Зинаида Михайловна Канониди

Каштаны

Живут на свете два мальчика и ничего не знают друг о друге. Один живёт в Москве, другой - в Париже. Одного зовут Мишей, другого - Мишелем. Если бы можно было поставить их рядом, вы сказали бы, что это родные братья: у обоих каштановые волосы и карие глаза. Глаза смотрят из-под круглых бровей так, будто удивляются миру. У обоих сбитые коленки и локти. Только у Мишеля круги под глазами и кожа на лице сероватая, нездоровая, а Миша так загорел летом в лагере, что похож на краснокожего индейца. Да и посильнее он Мишеля, хотя дома его всё ещё считают маленьким, а отец так прямо и зовёт: «Малыш».

По утрам и Мишель и Миша встают в один и тот же час. Но в Москве уже вовсю светит солнце, а в Париже только-только наступает рассвет: ведь солнце идёт с Востока…

Мишина мать собирает сына в школу.

- Ты не забыл дневник? Вот возьми, я сшила тебе сумку для спортивных тапочек. Допей молоко и положи бутерброд в портфель.

Они вместе выходят из дому - мать за руку переводит Мишу через улицу, хотя внимательный милиционер остановил все машины, и круглый глаз светофора зеленеет до тех пор, пока Миша не ступит на тротуар. Потом мать садится в троллейбус и уезжает на работу, а Миша до звонка бегает по школьному двору, играет с ребятами.

…А в Париже в это время ещё тихо, сумеречно. Только чайки кричат над Сеной, толпятся в воздухе там, где в реку выходят сточные трубы. Чайки ищут добычу, хватают из воды размокшие корки хлеба, а иногда, по ошибке, банановую кожуру.

Мишель бредёт по мосту и ёжится от сырого тумана. Туман пробирает до костей. Да и одежонка на нём никудышная: старые брюки сползают до самой земли - они ещё служили старшему брату, когда он работал на заводе. А рубашка слишком короткая, едва закрывает живот.

На бульваре не так холодно, как на мосту, но гораздо темнее - от густых крон деревьев и высоких домов. Только в самом конце бульвара краснеют угли - это жаровня продавца каштанов. От раскалённых углей поднимается синий дымок, а на противне лежат растрескавшиеся каштаны. Белая мякоть так соблазнительно пахнет, что у Мишеля начинает кружиться голова. Он поглубже засовывает руки в карманы и идёт дальше.

Париж просыпается. Отпираются двери кафе и бистро, официанты в накрахмаленных куртках расставляют лёгкие столики прямо на тротуаре, натягивают над ними полосатые тенты. На улицах всё больше народу. Мишель идёт мимо ящиков с креветками и омарами, от которых пахнет морем, мимо гор капусты, моркови, лиловой картошки, мимо большущих разноцветных зонтов, под которыми буржуа пьют свой утренний кофе. А может, и не буржуа вовсе, а простые чиновники почтовых контор или продавцы больших магазинов, но для Мишеля все эти люди - богачи: ведь у них есть деньги на кофе, на хороший костюм и чистую рубашку…

По улицам проносятся велосипедисты, автобусы, длинные, блестящие легковые автомобили. Но Мишель мечтает не о лимузине - ему бы простой велосипед! Вон как поблёскивают в первых солнечных лучах спицы! Был бы велосипед - тогда другое дело: тогда Мишель первым приезжал бы за газетами и успевал продать больше всех.

Да, Мишель не ходит в школу - он работает. Конечно, работает тогда, когда есть работа… А она бывает не всегда, в этом всё дело…

Вот и киоск дяди Андрэ. Остались ли ещё газеты, или он опоздал? Но сегодня Мишелю повезло: киоскёр вытаскивает из-под прилавка тяжёлую кипу газет.

- Держи, Мишель!

Под тяжестью кипы Мишель покачнулся.

- Э, постой, постой, да завтракал ли ты сегодня?

- Нет, мосье…

- А вчера ужинал?

Мишель виновато молчит.

- Твой брат ещё в Алжире?

- Да…

- А мать?

- Болеет…

Киоскёр знает его старшего брата Марселя. Может быть, потому он старается оставить пачку побольше, а сейчас из-под того же прилавка достаёт булку с запечённой в ней сосиской.

- Поешь, а то свалишься. Да смотри, не вертись возле ажанов. Чем чёрт не шутит!

Мишель и не заметил, как проглотил булку. От сосиски только холодный жир остался на губах. Таких бы десяток - вот тогда бы он наелся! Мишель срывается с места и бежит, расталкивая толпу. На бегу кричит пронзительным, сверлящим уши голосом:

- «Юманите»! «Юманите»! Утренний выпуск «Юманите-е»!

Две газеты проданы на ходу, три - возле столиков кафе, но беда поджидает Мишеля за углом. Прямо с ходу он попадает головой в чей-то тугой, перепоясанный ремнями живот. Так и есть - ажан!

- Простите, мосье! - Мишель пятится назад, но тяжёлая рука ложится ему на плечо.

- Дай сюда!

Ажан выхватывает газету, раскрывает, листает, потом, скомкав, суёт Мишелю в нос.

- Ты что дурачишь людей, паршивец?

- Как, мосье?

- Продаёшь белую бумагу!

Мишель расправляет измятый лист. На самом деле, сколько белых пятен! Они, как дыры, в тексте, и глаз останавливается именно на них…

- Не знаю, мосье… Я не умею читать!

Мишель говорит неправду. Хотя в школу он ни разу в жизни не ходил, читать он умеет. Его научил старший брат Марсель. А почему в газете белые пятна - полицейский сам прекрасно понимает: цензура.

Мишель потихоньку пятится назад и скрывается за углом. Спасся!

Интересно, что не пропустила цензура?

К киоску Андрэ он возвращается уже в полдень. В кармане звякают монеты. Всю выручку он высыпает на прилавок и ждёт, когда дядя Андрэ пересчитает деньги.

- Молодец,- говорит киоскёр.- Вот твоя доля. Но, по-моему, не хватает немного… Ты не утерял одну газету?

- Простите, мосье,- говорит Мишель.- Её у меня отнял ажан.

- И что же?

- Я убежал. От греха подальше… Мосье, а почему в газете белые пятна?

Андрэ перевешивается через прилавок, смотрит с интересом на мальчишку.

- А почему тебя это интересует?

Мишель переступает с ноги на ногу.

- Так… Я просто подумал, что если там было про войну…

- Про какую войну?

- Ну, в Африке… В Алжире мой брат Марсель. Вы его знаете, мосье…

- И что же?..

- Так…- потупился Мишель, дивясь про себя, что взрослый не понимает таких простых вещей.

Но Андрэ всё понимает. Подумав с минуту, он лезет под прилавок и долго роется там. Потом, оглянувшись по сторонам, даёт Мишелю листовку. Она маленькая, вполовину меньше газетного листа, но шрифт тот же самый.

- Читай, может и поймёшь что… Только никому не показывай, не то…

Мишель прячет листовку в карман.

- Вернуть потом вам, да, мосье?

- Вернёшь завтра утром. Не дай бог…

- Понимаю, мосье… Здесь, значит, написано то самое, что выбросила цензура.

- Тсс! - грозит ему киоскёр.- Беги домой. На обед ты заработал.

Мишель вприпрыжку скачет по улице. В самом деле, мать сварит что-нибудь вкусное. Эх, хорошо бы поесть мяса с овощами…

На бульваре он опять останавливается перед жаровней с каштанами. Не в силах отказаться от соблазна, Мишель покупает на два су. Два су - может же он потратить для своего удовольствия два су?

Каштаны жгут через материю и вываливаются из карманов. Мишель присаживается на скамейку. Челюсти его работают, как жернова. Мучнистая мякоть каштанов так и тает во рту. Вот один карман уже почти пустой. Скоро же он с ним расправился! А что там на дне? Ага, листовка. Мишель украдкой вытаскивает её и читает: «Французские коммунисты всегда по-братски относились к алжирским коммунистам… Никогда не переставали поддерживать их справедливую борьбу».

Мишель знает алжирцев. Их много в Париже - чистильщик возле киоска Андрэ - алжирец. Заправщик у бензоколонки на перекрёстке - тоже. Они почему-то живут во Франции, а Марсель - в Алжире. Зачем это?.. Марсель писал, что охраняет ферму какого-то богача француза. А зачем? Пусть бы сам тот господин и сторожил свою ферму.

Задумавшись, Мишель не заметил, как опорожнил карман. Всё же на два су дают слишком мало! Надо приберечь каштанов на завтра. Утром так хочется есть!

Разомлев от жары, Мишель бредёт домой.

На мосту через Сену он останавливается. Мост оцеплен конными полицейскими. Кони машут хвостами, ржут, скалятся. Их крупы лоснятся. Кони пятятся прямо на Мишеля.

Всё же, улучив минуту, он проскакивает сквозь строй, при этом получает хлёсткий удар лошадиным хвостом. Отплёвываясь, Мишель кидается в толпу. Толпа наступает на мост, грозит, вопит. Что они кричат? Рядом с Мишелем человек в грязной блузе штукатура. Штукатур, печатая на асфальте белые следы, наступает первым на полицейский заслон и кричит в свёрнутую газету, как в рупор:

- Убирайтесь с дороги!

- Убирайтесь! - верещит мальчишка, чуть побольше Мишеля, тоже весь в мелу и извёстке.

Кто-то развернул полотнище, на нём огромные буквы:

ДОЛОЙ ВОЙНУ В АЛЖИРЕ!

- Верните мне моего сына! - закричала женщина, и Мишелю почудился голос матери.

Он бросился на голос, но в толпе невозможно пробиться. Кто-то запел старинную песню:

Её убили, озлобясь,

Картечью и штыками…

Мишель подхватил вместе со всеми:

И, с ног свалив, втоптали в грязь,

И в грязь втоптали знамя.

Мишель размахивал руками и кричал так, что его пронзительный голос слышали все:

Пируют палачи вокруг,

Глумясь над жертвой юной…

Но жив, мой друг,

Коммуны дух,

Не умерла Коммуна! -

гремела площадь перед мостом.

И все иуды, палачи,

Убийцы жертвы юной

Почуют скоро, чёрт возьми,

Не умерла Коммуна!

Это была старинная песня, любимая песня Марселя, и Мишель знал её от слова до слова.

Полицейские кони приплясывали, скалились, напирали на толпу. Вдруг они подались назад и поскакали через мост.

- Урра!- закричала толпа и бросилась следом.

Но с другой стороны на мост уже катили пожарные машины.

- Назад!- закричал штукатур.- Назаа-а-д!..

Но никто его не слушал, толпа валила по мосту, задние напирали на передних.

Мишель очутился у самой машины. От радиатора несло жаром. Бензиновые пары выжимали слёзы из глаз.

Водитель высунулся через боковое стекло и заорал прямо Мишелю в лицо:

- Задавлю, щенок!

Мишель вскочил на подножку и, не долго думая, швырнул в глаза водителю горсть горячих каштанов.

- Вот тебе, иуда!

В это время тяжёлая, будто железная, струя воды обрушилась Мишелю на голову, и он упал…

* * *

У телевизора, в Москве, сидел Миша. Он уже посмотрел детскую пьесу, а теперь смотрит хронику. За окном - дождь, а в комнате, в полумраке - тепло, уютно, пахнет пирожками.

- Малыш, пора спать,- говорит ему мама, но Миша никак не может оторваться от экрана.

«В Европе нарастает волна протеста,- звучит знакомый голос диктора.- Сейчас вы увидите хронику последних месяцев, документальные кадры, снятые французскими кинооператорами».

Миша впивается глазами в тёмные, сероватые кадры.

Голос диктора продолжает:

«В Париже народ протестует против колониальной грабительской войны в Алжире: сотни трудящихся вышли на демонстрацию протеста…»

На экране телевизора возникает мост - старинный, красивый. На мосту цепочка всадников. Упитанные кони танцуют на месте, их с трудом сдерживают крепкие руки. Их заслоняет толпа. Раскрытые в крике рты, плакат на двух палках то натягивается, то обвисает. Какой-то мальчишка в спадающих штанах выныривает из толпы. Очень знакомое лицо. «На кого он похож?» - думает Миша. На экране скачут кони, а за ними несутся люди. Впереди всех мальчишка. Проворный! Вдруг на него наезжает пожарная машина. У Миши захватывает дух: сейчас раздавит! Но мальчишка ловко прыгает на подножку, швыряет что-то в лицо водителю. Тот дёргает головой, хватается за глаза. А сверху, из длинного брандспойта, похожего на змею, хлещет толстая струя воды. Вода сбивает с ног мальчишку, он катится к перилам моста… Толпа бежит назад. Белый плакат с чёрными словами, мелькает вдалеке, наконец, и он скрывается. На пустом мосту лежит маленькая фигурка. Руки разбросаны в стороны, голова откинута, как неживая.

- Мама, его убили? - шепчет Миша.- Скажи, его убили?

- Ложись спать,- строгим голосом отвечает мать.- Тебе незачем было смотреть такие вещи.

* * *

Но история на этом не кончилась.

Когда Мишель упал на мосту, к нему подбежал Поль Лагранж, корреспондент радио и телевидения. Он с трудом поднял мальчика и понёс.

На счастье показалось такси. Поль преградил машине путь. Из окошка выглянул иностранец.

- Что случилось, коллега? - спросил он Поля на плохом французском языке. - Мальчик жив?

- Не знаю… Но ему надо поскорее убраться отсюда.

- Садитесь, - сказал иностранец и перебрался к шофёру.

Поль с Мишелем втиснулись в кабину, и шофёр рывком взял с места.

* * *

С тех пор прошло два года. Два года для взрослого человека пролетают незаметно, а для ребёнка - это целая вечность.

И Мишель за два года сильно изменился.

Он окреп и вырос - он уже доставал своему брату до плеча и делал большие шаги, старался идти с ним в ногу.

Марсель давно вернулся из Алжира, давно снял солдатскую форму, но никак не мог найти себе работу.

Сегодня братья вышли из дому пораньше, чтобы вовремя прийти к киоску Андрэ. Они будут стоять в пикете, охранять киоск от налётчиков-фашистов. Сегодня выйдет особый номер газеты. В нём будет написано: «Долой атомную бомбу!». Почти все страны подписали Московское соглашение о том, что не станут испытывать атомное оружие, а правительство Франции отказалось это сделать…

Лето затянулось. От зноя раньше времени опали листья на каштанах. Колючие зелёные ежи валились с деревьев прямо на прохожих.

- Смотри, - сказал Мишель брату, который шёл, понурясь,- вон зацвёл каштан! Во второй раз, будто весна пришла.

Марсель поднял голову. На самом деле - кое-где расцветали желтовато-белые и лиловые соцветья, похожие на маленькие люстры.

Братья шли через мост.

- Здесь тебя из брандспойта окатили? - спросил Марсель.

- Здесь, - кивнул младший и гордо добавил : - Мы требовали: «Долой грязную войну в Алжире!» - и вот тебя вернули домой.

Марсель потрепал братишку по жёстким волосам.

- Вояка!.. Ну, расскажи, как это всё случилось.

- А тебе не надоело слушать? - Мишель с опаской поглядел на брата.

- Надоело? Что ты! Когда речь идёт о русских…

- Давай тогда немного постоим здесь, - Мишель облокотился на перила моста и начал: - Как меня довезли, я не помню. Очнулся я в какой-то комнате. Чисто, светло и пахнет так здорово кофе и ещё чем-то съестным. Мосье Поль - я потом узнал, что это он меня подобрал - говорит русскому: «Базиль, вас сам бог послал!». А Базиль - по-русски его зовут «дядя Вася» - смеётся: «Нечего бога прославлять. Просто моё корреспондентское удостоверение помогло». Он из московской газеты, понимаешь?

- Из какой?

- Вот не знаю… Он, кажется, говорил, но я тогда плохо слушал и всё позабыл. Лежу, меня укрыли одеялами, а мне холодно так, что зубы стучат. Тогда дядя Вася достал бутылку с прозрачной водой, налил себе в ладонь и давай растирать меня. И грудь, и спину, и пятки тёр, пока я не разогрелся. Потом надел мне на ноги шерстяные носки, закутал пледом и спрашивает: «Ну как, Мишель, тепло?»

Тут мосье Поль согрел чай, подаёт мне в чашке.

- Э, нет, постойте! - сказал ему дядя Вася и плеснул в чай немножечко той воды. А она - как огонь. Я выпил и сразу уснул. А проснулся совсем здоровым. Но каким голодным! Оказывается, я спал целые сутки - день и ночь напролёт. Утром накормил меня дядя Вася и отпустил… А мама думала, что меня уже и в живых нет.

- Ты с ним потом не встречался, с этим Базилем? - спросил Марсель.

- Нет. Он на память подарил мне карандаш со звёздочкой. А у меня ничего не было - только один каштан в мокром кармане. Не этот,- Мишель поддал ногой глазастый плод,- настоящий. Я и подарил ему.

- Ну, пошли!

Они шли и улыбались, хотя не знали, будут ли обедать сегодня и где взять денег, чтобы купить лекарство матери… Марсель распрямил плечи, а Мишель то и дело подфутболивал ногой упавшие каштаны. Конечно, жаль, что их нельзя есть, но для игры они вполне годятся.

Вот и киоск дядюшки Андрэ. Но что случилось? Он стоит покорёженный, обгорелый, залитый водой.

- Пожар?- спросил Мишель.

Марсель покачал головой.

- Мы опоздали. Это бомба оассовская.

* * *

Те же два года прошли и в Москве. И в Москве была жара, но каштаны здесь не цвели по второму разу.

Миша с матерью приехал на аэродром встречать отца после долгой разлуки.

- Что ты мне привёз?-спросил Миша нетерпеливо, едва только отец обнял его.

- Привёз подарок от твоего тёзки.

- Какой?

Отец с улыбкой открыл портфель и достал из него уже сморщенный лопнувший поперёк каштан.

Content

Зинаида Михайловна Канониди
Каштаны