, что мне придется его тащить. Он рассчитывал, что мне не нужно будет этого делать.

Я медленно подняла голову.

Справа. Справа от меня есть дверь.

Справа была бесконечная пустота коридора. Две параллельных, идеально белых стены.

Очень осторожно, опираясь на руки и стараясь не смотреть на Сандра, я встала сначала на четвереньки. Собралась с мыслями. Вздохнула. Поднялась на ноги. Осторожно. Не надо торопиться. Уже некуда торопиться.

Лампочки тихо и настойчиво жужжали.

Справа есть дверь. Ты увидишь ее. Надо только захотеть.

Захотеть. Надо захотеть.

Захотеть что?

Меня качнуло вправо, и я оперлась рукой о белую стену.

Дверь. Я ищу дверь. Белую дверь с ледяной металлической ручкой. Дверь справа от меня.

Глупости. Справа от меня нет дверей. Справа от меня стена.

Соберись. Сандр сказал «справа от тебя» — но ведь ты тогда сидела! Ты сидела лицом к стене. Значит справа от тебя — это дальше по коридору.

В какую сторону?

Лицом к какой стене я сидела?

Соберись! Ты сидела рядом с ним. Просто посмотри, у какой стены он лежит. Дверь будет справа от него.

Я не могу на него смотреть. Я не могу смотреть на эту стену. Я не могу смотреть на его лицо.

Соберись! Ты должна обернуться и посмотреть на него. Иначе ты никогда не найдешь дверь.

Я обернулась.

Он лежал, и его глаза все еще оставались открытыми. Какой ужас. Я же должна была закрыть ему глаза! Чем я занимаюсь? Почему я ищу какую-то дверь — я же должна была остаться рядом с ним, закрыть ему глаза…

Приготовить тело к погребению.

Оставьте ее, она доброе дело сделала для меня. Она подготовила мое тело к погребению.

Откуда эти слова? Кто их сказал?

Я должна приготовить его тело к погребению.

Соберись! Ты должна найти дверь. Справа от него. Справа от него есть дверь. И ты должна увидеть ее.

Здесь нет двери. Есть только две стены, бесконечных белых стены, ведущих из ниоткуда в никуда.

Соберись. Ты видишь ее. Вот же она — нужно только протянуть руку.

Я не могу. Я не могу протянуть к ней руку.

Соберись…

Нам нужно добраться до нее.

Он оказался тяжелым. Страшно тяжелым. Я не могла даже сдвинуть его — а до двери было далеко, и она уходила все дальше и дальше…

Соберись. Вот она, эта дверь. Никуда не делась. Ты отлично ее видишь. Надо только дотащить Сандра до нее.

Шаг за шагом, нет, сантиметр за сантиметром мы продвигались к двери. На это ушла целая вечность, но в тихом и совершенно пустом коридоре ничего не изменилось. Здесь никогда ничего не менялось.

Я прислонила его в углу, рядом с дверью, но он тут же завалился набок. Пусть. Теперь самое главное. Теперь нужно открыть дверь. Открыть дверь и затащить его туда.

Дверь была мертвенно бледной на фоне светлых стен, матовой и гладкой. Металлическая ручка поблескивала в мутном свете ламп.

Я стояла перед дверью.

Она была гладкой и белой.

И я не могла ее открыть.

Есть вещи, которые невозможно сделать — но ты собираешься, ты зажимаешь волю в кулак — и делаешь это. Нужно просто собраться. Нужно очень сильно захотеть.

Нужно поднять руку.

Я стояла и смотрела на дверь.

Видишь, Сандр? Ты ошибся. Ты все-таки не все знал. Ты не знал — не мог предположить, наверное, — что я окажусь такой слабой. Что я просто не смогу открыть эту дверь. Я бы закрыла тобой Пустоту, я бы спасла человечество, я отдала бы тебя на откуп миру — но я не могу открыть ее. Это очень тонкая дверь, у нее внутри такие странные сотовые панели, ее можно выломать в два счета — я не могу ее открыть.

Лампы тихо жужжали.

Я сяду тут, напротив. Только подниму тебя, вот так, чтобы я могла на тебя смотреть.

Вот и все. Теперь мы точно можем никуда не торопиться.

Теперь я могу просто сидеть и смотреть на тебя.

Я совсем не помню, как увидела тебя в первый раз. Представляешь, как странно — я совершенно не помню тот вечер, когда мы с тобой увидели друг друга впервые. О чем мы тогда с тобой говорили? Как ты выглядел? Я не помню. Я помню, как ты стоял в метро, и смотрел на меня собранно и спокойно, а мне не нравилось, что ты стоишь и смотришь на меня. Представляешь? Мне не нравилось.

Хорошо бы ты посмотрел на меня сейчас — но ведь я сама закрыла тебе глаза. Подготовила тело к погребению. И теперь я останусь с тобой, как жена фараона, останусь навсегда — потому что здесь только одна дверь. И я не могу ее открыть.

Нет-нет, не волнуйся. Я не буду плакать. Просто слезы будут течь по лицу, и я ничего не буду видеть — но я не буду плакать, обещаю.

Ты опять оставил меня. Опять оставил, не объяснив причины — не объяснив, потому что это все не объяснение. Что за глупости — ты хотел спасти мир. А как же я? Разве мир стоит того, чтобы мы сидели тут у ледяной двери, в бесконечном белом коридоре, которого на самом деле нет?

Конечно. Конечно, мир этого стоит. Но это все бессмысленно обсуждать. Потому что я не могу открыть дверь, и Пустота будет расползаться, поглощать собой все.

Может быть, в конце концов она поглотит и нас с тобой? И тогда все станет на свои места?

Я подожду. Я останусь с тобой, чтобы тебе не было здесь так одиноко. Я еще посижу с тобой.

Только знаешь, что-то я устала говорить. Мысли путаются, исчезают, и остается только твое белое лицо, твои застывшие руки и темное пальто, угольно черное на фоне бледной стены…

Сверху проносится тень черной птицы.

Сумерки забирают остатки дневного света. Черные ветви змеятся на фоне рыхлого серого неба.

Кричат вороны.

На самом деле, нам совершенно не обязательно нужна дверь.

Я встала.

Здесь было две стены — целых две стены. Проскакивать через них на бегу не получится — но ведь мне этого и не надо. Мне нужно только осторожно через одну из них пройти.

Прости меня. Я все-таки ухожу. Но что поделать, если я не могу открыть эту дверь. Ты мог заставить меня открыть ее, ты мог возвращаться к ней снова и снова — ты был храбрым и сильным. А я не могу. Ты ошибся. Я совсем не такая, как ты.

И я оставляю тебя — совсем не так, как это делал ты. В этом не будет никакого смысла. Просто я боюсь. Просто я хочу как можно скорее исчезнуть из этого места.

Просто тело, которое неловко прислонилось к стене у самой двери — это уже не ты.

Я поворачиваюсь к стене, прикрываю глаза и делаю шаг вперед. Лицо немеет, кожу покалывает от странного оцепенения — а затем я чувствую мягкий влажный воздух, и слышу, как рядом падают капли, разбиваясь о желтый намерзший лед.

В переулке пусто, все, что случилось здесь, давно уже прошло, и только развеваются остатки полосатой ленты, которой огородили простреленную дверь.

Ветер дует мне в лицо, облака вылетают из-за тяжелого официального фасада.

Голова не болит.

Она не болит совершенно.

XII. Миша

Все страньше и страньше.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Когда Алиса пришла ко мне тем февральским вечером, я сначала решил, что передо мной привидение. Отчасти в этом следовало винить две бессонные ночи, когда я заканчивал очередную срочную работу (объясните мне, почему работа всегда срочная, и почему всегда доделываешь ее в ночи, сколько бы времени на нее ни выделялось изначально?..). Но Алиса действительно выглядела тогда… нет, не как привидение. Она выглядела, как собственный труп.

Я хорошо помнил, какой она была на моем дне рождения. Помнил, как они стояли вместе с братом, и оба смотрелись слегка чужеродно на моей маленькой душной кухне среди моих разномастных и безалаберных друзей. Они стояли у стены, молча, не обнимаясь, брат просто слегка касался пальцами плеча Алисы, и это выглядело настолько интимно, что невольно хотелось отвести взгляд, хотя бы на тех двоих, что уже начинали потихоньку целоваться в углу. В Алисе с братом были не только неподражаемые элегантность и сдержанность, от них еще и веяло некой тайной. Возможно, впрочем, это все были аберрации моего уже не совсем трезвого мозга.

Странно, но мне казалось тогда, что основная составляющая этой элегантности заключалась в их одежде, неповторимо простой и оттого выглядевшей дико дорого. Но одежда на стоявшей передо мной девушке выглядела точно так же, однако элегантной Алиса никак не была. Она была… пустой.

Я видел огорченные лица, отчаявшиеся, одинокие, несчастные. Но у Алисы лица не было. Был набор органов чувств — глаза, нос, рот. И они ни во что не складывались, просто находились на своем правильном месте, чтобы делать то, что им положено — смотреть, нюхать, пробовать на вкус. Они ничего не выражали.

В общем-то, я сразу понял, в чем дело. Могла быть только одна причина, по которой она стала такой. И мне стало очень не по себе. Я очень давно не общался толком со своим братом, и еще дольше испытывал к нему достаточно сложные чувства. Но он, все-таки, был моим братом. И, что еще хуже, сыном моей мамы.

Алиса вошла в прихожую и стала раздеваться. Я заметил, что ей с трудом даются простейшие действия, как будто она никак не могла вспомнить, что люди делают, чтобы снять пальто или сапоги. Я не выдержал и сам размотал ее шарф. Она никак не отреагировала на это.

На кухне я посадил ее на стул. Голова действительно плохо соображала, и я понемногу начал впадать в настоящую панику. Я искренне не знал, что делать с этим безжизненным телом.

Алиса прикрыла глаза и шумно вздохнула. Потом произнесла медленно и осторожно, как будто опасаясь, что слова окажутся не на своем месте, или будут означать совсем не то, что должны были бы означать:

— Твой брат снова уехал в Австралию. Он больше не вернется. Он не будет писать или звонить.

Она замолчала и кивнула сама себе, видимо, удовлетворенная, что все сказано правильно.

Я молчал. Никогда раньше я не общался с говорящими трупами. У меня не было никакого опыта по этой части.

— Я очень устала, — сказала вдруг Алиса, и в этой фразе оказалось чуть больше жизни. Она как-то связывала ее с действительностью. — Можно мне остаться у вас?

Я задумался. Через некоторое время домой должна была вернуться мама, и ее женской интуиции, безусловно, хватило бы на то, чтобы все понять. Но отправить Алису к ее родителям в таком виде я тоже не мог.

— Оставайся. Только постарайся не попадаться маме на глаза.

Она кивнула, встала и вышла из кухни. Я вдруг понял, куда она собралась.

— Может, ты ляжешь в моей комнате? — неуверенно предложил я, выглядывая в коридор.

Она покачала головой. Потом обернулась и посмотрела на меня, и я как будто бы увидел некоторый блеск в ее мертвых глазах.

— Рано или поздно все равно придется с чего-то начать.

Я не понял ее тогда. Просто не стал спорить.

Алиса провела у нас два дня. Мама, конечно, заметила ее присутствие, но вроде бы повелась на мою историю, что Алиса поссорилась с братом, и он снова уехал. Я думаю, мама просто очень хотела в это верить.

На второй день, вернувшись с работы, я решил проведать Алису и застал ее за разбором пластинок брата. Она сидела на полу, а вокруг были разбросаны сотни ярких квадратов.

— Ты не против? — спросила Алиса.

Я только покачал головой. Она выглядела лучше. По-прежнему трупом, но трупом… решительно настроенным.

Вечером второго дня Алиса вышла на кухню, когда мы с мамой пили чай. Сказала, что едет сегодня домой, и извинилась, что так свалилась нам на голову. Я предложил ее довезти, но Алиса отказалась. Мама молчала. Кажется, времена, когда Алиса ей нравилась, уже прошли.

Алиса позвонила мне через неделю и спросила, может ли она приехать и взять некоторые вещи брата. Я согласился. Она забрала несколько пластинок, проигрыватель и почти все его свитера. Я придумал для исчезновения проигрывателя удачную легенду. Остального мама не должна была заметить.

Я не говорил матери, что случилось. Если быть совсем честным, я просто не знал, что ей сказать. Кроме той первой фразы, Алиса ничего не объясняла, а я, разумеется, не решался ничего спросить. Я мог только предположить, что если бы брат сейчас действительно куда-нибудь уехал, Алиса уехала бы следом за ним. На любой край света. Значит, доехать до края света сейчас стало уже недостаточно.

Я не мог свыкнуться с мыслью, что брат умер. Это слово требовало какого-то доказательства, определенных ритуальных действий. Я помнил, как умерла мамина бабушка, от которой нам досталась квартира, как потом, когда я уже стал взрослым, умер мой дедушка, мамин папа. Их смерть была осязаема, осознаваема. У нее имелись свои точные приметы, позволявшие хоть как-то ее понять и ощутить. Были похороны и поминки. Было мертвое тело, которое, как я четко ощутил на дедушкином отпевании, уже не было дедушкой, но при этом связывало дедушку тут и дедушку — там. Оно позволяло осознать нам, оставшимся здесь, все произошедшее.

Брат не умер. Он просто исчез. Кроме Алисиных слов, не осталось ничего, что помогало бы осознать его исчезновение. Его просто не существовало, и я не мог определить, чем это отличалось от того времени, когда он точно так же отсутствовал в нашей жизни. Была какая-то пустота. И еще — маленькое, но очень заметное для меня, человека языка, изменение. Прошедшее время. Я вдруг стал говорить про него «был».

Алиса общалась со мной с какой-то размеренной периодичностью. Как человек, ожидающий чего-то, постоянно поглядывает на часы, так и она, казалось, время от времени сверялась со мной. Выравнивала свою жизнь по каким-то одной ей заметным вехам.

В скором времени она устроилась на работу — пришла в бюро, которое принципиально набирало исключительно мужчин-архитекторов, и заявила им, что она именно тот человек, который им нужен. Они, разумеется, долго не соглашались, но Алиса уговорила их, что после окончания испытательного срока они всегда могут ее уволить. Два месяца прошло, а Алису никто увольнять не собирался.

Почти в тот же момент она съехала от родителей. Мотивировала это Алиса тем, что ее работа идет круглыми сутками, и в их квартире она не сможет нормально жить, никому не мешая, но мне казалось, что ей просто очень важно было побыть одной.

Она стала совсем по-другому одеваться. Я помнил, как она выглядела, когда мы только познакомились — стильно, но практично. Я помнил идеально сидящие дорогие костюмы, в которых видел ее три раза потом. Сейчас весь ее гардероб строился вокруг свитеров брата. Мода пришла ей на помощь — сейчас все девушки носили что-то весьма объемное и сползающее с плеч. Но, надо признать, настоящий мужской свитер с большим вырезом на стройной девушке — это совсем не то, что бесформенная акриловая кофта, сползающая с вешалки в сейловом углу. В этом был свой шик, чем-то сродни нашей старой квартире.

Она стала катастрофически похожей на брата. Так же двигалась, так же стояла, так же курила — теперь она тоже стала курить. Когда она улыбалась, это был тот же слегка насмешливый изгиб губ.

Дошло до того, что нас стали принимать за брата и сестру. Мы не отрицали.

Забавно, но теперь мне в голову не могла прийти мысль о каких бы то ни было романтических отношениях с ней. Как будто вдруг отключили источник питания — я перестал думать о ней, как о девушке. Я не сразу смог понять причину. И только осенью, когда мы вместе поехали на дачу, недавно купленную родителями Алисы, и я смотрел, как она стоит в резиновых сапогах у мангала и с безупречной точностью прикуривает сигарету от спички, я вдруг понял, что она просто живет за двоих. Она делала это спокойно, уверенно, с сосредоточенностью, свойственной всем ее поступкам в этой жизни. Даже в ее походке, безусловно вполне женственной, появилось что-то от него. Особенно это было заметно, когда она переходила улицу, неизменно убрав одну руку в карман, и очень гордым, исполненным достоинства движением поворачивала голову в сторону подъезжающих машин. Мне всегда казалось, что брат таким образом просто останавливал машины взглядом. А может, так оно и было на самом деле.

Она представляла собой их обоих. Это была абсолютно самодостаточная, цельная и замкнутая система. И в этом заключалась причина, по которой я больше не мог быть в нее влюблен.

* * *

На следующий год двадцатого марта в Москве стояла страшная жара. По-другому это нельзя было назвать — солнце палило вовсю, и люди ошарашенно косились на небо, неся в руках свои зимние пальто, куртки и даже дубленки. Два дня назад шел мокрый снег. Сегодня градусник в тени показывал плюс восемнадцать.

В такую погоду очень смешно смотреть на толпу в метро. Вот сидит бабушка, она в пальто с меховым воротником и теплом платке. Кажется, ей все-таки жарко. Рядом стоит парень в майке и шортах, и ему, возможно, еще несколько холодно в подземных переходах или с северной стороны высоких домов, где пока что лежат сугробы, но парень уже провозгласил лето, и ему теперь поздно отступать. И они едут рядом, чувствуя себя несколько неловко, потому что кто-то из них явно не прав, и не очень понятно, кто именно.

Я вернулся в тот день домой не поздно, с тем, чтобы несколько часов поработать в спокойной обстановке у себя в квартире. Формально я каждый день с десяти до семи должен был находиться в офисе, но мой начальник не хуже меня знал, что производительность на работе, где все шумят и нервничают, не очень велика.

Я наливал себе вторую чашку совершенно невкусного, холодного и старого чая, то есть именно такого, который пьешь, если, не отрываясь, сидишь за компьютером, и в этот момент раздался звонок в дверь. Я слегка удивился. Это не могла быть мама, потому что, во-первых, она никогда не приходила домой в это время, а во-вторых, сегодня вообще ночевала у моей бабушки, которой теперь все чаще нужна была ее помощь.

Я подошел к двери, ожидая какой-нибудь очередной бесплатный пылесос или набор ультратонких — или суперострых? — ножей, но порядка ради все-таки глянул в глазок. Немного подумал. Глянул еще раз. Потом еще один. Наконец я решил, что это просто шутки плохой дверной оптики, и открыл дверь.

Но он действительно стоял там. Высокий, собранный, элегантный, с легкой вечерней щетиной и внимательными темными глазами. Мой брат слегка наклонил голову и сказал:

— Добрый вечер.

Некоторое время я просто смотрел на него. Как мелкий рогатый скот мужского пола на свежевозведенную малую входную группу — так иногда говорила Алиса. Брат молчал, а на лице его были написаны лишь вежливая заинтересованность и терпеливое ожидание.

И тогда я не выдержал. Никогда в жизни я никого не бил с целью что-нибудь ему сломать, но это все было уже слишком. Все мое детство он изводил нашу мать своими долгими исчезновениями. Он увел у меня мою любимую девушку. Он бросил потом эту девушку, бросил ее на меня, и я вынужден был несколько лет подряд жить с ощущением, что я — это не он. Потом он вернулся, и только для того, чтобы через пару месяцев умереть. И вот теперь он стоит и как ни в чем не бывало говорит мне «добрый вечер».

Брат пошатнулся и схватился за лицо. Потом посмотрел на свою ладонь, залитую кровью, а затем на меня, но уже безо всякой напускной любезности.

— Так, — сказал он наконец довольно спокойно. — Вероятно, я забыл что-то действительно важное.

— Какого черта ты тут делаешь? — прошипел я.

Он слегка запрокинул голову, чтобы остановить кровь, и из этого положения снова посмотрел на меня.

— Я хотел задать примерно тот же самый вопрос.

Я чуть не взорвался.

— Я тут живу, идиот! И ты тоже жил. До недавнего времени.

— Я догадался, — заметил он.

Что-то в его интонации, да и во всем его виде, удержало меня от того, чтобы врезать ему еще раз. Что-то с ним было не так.

— В чем дело? — спросил я, но уже не так зло. Мне казалось, что сквозь его обычные спокойствие и невозмутимость на самом деле проглядывает жуткая неуверенность.

И это было ему совсем не свойственно.

Он слегка шмыгнул носом и осторожно опустил голову.

— Понимаешь, Мишка… Ты же Мишка, да? — спросил он, как мне показалось, несколько растерянно. Даже, я бы сказал беспомощно.

— Я в этом уже не совсем уверен, — пробормотал я.

Он чуть-чуть улыбнулся, потом глубоко вздохнул.

— Мне кажется, я все забыл. Совершенно ничего не помню — только какие-то отрывки, отдельные лица, которые никак не складываются во что-нибудь толковое. Я очнулся сейчас здесь, у этой двери, я не знаю, как я здесь оказался, и я совершенно не помню, чтобы когда-нибудь тут жил.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, с настороженностью и в тоже время с некоторой надеждой. Потом я кивнул, развернулся и жестом позвал его внутрь.

Он осматривал прихожую долгим, внимательным взглядом. Если мне и казалось до сих пор, что он мог притворяться, то в этот момент я окончательно в этом разубедился. Такой взгляд подделать было невозможно.

То же самое повторилось на кухне. Брат стоял у входа и очень сосредоточенно все рассматривал, иногда хмурясь от явного напряжения. Потом глубоко вздохнул, покачал головой, прошел вглубь кухни и сел на табурет, стоявший у самого окна.

— Сколько тебе сейчас лет? — спросил он, как бы между прочим, но я слышал напряженность в его голосе.

— Двадцать шесть.

Он долго смотрел сначала на меня, а потом на свои руки, все еще запачканные кровью.

— Ты сказал, что я тут жил до недавнего времени. А ты в курсе, где я теперь живу?

Я несколько замялся.

— Видишь ли… По официальной версии ты сейчас живешь в Сиднее. А по неофициальной ты вообще умер.

Он вскинул на меня глаза.

— Как — умер?

— Как, я, к сожалению, не в курсе, — честно признался я. — Я не спрашивал.

— У кого? — спросил он, но тут же осекся и слегка покачал головой. — Ладно, к черту неофициальную версию. А что я делаю в Сиднее? По официальной версии?

— Работаешь каким-то крутым программистом, если не ошибаюсь. Или чем-то в этом роде.

Брат некоторое время продолжал смотреть на меня, потом снова опустил взгляд на свои руки. Через некоторое время он тихо спросил:

— У тебя есть сигареты?

— Где-то должны быть.

После дружеских посиделок в доме всегда оставались пачка-другая. Обычно они потом кого-нибудь выручали. Я достал одну из шкафчика над плитой.

— И спички, пожалуйста.

Брат закурил и снова посмотрел на меня.

— Есть еще что-нибудь? — спросил он с напускной небрежностью.

— Что-нибудь? — не понял я.

— Что-нибудь, что я должен помнить, — тут он снова слегка улыбнулся. — Ты же, наверное, не просто так дал мне в морду?

Теперь напрягся я. Было одно безусловное что-нибудь, куда более важное, на самом деле, чем все остальное, вместе взятое.

— Скажи, пожалуйста, — начал я осторожно, — а имя Алиса тебе… ничего не говорит?

Он смотрел на меня, внимательно и серьезно. Потом закрыл глаза и даже зажмурился. Потом снова открыл их.

— Нет, — сказал он. — Ничего не говорит.

Я просто кивнул.

— Это… моя жена?

— Нет, — сказал я неуверенно. — Кажется, еще нет.

Я слышал, как он пробормотал слово «еще».

— Вообще-то я думаю, что я ей сейчас позвоню.

— Чтобы сказать ей, что я здесь?

— Нет, — я укоризненно посмотрел на него. — Чтобы попросить ее приехать сюда. Я не буду говорить ей такое по телефону.

Некоторое время он молчал.

— Все настолько плохо?

Я ничего не ответил и начал искать номер Алисы в списке последних звонков. Уже набирая, я немного подумал, включил динамик и положил телефон на стол.

Гудки в пустой кухне звучали почти угрожающе.

— Мишка, привет, — раздался голос Алисы. Большая удача, что она подошла к телефону — ее редко можно было найти подобным образом.

Я посмотрел на лицо брата, но оно оставалось непроницаемым.

— Привет, ты сейчас где? — спросил я. Голос звучал несколько фальшиво.

— На работе, — слегка удивилась она. — А что?

— У меня тут… — я немного запнулся, — важные новости. Но я не хочу сообщать их по телефону.

На том конце повисла пауза.

— Ты беременный? — наконец спросила Алиса.

Я увидел, как у брата дрогнули уголки губ.

— Нет. Не гадай, а просто приезжай ко мне домой, хорошо?

Она снова немного помолчала.

— Хорошо. Тридцать минут. Не рожай там без меня, — и она отключилась.

Я посмотрел на брата. Он сидел, закрыв глаза и откинувшись спиной на стену. Под носом темнела тонкая полоска. Я смочил кухонное полотенце холодной водой и протянул ему.

— Умойся, пожалуйста, — попросил я.

Брат открыл глаза, машинально взял полотенце и начал вытирать лицо и руки.

— Ты можешь рассказать мне… все? — тихо спросил он.

Я понял, что он имел ввиду. Но это был сложный вопрос. Потому что, на самом деле, я практически ничего не знал. И я стал рассказывать то немногое, что мне было известно. Как они познакомились. Как мы пошли на концерт. Как он пришел ко мне спустя несколько дней и сказал, что Алиса теперь — его девушка. Как через три месяца он сообщил маме, что уезжает, а вечером пришла Алиса и стала бить посуду у нас на кухне. Я рассказал ему все, что знал о ее жизни в те четыре года, что он отсутствовал. Рассказал, как они чуть не довели меня вдвоем до сумасшествия, появившись в один день с интервалом в пять минут, причем Алиса в этот момент точно должна была быть совсем в другом месте. Рассказал, как они приходили вместе на мой день рождения. Брат отложил полотенце и молча закурил вторую сигарету.

Я запнулся на том, как Алиса пришла ко мне спустя несколько месяцев после этого. Это невозможно было описать так, чтобы не унизить ее или не напугать его. Я рассказал брату только, как Алиса сообщила мне, что он снова уехал, но сообщила это так, что стало ясно — она имела ввиду совсем другое.

— Значит, это она — автор неофициальной версии?

Я серьезно посмотрел на него.

— Да. И мне кажется, у нее имелись на то веские основания.

Брат не успел ничего ответить, потому что в этот момент раздался звонок в дверь. Мы оба вздрогнули, и он собрался встать. Я жестом остановил его и пошел открывать сам.

Алиса была, как обычно, вся в темно-серой гамме, с рюкзаком через плечо. Неизменный свитер по случаю жары она повязала на пояс поверх трикотажной юбки в пол, и сверху осталась только майка без рукавов.

— Что у тебя тут стряслось? — спросила она, расстегивая сапоги.

Интересно, но теперь, зная, что мой брат сидит живой и здоровый (почти что) у меня на кухне, я снова стал замечать, насколько идеально длинные и стройные у нее ноги. И каким округлым стало ее плечо, когда она оперлась одной рукой на стену, чтобы снять сапог.

«Это у тебя стряслось», — хотел сказать я, но вовремя остановился. Алиса выпрямилась и посмотрела на меня несколько озабоченно. Кажется, она за меня волновалась.

— Ты себя нормально чувствуешь? — спросил я вместо ответа и заметил, как она нахмурилась.

— Да. Вроде как.

— Хорошо, — вздохнул я. Ладно. Надо собраться. Ничего страшного не должно произойти. Я подошел к Алисе и положил руки ей на плечи, чувствуя, как она напрягается от моего прикосновения. Наверное, к ней уже очень давно никто не прикасался.

— Он сидит там, — осторожно начал я. — Но он ничего не помнит. Он не помнит тебя.

— Кто — он? — спросила она, еще не понимая.

— Пойдем, — я развернул ее и так и повел, держа за плечи.

Брат сидел, спрятав лицо в ладони, и поднял голову, только когда мы вошли. Я почувствовал, как Алиса окаменела под моими пальцами.

— О, — только и сказала она. После этого на кухне воцарилась гробовая тишина.

Спустя абсолютно неисчислимое время Алиса отлепилась от моих рук, и встала напротив брата, опираясь спиной о кухонную столешницу. Несколько раз она провела пальцами по лбу, как человек, у которого сильно болит голова. Потом заметила краем глаза пачку сигарет, лежавшую на столе, потянулась к ней и к коробку спичек, достала сигарету и положила пачку обратно на стол. Первая спичка сломалась. Вторая вспыхнула. Алиса затянулась. Все это время она не спускала с него глаз.

Я ожидал чего угодно. Слез, обморока, истерики. Ступора, помутнения рассудка, лихорадки. Но теперь мне казалось, что это все было бы значительно лучше. Потому что сейчас Алиса просто стояла перед нами и… выкуривала себя. Я не мог придумать другое слово. Она докуривала сигарету и начинала следующую, все время глядя на него, тихо, спокойно, не говоря ни слова. Если бы она разрыдалась, или кинулась к нему в объятия, или потеряла бы сознание, это было бы не так чудовищно, не так невыносимо. Но она только молчала, и курила, и при этом мы оба видели, как она буквально выворачивается наизнанку, как на нас выплескивается все, о чем она не говорила никому и никогда. Если бы она стояла посреди моей кухни голой, даже тогда на нее было бы проще смотреть.

И я видел при этом лицо моего брата. И понимал всю безнадежность этой ситуации. Если бы Алиса хоть как-то проявляла свои эмоции, это могло бы все спасти. Он мог бы ее обнять, начать жалеть, он мог бы просто с ней заговорить. Но она стояла перед ним и молчала, поднося при этом сигарету ко рту — его жестом, туша ее в пепельнице — его движением, прикуривая новую — точно так же, как он. Я видел, как постепенно его лицо каменеет, как одновременно с тем, как она все больше и больше оголялась, он как будто все больше и больше закрывался.

А потом, неожиданно, когда она потянулась за десятой сигаретой, он схватил ее за руку.

— Хватит, — сказал он с трудом. — Хватит, пожалуйста.

И в этот момент я понял, что мне срочно нужно уйти. Я развернулся и вышел из кухни, не сказав ни слова, быстро обулся, схватил на ходу первую попавшуюся куртку и выскочил из дома. При всей своей огромности наша квартира стала вдруг слишком тесной для троих.

Уже на улице я вспомнил, что мой ноутбук остался дома, но возвращаться обратно казалось немыслимым. Поэтому я пошел дальше, к бульварам, на ходу доставая телефон. Мне совершенно необходимо было сейчас с кем-нибудь поговорить. И при этом я совершенно не понимал, с кем.

Мама точно отпадала. Ее тоже следовало как следует подготовить к этой новости — а говорить сейчас о чем-то другом так, как будто ничего не случилось, я был не в состоянии.

Кому еще я мог позвонить? С кем еще я мог поговорить совершенно честно, поговорить о чем-то действительно важном?

Мама отпадала. Но еще оставалась Маша. Они всегда очень удобно шли подряд в моем списке контактов.

С Машей мы вместе учились в институте. В минуту абсолютной честности я понимал, что она всегда была для меня тем, чем я был для Алисы — человеком, готовым выслушать. Маша знала все — всю историю с Алисой, всю историю с братом. Когда Алису оставлял брат, Алиса приходила ко мне — когда брат возвращался, я звонил Маше. Просто так. Поговорить. С ней всегда отлично можно было поговорить.

В последнее время, правда, я стал звонить ей реже — с тех пор, как она родила, я всегда боялся, что позвоню не вовремя. Отчасти это действительно было так — когда я все-таки звонил, на заднем фоне стояли постоянные вопли, звон, грохот и Машкина тихая ругань, и говорить с ней в такой обстановке оказывалось очень непросто. Она каждый раз извинялась, но я все понимал. Рано или поздно это должно было случиться. Я не мог рассчитывать, что у нее всегда будет для меня время.

Она так и не сказала мне, что беременна — просто однажды это стало настолько бросаться в глаза, что уже невозможно было не заметить. Не замечал я достаточно долго — куда дольше, чем все остальные. Сказать по правде, я боялся. Тогда у меня имелись на то свои причины.

Когда Алиса появилась у меня дома следом за моим братом, невозможно элегантная, дорогая, злая и смотрящая только на него, когда он ушел сразу после нее, почему-то мне сразу все стало понятно — и я позвонил Машке, и мы поехали в Питер. Взяли и рванули на выходные, купив неудобные дешевые билеты и вписавшись на одну ночь в странную квартиру на окраине, которую сдавали какие-то друзья друзей.

После этой поездки я некоторое время ей не звонил, — а потом она позвонила сама, и мы просто пошли в кино с компанией общих друзей, и просто сходили на выставку, и стали просто созваниваться, и все снова стало очень просто, легко и необязательно, и про поездку никто не вспоминал.

Когда Машкин живот уже совершенно нельзя было списать ни на зиму, ни на булочки, я не выдержал и очень осторожно спросил, какой у нее срок. Помнится, тогда она тряхнула своими буйными волосами, рассмеялась и сказала, чтобы я не волновался, и что ей рожать еще только в начале сентября. Мы ездили в октябре. Я тихонько выдохнул и снова начал ей звонить.

Потом она родила, раньше срока, я в это время был в отпуске, ребенок попал в реанимацию, я очень переживал, и все порывался взять обратные билеты, но так и не приехал. Когда я вернулся в Москву, они уже выписались домой, и все стало хорошо.

После этого я несколько раз приезжал к Машке в гости. Она, разумеется, уже не могла так легко взять и куда-нибудь со мной пойти. Машка тоже жила со своей мамой, маму звали Лизавета — именно так, безо всякого «е», — Лизавета была такой же невозможно кудрявой, как Машка, но значительно более крупной, во многих смыслах этого слова.

Конечно же, у Машки родилась девочка. Когда я увидел ее впервые, то очень удивился, почему у нее на голове нет таких же буйных кудрей.

Иногда мне становилось любопытно, кто же все-таки отец, но Машка никогда не говорила на эту тему, а я никогда не спрашивал. Судя по всему, он никак не участвовал в их жизни, ограничив свой скромный вклад собственной ДНК, и я невольно радовался этому. Если бы в Машкиной жизни появился муж, из моей жизни она исчезла бы совсем.

Я позвонил ей, когда уже подходил к метро. Она ответила почти сразу, после первого гудка:

— Да, Мишка, — я с трудом слышал ее шепот сквозь уличный шум.

— Спит? — догадался я, почему-то сам тоже переходя на шепот.

— Да. Только что уснуло.

Она всегда говорила про свою дочь «оно». Местоимение от «чуда». Или «чудовища».

— Я могу к вам сейчас приехать? — спросил я.

В трубке повисла тишина.

— У тебя что-то случилось? — наконец спросила Машка. — Или у Алисы что-то случилось? Или у вас с Алисой что-то случилось?

В ее шепоте невозможно было разобрать интонации.

— Случилось, — согласился я, не уточняя, у кого именно.

Она снова помолчала.

— Приезжай, — согласилась она. Я украдкой с облегчением вздохнул.

— Еду, — коротко ответил я вслух, отключился и побежал вниз по ступеням. Было еще совсем не поздно.

Машка жила на краю света, в Чертаново, за десятками одинаковых домов и безликих остановок от метро. Добраться до нее всегда оказывалось некоторым подвигом. Почти как до Алисы в свое время.

Когда я приехал, «оно» уже не спало и вовсю скандалило. Лизавета еще не вернулась с работы, Машка летала по квартире с чудовищем на руках и пыталась превратить его в чудо. Я терпеливо ждал. Если мне повезет, чудо-чудовище через некоторое время будет выкупано, накормлено, уложено, и мы с Машкой сможем поговорить. Я предлагал ей свою помощь, она отмахивалась и при этом велела мне принести то одно, то другое, какие-то баночки, ложечки, салфеточки, игрушки, книжки, я носил, а чудовище ревело и глядело на меня беспомощно и печально. В какой-то момент Машка затормозила передо мной и посмотрела с сомнением.

— Мне нужно ванну наполнить. Ты можешь подержать «это» и попробовать его развлечь?

Я покорно протянул руки. Чудовище посмотрело с недоверием и на всякий случай заорало еще громче.

— Нет-нет-нет, дорогая, — решительно пробормотала Машка, отдавая мне ребенка. — Его этим не испугаешь. У него большой опыт по части сильнохарактерных женщин.

Мне послышался в ее словах сарказм.

— Ну что? — спросил я чудовище. Оно всхлипнуло и замолчало. — То-то же. Не расстраивай маму. Видишь, как она бегает? Туда-сюда, туда-сюда… Пойдем посмотрим, как мама моет ванну.

Я бесшумно подкрался с чудовищем на руках, мы осторожно заглянули в распахнутую дверь и стали наблюдать за Машкой. Она быстрыми точными движениями терла ванну щеткой, смывала мыло и грязь душем и убирала с края ванны бутылки с шампунями. Машка была маленькой, очень худой — почти сразу после родов она снова вернулась к своему прежнему весу и потом даже жаловалась мне, что еще похудела. Непослушные волосы она собрала в хвост, но одна прядка выбилась, и Машка нетерпеливо убирала ее наверх мокрой рукой. Потом заткнула пробку, пустила воду из крана, выпрямилась и обернулась к нам.

— Подсматривать нехорошо, — сказала она серьезно, забирая у меня чудовище.

Мы раздели его, Машка посадила в ванну, и чудовище стало совершенно чудесным, хлопало глазами, ловило уток и черепах, пока мама не решила помыть ему голову. Тогда все началось по новой, и были сопли и вопли, и полотенце, и пижама, и пролитое молоко, и рассыпанный творог, и снова сопли, и удаляющиеся вопли, и Машкин голос из дальней комнаты, нараспев читавший про Котауси, Мауси и мяу-мяу пирог. Голос становился все тише и тише, за окном совершенно стемнело, наконец в коридоре скрипнула дверь, и Машка вернулась на кухню.

— Враг побежден? — улыбнулся я.

Она кивнула и устало опустилась на стул, снимая с волос резинку и тяжело вздыхая.

— Плохой день. У нас сегодня плохой день. Погода была прекрасная, принцесса была ужасная. А что у тебя? — Машка подняла на меня глаза, и в них, кроме усталости, теперь появились интерес и готовность слушать. — Что у тебя случилось?

Я помолчал, потом набрал побольше воздуха в легкие и сказал, медленно и осторожно, все еще не веря в то, что говорю:

— Сегодня днем в мою квартиру пришел мой брат.

Машкины глаза раскрылись чуть шире.

— Александр?

— Да.

Некоторое время Машка молчала.

— Да уж. Вот это случилось так случилось.

Я слабо улыбнулся. Какая же она прекрасная. Всегда, во все время нашего знакомства, Машка просто говорила что-нибудь вот так — и жизнь снова становилась нормальной. Несмотря ни на что.

— И чем он объяснил свое исчезновение?

— Ничем. Он ничего не помнит.

— То есть как?

— Так. Он… не помнит Алису, — я выразительно посмотрел на Машку.

Она откинулась на стуле и сложила руки на груди. Лицо у нее стало очень серьезным.

— А она уже знает?

— Да. Она сейчас там с ним.

Машка как-то странно усмехнулась и кивнула.

— Ну да. Поэтому ты здесь.

— В смысле?

Она ничего не ответила, встала, налила из фильтра воду в электрический чайник и включила его.

— Надо полагать, теперь ты часто будешь к нам приезжать?

— Почему? — снова не понял я, хотя именно так и планировал поступать. Мне было с ними удивительно хорошо.

— Потому что ты всегда приходишь ко мне, когда твой брат с Алисой оказываются вместе, — очень спокойно, все с той же усмешкой заметила Машка, поворачиваясь ко мне лицом.

Я молчал и смотрел на нее. Это было непохоже на Машку. Она никогда не вела себя со мной жестко. Это оставалось привилегией Алисы.

— Я не понимаю тебя, — сказал я наконец.

— Брось, ты отлично все понимаешь, — равнодушно пожала плечами Машка. — Каждый раз, когда твой брат возвращается к Алисе, я становлюсь тебе резко нужна. Потом они расстаются, и ты становишься резко нужен Алисе, а поскольку я ей не нужна совсем, то ты на некоторое время про меня забываешь. А потом он снова возвращается, и ты появляешься в моей жизни снова. Я уже привыкла к этому.

— Маша…

— Нет-нет, правда, все в порядке. У вас троих очень интересная, бурная, насыщенная жизнь, а я все равно же никуда не денусь, буду сидеть в своем Чертаново, и ты в любой момент можешь приехать ко мне и быть уверен, что я тебе рада…

— А ты не рада?

— Нет, почему, — она снова пожала плечами и отвернулась, чтобы наполнить фильтр. — Я всегда тебе рада. Ты, правда, появляешься не чаще, чем раз в пару месяцев — но у вас с Алисой интересная и насыщенная жизнь. Я все понимаю.

Я вдруг увидел, что кувшин в ее руке дрожит и прыгает. Она поставила его на дно мойки, подождала и выключила воду. Но обратно ко мне не повернулась.

— Маша. Ты чего? — спросил я растерянно, потому что совершенно не понимал, что происходит. Я же просто хотел поговорить с ней. И вообще, это же она решила родить ребенка неизвестно от кого. Кто ее просил это делать? Я точно не просил.

— Ничего, — она выпрямила свою узкую спину и тряхнула буйной гривой. — Прости. Я просто устала. Чай будешь?

— Буду, — ответил я машинально.

Она кивнула и взяла из шкафа заварку. Я опомнился и встал, чтобы достать чашки. Когда я потянулся поверх ее головы к сушке, Машка тихо шмыгнула носом.

Я поставил чашки обратно.

— Маша?

Она снова тряхнула головой и попробовала отвернуться, но я был выше, быстрее и вообще в ее кухне особенно некуда было деться. Она тут же опустила голову, пряча от меня свое лицо, и мне пришлось сделать так, как обычно поступают сильные и решительные мужчины, то есть поднять ее голову за подбородок. Всегда ненавидел этот жест. Мне казалось, мой брат должен был делать именно так.

— Что с тобой?

У нее тряслись губы.

— Я устала, — повторила она и опять попыталась отвернуться, и мне опять пришлось изображать из себя сильного и решительного мужчину.

Какое там. Я вообще не представлял, что с ней делать. Я не знаю, что делать с женщинами, когда они плачут. Жалеть? Утешать?

— Машка, — начал я неуверенно и не очень убедительно. — Все же хорошо. У тебя есть мама, у тебя есть твое чудо…

Судя по всему, начало было совершенно неправильным, потому что она скривилась так, как будто я ее ударил.

— Чудо! — почти взвизгнула она. — Вот именно, чудо! Тебя никогда не удивляло, что я не называю свою дочь по имени?

Я вздрогнул. Я вообще никогда про это не думал.

— А знаешь, почему? — теперь Машка уже не отворачивалась и смотрела на меня снизу-вверх, зло и решительно. — Потому что у нее нет имени! Мне уже звонят из опеки и спрашивают: «Почему вы до сих пор не зарегистрировали своего ребенка?», а я не могу ее зарегистрировать! Потому что не могу пойти и записать в графе «отчество» — «Михайловна», а никакое другое отчество тоже дать ей не могу! Я не могу дать ей имя, потому что как? Как мне думать про имя? Аглая, отличное имя Аглая! Аглая Михайловна звучит замечательно!

Рядом со мной чайник кипел и плевался.

— Аглая Михайловна звучит замечательно, — медленно повторил я.

Чайник щелкнул и выключился. Машка наклонилась, уперлась локтями в столешницу и спрятала лицо в ладонях.

— Уйди, Мишка, — пробормотала она невнятно. — Просто исчезни, пожалуйста.

В этот момент из дальней комнаты донесся громкий плач. Машка резко выдохнула, развернулась и быстро ушла из кухни. Плач доносился еще довольно долго, потом все стихло, но Машка так и не вернулась. Я заставил себя отлепиться от столешницы и тихонько прошел вглубь квартиры.

Они лежали рядышком посреди большой двуспальной кровати, занимавшей почти всю комнату, Машка — подогнув колени почти к самому подбородку, а Аглая Михайловна — беспокойной звездой, запустив одну руку в вырез расстегнутой Машкиной рубашки. Окно осталось открытым, в комнате стало холодно.

Я поднял с пола плед, стряхнул с него ворох игрушек и осторожно укрыл Машку и Аглаю Михайловну. Машка сильнее свернулась, Аглая Михайловна никак не отреагировала. Вернувшись на кухню, я сделал себе чай и сел за стол. Часы тихонько тикали, я периодически осторожно отпивал из кружки и смотрел прямо перед собой.

Через час щелкнул замок, в прихожей тихо зашуршало, и в дверном проеме возникла Лизавета. Заметив меня, она не очень удивилась, и только спросила хорошо поставленным мягким шепотом:

— Спят?

— Спят, — кивнул я.

Лизавета справилась, не надо ли меня накормить. Я покачал головой. Она ушла из кухни, но через некоторое время вернулась обратно.

— Я думаю, — заметила она тихо, — Маша уже не встанет до утра.

Я кивнул.

— Могу я остаться здесь? — спросил я осторожно.

— Михаил, — Лизавета посмотрела на меня строго, — вы собираетесь здесь спать?

— Нет. Я собираюсь здесь не спать.

Она смотрела на меня, долго и внимательно.

— Хорошо, — наконец согласилась Лизавета. — Только не шумите.

Я кивнул.

Сильные и решительные мужчины проводят бессонную ночь на кухне, выкуривая сигарету за сигаретой, и вместе с дымом наполняют воздух собственными переживаниями.

Ну а я что? Я так и не научился курить.

Поэтому я просто всю ночь пил чай.

* * *

Под самое утро я все-таки задремал ненадолго прямо за столом, и проснулся от звука бегущей воды. Зашумел чайник. Я открыл глаза и поднял голову, с трудом пытаясь распрямить затекшую шею. Аглая Михайловна следила за мной из своего стульчика сосредоточенно и серьезно.

— Я же просила тебя уйти, — сказала Машка бесцветным, серым голосом, под цвет облаков за окном. На ней была все та же клетчатая рубашка, что и вчера, волосы убраны в хвост, и ее руки спокойными уверенными движениями готовили для ребенка кашу. Лицо выглядело усталым и равнодушным.

— Просила, — согласился я хрипло. Как это обычно бывает в таких случаях, утром бессонная ночь стала казаться большой ошибкой.

Машка больше не обращала на меня внимания, поэтому я поднялся и пошел в ванную. Из зеркала на меня посмотрело хмурое бледное лицо. Почему-то в этот момент мне вспомнился брат, и то, каким совершенно неповторимым движением он всегда поднимал голову, прежде чем посмотреть на человека и поздороваться.

Интересно, подумал я несколько отстраненно из тумана собственной невыспанности, что сейчас происходит в нашей квартире?

Нет. Наверное, я не хочу этого знать.

И вообще, у меня все и тут достаточно интересно. Более чем.

На кухне Машка с невозмутимой настойчивостью кормила Аглаю Михайловну, каким-то непостижимым образом не открывая рот всякий раз, когда подносила ложку к ребенку. Я посмотрел на часы. Полвосьмого. У меня еще оставалось время, даже с учетом того, что нужно было заскочить домой за ноутбуком.

— Если ты голодный, то корми себя сам, — ровно заметила Машка, не сводя взгляда с ложки.

Я не сдвинулся с места и продолжал смотреть на нее. Еще десять ложек она успешно игнорировала меня, потом подняла глаза. Они были карими, теплыми и настороженными.

— Почему ты мне соврала? — спросил я тихо.

Машка слегка усмехнулась и тряхнула головой.

— А почему ты мне так легко поверил?

Я покачал головой.

— Это не аргумент. Нельзя обвинять человека в том, что он слишком легко повелся на твою ложь. Во всяком случае, это не оправдывает тебя.

— Не оправдывает, — легко согласилась она, снова возвращаясь к ложке и каше.

— Почему? — повторил я.

— Потому что я не могла себе позволить сказать тебе правду.

— Что, прости?

Машка отложила ложку и снова посмотрела на меня.

— А как ты себе это представлял? Допустим, я сказала бы правду, допустим, ты поступил бы, как благородный мужчина, или даже как очень благородный мужчина — а дальше что? В тот момент, когда Алиса пришла бы к тебе в очередной раз, чтобы ты сделал? Что я должна была бы сделать? Сказать «иди, милый, конечно, возвращайся, когда это будет удобно»? Что я потом стала бы объяснять ребенку? Наш папа конечно нас любит — за исключением того, что еще сильнее он любит кого-то еще? Или, может, стоило просто Алису тоже принять в нашу дружную семью? Для общего удобства?

— Ей нужна была моя помощь, — заметил я все так же тихо.

— Я знаю, — серьезно сказала Машка. — И это твое право — оказывать ей любую помощь тогда, когда ты считаешь это нужным. И мое право — по возможности оградить себя и своего ребенка от всего этого.

— Это и мой ребенок тоже.

— Очень условно.

— Совсем даже не условно.

— Да? И сколько же участия ты принимал в его появлении на свет и воспитании?

— Я бы принимал значительно больше, если бы ты дала мне это сделать.

— Я вроде ничего тебе не запрещала.

— Ты мне соврала!

— А ты рад был поверить!

— Я имел право знать!

— А я имела право ничего не говорить!

— Нет!

— Да!

— Нет!

— Да!

Аглая Михайловна громко заревела.

Из коридора возникла Лизавета, величественная и невозмутимая в своем бордовом халате, и молча вынула ребенка из стульчика. На пороге кухни обернулась и посмотрела на нас строго:

— Мне через час нужно выйти из дома. Так что у вас есть двадцать минут на то, чтобы выяснить тут свои отношения.

Плач Аглаи Михайловны плавно удалился по коридору и затих в дальнем конце квартиры.

Машка встала и подошла к окну. У нее была узкая, прямая спина, и очень худые руки с тонкими пальцами, которыми она сейчас отколупывала старую краску с подоконника. Я еще немного постоял у двери, потом подошел к ней, повернул к себе и обнял. Она попробовала увернуться, но я был выше, сильнее и вообще чертовски устал.

— Все, — пробормотал я ей в макушку, и ее кудри защекотали мне нос. — Все, мой хороший. Проехали. Забыли.

Из глубины квартиры несся размеренный голос Лизаветы. Время от времени Аглая Михайловна что-то лепетала в ответ, и их нехитрый диалог заполнял все недосказанности и неясности, которые мы не способны были решить между собой здесь, на кухне.

XIII. Сандр

— Я не могу помнить то, чего еще не было, — сказала Алиса. — Я помню только то, что уже было.

— Довольно убогая память, — заметила Королева.

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

Под утро стало ясно, что проще всего будет просто открыть окно нараспашку. Конечно, это не могло сильно помочь. Но все же.

С улицы на меня дохнуло серым холодом, странным после вчерашнего тепла. Я выглянул наружу, во двор, где от дырявых, старых сугробов по асфальту растекались черные лужи.

Как я здесь оказался? Почему очнулся перед совершенно незнакомой дверью, почему решил в нее позвонить? И почему при этом пальцы автоматически повернули задвижку после того, как я закрыл дверь за собой?

Я не мог ответить ни на один из этих вопросов. Не мог ответить на них сам.

В прихожей негромко стукнула дверь. Я обернулся. В кухню вошел Мишка — и сразу же недовольно скривил нос. Потом заметил переполненную пепельницу и как-то очень странно посмотрел на меня. Я тут же схватил ее и вытряхнул в мусорное ведро под раковиной.

— Где ты был всю ночь? — спросил я, стуча пепельницей о край ведра. Потом спохватился, что Алиса еще спит, и быстро выпрямился.

Мишка ответил не сразу, как-то неловко взъерошил волосы на голове, а потом уронил руку вниз и ответил растерянно и резко одновременно:

— У своей жены.

Я удивленно посмотрел на него.

— У тебя есть жена?

— И ребенок, — добавил он все также растерянно.

— Я многое пропустил, — заметил я тихо.

— Я тоже, — пробормотал Мишка.

Пока я продолжал удивленно смотреть на него, на кухне совершенно бесшумно появилась Алиса. Видимо, мой стук все-таки ее разбудил.

Она не взглянула ни на одного из нас, подошла к раковине, достала стакан из шкафчика справа, налила в него воды и долго пила, не отрываясь. Ополоснула стакан и поставила его на сушку. Она двигалась по Мишкиной кухне — их кухне? нашей кухне? — совершенно уверенно, без малейших колебаний находя все, что ей было нужно, так что все предметы как будто бы сами ложились ей в руку. Что она делала здесь? Кем была в этом доме? Кем — и кому — здесь приходилась? Я кинул быстрый взгляд на Мишку, но оказалось, что он все это время пристально смотрел на меня, и мне стало не по себе. Он как будто бы чего-то ждал от меня — и я совершенно не представлял, чего именно.

Закончив манипуляции с водой, Алиса повернулась к Мишке и бросила ему быстро и невыразительно:

— Доброе утро.

Меня она по-прежнему не замечала. Мишка медленно перевел взгляд с меня на Алису и обратно.

— Доброе, — машинально ответил он, не спуская с меня глаз. Потом снова повернулся к Алисе — но она уже исчезла в прихожей. Мишка пошел следом.

Я остался на кухне. Я явно выпадал из их системы.

— Ты на работу? — услышал я голос Мишки.

— Нет. Я домой.

— Тебе нужно что-нибудь срочное делать?

Пауза.

— Да. Пока, Мишка.

Даже входная дверь захлопнулась с некоторым недоумением.

Мишка вернулся на кухню и снова долго смотрел на меня.

— Что у вас тут вчера произошло? — спросил он наконец, и почему-то мне показалось, что ему очень хочется еще раз меня ударить.

— Ничего, — как можно спокойнее ответил я.

— В смысле — ничего?

— В прямом. Мы помолчали еще минут десять после твоего неожиданного исчезновения, а потом она сказала, что устала, и ушла спать.

— И… Все?.. — он как будто не мог поверить в то, что услышал.

— Что значит «все»? А что должно было произойти? — спросил я, и тут же осекся. До меня дошло. — Ты не просто так вчера сбежал, да?

Желание ударить меня, вероятно, стало совсем непреодолимым, потому что Мишка сжал кулаки и громко хрустнул пальцами.

— Ты… — начал он, но не закончил.

— Мишка, — сказал я как можно мягче, — а что, по-твоему, могло произойти? Я же вижу ее впервые в жизни. А она ведет себя, прямо скажем, не очень приветливо.

Мишка медленно разжал и снова сжал пальцы.

— Ты видишь ее не впервые, — жестко заметил он.

— Наверное. Но я этого не помню.

Мишка шумно выдохнул, отвернулся от меня и снова яростно взъерошил волосы. Потом повернулся и посмотрел на меня как-то подозрительно.

— А может, все дело в том, что ты в принципе не помнишь, что нужно делать с девушками?

— Иди к черту, — бросил я и отошел к окну.

С улицы дуло.

— Нет, серьезно. Иначе я не могу понять, как можно было…

— Иди к черту, — повторил я, не сводя глаз с грязных остатков снега на влажной земле.

Машины, проезжавшие через черные подтеки на асфальте, оставляли после себя размазанные темные следы.

— Знаешь, что, — сказал Мишка с каким-то брезгливым раздражением, — на самом деле мне плевать, что ты помнишь, а что нет. Ты сейчас поедешь к Алисе домой — и что-нибудь сделаешь, чтобы прекратить все это.

Его тон заставил меня обернуться.

— Я не дам тебе больше ее мучить, — добавил Мишка зло, и стало ясно, что он злился не только за сегодня.

Значит, в том прошлом, которое стерлось из моей памяти, я ее мучил. Прекрасно.

Но, во всяком случае, это объясняло неприветливость.

Как я ее мучил? Чем мучил? Спрашивать сейчас что-либо у Мишки было явно бесполезно. Но почему-то казалось, что и Алиса едва ли захочет что бы то ни было объяснять.

Почему я ее мучил? Наверное, у меня имелась на то особая причина — вряд ли я стал бы это делать для собственного удовольствия? Кажется, мне это не свойственно.

Или нет? Может быть, до того, как потерять память, умереть — или что там еще со мной случилось, — я был кем-то совсем другим? Кем-то, кто жил по иным законам, руководствовался иными принципами?

А по каким законам я живу теперь? Какие у меня принципы? Кто я вообще такой?

Мишка все еще сверлил меня взглядом. Я украдкой вздохнул.

— Скажи, где она живет.

Он схватил с холодильника лист из пачки каких-то старых счетов и быстро нацарапал адрес. Бросил ручку сверху, как будто вымещая на ней все, что не мог выместить на мне. Я смотрел на неровные, сердитые буквы.

Было слышно, как он ходит по одной из комнат и как потом возится в прихожей. Я вышел к нему. У Мишки на плече висела тяжелая сумка с ноутбуком и все время норовила упасть, пока он надевал ботинки. Наконец он швырнул ее на пол, присел, подогнув одно колено, и стал завязывать шнурки. Быстро посмотрел на меня снизу-вверх и бросил:

— Собирайся.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Я не хочу, чтобы мама застала тебя, пока меня тут не будет, — отрезал он, выпрямляясь. — Вернусь после восьми — тогда и приходи.

Я послушно обулся вслед за ним, снял с вешалки свое пальто, пахнущее шерстью и очень дорогим брендом. Откуда у меня такое пальто?.. Мишка ждал меня, глядя куда-то в сторону. Я обернулся к нему.

— У меня нет денег, — тихо заметил я.

Пальто в руке прибавляло словам неловкости. Но Мишка только кивнул, полез в карман за бумажником и достал оттуда одну купюру. Я долго на нее смотрел, прежде чем убрать.

— Сколько сейчас стоит поездка на метро?

— Пятьдесят рублей.

Я молча надел пальто. Проще было просто не думать о таких вещах.

Мы вышли, Мишка запер за собой дверь, резко звеня ключами. Когда мы оказались на улице, в лицо ударил холодный ветер.

— Ты к метро? — спросил я.

Он снова только кивнул. Мы молча зашагали рядом.

У турникетов Мишка бросил меня. Наверное, он действительно очень злился. Я чувствовал себя туристом, пытаясь купить билет в незнакомом автомате и неловко тыкая в мертвые, нарисованные кнопки за толстым экраном. Автомат был вежливым и равнодушным, и это никак не помогало мне собраться с мыслями.

На бумажке вместе с сердитым адресом значилась и станция метро. Доехать до нее не составляло труда, но уже на платформе начались сложности. У «Спортивной» два выхода — я не знал, который из них мне нужен. В конце концов я решил пойти наугад. Наверху проще будет сориентироваться.

Ветер стал еще сильнее, он наваливался ледяной волной, сбивая дыхание и царапая кожу холодной тупой бритвой. Люди быстро проходили мимо, склонив головы и не глядя по сторонам. Я стоял у выхода из метро и долго не решался спросить дорогу, а потом еще дольше искал нужный дом по разнообразным и путаным указаниям.

И еще дольше я стоял внизу у подъезда, выкуривая сигарету за сигаретой и тщетно пытаясь ответить себе на вопрос, как правильнее всего будет себя вести. Когда пачка, купленная у метро, почти закончилась, я заставил себя собраться с силами и набрать код, два раза ошибаясь из-за цифры «6», которая у Мишки получилась особенно резкой и оттого похожей на что угодно, только не на себя.

В подъезде было темно, сыро и безнадежно. Я взбежал по ступеням на второй этаж, остановился, пытаясь заглушить собственное сердце. В глухой подъездной тишине его стук громко разносился между грязно-зеленых стен.

Я медленно поднял руку и осторожно нажал на кнопку. Звонок с той стороны безликого металлического полотна громко и жизнерадостно тренькнул.

Она открыла дверь резко, безо всякого предупреждения вроде звука шагов или щелчка замка. Просто полотно распахнулось, быстро и беззвучно, а за ним стояла Алиса, и лицо у нее казалось таким же холодным и резким, как ветер на улице.

— Он тебя прислал, — заметила она, и я вовремя сообразил, что это был не вопрос. — В этом нет никакой необходимости, — добавила Алиса, а ее глаза смотрели на меня жестко и равнодушно.

Я молчал. Сердце замерло, настороженно прислушиваясь к звуку ее голоса.

— Это не совсем так, — ответил я. Ее лицо никак не изменилось, оно было таким же ровным и холодным. — Мне нужно поговорить с тобой.

Она некоторое время стояла, все еще держа пальцы на ручке двери. Краем глаза я заметил, как они на мгновение с силой сжались.

— Хорошо, — наконец кивнула Алиса, и сердце резко подпрыгнуло, как будто его вспугнули. — Заходи.

Она жила в небольшой однокомнатной квартире, нехитрым образом превращенной в студию — в перегородке между кухней и комнатой проделали широкий проем, а в дальнем от окна конце комнаты выгородили своеобразный альков. Квартира выглядела какой-то неприлично светлой, чистой, почти стерильно-белой, с редкими черными и красными акцентами, лишь подчеркивающими эту белизну. Как идеальный интерьер с обложки журнала — она была… нежилой.

Когда я вошел в кухню, Алиса оттуда уже ушла. Она сидела в гостиной за рабочим столом, на котором шумел внушительного вида ноутбук. Я смотрел на профиль Алисы, сосредоточенный и спокойный, и одновременно пытался понять, откуда знаю все характеристики этого ноутбука. Я мог сказать наверняка мощность процессора и модель видеокарты — и так же уверенно мог сказать, что вижу его впервые.

Сначала я решил, что Алиса будет и дальше меня игнорировать, но пару минут спустя она бросила, не поворачивая головы:

— Подожди немного. Мне нужно кое-что закончить.

Я кивнул и сел за барную стойку, заменявшую собой стол. За окном голые ветви нервно прыгали на ветру. Я немного понаблюдал за ними, потом перевел взгляд чуть в сторону — и вздрогнул. На стене слева от окна висела черно-белая фотография, под простым стеклом без рамки. На фотографии я смотрел куда-то в сторону и слегка улыбался.

Странным образом эта фотография совершенно идеально дополняла полумертвый стерильный интерьер. Как будто вся квартира задумывалась вокруг именно этого изображения… Я снова вздрогнул.

Возможно, именно так оно и было.

— Можно снять, если она тебя смущает, — спокойно заметила Алиса прямо у меня за спиной.

Я вздрогнул в третий раз, потому что подошла она совершенно неслышно.

— Нет, — возразил я, беря себя в руки. — Хорошая фотография. Где это?

— У Мишки на дне рождения.

— Это ты фотографировала? — спросил я после недолгого молчания.

— Нет, — ответила Алиса быстро и немного резко.

Она прошла мимо меня, бесшумно ступая босыми ногами по холодной плитке, но не села напротив, а остановилась у кухонной столешницы, так что блеклый свет из окна подсвечивал ее холодное лицо с одной стороны. На ней была все та же майка, только юбку сменили старые потертые джинсы. Она выглядела очень уставшей — и совершенно непроницаемой.

— Ты хотел поговорить, — заметила она наконец.

Сердце, уже пришедшее было в норму, снова неуверенно споткнулось.

Да. Я хотел с тобой поговорить, потому что, скорее всего, ты единственный человек, который знает, кто я такой на самом деле. Но я не могу. Не могу сказать ни слова, когда ты смотришь вот так, совершенно равнодушно и при этом вкладывая в этот взгляд тонны чего-то, чего я совершенно не понимаю. Больше всего на свете мне хотелось бы узнать, что я все-таки для тебя значу — но если это я виноват в том, что ты стала такой, если это я сделал тебя холодной и жесткой, то не лучше ли мне тогда просто уйти? Если я только и делаю, что мучаю тебя, если один мой вид заставляет тебя замкнуться и настороженно молчать — не лучше ли будет, если ты больше никогда не будешь меня видеть?

Но если это так, то зачем тебе тогда моя фотография, на которую ты смотришь всякий раз, как заходишь на кухню?

— Что я делаю не так? — спросил я, и потому, как изменилось лицо Алисы, стало понятно, что такого вопроса она не ожидала.

— В смысле? — пробормотала она, как мне показалось, несколько неуверенно.

— В прямом. Я все время что-то делаю не так, и ты злишься на меня. Я хочу, чтобы ты рассказала мне, где я ошибаюсь. Чтобы я больше так не делал.

Она смотрела на меня, и к моему большому облегчению, ее лицо тоже утратило прежнюю невозмутимость.

— Я не злюсь на тебя, — возразила она, но ее голос при этом звучал совершенно искренне.

— Тогда в чем дело? Что не так?

— А кто считает, что что-то не так? — спросила она снова холодно и жестко — но теперь это звучало, как прикрытие.

— Я, — ответил я спокойно. — Я считаю, что что-то не так. Потому что мы с тобой говорим, и мне не нравится то, что при этом получается.

— Откуда ты знаешь, — спросила она насмешливо, — может, так было всегда?

— Может, — я пожал плечами. — Но, пожалуй, сейчас самое время начать это менять.

Алиса кинула на меня странный взгляд, потом вдруг резко потянулась, взяла с подоконника пачку сигарет, спички и пепельницу и села на высокий табурет напротив меня, откидываясь спиной на стену и снова поворачиваясь ко мне в профиль. Почему-то это страшно раздражало. Как будто если бы она повернулась лицом, все сразу стало бы хорошо.

Хорошо? А как это — хорошо? Чего я хочу сейчас, чего жду от нее? Что должно случиться, чтобы я мог сказать, что все хорошо?

Алиса достала сигарету, быстро прикурила от спички, затянулась и прикрыла глаза.

Я хочу, чтобы она повернулась ко мне лицом.

Алиса открыла глаза и повернулась ко мне.

— Я не злюсь на тебя, — повторила она и добавила. — Я злюсь на себя.

— За что?

Она слегка усмехнулась, затянулась и снова повернулась ко мне боком. Я еле слышно раздраженно вздохнул.

— Видишь ли, — почти легко ответила она, — я совершенно не понимаю, что делать. Ты ведь ждешь, что я отвечу на все вопросы, расскажу о тебе все, чего ты не помнишь. Но проблема в том, — пробормотала она еле слышно, — что я сама ничего не знаю. Я не знаю, кто ты.

Я слегка вздрогнул.

— Но Мишка сказал, что ты… Что мы…

— Я знаю, — устало поморщилась она. — Все… очень… сложно.

— Это я уже понял, — заметил я.

Алиса слегка улыбнулась, и в этот момент еще какая-то часть ее маски пропала, исчезла, открывая настоящее лицо.

— Ты можешь просто рассказать все, что было… с нами? Все, что я забыл?

Она слегка покачала головой.

— Я могу рассказать только то, что помню я. Но у меня есть серьезные основания считать, что я очень многого не знаю.

— Хотя бы так.

— Ты уверен, что это поможет? Я вряд ли смогу оставаться в своем рассказе полностью объективной.

Я внимательно смотрел на ее профиль. Потом сам потянулся к пачке и тоже достал сигарету.

— В любом случае, хуже уже вряд ли будет. Я прав?

Она снова слегка улыбнулась.

— Наверное.

Я ждал, пока она заговорит, но она курила и молчала.

— Я не знаю, с чего начать, — заметила она наконец, чувствуя мое нетерпение.

— Начни с того, как все началось, — предложил я. Она криво усмехнулась.

— Это-то и есть самое сложное. Потому что вызовет сразу очень много вопросов. На которые у меня нет ответа.

Я приподнял брови. Она кинула на меня короткий оценивающий взгляд, затушила в пепельнице окурок, а потом проговорила, быстро и сухо:

— Наше с тобой знакомство фактически началось с того, что ты, зная о том, что я девушка твоего брата, под каким-то странным и неубедительным предлогом оказался в моей квартире и переспал там со мной. В моей собственной прихожей.

Мои брови застыли — как и все лицо.

— Нет, — сказал я совершенно уверенно.

Алиса улыбнулась, весело и грустно одновременно.

— Да.

Я с трудом заставил брови вернуться на место.

— И я сделал это безо всяких объяснений? — спросил я. Она кивнула:

— Молча.

Я глубоко вздохнул. Картина начинала проясняться — по крайней мере, теперь поведение и Мишки, и Алисы стало выглядеть совершенно логичным. По правде говоря, я начал подозревать, что они оба были слишком снисходительны.

— А потом? — спросил я тихо, пытаясь сопоставить ее слова с тем, что мне вчера поведал Мишка. — Я взял и исчез?

— Нет, — спокойно возразила Алиса. — Потом ты еще несколько месяцев периодически появлялся рядом со мной, почти никогда не предупреждая заранее о времени и месте своего появления. А потом исчез.

Да. Они были слишком снисходительны.

— А дальше? Я вернулся? — меня очень раздражала необходимость выдавливать ответы по капле.

— Нет, — снова невозмутимо ответила Алиса. — Я сама нашла тебя. Случайно.

— В Сиднее?

— Нет. В Москве.

— То есть я на самом деле никуда не уезжал?

— Нет.

Я пристально смотрел на Алису. Она снова повернулась в профиль и опустила взгляд на пол.

— Я что, совсем урод? — спросил я наконец.

Алиса удивленно вскинула на меня глаза.

— Нет. Что ты. Совсем нет.

— Я не могу никак иначе истолковать свое поведение.

Алиса смотрела на меня серьезно и грустно, снова давя тоннами того, чего я не знал. И я чувствовал, что несмотря на все, что она только что мне рассказала, она действительно никогда не думала обо мне так. И это становилось невыносимым.

— Ну, хорошо, — сказал я, немного резче, чем следовало. — А что было потом?

— Потом мы некоторое время встречались. А потом ты умер.

Ее голос звучал совершенно уверенно.

— Я не умер, — заметил я очевидное.

Алиса покачала головой.

— Ты умер, — повторила она. — Поверь мне — я видела это своими собственными глазами.

— Тогда что я делаю здесь?

— Я бы очень хотела сама это узнать, — тихо заметила Алиса, и это явно был весь ответ, на который следовало рассчитывать.

Она снова курила, но уже безвольно, невыразительно, безо всякого надрыва, который сквозил в этом жесте раньше. Даже дым от сигареты поднимался теперь как-то вяло и неубедительно.

Я посмотрел за окно, на нервные прыгающие ветви.

— Скажи мне, только честно — ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил я тихо.

Алиса смотрела наверх, на невнятные клубы дыма.

— Да, пожалуй. Так будет лучше всего.

Когда я слезал со стула, его ножки противно скрипнули о неровную светлую плитку.

Мне хотелось обуться как можно быстрее, и шнурки путались под пальцами, постоянно выскальзывая. Когда я наконец выпрямился и поднял руку за своим дурацким пальто, на кухне раздался странный грохот. Я замер и прислушался, и в этот момент Алиса вылетела в прихожую, схватила меня за руку и одним движением вытащила на лестничную клетку.

— Что за… — начал я, но она дернула меня дальше, к двери квартиры напротив. Отпустила мою руку, потянулась к ручке — и просто нажала на нее. Дверь открылась со странным тяжелым щелчком. В квартире было темно, стоял тяжелый запах пыли, старой мебели и кошек.

Какого черта?

Я ожидал, что Алиса поздоровается или окликнет кого-нибудь, но она вместо этого решительно прошла на кухню, перегороженную столом, табуретками и этажерками. В прихожую выбежала кошка и сверкнула на меня глазами.

Алиса открыла балконную дверь, вышла на маленькую застекленную лоджию и распахнула узкие деревянные створки. Она все еще была босиком.

— Иди сюда, — бросила она.

Я стоял, как идиот, в душной прихожей, и все еще сжимал пальто в руке.

— Быстро! — крикнула Алиса полушепотом — после чего села на подоконник и перекинула ноги на улицу.

Я тут же подлетел к ней, на ходу вспоминая, что мы находились, к счастью, всего на втором этаже.

— Тут невысоко, — пробормотала она, как будто читая мои мысли, и посмотрела на полуистлевшие сугробы и редкие тощие кусты под собой. — Постарайся ничего себе не сломать, — бросила она мне через плечо — и с этими словами прыгнула вниз, мягко приземляясь босыми ногами на мокрый бетон отмостки и легко поднимая руки, чтобы удержать равновесие. В следующее мгновение она выпрямилась и посмотрела на меня.

Какого. Черта.

— Прыгай.

— Я не собираюсь никуда прыгать.

— Прыгай немедленно!

— Не буду! Почему я должен прыгать из окна чужой квартиры?

— Сандр!

Я вздрогнул, а она осеклась, увидев мою реакцию. Так меня никто не называл. По крайней мере, я этого не помнил.

Алиса смотрела на меня снизу-вверх, и ее лицо было совершенно непроницаемым.

Я тихо выругался, перекинул ноги и спрыгнул вниз.

Земля оказалась ближе, чем я рассчитывал — и значительно тверже. Удар отдался в позвоночнике, я слегка охнул, но Алиса не дала мне опомниться, снова схватила за руку и рванула вперед. Мы протоптались по серому снегу, перепрыгнули через покосившийся заборчик и подбежали к ближайшей машине, темно-серому джипу, покрытому слоем коричневой грязи. На этот раз Алиса не оставила мне выбора — распахнув переднюю пассажирскую дверь с тем же странным щелчком, она буквально втолкнула меня внутрь и захлопнула за мной дверь. Щелчок повторился.

— Пожалуйста, скажи мне, что это твоя машина, — холодно попросил я, пристально глядя на Алису, когда она села за руль.

— Нет, — ответила она быстро, одновременно вставляя ключ в зажигание и заводя двигатель. — Это твоя машина.

Она переключила скорость и резко вывернула руль, съезжая с высокого бордюра. Машину сильно тряхнуло.

— Ты можешь мне сказать, что… — начал я, и тут же осекся, посмотрев вперед.

Мы стояли в самом начале длинного проезда, заставленного припаркованными машинами. А в конце проезда, в том месте, где он заворачивал направо вокруг дома и выходил на улицу, я увидел высокого парня с зеленым ирокезом и автоматом в руках. Автомат был направлен на нас.

Прошла доля секунды, которая длилась целую вечность.

А потом Алиса резко нажала на газ.

Меня вдавило в спинку кресла, я хотел крикнуть, но воздух влетел обратно в горло. Расстояние между нами и парнем стремительно сокращалось, и в тот момент, когда машина должна была сбить его, он, вместо того, чтобы отпрыгнуть, вдруг сделал два быстрых шаг навстречу, легко заскочил на капот и пробежал по крыше, соскочив у нас за спиной. В этот момент Алиса резко повернула машину, раздалась очередь, заднее правое стекло со звоном лопнуло. В следующее мгновение мы выехали на улицу, чудом избежав столкновения с грузовиком, Алиса еще раз резко вывернула руль и снова дала по газам, проскакивая перекресток на красный.

— Пристегнись, — бросила она коротко, на втором светофоре поворачивая направо и тут же перестраиваясь в самый левый ряд. Мы выехали на шоссе.

Я очень медленно потянулся правой рукой за ремнем, не сводя глаз с Алисы. Она выглядела очень спокойной, но при этом странно сосредоточенной. Краем глаза я заметил стрелку спидометра. Она наклонилась сильно правее, чем следовало.

Ремень сухо щелкнул. Ветер ревел в разбитом заднем стекле и неприятно бил по шее и спине. Дорогое пальто лежало у меня на коленях безвольной грудой тряпья.

Не сбавляя скорости, Алиса потянулась в карман джинсов, достала оттуда телефон, быстро набрала какой-то номер и включила громкую связь внутри машины. По ушам ударили протяжные гудки.

— Добрый день, Алиса Игоревна, — голос в трубке казался полированным, как поверхность дорогого стола.

— Марина, мне нужно два билета. Ближайшим рейсом.

— Куда?

— В Сидней.

— Разумеется. Один билет на вас, а второй?..

Алиса кинула странный взгляд на меня.

— На Александра Георгиевича.

На том конце повисла долгая пауза.

— Александр Георгиевич… вернулся? — голос безукоризненно вежливой девушки Марины несколько утратил свой лоск.

— Будем считать, что так. У вас же остались данные его паспорта?

— Да, — Марина запнулась, а потом деловая невозмутимость снова вернулась к ней. — Да, разумеется, остались. Есть рейс в два сорок, через полтора часа, из Шереметьево.

— Отлично.

— Но там остался только первый класс…

— Не важно.

— Конечно. Сейчас я все оформлю. Подходите с паспортами на стойку регистрации. У вас будет багаж?

— Нет. Спасибо, Марина.

— Не за что, Алиса Игоревна. Я… — голос девушки Марины снова слегка изменился. — Я очень рада, что с Александром Георгиевичем все в порядке.

— Спасибо, — повторила Алиса глухо и отключилась.

— У меня нет паспорта, — как можно спокойнее заметил я после недолгой паузы.

— У меня есть, — ответил Алиса, и тут же добавила: — В смысле, у меня есть твой паспорт.

Я долго смотрел на ее профиль, слегка напоминавший египетского сфинкса.

— Что еще у тебя есть? — спросил я. Она поняла.

— Когда тебя… не стало… — я слегка вздрогнул от того, как она это сказала, — спустя несколько недель Марина нашла меня. Представилась твоим личным помощником. Сказала, что ты велел ей связаться со мной в случае, если ты вдруг исчезнешь… надолго. Сказала, что на меня оформлена генеральная доверенность на все твое имущество, включая банковские счета в Австралии. Посвятила меня в размеры этого имущества.

— Любопытно, что она, по идее, не должна была бы помнить тебя, если бы все пошло по плану, — задумчиво продолжила Алиса. — Но ты рассчитывал, что она не забудет тебя. Значит, она входила в число тех, для кого ты имел значение. Большое значение. Но ты, разумеется, ничего не помнишь, — Алиса улыбнулась, но выглядело это как-то зловеще.

— Нет, — ответил я спокойно, не спуская с Алисы глаз.

Она смотрела на дорогу, продолжая мчаться по шоссе с жуткой скоростью.

Мы добрались до аэропорта быстрее, чем это казалось мне возможным. На парковке я сразу выбрался из машины и пошел вперед, ориентируясь по указателям, злясь на Алису неизвестно за что и потому пытаясь сохранить хотя бы видимость самостоятельности. Но я не знал, какой у нас терминал, поэтому мне пришлось остановиться и подождать Алису. Стук каблуков догнал меня со спины, я обернулся спросить, куда нам идти, и одновременно понял, что никаких каблуков не должно было быть. Алиса быстро подошла ко мне. Я замер.

Я хорошо помнил, что она выскочила из квартиры босиком, в джинсах и майке. Рядом со мной остановилась женщина в сером деловом платье и длинном плаще, а ее туфли и темные очки создавали одинаковое ощущение абсолютной неприступности.

Я вышел из машины минуту назад. У нее было максимум тридцать секунд на то, чтобы переодеться и догнать меня. И да, еще и сделать себе прическу.

— Терминал Е, — спокойно сказала Алиса, поворачивая ко мне равнодушное лицо стрекозы.

На стойке регистрации я стоял немного в стороне, ожидая, пока Алиса получит наши посадочные. У меня начала болеть голова — то ли просто следствие бессонной ночи и очень странного утра, то ли побочный эффект моей амнезии — ведь, наверное, что-то случилось с моей головой, из-за чего я все позабыл?

Алиса-стрекоза время от времени поворачивалась ко мне, но за темными стеклами очков ее лицо было еще более непроницаемым, чем обычно.

Я послушно шел за ней через все досмотры и контроли, наплевав на всякую самостоятельность. Мне очень хотелось, чтобы она сняла очки и посмотрела на меня, но боль в голове вгоняла в какую-то странную апатию, делала меня равнодушным ко всему.

Мы прошли на посадку последними. Сначала был короткий перелет до Франкфурта, во время которого я тупо смотрел на плотный ковер облаков внизу и пытался понять, что я здесь делаю. Ответа не находилось — но голова болела слишком сильно, чтобы я мог всерьез переживать по этому поводу.

В аэропорту Франкфурта у Алисы зазвонил телефон. Она ответила на вызов и молча передала мне трубку.

— Ты где? Тебя домой ждать?

Мишка.

— Я во Франкфурте, — равнодушно ответил я.

— Каком Франкфурте?

— На Майне.

Мишка немного помолчал.

— И какого черта ты там делаешь?

Я посмотрел на Алису.

— Какого черта мы тут делаем? — с мстительной невозмутимостью спросил ее я, не отводя трубки ото рта.

Алиса-стрекоза ничего не ответила.

— Мы пересаживаемся здесь на рейс до Торонто, — я решил сообщить хотя бы ту информацию, которой владел сам.

— И зачем вам в Торонто?

— Чтобы пересесть на самолет до Сиднея.

На этот раз Мишка молчал куда дольше.

— Уроды, — наконец сказал он совершенно спокойно и бросил трубку.

— Мишка считает, что мы уроды, — заметил я, задумчиво вертя в руках странный, гладкий и плоский телефон без кнопок.

— У него есть все основания так считать, — согласилась Алиса. Потом вдруг подошла ко мне, взяла за руку и с силой сжала.

Я поднял глаза на темные непроницаемые стекла.

— Сними очки, пожалуйста, — тихо попросил я. Она еле заметно покачала головой, отпустила мою руку и отошла.

Голова болела.

Когда мы прилетели в Сидней, я окончательно перестал понимать, какое сейчас время суток. Солнце слепило глаза — значит, был день, но я страшно хотел спать — значит, наверное, должна была быть ночь. Алиса в темных очках казалась совершенно белой. Всю дорогу в самолете она просидела, подобрав в кресле ноги в безупречных темных колготках и прижав руки к вискам, как будто сосредоточенно о чем-то думала. Я то и дело задремывал. Один раз Алиса разбудила меня, резко вскочив из кресла и бросившись к двери туалета, которую кто-то открывал изнутри. Алиса захлопнула дверь, немного постояла, тяжело дыша, после чего медленно вернулась на свое место под недоуменным взглядом стюардессы и нескольких пассажиров. Не знаю, как смотрел на Алису я, — но меня, наверное, уже сложно было чем-либо удивить. Стюардесса озабоченно покосилась на дверь туалета, но оттуда никто не появлялся. Озабоченность постепенно сменилась беспокойством, она что-то сказала своей коллеге, обе довольно сердито посмотрели на Алису, после чего осторожно постучали в туалет. Ответа не последовало. Одна из стюардесс медленно приоткрыла дверь и заглянула внутрь, вторая сунулась следом за ней, после чего они обе отошли с выражением крайнего недоумения на холеных лицах.

Голова болела.

В Сиднейском аэропорту Алиса уверенно повела меня к выходу, не разглядывая подолгу указатели, как это делали обычные туристы. Мы снова оказались на парковке, ее каблуки гулко стучали по бетонному полу, я невольно морщился. Солнце било по глазам.

Алиса остановилась у кабриолета с поднятой крышей и молча протянула мне ключи. Я не сразу понял, чего она от меня хочет, а когда понял, быстро покачал головой.

— Я не могу вести машину. Я не помню правил. И не помню, как водить, — добавил я серьезно.

— Такое не забывается, — бросила Алиса. — Это как плавать. Или ездить на велосипеде.

— Мы не проверяли, как я езжу на велосипеде, — заметил я, пытаясь пошутить. Алиса не улыбнулась.

— Пожалуйста, — сказала она очень тихо, и я вдруг заметил, что из белой она стала серо-зеленой.

Я молча взял ключи и пошел к водительскому месту. Оно находилось справа. Отлично. Впрочем, какая разница? Я одинаково не помню, как водить с любой стороны.

Но я ошибался. Когда я сел за руль, тело само вспомнило все — как тогда с задвижкой в Мишкиной квартире, — оно двигалось безошибочно, на автомате, и нужно было только не задумываться о том, что я делаю.

— Надеюсь, у тебя есть мои права, — тихо пробормотал я, выезжая с парковки и щурясь от яркого солнца.

— Есть, — коротко ответила Алиса, потом залезла в бардачок (или как он должен называться в такой машине?), и протянула мне темные очки.

Теперь мы оба стали стрекозами.

Алиса направляла меня, указывая нужные повороты отрывистым, бесцветным голосом. В промежутках она как будто впадала в полузабытье, и цвет ее лица мне не нравился все больше и больше. Но я боялся спросить, что с ней. С большой вероятностью, она все равно не ответила бы.

Машина ехала ровно, плавно, слушаясь как будто даже не движений, а моих мыслей. Почему я так легко могу управлять ей? Почему не могу так же легко управлять женщиной, сидящей от меня на расстоянии вытянутой руки и при этом бесконечно далекой?

Может быть, потому, что эта машина куда предсказуемее ведет себя на поворотах?

Мы свернули с хайвэя на узкое шоссе, вьющееся между двух рядов эвкалиптов, а с него — на гравийную дорожку, которая закончилась небольшой площадкой перед низким, одноэтажным, распластанным по лужайке домом. Алиса вышла из машины, я выбрался следом. Рядом с домом никого не было видно. Она взбежала по ступеням, ведущим с уровня площадки на уровень дома. Я немного отстал, Алиса подождала меня и, когда я поравнялся с ней, снова схватила меня за руку и сжала с такой силой, что я невольно вздохнул. Она потянула меня, настойчиво и при этом как-то вяло, как будто из последних сил, мы обогнули дом и через высокие стеклянные двери прошли в огромную гостиную с камином, шкурами и креслами. В одном из кресел сидел плотный пожилой мужчина и читал газету. Когда мы вошли, он поднял голову.

— Alex, — выдохнул мужчина, глядя на меня светлыми голубыми глазами. — Alice, how is that possible?[14]— он перевел взгляд на Алису, я тоже обернулся к ней — и почти закричал, потому что Алиса наконец сняла очки, и я увидел, что стало с ее лицом за нашу поездку.

— I have no idea[15], — прошептала она и рухнула на пушистый белый ковер.

Совершенно непонятно, как мужчина мог оказаться рядом с ней на полу в тот же момент, что и я. Он находился в другом конце комнаты, а его комплекция никак не свидетельствовала о большой прыткости. Алиса глухо застонала, хватаясь руками за голову, и скрючилась, лежа на боку. Я в ужасе смотрел на нее, не понимая, что делать.

Мужчина, по всей видимости, понимал. Он с трудом оторвал ее руки от лица, положил ладонь ей на лоб и слегка погладил, сосредоточенно прикрыв глаза. Лицо Алисы постепенно расслабилось, она еще раз тихонько задрожала и обмякла, очевидно, потеряв сознание.

— Хорошо, — тихо пробормотал мужчина по-английски, тяжело вздыхая и поднимаясь на ноги. — Я думаю, нам надо положить ее на диван.

Я послушно взял Алису на руки и поднял, удивляясь про себя, что она оказалась такой легкой. Мужчина ждал меня возле большого кожаного дивана. Я осторожно положил ее и хотел отойти, но он остановил меня.

— Нет, нет, не оставляй ее. Возьми ее за руку — ты же знаешь, что это сделает связь сильнее.

— Какую связь? — не понял я, запоздало ловя себя на том, что тоже без труда говорю по-английски.

— О, ты знаешь, Алекс, не будь идиотом. Просто думай о том, как ты ее любишь, или еще что-нибудь в этом роде. Ее сознание нуждается в защите на некоторое время.

Я слышал, как он вышел из комнаты, но не обернулся. Потому что в этот момент все встало на свои места. Алиса не успела сказать ему — он не знал, что я понятия не имею, кто он такой и где мы находимся, не помню, кто я такой и что за девушка лежит передо мной на диване — он не знал всего этого и потому просто сказал то, что казалось ему совершенно очевидным.

Потому что это было очевидно, стоило только назвать вещи своими именами.

Алиса дышала ровно и глубоко, а ее лицо постепенно становилось нормального цвета. Я внимательно смотрел на нее, стараясь запомнить ее именно такой, мягкой и женственной, без жесткой маски отчаяния и напускного равнодушия. Я очень горячо желал, чтобы она всегда оставалась такой. Чтобы я больше никогда не сделал ничего, что заставило бы ее измениться.

Мужчина все еще не вернулся в комнату. Я по-прежнему смотрел на Алису — в конце концов она открыла глаза и встретилась со мной взглядом.

— О, — только и сказала она, как тогда, на Мишкиной кухне.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я как можно спокойнее.

— Лучше, — осторожно ответила Алиса, внимательно рассматривая мое лицо. Вероятно, оно сейчас тоже выглядело иначе, потому что всматривалась Алиса в него очень долго. Потом заметила, что я все еще держу ее за руку, и попробовала ее убрать, но я слегка сжал пальцы. Алиса немного нахмурилась и еще внимательнее посмотрела на меня.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — раздался низкий, основательный голос у меня за спиной.

Алиса неловко попыталась сесть, я сам отпустил ее руку и встал с дивана.

— Лучше, спасибо.

— Алекс, — мужчина обратился, как мне показалось, с некоторой укоризной в голосе. — Как ты мог позволить ей довести себя до такого состояния?

— Сэр Малькольм, — вмешалась Алиса, одновременно немного смущенно глядя на меня, — видите ли, я не успела сказать вам… Это Алекс, но он… Он ничего не помнит.

— Ничего? — сэр Малькольм подошел ближе и недоверчиво посмотрел на меня.

— Почти ничего?

Он слегка прищурил свои голубые глаза.

— Он не помнит тебя?

— Да, — быстро ответила Алиса, в то же время как я сказал «нет». Она вскинула на меня глаза.

Сэр Малькольм тихо рассмеялся, но потом снова посерьезнел.

— Но если он ничего не помнит, то он не может…

— Да.

— Как же вы добрались сюда?

— На самолете.

— О, Боже! Зачем?!

— Мне нужно было привезти Сандра сюда. Здесь они не смогут до него добраться.

Сэр Малькольм нахмурился.

— Значит, они пытались.

— Да.

— Там, в Москве?

— Да.

— И ты прикрывала его всю дорогу сюда? Ты великолепна, моя дорогая!

— Я не великолепна, я дура, — поморщилась Алиса. — Надо было везти его сразу же, как он вернулся. А я… поддалась эмоциям, я думаю, — она снова посмотрела на меня, как будто смущенно, и это оказалось невероятным облегчением — видеть опять ее глаза, в которых при этом больше не осталось вечной усталости. У нее были очень красивые глаза.

Они с сэром Малькольмом продолжали обсуждать что-то, чего я не понимал, продолжали обсуждать меня, а я постепенно все меньше прислушивался к их разговору. Мы вышли на террасу, солнце садилось, голова болела все сильнее. В какой-то момент Алиса спросила меня с некоторым нажимом, что со мной. Когда я сказал, что у меня болит голова, они с сэром Малькольмом обменялись долгим взглядом, после чего Алиса куда-то ушла, а вернулась с двумя маленькими таблетками и стаканом воды. Лекарство помогло, голова стала болеть чуть меньше, но зато меня снова начало клонить в сон. Я задремал тут же в кресле под звук их ровных, спокойных голосов. Через некоторое время Алиса тронула меня за руку и тихо позвала:

— Сандр.

Я тут же открыл глаза — от звука этого странного имени и от звука ее голоса, непривычно мягкого, почти нежного.

— Пойдем, я отведу тебя в твою комнату.

Я неохотно выбрался из кресла, пытаясь убедить себя, что на кровати спать будет значительно удобнее. Сэр Малькольм пожелал мне спокойной ночи и тут же куда-то исчез, еще до того, как мы с Алисой успели выйти из комнаты. Все-таки у них обоих была очень странная манера перемещаться в пространстве.

Алиса повела меня за собой через бесконечный дом, погруженный в темноту и тишину. У одной из дверей она остановилась, распахнула ее и зажгла в комнате свет.

— Располагайся, — Алиса махнула внутрь рукой. — Там ванная, а направо — гардеробная, в ней есть твоя одежда.

Я кивнул, задумчиво подходя к указанным дверям и по очереди открывая их. В ванной стояла ванна, в гардеробной висела одежда. Все сходилось.

— А где будешь спать ты? — спросил я, недоверчиво рассматривая вереницу черных джемперов и черных брюк, очень напоминающих те, что были на мне сейчас.

— У меня тоже есть здесь своя комната, — просто ответила Алиса.

Я все еще смотрел на содержимое гардеробной и потому не знал, какое у нее при этом было лицо.

— Спокойной ночи, — добавила она.

Я оглянулся, Алиса стояла в проеме двери, уже повернувшись ко мне спиной, и собиралась уходить.

— Алиса, — тихо позвал я, она замерла, а рука осталась лежать на ручке двери, и только пальцы слегка сжались.

Конечно, мой брат был не прав, когда предположил, что я не помню, что нужно делать с девушками. Такие вещи не забываются. Это все равно, как…

Все равно как ездить на велосипеде.

* * *

Существует ли на свете абсолютное счастье? Незамутненное, не испорченное никакой сторонней мыслью, никакими привходящими обстоятельствами? Существует ли счастье, заключенное в самом бытии, а не его качествах, внешних атрибутах и проявлениях? Существует ли такое бытие, которое само по себе означает счастье?

Мои слова могут звучать не слишком убедительно, потому что я — человек, который не помнит большую часть своей жизни, но я все-таки посмею утверждать, что такое бытие существует. Потому что по крайней мере одну ночь своей жизни я был безусловно счастлив.

Одну ночь для этого оказалось совершенно достаточно просто быть.

А потом наступило утро, промозглое мокрое утро, и под назойливый шум затяжного дождя стало понятно, что никакого счастья нет, а есть жизнь, огромная, непонятная, катастрофически сложная, и нужно найти способ как-то ее жить, и не очень понятно, как это делать.

На прикроватной тумбочке я обнаружил пепельницу, пачку сигарет и коробок сувенирных спичек с изображением сиднейской Оперы. Наверное, они лежали здесь всю ночь, наверное, они лежали здесь всегда — раз это была моя комната, — но заметил я их только утром, и это стало первым знаком, первой связью со сложной и многоликой реальностью. Сегодня ночью курить не хотелось совершенно. Но ночью, с большой долей вероятности, мы с реальностью сумели несколько разойтись во времени и пространстве.

— О чем ты сейчас думаешь? — голос Алисы на некоторое время сумел разрушить тонкие нарождающиеся связи с окружающим миром.

— О вреде никотиновой зависимости, — отозвался я, доставая из пачки сигарету и поднося ее ко рту. После этого я на мгновение замер, потому что прикуривание от спичек, при всем своем винтажном шике, имело один безусловный недостаток — для него требовалось две руки. Но моя левая рука была безнадежно занята — и я еще не настолько смирился с реальностью, чтобы пытаться ее освободить.

— Дай сюда спички, — пробормотала Алиса.

Я протянул ей коробок, и она как-то очень бережно и осторожно зажгла одну спичку и дала мне прикурить. Потом легко подула и бросила через меня обгоревшую спичку в пепельницу. Я улыбнулся.

— После такого мне ничего не остается, кроме как начать называть тебя «детка».

Алиса почему-то вздрогнула.

— Можешь называть меня как угодно, но только не так, — ответила она резко, и теперь ее голос уже не разрывал с реальностью, а еще прочнее связывал с ней.

В реальности я опять ничего не знал о ней и опять совершал ошибки в самых простых местах — просто потому, что ничего не знал.

Ночью я знал о ней все.

— Я хотел бы… — начал я и осекся. С большой долей вероятности то, что я собирался сейчас сказать, стало бы очередной ошибкой.

— Да?

— Я хотел бы все вспомнить.

Алиса снова вздрогнула, но ничего не ответила. Я повернулся и посмотрел налево и вниз, туда, где она лежала, свернувшись на моей руке. Ее глаза были устремлены в окно, покрытое мелкими каплями.

— Ты этого не хочешь? — спросил я.

— Нет, — ответила она коротко, все еще не глядя на меня.

Я задумался, потом отложил сигарету на край пепельницы, взял правой рукой ее лицо за подбородок и заставил посмотреть на меня.

— Потому что?..

Она мягко, но уверенно вывернулась из моей руки, приподнялась и спрятала лицо куда-то мне за ухо.

— Потому что сейчас мы оба чудесно ошибаемся.

— Ошибаемся?..

— Да.

— Насчет чего?

— Насчет того, что я для тебя значу.

— Ты очень много для меня значишь.

— Вот именно.

— Ты думаешь, если я все вспомню, это будет не так?

— Я не думаю, — возразила она спокойно, — я знаю.

— Но…

— Сандр, — прервала она меня, приподнимаясь на локте и глядя на меня в упор, — давай я попробую объяснить так, чтобы ты понял. Никогда раньше ты не был со мной таким, какой ты сейчас. И я могу придумать только одну причину, по которой это так.

Она опять смотрела на меня этими глазами — полными вечной усталости, с которой ничего нельзя было сделать.

Но я больше не хотел с этим мириться.

— Я обещаю тебе, — сказал я с нажимом, — что я всегда буду таким. Несмотря ни на что.

Она улыбнулась, но эта улыбка никак не тронула выражения ее глаз.

— Ты мне не веришь, — пробормотал я, начиная злиться. — Если ты настолько не доверяешь мне — зачем я вообще тебе тогда?

Она снова стала серьезной, и усталость немного ушла, уступив место странной уверенности.

— Я доверяю тебе, — сказала она твердо. — Я доверяю тебе всегда и во всем — потому что я знаю, что всегда и во всем ты поступаешь настолько честно, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Но я знаю также, что обстоятельства в любой момент могут измениться. И тогда честность будет предполагать что-то совсем другое.

Она мягко улыбнулась, быстро поцеловала меня в упрямо сложенные губы — и встала с кровати.

Утро наступило окончательно.

Когда она ушла, я лег по диагонали, раскинув руки, стараясь занять на кровати как можно больше места — чтобы как-нибудь замаскировать вопиющую пустоту рядом. Конечно, можно было встать самому, одеться и найти Алису где-нибудь внутри этого огромного, распластанного по земле дома — но я знал, что у нее будут те же самые глаза, и мне снова будет казаться, что она не со мной, а с тем странным человеком, у которого были мое лицо и мое имя, возможно, моя голова и мое сердце — и который при этом мог вести себя с ней как-то иначе. Вести себя так, чтобы навсегда сделать ее бесконечно усталой.

В конце концов я все-таки поднялся и попытался по мере сил втиснуть себя в неудобные, жесткие, холодные рамки реальности, и даже застелил постель, чтобы не оставить ни одного воспоминания о том, что когда-то вместо этих рамок могло существовать нечто совсем иное.

Я нашел их обоих в той же самой гостиной. Сэр Малькольм выглядел таким же основательным, чистым и невозмутимым, как и вчера. На Алису я старался не смотреть, и потому заметил только, что она, кажется, успела поменять платье. Но я мог и ошибаться. Цвет был тот же самый — серый, спокойный. Никакой.

— Доброе утро, Алекс, — сэр Малькольм великодушно улыбнулся. — Ты голоден?

— Нет, спасибо, — машинально ответил я, и тут же задумался. С того момента, как я очнулся у Мишкиной двери, прошло уже больше суток. За все это время я не съел вообще ничего — даже вчера в самолете головная боль мучила меня так сильно, что я и подумать не мог о еде. По всем законам природы сейчас я должен был бы испытывать зверский голод — но мне хотелось только пить.

Сэр Малькольм внимательно смотрел на меня.

— Может быть, тогда выпить чаю?

— Да. Пожалуйста.

На моих словах Алиса бесшумно исчезла, и я услышал в отдалении звон посуды. Наверное, мне полагалось сесть и начать с сэром Малькольмом основательную и невозмутимую беседу — но, во-первых, я не мог придумать ни одной достаточно основательной темы, а во-вторых, мне вовсе не с ним хотелось сейчас поговорить.

Кухня оказалась столь же необъятной и внушительной, как и гостиная, — и в ней был тот же легкий налет необитаемости, искусственности, видимости, что и во всем остальном доме. Он напоминал этим квартиру Алисы — только та выглядела резко-чистой, тогда как дом казался обволакивающе пустым, просторным и прозрачным, основательным именно в своей полной отстраненности от мелочных житейских вопросов. В нем нельзя было представить шумной компании, на плите никто не стал бы готовить невероятно сложных и вкусных блюд, в раковине не могло быть грязной посуды, а в холодильнике никогда не стояли бы контейнеры с остатками разной еды.

Сказать по правде, в этой кухне не было холодильника.

Алиса заваривала чай. Она действительно переоделась, и длинное трикотажное платье выглядело так же, как этот дом, как сами Алиса и сэр Малькольм — элегантно, отстраненно, нейтрально почти до безжизненности.

За окном все еще шел дождь, вода под порывами ветра стучала в высокие стекла. Внезапно я вспомнил, что здесь, по идее, должно быть прямо противоположное время года от того, что в Москве. А какое время года было сейчас там?..

— Какое сегодня число? — спросил я, подходя к Алисе и помогая поставить на поднос чашки.

— Двадцать второе марта, — она взяла чайник, чтобы поставить и его тоже, мою голову внезапно прожгло жуткой болью, я вскрикнул, вскинул руку ко лбу и этим движением выбил чайник у Алисы из рук. Она среагировала мгновенно, отскочив сама и дернув меня в последний момент из-под волны кипятка. Раздался приглушенный звон, и по светлой кухне разлетелись ярко-коричневые брызги.

Алиса смотрела на меня, а я смотрел на пол. Голова прошла также внезапно, как и заболела.

— Что с тобой? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил я. Сейчас у меня не было уверенности даже в том, что боль была настолько уж сильной. — Надо это убрать, наверное, — неуверенно пробормотал я, все еще глядя на расползающуюся коричневую лужу и груду керамических осколков.

— Надо, — кивнула Алиса, подобрала платье, присела и стала осторожно собирать черепки. — Можешь поискать что-нибудь вроде тряпки?

— Где? — я растерянно оглядел идеальный порядок кухни.

— Там, — она махнула рукой себе за спину, не поворачивая головы.

Я оглянулся. Позади нас была дверь, скорее всего, какой-то кладовой или другого подсобного помещения. Она казалась почти незаметной, белой на фоне светлых стен, ее гладкая матовая поверхность мягко переливалась. Я потянулся к ручке — и с тихим шипением отдернул руку.

— Что такое? — спросила Алиса, не поднимая головы.

— Ничего, — пробормотал я, внимательно рассматривая ручку, поблескивающую в мягком свете пасмурного дня. Странно, но, когда я за нее взялся, она показалось мне страшно холодной, прямо-таки обжигающе ледяной. Может, за ней как раз холодильник?..

Я решительно взялся за ручку и распахнул дверь.

Внутри было темно. Там не было ничего, кроме темноты.

Холодной, пустой, иссиня-черной тьмы.

XIV. Алиса

— Не грусти, — сказала Алиса. — Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Конечно, я знала, что когда-нибудь это произойдет. Это должно было случиться, рано или поздно. Даже если бы он не жаловался на головную боль и не отказывался от еды, все равно было очевидно, что он связан с реальностью не больше, чем я. Я чувствовала это каждое мгновение, проведенное рядом с ним, видела, как реальность прогибается, пульсирует, расступается вокруг него, как любая дверь при его приближении превращается в нечто совсем иное. Но он пока не видел этого сам, не мог открыть их — и я позволила себе поверить. На одну ночь я решила, что он может никогда больше не вспомнить то, что знал раньше.

То, чего не знала я.

Это было ужасно глупо. Даже если бы все действительно оказалось так — сколько времени я могла бы получить? Пустота никуда не делась, ее по-прежнему следовало как-то закрыть. И сделать это должна была я. Так какое имело значение, что он чего-то не помнил? Даже если бы он до конца своей жизни продолжил смотреть на меня такими глазами — до конца моей жизни оставалось не так уж и много. Я знала это, я была к этому готова.

И все-таки на одну ночь я позволила себе об этом забыть. И хотя после ночи наступило утро, принеся с собой обычную неприятную ясность, Сандр все еще продолжал смотреть на меня, как будто я была смыслом всей его жизни. Тот Сандр, которого я знала раньше, иногда тоже так на меня смотрел. Но тогда это означало, что самое лучшее, что он может для меня сделать — это умереть. И такой подход меня не устраивал.

Сандр, который сейчас стоял на кухне за моей спиной, как-то умудрялся обходиться без этого нечеловеческого надрыва, сквозящего в каждом жесте. Из чего я могла сделать вывод, что трагизм все-таки не был его врожденной чертой, а стал следствием определенных событий.

Событий, о которых я ровным счетом ничего не знала.

Однажды я спросила сэра Малькольма, не знает ли он чего-нибудь важного о Сандре, чего не знаю я. Он долго молчал — подтверждая тем самым мою догадку — а затем твердо и основательно ответил «нет». Больше я его не спрашивала.

Хотела ли я знать это «что-нибудь»? Хотела ли я, чтобы об этом вспомнил Сандр?

Утром ответ, безусловно, совпадал с ответом сэра Малькольма. Нет. Я ничего не хотела знать. Тогда мне еще казалось, что я могу найти какие-то другие ответы, куда более ценные в моей нынешней системе координат.

А потом Сандр разбил чайник, я кинулась собирать осколки, он кинулся за тряпкой — и все закончилось. Система координат поменялась.

Одну ночь я позволила себе быть совершенно счастливой. И еще одно утро я считала, что это можно будет повторить.

Я сидела спиной к Сандру, и поэтому не видела, что за дверь он собирался открыть. Может быть, если бы я заметила это, я бы успела его остановить. Хотя это уже не имело значения. Дверь не была причиной — она была лишь следствием, признаком того, что он уже все вспомнил, что способность открывать любые двери постепенно просыпалась в нем — даже если бы я и остановила его, через несколько часов все случилось бы с какой-нибудь другой дверью. Ведь дело было вовсе не в ней.

Я услышала, как Сандр закричал, обернулась, он упал вперед, за дверь, загремели ведра, швабры, какие-то непонятные коробки, он валялся посреди забитой кладовой и корчился от страшной боли. Я сразу бросилась к нему, и сэр Малькольм был тут же, но Сандр лежал прямо в проеме, и опуститься я могла только у его ног.

Спустя несколько очень долгих мгновений Сандр замолчал. Потом вздохнул. А потом он сел и посмотрел на меня — и я поняла, что теперь он все помнит.

Потому что в его глазах был ужас. Тот самый ужас, который я уже видела, стоя на пороге родительской квартиры в Медведково и собираясь сказать Сандру, что он немедленно должен уйти.

Сандр еще раз глубоко вздохнул, прикрыл глаза, а когда они снова открылись, то стали вежливыми и непроницаемыми.

— Ты этого не сделала, — бросил Сандр и тут же поднялся на ноги мгновенным, резким движением.

Я осталась сидеть на полу и смотрела на него снизу-вверх.

— Не сделала что?

— Ты не закрыла Пустоту. Хотя я просил тебя об этом.

— Я пыталась.

— Недостаточно хорошо.

Я слегка сжала зубы. Ну, разумеется. Что же еще мог сказать Сандр, осознав, что он все-таки не умер?

Правильно.

Что я недостаточно хорошо пыталась его убить.

— И теперь уже 22 марта. I believe, the year is?..[16] — Он повернулся к сэру Малькольму. Тот выглядел почему-то не так основательно, как обычно.

— Yes[17], — тихо ответил сэр Малькольм.

Сандр резко повернулся и посмотрел в окно, как-то зло и одновременно беспомощно проводя рукой по волосам.

— Damn it, — пробормотал он со странным, несвойственным ему яростным отчаянием. — Damn it![18]

— Сандр, мне действительно жаль, что я… — начала я с некоторым раздражением в голосе.

Потому что это было уже чересчур. Он явно переигрывал — даже по собственным меркам.

— Тебе жаль?! — Сандр внезапно повернулся ко мне, и я невольно вздрогнула. Я еще никогда не видела его таким злым. — Ты оказалась не в состоянии сделать единственно правильную вещь, только из-за своих чувств — и теперь тебе жаль?!

Теперь не выдержала я.

— Из-за моих чувств?! Ты считаешь, что я не смогла этого сделать из-за… чувств?

— Да, — бросил Сандр.

— Несмотря на мои чувства, — процедила я, глядя на него снизу-вверх, — я нашла дверь, и дотащила тебя до нее, и была только одна причина, по которой я тебя через нее не вышвырнула!

— Какая причина?

— Я не смогла открыть эту чертову дверь!

Некоторое время он молча смотрел на меня. Потом криво усмехнулся.

— Ну конечно.

— Alex, — тихо одернул его сэр Малькольм. Несмотря на то, что мы перешли на русский, он хорошо улавливал интонации, и они явно ему не нравились.

Но с меня и так было уже достаточно.

— Знаешь, что? — я быстро поднялась. — Мне все это надоело. Я не знаю, почему ты так хочешь умереть — и мне все равно. Если тебе это так нужно, можешь просто пойти и утопиться в бассейне сэра Малькольма. Надеюсь, он не станет возражать. Но тебе придется проделать это в одиночку на сей раз — потому что я не собираюсь тебе помогать. Я ухожу.

Сандр смотрел на меня, и его глаза оставались непроницаемыми, мудрыми и злыми.

Я прошла мимо него, мимо сэра Малькольма, мимо грязной коричневой лужи к ближайшей двери, ведущей, кажется, в гостевой туалет. Конечно, этот дом, все это место на много километров вокруг было закрыто — но Сандр своим окончательным возвращением несколько потрепал ткань реальности, и в ней еще оставались щели. Я могла успеть пройти.

— Alex, — голос сэра Малькольма за моей спиной звучал твердо и невозмутимо. — You have to tell her[19].

Сандр ничего не ответил. Я потянулась к ручке двери.

— She won't forgive you, if you won't tell her. She will remember this time, and she'll guess, sooner or later. And you — you won't forgive yourself[20].

— I won't forgive myself anyway[21], — услышала я тихий голос Сандра — и толкнула дверь.

* * *

Углубляться в пространства сейчас явно не стоило — потому что Хендрикс был прав. Пространства не терпят сильных эмоций. Теперь я хорошо это понимала.

Когда в прошлом феврале я вывалилась прямо через стену несуществующего белого коридора к расстрелянной подъездной двери, я целую неделю после этого оставалась в реальности. Голова очень скоро снова начала болеть, и иногда эта боль становилась совершенно невыносимой — но мне страшно было подумать, что могло бы случиться с пространством, если бы я попала в него в том виде, в котором я была тогда. Вполне вероятно, оно бы просто разорвалось на части, прямо вместе со мной. Иногда, впрочем, такой исход представлялся мне довольно заманчивым. Но я не поддавалась.

Потому что совсем не это мне следовало сделать.

Я не представляла себе поначалу, как найти все те пространства, которые в свое время создал Сандр. Наверняка все они были надежно защищены — а я по-прежнему знала в разы меньше, чем знал он, и точно не смогла бы взломать его защиту. Но я ошиблась. Я забыла, что Сандр все знал. Конечно же, он знал, что у него может не получиться закрыть Пустоту. И он знал, что в этом случае я попытаюсь найти всех тех, кого он пытался спасти.

Они оказались смешно слеплены вместе, эти пространства, приюты для людей, кого отвергли все остальные. Как маленькие городки, они соединялись друг с другом, создавая небольшие почти автономные структуры. Я догадалась, что таким образом Сандр пытался решить проблему с беглецами — внутри структуры было меньше опасности потеряться, а снаружи в нее никто не мог проникнуть. Пространства Сандра были очень хорошо защищены.

В них жили старики. Сумасшедшие. Несколько наркоманов. И дети — очень много детей. Когда я первый раз пришла в одну из таких колоний, следуя подсказкам и указаниям, разбросанных для меня Сандром по самым разным пространствам, я на некоторое время потеряла дар речи. Они смотрели на меня, столпившись на маленькой площади-пространстве, любопытные и доверчивые, как ручные зверьки, а я стояла и не сводила глаз с Инги, которая поглядывала на меня из-за спутанных прядей седых волос.

Структуры только со стороны казались смешными. В действительности они представляли собой невероятно сложную систему, по сравнению с которой моя схема в офисе выглядела, как упражнение начинающего оператора. У меня ушла целая вечность на то, чтобы разобраться, как это все работало, и еще больше — чтобы научиться подобную структуру выстраивать самостоятельно.

Я продолжала проводить в реальности как можно больше времени — прекрасно чувствуя теперь, как с каждым прожитым в ней днем мои способности растут, а мое понимание пространств переходит на совершенно другой уровень. Я даже решила устроиться на работу — чтобы у меня всегда оставался повод появляться в реальности почти каждый день. Сначала я жила вместе с родителями — но очень быстро поняла, почему Сандр предпочитал не ночевать дома. Поддерживать иллюзию обычной жизни оказалось очень сложно — особенно во время приемов пищи. Я по-прежнему ничего не могла есть — и не в состоянии была сочинить для этого достаточно убедительное объяснение, которому бы поверила моя мама. Пришлось задуматься о том, чтобы снять себе отдельную квартиру.

И тогда меня нашла Марина. Аккуратная, корректная девушка Марина с полированным голосом, которая называла Сандра по имени и отчеству и произносила цифры и пункты разных документов с вежливой отстраненностью. Я тщетно пыталась услышать в ее словах хоть что-нибудь, что могло бы подтвердить мои догадки. Но она была профессионально-любезна и безукоризненно-безлична, а мои догадки, по большому счету, уже не имели никакого значения.

В конце концов, это Марина сообщала мне о размерах моего наследства, а не наоборот. Что о чем-то, но говорило.

После этого разговора я сразу отправилась к сэру Малькольму. Мне по-прежнему казалось, что существовало что-то такое, о чем Сандр знал и о чем просто не успел мне рассказать. Я подумала, что сэр Малькольм тоже должен это знать. Но он был со мной бесконечно добр, внимателен и вежлив — и не рассказал мне ничего. Ничего такого, что мне действительно стоило знать. Тем не менее, я часто потом приезжала к нему. Его дом дышал защитой и спокойствием, да и сам сэр Малькольм излучал такую спасительную невозмутимость, что иногда, измученная всем на свете, я приезжала к нему — просто чтобы немного поговорить. И мы говорили, а порой и просто молчали, и это, безусловно, помогало мне поверить в то, что завтра тоже есть смысл жить. К тому же, несмотря на свое молчание относительно Сандра, сэр Малькольм всегда охотно делился своими знаниями относительно пространств — а он невероятно много знал. Возможно — возможно, — он знал даже больше, чем Сандр.

Было странно сознавать, как многого я не понимала, не умела раньше. Как слепой, внезапно вернувший себе зрение — я вдруг поняла, насколько элементарно простым оказалось все устройство пространств. Они были логичными, они развивались по четким, легко прослеживаемым закономерностям. И теперь я прекрасно видела, откуда все пространства росли. Что было центром, сердцем всего этого мира.

Спустя несколько месяцев я заставила себя вернуться в тот коридор. Не знаю, как мне удалось это сделать — как не знаю теперь, что я ожидала там увидеть. Полуистлевший труп?.. Разумеется, там не осталось ничего. Белые стены, белый пол, лампы дневного света. Никаких пятен, никаких следов.

И дверь. Она была там, и теперь я прекрасно могла ее различить. Она манила. Она прямо-таки звала меня к себе…

Я не стала ее открывать. Зачем? Я и так знала, что там. Это Сандр мог заглядывать туда раз за разом — вероятно, пытаясь как-то осознать Пустоту, изучить ее, понять ее природу. Но я не хотела ничего о ней знать. Пустота была просто Ничем. И Ничего собой не представляла.

Любопытно, но именно мысль о Пустоте в каком-то смысле удержала меня от мести. Потому что, конечно же, первым моим желанием было отомстить. Убить тех, кто убил его. Тех, кто хотел его смерти. Я теперь могла все, я могла устроить им такое, по сравнению с чем любая гарпия показалась бы весьма симпатичной зверушкой. Я могла просто привести к ним гарпию, в конце концов.

Но я не сделала этого. Потому что на самом деле я знала, что это не они убили Сандра. Его убила Пустота, это черное, абсолютно несуществующее Ничто, притягивающее к себе людей и извращающее все лучшее, что в них есть. Лишающее их всего живого. Материализующее страхи. Поглощающее все, что думает, чувствует, существует — только для того, чтобы это все перестало существовать.

И я продолжила делать то, что делал Сандр. Отыскивать затерявшихся в пространствах людей, которые оказались никому не нужны. Строить для них новые пространства, которые на время могли бы их защитить. На время — потому что я не думала сдаваться. Сандру не удалось закрыть Пустоту — но, возможно, это могло получиться у меня. Я должна была завершить то, что начал он.

Я не заметила сама, как это случилось, как незаметно для себя я стала жить за нас двоих. Было ли дело в том, что я водила машину Сандра — обе его машины, сразу на двух континентах? Или в том, что я перебралась жить в его квартиру в Москве, такую же стерильную, белую и пустую, как сиднейский кондоминиум? Или во всем были виноваты его свитера, которые я еще в самом начале забрала от Мишки, пытаясь отыскать в них тот же запах шерсти и табака, что когда-то всегда приходил мне на помощь? Свитера были шерстяными, но запах табака постепенно стал выветриваться, и тогда я стала курить, только чтобы не дать себе забыть этот запах. Разумеется, я прикуривала всегда от спичек. Мне не могло прийти в голову, что это можно делать как-то по-другому.

Я ни разу больше не встречала никого из своего «офиса». Наверное, они не очень стремились увидеться со мной и не спешили выходить в реальность — а я в пространствах могла любого из них различить издалека, и благоразумно обходила их стороной. Я не ручалась за себя при очной встрече. Гораздо лучше было до этого не доводить.

Иногда, в минуты рассеянности, я думала, что Сандр был бы мною доволен. Потому что я смогла не потерять его. И не потерять себя. Я жила с четким осознанием того, что теперь я существую за нас обоих — и гордилась, что мне это удается.

И вот теперь он вернулся и что-то начал кричать мне о моих чувствах. Нет. О моих глупых чувствах.

«Вот урод», — зло подумала я, быстро шагая по Чистопрудному бульвару, и тут же осеклась, потому что ровно это же слово использовал несколько раз Мишка. И Сандр, когда он еще ничего не помнил.

Но, кажется, куда больше понимал.

Что с ним случилось? Почему из тонко чувствующего, чуткого, нежного человека, доверчивого и открытого, он мгновенно превратился в полную свою противоположность — только потому, что наконец-то все вспомнил?

Что нужно вспомнить, чтобы стать таким?

Я подошла к ближайшей скамейке, села, вытянув ноги, и запрокинула голову наверх. Небо все еще было серым, никаким, но облака быстро проносились с запада на восток, то и дело рискуя прорваться и выпустить солнце наружу.

Раздались шаги, совершенно неслышные в шуме машин. Я не стала поворачиваться. Эти шаги я узнала бы где угодно.

Скамейка слегка прогнулась, обозначая его присутствие.

— Прости.

Я продолжала смотреть наверх.

Спинка скамейки сместилась — обозначая его движение.

— Мне очень жаль, — продолжил он, — что у меня не получилось сдержать свое слово.

— Какое слово? — раздраженно спросила я, поворачиваясь к Сандру.

Он сидел, сложив руки на груди и откинувшись головой на спинку, точно так же, как и я. Повторял ли он за мной? Или на самом деле все равно я повторяла за ним, пусть теперь и опережая его на шаг вперед? Я села ровно.

— Я обещал тебе сегодня утром, что никогда больше не буду таким.

Я тихо вздохнула.

— Я с самого начала не верила, что это возможно, — как можно спокойнее заметила я.

— Да. Но я-то верил.

Я снова промолчала. У меня не было никакого желания сейчас это обсуждать.

— Я должен рассказать тебе кое-что, — продолжил Сандр тихо. — И я думаю, что это будет последним нашим разговором.

— Потому что?..

— Потому что после этого ты вряд ли захочешь со мной разговаривать.

Я внимательно смотрела на него. Он тоже выпрямился, сложив руки у себя на коленях.

— Но ты считаешь, что это все равно нужно рассказать? — заметила я.

— Да, — он глубоко вздохнул. — Потому что сэр Малькольм прав. Теперь ты будешь помнить.

— Помнить что? — я раздраженно поморщилась. — Ты можешь перестать говорить загадками и спокойно и по порядку все объяснить — раз уж ты считаешь нужным что-то мне рассказать?

— По порядку могу. Насчет спокойно — не уверен.

— Постарайся, пожалуйста.

Он смотрел на свои руки, на которые слегка опирался, а я поняла, что когда-то очень давно мы уже сидели точно так же — возможно, даже на той же самой скамейке — только тогда светило солнце и с грохотом летели опавшие листья.

— Наверное, стоит начать с того, как я встретился с сэром Малькольмом, — голос Сандра был тихим и ровным. — Я знаю его с того самого момента, как в первый раз попал в пространства. Это он заметил меня там, вовремя поймал, остановил, привел в свое собственное пространство, объяснил мне, что со мной происходит. Таким образом, я с самого начала не был ни с кем связан, мог действовать по своему собственному усмотрению — потому что сэр Малькольм прежде всего уважал мою свободу. Возможно, именно поэтому мне удавалось многое из того, что другим оказалось не под силу.

— Тогда я был еще совсем мальчишкой. Но я все равно вернулся домой — потому что мне претила мысль о том, чтобы исчезнуть совсем. И я заставлял себя проводить в реальности много часов подряд. Благодаря этому я смог повзрослеть — благодаря этому я все-таки оставался человеком, насколько это вообще было возможно.

— Когда я набрался достаточно опыта, сэр Малькольм впервые показал мне Пустоту. По правде сказать, я отреагировал тогда куда хуже, чем ты, — тут Сандр слегка усмехнулся, не сводя взгляда со своих рук. — Мне несколько дней казалось, что я схожу с ума. А потом я решил, что найду способ ее закрыть. Сэр Малькольм предупреждал меня, что это не так просто сделать. Но я был очень упрямым. И очень гордым.

— Хендрикс сказал тебе, что закрыть пустоту может только Мастер, и что для этого он должен умереть. Но на самом деле этого недостаточно. Совершенно необходимо, чтобы при этом в реальности остался человек, который сможет это оценить. Для которого эта смерть будет что-нибудь значить. Который будет продолжать любить Мастера, даже когда само воспоминание о нем полностью исчезнет из реального мира.

— Я считал, что это я должен закрыть Пустоту. Не могу сказать, что мне хотелось сделать это из любви к миру и человечеству. Скорее всего, мною просто руководило острое желание как-то проявить себя. Я был очень тщеславен — и при этом обречен большую часть времени проводить в мире, которого, по сути, и не существовало. Конечно, мое пребывание в реальности очень быстро сделало почти безграничными мои возможности в пространствах — но кто мог там оценить мое мастерство? Жалкая кучка неудачников, которые ничего не понимали ни про этот мир, ни про тот, и при этом мнили себя спасителями человечества и защитниками порядка. Я презирал их. И очень хотел сделать что-нибудь, что точно поставило бы меня выше их всех. Выше сэра Малькольма. Выше всего мира.

— Сэр Малькольм пытался отговорить меня. Я думаю, дело было не только в том, что он искренне не желал мне смерти. Просто он очень хорошо знал меня, и видел, насколько мои мотивы были далеки от идеальных. Но он не мог меня переубедить. Я был готов принести себя в жертву — мне оставалось только найти человека, который смог бы это оценить.

— И тогда Мишка познакомил нас с тобой. Ты, наверное, понятия не имеешь, какое впечатление произвела на меня тогда, — Сандр опять улыбнулся, на этот раз мягче. — Но я впервые в жизни столкнулся с девушкой, которая не собиралась на меня смотреть. Ты не игнорировала меня, не собиралась меня задеть — просто ты лучше знала Мишку, у вас были какие-то общие темы для разговора, какие-то совместные воспоминания, вы вместе с ним шутили и над чем-то смеялись, — и я оказался совершенно вам не нужен. Я мог уйти в любой момент и быть уверен, что ты ни разу об этом не пожалеешь.

— В тот первый вечер я еще ничего не решил — кроме того, что моему брату крупно повезло. Но когда мы встретились перед концертом, и ты снова смотрела на него — и не смотрела на меня, — тогда я решил, что это должна быть ты. Ты должна была меня оценить, и никакой другой вариант меня уже не устраивал.

Я глубоко вздохнула и медленно повернулась к нему.

— И тогда ты пришел ко мне домой, — тихо и безо всякого выражения проговорила я. Мне казалось, что мое лицо застыло, замерло где-то на полпути от удивления, вызванного его неожиданной исповедью, к страшному разочарованию, которое я испытывала теперь. Разочарованию, по сути, совершенно бессмысленному, потому что я же знала это, я знала это всегда. Я знала, что никогда не была ему нужна.

Сандр вдруг рассмеялся, но каким-то странным, совсем не веселым смехом.

— Нет, родная, в тот раз я не пришел к тебе. В тот раз я действовал куда осмотрительнее.

— Что значит, в тот раз ты не пришел? — нахмурилась я. «Тот раз» прочно врезался в мою память. Слишком прочно, чтобы Сандр мог убедить меня в том, что ничего не было.

— Ты помнишь, как тебе удалось создать момент дежавю? — неожиданно спросил меня он.

— Да, — раздраженно ответила я. Мне казалось, сейчас не очень подходящий момент для того, чтобы играть в вопросы и ответы. — Я помню. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему разговору.

Сандр только покачал головой.

— А ты помнишь, что я Мастер пространств? — продолжил он, игнорируя мой вопрос.

Я хмуро на него посмотрела. Сандр снова усмехнулся. Наверное, он знал, о чем я сейчас думаю.

Ну конечно. Он же все знал.

— Поскольку я Мастер, — продолжил Сандр, — я могу создать очень большой момент дежавю. Который будет длиться не несколько мгновений. И даже не несколько часов.

Он смотрел на меня, чуть насмешливо, как всегда смотрел, когда ждал, что я наконец пойму что-нибудь совершенно очевидное. Я резко вздохнула.

— Когда ты сказал про «тот раз»…

Сандр улыбнулся. Это опять была жесткая, сухая улыбка. Раньше, когда он так улыбался, я считала, что это я что-то делаю не так.

Но, кажется, я ошибалась.

— В тот, первый раз я все сделал правильно. Очень осторожно и деликатно. Так, что никто ни о чем не догадался, никто ни в чем не мог меня обвинить. Я добился того, что ты стала меня ценить. Ты стала смотреть на меня так, как не смотрела ни на кого больше — как никто никогда на меня не смотрел. Теперь мне ничто не мешало умереть и закрыть Пустоту. Ну и сделать тебя бесконечно несчастной заодно, — добавил он спокойно. — Но тогда это не очень сильно меня волновало.

— Так что же тебе помешало? — не выдержала я. — Ты передумал? Или решил, что я и впрямь лучше подойду для этой цели? — любопытно, но теперь слова Хендрикса звучали куда правдоподобнее.

Сандр долго смотрел на меня, на этот раз без тени улыбки.

— Нет, — ответил он медленно, не спуская с меня глаз. — Я не передумал. И не собирался поменяться с тобой местами. Тем более что тогда это было еще совершенно невозможно. Ты не была ни Мастером, ни даже просто архитектором. Нет, я и не думал отступать от намеченного плана. Я только стал, признаюсь, понемногу откладывать его. Твое общество оказалось слишком приятным. Раньше, когда я собирался закрыть Пустоту, жизнь сама по себе не представляла для меня большой ценности. В ней было много интересных и важных вещей, но я легко мог пожертвовать ими ради своей высокой цели. Пожертвовать тобой оказалось сложнее. Каждый раз, расставаясь с тобой, я говорил себе, что пора уже все заканчивать, и каждый раз находил повод отложить все еще ненадолго. Конечно, Пустота продолжала расти — но она делала это не быстрее, чем обычно. У меня еще есть время, говорил я себе.

— В какой-то момент я стал думать, что этого времени может быть много, очень много. Что я имею право получить удовольствие от жизни, раз потом я собираюсь добровольно ее отдать. И я продолжал встречаться с тобой, все больше забывая, зачем мне это было на самом деле нужно. А ты все время ни о чем не подозревала. И оставалась… самой лучшей.

Он смотрел на меня, и я вздрогнула и отвела взгляд. Это были опять те самые глаза. Те глаза, которые я больше никогда не хотела видеть.

— Я оттягивал и оттягивал исполнение своего плана, — продолжил Сандр тихо. — И тогда мироздание решило все за меня. Хендрикс догадался, что я задумал, и решил меня остановить. Он всегда был уверен, что пространства должны остаться. Разумеется, он никогда не смог бы меня поймать в них — но я иногда появлялся в реальности, чтобы увидеть тебя, и он воспользовался этим.

— Я не знаю, что пошло не так, — теперь Сандр говорил почти неслышно, и мне проходилось читать слова по губам. — Он целился в меня. Он всегда целится в меня. Но почему-то попадает все равно в тебя. Каждый раз. Каждый проклятый раз.

— Каждый? — повторила я глухо. — Сколько же раз это все повторялось?

Он ответил не сразу.

— Четыре.

— И чем каждый раз заканчивается этот момент дежавю?

Голос Сандра утонул в порыве ветра:

— Ты умираешь.

— И это происходит?..

— Сегодня.

Я отвернулась и посмотрела наверх, на облака, которые пролетали с жуткой скоростью над черным контуром ветвей. Где-то я уже видела и эти облака, и эти ветви.

А может, я их уже видела именно здесь? Может быть, я уже сидела на этой скамейке и смотрела наверх, и это просто был момент дежавю? Самый настоящий момент дежавю?

— В тот первый раз я страшно разозлился, — Сандр продолжил свой рассказ, хотя мне уже было не очень интересно то, что он говорил. Я с трудом заставила себя сосредоточиться. — Я совсем не так все задумывал. Хендрикс испугался и сбежал, когда увидел, что он выстрелил в тебя, а не в меня, — но даже если бы он решил убить и меня тоже, от этого уже не было бы никакого толка. Ты уже не могла ничего оценить. Ты умирала, умирала совершенно бессмысленно, и все мое время оказалось потрачено впустую — а я очень ценил свое время. И тогда я решил, что смогу все переиграть. Что я не позволю простой случайности помешать мне.

Я слушала через силу. Мне очень хотелось просто встать и уйти. И никогда, никогда больше его не видеть.

— Я смог закольцевать нас с тобой на тот момент, когда мы должны были встречаться перед концертом. Тот момент, когда я решил, что ты отлично подходишь для того, чтобы я смог закрыть Пустоту. Ты вышла на платформу и пошла нам навстречу, ты смотрела на Мишку и вообще не смотрела на меня — и ты была живой. Совершенно живой. И тогда, — голос Сандра запнулся, и я невольно повернулась к нему, — тогда я потерял голову.

— Ты должна понимать, что я никогда не теряю головы. В принципе. Я всегда все держу под контролем, я всегда просчитываю каждое свое действие и каждый свой шаг — да что там, я просчитываю действия всего мира вокруг себя, чтобы ни в коем случае не дать ему застигнуть меня врасплох. Меня нельзя удивить. Но когда я снова увидел тебя живой, мне стало настолько удивительно хорошо, что я даже, кажется, забыл с тобой поздороваться, — уголки его губ снова слегка дрогнули, а я тщетно пыталась представить себе Сандра, которого что-то удивило. Который мог чего-то не знать.

— Я уже плохо помню, что происходило в том варианте событий. Помню только, что я совершал ошибку за ошибкой, все время пытаясь поступить правильно и все время забывая, что свою главную ошибку я уже совершил, и все происходящее — лишь не значащие нюансы. Потому что определены только начало и конец момента. И именно их я не могу изменить.

— Когда ты умерла второй раз и снова вышла нам навстречу, я решил, что все дело во мне. Ведь если бы мы не знали друг друга, если бы мы были совсем незнакомы, тебе незачем было бы умирать. Поэтому я оставил тебя в покое и постарался исчезнуть из твоей жизни навсегда. Но я снова просчитался. Конец момента определен — поэтому мы все равно должны были встретиться в определенной точке времени и пространства. Ты не знала меня, не любила меня — ты просто оказалась рядом. И он снова попал в тебя.

— И после этого я действительно пришел к тебе, — Сандр смотрел на меня все теми же страшными глазами — но я уже не могла отвернуться. — Ты видела меня тогда второй раз в жизни — а я знал тебя уже восемнадцать лет, и три раза видел, как ты умираешь. И потом выходишь ко мне навстречу, ничего не зная и ничего помня. Ты можешь думать обо мне все, что угодно, — но мне кажется, у меня было тогда право быть не совсем в себе.

— Нет, — покачала я головой. — Права не было. Но повод, безусловно, был.

Он ничего не ответил, снова опустив взгляд на свои руки. Я смотрела прямо перед собой на другую сторону бульвара. Там, в сгущающихся сумерках, в ярком квадрате окна кафе двое сидели друг против друга и смеялись.

— Я не могу понять одного, — заметила я наконец очень спокойно. — Ты сказал, что я в тот первый раз не была даже архитектором. Но сейчас я им стала. Что изменилось? Ты в этот раз слишком много времени проводил со мной? Но ведь сейчас ты на целых четыре года оставил меня — и это не помогло. А в первый раз, судя по твоему рассказу, ты проводил со мной все время — и это ни на что не повлияло.

Сандр внимательно смотрел на свои сцепленные пальцы.

— После каждой своей смерти, — ответил он очень тихо, — ты становишься все менее и менее реальной. Когда я понял это, я действительно попытался снова оставить тебя, остановить этот процесс — но было уже поздно.

— Значит, это ты сделал меня архитектором, — медленно проговорила я. Сандр молчал.

— А потом ты сделал меня Мастером, — продолжила я. Ветер рванул новую порцию облаков за горизонт, окатив нас запахом бензина и мокрой земли.

Когда Сандр заговорил, его голос был холодным и ровным, очищенным от всех эмоций:

— Я знал, что после этого разговора ты будешь меня ненавидеть.

Я покачала головой. Он преувеличивал.

— Это не так. Я просто… не хочу больше тебя видеть.

Сандр слабо усмехнулся.

— Это и называется «ненавидеть». Ненависть — это не противоположность любви. Это ее отсутствие.

Я долго и внимательно смотрела на него. Его лицо стало совершенно непроницаемым, и я невольно подумала, что по такой логике если кто из нас и ненавидел другого, то точно не я.

— В любом случае… — заметила я спокойно, — не я это все начала.

Теперь Сандр скривился настолько явно, что это нельзя было списать на головную боль. Я невольно пожалела о своих словах. Все-таки мне было еще не все равно, что с ним. Не настолько все равно.

— Значит, ты так и не придумал, как выйти из этого момента? — спросила я, пытаясь перевести тему разговора, чтобы немного отвлечь — его и себя.

Сандр как-то странно посмотрел на меня. Кажется, я выбрала не лучшую тему.

— Если я выйду из этого момента, то ты умрешь.

— Я в любом случае умру.

— Да, но потом ты вернешься.

— Только это буду уже не совсем я.

Он снова поморщился.

— Сандр, скажи мне, как сильно каждый такой повтор разрушает реальность?

Он отвернулся.

— Сандр?

Он глубоко вздохнул и прикрыл глаза.

— Очень сильно, — ответил он тихо.

— Тогда почему ты не хочешь выйти из момента?

Сандр неожиданно вскочил со скамейки, отошел на пару шагов и вдруг резко повернулся ко мне.

— Потому что я не могу! — крикнул он так страшно, что я невольно испугалась. Нет, мне не было все равно. Все еще не было.

— Почему? — пробормотала я. — Ты не знаешь, как это сделать?

Сандр зло выдохнул и процедил, глядя куда-то в сторону:

— Я прекрасно знаю, как это сделать.

— Тогда в чем дело?

Он снова повернулся ко мне, и мне опять пришлось избегать его глаз. Они были невыносимыми.

— Я не могу выйти из момента, потому что я не могу тебя потерять. Я знаю, что я разрушаю реальность, я знаю, что разрушаю тебя — но единственное, что может примирить меня с твоей смертью, это надежда в следующее мгновение снова тебя увидеть. И я не могу выйти из момента сейчас, когда ты наконец сможешь вспомнить меня, когда ты не станешь снова смотреть на меня с недоумением и недовольством, когда ты будешь все знать. Потому что теперь ты, как и я, Мастер пространств, и ты будешь помнить каждую версию момента.

— Каждую версию? — я встала, подошла к Сандру и пристально посмотрела ему в глаза. — Сколько же их, по-твоему, должно пройти? Сколько раз я должна умереть, прежде чем исчезну совсем?

Сандр долго молчал.

— Я не знаю, — прошептал он наконец.

Справа и слева от нас неожиданно вспыхнули фонари. Я не заметила, когда успело стемнеть.

— Сандр, ты говорил, что я сегодня умру. Ты можешь сказать мне, когда именно?

Он молчал.

— Сандр?

— Через несколько минут, — его голос звучал совершенно безжизненно.

— Несколько? Ты можешь сказать мне точное время?

— Зачем? — устало отозвался он.

— Сандр, я хочу выйти из момента.

— Родная… — начал Сандр, но я покачала головой.

— Нет. Не уговаривай меня. Я не хочу снова все повторять. Я не хочу разрушать реальность, я не хочу умирать и появляться вновь, я не хочу ничего помнить. Потому что мы оба знаем, что это уже не я. Настоящая я умерла очень давно. Ты многое можешь, Сандр — но ты не можешь действительно вернуть меня назад.

Его глаза были темными и пустыми.

— Я очень прошу тебя — скажи мне точно, когда я умру. И дай мне это сделать.

Он молчал.

— Ты мне должен, Сандр. На много жизней вперед.

— Должен, — еле слышно согласился он.

— Тогда исполни мою просьбу. Дай мне закончить свою жизнь так, как я этого хочу. Дай мне хоть что-нибудь сделать самой.

Сандр хотел возразить мне — но в этот момент мы оба почувствовали, как реальность мягко расступается — и двери выпускают наружу людей. А точнее, их тени.

XV. Ларс

Если ты видишь, пою я или нет, значит, у тебя очень острое зрение.

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье

— Ларс, тебе еще налить?

Я покачал головой. Меня уже начинало подташнивать от кофе. Чарли кивнул и убрал кофейник. Потом спохватился и повернулся к Хелен, которая вращала свою чашку за ручку одним пальцем. Она уже перешла за сотню оборотов, и дно чашки все это время нестерпимо скрипело о блюдце, но никто почему-то не решался попросить Хелен перестать. Чарли предложил ей кофе. Скрип прекратился.

— Значит, он правда вернулся? — недоверчиво спросил Гарри.

Макс только кивнул, приканчивая четвертый стакан воды. Гектор осушил свою пятилитровую канистру сразу по приходу и теперь задумчиво протыкал ее складным ножом.

— А вы снова его упустили, — холодно заметил Хендрикс.

Макс отставил пустой стакан на стол.

— Хендрикс, я уже говорил тебе… — начал он, но Хендрикс пренебрежительно фыркнул.

— Можешь не повторять. Она опередила вас, а потом заблокировала все подходы.

— Ну да. Что мы могли сделать?

— А ты не подумал, почему она вас опередила?

Макс прищурился.

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты знаешь. Мы с тобой это уже обсуждали.

— Не понимаю, о чем ты, — пожал плечами Макс.

Хендрикс нахмурился.

— Ты прекрасно все понимаешь. Одно дело — принять небольшую дозу легкого наркотика, чтобы снять боль, и совсем другое — колоть ту дрянь, на которую ты подсел в последнее время. Ты себя уже не контролируешь. И Гектор с твоей подачи — тоже.

— Легкие наркотики давно перестали помогать, — процедил Макс, глядя в пол. — Ты ведь знаешь это.

Хендрикс поджал губы, но затем его лицо снова стало спокойным и сосредоточенным.

— Я знаю, Макс. Прости. В конце концов, это сейчас не имеет значения. У нас есть проблема поважнее. И ее надо решить.

Я уставился на дно чашки. Мы все знали, в чем заключалась проблема Хендрикса. И как он собирался ее решать. Не могу сказать, чтобы его метод сильно мне импонировал. Тем более, что он оказался довольно неэффективным.

— Может, надо оставить их в покое? — неуверенно предложила Хелен.

Судя по лицу Гарри, он тоже так считал.

Хендрикс снова фыркнул. Он стоял в нескольких шагах от нас и выглядел чужеродно посреди полутемного бара. Я подозревал, что ему должно было быть здесь неуютно. Но с тех пор, как Элис ушла от нас, мы не могли в офисе чувствовать себя полностью в безопасности. Конечно, Хендрикс постарался закрыть от нее все наши пространства, насколько это возможно. Но мы все прекрасно понимали бессмысленность этого мероприятия. Если бы Элис захотела, она могла бы уничтожить нас, несмотря на любую защиту. До сих пор, на наше счастье, она почему-то этого не сделала. Но Хендрикс справедливо предположил, что после повторного нападения на Сандра она могла здорово разозлиться. И именно поэтому мы сейчас сидели в баре, а не у себя. Разумеется, бар был защищен ничуть не лучше офиса. Но Хендрикс считал, что Элис не станет нас трогать в таком публичном месте. Что она для этого слишком принципиальна.

Я отнюдь не был уверен в принципиальности Элис. Но офис в последнее время навевал такую тоску, что лично мне очень хотелось сменить обстановку.

— Хелен, их нельзя оставить в покое, — голос Хендрикс звучал назидательно и слегка раздраженно одновременно, как будто он втолковывал прописные истины. — В любой момент он может попытаться осуществить свой план.

— А с чего ты взял, что у него именно такой план? — не выдержал я.

Хендрикс окинул меня ледяным взглядом.

— Потому что это очевидно.

— Ни черта это не очевидно. Если Сандр хотел Элис подставить, почему не прикрылся ею тогда, когда Гектор по нему стрелял? Ведь это же было проще простого сделать.

— Ошибаешься. Для того, чтобы все сработало, нужно было, чтобы она сознательно собой пожертвовала, не скончалась при этом на месте и сумела добраться до нужного пространства. Думаешь, так просто это все подстроить?

— Нет, — спокойно согласился я. — Поэтому я и сомневаюсь, что он когда-нибудь хотел использовать ее. Зато он вполне способен попытаться закрыть Пустоту сам. А ты как будто пытаешься ему в этом помочь.

Хендрикс нетерпеливо дернул плечом.

— У него никогда не получится ее закрыть.

— Почему это?

— Потому что это не будет считаться жертвой. Ведь Элис никогда не была ему нужна.

Я глубоко вздохнул. Конечно, старик. Конечно, она ему не нужна. Зато она очень нужна тебе. И поэтому ты так хочешь от него избавиться. Придумав для этого отличное оправдание.

— Хендрикс, ты совершаешь большую ошибку, — сказал я вслух.

Его лицо стало очень жестким.

— А вот это не тебе решать. Макс, — Хендрикс повернулся к парню, — у тебя осталось еще что-нибудь… легкое?

— Осталось, — кивнул Макс. — Ты что предпочитаешь?

— Ты знаешь, что я не разбираюсь в этой твоей гадости. Дай мне что-нибудь такое, чтобы у меня крыша сходу не поехала.

Макс порылся в кармане, достал две белые таблетки и протянул их Хендриксу вместе со своим стаканом.

— Эй-ей! — недовольно встрял Чарли. — Вы же знаете, что у меня ничего такого не принимают! Хотите мне полбара разнести?

— Не волнуйся, мы уйдем до того, как оно подействует, — успокоил его Хендрикс и проглотил таблетки.

— Ребят, вам того же? — спросил у нас Макс.

Хелен неуверенно кивнула. Гарри равнодушно пожал плечами.

— Ларс? — обратился Макс ко мне, потому что я медлил с ответом.

— Ларс с нами не пойдет, — отрезал Хендрикс.

— С чего это? — удивился я.

— У тебя противоречивые взгляды на сложившуюся ситуацию.

— Почему же. У меня вполне однозначный взгляд.

— Тем более. Ты остаешься тут.

— С каких это пор ты решаешь за меня?

— С тех пор, как ты стал охотником, а не архитектором, — усмехнулся Хендрикс. — Вы готовы? — обратился он к остальным.

— Я тоже останусь, если можно, — пробормотал Гарри.

Хелен заботливо посмотрела на него.

— Гарри. Не глупи. Ты же знаешь, что Хендрикс прав. Сандра нужно остановить.

Гарри установился на остывший чай в кружке.

— Я остаюсь, — повторил он тихо, но решительно. — Вы же не потащите меня силой?

— Не потащим, — согласился Хендрикс, но в его голосе явственно слышалось неудовольствие. — Ладно, идем, Хелен. Желаю вам хорошо отдохнуть, — язвительно бросил он нам.

Я серьезно кивнул. Гарри не отрывал взгляда от кружки.

Первым вышел Хендрикс, за ним юркнул Макс. Хелен, проходя мимо, кинула на меня слегка виноватый взгляд. Я улыбнулся ей. Она слабо улыбнулась в ответ.

Последним вышел Гектор. На прощание он хлопнул меня по плечу.

— Береги себя, парень, — бросил я.

Гектор качнул ирокезом и исчез за дверью. После этого пространство заполнила характерная духота. Значит, Хендрикс заблокировал выход.

— Ушли? — спросил меня Гарри, по-прежнему внимательно рассматривая свой чай.

— Ушли.

— Чарли, — тихо позвал Гарри. Лысая голова поднялась над стойкой. — Ты ведь всякие нормы тут соблюдаешь?

Чарли блеснул зубами.

— Конечно.

— Какие нормы? — не понял я.

— Такие, — Гарри сполз со стойки и поправил наушник в ухе. — Пожарной безопасности. Из любого общественного заведения всегда должно быть не менее двух эвакуационных выходов.

* * *

— Зачем нам в офис?

Гарри ничего не ответил и толкнул дверь. Он вообще всю дорогу от бара был довольно неразговорчив. Возможно, впрочем, он просто пытался сосредоточиться. Нам пришлось немного поплутать, прежде чем мы смогли выйти в знакомые пространства, и Гарри выглядел уже довольно измотанным. Но все равно я удивился, когда понял, куда он нас вывел.

— Разве мы не хотим попытаться их догнать? — не унимался я.

— Хотим. Но я так сходу тебя в реальность не приведу. У меня уже голова кругом идет от наших скитаний. Без схемы я не справлюсь.

— Схемы? — переспросил я, не веря своим ушам. — Ты что, хочешь воспользоваться схемой Элис?

Гарри кивнул. Мы вошли в офис, непривычно пустой, как будто заброшенный.

Никто не входил в пространство Элис после ее ухода. Хендрикс опечатал ее дверь тройной защитой, а Гектор даже повесил амбарный замок — видимо, это соответствовало его представлениям о безопасности. Я не знал, что могло ожидать нас внутри. Заброшенные пространства — штука небезопасная. А уж тем более — пространства такой сложности.

— Я не думаю, что там вообще осталась схема, — заметил я вслух. — А если и осталась, вряд ли мы сможем заставить ее работать.

Гарри пожал плечами и удалился в свою комнату. Я пошел следом и столкнулся с ним в дверях. В руках Гарри нес свой проигрыватель, а подбородком зажимал какую-то пластинку.

— Это еще что? — спросил я.

— Лучше бы помог, — пробормотал Гарри невнятно, не подымая головы.

Я послушно подхватил проигрыватель. Гарри выдохнул и взял пластинку в руку.

— Надо придумать, как открыть дверь, — неуверенно заметил он, подходя к комнате Элис.

Я осторожно поставил проигрыватель на пол у стены и подошел поближе.

— Отойди-ка, — велел я Гарри. Он с любопытством глянул на меня и на всякий случай спрятался за рабочим столом. Я отступил на шаг и с размаху ударил в дверь ногой. Полотно с громким треском оторвалось от петель, криво повиснув на амбарном замке Гектора.

— Круто, — прокомментировал Гарри. Я никак не отреагировал.

— Тебе проигрыватель там нужен? — спросил я вместо этого.

— Ага.

Протискиваться с проигрывателем в руках в наполовину выломанную дверь оказалось не очень легко, тем более что внутри комнаты стояла кромешная тьма. На полпути я застрял, зацепившись курткой за дверную ручку. Я дернулся, ткань затрещала, я полетел вперед, чудом не упав и в последний момент подхватив вывалившийся из рук проигрыватель.

— Включи свет, — велел я Гарри, который зашел следом. — Выключатель слева от входа был, кажется.

Раздался легкий щелчок, и над дверью зажглось слабенькое бра. Свет не добивал до дальних углов пространства, но даже его хватало, чтобы оценить всеобщее запустение.

— Ого, — пробормотал Гарри.

Все вокруг казалось серым, испорченным, разваливающимся. По стенам шли отвратительные трещины, пол перекосился. Никакой схемы, разумеется, нигде не было.

Мы подошли к столику, на котором стояла поломанная кофемашина, Гарри смахнул рукавом толстый слой пыли, и я водрузил на него проигрыватель. Гарри нырнул под стол, туда, где должна была быть розетка. Я мысленно понадеялся, что она осталась исправной.

— Ну и что теперь? — спросил я, когда он вылез из-под стола и отряхнул джинсы. — Ты же видишь, что схема давно исчезла.

Вместо ответа Гарри достал пластинку из конверта, поставил ее на диск, поправил иглу и включил проигрыватель. Некоторое время пластинка тихо шуршала.

А потом в пространстве возникла музыка. Она не просто играла, она переливалась плотными волнами, закручивалась водоворотами, струилась в воздухе, окутывая нас бесконечной чередой сменяющихся образов и ощущений. Ее нельзя было разглядеть, но даже я мог ощутить, как мелодия начала выстраивать свою собственную систему.

Рядом со мной Гарри удовлетворенно вздохнул.

— Это, конечно, не полноценная схема, но тоже сойдет, — заметил он довольным тоном. — Я думаю, что с ее помощью смогу вывести тебя к Элис.

— Как ты догадался? — спросил я, продолжая вслушиваться в хитросплетения звуков.

— Это была единственная пластинка, которую она однажды попросила меня поставить. Обычно Элис просто приходила ко мне и слушала все подряд, не выказывая никакого предпочтения — а эту она сама принесла. Помнишь, она как-то вернулась совершенно потерянная, на ней еще был тот странный летний костюм?

— Помню.

— Я подумал, что эта музыка должна была для нее много значить. Что она достаточно сильно с ней связана, чтобы хоть частично восстановить ее схему.

— Ты молодец, — похвалил его я. — Мне бы такое никогда не пришло в голову.

— Зато я не умею вышибать ногой двери, — скромно заметил Гарри.

— Для этого много мозгов не нужно, — пожал плечами я.

— И это сказал человек, который в качестве книги для души регулярно перечитывает Гегеля.

— Причем тут Гегель? Я же не им дверь вышибал.

— И я о том же.

Я нетерпеливо тряхнул головой.

— Давай ты меня уже выведешь отсюда? Я боюсь за ними не успеть.

Гарри тут же посерьезнел.

— Я далеко не уверен, что у меня получится, — честно предупредил он. — Сам видишь, эта система совсем не стабильная — к тому же, скорее всего, на каждой новой песне она будет меняться. Так что ничего не могу тебе обещать.

— Я понимаю. Ты сможешь увидеть, если что-то пойдет не так?

— Надеюсь, — пробормотал он.

Я вздохнул и на всякий случай проверил пистолет в кобуре.

— Ларс, — тихо позвал Гарри. Я поднял глаза и встретился с ним взглядом. — Ты тоже считаешь, как и Хендрикс, что ему все равно?

Я немного помолчал.

— Я точно знаю, что Элис будет не все равно, если они снова попробуют его убить, — наконец ответил я. — Для меня это достаточная причина, чтобы попробовать помешать Хендриксу. Может, Сандр и впрямь собирается закрыть Пустоту и уничтожить пространства — но, по-моему, если пространства надо защищать такой ценой, если даже весь мир надо защищать такой ценой, то он того не стоит.

Гарри кивнул. Я повернулся к одной из обшарпанных дверей, которые когда-то создала здесь Элис.

— Ты когда-нибудь выходил в реальность? — спросил Гарри.

— Один раз. Очень давно.

— Не боишься?

— Гарри, если бы я думал о том, чего я боюсь, меня бы сожрала первая же гарпия. Какая дверь?

— Вторая слева. Только не спеши. Дождись начала новой песни.

Я замер. Последние ноты осели на пыльном полу. На мгновение в воздухе повисла тишина, а потом пространство зазвенело пронзительными фортепианными аккордами.

Я вышел в следующее пространство, а музыка продолжала играть в голове, пытаясь вырваться наружу, как запертая в доме бабочка.

* * *

Если бы я действительно понимал, насколько это рискованно, я бы, наверное, все-таки никуда не пошел. Да, я хотел помочь Элис, да, мне казалось очень неправильным то, что собирался сделать Хендрикс — но у меня никогда не было ничего общего с классическими героями, готовыми без лишних раздумий бросаться грудью на амбразуру. Может быть, в конце концов я бы на нее и бросился. Но только хорошенько перед этим подумав.

Гарри был прав. На каждой новой песне маршрут круто менялся, и ему приходилось заново выискивать новые связи. Более того, у Элис явно были в этом альбоме и любимые песни, и не очень, и во время последних схема пропадала почти полностью. Стало понятно, что первая мелодия оказалась чуть ли не самой удачной — тогда Гарри стал гонять ее по кругу, но для этого ему приходилось всякий раз быстро переставлять иглу, он отвлекался, схема начинала путаться и самопроизвольно изменяться, грозя запереть меня в каком-нибудь очередном изменении. Это дорога измотала меня больше, чем любое другое путешествие в пространствах — а ведь в конце мне еще предстояло выйти в реальность.

Я понятия не имел, как смогу выдержать там хотя бы несколько секунд. И что я смогу сделать против остальных, которые уже успели себя обезболить.

А главное, меня не оставляла мысль, что мы с Гарри все равно уже опоздали, и все мои мучения совершенно напрасны. Может быть, там, на поверхности, все уже произошло, и я зря плутал по странным, выморочным, диким пространствам, каким-то кладбищам, пустым больницам, заброшенным школам и поросшим сорняками садам?

Но я чувствовал, что Гарри старался, как мог. Его голос напряженно врывался в мой мозг вместе с волнами нервной, отчаянной, страшной в своей пустоте музыки, и поэтому я продолжал идти, послушно проходя одну дверь за другой, не останавливаясь и стараясь не смотреть по сторонам.

Я понял, что добрался до нужного места, когда перед очередной дверью Гарри резко замолчал. Музыка не стихала — но даже в ней мне послышалась некоторая неуверенность.

Это здесь? спросил я, внимательно рассматривая старое деревянное полотно.

Здесь. Ты уверен?

— Нет, — пробормотал я, распахивая дверь.

Первым ощущением оказался запах. Запах всего. Он так сильно ударил в нос, что я невольно задержал дыхание. Сразу следом появился звук, и я резко зажал уши, пытаясь спастись от жуткой какофонии. Свет ослепил меня на мгновение, я зажмурился — и в этот момент все чувства исчезли, уступив место боли. Чудовищной, выворачивающей наизнанку боли от стальных тисков, которые сжали мою голову, как будто пытаясь мгновенно выдавить из нее все мысли.

Бежать, пронеслось в голове. Бежать отсюда как можно быстрее.

Я уже повернулся обратно, на ощупь отыскивая дверь, когда услышал голос Элис. Совершенно непонятно, как я смог его расслышать в нарастающем гвалте — но ее слова на секунду задержали меня, и этого хватило, чтобы я смог вспомнить, зачем же я шел в этот ад.

— Хендрикс, — позвала Элис очень мягко. — Оставьте его в покое.

Я заставил себя открыть глаза и повернуться на ее голос. Они стояли недалеко от меня, на разных концах пешеходного перехода: Элис с Сандром — со стороны бульвара, а Хендрикс с остальными — почти рядом со мной. Моего появления, кажется, никто не заметил.

— Слишком поздно, детка, — голос Хендрикса звучал почти печально, как будто ему жаль, что Сандр выбрал такой путь. — Ты знаешь, чего он хочет, к чему он стремится. Я не дам ему это сделать.

— Хендрикс, — Элис продолжала уговаривать его, мягко и настойчиво одновременно. — Поверь мне, ты ошибаешься. Он совсем не этого хочет.

Хендрикс сунул руку в карман пальто. Сандр сделал еле уловимое движение вперед, слегка меняя позицию, пытаясь встать впереди Элис. Она подняла руку, чтобы остановить его. Он замер в нескольких сантиметрах от ее пальцев. Я тоже шагнул вперед.

— Элис, — мягко попросила Хелен. — Не глупи. Не расстраивай нас.

Элис не обратила на нее никакого внимания. Она не спускала глаз с Хендрикса и его руки.

Сандр снова сдвинулся вперед и теперь уперся в ее пальцы. На этот раз сместилась Элис — она встала точно впереди. Хендрикс скривился.

— Зачем ты защищаешь его? — крикнул он, по-прежнему не вынимая руки из кармана. — Что он сделал для тебя, чтобы его стоило оберегать? Ведь он же мучает тебя! Только и делает, что издевается над тобой, а ты не видишь этого, ты все равно прикрываешь его, вместо того, чтобы…

Элис слабо улыбнулась.

— Я знаю.

— Я был добр к тебе, — сказал Хендрикс вдруг очень тихо, и нежность в его голосе странно контрастировала с холодным, жестким выражением лица.

— Я знаю. Прости.

— Отойди. Прошу тебя.

Элис покачала головой. Сандр поднял руки и положил ей на плечи. Я увидел, как шевельнулись его губы, но слов было не разобрать.

— Элис, — Хендрикс снова звучал нетерпеливо. — Оставь его.

Пальцы Сандра сжались. Машины неслись мимо — но в моей голове было очень тихо. Я слышал, как стучит кровь в висках у Хендрикса. Я слышал, как Сандр задержал дыхание. Элис прикрыла глаза, а потом вдруг распахнула их, как будто просыпаясь, и широко улыбнулась.

— Как скажешь.

Я не успел понять, что произошло. Она просто выскользнула из его рук, спокойным, мягким движением, раздался глухой удар, визг тормозов, кто-то испуганно крикнул, загудела машина…

Но из всех звуков, навалившихся со всех сторон, я вычленил только один. Глухой вздох. Я посмотрел на Сандра. Он медленно опускал руки.

— Где она?! — завопил кто-то. Я перевел взгляд на джип, остановившийся в двадцати метрах после перехода. Из него выскочили высокий мужчина и женщина в великолепном белом пальто, у нее было растерянное глупое лицо с красной помадой на губах, и они исступленно осматривали дорогу, тротуар, бульвар, тщетно пытаясь найти девушку, которая только что шагнула к ним под колеса…

— Ты толкнул ее! — заорал Хендрикс, и все вокруг повернулись к нему.

Постепенно стали собираться зрители, но все они инстинктивно старались держаться подальше. Как огромный мыльный пузырь, страх расползался вокруг нас, создавая невидимую границу.

Сандр по-прежнему стоял с опущенными руками, безвольно повисшими вдоль его туловища. Я наблюдал за ним краем глаза, но при этом все время пристально следил за рукой Хендрикса в кармане пальто.

— Я убью тебя! — крикнул Хендрикс, и женщина с глупым лицом, которая собиралась было подбежать к нам, резко остановилась, вскрикнула и прижала ладонь ко рту. Мужчина подскочил к ней и оттащил на пару шагов назад. — Я все равно убью тебя! Я не дам тебе помнить о ней, я не дам вам закрыть Пустоту! У тебя все равно ничего не получиться! Ты слышишь? Ничего!

Сандр продолжал смотреть на Хендрикса, каким-то странным, упрямым взглядом. Как будто он ждал чего-то. Я сделал еще один шаг к Хендриксу.

На этот раз меня заметили.

— Ларс! — воскликнула Хелен, и прижала руку ко рту точь-в-точь так же, как это сделала женщина в белом пальто. Как будто я тоже ее напугал.

Хендрикс повернулся ко мне. На мгновение мы встретились с ним глазами, потом я снова перевел взгляд на его руку в кармане. Хендрикс смотрел на меня, Сандр смотрел на Хендрикса, а Хелен с женщиной в белом смотрели на нас и боялись. Макс прищурился. Гектор был невозмутим.

Хендрикс улыбнулся, жестко, уголками губ. Резко повернулся. И вскинул руку.

Я прыгнул.

Мы оба полетели на землю, где-то совсем рядом с ухом раздался выстрел, кто-то громко крикнул, я получил в живот и почему-то одновременно по спине, попробовал откатиться в сторону, снова получил в живот, пнул вслепую, кто-то глухо охнул и врезал мне так, что я отлетел на пару метров и на мгновение потерял сознание. Реальность вернулась почти сразу в виде дикой боли, теперь и не только в голове, но я все-таки заставил себя открыть глаза и попытаться сориентироваться. Я лежал на краю тротуара, почти у самой проезжей части. В нескольких шагах от меня Хендрикс вскочил на ноги, а прямо рядом со мной стоял Гектор и, очевидно, собирался снова пнуть.

Мне было уже не успеть.

Сандр по-прежнему стоял на той стороне улицы, но смотрел теперь только на меня, как будто тоже собираясь броситься вперед. Мне на помощь?

Я хотел крикнуть ему, чтобы он бежал, но воздух из легких исчез, по-видимому, на одном из предыдущих ударов.

Хендрикс прицелился. Гектор занес ногу.

Внезапно подул ветер, чудовищный порыв взметнул сухую пыль, швырнул ее в лицо, в глаза, я зажмурился, успев только заметить, как наверх взлетели белые полы пальто…

Когда я открыл глаза, белый цвет ударил по глазам так резко, что я невольно закрыл их снова. Осторожно глянул из-под прищуренных век — и зажмурился в третий раз, не в силах поверить в увиденное. А потом я открыл глаза, так широко, как только мог.

Я лежал на пороге маленькой хижины, служившей приютом для альпинистов. А прямо передо мной сияли ослепительно белые вершины Гималаев.

XVI. Алиса

Тут слезы брызнули у нее из глаз.

— Почему за мной никто не приходит?

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Стена была шершавой на ощупь. Почему-то я не обратила на это внимания, когда приходила сюда раньше — но раньше это не имело значения. Да и сейчас, сказать по правде, это было совершенно неважно. Но сквозь чудовищную боль, разрывающую правый бок, я замечала только это — жесткие частицы краски, цепляющиеся за ладонь.

Почему никто не сказал мне, что умирать — это так больно? Почему никто никогда мне этого не рассказывал?

Рассказывал. Наверняка. Просто я не обращала на это внимания. Тогда, раньше, это не имело большого значения.

Но сейчас, пожалуй, это было очень важно.

Я в очередной раз остановилась и вытерла навернувшиеся слезы. Надо собраться. Я здесь не для того, чтобы плакать.

Вот только — зачем я здесь?..

Попасть в коридор оказалось совсем не сложно. Мне повезло. Когда удар отбросил меня на капот, я откатилась к лобовому стеклу — и неожиданно почувствовала, что пройти через стекло даже проще, чем через стену. Его почти не существовало. Да и меня тоже почти не существовало. У нас не должно было возникнуть особых проблем.

Проблем и не возникло. Меня выкинуло на холодный бетонный пол крошечного пространства — того самого, в котором я когда-то давно встретила свою первую гарпию. Сейчас оно оказалось пустым, и я смогла, пусть и не так изящно, как Сандр в свое время, растянуть его, превратить в бесконечный белый коридор, подсвеченный бледным светом флуоресцентных ламп. Здесь было тихо, чисто и холодно. Как обычно.

Я сразу увидела дверь — но она вела себя немного странно, возможно, чувствуя, что я собираюсь сделать. Одно мгновение она была совсем близко, а потом вдруг начала теряться в бесконечной перспективе коридора. Я сосредоточилась, и дверь снова оказалась рядом. Ну хорошо. Я не дам тебе убежать. В этот раз все должно получиться.

Первый шок от удара уже начал проходить, и постепенно становилось совершенно невозможно идти. Я не хотела знать, что именно случилось в том месте, где ударил кенгурятник джипа — но, судя по всему, там произошло что-то очень нехорошее.

Впрочем, это же хорошо? Ведь я именно этого и хотела?

Нет.

Я этого не хотела.

Соберись! Ты должна это сделать. Не раскисай. Не позволяй себе сломаться.

Не начинай себя жалеть.

Я глубоко вздохнула и попробовала сделать еще один шаг. Как же больно. Я думала, что стала равнодушной к боли. Я научилась жить с постоянной мигренью, разрывающей голову на части, я считала, что страшнее этого уже ничего не может быть. Но я ошиблась.

Умирать оказалось все-таки страшнее.

Соберись. Конечно, ты умираешь. Так и должно быть. Это должно было произойти. Ты сама этого захотела.

Нет.

Я совсем не этого хотела.

Я не знала, что это такое. Я совсем не хотела умирать — я просто хотела сделать что-нибудь, что точно и окончательно освободило бы меня от него. Я хотела совершить самоотверженный и героический поступок, который бы наконец сделал меня самостоятельной личностью. Я хотела уйти навсегда, насовсем. Уйти так далеко, чтобы теперь он никогда не смог меня догнать.

Я просто обиделась.

Я не хотела умирать.

Только что теперь делать?

Соберись. Не реви. Ну хорошо, ты не хочешь умирать — но ведь еще можно все исправить. Можно вернуться в начало момента, и просто быть вместе — как он и хотел. И все будет хорошо. Все обойдется.

Но боль в правом боку почему-то подсказывала, что вернуться назад уже не получится. Что-то изменилось, что-то вывело нас из замкнутого круга — и теперь момент был упущен. Возможно, это сделала я, когда шагнула под машину. Возможно, это сделал Сандр, когда позволил мне шагнуть. Неважно. Я не могу вернуться назад.

Сегодня я наконец по-настоящему умру.

Не плакать. Только не плакать. Не жалеть себя. Не сдаваться. Если ты сдашься — все это будет напрасно.

Я снова пошла вперед, не спуская глаз с двери, не давая ей снова от меня сбежать. Вот так. Еще чуть-чуть. И еще чуть-чуть. И… все.

Нет.

Нет, нет, нет!

Только не это. Только не сейчас. Она не может опять не открываться. Она должна открыться!

Кто сказал?

С чего я взяла, что она должна была непременно открыться сейчас? Почему я решила, что я именно тот человек, который сможет открыть эту дверь?

Ведь совершенно очевидно, что она просто не откроется никогда. Конечно нет. Ведь тогда с Пустотой будет покончено — разумеется, она никогда не даст этого сделать.

Но ведь Сандр говорил, что ее уже закрывали раньше. Кто-то это уже делал. Это возможно.

Не знаю. Наверное, все дело в том, что я слишком слабая. Или в том, что я не знаю чего-то очень важного.

Или в том, что я на самом деле сейчас ничем не жертвую. Совсем даже наоборот. Я мщу. Мщу им всем за то, что со мной произошло. Сандру — за то, что он так поступил со мной. Хендриксу — за его упрямое нежелание принять правду. Мишке — за мое постоянное чувство вины. Родителям — за то, что не смогли меня от всего этого уберечь.

И всему миру. За то, что он такой. За то, что он разваливается. Ну и что! Я соберу его заново. Я сделаю мир целым! Я отомщу ему, я все исправлю!

Ничего я не исправлю.

Я ничего не могу.

Стоп, стоп, стоп! Не смей сдаваться. И не смей садиться на пол! Если ты сядешь, ты уже не сможешь встать. Соберись! Ты должна держаться на ногах.

Зачем? Ничего я никому не должна. Я устала. Я хочу сесть.

Нет. Не сесть. Лечь.

Иногда лечь на пол — единственно верное решение.

Как же больно.

Не плакать. Не смей плакать!

Почему? Какая теперь разница?

Мне больно. Мне плохо. Мне страшно.

Мне очень-очень страшно.

Пол был очень гладким, совсем не таким, как стены. Гладким, холодным, жестким. Я попробовала подогнуть колени, тщетно пытаясь найти положение, в котором болеть стало бы чуть меньше. Это отняло очень много сил, и в конце концов я оставила все, как есть. Лучше уже все равно не станет.

Помогите. Кто-нибудь, помогите мне. Вытащите меня отсюда.

Я же здесь совсем одна.

Совершенно одна.

Тысячи флуоресцентных ламп тихо и монотонно гудели над головой.

Мама. Мамочка! Я совсем этого не хотела! Я не знала, я запуталась, я ошиблась!

Мама!

Забери меня отсюда. Пожалуйста. Я же умираю здесь.

Я посмотрела на то место, где раньше была дверь — но теперь там уже не было ничего. Только бесконечный белый коридор, пустой, тихий и чистый.

Кто-нибудь. Пожалуйста. Помогите.

Я же совсем одна.

Одна во всем мире.

* * *

Когда мне было пять лет, моя мама начала писать диссертацию. Родители не хотели отдавать меня в сад, папа на весь день уходил на работу, — и чтобы урвать для себя несколько спокойных часов, мама доставала из шкафа альбомы по живописи, складывала их высокой стопкой на диване и так и оставляла меня. Я могла смотреть эти альбомы бесконечно. Мое знакомство с историей изобразительного искусства имело несколько реверсивный характер — начинала я с Сезанна и Матисса, медленно перешла от них к импрессионистам, была сражена наповал прерафаэлитами, а потом очень долго не могла смотреть ничего, кроме Тернера, который произвел на меня неизгладимое впечатление. Возможно, все дело было в размере репродукций. У Тернера они оказались самыми большими.

Довольно скоро, впрочем, я досконально изучила почти все альбомы по живописи. На полке оставалось еще несколько книг — целое издание, посвященное «Гернике», которое мама категорически запрещала мне брать, два тома по искусству двадцатого века, оставившие после себя смешанные чувства — и еще большая книга в очень красивой суперобложке. Она называлась «Неизвестные мастера северного Ренессанса» — в пять лет я уже способна была прочитать это название, — и эти неизвестные мастера загадочного Ренессанса, которые к тому же оказались северными и потому соседствовали в моем сознании с белыми медведями, совершенно пленили мое детское воображение. Не знаю, почему мама не дала мне их раньше. Быть может, ей просто было жалко — это была, безусловно, лучшая книга во всем ее собрании.

В тот вечер я сидела, как зачарованная, рассматривая сложные, насыщенные, пестрящие деталями картины. И я до сих пор не знаю, почему именно эта сцена бичевания Христа, написанная неизвестным швабским художником, привлекла мое внимание. Она была напечатана в довольно мелком размере, и по сравнению с остальными репродукциями не могла показаться мне ни особо красочной, ни особо интересной. Но, тем не менее, я взяла на руки тяжеленный том, напечатанный на плотной мелованной бумаге, и осторожно пошла в комнату родителей, чтобы попросить маму рассказать мне, что здесь нарисовано («написано, моя хорошая», всегда поправляла меня мама).

Когда папа вернулся с работы, он застал меня, лежащей на диване в гостиной и давящейся безудержными рыданиями. Мама с растерянным видом стояла рядом и, видимо, не очень знала, что со мной делать. Услышав папин голос, я тут же вскочила, подбежала к нему и крикнула, со всей силой детского отчаяния:

— Папа! Зачем они это сделали?

— Кто? — испуганно спросил папа, обнимая меня и пристально глядя на маму. — Что сделали?

— Папа, зачем воины… — всхлип, — зачем воины… раздели Иисуса?!

Папа, вернувшийся домой после нормального восьмичасового рабочего дня, растянувшегося, как обычно, на одиннадцать, был не очень готов к такому вопросу. Но я не унималась:

— Ведь так нельзя! Нельзя никого раздевать! Ведь он же… Ведь он же был там совсем один!

Последняя фраза уже не имела никакой логики, и тогда мой папа все же решил что-нибудь сказать. Знал ли он, что своим ответом предопределит фактически всю мою дальнейшую жизнь? Вряд ли. Скорее всего, его просто очень напугала моя истерика, и он хотел как можно скорее меня успокоить.

Поэтому папа обнял меня как можно крепче и тихо и уверенно сказал:

— Не переживай. Не плачь. Это все было не по-настоящему.

Я всхлипнула еще раз, но уже не так отчаянно, и с той серьезностью, которая особенно характерна для девочек в пять лет, спросила:

— Правда?

— Правда. Ничего такого никогда не происходило. Это все придумали люди.

* * *

Тогда я поверила ему. Казалось проще считать, что этого всего не было на самом деле. Не отмахиваясь от христианства как огромной составляющей европейской культуры, я, тем не менее, никогда потом не воспринимала эту религию как-либо иначе. Это все было нарисовано, написано, слеплено. Придумано. Оно не имело ко мне никакого отношения. Я ничем не была обязана полуголому человеку с крупным швабским носом и невыразимо печальными глазами, которые тогда, в пять лет, вывернули наизнанку всю мою душу. Более того, я не желала иметь с ним ничего общего — потому что боялась, что в этом случае мою душу вывернут наизнанку повторно.

Потому что я знала. Все это время я знала, что Он был один. Помнить об этом, принять это и при этом продолжать быть тем человеком, которым я была, оказалось бы невозможным. А я не хотела меняться.

Я и сейчас не хочу меняться.

Но сейчас я тоже одна.

И из своего одиночества я взываю к Тебе — помоги мне.

У меня больше нет никого и ничего. Я лежу на холодном полу в бесконечном белом коридоре, и, кажется, уже точно не смогу встать. Я никогда не обращалась к Тебе, я не помнила о Тебе, не думала о Тебе — но тогда, двадцать лет назад, я поняла, как Ты был одинок.

И потому я прошу Тебя сейчас — не оставляй меня одну.

Потому что Ты же знаешь, что такое настоящее одиночество.

Я ошиблась. Чудовищно ошиблась. Я ошиблась во всем — и теперь это уже не исправить, ибо что я могу исправить, умирая на этом холодном полу?

Ничего. Я ничего не могу.

Но ведь Ты можешь все. И поэтому я прошу Тебя — исправь это за меня. Я бросила всех, кому я была нужна, я оставила их, не спросив ни о чем, я ушла, ни о ком не подумав — я прошу Тебя, не оставляй их. Никогда и ни за что не оставляй их одних. Я знаю, что это такое — Ты знаешь, что это такое — пожалуйста, пусть они никогда не будут одни.

Пусть никто и никогда не будет один.

И прости меня. Прости, что я не смогла этого сделать. Наверное, я никогда не могла — потому что одна я не могу ничего.

Конечно, я не могу ничего. Я могу только лежать и умирать.

При наезде на пешехода на машине с кенгурятником травматизм летальный, неожиданно пронеслось в голове.

Разумеется, летальный. Теперь я точно могу это сказать.

А вообще, смешное слово — кенгурятник, снова промелькнула странная мысль. Он же нужен для того, чтобы машина не пострадала при столкновении с кенгуру.

Зачем в Москве нужен кенгурятник?

В Москве есть кенгуру?

Может быть, если тебя сбили кенгурятником, ты сам становишься кенгуру?

Значит ли это, что я теперь — кенгуру?..

Сандр говорил, что всегда хотел пожить в одной стране с кенгуру. Может быть теперь, после того, как меня сбили, он захочет со мной быть?

Может быть. Только я теперь никогда не смогу это узнать.

Я ничего не могу.

Но с Тобой, наверное, я могу все. Даже стать кенгуру.

Я слабо улыбнулась. Судя по всему, мне осталось совсем немного, раз в моей голове стало твориться такое. Да и все ощущения стали притупляться. Свет тускнел, лампочки стали мигать, в голове зашумело, а бок стал болеть куда меньше…

Я замерла. Прислушалась к себе. Для пробы осторожно распрямила ноги — справа снова прожгло насквозь — но, сказать по правде, это было неважно. Я могла их выпрямить. Минуту назад я не рискнула бы об этом и подумать.

Очень медленно, задержав дыхание и закусив губу, я перекатилась на спину. Терпимо. Очень больно — очень-очень больно — но терпимо. Я могу это сделать.

Хорошо. Что еще я могу?

Ладони были противно-липкими и мгновенно пристали к гладкому полу, когда я решила на него опереться. Я еще сильнее закусила губу — и села.

Теперь я снова видела дверь прямо передо мной — и она была невозможно, ослепительно белой, тем более ослепительной, что свет мигал все чаще, и лампы над головой стали одна за другой перегорать. Я быстро обернулась — бесконечность коридора тонула в темноте, исчезала, растворялась.

Мне нужно встать.

Соберись, кенгуру. Ты еще что-то можешь. Ты сможешь встать.

Я улыбнулась, неловко повернулась на бок, оперлась на одно колено и поднялась лицом к надвигающейся темноте, опираясь одной рукой о стену.

Темнота продолжала подступать, выбивая все новые и новые лампы. Я глубоко вздохнула и крикнула ей, все еще улыбаясь:

— Тебя нет! Не существует! Это тебя придумали люди!

Темнота сердито загудела в ответ. Я не стала ждать, что еще она скажет, и повернулась к сияющей двери. Бок болел.

Умирать всегда больно.

Но сейчас это уже не имеет никакого значения.

Ручка двери была, как обычно, обжигающе холодной на ощупь. Я покрепче сжала пальцы, собралась, расправила плечи — и распахнула ослепительно белое полотно.

Ледяной ветер ударил мне в лицо, сбивая с ног, царапая кожу, вздымая волосы. Воздух был очень жестким, плотным, тяжелым, он мгновенно превращал слезы на моем лице в соленую корку.

Воздух пах землей.

И бензином.

— Не может быть, — прошептала я.

Ветер ударил снова.

Я шагнула вперед — и потеряла сознание.

XVII. Люди

Завтра никогда не бывает сегодня! Разве можно проснуться поутру и сказать: «Ну вот, сейчас наконец завтра»?

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Он проснулся с абсолютно четким осознанием наступившей даты. В далеком детстве — единственном времени его жизни, которое он мог теперь вспоминать с уверенностью, как нечто совершенно определенно случившееся — в этом самом детстве он просыпался с таким ощущением в свой день рождения. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и почему-то понимал, что этот день особенный. Неважно, что сегодня случится — но в любом случае он запомнит все. Потому что этот день существует специально для того, чтобы его запомнили. Чтобы суммировать и закрепить навсегда в сознании рутину всего предыдущего года, в дни рождения превращающуюся в знаки эпохи. Год, когда они еще жили в Выхино. Год, когда он научился кататься на велосипеде. Год, когда он впервые попробовал курить.

Сегодняшний день был точно таким же, только ощущение исключительности даты было во много раз сильнее. Потому что сегодня было двадцать третье марта — следующий день после двадцать второго. Двадцать второе марта, то самое двадцать второе марта, он проживал уже много раз, — но ни разу не доживал до этого дня.

Краем глаза за окном он видел кусок нарождающегося голубого неба. Сейчас, ранним утром, оно еще имело неопределенный перламутровый оттенок, но чем дольше он лежал, тем яснее становилось, что в конце концов небо будет голубым. В конце концов.

Он, не торопясь, поднялся и очень долго курил у окна кухни, глядя сквозь спокойные, застывшие ветви на силуэты многоэтажек. Любое действие приобретало особую значимость оттого, что у него еще ни разу в жизни не было возможности его совершить. Он забыл, что это такое — проживать жизнь с нуля.

Он не мог не вспоминать последний день, который начался так же неизменно, в единственном экземпляре. День, в который он решил, что наконец-то сможет все изменить. День, который начался как обычно, а заканчивался каждый раз по-разному. День, который в конечном итоге изменил его самого.

Он пытался, но не мог не вспоминать все четыре завершения этого дня. И каждое воспоминание отзывалось в ребрах тупой болью. Он старался двигаться как можно тише, но все равно забывался и иногда делал глубокий вдох — тогда приходилось на секунду замирать и ждать, когда боль уймется. Докурив, он полез в один из кухонных шкафов, вздрогнул при виде заварки и чайника, резко потянулся за кофе и дрожащими руками высыпал в чашку остатки. Когда он выбрасывал пустую пачку, в ведре слабо блеснули осколки — стекло фотографии, которую он вчера сорвал со стены и швырнул на кухонный пол. Оно лопнуло, резанув пронзительным звоном по ушам, а он потом стоял и смотрел на собственное лицо, искаженное острыми краями осколков. Теперь фотография плотным комом лежала на дне ведра — прикрывая собой окурки, которые он вчера вытряхнул из пепельницы. Три фильтра тонких сигарет.

Он зло выдернул пакет из ведра, завязал его тугим узлом и швырнул прямо из кухни к входной двери. Стекло глухо зазвенело. Он выпрямился и очень долго дышал, стараясь как можно меньше раскрывать легкие, но в этой квартире все напоминало о ней, вернее, об ее отсутствии, и тогда он сбежал на улицу, прихватив с собой мусорный пакет, еще хранивший память о том, что когда-то она была.

Он вышел из дома безо всякой цели, просто чтобы была возможность идти — идти ровно, не сбиваемым темпом, вдыхая и выдыхая уже немного пыльный солнечный воздух. Добрался до пруда и долго ходил кругами, ходил, ходил, ходил, подмечая вокруг все до мельчайшей детали, обращая внимание на все, что происходило вокруг, — лишь бы не думать. Он не мог думать. Он имел право просто немного нормально дышать. В конце концов, у него был сегодня своеобразный праздник. Пусть это будет его подарком самому себе — просто немного не вспоминать. Как будто все эти годы прошли самым обычным образом — так, как они прошли бы в правильном, настоящем варианте реальности. Варианте, в котором ему не о ком было бы вспоминать.

Он не успевал приготовиться, когда от какой-нибудь мысли его перехватывало вот так, внезапно. Он резко остановился, какая-то мама с коляской чуть не врезалась в него сзади. Она что-то сказала ему, но он не слышал. Он осторожно вдыхал и выдыхал. Постепенно резкая боль ушла, осталось только слабое, ноющее ощущение, как будто что-то мешало легким раскрыться до конца. Но это было нормально. По-другому и не могло быть.

Он сел на скамейку на одной из дорожек. Прошлогодние листья проносились мимо под порывами ветра, и он вспомнил, как тысячу лет назад она морщилась, когда листья шуршали по гравию.

Он задержал дыхание и тихо выругался. Первый настоящий день обещал быть чудовищным.

Он постарался смотреть, просто смотреть, отмечать формы и оттенки, не докапываясь до сути, просто сидеть и смотреть на солнце, листья, небо. На детей, катающихся на самокатах, велосипедах и роликах. На родителей, делающих вид, что это вовсе не их дети пытаются сбить прохожих с ног. На бабушек, вечно спешащих и волнующихся. На дедушек, глуховатых и оттого совершенно счастливых.

Тень от дерева, стоявшего прямо перед ним, подползла к его правой ноге, осторожно перевалилась через нее, нерешительно прилепилась к левой, перескочила носок ботинка и поползла дальше, все больше сливаясь с тенями других деревьев, кустов, людей.

Конечно, он мог бы, если хотел, все это прекратить. Снова стать самим собой, вернуться туда, откуда он начал, сбежать от всего, что хоть сколько-нибудь напоминало о ней. Но ведь она хотела, чтобы он был таким. Она любила его таким. Значит, теперь он будет жить так. Теперь он будет жить эту жизнь — ту жизнь, которую она придумала для него.

Ради которой она умерла.

Он зажмурился и с силой выдохнул.

Он может думать. Он должен думать. Он должен вспоминать — все: каждый день, каждый шаг, каждое ее слово, потому что именно это сделало его тем, кто он есть. И надо жить с этим. С тем, что есть. Потому что другой возможности, другого шанса сделать со своей жизнью что-нибудь осознанное, у него уже не будет.

Он встал со скамейки и пошел — с сильным желанием сделать что-нибудь осознанное, но пока без четкого понимания, что именно, — когда его накрыло второй раз. Он снова резко остановился — но не от боли, а от мысли, внезапной, яркой, ослепительной, почти как солнце.

Мысли, что ее не может не быть. Она не могла исчезнуть навсегда. Где-то в этом мире она все еще должна была существовать — потому что, если он остался таким, каким он был сейчас, если он не вернулся, как все остальные, в начальную точку своей истории — значит, где-то она все еще творила его судьбу. Где-то она продолжала его любить.

Он сорвался с места так же резко, как до того остановился, и побежал очень быстро, на пределе своей скорости, проскакивая между удивленными пешеходами, перебегая улицу на красный свет под аккомпанемент визжащих тормозов, пролетая лестничные пролеты в три прыжка. Влетел в вагон метро, придерживая рукой закрывающиеся двери — и замер, потому что бежать дальше было уже нельзя. Нужно было терпеливо ждать, когда поезд минует все остановки, с раздражающей безучастностью открывая и закрывая двери для редких субботних пассажиров. Он смотрел на проносящиеся в темноте бесконечные кабели, создающие иллюзию движения — иллюзию, потому что, хотя вагон ехал, но он стоял на месте, он не двигался, и это было почти невыносимо. Как будто после полного оцепенения внутри отпустили скрытую пружину, и теперь бездействие было так же мучительно, как до того казалось невозможным любое движение.

На пересадке он бежал всю дорогу, по лестнице, переходу, эскалатору. На этот раз поезд пришел не сразу, и он пошел по платформе, на ходу пытаясь вспомнить, в какую сторону ему выходить. Когда поезд приехал, и он зашел в первый вагон, то вспомнил, что выходить, кажется, нужно в хвост.

Снова началась бесконечная череда станций, и он почувствовал, как подступает ноющая боль в легких, только теперь беда была не в том, что он делал лишние движения или думал лишние мысли — наоборот, ему не терпелось думать и делать все.

Он вылетел из поезда, побежал через станцию — на ходу читая указатели и вспоминая номера автобусов и маршруток. На остановке ни тех, ни других не было — и он пошел пешком, не в силах ждать ни минуты, пытаясь восстановить в памяти этот маршрут, который он столько раз проделывал вместе с ней…

Он выругался и ускорил шаг.

Когда он добежал до подъезда, то понял, что не знает — не помнит, не может вспомнить — код. Пришлось снова ждать, пока кто-нибудь выйдет или зайдет, и от нетерпения он достал сигарету. Посмотрел наверх — но окна выходили в другую сторону. Он не знал, есть ли кто-нибудь дома.

В лифте всю дорогу он барабанил ладонью по стене, чтобы отвлечь себя от ноющих ребер — потому что он снова стоял, и потому что воспоминание об этом месте, об этом лифте было чересчур сильным. Он зло стукнул кулаком по стене. Лифт протестующе заскрипел.

Он позвонил один раз, и потом еще два, на всякий случай. Внутри раздалось глухое дребезжание. Потом тишина. Шаги, медленные, шаркающие. Пауза — взглянуть в глазок.

— Кто там? — спросили с той стороны. Он не знал этого голоса.

— Это Александр. Александр Вельский. Я к Алисе.

— Какой Алисе?

Он попытался ответить, но споткнулся на первом же слоге от резкой нехватки кислорода.

— К Алисе, — повторил он на остатках воздуха, чувствуя, как вместе со словами из легких мгновенно исчезает весь смысл, который до того заставлял их работать.

— Здесь нет никакой Алисы! — сердито сказали с той стороны двери, но он уже знал это.

Конечно. Конечно, здесь нет никакой Алисы. Нет, и не было.

— Простите, — сказал он закрытой двери.

Он не знал, сколько еще стоял, глядя прямо перед собой на глухое металлическое полотно. Нужно было вспомнить, как у него получалось раньше так ровно и аккуратно дышать, но он не мог. С огромным трудом он заставил себя сойти с места и стал спускаться по лестнице, проигнорировав лифт. Неизвестно, сколько времени он заставлял бы себя в него войти. И смог бы вообще оттуда выйти.

Стены лестницы были выкрашены в безрадостный зеленый цвет. Он начал считать ступени.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

Окно.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

Дверь.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять…

Он вышел из подъезда, стараясь не потерять этот спасительный ритм, с обязательным ударением на каждый десятый вдох и выдох, чтобы не сбиться. Шагал по улицам, по подземному переходу, по эскалатору, по платформе, считая про себя, инстинктивно чувствуя, что, если он перестанет считать, мир неизбежно и мгновенно рухнет.

Они встретились с поездом ровно посередине платформы, на десятый вдох он с силой оттолкнулся от перрона и занес себя в вагон. И замер.

Двери захлопнулись, а он продолжал стоять, пытаясь восстановить размеренный счет, но ничего не получалось. Оно наконец подступило — ощущение полной, цельной, огромной, и непроницаемой пустоты.

Впервые в жизни он понял, что ему совершенно необходимо сесть.

Он никогда бы не подумал, что такое возможно, но сейчас физическая боль от мыслей была настолько сильной, что думать мысли сами по себе уже не получалось. Все путалось, мешалось, и оставалось только горячее желание перестать чувствовать что бы то ни было. Пожалуйста. Хоть на чуть-чуть. Перевести дух, отдышаться. У каждого человека есть предел выносливости. Ведь есть же, правда?..

Он не осознавал, куда едет, но, обнаружив себя у эскалатора на Тургеневской, решил, что подсознание все придумало правильно. Он сейчас зайдет к Мишке — и все ему расскажет. И, может быть, ему повезет, и Мишка все-таки убьет его за все, что он натворил.

На эскалаторе, ведущем наверх, он начал считать людей, одетых не в черное, которые попадались ему навстречу. Он не смотрел на лица, он смотрел только на одежду, и потому было удивительно, что он заметил ее.

Но совершенно точно, девушка номер двадцать один в легком сером пальто была Алисой.

Он запнулся на ее лице, подавился внезапно нахлынувшем осознанием, моргнул. В этот момент они поравнялись, и она встретилась с ним глазами. Он не знал, как сейчас выглядит его лицо, но он чувствовал себя достаточно безумно, чтобы понять ее испуганный взгляд. Она тут же отвернулась, еще несколько мгновений он не мог прийти в себя, и их уже разделяло десять, пятнадцать, двадцать ступеней. Он повернулся вслед за ней, между ними было уже пятьдесят ступеней, он побежал вниз, не думая, что делает, но ступеней все еще было пятьдесят, пятьдесят две, он побежал быстрее, пятьдесят, сорок девять, сорок восемь, он услышал резкий голос дежурной из громкоговорителя, и одновременно увидел, как снизу начинает подниматься плотный поток со следующего поезда. Он замер и крикнул ее имя. Она обернулась, и еще раз посмотрела на него, все так же испуганно, напряженно, растерянно. Шестьдесят, семьдесят, восемьдесят ступеней. Она почти спустилась, все еще глядя на него.

Он глубоко вздохнул — удивительно легко, не задумываясь об этом — пробежал еще несколько ступеней вниз, а затем поймал рукой светильник, вскочил на широкую балюстраду, сделал несколько быстрых шагов по скользким панелям и соскочил на другой эскалатор. Из громкоговорителей кричали что-то неразборчивое, но он не слушал, он уже летел вниз, восемьдесят, пятьдесят, двадцать ступеней, она уже сошла с эскалатора, но оборачивалась на него, как и все вокруг. Он сбежал в несколько широких прыжков, догнал ее и остановился перед ней. У нее были широко раскрыты глаза, и правая рука в кожаной перчатке сильно сжимала отворот пальто.

Он понимал, что нужно что-то сказать, но мог только смотреть на нее, на ходу неизбежно замечая, запоминая все — прическу, силуэт воротника пальто, текстуру шейного платка, длину брюк, высоту каблука — замечая и не видя, потому что видел он только ее лицо и эту напряженно сжатую руку.

Ее лицо, совершенно точно ее лицо, было холодным, закрытым. Он видел на нем беспокойство, непонимание, удивление — но это лицо было точно таким же, как незнакомый голос из квартиры. Оно было чужим. Даже когда Алиса встретила его впервые, у нее было другое лицо — потому что тогда она готова была познакомиться с ним. Девушка, стоявшая сейчас перед ним, совершенно точно не готова была с ним знакомиться.

— Простите, я вас знаю? — спросила она, и ему показалось, что в ее голосе звучало легкое раздражение.

Он попытался вдохнуть, но понял, что придется говорить, как есть. Без воздуха.

— Нет, — пробормотал он очень тихо.

Она слегка поджала губы и посмотрела себе под ноги. Мимо них шли и шли люди, они всем мешали.

— Простите, — сказала она быстро, развернулась и пошла вместе со всеми.

Он закрыл глаза.

Это был его предел.

Какой-то уцелевшей частью сознания он понимал, что это было лучше, в тысячу раз лучше, чем то, с чем он проснулся утром. Потому что где-то она все-таки была. Но у него уже не было сил до конца осознать это.

Проходившие мимо люди задевали его с обеих сторон.

Он стоял.

После неисчислимого множества толчков и ругательств он медленно открыл глаза и очень осторожно прошел к эскалатору на подъем. Встал справа, лицом по направлению движения, держась за поручень, потом, подумав, передвинулся налево и быстро пошел наверх. Мягко сошел с плавно ушедшей в никуда ступени, спокойно и уверенно дошел до выхода в город.

Он толкнул тяжелую дверь, она распахнулась и, когда он прошел через нее, с силой качнулась в другую сторону.

Стирая прошлое за его спиной.

* * *

Сначала она шла очень быстро, пытаясь стряхнуть с себя все произошедшее. Было странно и неприятно. В ее жизни такого никогда не случалось.

«Вряд ли вообще в чьей-нибудь жизни такое случалось», — неожиданно подумала она.

Она обернулась. Он все еще стоял там, высокий и при этом какой-то ужасно осунувшийся, это читалось даже в его спине. Она не видела сейчас его лица. И хорошо.

Она никогда ни у кого не видела такого лица.

«Лицо психа», — буркнуло ее правильное, практичное сознание.

Но, вопреки своему сознанию, она обернулась еще раз. Остановилась, глядя на эти одинокие застывшие плечи и поникшие руки.

«Может быть, у него что-то случилось», — стала убеждать она саму себя. — «Может быть, я просто очень похожа на кого-то, кто был ему дорог».

«И кого тоже звали Алиса», — снова буркнуло сознание.

«А вдруг он на самом деле знает именно меня?»

«Но тогда почему я не знаю его?»

Она продолжала стоять и смотреть. На расстоянии, вне досягаемости его странных, безумных глаз, она чувствовала себя почти в безопасности. Как будто в этом не было ничего необычного. Просто она стоит и смотрит на человека. На очень странного человека, назвавшего ее по имени и перепрыгнувшего с эскалатора на эскалатор, чтобы ее догнать.

Кто-то толкнул ее, она машинально обернулась, затем повернула голову обратно — но его уже не было. Она вздрогнула. Посмотрела на эскалатор — там, уже почти скрывшись за поворотом свода, мелькнуло его пальто, — и он исчез.

Она почувствовала, как вдруг онемели руки. Сейчас он уйдет, и она больше никогда его не увидит. Она никогда не узнает, в чем было дело.

И забыв обо всем, забыв о том, как она только что была напугана, забыв о том, что никогда в жизни она не совершала необдуманных и опрометчивых поступков, она пошла обратно, натыкаясь на идущих навстречу людей, ударяясь о них плечом, ругаясь и извиняясь, она шла все быстрее и быстрее, влетела на эскалатор, но незнакомец был на самом верху, и она побежала, игнорируя покалывание в правом боку и сбивающееся дыхание.

В вестибюле его нигде не было видно. На секунду она остановилась, но тут же решила, что можно попробовать выйти на улицу и поискать его там. Шанс был.

Она выскочила из перехода, и ветер ударил ей в лицо с такой силой, что на мгновение пришлось закрыть глаза. В сумерках ничего не было видно, только зеленые и красные огни светофора, фары машин, вывески и рекламу. Она нетерпеливо осмотрелась, но вокруг была только унылая серо-коричневая масса тел — и тогда, недолго думая, она вскочила на каменное ограждение перехода. Вся площадь открылась перед ней, и вдалеке, в районе выхода из «Чистых прудов», она увидела высокую фигуру, размеренно и при этом очень быстро шагающую в сторону бульвара. Она соскочила вниз, отбив себе при этом ноги жесткими каблуками, побежала к переходу, проскочила прямо перед машиной, успела на другой зеленый светофор, пронеслась мимо входа в метро, чуть не попала под трамвай, обогнула памятник, сбежала по ступеням — она снова увидела его вдалеке, но поняла, что ей его не догнать. Он шел слишком быстро.

Она попробовала пробежать еще немного, но дыхание пресекалось от холодного резкого ветра, и бок кололо от непривычной нагрузки. Тогда от бессилия она громко крикнула:

— Стойте! — но он не обернулся. Она прошла по инерции еще несколько шагов и еще раз крикнула:

— Да стойте же!

На этот раз он услышал. Он остановился и встал точно так же, как там, в метро, спиной к ней, только повернув слегка голову. Она догнала его, и на звук ее торопливых, сбивчивых шагов он обернулся, странным, плавным движением, разворачивая за головой все тело. Она остановилась и, не выдержав, сильно закашлялась. Она не помнила, когда последний раз так бежала. Правый бок сильно болел, горло жгло при каждом вдохе, сердце бестолково металось между ребрами.

Он смотрел на нее молча, и только широко раскрытые глаза выдавали его изумление.

— Нельзя, — выдавила она хрипло после тщетных попыток продышаться, прижимая к боку руку, — нельзя так быстро убегать от человека, который хочет вам помочь.

— Я не убегал, — ответил он машинально.

— Ну конечно, — пробурчала она еле слышно, все еще пытаясь восстановить дыхание.

Она заставила себя дышать через нос, и через некоторое время холодный воздух перестал обжигать горло, а сердце понемногу успокоилось. На место уходящего из крови адреналина стали возвращаться беспокойство и неловкость. Тот факт, что он почему-то слегка улыбался, не прибавлял ей уверенности. «Что я здесь делаю?» — пронеслось у нее в голове — и ей нечего было ответить себе на этот вопрос.

— Послушайте, — сказала она наконец, чтобы прервать неловкое молчание. Он посмотрел на нее, и в его глазах было безумие. — Я действительно вас не знаю, и не могу даже представить, откуда вы можете знать меня. Я не знаю, правда ли вам нужна я или это какое-то неудачное стечение обстоятельств, — но раз уж я все равно стою тут, может быть, я могу что-нибудь для вас сделать?

— Я не уверен, что… вы, — он споткнулся на этом обращении, но заставил себя продолжить, — что вы можете что-нибудь для меня сделать. Что вообще в данной ситуации можно что-нибудь сделать.

— Всегда можно что-нибудь сделать, — возразила она. — Проблема обычно заключается в том, что не всегда это следует делать. Но это уже другой вопрос.

Он слегка улыбнулся.

— И вы правда хотите мне помочь?

Она задумалась.

— Я не уверена, что у меня остался выбор.

— В каком смысле?

— Если я развернусь и уйду, я все равно буду о вас думать, — спокойно пояснила она. — Все закончится тем, что я начну вас искать и потрачу на это колоссальное количество времени и сил. Так что лучше уж сейчас.

— Я не знаю, чем вы можете мне помочь, — снова заметил он.

— Ну, может быть, тогда вы просто расскажете мне, в чем дело? Поскольку мы незнакомы, — она заметила, как он вздрогнул на этом слове, и поправила себя, — поскольку я вас не знаю, я могу оценить ситуацию, так сказать, непредвзято.

— Мы знакомы, — сказал он, глядя в сторону. — Просто в другой жизни.

В наступившем молчании гудок автомобиля в пробке прозвучал особенно резко. «Псих», — подумала она несколько обреченно.

Он продолжал смотреть в сторону, как будто почти равнодушно, и по большому счету совсем не выглядел безумным. Он выглядел… уставшим.

— Вы хотите сказать, что в какой-то другой жизни вы меня знали?

— Очень хорошо знал.

— И я вас… знала?

Он только кивнул. Она задумалась. При всей невероятности того, что он говорил, почему-то ей хотелось верить ему. Вдруг они действительно знали друг друга в какой-нибудь другой жизни? Это многое бы объяснило. В том числе и то, что он ей уже настолько нравился. Было бы здорово получить здоровое объяснение этому нездоровому чувству. Даже если на самом деле это объяснение было и не совсем здоровым.

А в следующее мгновение она поняла, что стоит и разговаривает со странным незнакомым человеком и уже успела настолько попасть под его влияние, что готова поверить какой-то совершенно невероятной истории. Какая глупость.

Она уже собиралась сказать что-то вроде «ну раз я ничем не могу помочь, я пойду», когда он вдруг шумно вздохнул, с силой провел ладонями по лицу, как будто пытаясь стереть с него все неподобающие эмоции, и наконец посмотрел на нее.

— Идите, — сказал он. — Это все совершенно бессмысленно, и вы зря тратите на меня свое время.

Она только что собиралась сказать практически тоже самое, но, несмотря на это удивленно посмотрела на него.

— Но я же…

— Не тратьте свое время, — очень тихо пробормотал он. Немного постоял, все так же глядя куда-то в сторону, а затем вдруг глубоко вздохнул, резко развернулся и пошел прочь, шагая размеренно и при этом очень быстро.

У нее уже не было сил его догонять.

«Псих», — подумала она снова, уже совсем беспомощно. Конечно, он был психом. И — конечно же — теперь все время она будет думать только о нем.

Печально.

«Ну хорошо, — подумала она, с усилием заставляя себя отвернуться и перестать смотреть ему вслед. — Надо идти. В конце концов, ничего особенно страшного не случилось».

В общем-то, совершенно ничего не случилось, добавила она грустно.

«Хватит, — сердито сказала она себе. — Соберись. Ты же куда-то ехала, у тебя были дела — вот и возвращайся к своим делам. Ничего не случилось — и хорошо. И правильно».

Да. Надо возвращаться к своим делам.

Вот только… какие у нее были дела?

Куда она ехала?

Она остановилась, с ужасом понимая, что ничего не помнит. Как же так? Ведь она зачем-то спускалась в метро? Зачем? Куда ей нужно было ехать? Что с ней случилось? Может быть, она сошла с ума после общения с этим психом? Безумие может передаваться воздушно-капельным путем?

Она тряхнула головой. Нет, так не годится. Ей нужно собраться с мыслями. Нужно рассуждать логически. Она спускалась в метро — значит, до этого она была наверху. Что она могла делать наверху?

Она не помнит.

Хорошо. Что она может вспомнить? Как стояла на эскалаторе, когда он ее увидел? Да. Как заходила на эскалатор? Да, кажется, да. Как заходила в метро?

Она снова тряхнула головой.

Она не могла появиться на эскалаторе из пустоты. Откуда-то она должна была туда прийти.

Она шла с улицы. Она должна была что-то здесь делать. Что? Что она здесь делала? Что она может вспомнить?

Огни машин. Гудки. Шумит ветер.

Болит правый бок.

Нет, этого не может быть. Бок заболел оттого, что она быстро бежала, уже после того, как она спустилась в метро.

Или нет?

Было что-то еще. Что-то очень важное, что она никак не может вспомнить. Что-то, что она держала в руке, когда шумел ветер…

Ручка. Холодная ручка двери.

Дверь. Коридор. Темнота. Лампы. Пустота. Стекло. Машина.

Сандр.

Она резко вздохнула и мгновенно развернулась на месте. В сумерках с трудом можно было различить фигуры на дальнем конце бульвара, но ей показалось, что она заметила черное пальто, и тогда она крикнула, пронзительно, разрывая горло и легкие на холодном ветру:

— Сандр!

Она не видела, не могла разглядеть, услышал ли он ее.

— О, черт, — прошипела она, снова хватаясь за бок и начиная идти в ту сторону.

Нужно было бежать. Чтобы догнать его, ей нужно было бежать. Но у нее совершенно не было на это сил.

«В конце концов, — подумала она сердито, шагая все быстрее и внимательно глядя себе под ноги, — я только что умерла. Это должно освобождать меня от физической нагрузки на некоторое время».

Она заметила его в самый последний момент, перед тем, как он почти налетел на нее, схватил ее за плечи и очень сильно сжал. Она невольно поморщилась.

— Скажи это, — резко выдохнул он. — Скажи это еще раз.

— Сказать что? — не поняла она. — Сандр, отпусти меня, пожалуйста. Мне больно.

Он с шумом выдохнул, опустил руки и отошел на шаг. Она внимательно смотрела на него. Он выглядел плохо. Очень плохо.

— Как ты здесь оказалась? — выдавил он.

— Ты же знаешь, — удивилась она. — Я бежала за тобой.

— Нет. Я не это имел ввиду. Как ты оказалась… здесь?

Она поняла. Задумалась, все еще прижимая руку к боку. Он заметил это и как-то странно скривился. Она быстро опустила руку.

— Я не знаю, — пробормотала она. — Не понимаю до конца, как это случилось.

— Что случилось? — его голос звучал жестко, напряженно.

— Я… — начала она, и тут же запнулась. — Я была в том коридоре, а потом я открыла дверь — и оказалась здесь.

— Ты открыла дверь? — медленно повторил он.

— Да.

Он снова посмотрел куда-то в сторону.

— Ты знаешь, какое сегодня число? — бросил он, все еще не глядя на нее.

Она мгновенно напряглась.

— Двадцать второе?

— Двадцать третье, — проговорил он, поворачиваясь к ней и глядя ей прямо в глаза. Она вздрогнула.

— А пространства?.. — начала она тихо. Он покачал головой.

— Нет. Ни одного. Они все исчезли еще вчера.

Она нахмурилась.

— Если они исчезли еще вчера, почему я появилась здесь только сегодня? Это же должно было случиться в один и тот же момент.

Он снова отвернулся и заметил, сухо и раздраженно:

— Знаешь, по-моему, это последнее, что должно нас сейчас интересовать.

Она снова вздрогнула, посмотрела на него, и вдруг не выдержала и бросила ему в ответ, жестко и зло:

— Мог бы хотя бы сделать вид, что рад мне.

На этот раз он все-таки посмотрел на нее, но это был странный взгляд. Какой-то… нездоровый. Он открыл рот, чтобы что-то ей ответить, но не сказал ни слова. Развернулся, подошел к ближайшей скамейке и сел, закрыв глаза.

Первым ее желанием было тут же уйти. Потому что она не понимала его. Она представила себя на его месте…

…и вспомнила прокуренную кухню и сигареты, одну за другой, каждая из которых не давала никакого ответа на вопрос, что делать с этим неожиданно возникшим куском жизни, которого не могло быть — и без которого она не могла быть. Она вспомнила все это — и ощущение, такое сильное, что от него кружится голова — ощущение, что это не он, а она только что выбралась из могилы.

Что, в общем-то, отчасти было верно. Ни один из них двоих, умирая, не попадал в могилу. Было бы интересно узнать, куда же тогда они попадали.

Она подошла и села рядом.

— Ты как? — спросила она, заранее зная, что он не сможет ответить ей на этот вопрос.

Он открыл глаза. Она уже видела — когда-то очень, очень давно, — этот взгляд. Взгляд человека, очнувшегося после клинической смерти.

— Я устал, — сказал он наконец просто.

Она кивнула.

— Что мы будем делать? — спросил он тихо.

Она откинулась на спинку скамейки, сложила руки на груди, вытянула ноги и запрокинула голову. По небу бежали облака, с характерным сезонным оранжево-сизым отливом.

— Я бы не стала заглядывать слишком далеко… — начала она. Он тоже откинул голову и посмотрел вверх, и она почувствовала у виска шероховатое тепло его волос.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Я думаю, что сейчас мы поедем домой, купим по дороге бутылку…

— Две.

— Смотря чего.

— Не важно.

— Хорошо, мы купим две бутылки, какой-нибудь еды…

— У меня не хватит денег на еду и две бутылки.

Она слегка скосила глаза, выхватывая из сумерек его профиль.

— Может быть, тогда все-таки одну бутылку?

— Нет, — сказал он очень серьезно, продолжая смотреть вверх. — Все-таки две.

Она поморщилась. Он улыбнулся.

— Продолжай. Мы возьмем две бутылки и?..

— Мы возьмем одну бутылку, — с нажимом сказала она, — приедем домой, напьемся, уснем, проснемся утром с жуткой головой, и я сварю нам кофе.

— Отличный план, — согласился он, — с одним маленьким недостатком.

— М-м?

— Мы не сможем с одной бутылки так сильно напиться, чтобы проснуться с жуткой головой.

Она хотела возразить, но он не дал ей это сделать.

* * *

Он проснулся с абсолютно четким осознанием наступившей даты. Возможно, подумал он, теперь он будет просыпаться с этим ощущением каждый день. Жизнь была слишком прекрасна и удивительна, чтобы терять счет дням.

Некоторое время он просто лежал, глядя на уголок нарождающегося голубого неба в окне. Сейчас, ранним утром, оно еще имело неопределенный перламутровый оттенок, но чем дольше он лежал, тем яснее становилось, что в конце концов небо будет голубым. Странно, подумал он. Судя по вчерашним облакам, можно было подумать, что сегодня будет пасмурно.

Он еще немного полежал, прислушиваясь к тишине в квартире.

К тишине.

Он замер. Резко вскочил и осмотрел комнату. Ничего. Выскочил в прихожую. На вешалке висело его пальто. На коврике стояли ботинки, бессильно раскинув шнурки в стороны. И все. Пусто.

Очень медленно он вышел на кухню. Долго-долго смотрел на пустую, идеально чистую столешницу. Потом тяжело сел, спрятав в руки лицо.

Ну конечно.

Конечно же.

По-другому быть не могло.

Но могло бы быть, подумал он бессильно.

Удивительно, пронеслось в каком-то сохранившем сознание уголке головы, удивительно, какие яркие у меня теперь сны.

Слишком яркие.

В следующий момент замок ванной щелкнул, и Алиса вышла на кухню, одетая и с мокрыми волосами. Некоторое время она оценивала его позу, потом подошла и обняла его за голову.

— Все настолько плохо? Я думала, что раз я в порядке, то и ты…

Она осеклась на полуслове, опустилась на колени и заставила его посмотреть на нее.

— Что с тобой?

Он закрыл глаза и покачал головой.

— Что случилось?

Он вздохнул и выпрямился. Судя по ее взгляду, лицо у него было ужасное.

— Я… — начал он и запнулся. Он чувствовал себя очень глупо.

— Ну? Сандр, не молчи. У тебя лицо утопленника. Мне страшно подумать, что могло случиться за те полчаса, что я провела в душе.

— Ты была в душе?

— Да. Это преступление?

— А почему было так тихо?

Она удивленно подняла брови.

— Не знаю.

— Я только что проходил мимо ванны — и не услышал оттуда не звука.

Она подняла брови еще выше, но уже не смогла справиться с улыбкой.

— Прости. Наверное, я недостаточно громко притопывала и прихлопывала, пока одевалась.

Некоторое время он смотрел на нее молча, потом откинулся и провел руками по лицу.

— Прости. Я страшно испугался. Я решил, что вчерашний день мне приснился.

— И ты готов был так легко в это поверить?

— В это проще поверить, чем в то, что он не приснился, — пробормотал он. — А что ты сделала со своим пальто и сапогами?

— Убрала в шкаф.

Он кивнул.

— И вымыла посуду и убрала бутылки?

— Ну да.

Он покачал головой.

— Боюсь, что ты имеешь дело с человеком с крайне расстроенной психикой.

Она улыбнулась.

— Ты имеешь дело с человеком, которого давно уже не существует, так что все в порядке.

Он слегка поморщился, но улыбнулся в ответ. Она все еще видела в его глазах ужас, и поэтому встала, взяла его лицо обеими руками и очень серьезно посмотрела на него сверху вниз.

— Александр, — сказала она торжественно. — Я обещала тебе вчера, что сегодня я сварю тебе кофе. И я хочу, чтобы ты знал это, знал твердо и наверняка, что, если я что-то обещаю тебе, я обязательно это сделаю. И если я обещала тебе сварить кофе, я сварю его, даже если меня нет на свете, даже если меня не существует, если я всего лишь приснилась тебе, даже в этом случае я все равно приду и сварю тебе кофе. И есть только одна причина, которая может мне помешать, одна единственная причина, которая может меня остановить — и которая остановила меня сегодня.

— Какая причина? — спросил он, сбитый с толку ее тоном и еще не совсем пришедший в себя.

Она снова посмотрела на него, уже не так серьезно, и, пряча улыбку в уголках губ и глаз, наконец произнесла:

— У нас закончился кофе.

Эпилог

Ты всегда можешь взять больше, чем ничего.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране Чудес

Мишка всегда считал, что в его жизни есть только одна женщина — единственная, неповторимая, самая нужная при любых обстоятельствах. Несколько дней назад он с удивлением обнаружил, что на самом деле таких женщин у него целых две. С тех самых пор он не переставал думать об обеих, забывая о достоинствах одной только для того, чтобы вспомнить всю прелесть другой. Многие на его месте могли бы от такого свихнуться — и, по правде говоря, Мишка сам готов был признать, что в последнее время он точно был слегка не в себе. Но по большому счету это совершенно его не волновало. Ему и так было о чем подумать.

Когда он вошел в квартиру, стараясь, как обычно, двигаться совершенно бесшумно, обе женщины уже сидели на кухне и находились, судя по всему, в состоянии затяжного конфликта. Мишка мог бы удивиться — но в последнее время такое происходило постоянно. Оставалось только смириться.

При его появлении обе женщины подняли на него глаза с одинаковой надеждой на скорое спасение. Мишка всегда поступал в таких случаях весьма благородно, принимая весь огонь на себя и стараясь по возможности удовлетворить желания обеих сторон. Желания эти, впрочем, всегда на удивление совпадали — и Мишка уже успел выучить, чего от него хотят. Поэтому, не говоря ни слова, он первым делом подошел к одной из женщин, решительно отодвинул в сторону тарелку, представлявшую собой главную причину конфликта, и подхватил женщину на руки. Женщина удивилась, а затем улыбнулась, широко раскрыв прекрасные доверчивые глаза. Аглая Михайловна всегда куда быстрее велась на Мишкино обаяние.

— Ну что? — Машка забрала тарелку в раковину и критически осмотрела поле боя.

— Нам нужно пожениться, — ответил Мишка, внимательно глядя в глаза Аглае Михайловне.

Машка повернулась, сложила руки на груди и наклонила голову на бок.

— Это предложение? — спросила она, сморщив нос.

— Нет, — покачал головой Мишка. — Это констатация факта.

Машка продолжала выжидающе на него смотреть, поэтому Мишка отвел взгляд от Аглаи Михайловны и повернулся к Машке.

— Ну или можно просто вдвоем приехать в ЗАГС и вместе записать ребенка. Наверное, так проще будет, — пожал он плечами.

Машкино лицо мгновенно приняло привычное сердито-деловое выражение.

— Так тебе ничего не удалось?

— Нет, конечно, — Мишка сел на табурет и посадил Аглаю Михайловну себе на колени. — Я вообще теперь не понимаю, почему мы решили, что так можно было сделать. Я пришел туда, как идиот, так мол и так, говорю. А они смотрят на меня — как на идиота, разумеется, — и отвечают: «Молодой человек, вы в своем уме? Мы на основании чего будем вашего ребенка записывать?»

— То есть, нам надо туда вдвоем прийти?

— Я думаю, лучше втроем. Для большей убедительности. Ты согласна? — Мишка снова посмотрел на Аглаю Михайловну. Она, разумеется, была согласна. Она всегда соглашалась на любое его предложение — пока не успевала понять, что к чему.

Машка тихо фыркнула и отвернулась к раковине. Мишка быстро посмотрел на ее прямую спину. Он любил обеих своих женщин — но пока еще не умел выражать это одновременно, так, чтобы никто не чувствовал себя обделенным. Ему еще многому следовало научиться.

— Ты бы позвонил, что домой идешь, — бросила Машка сквозь звон посуды и шум воды, — я бы попросила в магазин зайти. У нас закончилось буквально все.

— Я думал, вы спать ложитесь, и побоялся звонить. Я могу сбегать.

— Сбегай, — согласилась Машка и вытянулась наверх, чтобы поставить тарелку на сушку. — Мы как раз уложимся.

Мишка кивнул — забывая, что она никак не может видеть его спиной, а может, кивая самому себе. Если ему повезет, то укладывание пройдет успешно, и Аглая Михайловна уснет, а Машка при этом нет…

Аглая Михайловна дернула его за рукав, вырывая из задумчивости.

Пока он одевался, они ждали в прихожей — Машка стояла, опираясь плечом на стену и посадив дочь себе на бедро.

Дочь. Их дочь. Его дочь. К Аглае Михайловне он уже успел привыкнуть. К дочери — нет. Пока нет.

Он собирался выходить, Машка отлепилась от стены, чтобы запереть за ним дверь, и тогда он обернулся и очень долго и внимательно смотрел на нее — как обычно, как будто расплачиваясь за все невнимание, в котором считал себя виноватым.

— Я серьезно говорил про пожениться, — тихо заметил он, и она спокойно кивнула:

— Я знаю.

Мишка вздохнул и вышел из квартиры. Вероятно, ему придется еще пять или шесть раз заговорить на эту тему — и каждый раз он будет получать какой угодно ответ, только не прямое и ясное «да».

Но оно того стоило.

Существуют разные мотивы, по которым люди вступают в брак. Одни из них лучше, другие хуже, а некоторые и вовсе на самом деле не имеют никакого отношения к супружеству. Однако Мишке посчастливилось не руководствоваться ни одним из них — по той простой причине, что вступать брак ему, по сути, не пришлось. Однажды утром он просто обнаружил — не без некоторого удивления — что уже довольно давно состоит в браке, и просто в силу различных и довольно странных обстоятельств до сих пор об этом не знал. Безусловно, у этого способа создания семьи были свои существенные недостатки, но у Мишки пока не было времени их осознать или начать видеть в них причину собственного несчастья — во многом потому, что уже несколько дней подряд он чувствовал себя просто неприлично счастливым. И хотя в магазине не раз и не два он поймал себя на мысли, что вот прямо сейчас, беря с полки именно эту пачку, он совершает страшную и непоправимую ошибку, а общая сумма покупки убедила его, что этих ошибок было сразу несколько, он все равно продолжал считать, что ему безумно повезло. И пока еще он готов был за это везение платить, даже ценой самых страшных ошибок, какие только можно совершить во время похода в супермаркет.

Мишка вышел из магазина, на ходу перекладывая один из пакетов в правую руку, чтобы с каждой стороны нести примерно поровну. Небо заволокло облаками, дул резкий порывистый ветер. Он шел и напевал «All you need is love»[22], и сам добавлял потом ту-туду-дуду, и завершал все легким и утешительным «Love is аll you need»[23]. И окружающий мир, казалось, был с ним совершенно согласен.

На скамейке у подъезда сидели двое. При звуке Мишкиного голоса они с любопытством обернулись. Один из них был высоким, широкоплечим, с зеленым ирокезом и невозмутимым лицом, а второй маленьким, щуплым, с быстрыми нервными глазами компьютерного игрока. Поравнявшись со странной парочкой, Мишка невольно кинул взгляд на зеленый ирокез панка — и тогда второй, маленький и щуплый, вдруг улыбнулся.

И подмигнул.

Примечания

1

И мы жили в свое удовольствие (англ.).

2

Я только что видел лицо, которое я не могу забыть (англ.).

3

Уровень знания английского языка. Предполагает знание на уровне носителя.

4

«Гордость и предубеждение», роман английской писательницы Джейн Остин.

5

«Здравствуй, темнота, мой старый друг. Я пришел снова поговорить с тобой» (англ.) — первые строки из песни «Sound of Silence» Simon and Garfunkel.

6

Жалко, печально, патетично (англ.).

7

Добро пожаловать в ад (англ.).

8

Добро пожаловать в Сидней (англ.).

9

«Должен быть какой-то выход отсюда», — сказал шут вору. «Все слишком запутано, облегчения не наступает…» (англ.) — первые строки песни «All Along the Watchtower». Одна из самых известных кавер-версий принадлежит Джимми Хендриксу.

10

«Слезы тебе не помогут» (англ.).

11

Это Алиса (англ.).

12

Рада встрече с вами (англ.).

13

Это большая честь (англ.).

14

Элис, как это возможно? (англ.).

15

Понятия не имею (англ.).

16

Я полагаю, что год… (англ.).

17

Да (англ.).

18

Проклятие. Проклятие! (англ.).

19

Алекс, ты должен сказать ей (англ.).

20

Она не простит тебя, если ты не расскажешь ей. На этот раз она будет помнить, и она догадается, рано или поздно. И ты — ты сам себя не простишь (англ.).

21

Я не прощу себя в любом случае (англ.).

22

Все, что тебе нужно, — это любовь (англ.).

23

Любовь — это все, что тебе нужно (англ.).

Content

Дин Лейпек
ЭТО ВСЕ ПРИДУМАЛИ ЛЮДИ

I. Миша

II. Алиса

III. Ларс

IV. Алиса

V. Гарри

VI. Алиса

VII. Алиса

VIII. Гарри

IX. Алиса

X. Алиса

XI. Алиса

XII. Миша

XIII. Сандр

XIV. Алиса

XV. Ларс

XVI. Алиса

XVII. Люди

Эпилог

Примечания