Сильнее смерти

БРАТ

Драма в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДМИТРИЙ ИЛЬИЧ УЛЬЯНОВ.

АНТОНИНА.

КОВАЛЕВ.

РОТМИСТР.

МУЖЧИНА.

ПЕРВЫЙ ФИЛЕР.

ВТОРОЙ ФИЛЕР.

Кабинет в жандармском управлении.

В кабинете жандармский  р о т м и с т р  и  м у ж ч и н а.

Р о т м и с т р. Рад приветствовать вас в Киеве.

М у ж ч и н а. Благодарю.

Р о т м и с т р. Начальник жандармского управления очень рассчитывает на вашу помощь.

М у ж ч и н а. Постараюсь.

Р о т м и с т р. Если уж мы решились запросить Петербург…

М у ж ч и н а. И вашей просьбе немедленно вняли. В Москве мне пришлось прекратить слежку за весьма любопытным субъектом. Опаснейший преступник.

Р о т м и с т р. Простые дела вам не поручают, знаем. Но в настоящее время для нас опаснее всего — члены Российской социал-демократической рабочей партии. И особенно главари, избравшие местом своего пребывания Киев. Съехались со всей России.

М у ж ч и н а. Чем их привлек наш славный град — мать городов русских?

Р о т м и с т р. Город большой. Близко от границы. Поезда из Киева — во все концы империи.

М у ж ч и н а. Ишь какие стратеги!

Р о т м и с т р. Не удивляйтесь. Верховодит ими Владимир Ульянов.

М у ж ч и н а. Ульянов?.. Погодите… Уж не родственник ли Александра Ульянова? Покушение на покойного государя…

Р о т м и с т р. Самый близкий. Семейка, доложу я вам! Старший брат казнен. Средний, Владимир, возглавляет вышеуказанную преступную партию. Скрылся от нас за границу. Из Женевы руководит своими сторонниками. Младший, Дмитрий, который отныне передается под ваше неотступное наблюдение, активно действует в Киеве… Прибыли и сестрицы. Анна и Мария. Тоже уличались в преступной деятельности. Отныне наблюдение за ними поручим москвичам, приехавшим с вами.

М у ж ч и н а. Неужели наши киевские коллеги столь нерасторопны?

Р о т м и с т р. Сейчас убедитесь, на что они способны. Я приказал доложить результаты слежки за минувший день.

Выходит и возвращается с  п е р в ы м  ф и л е р о м.

(Мужчине.) Наблюдает за Анной. Наша кличка — Накидка. (Первому филеру.) Докладывайте.

П е р в ы й  ф и л е р (четко, бодро). В десять часов утра Накидка была встречена мною у ее дома и проведена по улице Большой Житомирской в адресный стол. Пробыв там сорок минут, наблюдаемая последовала в телеграфное отделение. Сдав куда-то деньги, она посетила на десять минут дом номер двадцать семь на Мало-Подвальной и направилась в книжный магазин по Фундуклеевской, откуда вышла со свертком четыре на два вершка. Затем проведена мною до своего дома, откуда больше не выходила.

Р о т м и с т р. Хорошо. Зовите второго.

П е р в ы й  ф и л е р. Слушаюсь, ваше благородие! (Выходит.)

Р о т м и с т р. Такие доклады — ежедневно. Что же нам делать? Ворваться, скажем, в квартиру, куда Накидка принесла сверток? Повезет — найдем вредные бумаги. Упечем в тюрьму. А ежели нет? Тогда они, почуяв опасность, станут действовать еще осторожнее. Нельзя рисковать! Ставка велика. Идти — только с козыря.

Входит  в т о р о й  ф и л е р. Пожилой, мрачный.

Наблюдает за Марией. Кличка — Мокрая. (Второму филеру.) Слушаю.

В т о р о й  ф и л е р (тихо, заглядывая в бумажку). В десять часов тридцать минут утра, выйдя из квартиры, Мокрая начала, по-видимому с конспиративной целью, ходить по разным безлюдным улицам.

Р о т м и с т р. Громче!

В т о р о й  ф и л е р. Около Триумфальных ворот она села в вагон трамвая и, проехав до Политехнического института, пересела в другой вагон, идущий обратно в город. Доехав до Тимофеевской улицы, сошла с трамвая и тут же была утеряна в толпе…

Пауза.

Р о т м и с т р. Продолжайте.

В т о р о й  ф и л е р (робко). В шесть часов вечера она была вновь взята мною из ее квартиры и проведена в аптеку, что в доме номер тридцать пять по Большой Подвальной улице, где пробыла десять минут и вышла с неизвестной барынькой лет тридцати пяти, выше среднего роста, плотная, лицо худое, нос тупой, брюнетка, одета чисто: черная котиковая, с загнутыми вверх полями шапочка, черная кофточка с широким воротником в виде пелерины, черная юбка, обшитая тремя тесемками…

Р о т м и с т р (насмешливо). Именно тремя? Не ошиблись?

В т о р о й  ф и л е р. Никак нет-с, ваше благородие. Узенькие… Черные…

Р о т м и с т р. Продолжайте.

В т о р о й  ф и л е р. Расставшись с барынькой, Мокрая опустила в почтовый ящик письмо и прошла в публичную библиотеку, находящуюся в здании Городской думы. Пробыв там полчаса, наблюдаемая проехала на вокзал, где справлялась в багажной конторе о каких-то вещах. С вокзала она последовала на Крещатик, где села в трамвай. (Совсем убито.) Невдалеке от Бибиковского бульвара спрыгнула с трамвая на ходу и пропала…

Р о т м и с т р. Во второй раз?! Идите!

В т о р о й  ф и л е р  поклонился и вышел.

(Как бы оправдываясь.) Накидке около сорока. Менее поворотлива. Мокрая совсем молода. Весьма энергична… За Дмитрием Ульяновым — Темным — следит самый опытный. (Достает тетрадь.) Вот журнал наблюдения. Сотня записей. А накрыть Темного с поличным тоже не смог. Теперь будем уповать на вашу помощь.

М у ж ч и н а. Что вы знаете о Дмитрии Ульянове?

Р о т м и с т р. Шесть лет назад, в ноябре девяносто седьмого, был арестован по делу московского «Рабочего союза». Свыше полугода пробыл в Таганской тюрьме. Из университета, конечно, исключен.

М у ж ч и н а. Но он, кажется, лекарь?

Р о т м и с т р. Три года хлопотал. Разрешили продолжить учебу. Кончил. Работал лекарем под Одессой. Снова был арестован…

М у ж ч и н а. Общался с Владимиром Ульяновым?

Р о т м и с т р. В том-то и дело! В нынешнем году перешел границу. Нелегально. Жил у брата в Женеве. Был участником второго съезда их партии.

М у ж ч и н а. Как будем действовать?

Р о т м и с т р. Все продумано. Король против валета.

М у ж ч и н а. Любопытно.

Р о т м и с т р. Темный — лекарь по профессии. По нашим данным, неимущий. И ежели к нему придет весьма обеспеченный пациент… Хорошо оплатит услуги… Войдет в доверие…

М у ж ч и н а. Так, так…

Р о т м и с т р. Да! Еще одна деталь. Очень важная. Иногда Темный не появляется на улице несколько дней. Вот и сейчас — пропал.

М у ж ч и н а. Болен?

Р о т м и с т р. Дворник заходил к нему. Не застал. Куда исчезает? Зачем?

М у ж ч и н а. Весьма любопытно…

Р о т м и с т р. Завтра познакомим с доктором. Наш человек. Обучит, на какую болезнь сослаться.

М у ж ч и н а. Я избавлю вас от этих хлопот. В минувшем году болел язвой желудка.

Р о т м и с т р (с участием). Вылечились?

М у ж ч и н а. Зажила. Но все свежо. Никто не заподозрит.

Р о т м и с т р. Отменно!.. Представитесь служащим коммерческого банка. Захочет проверить — ответят: есть у нас такой, Матвеев Дмитрий Николаевич… Сошлетесь на Агнессу Павловну Радкевич — будто она рекомендовала вам обратиться за помощью к доктору Ульянову. Наш агент. Лечилась от мигрени.

М у ж ч и н а. Действительно, продумано до мелочей.

Р о т м и с т р. Старались!.. Если что потребуется…

М у ж ч и н а. Только брюки. Размером побольше.

Р о т м и с т р. Простите, не понимаю.

М у ж ч и н а (улыбнулся). Больные язвой обычно худеют.

Р о т м и с т р (с восхищением, смотрит на мужчину). Не король! Козырный туз!

Комната в общей квартире. Обстановка скромная. Возле дивана ширма. У двери стоит  А н т о н и н а. Прислушивается. Раздается стук в дверь. Она открывает. Сладко потягивается, будто со сна.

На пороге  К о в а л е в.

К о в а л е в. Ульянов здесь живет?

А н т о н и н а. Да.

К о в а л е в. Звонил, как написано — два раза. Никто не открывает. Значит, нет хозяев. Ушел. Потом опять позвонил…

А н т о н и н а (притворно зевнула). Я спала.

К о в а л е в. Старуха открыла. Сердитая. Показала на эту дверь. Значит, нет Ульянова?

А н т о н и н а. Как видите.

К о в а л е в. Скоро будет?

А н т о н и н а. Не знаю, придет ли сегодня. Вызвали в пригород к больному. Может там и заночевать.

К о в а л е в. Нескладно получается…

А н т о н и н а. Ничем помочь не могу.

К о в а л е в. К ночи дело идет. Город чужой. Ночевать негде.

А н т о н и н а. Гостиница рядом.

К о в а л е в. Гостиница не подходит.

А н т о н и н а. Зайдите к дворнику. Он вас приютит.

К о в а л е в. Думаете?

А н т о н и н а. Уверена.

Пауза.

К о в а л е в. Да, я не представился. Ковалев Тихон Федотович. Вас как величать?

А н т о н и н а. К чему вам?

К о в а л е в. Если вы уверены, что дворник меня приютит, значит, имя ваше и отчество мне будут известны. Ну а если я другой человек и не пойду к дворнику… (После паузы.) Я лично знаком с Дмитрием Ильичем. Не поверите?

А н т о н и н а. Без доказательств?..

К о в а л е в. Никаких. Разве что внешность описать.

А н т о н и н а. По фотографии можно.

К о в а л е в. Говорит Дмитрий Ильич складно. Слушать его было интересно. Когда увлекался, ходил по комнате. Однажды с Марией Ильиничной меня познакомил… Вот что. Вы не верите мне. И правильно. Тогда скажите, где живет Мария Ильинична. Пойду к ней. Думаю, узнает.

А н т о н и н а. Не помню ее адреса. Проводить не могу — нога болит.

К о в а л е в. Ну подумайте, станет ли шпик спрашивать, где живет Мария Ильинична? Неужто адреса Ульяновых не известны полиции?

А н т о н и н а. Почему они должны быть известны? Разве Ульяновы — фальшивомонетчики? Занимаются контрабандой?

К о в а л е в. Да… Положение.

За его спиной появляется  Д м и т р и й  И л ь и ч.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Разрешите пройти.

Ковалев отступает. Дмитрий Ильич входит в комнату.

А н т о н и н а. К тебе.

Д м и т р и й  И л ь и ч (Ковалеву). Что ж вы стоите? Садитесь, пожалуйста.

Ковалев присел на краешек стула.

На что жалуетесь?

Ковалев молча смотрит на него.

Если вам неловко говорить при жене… (Антонине.) Будь любезна…

А н т о н и н а. Ни на что не жалуется. Хочет заночевать у нас. Говорит, знаком с тобой.

Д м и т р и й  И л ь и ч (быстро повернулся к Ковалеву). Знаком? (После паузы.) Ошибаетесь. Мы с вами не встречались.

К о в а л е в (встает). Дмитрий Ильич… Неужто я так изменился за шесть лет?

Д м и т р и й  И л ь и ч (присмотрелся). Ковалев?! (Подходит к нему, обнимает. Отступает на шаг.) Да ведь сразу и не узнаешь. Где ваша окладистая борода и усы?

К о в а л е в. Сбрил.

Д м и т р и й  И л ь и ч. В тюрьме? В ссылке?

К о в а л е в. Две недели тому назад. Когда бежал из ссылки.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Тоня, это Тихон Федотович! Самый верный из всех членов рабочего кружка. Сколько каверзных вопросов он задал мне на первом занятии! Хоть теперь признайтесь — зачем?

К о в а л е в. Любопытство.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Ох неправда! Решил студента проверить. Так?

К о в а л е в (улыбнулся). Ну…

Д м и т р и й  И л ь и ч (представляет Антонину). Антонина Ивановна.

К о в а л е в. Уже познакомились.

А н т о н и н а (улыбнулась). Да… Почти познакомились…

Д м и т р и й  И л ь и ч (посмотрел на Ковалева и Антонину). А ну, господа хорошие, исповедуйтесь!

А н т о н и н а. Я приняла Тихона Федотовича за шпика.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Представляю, что здесь было! (Расхохотался.)

Глядя на него, засмеялся Ковалев. За ним Антонина.

А н т о н и н а. Все пыталась выпроводить.

К о в а л е в. На ночь-то глядя!

А н т о н и н а. Направляла к дворнику.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Не обвиняйте Тоню в чрезмерной осторожности. В августе прошлого года, когда я ухаживал за ней, полиция нагрянула ко мне с обыском. И ее задержали. Правда, через три недели нас выпустили за недостатком улик. Одесские блюстители порядка посоветовали ей прекратить опасное знакомство. Она же не испугалась и пошла за меня замуж… Тут, в Киеве, за нами непрерывно следят. И в квартиру являются под разными личинами. Пойди разберись, кто свой, а кто подослан… Значит, бежали… Куда направляетесь?

К о в а л е в. Товарищи решили: в России опасно. За границу. В Швейцарию. В Киеве остановился, чтобы с вами встретиться. Что нужно, передам Владимиру Ильичу.

Д м и т р и й  И л ь и ч. А знаете, будучи в Москве после ссылки, брат вспоминал о вас.

К о в а л е в. Правда?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Тепло вспоминал. Не сломились, не пали духом…

К о в а л е в. Владимир Ильич сам не унывал и другим не разрешал.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Ни-ког-да!.. Ну, друзья мои, приведу себя в порядок после дальнего пути, и сядем за стол. (Ковалеву.) Только с вокзала. Ездил в Одессу. (Выходит.)

К о в а л е в. Мне сказали: партийная кличка у Дмитрия Ильича — Юноша. Подумал: почему? Ведь ему уже около тридцати. Теперь понимаю. Выглядит молодо. Однако бледен. Видно, устал с дороги?

А н т о н и н а. Он и дома страшно устает. Работает много. Товарищи приезжают со всей России, хотят встретиться, узнать о съезде. Выступает среди рабочих, в студенческих кружках. Да еще поездки по разным городам. Тайно. Чтобы жандармы не заметили, когда уехал, когда вернулся.

Входит  Д м и т р и й  И л ь и ч.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Чем угостит нас хозяюшка?

А н т о н и н а (Ковалеву). Картошку любите жареную или сварить?

К о в а л е в. Все равно.

А н т о н и н а  выходит.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Других блюд не будет. Доходы, должен признаться, у нас мизерные. Антонина — фельдшерица. Сейчас продолжает образование на акушерских курсах. У меня почти нет клиентуры. Больные, к сожалению, обходят этот дом стороной. Им невдомек, что доктор Ульянов едва сводит концы с концами, что я должен помогать сестрам, которым нет времени работать — им поручена переписка с партийными организациями, с Женевой.

К о в а л е в. Как выглядит Владимир Ильич?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Сказалась, конечно, борьба на съезде. Но партия создана! Революционная партия российского пролетариата.

К о в а л е в. Однако, я слыхал, меньшевички не сдаются?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Не гнушаются ничем. (Достал портсигар, протянул Ковалеву.)

Закуривают.

(Волнуясь ходит по комнате.) Имеют возможность печатать за границей и пересылать в Россию всякую клевету. А нам для ответного удара не хватает презренного металла. Приходится собирать по разным городам. Вот, привез из Одессы. Передал бы с вами, да ведь опасно! Всякое может случиться. Правда, переход границы у нас хорошо налажен. Завтра отправим вас в Унгены. Проводник там надежный. Не удивляйтесь, если он даст вам корзину и подушку в парусиновой наволочке. Они пригодятся в Австро-Венгрии, в этом я сам убедился. У тамошних пассажиров в моде не чемоданы, а корзины. Подушки же возят с собой, чтобы спать сидя… А вы спали в поезде?

К о в а л е в. Нет.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Сегодня отоспитесь. У себя оставить вас не рискну, но отведу в надежное место. Тесновато будет, да ничего не поделаешь. Явочные квартиры трещат. Приезжают за инструкциями со всей страны, увозят литературу, которую мы получаем из Женевы контрабандным путем…

Входит  А н т о н и н а.

А н т о н и н а (прикрыла дверь. Тихо). К тебе. Пациент. В дорогом костюме. Бледный. Видно, худо ему.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Что ты сказала?

А н т о н и н а. У доктора — больной на приеме. Придется обождать. (Берет стул.)

Д м и т р и й  И л ь и ч. Зачем?

А н т о н и н а. Пусть посидит в коридоре.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Проведи на кухню. Когда хлопнет дверь, пригласи сюда. Я займусь им. Ты догонишь Тихона Федотовича и отведешь на квартиру по Большой Васильковской.

А н т о н и н а. Хорошо.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Успокойся, пожалуйста. Будь приветлива с больным.

А н т о н и н а. Постараюсь. (Выходит.)

Д м и т р и й  И л ь и ч. Прошу извинить. Трапеза не состоится. Покормят на явочной квартире… За Антониной идите на некотором расстоянии.

К о в а л е в. Само собой.

Д м и т р и й  И л ь и ч. У вас деньги есть?

К о в а л е в. Несколько рублей.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Если увяжется «хвост», остановите извозчика. Поезжайте на вокзал. Там легче затеряться в толпе. Затем доберитесь до Владимирского собора. Там вечерняя служба. Много людей. У входа вас будет ждать Антонина.

К о в а л е в. Ясно.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Пойдемте.

Выходят. Затем  Д м и т р и й  И л ь и ч  возвращается. Раскрывает ширму, ставит ее у дивана. Достает стетоскоп. Садится за стол. А н т о н и н а  вводит  м у ж ч и н у.

Д м и т р и й  И л ь и ч (подымается). Милости прошу. (Антонине.) Будь любезна, сходи в булочную. Хлеба почти нет.

А н т о н и н а. Хорошо. (Выходит.)

Д м и т р и й  И л ь и ч. Вам пришлось дожидаться на кухне. Простите, но мы живем с хозяевами. Снимаем только одну комнату.

М у ж ч и н а. Не беда. У вас большая клиентура?

Д м и т р и й  И л ь и ч. О нет. Представьте, первый случай, когда появились сразу два пациента. Я даже растерялся.

М у ж ч и н а. Мне приятна ваша откровенность. (Представляется.) Матвеев Дмитрий Николаевич.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Ульянов Дмитрий Ильич.

М у ж ч и н а. Тезки. Весьма приятно.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Что вас тревожит?

М у ж ч и н а. Временами возникают боли.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Где?

М у ж ч и н а. Здесь. Под ложечкой.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Острые?

М у ж ч и н а. Весьма.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Когда? До еды или после?

М у ж ч и н а. Через два-три часа.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Давно это у вас?

М у ж ч и н а. С месяц, пожалуй.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Похудели за это время?

М у ж ч и н а. Не взвешивался, однако по брюкам заметил — начинаю худеть. Вот видите, висят. А были по фигуре.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Изжоги беспокоят?

М у ж ч и н а. Да. Спасаюсь содой.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Чем занимаетесь?

М у ж ч и н а. Все годы служу в банке.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Значит, сидячая работа?

М у ж ч и н а. Конечно.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Не было ли у вас нервных потрясений?

М у ж ч и н а. И на службе и в семье — полное благополучие.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Обращались к доктору?

М у ж ч и н а. Нет. Все думал: пройдет. Не привык хворать.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Говор у вас… вологодский.

М у ж ч и н а. Вы проницательны… Родился в тех краях. Но с юношеских лет в Москве. В Киеве всего несколько дней.

Д м и т р и й  И л ь и ч. В гостях?

М у ж ч и н а. Предложили весьма выгодную службу в коммерческом банке. Иначе бы не променял Москву на провинциальный Киев. И у вас, доктор, чисто русский говор.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Я тоже недавно в Киеве. Приехал вслед за матерью и сестрами. Им советовали сменить климат.

М у ж ч и н а. Вы единственный кормилец?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Да.

М у ж ч и н а. Если вылечите меня, все служащие коммерческого банка станут вашими пациентами.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Крайне нуждаюсь в этом… Проходите за ширму, раздевайтесь до пояса.

М у ж ч и н а  проходит за ширму.

Д м и т р и й  И л ь и ч  идет вслед за ним.

Дышите… Глубже… Теперь постарайтесь не дышать… Прилягте… Дышите… Еще… Здесь больно?

М у ж ч и н а. Нет.

Д м и т р и й  И л ь и ч. А здесь?

Мужчина застонал.

Потерпите, пожалуйста… Тут не болит?

М у ж ч и н а. Нет…

Д м и т р и й  И л ь и ч. Вы прекрасно сложены. (Выходит из-за ширмы.)

М у ж ч и н а. Что скажете, доктор? Обрадуете или огорчите?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Страшного, мне кажется, ничего нет. Однако…

М у ж ч и н а (с тревогой). Однако?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Имеются кое-какие симптомы…

М у ж ч и н а. Дмитрий Ильич! Не скрывайте, прошу вас! Какие симптомы? (Выходит из-за ширмы.)

Д м и т р и й  И л ь и ч. Предположительно… Весьма предположительно. Небольшая ранка в желудке. Мы именуем ее язвой.

М у ж ч и н а. Язва?! (Опускается на стул.)

Д м и т р и й  И л ь и ч. Вам дурно?

М у ж ч и н а. Когда волнуюсь… Не откажите в любезности — глоток воды.

Дмитрий Ильич берет с буфета графин с водой и стакан.

Кипяченая?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Конечно.

М у ж ч и н а. Простите, пью только сырую.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Сейчас. (Выходит со стаканом.)

М у ж ч и н а. «Сходи в булочную»… (Подходит к буфету. Открывает одну дверцу, вторую. Достает буханку хлеба.) Предлог? (Услыхал шаги, быстро положил хлеб на место. Закрывает дверцу, садится.)

Входит  Д м и т р и й  И л ь и ч, подает ему стакан.

(Пьет маленькими глотками.) Благодарю. Отлегло… Значит, язва?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Утверждать не могу. Необходимо понаблюдать за вами.

М у ж ч и н а. Ради бога! Могу приходить к вам хоть ежедневно. За гонорарами, как вы сами понимаете, дело не станет.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Видите ли, Дмитрий Николаевич… Я советую вам обратиться к другому доктору.

М у ж ч и н а. Почему?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Более опытному. С этой болезнью шутить нельзя.

М у ж ч и н а. Мне с лучшей стороны рекомендовали вас. Моя дальняя родственница Агнесса Павловна Радкевич лечилась у вас.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Ну, мигрень проще. Даже начинающий справится. Я посоветую старого врача.

М у ж ч и н а. Не нужно! Старики консервативны. Медицина прогрессирует, а они живут прошлым. Едва не загубили мою матушку. Поднял ее на ноги доктор ваших лет.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Очевидно, он имел достаточную практику. Но у меня жизнь сложилась иначе. Лишь два года тому закончил Юрьевский университет…

М у ж ч и н а. Юрьевский? Он славится на всю Россию.

Д м и т р и й  И л ь и ч. По ряду причин я не мог практиковать в хорошей больнице. Работал под Одессой в земской лечебнице.

М у ж ч и н а. Дмитрий Ильич! Вы свой долг выполнили, доказав исключительную честность. Ведь далеко не всякий врач откажется от пациента, который будет щедро платить. Но право довериться доктору остается за больным…

Д м и т р и й  И л ь и ч. Дмитрий Николаевич, я не могу нарушить клятву.

М у ж ч и н а. Какую клятву?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Данную после окончания медицинского факультета.

М у ж ч и н а. Что в ней говорится?

Д м и т р и й  И л ь и ч. «Принимая с глубокой признательностью даруемые мне наукой права врача и постигая всю важность обязанностей, возлагаемых на меня этим званием, я даю обещание в течение всей жизни ничем не помрачать чести сословия, в которое нынче вступаю…»

М у ж ч и н а. Вы и не помрачили. Оказались на высоте!

Д м и т р и й  И л ь и ч. «Говорить больному правду и без лицеприятия…»

М у ж ч и н а. Сказали правду.

Д м и т р и й  И л ь и ч. «В важных случаях обещаю прибегать к советам врачей, более меня сведущих и опытных». Сейчас как раз такой случай.

Входит  А н т о н и н а  с пакетом.

А н т о н и н а (развернула пакет). Купила.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Спасибо.

М у ж ч и н а. Аппетитный.

А н т о н и н а. Хотите? Горбушку с маслицем?

М у ж ч и н а. Свежий?

А н т о н и н а. Только из печи.

М у ж ч и н а. Боюсь. Вот если бы почерствее…

А н т о н и н а. Съели за обедом.

М у ж ч и н а. Тогда в следующий раз. (Дмитрию Ильичу.) Хорошо, пусть будет по-вашему. Рекомендуйте мне опытного старца. Попрошу вас прийти к нему вместе со мной. Своеобразный консилиум. Затем будете лечить меня по его рекомендации… Дмитрий Ильич, поверьте, я понимаю толк в людях. Оценил ваши качества. Именно такому врачу и хочу довериться. Да и вам удобно. Гостиница, в которой я остановился, недалеко. (Достает бумажник, кладет на стол купюру.)

Д м и т р и й  И л ь и ч. Помилуйте! Сдачи не будет.

М у ж ч и н а. Не нужно. Это за первый визит. Я достаточно обеспечен, чтобы отблагодарить своего доктора должным образом… Разрешите откланяться. Зайду завтра вечером. Надеюсь, вы успеете договориться о консилиуме.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Дмитрий Николаевич… Я не сказал главного… Вы служите в коммерческом банке.

М у ж ч и н а. Да.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Учреждение солидное.

М у ж ч и н а. Очень.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Репутация служащих должна быть безупречной.

М у ж ч и н а. Само собой.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Поэтому вам не следует появляться здесь. А мне нельзя приходить к вам в гостиницу. Это может иметь пагубное последствие для вашей карьеры.

М у ж ч и н а. Не понимаю.

Д м и т р и й  И л ь и ч (понизив голос). Я был исключен из Московского университета и отбывал наказание в тюрьме.

М у ж ч и н а (пытаясь шутить). Нападение на банк?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Я не шучу, Дмитрий Николаевич. Меня обвинили в противоправительственных действиях. Очевидно, пятно это останется на всю жизнь, ибо спустя пять лет, когда я проживал под Одессой, ко мне вдруг нагрянула полиция, произвела обыск. И хотя я ни в чем не был повинен и давно позабыл о грехах молодости, меня арестовали.

М у ж ч и н а (после паузы). Но в Киеве… Никто может не знать, кроме нас с вами…

Д м и т р и й  И л ь и ч. В том-то и дело, знают. Я совершенно чист, живу уединенно, ни с кем не общаюсь, кроме матери и сестер. Но за мной ведется негласный надзор. В любую минуту сюда может войти дворник, чтобы проверить, нахожусь ли я дома. Он всегда это делает, если я день-два не появляюсь на улице.

М у ж ч и н а. И вы хвораете?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Нет. Вынужден отлучаться в поисках заработка. Товарищ мой… По Юрьевскому университету… Практикует в дачной местности под Киевом. И если там необходимо дежурить возле больного, он рекомендует меня… Так вот, зайдет дворник. Заявит в полицию. Вы не оберетесь неприятностей. По себе знаю — запятнанную репутацию трудно восстановить. Поэтому совесть не позволяет мне принять ваше лестное предложение. Поверьте, с болью отказываю вам. Но уж очень не хочется подвергать риску хорошего человека.

Пауза.

М у ж ч и н а. Что ж… Прощайте.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Погодите. (Садится за стол, пишет на листке.) Вот адрес известного в Киеве терапевта.

М у ж ч и н а. Благодарю.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Придерживайтесь строгой диеты.

М у ж ч и н а. Благодарю.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Я провожу вас.

Д м и т р и й  И л ь и ч  открывает дверь, пропускает  м у ж ч и н у, выходит вслед за ним и возвращается.

А н т о н и н а. Почему ты отказал? Неужели шпик?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Не знаю, Тоня, не знаю. В коммерческом банке работает.

А н т о н и н а. Так он сказал?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Зачем бы лгать? Легко проверить.

А н т о н и н а. Почему же ты спровадил его?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Наверно, чувство осторожности… А может, и другое… Отвела Тихона Федотовича?

А н т о н и н а. Да.

Д м и т р и й  И л ь и ч. «Хвоста» не было?

А н т о н и н а. Нет.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Сказала, чтобы его покормили?

А н т о н и н а. Да.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Сердишься? Богатый… Хорошо платит… Но пойми, Тонюшка, мы не имеем права рисковать.

А н т о н и н а. Почему же ты признался: был арестован, нахожусь под надзором.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Не нашел более сильного аргумента, чтобы отказать ему.

А н т о н и н а. Это не может нам повредить?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Давай поразмыслим. Порядочный человек оценит мой поступок и будет молчать… Если же он подослан, ему несомненно все известно… И, наконец, если он не связан с полицией, но трусоват, побежит и донесет на всякий случай… Что нового узнают они?

А н т о н и н а. Живешь уединенно. Ни с кем не общаешься, кроме матери и сестер. Вынужден искать работу в пригороде…

Д м и т р и й  И л ь и ч. Это не повредит, верно?.. (Закурил, ходит по комнате.) «Сидячая работа?» — спросил я его. Он ответил: «Конечно»… Сидячая работа… Служащий в банке… А мускулы, как у борца. (После паузы.) Обаятельным можно прикинуться, если профессия требует. (Остановился против Антонины.) Спрашивается, какая профессия?

А н т о н и н а (ей передалось его волнение). Не знаю, Митя…

Д м и т р и й  И л ь и ч. Вероятно, мы так и не узнаем… Но вспомни, что писал Володя: «Мы окружены со всех сторон врагами, и нам приходится почти всегда идти под их огнем». (После паузы.) А если наши опасения напрасны… Если он действительно служит в банке… Я послал его к прекрасному врачу… (Решительно.) Собирайся.

А н т о н и н а. Куда?

Д м и т р и й  И л ь и ч. Пойдем к нашим.

А н т о н и н а. Ты же устал, голоден.

Д м и т р и й  И л ь и ч. Нужно немедленно рассказать Маняше и Анне об этом визите. Если, не довольствуясь слежкой на улице, они решили направить шпика домой… Тревожный симптом! Подумаем… Вместе подумаем, что теперь делать.

Жандармское управление.

В комнате  р о т м и с т р  и  м у ж ч и н а.

М у ж ч и н а. Это был соучастник.

Р о т м и с т р. Вы уверены?

М у ж ч и н а. Не сомневаюсь.

Р о т м и с т р. Не мне Поучать вас. Но как же вы упустили…

М у ж ч и н а. Я думал: к доктору действительно пришел больной. Заподозрил неладное, когда Ульянов послал жену вслед за ним. Будто бы в булочную. Убедился, найдя хлеб в буфете. Однако броситься вслед за неизвестным я не мог. Задача была другая.

Р о т м и с т р. Не справились, как и мои люди.

М у ж ч и н а. Господин ротмистр! Поверьте, я сделал все что мог. Но когда он признался, что сидел в тюрьме, находится под слежкой, я вынужден был отступить… Сейчас он убежден: был крупный банковский: чиновник. Потратит мои деньги и забудет о визите. А продолжая настаивать, я бы несомненно вызвал подозрение. И тогда — никаких шансов захватить их с поличным.

Р о т м и с т р. Он спутал все наши карты!.. Что я доложу начальнику жандармского управления? И что он сообщит в Петербург?

М у ж ч и н а. Переживаю не меньше вас. За последние годы — первая неудача.

Р о т м и с т р. Теперь представляете, почему Ульяновы так страшны? Если младший братец таков, то чего стоит старший, возглавляющий их партию — самую опасную для престола?

СЕСТРЫ

Драма в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

МАРИЯ АЛЕКСАНДРОВНА УЛЬЯНОВА — 68 лет.

АННА ИЛЬИНИЧНА УЛЬЯНОВА — 39 лет.

МАРИЯ ИЛЬИНИЧНА УЛЬЯНОВА — 25 лет.

ХРИСТИНА.

НИКОЛАЙ.

ПОЛКОВНИК.

ПОДПОЛКОВНИК.

РОТМИСТР.

СЛЕДОВАТЕЛЬ.

ПЕРВЫЙ ЖАНДАРМ.

ВТОРОЙ ЖАНДАРМ.

Кабинет в Киевском жандармском управлении. За столом  п о л к о в н и к. Входит  с л е д о в а т е л ь. Полковник встает, идет ему навстречу.

С л е д о в а т е л ь. Чем я обязан столь позднему приглашению?

П о л к о в н и к. Присаживайтесь… Как здоровье супруги? Давненько не видел ее.

С л е д о в а т е л ь. Слава богу… А у меня все печень шалит. Отбываю лечиться.

П о л к о в н и к. Как всегда — в Карлсбад?

С л е д о в а т е л ь. Да.

П о л к о в н и к. Завтра?

С л е д о в а т е л ь. Поутру. (Улыбнулся.) Если начальник жандармского управления не собирается меня задержать.

П о л к о в н и к. Представьте себе.

С л е д о в а т е л ь. За какую провинность? Дай бог вспомнить все грехи… Осенью обыграл вас на скачках. Но данное преступление не подходит ни под одну статью уложения о наказаниях.

П о л к о в н и к. И все же, смею надеяться, вы отложите свой отъезд.

С л е д о в а т е л ь. Лишь при обстоятельствах исключительной важности.

П о л к о в н и к. Иначе я не стал бы тревожить вас в первый вечер Нового года. И сам, поверьте, провел бы этот вечер в кругу семьи.

С л е д о в а т е л ь. Что случилось?

П о л к о в н и к. Интересное дело, от которого, я уверен, вы не откажетесь.

С л е д о в а т е л ь. Весь внимание.

П о л к о в н и к. Во время службы в Петербурге вам довелось принимать участие в дознаниях по делу так называемого «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».

С л е д о в а т е л ь. Да… (Подумав.) Лет семь тому.

П о л к о в н и к. Восемь. В декабре девяносто пятого.

С л е д о в а т е л ь. Совершенно верно.

П о л к о в н и к. И в рассказах ваших фигурировал некий Владимир Ульянов. Помощник присяжного поверенного.

С л е д о в а т е л ь. Да-да… Был такой ершистый молодой человек. С сократовским лбом. Теперь, говорят, он один из главных деятелей Российской социал-демократической рабочей партии.

П о л к о в н и к. Если не самый главный.

С л е д о в а т е л ь (быстро). Он появился в Киеве? Арестован?

П о л к о в н и к. К сожалению, нет. Давно в эмиграции. В настоящее время — в Швейцарии.

С л е д о в а т е л ь. Уж не собираетесь ли вы забросить сети в Швейцарию?

П о л к о в н и к. Сети заброшены.

С л е д о в а т е л ь. В Швейцарии?!

П о л к о в н и к. У нас, в Киеве.

С л е д о в а т е л ь. Но Ульянова ведь нет в Киеве.

П о л к о в н и к. Зато есть Анна и Мария — родные сестры Владимира Ульянова. И Дмитрий — родной его брат. Съехались они в Киев три месяца тому из разных городов.

С л е д о в а т е л ь. Зачем?

П о л к о в н и к. И мы долго ломали голову. Но вот из последних донесений наших агентов стало известно, что на Втором съезде РСДРП, состоявшемся в Брюсселе в июле минувшего года, был избран Центральный комитет, который местом своего пребывания выбрал Киев и руководит деятельностью местных комитетов по всей России.

С л е д о в а т е л ь. А Ульяновы, значит, члены Центрального комитета?

П о л к о в н и к. Мы предполагаем. Но это не суть важно. Главное, они активные помощники Владимира Ульянова… Следствие по этому делу мы решили поручить вам — наиболее опытному…

С л е д о в а т е л ь. Благодарю за такую честь, но я уже вещи упаковал…

П о л к о в н и к. Мне сообщили: делом Ульяновых заинтересовался сам государь.

С л е д о в а т е л ь (после паузы). Я собирался пробыть в Карлсбаде два месяца. Могу сократить этот срок наполовину.

П о л к о в н и к. Не получится. Из Петербурга прибыла телеграмма. (Берет телеграмму, читает.) «Экстренная. Ликвидируйте Центральный и местный комитеты РСДРП». Сегодня вечером мы арестуем Ульяновых и их соратников. Завтра необходимо приступить к дознанию. Болезнь разрешает вам отбыть на лечение. Но я просил бы не уезжать.

Пауза.

С л е д о в а т е л ь. Когда за Ульяновыми было установлено наблюдение?

П о л к о в н и к. Со дня приезда. Опытных филеров не хватало. Прислали из Москвы.

С л е д о в а т е л ь. Им удалось раздобыть улики, необходимые следствию?

П о л к о в н и к. К сожалению, нет. Ни наши филеры, ни московские не справились со своей задачей. Ульяновы оказались первоклассными конспираторами.

С л е д о в а т е л ь. Зачем же такая поспешность?

П о л к о в н и к. Да ведь нервы не выдерживают ни у нас, ни в столице! После их съезда в России значительно оживилась революционная деятельность. Я сужу по Киеву. На Южно-Русском заводе, на заводе Гретера и Криванека и даже на «Арсенале», заводе с особым режимом, образовались новые социал-демократические кружки… А студенческие волнения… Пришлось закрыть университет, арестовать свыше сотни студентов…

С л е д о в а т е л ь. Но разве можно начать дело при отсутствии улик?

П о л к о в н и к. Будем уповать на внезапные обыски. Ведь они общаются с заграничным центром и с местными организациями не по телеграфу. Уверен, вам будет чем уличить Дмитрия Ульянова и его сестер.

С л е д о в а т е л ь. С женщинами никогда не имел дела.

П о л к о в н и к. Так ведь какие женщины! Старшая, Анна, проходила по делу народовольцев, обвиняемых в покушении на покойного государя. А младшая, Мария, уже дважды арестовывалась и ссылалась под особый надзор.

Входит  р о т м и с т р.

Р о т м и с т р. Господин полковник, наши люди готовы.

П о л к о в н и к (посмотрел на часы). Восемь… С богом!

Комната в квартире Ульяновых.

В комнате четыре двери. Передние ведут в спальни.

Дверь слева — на кухню, откуда черным ходом можно выйти во двор. Дверь справа — в прихожую и на парадную лестницу. Мебели немного, но ввиду того, что комната невелика, свободного места остается мало. В центре стол и простые стулья. Диванчик у стены. У второй стены невысокий буфет без украшений. У задней стены пианино. Керосиновая лампа под матовым абажуром над столом.

Обращает на себя внимание шахматный столик необычной конструкции. Круглая тумба опирается на три изогнутые ножки. На тумбе целое архитектурное сооружение из выдвигаемых ящичков. Его венчает крышка, отделанная филенкой. Стоит вынуть гвоздик из филенки, и крышка легко отодвигается, как в пенале. Под крышкой — тайничок. На авансцене украшенная елка.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а  сидит за пианино. Играет. В дверях прихожей появляется  А н н а  И л ь и н и ч н а. С улыбкой слушает. И когда Мария Александровна кончает, аплодирует. Мария Александровна встала, шутливо поклонилась.

А н н а  И л ь и н и ч н а. На лестнице слышу — Шопен. Значит, у мамы прекрасное настроение.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Еще бы! Этот вечер у елки запомню надолго. Все дети, кроме твоего Марка, рядом. Володя и Надюша в Женеве, значит, в безопасности. Веселая встреча Нового года — доброе предзнаменование. Девятьсот четвертый будет счастливым для нашей семьи.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Обязательно! Вот сегодня… Выхожу из дому — никто меня не караулит. А вчера сопровождал всюду, несмотря на лютый мороз. Мне хотелось подойти, поздравить с Новым годом…

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (смеется). Представляю!

А н н а  И л ь и н и ч н а. Потом решила не портить ему настроение. Тем более что он по моей вине простыл — кашлял, доставал носовой платок. Я в магазинах долго выбирала подарки, а он весь день был на улице.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Собачья должность.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Очевидно, заболел. Я воспользовалась этим. Была на явке. (Достает из рукава несколько листков.) Новые листовки. Попросили отредактировать. И отчет Симферопольского комитета захватила, Володя интересуется делами в Крыму.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Ужинать будешь?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Который час?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (достает мужские часы-луковицу). Половина девятого.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Через полчаса Маняша придет, вместе поужинаем.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Она, как ушла при тебе утром, еще не возвращалась.

А н н а  И л ь и н и ч н а (старается быть спокойной). А ты волнуешься.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Она никогда так не задерживалась.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Кирилловская больница на самой окраине. И, быть может, товарищ опоздал на явку — приезжий ведь. Явится сейчас, Медвежонок… А знаешь, мама, я повстречала редактора издательства «Посредник». Он сказал, что мой перевод с английского рассказа Лонга «Охота без ружья» понравился. Обещают еще работу.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Еще работу… Когда ты сможешь ее выполнить? Днем ходите на явки. Вечерами все пишете, пишете…

А н н а  И л ь и н и ч н а. Володя должен знать о всех делах в России.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. И с каждым днем переписка растет.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Это прекрасно! Значит, растет число наших сторонников.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Ты устаешь, ложишься в полночь. А Маняша иногда пишет до утра. (Снова достала часы, слушает, идут ли они.)

А н н а  И л ь и н и ч н а. Я о часах напишу Володе. Часы исправно служили папе. И после него вот уже восемнадцать лет — минута в минуту.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Да… Минута в минуту…

А н н а  И л ь и н и ч н а. Мама! Она, вероятно, идет пешком. Там извозчика не всегда найдешь.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Маняша понесла какие-то бумаги…

А н н а  И л ь и н и ч н а. Уверяю, благополучно передала товарищу… Мы же решили: девятьсот четвертый год будет счастливым для нас.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Дай бог!

А н н а  И л ь и н и ч н а. Ты отдыхала днем?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Задремала. И вдруг почудилось: чужой звонок. Испугалась. Вскочила. Ведь у нас хранятся такие бумаги… Попадись они в руки жандармам… Митя обещал сделать тайник в стене. Почему откладывает?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Нужно ли? Володя решил, что лучший тайник — в этом столике. У жандармов могут вызвать подозрение фигурные ножки, обилие ящичков. Начнут остукивать, нет ли двойного дна. А на обычную доску с шахматными клетками не должны обратить внимание.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Это Володя так считает?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Ну да. Представил себя на месте жандармов…

Звонок в прихожей.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (радостно). Маняша!

А н н а  И л ь и н и ч н а (с облегчением). Видишь, я права. Напрасно волновалась.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Ты тоже волновалась.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Нет.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. От меня не скроешь. (Выходит в прихожую и возвращается с  М а р и е й  И л ь и н и ч н о й.)

М а р и я  И л ь и н и ч н а (возбужденно). На улице — сказочно! Помните, как у Гоголя: «Зимняя ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру».

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Где ты задержалась?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Товарищ поздно приехал. Поезд стоял в пути — заносы. Есть чем порадовать Володю: Тульский комитет — на стороне большевиков!.. Потом зашла в Кирилловскую церковь на территории больницы. И долго не могла уйти. Там много старинных фресок. Но меня поразили новые — художника Врубеля. Его апостолы — не просто святые. Это сильные духом люди, обуреваемые большими страстями! Люди могучие, удивительной силы и величавости… А его иконы… Его богоматерь с младенцем… Русская женщина… Запекшиеся губы… Расширенные глаза с предчувствием будущих страданий. Невозможно оторваться! Завтра же свезу вас туда.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. А нынче… Следили за тобой?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Как всегда. Мой спутничек ждал у ворот. Сажусь в трамвай, он за мной. Не доезжая до рынка, соскочила на ходу — он за мной. Я к извозчику. Села в сани. И вверх по Бибиковскому бульвару. Оглядываюсь — и он в санях. Не отстает. Ну, думаю, посмотрим, кто окажется проворнее!.. У памятника Богдану перебежала на другого лихача. Посулила хорошо заплатить, если он избавит меня от назойливого кавалера. Сворачивал с одной улицы на другую. Замела следы!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (весело). В честь этого закатим завтра пир!

М а р и я  И л ь и н и ч н а. О! Я придумаю на сей раз такие шарады, что даже Митя помучается, пока отгадает.

Раздается стук во входную дверь из кухни.

Мария Александровна направляется туда.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Погоди, мама. (Прячет бумаги в тайничок шахматного столика.) Теперь можно.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а  выходит на кухню и вводит  Х р и с т и н у.

Х р и с т и н а. Спрячьте…

На кухне шум. Что-то с грохотом покатилось по полу.

(Умоляюще.) Спрячьте!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Пойдемте. (Уводит ее в спальню.)

На пороге  Н и к о л а й. Он пьян. В руках держит нож.

Н и к о л а й. Где жинка?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Не знаем.

Н и к о л а й. На эту лестницу загнал. Где она?!

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Говорю — не знаем.

Николай идет в спальню.

(Стала на его пути.) Не пущу!

Н и к о л а й. С дороги, барышня! (Шагнул к ней.)

А н н а  И л ь и н и ч н а (встала впереди сестры). Не смейте!

В дверях спальни показывается  М а р и я  А л е к с а н д р о в н а.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Отойдите.

Подчиняясь ее голосу, дочери отходят в стороны. Мария Александровна смотрит в глаза Николаю, который замер с поднятым ножом. Медленно приближается к нему. Николай пошевельнулся. Мария Ильинична и Анна Ильинична хотят броситься к матери, но она поднимает руку и останавливает их. Подходит к Николаю.

Христина Петровна здесь. Но я не пущу вас. Идите домой. Протрезвитесь. Вот видите, дочерей испугали. Прослыть храбрецом среди женщин нетрудно. (Мягко.) Не к лицу это вам, Николай Тарасович. Вы же в действительности незлой человек. Руки у вас золотые. Не нож в них держать, а рубанок.

Николай опустил нож.

Приоткрыв дверь спальни, за ним наблюдает  Х р и с т и н а.

Вы мне в сыновья годитесь. По-матерински прошу: идите, ложитесь спать. Идите, голубчик!

Н и к о л а й  повернулся и, тяжело ступая, ушел.

Х р и с т и н а (пораженно). Послушался… Может, потому, что в первый раз его голубчиком назвали. (Марии Александровне.) Не страшно вам было?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Я не боюсь людей с добрыми глазами.

Х р и с т и н а. Злые у него сейчас.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Он как-то приходил к нам трезвый, стол на кухне чинил.

Х р и с т и н а. Когда не пьет — добряк. А запил от горя. Сыночек умер у нас… На Херсонщине… Засуха… голод… Родила Оксану — снова голод. Хату бросили. Убежали в Киев. На завод Микола пошел. Стал меньше пить. Только в получку. Выпьет стакан — хлопчика вспоминает, зубами скрипит. Выпьет второй — злобой заходится на весь белый свет. А всю злобу — на меня.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Садитесь, Христина Петровна.

Х р и с т и н а. Не могу. Оксанка болеет. Очи открыты, а меня не слышит. Слова непонятные шепчет.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Бредит… Давно заболела?

Х р и с т и н а. Третий день.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Почему не сказали нам? Вчера здесь был мой сын. Он врач.

Х р и с т и н а. Платить-то нечем. Напился Микола за чужие гроши. Чтоб страх убить — вдруг и дочурку схоронить придется.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Мой сын не взял бы у вас денег… Пойдемте, я посмотрю девочку.

Х р и с т и н а. Вы?!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Шестерых детей вырастила. Опыт есть. (Марии Ильиничне.) Принеси аптечку.

М а р и я  И л ь и н и ч н а  идет в спальню и выносит коробку.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. И я с тобой.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Не нужно. (Берет у нее коробку, выходит с Христиной.)

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Вчера мама вышла погулять. Я решила встретить. Только открыла дверь, смотрю — уже подымается. Вдруг схватилась за перила. Задышала часто-часто, будто воздуха ей не хватало. Заметила меня, улыбнулась виновато… Все скрывает от нас, не хочет тревожить. А я хороша! Любовалась иконами, забыв о мамочке. Вы беспокоились?

А н н а  И л ь и н и ч н а. За младшую всегда беспокоятся.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Мне уже двадцать пять.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Все равно… Пройдут еще годы… Мама совсем постареет. Я стану седой. А ты останешься для нас самой младшей. И для Мити и для Володи — тоже. Мы будем всегда беспокоиться о тебе.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Вы всегда опекали меня. Никогда не забуду, какие заботливые письма я получала от Володи, сидя в тюрьме. Он делился своим опытом, советовал, как владеть нервами, как разнообразить жизнь в камере. И, слушаясь его, я вечерами читала беллетристику, а по утрам без всяких уступок делала упражнения. Вышла из тюрьмы здоровой и бодрой… Никогда больше не буду вас волновать!

А н н а  И л ь и н и ч н а (с улыбкой). Ох, Медвежонок, не зарекайся. При нашем образе жизни это невозможно.

Входит  М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. В руке у нее нож.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Поздравляю с трофеем!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Это дороже трофея. Когда собралась уходить, Николай Тарасович молча протянул мне. Первый заработок на поприще медицины!

А н н а  И л ь и н и ч н а. Что у девочки?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Очевидно, воспаление легких. Дала жаропонижающее. Завтра обязательно пошлю Митю.

Из кухни доносится громкий стук.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Неужели он опять?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Не может быть.

Снова настойчивый стук.

М а р и я  И л ь и н и ч н а  вышла и быстро возвратилась.

Жандармы!

Кабинет.

За столом  п о л к о в н и к  и  с л е д о в а т е л ь.

П о л к о в н и к. Во время разгрома различных кружков в наши руки попало множество экземпляров «Искры», брошюр Ульянова-Ленина. И, конечно, листовок. Любопытная деталь: листовки эти писались людьми высокообразованными, каковыми являются все Ульяновы. Они ненавидят самодержавие. Грозят расплатой. (Протягивает ему листовку.)

С л е д о в а т е л ь (читает). «Проклятье варварскому правительству, которое держится только народным невежеством, пытками и виселицами… Народ уже произнес свой приговор над этим правительством разбойников. Революция приведет этот приговор в исполнение».

П о л к о в н и к. Тут не до шуток.

С л е д о в а т е л ь. Да…

П о л к о в н и к. Или мы Ульяновых и иже с ними, или они нас. Начать процесс и ограничиться тремя годами ссылки, как это было с Владимиром Ульяновым, — не годится. Каторга! А уж если Сибирь, то на долгие годы.

С л е д о в а т е л ь. Были бы улики. За обвинением и приговором дело не станет.

Входит  р о т м и с т р.

Полковник поднялся. Встал и следователь.

Р о т м и с т р. Антонину, жену Дмитрия Ульянова, арестовали дома.

П о л к о в н и к. Что нашли?

Р о т м и с т р. Ничего…

П о л к о в н и к. Дальше!

Р о т м и с т р. Самого Ульянова арестовали на Караваевской улице.

П о л к о в н и к. Что нашли?!

Р о т м и с т р. Вот. (Подает ему листки.)

П о л к о в н и к. «Конспект к изложению партийной программы». (Передает следователю.)

С л е д о в а т е л ь (листает). Не бог весть что.

Р о т м и с т р. На квартире Анны и Марии Ульяновых обыск продолжается.

С л е д о в а т е л ь (достает часы). Двенадцать часов.

П о л к о в н и к (следователю). Я приказал простучать там каждый кирпич… Проверить дымоходы… Вскрыть половицы. Распотрошить, если понадобится, любую вещь…

Квартира Ульяновых.

В комнате беспорядок после обыска.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а,  А н н а  И л ь и н и ч н а  и  М а р и я  И л ь и н и ч н а  стоят у стены. У дверей в кухне понятые  Н и к о л а й  и  Х р и с т и н а.

Все следят за  п о д п о л к о в н и к о м, который просматривает книги, лежащие на столе. Просмотрев, бросает на пол. Из левой спальни выходит  п е р в ы й  ж а н д а р м. Вносит еще книги.

П е р в ы й  ж а н д а р м. Последние.

П о д п о л к о в н и к. Стены простучи. Вдруг тайник.

П е р в ы й  ж а н д а р м. Слушаюсь, ваше высокоблагородие! (Возвращается в спальню. Оттуда доносится стук.)

П о д п о л к о в н и к (просматривает принесенные книги). Гоголь… «История цивилизации»… Герцен… Чернышевский… «Психологические опыты»… На французском… На английском… Чьи книги?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Мы все владеем французским и английским.

П о д п о л к о в н и к. И еще на немецком.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. И немецким.

П о д п о л к о в н и к (поднял голову, с интересом смотрит на Ульяновых. Затем раскрыл тетрадь). Ну а кто из вас изволит интересоваться поэзией?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Моя тетрадь.

П о д п о л к о в н и к. Чьи стихи выписывали? Пушкина? Языкова? А вдруг обнаружим запрещенные строки? Рылеева, скажем.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Не обнаружите!

А н н а  И л ь и н и ч н а. В этой тетради мои старые стихотворения.

П о д п о л к о в н и к (читает). Кому адресованы эти нежные строки? (Кивнул на Марию Ильиничну.) Уж не младшей ли сестрице?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Да.

П о д п о л к о в н и к. Беспокоитесь о ее судьбе. Предчувствовали, значит. Однако сами виноваты. Дурные примеры старших заразительны. (Листает тетрадь. Читает.) С матушкой Волгой беседуете?

«И именем павших за правду, за братство

Недаром зовутся утесы твои».

Какой утес имели в виду? Уж не Стеньки ли Разина?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Мы не станем отвечать на ваши вопросы!

Анна Ильинична положила ей руку на плечо, успокаивая.

Вы не следователь, мы не арестанты. И учинять допрос не имеете права! Вас послали искать — ищите!

П о д п о л к о в н и к. Молодая… Горячая… Следует брать пример со старшей. Она поспокойнее.

Из правой спальни выходит  в т о р о й  ж а н д а р м  с шкатулкой.

В т о р о й  ж а н д а р м. Больше ничего, ваше благородие!

П о д п о л к о в н и к. Швейная машина?

В т о р о й  ж а н д а р м. Разобрали. В ней тоже ничего.

П о д п о л к о в н и к. Что за шкатулка?

В т о р о й  ж а н д а р м. Заперта.

П о д п о л к о в н и к (Марии Александровне). Откроете или взломать?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Она не заперта.

П о д п о л к о в н и к (пытается открыть). Давно не открывали?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Давно.

П о д п о л к о в н и к (нажал сильнее, крышка открылась). Бумаги… Любопытно… (Достает несколько листков, просматривает.) Илья Николаевич Ульянов… Кем приходится?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Мой покойный муж.

П о д п о л к о в н и к. Илья Николаевич Ульянов всемилостивейше пожалован орденом святого Владимира третьей степени… Орденом Анны… Святого Станислава первой степени! (Жандармам, с наигранным удивлением.) Куда мы попали? Может, злостные враги правопорядка живут в другой квартире?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Перестаньте паясничать!

А н н а  И л ь и н и ч н а (снова положила руку ей на плечо). Наш отец тридцать лет проработал на ниве просвещения. Он был инспектором народных училищ Симбирской губернии. Вы явились в дворянскую семью. И ведите себя надлежащим образом!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Не то мы будем жаловаться.

П о д п о л к о в н и к. Ну и семейка!

Из левой спальни выходит  п е р в ы й  ж а н д а р м.

П е р в ы й  ж а н д а р м. Ваше высокоблагородие. Остучал. Нет тайника.

П о д п о л к о в н и к. Неужто придется доложить: в семье у покойного инспектора училищ Симбирской губернии, штатского генерала, награжденного орденами Анны и двух святых Владимира и Станислава, ничего не обнаружено? (Посмотрел на Николая и Христину.) Как понятые считают?

Николай сжал кулаки. Христина опустила голову.

Как было приказано: стучали, потрошили. Ни-че-го… Не может быть! Плохо искали! (Оглядывает комнату. Взгляд остановился на столике. Подошел.) С любовью сделана сия поистине музейная вещь… Красивая доска… Оригинальные ножки… (О чем-то догадываясь.) И ящички… Один… Другой… Третий… Да еще с той стороны. Умный человек придумал. Однако и мы, как говорят в простонародье, не лыком шиты. (Кивнул жандармам.)

Жандармы подошли к столику, начали остукивать ножки. Одному из них стук показался подозрительным.

В т о р о й  ж а н д а р м. Дозвольте, ваше высокоблагородие?

Подполковник кивнул. Жандарм достал нож, начал ковырять ножку.

Н и к о л а й. Красиво сработано. Зачем ломаете?!

П о д п о л к о в н и к. Помолчи.

Н и к о л а й. Зачем над женщинами измываетесь?

П о д п о л к о в н и к (подошел к Николаю). Да ты пьян?

Х р и с т и н а. Трезвый он. Весь хмель вышел.

П о д п о л к о в н и к. Если трезвый, должен понять: у преступников ищем. (Отошел к столу.)

Х р и с т и н а. Какие же они преступники?! Тихие… Добрые… К чужой беде отзывчивые.

П о д п о л к о в н и к. И ты молчи. Ваше дело — смотреть, молчать и расписаться, когда кончим обыск.

Х р и с т и н а. Неграмотные мы.

П о д п о л к о в н и к. Кресты поставите.

Н и к о л а й (сквозь зубы). Тебе бы крест…

П о д п о л к о в н и к. Что он сказал?

Х р и с т и н а. Отпустить просит.

П о д п о л к о в н и к. С нами уйдете. (Второму жандарму.) Ну, что там?

В т о р о й  ж а н д а р м. Ошибся, ваше высокоблагородие. Сплошь дерево.

П о д п о л к о в н и к (ударил по столу). Ящички — сюда!

Жандармы вытащили ящички, поставили на стол. Подполковник взял у жандарма нож, начал остукивать их. Гаснет свет. Стук продолжается в темноте.

Кабинет.

С л е д о в а т е л ь  за столом. П о л к о в н и к  ходит по кабинету, курит.

С л е д о в а т е л ь. Душно.

П о л к о в н и к. Форточку я открыл.

Следователь поднял пепельницу, полную окурков.

Простите. (Хочет погасить папиросу.)

С л е д о в а т е л ь. Не нужно. Попробую клин клином. (Протягивает руку.)

П о л к о в н и к. Но вам же не велено курить.

С л е д о в а т е л ь. Мне волноваться тоже не велено. (Достает часы.) Два часа ночи…

П о л к о в н и к. Значит, тщательно ищут…

Пауза.

С л е д о в а т е л ь. Топят жарко…

П о л к о в н и к. Стужа на улице…

С л е д о в а т е л ь. Дров не жалеют…

П о л к о в н и к. Казенные…

Входит  р о т м и с т р.

Р о т м и с т р. Прибыли наши… Привезли Марию и Анну Ульяновых…

П о л к о в н и к. Ну!

Р о т м и с т р. Как было приказано, обшарили всю квартиру.

П о л к о в н и к. Что нашли?

Р о т м и с т р. Вот… (Протянул два листка.)

П о л к о в н и к (читает). И это все?

Р о т м и с т р (убито). Так точно, ваше высокоблагородие.

П о л к о в н и к (следователю). Отчет московского отделения Красного Креста для помощи ссыльным и заключенным с 1 января по 15 марта 1897 года… И письмо секретаря редакции журнала «Жизнь» от 9 марта 1900 года. Анна Ульянова рекомендуется как переводчик с итальянского языка.

Пауза.

Значит, отправитесь в прославленный Карлсбад…

С л е д о в а т е л ь (после паузы). «Народ уже произнес свой приговор над этим правительством разбойников. Революция приведет этот приговор в исполнение…». Я остаюсь.

Кабинет следователя.

За столом сидит  с л е д о в а т е л ь. Против него  А н н а  И л ь и н и ч н а. Ей холодно. Кутается в платок. На вопросы следователя отвечает не сразу, продумывая ответы.

С л е д о в а т е л ь. Значит, рассказать о связях с Владимиром Ульяновым вы упорно отказываетесь?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Отказываюсь?.. Я уже говорила вам: мне ничего не известно о жизни брата.

С л е д о в а т е л ь. Но совсем недавно, в девятисотом году, вы убыли за границу. Зачем?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Лечиться.

С л е д о в а т е л ь. И прожили два года не в прославленном Карлсбаде, а в Париже и в мрачном, холодном Берлине.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Там хорошие врачи.

С л е д о в а т е л ь. А точнее?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Прекрасные врачи.

С л е д о в а т е л ь. Там жил ваш брат. Там готовилось издание газеты «Искра». И вы не-сом-нен-но принимали в этом деле активное участие.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Несомненно? Простите, господин следователь, но при догадках обычно употребляют слово «вероятно».

С л е д о в а т е л ь. Догадки подтверждены документально. (Положил руку на пачку бумаг. Медлит.) Одну минуту… Руки озябли… Годы… Кровь поостыла. (Видит, что Анна Ильинична спрятала руки под платок.) Сочувствую. Но в камере у вас еще холоднее, не так ли?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Да.

С л е д о в а т е л ь. Могу замолвить словечко. Начнут топить.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Не поможет.

С л е д о в а т е л ь. Жарко топить.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Но я буду видеть только замерзшее окно.

С л е д о в а т е л ь (после паузы). Итак, на чем мы остановились?

А н н а  И л ь и н и ч н а. На догадках, будто бы подтвержденных документально.

С л е д о в а т е л ь. Именно. В моем распоряжении — несколько листовок. И вот, ознакомившись с ними, изучив образцы вашей поэзии, я сделал интереснейший вывод: эпиграфы к этим листовкам, найденным на «Арсенале», заводе с особым режимом, написаны вами, Анна Ильинична. Вот так!.. На вашем лице вопрос: «Какие из моих творений попали к нему в руки?» Удовлетворяю ваше любопытство. (Берет листовку, читает.)

«Поднялись и проносятся мимо царя

Рой за роем живые виденья!

Изможденный, избитый, в тяжелых цепях,

Кто с простреленной грудью, кто связан,

Кто с рубцами и кровью на вспухших спинах,

Будто только что плетью наказан…».

А н н а  И л ь и н и ч н а. Почему бы вам не обвинить меня…

С л е д о в а т е л ь. В чем?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Будто я написала и другие строки.

С л е д о в а т е л ь. Какие?

А н н а  И л ь и н и ч н а. «Вы, жадною толпой стоящие у трона…»

С л е д о в а т е л ь. Не нужно шутить, Анна Ильинична! Нам доподлинно известен автор этих строк.

А н н а  И л ь и н и ч н а. А мне также доподлинно известно, что стихов об избитом в тяжелых цепях я не писала. Вот о Волге писала.

С л е д о в а т е л ь (быстро). Какие?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Только не эти: «Выдь на Волгу, чей стон раздается…»

С л е д о в а т е л ь (тихо, с трудом сдерживаясь). Не советую так, Анна Ильинична… Не со-ве-ту-ю! Мы не хуже вас знаем Некрасова. (Встал, подошел к Анне Ильиничне.) Анна Ульянова… Из-за вашего упорства, а также из-за упорства Дмитрия Ульянова нам доведется приложить все силы, чтобы получить признание Ульяновой Марии. Она моложе вас. Ни вашего опыта, ни вашей выдержки у нее нет. Таким образом, обеляя себя, вы совершаете преступление перед своей совестью — усугубляете ее положение.

Анна Ильинична тоже встала. Они очутились лицом к лицу.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Благодарю, господин следователь, за то, что вы столь трогательно печетесь о моей совести. Но Мария Ульянова никогда не простила бы нам с братом такой жертвы — оклеветать себя ради облегчения ее участи.

С л е д о в а т е л ь. Признайтесь, это Владимир Ульянов научил вас так непримиримо вести себя на допросах.

А н н а  И л ь и н и ч н а. Я уже несколько раз говорила: мы давно не общаемся…

С л е д о в а т е л ь (перебивает). Я участвовал в дознаниях по его делу в девяносто пятом году. Припоминаю, Владимир Ульянов вел себя так же. Совпадение? (Насмешливо.) А может, это наследственное?

А н н а  И л ь и н и ч н а. Конечно. Ведь мы — его сестры.

МАТЬ

Драма в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

МАРИЯ АЛЕКСАНДРОВНА УЛЬЯНОВА — 68 лет.

МАРИЯ ИЛЬИНИЧНА УЛЬЯНОВА — 25 лет.

ГАЕВАЯ.

ХРИСТИНА.

ТОЧИЛЬЩИК.

СЛЕДОВАТЕЛЬ.

ПОЛКОВНИК.

ЖАНДАРМ.

Кабинет следователя в Киевском жандармском управлении. С л е д о в а т е л ь  сидит за столом. Пишет. Входит  п о л к о в н и к.

С л е д о в а т е л ь. С благополучным возвращением. Удачно съездили?

П о л к о в н и к. Весьма. Даже в Александрийский театр успел сходить.

С л е д о в а т е л ь. В столице так же холодно?

П о л к о в н и к. В этом году всюду суровая зима.

С л е д о в а т е л ь. Снежно?

П о л к о в н и к. На улице сугробы.

С л е д о в а т е л ь. А в Киеве вдруг оттепель. Снег растаял. Извозчикам пришлось сменить сани на пролетки. (После паузы.) Что в департаменте?

П о л к о в н и к. От меня запросили подробное донесение, которое, по всему вероятию, будет представлено государю. Я начал писать. Доложил о том, что в ночь на второе января сего тысяча девятьсот четвертого года в Киеве были арестованы Дмитрий Ульянов, его сестры Мария и Анна Ульяновы, а также его жена Антонина Ульянова, давно известные департаменту полиции как истые социал-демократы. Описал подробно, с какой тщательностью была подготовлена и проведена операция по аресту Ульяновых и их ближайших соратников. Дальше я должен сообщить о ходе следствия. Чем порадуете?

С л е д о в а т е л ь. За время вашего отсутствия — ничего утешительного.

П о л к о в н и к. Совсем ничего?!

С л е д о в а т е л ь. Увы… (После паузы.) Не следовало торопиться с арестами. Нужно было выждать, пока слежка даст ощутимые результаты.

П о л к о в н и к. Вы знаете, департамент рассчитывал на внезапные обыски.

С л е д о в а т е л ь. Но не моя вина, что при обысках ничего не нашли. Я не могу предъявить обвиняемым никаких компрометирующих документов. И, понимая это, они упорно отрицают свою вину… Зная об опасности, которую представляют для престола брат и сестры Владимира Ульянова, я согласился вести следствие, несмотря на недомогание. Думал, что многолетний опыт поможет мне обличить Ульяновых в преступной деятельности. Я пытался найти самую чувствительную струну в сердце каждого из них и сыграть на этой струне. Вот, скажем, мне доставили письмо тюремного врача. Он обнаружил, что у Антонины Ульяновой развивается серьезный процесс в легких. Дальнейшее пребывание в тюрьме способствует развитию болезни и угрожает жизни. Я решил: добьюсь у Дмитрия Ульянова признаний, обещая за это содействовать освобождению его жены. Ничего не вышло… Антонина Ульянова, несмотря на болезнь, следует его примеру — держится так же упорно… Не желает ни в чем признаваться Анна Ульянова — умная, осторожная и опытная революционерка.

П о л к о в н и к. И это все, о чем я могу доложить?

С л е д о в а т е л ь. Потерпите еще несколько часов. Сегодня приступаю к допросу Марии Ульяновой. Она на четырнадцать лет младше сестры, значит, менее опытна. У нее горячий прав — это тоже нам на руку. Удалось выяснить: очень любит свою старую мать. Я припас документы, которые должны воздействовать на чувствительное сердце любящей дочери. Надеюсь выиграть этот поединок.

Квартира Ульяновых. Скромно обставленная комната, которая служит гостиной.

В комнате  М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Она стелет на стол три салфетки. На каждую из них кладет яйца и бублики. Ставит по бутылочке молока.

Резкий звонок в прихожей. Мария Александровна настороженно слушает. Снова звонок. Она выходит и возвращается с  Г а е в о й. Гаевая тяжело дышит.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Что с вами? Если хотите скрыться, то предупреждаю: за нашей квартирой следят.

Г а е в а я (бессильно опустилась на стул. Плачет). Мне все равно… Все равно… Если бы я знала… Если бы я только знала, к чему это приведет… «Мама, я познакомлю тебя с замечательным человеком. Дмитрий Ильич Ульянов. Доктор. Чрезвычайно образован». Познакомил… Доктор не раз приходил к нам… Собирались молодые люди. Играли на фортепиано, песни пели… О Короленко и Горьком спорили. Стихи Шевченко в оригинале… Я брала младшую дочь, уходила с ней гулять, чтобы не мешать им. Господи, зачем я уходила!.. Только что арестовали… В жандармском управлении сказали: «Александр Гаевой — государственный преступник»… Двадцать лет Саше… Студент…

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (тихо). Совпадение…

Г а е в а я. Какое совпадение?.. Ну какое совпадение?!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Мой старший сын тоже был студентом. И тоже неожиданно для меня его заточили в тюрьму.

Г а е в а я. Когда это случилось?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Семнадцать лет прошло.

Г а е в а я. Сам пострадал, теперь из-за него страдают другие. У нас при обыске нашли его книгу.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Он не писал книг.

Г а е в а я. Писал. Но под другой фамилией. Ленин.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Это псевдоним среднего сына, Владимира. Старшего тоже звали Александром.

Г а е в а я. Почему звали?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Нет его.

Г а е в а я. Умер?

Мария Александровна кивнула.

Давно?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Семнадцать лет прошло.

Г а е в а я. Умер — семнадцать лет прошло… А может, он…

Мария Александровна молчит.

Казнили?!

Мария Александровна молчит.

(Вскочила.) Боже мой!.. Боже мой!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Нашим детям это сейчас не грозит.

Гаевая пристально смотрит на Марию Александровну.

Слово матери: не грозит им такая кара.

Г а е в а я. Но государственный преступник…

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Они рады запугать. А вина вашего сына, быть может, невелика. И оплакивать его — преждевременно… Успокойтесь, милая. Вытрите слезы.

Г а е в а я. Сумочку потеряла… Или оставила… В управлении…

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (достает из кармана носовой платок). Возьмите, голубушка. Чистый.

Гаевая берет платок, вытирает слезы.

Снимите шубу. Здесь тепло. (Помогает ей снять шубу.)

Г а е в а я. Ворвалась… Наговорила лишнего. Я не знала. (После паузы.) Семнадцать лет прошло… А для матери, понимаю, это вчера случилось. Бедная вы бедная. Я бы, вероятно, сошла с ума.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Я поседела тогда за несколько дней. Но забота об остальных детях. Пятеро остались у меня на руках.

Г а е в а я. А муж?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Скончался годом раньше.

Г а е в а я. Мой умер в позапрошлом году… Зиночке двенадцать лет… Сколько было вашим детям?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Младшей, Маняше, — девять. Старшей, Анюте, — двадцать три. Но она больше всех нуждалась во мне. Ее арестовали вместе с Сашей и сослали на пять лет. А она была тогда хрупкой, нежной. Болезненной. Мы всей семьей и выехали за ней.

Г а е в а я. И потом все время — с ней?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Нет. Кому было тяжелее, с тем и жила. Арестовали Володю. Судили. Сослали в Сибирь. Хотела поехать к нему. Но тут Митю посадили в тюрьму. Выслали из Москвы. Я за ним. Когда арестовали и выслали Маняшу — я за ней. Потом ее снова арестовали…

Г а е в а я. Скажите… Был ли у вас хоть один год… Один спокойный год?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Последние восемнадцать лет не было.

Г а е в а я (только теперь оглядывает комнату. Увидела снедь на салфетках). Передала?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Да.

Г а е в а я. Дмитрию Ильичу — на несколько дней?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Митю заточили в крепость. Туда передач не принимают.

Г а е в а я. Кому же?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Его жене Антонине. И дочерям.

Г а е в а я. Всех арестовали?! Горе-то какое!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Да… Такого еще не случалось в нашей семье.

Кабинет следователя.

С л е д о в а т е л ь  сидит в кресло. М а р и я  И л ь и н и ч н а  стоит у стола.

С л е д о в а т е л ь. Садитесь.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Прежде чем отвечать на вопросы, хочу сделать два заявления!

С л е д о в а т е л ь (улыбнулся). Слушаю.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Что тут смешного?

С л е д о в а т е л ь. Мне по душе ваш решительный нрав.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Вот уже сколько дней нас держат в невероятно грязной камере. В ней полно пьяных бродяжек…

С л е д о в а т е л ь. Заявление не по моему адресу. Это дело тюремного начальства. Правда, я могу повлиять…

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Повлияйте!

С л е д о в а т е л ь. При условии, что мы вызовем друг у друга взаимную симпатию.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. И второе. В силу совершенно непонятных мне причин матери моей отказано в еженедельном личном свидании.

С л е д о в а т е л ь. Вы так и не видитесь?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Только в общем помещении. Из-за решетки. Но моя мама — старый человек. А условия этих свиданий таковы, что и молодому за шумом и криками совершенно невозможно что-нибудь слышать.

С л е д о в а т е л ь. Сочувствую.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Между тем ввиду ареста всей нашей семьи мать моя поставлена в исключительно тяжелые условия. И эта мера, прибавляя еще новую тяжесть по отношению к ней, является прямо-таки жестокостью, ни с ее, ни с нашей стороны ничем не вызванной. Это новое мучение не может не отозваться самым тяжелым образом на ней, и без того слабой и измученной всем происшедшим!

С л е д о в а т е л ь. Старой… Измученной… Искренне сочувствую Марии Александровне… Понимаю ваше волнение. Я тоже очень люблю свою матушку.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Сколько ей?

С л е д о в а т е л ь. Семьдесят. А вашей?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Шестьдесят восемь.

С л е д о в а т е л ь. Почти ровесницы… Говорите — измучена всем происшедшим. Думаю, особенно ее волнует ваш арест. Младший ребенок — главная отрада. Остальные Ульяновы семейные. Отрезанные ломти… Да, представляю, как она страдает, как жаждет увидеть вас на свободе. (После паузы.) Вот что… Сошлюсь на вашу молодость. И на исключительно тяжелые условия, в которых оказалась Мария Александровна Ульянова после ареста всех детей. Со мной считаются. Обещаю ходатайствовать о вашем освобождении… Будьте любезны, садитесь.

Мария Ильинична присела на краешек стула.

(Берет ручку, аккуратно очищает бумажкой перо, макает в чернильницу. Пододвигает стопку бумаги.) Прошу вас… Фамилия, имя, отчество.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Ульянова Мария Ильинична.

С л е д о в а т е л ь. Возраст.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Двадцать пять лет.

С л е д о в а т е л ь. Место рождения.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Симбирск.

С л е д о в а т е л ь. Вероисповедание.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Православное. Дочь действительного статского советника… Русская… Дворянка…

С л е д о в а т е л ь (улыбнувшись). Не так быстро. Я не поспеваю… Образование.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. В Самарской женской гимназии до шести классов. Потом окончила московскую гимназию.

С л е д о в а т е л ь. Дальше.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Продолжала образование за границей.

С л е д о в а т е л ь. Где именно?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. В Брюсселе.

С л е д о в а т е л ь. Если не возражаете, передохнем.

М а р и я  И л ь и н и ч н а (в тон ему). Не возражаю.

С л е д о в а т е л ь. Прекрасно. (Кладет ручку. Сжимает и разжимает пальцы.) Не могу долго писать. Пальцы отекают. Сердце… (Достает из кармана коробочку, достает таблетку, глотает.) А вы, вероятно, не знаете, где находится сердце. Счастливые. (Сидит неподвижно. Затем, тяжело вздохнув, будто приступая к тяжелой и неприятной обязанности, взял ручку, макнул в чернильницу.) Не волнуйтесь, Мария Ильинична, ради бога.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. С чего бы мне волноваться?

С л е д о в а т е л ь. По глазам вижу. В них все еще недоверие, настороженность. Думаете: я — чудовище, а вы — моя жертва. Верите листовке.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Какой листовке?

С л е д о в а т е л ь. Найденной при обыске у одного из ваших товарищей. (Достает из дела листок, читает.) «Как держаться на допросах. Жандармы прежде всего изучают свою жертву (кое-что о ней известно из шпионских показаний), присматриваются к ней, заводят невинный разговор и прочее. Понявши, с кем имеют дело, отыскавши уязвимое место, жандарм открывает атаку и метко наносит удары». Неужели я похож на такого человека? Матушка, от которой у меня нет секретов, не простила бы мне… Послушайте, Мария Ильинична. У нас одни интересы. Я мечтаю поскорее закончить это навязанное мне дело и отправиться в Карлсбад на лечение. Вам же обещаю свободу, встречу с матерью на воле. Ответьте лишь на несколько вопросов, касающихся Дмитрия и Анны Ульяновых. Начнем с Дмитрия. Чем он занимался в Киеве?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Случайная врачебная практика.

С л е д о в а т е л ь. А почему случайная, соблаговолит ответить?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Он молодой врач.

С л е д о в а т е л ь. А может, потому, что братец ваш не имел времени заниматься постоянной практикой ввиду бесконечных разъездов по многим городам империи Российской? Зачем он ездил?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Не знаю, ездил ли он вообще.

С л е д о в а т е л ь. Не могли не знать… Ездил, привозил деньги. И отправлял их за границу.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Кому?

С л е д о в а т е л ь. Это я вас хочу спросить — кому?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. По какому адресу?

С л е д о в а т е л ь. Адреса разные. Но получатель несомненно один.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Кто?

С л е д о в а т е л ь (укоризненно). Мария Ильинична…

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Кто же?

С л е д о в а т е л ь. Вла-ди-мир Уль-я-нов!

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Этого не может быть. Мой старший брат живет за границей очень скромно.

С л е д о в а т е л ь. Вот именно! И по нашим сведениям, Владимир Ульянов не закатывал шикарных балов ни в одном городе, где он бывал в последнее время: ни в Женеве, ни в Кёльне, ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Лозанне, ни в Цюрихе, ни в Льеже… На какие же нужды пересылал Дмитрий Ульянов столь значительные суммы старшему брату?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Но я понятия не имею об этих деньгах.

С л е д о в а т е л ь. Не верю. Ваш брат несомненно рассказывал…

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Господин следователь… Вы изволили правильно заметить: Дмитрий — отрезанный ломоть. Мы с ним мало общаемся… Анна намного старше меня. У нее свой круг интересов. Поэтому о их образе жизни я вам ничего сообщить не могу. При всем желании вызвать у вас симпатию — не могу.

С л е д о в а т е л ь. Но если такой симпатии не возникнет, ваша мама не скоро увидит свою младшую. А ведь она нуждается… Ох, как нуждается в вашем присутствии. (Достает из дела письмо.) Вот письмецо из Женевы за подписью «Ваша Надя». Какая Надя?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Не знаю.

С л е д о в а т е л ь (укоризненно). Неужто позабыли, что жену Владимира Ульянова зовут Надеждой? (Читает.) «Дорогая Мария Александровна! Ваше письмо поразило нас: очень уж печально оно…». (Поднял голову.) Печально… (Читает.) «Боюсь, что у вас в Киеве нет никого знакомых. Вы так недавно переехали в Киев, город большой…». (Поднял голову.) Остаться одной — в незнакомом городе. В шестьдесят восемь лет!

Мария Ильинична в волнении приподнялась.

Садитесь… Продолжим нашу беседу. Надеюсь, теперь она будет взаимно приятной.

Квартира Ульяновых.

В комнате  М а р и я  А л е к с а н д р о в н а  и  Г а е в а я.

Г а е в а я. Саша любит меня…

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Верю.

Г а е в а я. Почему же он не подумал обо мне? Ваш Александр не боялся?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Боялся. После суда он писал, что исполнение приговора может подвергнуть мою жизнь опасности.

Г а е в а я. Кому писал?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Его величеству.

Г а е в а я. Что он просил?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Во имя матери… Малолетних братьев и сестер, которые после смерти отца находят в ней единственную опору… Заменить смертный приговор иным наказанием.

Г а е в а я. И царь не внял этой просьбе?!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. От моего сына ждали другого покаяния. Тогда ему даровали бы жизнь.

Г а е в а я. Почему он не покаялся?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Не мог предать…

Г а е в а я. Товарищей?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Свои убеждения.

Г а е в а я. Отдают жизнь… Без страха идут в тюрьмы и ссылки!.. Революционеры — сильные люди… Но у моего Саши иное призвание. По математике ему не было равных на курсе.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Мои дети не бездарны. Александр в университете получил золотую медаль за научную работу. Сам профессор Бутлеров предлагал ему остаться при своей кафедре. Анна — поэт по призванию. Но после ссылки перед ней захлопнулись все двери. Дмитрий мог заняться частной медицинской практикой и жить припеваючи… Мария, если бы она закончила Брюссельский университет, могла бы тоже найти применение своим силам даже в условиях России. Владимир мог стать большим ученым. Юристом. Может быть, экономистом или философом. И железная воля. Он закончил гимназию с золотой медалью. Сдал экстерном экзамены за университет в горестные для нас дни — у него на руках скончалась любимая сестра Оленька, которая вместе с ним поехала в Петербург сдавать экзамены на высшие женские курсы.

Г а е в а я. Что с ней случилось?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Брюшной тиф, осложненный рожистым воспалением… Страшное совпадение. Александра казнили восьмого мая. И Оленька скончалась восьмого мая. Спустя четыре года… Шли мы с Володей за гробом, он старел на глазах.

Г а е в а я. А вы?! Потерять мужа, сына, дочь… А потом жить в вечном страхе за остальных детей. Мария Александровна… Простите, но я не понимаю. После казни старшего сына как вы допустили, чтобы другие дети… Ну, старшие были далеко от вас, вы мало знали о их жизни в Петербурге. Но остальные — с вами.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Я не могла заставить детей жить вопреки своим убеждениям.

Г а е в а я. Не могли или не хотели?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. И не хотела.

Г а е в а я. Но это постоянно грозит им бедой?! Неужели вы не мечтаете, чтобы ваши дети жили спокойно, были счастливыми.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. В стране, где царит произвол и бесправие?

Г а е в а я. Они молоды и дождутся лучших времен.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Но, голубушка, если все будут только дожидаться лучших времен, эти времена никогда не наступят. Наши дети не верят в мессию, который снизойдет с небес, чтобы установить равенство и братство на земле. Они борются за свободу России. Так разве мы, матери, имеем право становиться на их пути?

Звонок в прихожей.

Извините.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а  идет в прихожую и возвращается с  Х р и с т и н о й.

Христина остановилась у порога. Смотрит на Гаевую, не решаясь заговорить.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (Христине). Знакомая. Можете говорить при ней.

Х р и с т и н а. Простите нас, Мария Александровна.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. За что?

Х р и с т и н а. Понятыми к вам на обыск… Не по своей воле.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Понимаю.

Х р и с т и н а. И благодарность нашу примите. Уже на улицу вышла Оксана.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Моя заслуга невелика.

Х р и с т и н а. Как же! При такой беде только о своих детях думать. А вы каждый день спускались к нам, лекарства носили. (Гаевой.) Больше двух недель дочурка промучилась. С того света Мария Александровна нам ее вернула.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Понравилась мне ваша Оксанка. Умная девочка.

Х р и с т и н а. Недаром грамоте учим. Нашлась ей работа.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Какая?

Х р и с т и н а. Годами вместе не сидели. А сейчас… Зажигаем лампу, садимся втроем, и Оксана нам читает. По складам. (Достает листок.) Раньше Микола не думал об этом. А когда на его глазах тут у вас все разгромили… Дочерей увели… Узнать решил — за что? Мастер обругал вашу семью. А знакомый кузнец домой повел. С того дня Микола часто такие листки приносит. (Протягивает Марии Александровне.)

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (читает). «Царское правительство боится, что свободное слово дойдет до рабочего человека… Правительство знает, что рабочий класс поднимется тогда на своих врагов… Уничтожит бесправие, произвол и угнетение… Все будут равны и свободны…» (Отдает ей листок.) Зачем вы принесли листовку? За нее можно угодить в тюрьму!

Х р и с т и н а (с опаской смотрит на Гаевую). Я принесла — я в ответе.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Дело не в том, что здесь Галина Ивановна. От нее мне нечего скрывать. Но поймите, Христина Петровна… Слухи о моих детях ложные. Они арестованы по недоразумению. (Многозначительно.) По недоразумению, понимаете?

Х р и с т и н а. Понимаю. Так и будем говорить всем — по недоразумению. (Хочет еще что-то сказать, но не решается.)

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Что еще?

Х р и с т и н а. Третьего дня я ночевала у кумы. На Лукьяновке. Вышла из дому. Смотрю — вы идете. (Кивнула на стол.) Вот с такими узелками.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Передачи. Ношу почти ежедневно.

Х р и с т и н а. Пешком шли.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Часть пути — трамваем.

Х р и с т и н а. Далеко ведь… от трамвая…

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Прогулка.

Х р и с т и н а. Какая прогулка в такой конец? Да еще в ваши годы. (Достает деньги, протягивает Марии Александровне.)

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Что вы, Христина Петровна!

Х р и с т и н а. Честные.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Верю. Но я человек обеспеченный. И при желании могла бы ездить на лихаче. От дома до самой тюрьмы.

Х р и с т и н а. Возьмите.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Ни в коем случае!

Х р и с т и н а. Не должны отказать! Не хотите взять для себя — отдайте. Знаем, пойдут на доброе дело.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (взволнованно). Спасибо.

Х р и с т и н а. Пусть бог поможет детям вашим в их святом деле! (Поклонилась. Идет к выходу. Остановилась в дверях.) Мария Александровна… Можно приходить к вам? Помогу по квартире. На базар схожу.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. От такой помощи не откажусь.

Х р и с т и н а  выходит.

Г а е в а я (волнуясь). Позвольте и мне… Изредка… Навещать вас.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Конечно. Когда пожелаете. Научу вас писать прошения.

Г а е в а я. Разве поможет?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Будем надеяться… Когда Володю первый раз в тюрьму заключили, я подавала прошение, просила отпустить его на поруки под денежный залог — не разрешили. Но когда осудили его на три года ссылки, я выхлопотала, чтобы позволили ему ехать в Сибирь не по этапу, как каторжнику, а за свой счет… Потом за Митю просила, за Маняшу, когда они сидели в тюрьмах. И сейчас прошу — за всех четверых…

Кабинет следователя.

За столом  с л е д о в а т е л ь  и  М а р и я  И л ь и н и ч н а.

С л е д о в а т е л ь. Отрицаете… Отрицаете…

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Потому что ваши обвинения против Дмитрия и Анны построены на ошибочных догадках.

С л е д о в а т е л ь. Нет, не на ошибочных. Мы собрали материалы об Ульяновых за все прошедшие годы. Вот одна из справок наших московских коллег. (Читает.) «Мария Ильинична Ульянова давно замечена Московским охранным отделением в сношениях с лицами политически неблагонадежными…»

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Так ведь это обо мне.

С л е д о в а т е л ь. Не спешите. (Читает.) «Она несомненно поддерживает революционные традиции своей семьи, все члены которой отличались вредными направлениями мыслей. Так, брат ее Александр казнен в 1887 году за участие в террористическом заговоре. Владимир сослан в Сибирь за государственное преступление. Дмитрий недавно подчинен гласному надзору за пропаганду социал-демократических идей. А сестра Анна, состоящая, как и муж ее Марк Елизаров, под негласным надзором полиции, поддерживает постоянные отношения с заграничными деятелями…»

М а р и я  И л ь и н и ч н а. И вы собираетесь судить нас на основании таких справок?

С л е д о в а т е л ь. Нет. За прошлые грехи вы понесли наказания. Нас интересуют ваши киевские дела.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Какие именно?

С л е д о в а т е л ь (устало). Повторю еще раз. Нам известно, что с весны 1903 года в Киеве обосновался так называемый Организационный комитет Российской социал-демократической рабочей партии… Нам известно, что стараниями этого комитета был созван в Брюсселе Второй съезд партии, проходивший под руководством Владимира Ульянова… Нам, наконец, известно, что некоторые члены избранного съездом Центрального комитета проживают в Киеве и отсюда руководят деятельностью местных комитетов в России.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Почему же вы не арестовали членов ЦК?

С л е д о в а т е л ь. Арестовали! Дмитрий Ульянов несомненно член Центрального комитета. Анна Ульянова — предположительно. Что касается вас…

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Будем говорить только обо мне. О брате и сестре отвечать отказываюсь.

С л е д о в а т е л ь (после паузы). Хорошо… Чем вы занимались в Киеве?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. С первого дня вплоть до задержания — частными уроками.

С л е д о в а т е л ь. Какими уроками?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Русского и иностранных языков.

С л е д о в а т е л ь. Посещали публичную библиотеку?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Часто.

С л е д о в а т е л ь. Верно. (Заглядывая в дело.) Только в течение второй половины октября вы заходили в здание Городской думы, в котором находится эта библиотека, 16, 17, 23, 26 и 27-го числа.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Какие у вас точные сведения!

С л е д о в а т е л ь. Где вы еще бывали?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Кроме библиотеки? Ну, заходила к брату.

С л е д о в а т е л ь. Верно.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. По магазинам иногда.

С л е д о в а т е л ь. Тоже верно.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Вот и все.

С л е д о в а т е л ь. А если вспомнить?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Больше, пожалуй, нигде не бывала.

С л е д о в а т е л ь. Чем же объяснить ваши многочисленные разъезды по незнакомому городу?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Желание ознакомиться с Киевом.

С л е д о в а т е л ь. А прыжки на ходу с трамвая?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Очевидно, увидела в окно сестру или брата.

С л е д о в а т е л ь. А бешеная скачка на лихаче?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Так ведь по первому снегу. Мечта русского человека.

С л е д о в а т е л ь. Или желание затруднить работу нашим людям?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Каким людям?

С л е д о в а т е л ь. Мария Ильинична! В нашем распоряжении — журнал наблюдения со ста двадцатью семью пометками.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Бедные, бедные…

С л е д о в а т е л ь. Кто?

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Люди из охраны, которых вы сочли необходимым приставить для защиты моей скромной особы от возможных неприятностей в чужом городе. Изрядно же им пришлось потрудиться!

С л е д о в а т е л ь. Успешно потрудиться.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Сомневаюсь. Иначе бы вы не тратили время на вопросы, где именно я бывала.

С л е д о в а т е л ь. Мне необходимо доказать вашу лояльность.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Но я не стану заполнять пробелы в донесениях ваших нерасторопных филеров.

С л е д о в а т е л ь (после паузы). Бог видит — я жалел вас. Но вы меня вынудили. (Достает листок.) Вот справочка, при чтении которой даже у меня, чужого человека, заныла душа. Тартаковский, известный киевский врач, удостоверяет, что Мария Александровна Ульянова страдает воспалением сердечной мышцы и грудной жабой. (Показывает ей справку.) Извольте взглянуть. С печатью… При таком болезненном состоянии быть одной… Так неужели вы подпишете своей мамочке смертный приговор?

Мария Ильинична вскочила.

(Доволен произведенным эффектом.) Да-да, трагический исход неизбежен. Отказываясь помочь следствию, вы теряете последний шанс выйти на свободу. И ваша старая, тяжело больная мамочка будет обречена на долгое одиночество… Я видел больных грудной жабой. Во время приступа им необходима срочная помощь, иначе — смерть от удушья…

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Вы лжете!

С л е д о в а т е л ь. Помилуйте! Эта справка подлинная. Могу устроить встречу. Мария Александровна подтвердит.

М а р и я  И л ь и н и ч н а. Вы лжете! У вас никогда не было матери!

С л е д о в а т е л ь (стукнул кулаком по столу). Мария Ульянова! (Схватился за сердце.)

Входят  п о л к о в н и к  и  ж а н д а р м.

Следователь достал таблетку. Глотает.

П о л к о в н и к (следователю). Поздний вечер. Не бережете себя.

С л е д о в а т е л ь. Да… На сегодня достаточно.

П о л к о в н и к (жандарму). Увести.

М а р и я  И л ь и н и ч н а  уходит в сопровождении жандарма.

Вижу, вы расстроены.

С л е д о в а т е л ь (развел руками). Ни-че-го.

Пауза.

(Заметил, что полковник держит в руке листок.) Ваше донесение?

П о л к о в н и к. Нет. Только что мне принесли очередное прошение Марии Александровны Ульяновой. (Протягивает листок следователю.)

С л е д о в а т е л ь (читает). «Не могу не высказать глубокого убеждения своего, что дети мои были арестованы единственно вследствие предубежденного взгляда на семью нашу».

П о л к о в н и к. Что вы скажете? Кое-кто в Петербурге может подумать, что эта старуха действительно ничего не знает о преступных деяниях своих детей.

С л е д о в а т е л ь (читает). «Убеждение это подтверждается замечанием, сделанным мне в Киевском жандармском управлении, где мне указали на старшего сына, прибавив, что он сильно скомпрометирован. Старший сын мой живет уже более десяти лет отдельно от семьи и несколько лет — за границей, и если он действительно скомпрометирован, то я не думаю, чтобы сестры и брат его должны были отвечать за его поступки».

П о л к о в н и к. Каков стиль письма!

С л е д о в а т е л ь. Да… Остро отточенные фразы…

П о л к о в н и к. А ведь почти семьдесят лет!

С л е д о в а т е л ь. Больная…

П о л к о в н и к. Должна бы слезно молить, а она требует! (После паузы.) Что же делать? Я должен завтра отослать донесение.

С л е д о в а т е л ь. Напишите, что следствие продолжается. Я буду снова и снова вызывать их на допросы, хотя боюсь — ничего не добьемся от Ульяновых.

П о л к о в н и к. Но Петербург торопит с началом процесса.

С л е д о в а т е л ь. При отсутствии улик либо признаний это бессмысленно. Ульяновы обратят процесс против нас. Они юридически грамотны, решительны, непримиримы. Чувствуется влияние брата. Умного. Чрезвычайно образованного.

П о л к о в н и к. Но вы же не встречались с ним?

С л е д о в а т е л ь. Чтобы быть во всеоружии, я прочел его творения. Знаете, что он пишет в своей книге с претенциозным названием «Что делать?»? «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию».

П о л к о в н и к. Ишь ты!

С л е д о в а т е л ь. Не смейтесь. Судя по Ульяновым, такая организация уже существует. Люди, для которых преданность своему делу превыше любви к жене, к матери, — готовы на все. А матери, для которых преданность этому же делу превыше страха за своих детей… У меня появилось странное желание: взглянуть на мать Александра и Владимира Ульяновых… Дмитрия, Анны и Марии… Жаль, должность не позволяет пойти к ней. Но я тешу себя надеждой: тяжело больная старуха не перенесет длительной разлуки с детьми, которых я рекомендую держать в камерах до последней возможности. Если же она умрет от тоски, я непременно принесу букетик фиалок.

Квартира Ульяновых.

Из кухни раздается стук в дверь. М а р и я  А л е к с а н д р о в н а  выходит из спальни и направляется на кухню. Оттуда доносится голос: «Точу ножи, ножницы!» Пятясь, возвращается  М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. За ней следом идет  т о ч и л ь щ и к. Плотно прикрывает за собой дверь.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Что вам угодно? Нам нет надобности точить ножи…

Т о ч и л ь щ и к. Я по делу химического анализа бумаги.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Что вы сказали?

Т о ч и л ь щ и к. По делу химического анализа бумаги.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (взволнованно). Наконец-то!.. Как я ждала…

Т о ч и л ь щ и к. Нельзя было раньше.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Да. У дома дежурили шпики… Кто вас послал?

Т о ч и л ь щ и к. Кржижановский.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Он на свободе?

Т о ч и л ь щ и к. Как и другие члены ЦК.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Значит, арестовав Ульяновых, жандармы успокоились.

Т о ч и л ь щ и к. Очевидно, они уверены, что Ульяновы — члены ЦК. Эта ошибка нам на руку. Прекратились слежки. Легче работать… Глеб Максимилианович поручил узнать, в чем вы нуждаетесь.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Ничего не нужно. Потребности мои невелики. Передачи детям скромные. Укладываюсь в пенсию.

Т о ч и л ь щ и к. Мария Александровна… Я недавно прибыл из Женевы.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (взволнованно). Как Володя и Наденька?

Т о ч и л ь щ и к. Все благополучно.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Все ли? Ведь они ничего не скажут, чтобы не волновать меня.

Т о ч и л ь щ и к. Это правда… Они просят извинить за короткие письма.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. И верно делают. Последнее письмо явно побывало в чьих-то руках.

Т о ч и л ь щ и к. Беспокоятся о вашем здоровье.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Превосходно себя чувствую.

Т о ч и л ь щ и к. А мешки под глазами?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. В старости это бывает после сна.

Т о ч и л ь щ и к. Вскоре я опять отправлюсь в Женеву. Что передать Владимиру Ильичу?

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Передайте — читаю вечерами. Перечла Гауптмана в оригинале. Володя будет доволен… Изредка играю. Разучиваю Моцарта — с ним никогда не бывает грустно.

Т о ч и л ь щ и к. Владимира Ильича беспокоит ваше одиночество.

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а. Я не одинока. По утрам я сижу рядом с Митей. Он рассказывает веселые истории, мы смеемся… Потом захожу в камеру к Анюте. Мы понимаем друг друга без слов… В камере у Маняши вспоминаем ее детские проказы. Не зря вы дали ей партийную кличку Медвежонок. А вечером мысленно гуляю с Володей по берегу Женевского озера…

Т о ч и л ь щ и к. Откуда у вас силы берутся, Мария Александровна?!

М а р и я  А л е к с а н д р о в н а (улыбнулась). Я ведь тоже Ульянова.

СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

Драма в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ОЛЕГ ЛЕВЧЕНКО — 20 лет.

ОЛЬГА ЯКОВЛЕВНА ЛЕВЧЕНКО — 45 лет.

ПЕТР — 28 лет.

ЛЕОНИД — 22 лет.

КАТЯ — 20 лет.

ШУРИК — 14 лет.

КОЛОМИЕЦ — 60 лет.

ГРЕТА — 20 лет.

КРАУЗЕ — 35 лет.

ЭБЕРГАРД — 50 лет.

Действие происходит в Киеве в 1942 году.

Комната на стадионе, в которой раньше помещался медпункт. В комнате несколько шкафов, диван с оборванной обивкой, куча сломанных стульев. На стене репродуктор. Окна до половины закрашены белой краской. Слева двери в коридор. Видна и часть коридора. В коридоре  Э б е р г а р д  и  К р а у з е. Эбергард высокий, седой, коротко подстрижен, в форме генерала немецкой армии. В руках стек, которым он постукивает по сапогу. Краузе низенький, щуплый, с усами И прической, придающими ему сходство с Гитлером. В костюме военного покроя без погон. Он стоит навытяжку перед Эбергардом.

Э б е р г а р д. Глаза.

Краузе взглянул на генерала и отвел взгляд в сторону.

Глаза!

Краузе смотрит на него, часто моргая.

(Ровно, не повышая голоса.) Послушайте, Краузе, как бы ваша затея не оказалась для вас роковой. Как бы вечером вам не пришлось улететь в Берлин.

К р а у з е. Гер генерал, прошу учесть…

Э б е р г а р д. И не в свою пивную, откуда я вас вытащил на свет божий. А прямо на допрос к рейхсфюреру.

К р а у з е (умоляюще). Гер генерал, но вы…

Э б е р г а р д. Тоже виновен. Поддался на ваши уговоры. Но вспомните, что вы мне говорили, Краузе. (Пауза.) Отшибло память?

К р а у з е. Вспоминаю, гер генерал…

Э б е р г а р д. Вслух!

К р а у з е. На банкете вы изволили сообщить, гер генерал, что получили колоссальное удовольствие от победы нашей славной футбольной команды над венграми…

Э б е р г а р д. Дальше.

К р а у з е. Вы изволили заметить, гер генерал, что три мяча, забитых в ворота венгров, еще раз показали превосходство немецкой расы…

Э б е р г а р д. Дальше.

К р а у з е. Вы изволили выразить сожаление, гер генерал, что в Киеве нет больше соперников для наших тигров…

Э б е р г а р д (наслаждаясь мучением Краузе). Дальше, Краузе.

К р а у з е. Тогда я имел честь напомнить вам, гер генерал, что на одном из моих хлебозаводов работает почти вся бывшая сборная команда Киева.

Э б е р г а р д. Дальше!

К р а у з е (совсем упавшим голосом). И что я берусь организовать прекрасное зрелище для вас, гер генерал, для всех офицеров гарнизона и для большой прессы.

Э б е р г а р д. Как вы назвали это зрелище?

К р а у з е. Избиение советских ублюдков на футбольном поле, гер генерал.

Э б е р г а р д (чуть повысив голос). Первая половина игры кончается, а тигры не забили ни одного мяча.

К р а у з е. Но, гер генерал, эти ублюдки тоже не забили…

Э б е р г а р д. Вас устраивает ничья, Краузе? В моем городе выставить на посмешище лучшую команду рейха?

К р а у з е. Прошу учесть, гер генерал, команда Киева перед войной одержала ряд побед над лучшими командами Европы.

Э б е р г а р д. А мы одержали победу над всеми странами Европы. Военную победу, Краузе… В Древнем Риме воины великой империи никогда не сражались на аренах со своими рабами. Для этой цели предназначались дикие звери. Мы снизошли до того, что наши ребята бегают по одному полю с этими…

К р а у з е. Ублюдками…

Э б е р г а р д. И наши ребята должны разгромить их.

К р а у з е. Я поговорю в перерыве с нашими тиграми.

Э б е р г а р д. Ваш мозг, Краузе, лишен извилин. Неужели вы не понимаете, что тигры и так пытаются выиграть?

К р а у з е. Я поговорю с киевлянами.

Э б е р г а р д. Они должны знать: ничья приведет их в Сырецкий лагерь, откуда до сих пор никто не вышел живым. Напомните им: коменданту Киева генералу Эбергарду хорошо известно, в какой команде они играли. «Динамо»!

К р а у з е. Напомню, гер генерал.

Э б е р г а р д. Учтите, Краузе, фюрер просматривает полосы со спортивными новостями.

К р а у з е. Они проиграют с таким счетом, какой вам угодно, гер генерал! Два — ноль… Три — ноль…

Э б е р г а р д. Это нас устраивает. (Резко повернулся, пошел, затем остановился.) Почему они вышли на поле в красных футболках?

К р а у з е. Это их старая довоенная форма, гер генерал.

Э б е р г а р д (сквозь зубы). За красные футболки и за аплодисменты, которыми их наградили жители Киева, вас бы следовало направить в штрафной батальон, а их — на виселицу. (Вышел.)

К р а у з е. Будь проклят тот день, когда мне пришла в голову мысль о матче! Но кто мог подумать, что они продержатся больше десяти минут?

Входит  Г р е т а, высокая, красивая.

Г р е т а. Что случилось, милый?

К р а у з е. Ты-то мне и нужна. (Берет ее за руку, втаскивает в комнату.)

Г р е т а. Пауль, мне больно! Что случилось?

К р а у з е. Только что я, как мальчишка, стоял навытяжку перед Эбергардом! Он обещает мне личную беседу с Гиммлером!

Г р е т а. Пауль!

К р а у з е. Но прошу учесть: прежде чем хоть один волос упадет с моей головы, я разделаюсь с твоим мужем! Где он, старый боров?

Г р е т а. Ушел домой. Приступ печени…

К р а у з е. Его старая хитрость. Грозят неприятности — начинается приступ!.. Эта лысая уродина имеет счастье быть внуком немца. Но пусть он не воображает себя полноценным человеком! Я в любую минуту могу доказать, какой он в действительности фольксдойч. Кто дал ему право уходить без моего разрешения? Кто вдолбит в головы этим свиньям, что они обязаны проиграть вторую половину игры со счетом три — ноль?

Г р е т а. Пауль!

К р а у з е. Молчи. Это твой боров упросил принять их на завод. В лагере было достаточно другой скотины.

Г р е т а. Они были здоровее других… Мешки с мукой весят по пять пудов…

К р а у з е. Ты всегда защищаешь своего жирного…

Г р е т а (гладит его руку). Они проиграют, не сомневайся. Наши мальчики все время сидят на их воротах. Во втором тайме тигры не дадут им вздохнуть.

К р а у з е. Ты уверена?

Г р е т а. Это очевидно, милый! Наши мальчики — кровь с молоком, а они — ходячие скелеты.

К р а у з е. Но я не могу допустить неожиданностей. Игра должна пройти гладко, как спектакль. Эбергард сказал: ничья приведет их в лагерь. А до этого на поле им перебьют все кости.

Г р е т а. Один из них, бедняжка, уже лежит за воротами.

К р а у з е. Бедняжка!

Г р е т а. Милый, опять ревность? Мы с ним вместе учились в школе, и все. Поговорю… Они меня послушают, уверяю тебя.

К р а у з е. И пусть учтут, Эбергарду известно: «Динамо» — это те, которых у нас вешают поголовно. (Включает репродуктор.)

Слышен протяжный свисток.

Перерыв.

Г р е т а. Пойдем, милый. Уверяю — все будет хорошо.

Уходят.

Пауза. Затем в коридоре появляются  П е т р,  О л е г  и  Л е о н и д. Олег и Леонид в старых красных футболках. Футболки мокрые от пота. Петр в синем свитере и в фуражке. Олег с трудом двигается, опираясь на плечи товарищей. Леонид тоже хромает.

П е т р. В этой комнате был старый диван. (Открывая дверь.) Есть.

Вводят Олега в комнату.

Ложись.

Укладывают. Олег стонет.

Крепись, старик. Промоем рану, забинтуем, и вся игра. (Леониду.) Пошуруй, Леня, в шкафах.

Л е о н и д (заглядывая в шкафы). Ничего нет.

П е т р. Сходи в душевую за водой. Спроси у Миколы, у него всегда бинт в кармане. Если нет, неси мою рубашку.

О л е г. Не нужно рубашки.

П е т р. Чистая, старик.

О л е г. И единственная.

П е т р (Леониду). Давай.

Л е о н и д  выходит.

(Краем свитера вытирает у Олега пот со лба.) Потерпи, старик.

О л е г. Так обидно!

П е т р. Понимаю.

О л е г. Леня вывел меня на самые ворота. Я обошел защитника, остался один на один с вратарем. Вдруг сзади — удар по ноге. Падаю… А рыжий — снова по ногам… Вижу, подбегает судья. Думаю: получишь, черт рыжий! Пенальти! А судья назначает штрафной… в нашу сторону. Закричал я… А рыжий засмеялся…

П е т р. Торпедой его прозвали. Он двух венгров искалечил.

О л е г. А судья?

П е т р. Из Львова привезли. Шкура продажная. В тридцать девятом сбежал к немцам. Сейчас снова появился.

О л е г. Не нужно было нам играть.

П е т р. Все было решено без нас, старик. За отказ — в лагерь.

О л е г (с болью). Полные трибуны… Как аплодировали нам вначале киевляне. А потом весь тайм молчали.

Входит  Л е о н и д  с ведром воды и рубашкой.

П е т р. Молчали? А что произошло, когда рыжий сбил тебя?

О л е г. Ничего не видел, только его лицо… Ничего не слышал, только его смех…

Л е о н и д. Я уже хотел заехать рыжему в морду. Вдруг слышу: «Спокойнее, Леня, спокойнее!» Ну и характерец у тебя, Петр!

П е т р. Ты поднял кулак, а сзади офицер. Он выбежал на поле, расстегнул кобуру. Ты рыжего — по физиономии, а он тебе — пулю в спину, и вся игра. Ведро чистое?

Л е о н и д. Пожарное. Прополоскал.

П е т р (рвет рубаху, смачивает в воде). Рану промыть не штука. А вдруг кость задета?

Л е о н и д. Спортсмены! Их защитник о собственную ногу споткнулся — два врача на поле выбежали. А Олега унесли — никто с места не поднялся.

П е т р. Врачи — для людей.

Л е о н и д. А мы не люди?

П е т р. Для них — не люди. (Леониду.) И у тебя ссадины… Давай промою, перевяжу. (Перевязывает Леониду ногу.)

Входит  Г р е т а.

Г р е т а. Вот вы где, мальчики… Неблагородно поступают их футболисты. Сами развалились в мягких креслах, столы полны апельсинов и шоколада, а здесь в раздевалке даже стульев нет. (Подходит к Олегу.) Ужас! Не зря его прозвали Торпедой… У вас, вижу, ни бинта нет, ни йода… Сейчас принесу.

О л е г. Не нужно!

Г р е т а. Почему, Олег? Не смотри на меня так. Можно подумать, я виновата. Если хотите знать, рыжий оказал вам громадную услугу. Если бы тебе, Олег, удалось забить мяч… Ой, что было бы! Сам генерал Эбергард…

Л е о н и д. Чем мы не угодили генералу, госпожа Вебер?

Г р е т а. Мальчики! Неужели Краузе для того организовал встречу с тиграми, чтобы вы сыграли с ними вничью? Абсурд! Они должны выиграть у вас.

Л е о н и д. Пусть выигрывают.

Г р е т а. Для этого вы должны не очень сопротивляться. Учтите, мальчики, генералу известно, что вы играли за спортивное общество…

О л е г. Уходи… Ну!

Г р е т а. Вот, жди от вас благодарности.

Л е о н и д. Топай!

Г р е т а. Хам!

Л е о н и д. Доложи усатому…

Г р е т а. Нахал! Не ценишь человеческого отношения. Мы с мужем предоставили вам работу, не даем сдохнуть с голоду, как дохнут сотни безработных. А вы? Думаете, не замечаю, какими глазами… Съели бы нас живьем. Почему? Завидуете. Ваши звездочки закатились. А мы сумели…

Л е о н и д. Замолчи, ты…

П е т р (удерживая его). Спокойнее, Леня, спокойнее.

Г р е т а (отступая). Думаете, мы не знаем, на что вы надеетесь? Напрасно! Они уже дошли до Волги. Возьмут Сталинград — конец войне. Конец вашим надеждам. Поэтому, мальчики, советую быть кроткими и послушными. Чем больше мячей влетит в ваши ворота, тем больше грехов простят вам немцы. И не думайте, что мы с мужем особенно заинтересованы… (Леониду.) Мы всегда найдем себе более спокойных и послушных…

Быстро входит Краузе.

К р а у з е (Грете). Все разъяснила?

Г р е т а. Да. Мальчики поняли меня.

К р а у з е (футболистам). Все ясно?

Л е о н и д (мрачно). Куда уж яснее…

К р а у з е. Что?!

П е т р (выступая вперед). Все ясно, господин шеф.

К р а у з е. Вам не нужно ни о чем думать. Я составил расписание. Первый мяч тигры забьют в ваши ворота на десятой минуте. Второй — на двадцатой. Последний — за пять минут…

Л е о н и д. Но это зависит не только от нас, господин шеф.

К р а у з е. Команде тигров все сообщили.

Л е о н и д. Но для такого спектакля нужна хоть одна репетиция, господин шеф.

К р а у з е. У вас будет хороший дирижер. На десятой минуте судья подымет руку…

Л е о н и д. Значит, игра в поддавки, господин шеф? Вас устраивает дешевенькая победа?

К р а у з е (багровея). Не рассуждать!

Г р е т а. Позвать эсэсовцев?

П е т р. Нам все ясно, господин шеф.

К р а у з е. Ничья — Сырецкий лагерь. Слышите? (Выходит с Гретой.)

Л е о н и д. Мы будем подонками, если примем участие в этой комедии.

П е т р. Что предлагаешь?

Л е о н и д. Не выходить на поле.

П е т р. Заставят. Выйдешь в синяках.

Л е о н и д. Тогда играть, как в первом тайме. Мертвая защита!

П е т р. Из Сырецкого лагеря не возвращаются.

Л е о н и д (горячо). Я знаю тебя давно, Петр! Я видел, как замер стадион в Париже, когда крайний нападающий французов прорвался к нашим воротам. Мы, запасные, вскочили со скамейки. Неужели на последней минуте французы отыграются? А ты стоял спокойно… И вдруг бросился в угол… Отбил мертвый мяч… Еще мальчишкой я видел, как ты взял одиннадцатиметровый, пробитый центром нападения басков… Я знал, ты сильный человек. Но сегодня убедился…

О л е г. Леня…

Л е о н и д. Убедился: ты боишься.

О л е г. Леня!

П е т р. Спокойнее, Олег, спокойнее. (Леониду.) Вспомни, где мы должны были собраться вечером двадцать второго июня прошлого года? После матча на новом стадионе.

Л е о н и д. У тебя дома.

П е т р. По какому поводу?

Л е о н и д. Твоя Мария родила дочь.

П е т р. Ей сейчас годик. Аллочке — четыре. Юре — шесть. Где они сейчас — не знаю. Но хочу дожить до встречи с ними. В освобожденном Киеве. Хочу дожить — и вся игра!

Л е о н и д. У солдат под Сталинградом тоже есть семьи.

П е т р (подняв свитер, показал шрам на груди). Видишь? В Голосеевском лесу, лицом к лицу с вражескими парашютистами… Свяжемся с подпольем, прикажут: пойди на диверсию. С риском для жизни. Пойду. И ты пойдешь. И Олег пойдет. А тут… Стоит ли игра свеч?

Стук в окно. Леонид открывает окно, в него влезает  Ш у р и к. Захлопнул окно, прислушивается. Он невысокий, худой, в морской форме, перешитой со взрослого, которая ему велика. На щеке синяк.

Ш у р и к. Не поймать меня, гады! Я здесь все ходы и выходы знаю. Здравствуйте!

П е т р. Что тебе нужно, хлопчик? (Леониду.) Твой знакомый?

Л е о н и д. Нет.

П е т р (Олегу). Твой?

О л е г. Не знаю его.

Ш у р и к (огорченно). Не узнали! (Петру.) А кто меня учил: поменьше божись, не то буду штрафовать. Каждый раз — щелчок по носу.

П е т р (берет его за плечи, вглядывается). Шурик?!

Ш у р и к. Я! Чтоб мне провалиться на этом месте!

О л е г. Болельщик нашей команды номер один.

П е т р (Шурику). Постой, старик. Что же это получается? Согласно законам природы тебе бы полагалось за этот год вырасти сантиметров на пять, а ты…

Ш у р и к. Расту вниз? Я знаю… (Совсем как взрослый.) Трудно стало жить на белом свете… Очень трудно.

Л е о н и д (после паузы). Ты что мне подмигиваешь, малыш?

Ш у р и к. Это все время у меня.

Л е о н и д. Перекупался или простыл?

Ш у р и к. Нет… Когда на Бессарабке матросов наших из Днепровской флотилии вешали… Вася был среди них… Братишка мой… Вы его знали. Он, когда бывал на берегу, всегда приходил на ваши матчи. Тогда я зайцем через забор не лез. Сидел, как барин, во втором секторе… (После паузы.) Я на дереве сидел, все видел… (Пауза.) Был брат Вася — нет его… Только форма осталась. Соседка перешила — великовато. Если бы мама… Она мирово шила…

П е т р. Где твоя мама?

Ш у р и к. Узнала про Васю — тронулась. То плачет, то смеется. Говоришь с ней — не отвечает. Отвезли ее в Кирилловскую больницу.

П е т р. Может, вылечат.

Ш у р и к. Уже вылечили… Всех больных увезли… в душегубках. И остался я один с голубями.

О л е г. Иди ко мне, Шурик. (Усаживает его, гладит по голове.)

Ш у р и к. Он, больно!

О л е г. Шишки… И синяк под глазом… С голубятни упал?

Ш у р и к. Голубей уже нет. Гады приказ наклеили: уничтожить голубей. Иначе расстрел. А как я могу их уничтожить? Поехал на Куреневку, отпустил… Прилетели. Увез в Пущу, в лес… Прилетели — ученые… Помните, я всегда их выпускал на стадионе, когда вы забивали гол «Спартаку» или «Торпедо». А потом… (В голосе послышались слезы.) Разрешил Мишке Рябому их забрать. У него пять сестер… Еще тощее меня… За два дня всех голубей съели… Им что — птица, и все. А мне они как родные были. Я с ними разговаривал, и они меня понимали, чтоб я провалился, если нет!..

Пауза.

О л е г. А синяк?

Ш у р и к. Свежий. Рыжий сбил вас, Олег Николаевич, а судья, холера, не дал им пенальти. Я как заору: «На мыло!..» А мне сверху кто-то по башке. Оглянулся — офицер. Я ему: «Чего дерешься?» Он меня опять по башке. Я ему: «Все равно не выиграть вашим!» Он меня в глаз. Я плюнул. Он за наган. А меня под скамейку втащили, и я под ногами вылез в другой сектор. Он за мной. Все наши встали, мешают ему, а мне помогают. Шуму было! Только что он меня опять увидел — за мной. А я — сюда.

Л е о н и д. Плюнул?

Ш у р и к. Да.

Л е о н и д. И не подумал, стоит ли игра свеч?

Ш у р и к. Что?

П е т р. Дядя Леня иногда заговаривается.

Ш у р и к. Вы им наклепайте! Они мазуны, только здоровые и нахалы. Знают — судья за них. А вы в тысячу раз лучше их играете, чтоб я провалился! Выиграете, да? (Оглядывает всех.) Конечно, без Олега Николаевича вам трудно будет выиграть. (Умоляюще.) Но вы не давайте забить им ни одного мяча. Пусть знают гады: киевлян им не победить!

Появляется  К о л о м и е ц. Он в старом костюме, сгорблен. Часто оглядывается. Тихо стучит в дверь.

П е т р (Шурику). За шкаф!

Шурик прячется.

Кто там?

К о л о м и е ц (приоткрывая дверь). Разрешите?

П е т р. Что вам нужно?

К о л о м и е ц. Здесь лежит молодой человек, которого ранили на поле? Если разрешите, я осмотрю его раны.

П е т р. Вы кто?

К о л о м и е ц. Я? Номер девять тысяч семьсот двадцать четыре. Разрешите, господа, осмотреть больного? (Подходит к Олегу.) Безумие! Кровоточащие раны — рубашкой. (Олегу.) Будьте настолько любезны, повернитесь к окну… (Развязывает раны.) Согните ногу… Еще… Теперь эту… Слава богу, кости целы. (Достает бинт и йод. Мажет йодом раны.)

Олег стонет.

Потерпите, молодой человек… Сейчас забинтуем… (Бинтует.)

Л е о н и д. Вы кто, папаша, фельдшер?

К о л о м и е ц. Почти.

О л е г. Вас кто-нибудь прислал?

К о л о м и е ц. Нет. Увидел, как вас оставили без помощи за воротами. Так, кажется, называются у вас два столба с перекладиной? Немецкие коллеги не соизволили оказать вам помощь…

Л е о н и д. Вы врач?

К о л о м и е ц. Почти.

Л е о н и д. А если точнее?

К о л о м и е ц. Я — номер девять тысяч семьсот двадцать четыре… Живу рядом… Вышел… (Показывает на бинты, йод.) Достал вот эти остатки роскоши… Все, молодой человек. Постарайтесь три-четыре дня не вставать. Прошу прощения, господа. (Идет к выходу.)

Л е о н и д. Погодите! Кто же вы?

К о л о м и е ц. Я — номер девять тысяч…

Л е о н и д. Папаша, есть же у вас имя, отчество, фамилия.

К о л о м и е ц. Все было. Был некий сгусток одухотворенной материи, именуемой Коломийцем Никитой Васильевичем. Доктором медицины. Заведующий кафедрой нейрохирургии Киевского медицинского института. Остался сгусток неодушевленной материи за номером девять тысяч семьсот двадцать четыре. Вот и все, господа. (Идет.)

Шурик выходит из-за шкафа.

Л е о н и д. Погодите, папаша!

К о л о м и е ц (останавливается). Что вас еще интересует? Сидел в лагере. Среди таких же бывших… врачей, артистов, педагогов. Переносил городские нечистоты на поля орошения и ждал своей очереди. Рассчитал с большой долей вероятности, что она наступит через месяц, когда окончательно обессилею. И вдруг фортуна улыбнулась. Ущемленная паховая грыжа у начальника лагеря. Далеко от города, на охоте. Пока довезли — положение тяжелейшее. Немецкие коллеги спасовали. Отыскали меня. Оперировал. Он выжил. Сегодня меня освободили. А остальные номера, по десять тысяч включительно, ждут своей очереди. Иду по Киеву, мертвый город… Только у стадиона — толпы людей. Облава? Бабий Яр? Нет, матч… Киевляне — немцы. Пошел вслед за толпой. (Оглянулся, тихо.) И знаете, что я почувствовал там, на трибунах? Киев не совсем уж мертвый город, господа!

О л е г. Спасибо вам, отец…

К о л о м и е ц. Избавьте от благодарностей. Благодарить должен я. Мне казалось, во всем мире остались только завоеватели и номера. От первого до многих миллионов. А увидел, как вы отважно на поле боролись с завоевателями, — впервые за много месяцев начал в этом сомневаться. Вы вызвали у сгустка материи чувство сомнения, господа, и еще кое-какие чувства, в которых я пока еще не могу разобраться.

П е т р. Мы благодарим вас, товарищ!

К о л о м и е ц. Как вы сказали? Товарищ?! (С рыданием в голосе.) То…ва…рищ!

Из репродуктора доносится шум. Свисток.

Л е о н и д. Стоит игра свеч, Петро?

Быстро входит  К р а у з е. Шурик шмыгнул за шкаф.

К р а у з е. Оглохли? На поле! (Коломийцу.) А ты кто?

К о л о м и е ц (согнувшись). Я номер девять тысяч семьсот двадцать четыре.

К р а у з е (взмахнул кулаком). Пошел вон, свинья!

Леонид делает движение к Краузе.

П е т р (сквозь зубы). Спокойнее, Леня, спокойнее… Здесь Шурик.

К р а у з е. Пошел вон!

К о л о м и е ц (вобрав голову в плечи). Слушаюсь, господин. (Выходит.)

К р а у з е. На поле! И запомните: первый мяч — на десятой минуте! (Выходит.)

П е т р  и  Л е о н и д  медленно выходят за ним.

О л е г. Шурик!

Ш у р и к  выходит из-за шкафа.

Помоги мне.

Ш у р и к. Нельзя, Олег Николаевич. Доктор приказал лежать.

О л е г. Ближе, Шурик. (Опирается ему на плечо, делает несколько шагов, стонет. Опускается на диван.)

Ш у р и к. Все лицо у вас покрылось потом… Я побегу…

О л е г. Нельзя. Тебя заметят. Не каждый парнишка носит морскую форму. Сиди здесь.

В коридоре появляются  Г р е т а  и  К а т я. Катя — невысокая блондинка. Губы ярко накрашены, брови и ресницы подведены.

Г р е т а. Ну, как тебе нравятся наши мальчики?

К а т я. Чудесные ребята, чудесные.

Г р е т а. Я бы сама не прочь провести несколько вечеров с Генрихом Юнге. Потрясающий мужчина! Он, между прочим, так и пожирал меня глазами. Но мой дружок Краузе страшно ревнив. Хочешь, я познакомлю тебя с Генрихом?

К а т я. С удовольствием, Верочка, с большим удовольствием.

Г р е т а. Зови меня Гретой… У них, кроме всего остального, до черта всяких безделушек, вроде этой. (Показывает на свои серьги.) И они не скупятся.

К а т я. Ах, как интересно, Греточка, как интересно!

Г р е т а. Хорошо, Катрин, что мы с тобой сразу нашли общий язык… Смотрю, идет навстречу девушка. Катя и не Катя. Ты ведь до войны не красила губы?

К а т я. Нет.

Г р е т а. И не подводила глаза?

К а т я. Стала умнее, Греточка, стала умнее.

Г р е т а. А помнишь, как ты громила меня на собрании в школе, когда я пришла с ярким маникюром? Ты была тогда комсоргом…

К а т я. Ах, Греточка, не будем вспоминать о прошлом. Не будем вспоминать.

Г р е т а. Конечно. Ну его к черту! На тебя тоже косо смотрят наши «дорогие» соотечественники?

К а т я. Косо, Греточка, косо.

Г р е т а. Идешь по городу, чувствуешь сзади чей-то взгляд. Оглядываешься — какая-нибудь нищенка. И так смотрит! Да еще плюнет, мерзавка, за спиной.

К а т я. Плюют, Греточка, плюют.

Г р е т а. А на заводе! Ночью только на овчарок надежда… Да, знаешь, Катрин, на моем заводе работает Олег Левченко. Помнишь его?

К а т я. Конечно.

Г р е т а. Хочешь на него посмотреть?

К а т я. Я бы…

Г р е т а (отворяя дверь в комнату). Вот он.

Г р е т а  и  К а т я  входят в комнату.

Из репродуктора голос диктора: «Итак, граждане и наши дорогие соотечественники, началась вторая половина игры».

Я вас оставлю. После окончания встретимся здесь же. Хорошо?

К а т я. Хорошо, Греточка, хорошо.

Г р е т а. Отсюда поедем на машине. У Генриха Юнге прекрасный «Оппель-капитан». (Выходит.)

Голос диктора: «Первая половина игры была для прославленных тигров легкой разминкой. Можно не сомневаться, что сейчас…»

О л е г (Шурику). Выключи!

Шурик выключает репродуктор.

(Кате, с ненавистью.) Проваливай!

К а т я. Одну минутку, Олег, одну минутку.

О л е г. Гоня ее, Шура!

Ш у р и к. Говорят, проваливай! (Берясь за стул.) А то хлопну стулом по башке! Чтоб я провалился, хлопну!

К а т я (подходит к Олегу, вынимает из сумочки листок). Читай.

О л е г. Не хочу.

К а т я (настойчиво). Читай!

О л е г (читает, затем выхватывает листок). Где ты нашла? Зачем принесла мне?

К а т я (тихо). Пусть парнишка подежурит в коридоре.

О л е г. Шурик, в коридор.

К а т я. Если кто-нибудь войдет, скажешь…

Ш у р и к. Буду я тебя слушать!

О л е г. Я прошу.

Ш у р и к. Другое дело. (Выходит.)

О л е г. Где ты нашла листовку?

К а т я. Я раздавала их.

О л е г (радостно). Катюша, значит, ты… Фу ты, черт! А я думал… Верка — леший с ней. Но ты! Накрашенная, с подведенными бровями!

К а т я. Так нужно.

О л е г. Где ты сейчас?

К а т я. В Киеве. Только в другом районе. Больше у меня ничего не спрашивай. И не обижайся, Олег.

О л е г. Понимаю… (Горячо.) Послушай, Катюша. Если бы ты знала, как нам чертовски тяжело жить и работать на этом проклятом заводе! Отрезаны от всего мира. О нас никто не знает…

К а т я. Напрасно думаете.

О л е г. Почему же не связались с нами? Мы убежим с завода…

К а т я. А дальше? На улице каждый мальчишка узнает вас.

О л е г (очень расстроенно). Значит, ни на что не пригодны…

К а т я. Олег! Вы нам так помогли сегодня! Тысячи киевлян впервые собрались вместе. Мы раздали много листовок, где рассказываем правду о боях под Сталинградом. А тот факт, что вы не проиграли фашистам? Устояли против их натиска. Если бы ты видел лица наших людей на трибунах, послушал бы, о чем они говорят…

О л е г. Но мы сейчас проиграем.

К а т я. Нельзя! Меня направили к вам…

О л е г. Шеф предупредил: если будет ничья, всех отправят в Сырецкий лагерь.

К а т я. Мы это предвидели. И решили этой ночью организовать ваш побег.

О л е г. Но ребята не знают об этом!.. Включи репродуктор.

Катя включает.

Голос диктора: «Пошла десятая минута этой интереснейшей игры. Тигры буквально висят на воротах киевлян… Внимание! Мяч получил центральный нападающий «Люфтваффе», прозванный Снайпером за свои неотразимые удары по воротам… Он обвел двух игроков! Сейчас, очевидно, будет открыт счет…»

Мы проиграем.

Из репродуктора доносятся аплодисменты. В комнату заглядывает  Ш у р и к.

Голос диктора: «В последний момент центральный защитник киевлян отбил мяч…»

Ш у р и к. Молодец Николай Гаврилович! Дави их!

Голос диктора: «Внимание! Снайпер подбежал к судье…»

(С торжеством.) Судья назначает в ворота киевлян одиннадцатиметровый удар! Это произошло на десятой минуте…»

Из репродуктора — шум.

(Сунул пальцы в рот, с силой засвистел.) На мыло подлюку! (Бежит.)

О л е г. Куда? Не смей!

Ш у р и к. Бить его нужно! Тут лежат пустые бутылки.

О л е г. Не смей!

Шурик остановился. Шум вдруг прекратился.

Голос диктора: «Конечно, жителям Киева это справедливое решение судьи не по душе. Вот Снайпер устанавливает мяч… Разбегается… Удар в верхний угол ворот!» Страшный шум. Аплодисменты. Крики «ура!».

Ш у р и к. Дядя Петя взял пенальти! (Танцуя, выбегает из комнаты.)

Голос диктора (сквозь шум): «Случилось невероятное. Мы вынуждены на время прервать передачу».

О л е г (обнимая Катю). Теперь наши не проиграют!

К а т я. Ну, взял штрафной удар. Разве от этого зависит исход игры?

О л е г. Это значит, Петр приказал всем: не сдаваться! (Весело.) Садись, Катюша, расскажи о наших знакомых…

К а т я. Где твоя мама?

О л е г (помрачнев). Не знаю. Наш дом разбомбили. Соседи видели, она ушла с котомкой. И больше не появлялась.

К а т я. Вероятно, у родных?

О л е г. У нас нет родных в Киеве… И я не знаю, где ее искать. (После паузы.) Наши учителя эвакуировались?

К а т я. Не все.

О л е г. Где Владимир Николаевич?

К а т я. С нами. Он и сейчас учит нас. Ведь мало одного желания мстить врагам. Нужно умение. А Владимир Николаевич был подпольщиком еще до революции.

О л е г. Молодец старик! А наш классный руководитель, Надежда Диевна. Где она?

К а т я (после паузы). Надежда Диевна… Как-то шла по Крещатику… Без очков…

О л е г. Без очков она ничего не видит.

К а т я. Шла и наткнулась на эсэсовца… Он ударил ее по щеке.

О л е г. Надежду Диевну!

К а т я. Дальше стоял офицер. Она подошла к нему… Показала на свою щеку и на солдата.

О л е г. И офицер…

К а т я. Ударил ее по другой щеке. Она пришла к себе домой… и выбросилась… из окна шестого этажа…

Из коридора доносится шум.

(Предостерегающе.) Олег!

Вбегает  К р а у з е. Он разъярен.

К р а у з е (Кате). Вон отсюда! (Олегу.) Марш на поле!

О л е г. Я не могу ходить.

К р а у з е. На поле! Обойти всех и сообщить: генерал приказал расстрелять вашего вратаря. И если кто спасет ворота на двадцатой минуте и за пять минут до конца — будет расстрелян! Я уже не говорю о том, кто посмеет послать мяч в наши ворота! И пусть не мечтают о побеге. Увезем сразу же после матча. Марш!

В коридоре появляются  Ш у р и к  и  О л ь г а  Я к о в л е в н а. Она седая, в поношенном черном платье.

Ш у р и к. Здесь он лежит. А зачем он вам нужен?

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Я его мать.

Краузе открыл дверь в коридор, вытолкнул туда Олега. Олег с трудом двигается. Проходит мимо Ольги Яковлевны, не узнав ее.

Олег…

О л е г (останавливается). Что такое? (Присматривается.) Мама?! (Делает движение к ней.)

К р а у з е (становится между ними). Марш!

О л е г. Одну минуту. Это моя мама.

К р а у з е. Бегом на поле, свинья, не то я отправлю эту старую ворону на тот свет!

Ш у р и к  вбегает в комнату, пытается отломать ножку от стула.

О л ь г а  Я к о в л е в н а (отстраняя Краузе). Уже отправляли на тот свет… твои коллеги. А я, как видишь, вернулась с того света. (Подошла к Олегу, обняла его, целует.)

К р а у з е. Они все посходили с ума! (Отрывает Олега от матери.) На поле!

Олег идет, оглядываясь, подталкиваемый сзади Краузе. Шурику удалось отломать ножку. Он направляется к двери.

К а т я. Куда?

Ш у р и к. Эту крысу — по башке!

К а т я. Ты ударишь, а отомстят Олегу.

Ш у р и к. Все терпеть и терпеть. Сколько можно? (Бросает ножку, убегает.)

К а т я. Зайдите сюда, Ольга Яковлевна. (Вводит ее в комнату, усаживает.)

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Встретила соседку. «Об Олеге ничего не слыхали?» — спрашиваю. «В Киеве ваш Олег. На хлебозаводе работает. Живет, как в раю. Сегодня для немцев будет играть на стадионе. Вырастили вы сыночка!»

К а т я. Неправда! Это страшный матч, Ольга Яковлевна. Они послали Олега передать: кто ударит по их воротам или будет защищать свои ворота — расстрел.

О л ь г а  Я к о в л е в н а (с большой тревогой). Но Олег не может играть?

К а т я. Нет. Он сейчас вернется.

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Что так смотришь? Старуха, да?

К а т я. Что с вами произошло, Ольга Яковлевна?

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Вернулась с того света. (Сжала голову руками, покачивается.)

К а т я. Ольга Яковлевна…

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Дом сгорел… Куда идти? На Подоле жила подружка. Геня Шапиро…

К а т я. Видела ее у вас.

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Да. Муж в армии. Четверо детей — не смогла уехать… Приняла меня как родную… А двадцать девятого сентября приказ: явиться на Соломенку. Геня одела всех четверых… Пошла… Потом возвратилась. Отдала мне маленького: «Спаси хоть его…» Утром — стук. Входит новый хозяин дома. Вебер.

К а т я. Вебер?!

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Да… Бывший завхоз вашей школы. С полицаями. «Вот четвертый. Берите его!» — «Куда? Он ходить еще не умеет». — «Тогда сама его неси». Понесла…

К а т я. На Соломенку?

О л ь г а  Я к о в л е в н а. По улице Мельника. Рядом — тысячи людей…

К а т я. Не нужно, Ольга Яковлевна…

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Бабий Яр… Очнулась ночью… Выползла…

Голос диктора: «Продолжаем нашу передачу. Хорошо взятый одиннадцатиметровый удар вряд ли спасет киевлян от поражения. Не спасет их и то, что на поле вышел Левченко, лучший нападающий, изрядно покалечивший себя в первой половине игры. Вокруг него собралась вся команда. Судья, благосклонно относящийся к киевской команде, разрешает им эту минутную передышку. Но вот свисток! Пошла двадцатая минута… Тигры всей командой ринулись в атаку! Блестяще! Подобно урагану, они пробиваются к воротам киевлян! Пушечный удар по воротам! Гол?! (Разочарованно.) Вратарь отбивает мяч… Защитник подхватывает его и передает… Олегу Левченко. Он стоит далеко: трет разбитые ноги… (Изумленно.) Левченко берет мяч… Хромая, движется вперед… Но ему навстречу бежит сам Генрих Юнге! Что это?! Левченко рванулся в сторону… Обвел Юнге… Остался один на один с вратарем… (Засмеялся.) А ударить по воротам у него нет сил… Вратарь бросается на него!»

Страшный шум, крики.

К а т я. Они совсем искалечат Олега.

Радио умолкает. Вбегает  Ш у р и к.

Ш у р и к. Урра! Олег Николаевич перебросил мяч через вратаря и вместе с мячом — в ворота! Один — ноль! Бьем фашистов! (Убегает.)

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Катя, что теперь будет с Олегом?!

К а т я (с отчаянием). И мы не можем сейчас им помочь. Нас предупредили: никаких действий на стадионе. Фашисты воспользуются любым случаем, чтобы перестрелять всех зрителей.

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Олег… (Вышла в коридор.) Вот он!

Ольга Яковлевна бежит по коридору. Катя — за ней. Короткая пауза. Затем они появляются с  О л е г о м, которого поддерживает  К о л о м и е ц. Бинты у Олега разорваны, поверх бинтов кровь. Входят в комнату.

К о л о м и е ц. Будьте любезны, помогите уложить его. Вот так…

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Олегушка…

К о л о м и е ц. Вы кем ему изволите приходиться? Бабушкой?

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Олегушка, сыночек…

К о л о м и е ц. Ваш сын? Гордитесь им, дорогая. (Склонился над Олегом.)

К а т я. А может быть… (Выбегает в коридор. Останавливается.)

Быстро входят  К р а у з е  и  Г р е т а.

Г р е т а. Он здесь?

К а т я. Здесь, Греточка, здесь.

Г р е т а. Какой подлец! (Тащит Катю за собой в комнату.) Что сейчас будет!

К р а у з е (Ольге Яковлевне). Пошла вон, старая ворона!

О л ь г а  Я к о в л е в н а. Никуда не уйду. Это мой сын.

К р а у з е. Сын? (Коломийцу.) А ты кто?

Коломиец повернулся к нему.

Опять ты здесь, номер…

К о л о м и е ц. Не номер! Извольте запомнить: Никита Коломиец. Доктор медицины. Заведующий кафедрой нейрохирургии Киевского медицинского института.

Г р е т а (сжимая Кате руку). Мне страшно! Будто не мы хозяева города, а они…

На пороге  Э б е р г а р д.

К р а у з е. Смирно! Гер генерал…

Эбергард отстраняет его. Входит, смотрит на Олега.

Олег лежит с закрытыми глазами.

Э б е р г а р д. Глаза!

Олег открывает глаза. Со стоном приподымается. Коломиец и Ольга Яковлевна поддерживают его. Олег делает шаг к Эбергарду. Так они стоят, не спуская друг с друга ненавидящих взоров. Олег делает еще шаг.

(Хрипит.) Кто ты? Дьявольское отродье! Кто ты?

О л е г. Киевлянин.

Э б е р г а р д. Коммунист?!

О л е г. Киевлянин.

В коридоре появляется  Ш у р и к.

Ш у р и к (из коридора). Что делается! Дядя Леня влупил им второй гол! Бьем их! (Увидел генерала. Убегает и продолжает кричать.) Бьем фашистов! Бьем!

Г р е т а. Мне страшно, Катя… Мне страшно…

Медленно идет занавес.

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

Драма в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

РАКИТНАЯ НИНА.

РАКИТНАЯ ЛЕСЯ, ее сестра.

РАКИТНЫЙ СЕРГЕЙ, ее брат.

ЛАВРОВА ВЕРА ЛЬВОВНА, ее свекровь.

ГАРМАШ КАТЯ.

ТУРБИН КИРИЛЛ СТЕПАНОВИЧ.

Большая комната в старом деревянном доме. Три двери: в другие комнаты и в коридор, который ведет на кухню и на улицу. В комнате старинный буфет, стол, пианино. На стене тарелка репродуктора.

Часть комнаты возле печки отгорожена ширмой. За ширмой диван. На диване, накрывшись с головой одеялом, лежит  Н и н а.

Через заиндевевшие окна пробивается лунный свет.

Входит  К а т я. Она в пальто. На голове платок. В полутьме натыкается на стул.

К а т я. Эй, люди! Отзовитесь.

Нина молчит.

Странно. (Подходит к одной из дверей. Стучит.) Никого. (Стучит во вторую дверь.) Тоже никого. Очень даже странно. (Заходит за ширму. Увидела Нину.) Что с вами? (Трогает ее за плечо.)

Нина подняла голову.

(С облегчением.) Господи! А я уж подумала… Иду — калитка открыта, скрипит на всю улицу. Заглянула во двор — входная дверь настежь. Зову — никто не отвечает. Где у вас свет?

Н и н а. У двери. Слева.

К а т я (нашла выключатель, включила свет). Мне знакомо ваше лицо. Вы киевлянка?

Н и н а. Да.

К а т я. На заводе работаете?

Н и н а. Нет.

К а т я. Простыли?

Нина молчит.

В бараке косяками лежат. У многих воспаление легких. Неудивительно. В Киеве не бывало таких морозов с ветрами. Барак, правда, отапливается. Но в цехе вода замерзает. (Прикасается к ее лбу.) Температуры у вас уже нет.

Н и н а. И не было.

К а т я. Что же?

Н и н а. Сердце.

К а т я. Врач был?

Н и н а. Я не вызывала.

К а т я. Чем вам помочь?

Н и н а. Мне ничего не нужно. (Откинула одеяло. На ней пальто.)

К а т я. Дрова где у вас?

Н и н а. Я сама.

К а т я. Сидите! Где дрова?

Н и н а. На кухне.

К а т я  выходит и возвращается, неся несколько поленьев.

К а т я. Принесу еще. Мне сейчас тяжестей подымать нельзя. (Достает зажигалку, отрывает от поленьев кору, растапливает печку.) Откуда же я вас знаю? Вы где жили в Киеве?

Н и н а. На Печерске.

К а т я. Ну да. Конечно. Дочь Ракитного.

Н и н а. А я вас там не видела.

К а т я. Видела, но не запомнила. Один раз я была у вас. Восемь лет назад. В декабре тридцать третьего… Мы вашего отца хоронили. Добрую память оставил о себе Николай Максимович. Все лучшие токари завода — его ученики. И я его ученица. Девчонок он в свою бригаду обычно не брал. Но меня выучил. В долгу я перед твоим покойным отцом.

Н и н а. Вы Гармаш?

К а т я. Да, Катя Гармаш.

Н и н а. Ну, вы свой долг уплатили.

К а т я. Сергея вашего обучила? Невелика заслуга. У твоего брата умные руки. Отцовские. И смекалка отцовская. Сейчас с ним выполняем самую ответственную работу. Я — на казенниках. Он — на стволах. Рассказывал?

Н и н а. Нет.

К а т я. Неужто Ничего не говорил?

Н и н а. Я живу за городом. Редко видимся.

К а т я. Давно здесь не была?

Н и н а. Около месяца.

К а т я. Тогда понятно… Эвакуировались мы сюда, минометы стали делать. Теперь — пушки.

Н и н а. Я знаю.

К а т я. Красавицы. Номер у них с буквой «А». Мы их «аннушками» зовем. Пока мало делаем: хороших токарей не хватает. (Улыбнулась.) А придется в отпуск идти. Сына жду. На фронте мой Василий. Сегодня письмо получила. Все беспокоится обо мне. Восемь лет были женаты. Я уж горевать начала. Все думаю, как назвать. Тимур — звучит?

Н и н а (безразлично). Звучит.

К а т я. Руслан?

Н и н а. Звучит.

К а т я. А Вахтанг?

Н и н а. Это же грузинское имя.

К а т я (подбрасывает дров в печь). Вахтанг Васильевич… Ничего… Вот и теплее стало. Можешь снять пальто.

Н и н а. Потом.

К а т я. Я тоже больше всего от холода страдаю. И в цехе и по дороге на завод. Пальто у меня на рыбьем меху. Шила до войны. Все портного просила: «Поменьше ватина», чтобы не полнило. Вот дуреха! До завода-то час добираться.

Н и н а. Идите. Спасибо.

К а т я. Еще дровишек принесу и пойду.

Н и н а. Я сама теперь.

К а т я. Сиди! Видно, сильный приступ был. Почернела даже. Глаза опухли. (Вышла и возвратилась с дровами. Положила на пол.) Сердце-то как?

Н и н а. Уже не болит.

К а т я. Тогда пойду. (Остановилась в дверях.) Я ведь и мужа твоего хорошо знаю. После института к нам в цех пришел. Удачный он у тебя. Где Борис Владимирович, там смех всегда. На демонстрациях — запевала.

Н и н а (со стоном). И-ди-те!

К а т я. Да ты что, Нина?

Н и н а. Идите. Вам спешить нельзя.

К а т я. Прибавлю шаг, успею.

Н и н а. На улице скользко.

К а т я. Нет. Снег выпал.

Н и н а. Собаки бегают голодные… Ну идите. (С мольбой.) Идите же!

К а т я (подходит к ней). Погоди, Нина. Видно, не просто сердце у тебя заболело. Случилось что? Скажи. С дочуркой? С сестрой?

Нина молчит.

Сергея вчера видела… Может, со свекровью?

Нина молчит.

Неужто Борис Владимирович?! Так ведь он в училище… Не молчи, Нина. Вижу, горе у тебя в глазах. (Заметила, что Нина держит в руке листок.) Письмо получила?

Н и н а. Два… Вначале прочла похоронку: «Верный воинской присяге и долгу, проявив мужество и героизм, убит десятого ноября». Потом его письмо: «Сегодня, седьмого ноября, прошли по Красной площади. Это на всю жизнь». Вся жизнь… Три дня…

К а т я. Почему не плачешь? Ну почему ты не плачешь?

Н и н а. Я плакала. Пес рядом сидел. Добрый пес. Потом ушел. Осталась одна.

К а т я. Я вчера видела Сергея.

Н и н а. Не приходил.

К а т я. А сестренка?

Н и н а. И Леся не появлялась. Никого не было.

К а т я. Бедная ты моя! (Села рядом с Ниной.) Поплачь… Ну поплачь же… (После паузы.) Он веселый был. Смеялся заразительно. Фотографию показывал дочкину: «Вот она, моя Аленка. Копия Нины. Такой же лютик».

Н и н а. Не нужно, Катя. Слез уже нет…

К а т я. Говори, говори…

Н и н а. С первого дня войны некогда было думать. За эти сутки все вспомнила. Эвакуация… Городишко этот… Недостроенные цеха… Тяжеленные носилки с кирпичами…

К а т я. Значит, на заводе работала?

Н и н а. Да.

К а т я. Почему сейчас за городом?

Н и н а. Специальности у меня никакой. Кончила школу, поступила в институт. И этой же зимой отца не стало. Пришлось бросить.

К а т я. Брат и сестра на твоих руках остались?

Н и н а. Да. Сергею было шестнадцать. Лесе — десять. Леся маму и не знала. Она после ее рождения умерла. Приехала сюда — ни на что не гожусь. Только носилки таскать.

К а т я. А сейчас где?

Н и н а. В райцентре… Голодно стало… Не могла смотреть на Лесю. Как тростинка. И Сергей голодный. Ради них на овощную базу устроилась… (Замолчала.)

К а т я. Я слушаю, слушаю.

Н и н а. С рассвета до самой ночи картошку перебирала. Крупная в одну кучу — на фронт. Помельче — в детские сады и ясли. Подмороженная — в столовые. Немного нам. Привезешь сюда — праздник. Каждую неделю такой праздник устраивала. Сейчас почти месяц не была — приболела. Приехала — никого. Только пес… Тоже голодный…

К а т я. Себя пожалей.

Н и н а. Чем я лучше других? У нас на базе что ни день, то новая вдова. Идем в барак — письма на столике. Все останавливаются. Боятся подойти. Я беды не ждала. Думаю, в училище он… Приехала — два письма в дверях… Сергей обожал его. Узнает, в дугу согнется… Леся звала его папа Боря. Все мы осиротели, Катя.

К а т я. А жить нужно.

Н и н а. Уедем отсюда. Под Самарканд. К тетке. Там не так голодно. Тепло… Завтра же дам телеграмму. Пусть вызов присылает. Лесе и мне с Аленкой. Сергея с завода не отпустят.

К а т я. А свекровь?

Н и н а. Кто мы теперь ей? Она растила Борю без мужа. Кончил он институт. Оставили в аспирантуре. Радость!.. И вдруг… Женился на недоучке! Да еще Сергей и Леся в придачу… А когда родилась Аленка, четверо на его иждивении оказались. Ушел Боря на завод. Вечерами корпел над чертежами — подрабатывал… Вера Львовна жалела его. Меня, конечно, не любила. Хотя и скрывала… Артистка она.

К а т я. В театре?

Н и н а. Нет. Певица. Голос небольшой. Всю жизнь по клубам романсы Чайковского пела… Помешалась на Чайковском. Сейчас у всех одно на уме: что на фронте? А она счастлива. Как же! Волею судьбы была в местах, где жил Чайковский! (После паузы.) Знала ведь, что я приезжаю. Прислала записку с няней: «Извини, Ниночка. Срочно еду на село с концертом». Впрочем, что ее винить… У одних от горя душа закаменела. У других — от эгоизма. «Только бы выжить»… Куда же девался Сергей?

Входит  Т у р б и н.

Т у р б и н. Салют девицам-красавицам! О чем беседуете? Догадываюсь. Алеша Попович или Василиса Прекрасная? (Посмотрел на часы.) Однако, Катерина свет Степановна, вы заговорились. Начало смены через двадцать минут. А в марафонцы вы сейчас явно не годитесь… Как себя чувствуешь?

К а т я. Нормально.

Т у р б и н. Еще раз предупреждаю: чуть что — скажи. Нам будет трудно без тебя, но немедленно освободим. Если потребуется, сразу в больницу положим.

К а т я. Хорошо.

Т у р б и н. Говорят, письмо получила?

К а т я. Получила.

Т у р б и н. Что пишет муж?

К а т я. Ничего. Воюет. Ждет сына.

Т у р б и н (шутливо). Так вот, Екатерина Степановна, считай это своим партийным поручением. Ясно?

К а т я. Ясно.

Т у р б и н. Имя наконец придумала?

К а т я. Да.

Т у р б и н. Погоди, погоди… Попробую угадать… Цезарь? Спартак? Спартак Васильевич — ох, как звучит! Угадал?

К а т я. Нет.

Т у р б и н. Как же?

К а т я. Борис.

Т у р б и н. Правильно решила. Хорошее имя. Как считает Нина Николаевна?

Нина молчит.

Молчание — знак согласия. Значит, решено: Борис… А сейчас, Катя, иди в машину. И прямо к цеху. Начальнику скажи: я пешком вернусь.

К а т я (Нине). Утром зайду. До свиданья. (Выходит.)

Т у р б и н (Нине). Редко видимся, соседушка. Но, должен сказать, вы все хорошеете. Похудели, правда, но вам это к лицу… Все мучался: на кого похожа моя прелестная квартирантка? Теперь ясно. (Декламирует.)

«И каждый вечер, в час назначенный,

(Иль это только снится мне?)…»

Н и н а. Кирилл Степанович…

Т у р б и н. Слушаю вас.

Н и н а. Вы парторг цеха.

Т у р б и н. Так точно.

Н и н а. Ваша обязанность — поднимать у людей бодрость Духа.

Т у р б и н. Тоже верно.

Н и н а. Но зачем же паясничать? Хотя… Может, это искренне. Горе трудно скрыть. Счастье — еще труднее. Но, поверьте, не всем легко смотреть на вашу улыбку. Вы вернулись с фронта. Правда, левая нога чуть покороче. Но это совсем небольшая потеря. А другие…

Т у р б и н (помолчав). Спасибо… Вы откровенны.

Н и н а. Мы многим обязаны вам. Вы нас приютили. Отдали лучшую комнату. Отгородили этот угол для Леси, чтобы ей было теплее. Я вам признательна и хочу предупредить…

Т у р б и н. Будем считать, что мы квиты. Можно пройти к Сергею?

Н и н а. Его нет.

Т у р б и н. Как это — нет?

Н и н а. Не приходил.

Т у р б и н. Быть этого не может! (Открыл дверь в одну из комнат.) Вы давно приехали?

Н и н а. Вчера вечером.

Т у р б и н. И Сергей не появлялся?!

Н и н а. Нет.

Т у р б и н (с волнением). Как же так… Я не сомневался — он заболел. Взял дежурную машину, приехал проведать… Вчера он был в первой смене. Сегодня снова в первой — не пришел. Сменщик остался работать еще двенадцать часов.

Н и н а. Может, он решил меня навестить и мы разминулись?

Т у р б и н. Не выйти на работу?! Да ему голову оторвут!

Н и н а. За что? Он уже несколько месяцев не имел ни одного выходного дня.

Т у р б и н. Выходного! Какие, к дьяволу, сейчас выходные дни? Завод выпускает пушки! Против танков, которые прут на Москву. Но их мало! Стволы лимитируют. А самая трудная операция на стволе — нарезка резьбы под казенник. Только шесть токарей могут выполнять эту работу. Нет, нет! Чтобы Сергей Ракитный решил не выйти на работу? С ним что-то случилось. (Идет к выходу.)

Н и н а. Вы куда?

Т у р б и н. В аптеку. Позвоню директору завода. Он весь город поднимет на ноги.

Н и н а (хватает пальто). Я с вами.

Т у р б и н. Оставайтесь.

Н и н а (поспешно надевая, пальто). Нет, я с вами.

Т у р б и н. Говорю — оставайтесь! Вдруг кто забежит, расскажет.

Н и н а. Но как я узнаю?

Т у р б и н. Я вернусь. (Уходит.)

Н и н а (сбросила пальто, мечется по комнате). Этого еще не хватало!

Входит  Л а в р о в а. На ней потертая меховая шубка.

Л а в р о в а. Здравствуйте, Ниночка.

Нина кивнула.

Не встретила тебя. Извини. Так уж получилось. Куда это Кирилл Степанович побежал? Не остановился даже. Обычно всегда шутит. А тут — кивнул только… А как меня слушали! Я им спела почти весь свой репертуар. Ехали сюда на санях. По краю озера. Луна полная. Так красиво. (Вдруг горько заплакала. Опустилась на стул.)

Н и н а. Перестаньте… Перестаньте!

Л а в р о в а (вытирает глаза). Не сердись, пожалуйста. Со мной бывает… без всякого повода… Однажды на концерте конферансье объявил: «Вера Лаврова. «Песня Земфиры». И вдруг мне показалось: голос пропал. Заплакала. Выпустили братьев Левченко — чечетка. Пришла в себя. И во втором отделении спела. Дважды вызывали на «бис». (После паузы.) Хотя повод есть. Я потеряла хлебную карточку. (Не подымая головы.) Хлебную карточку потеряла, слышишь?

Н и н а. Слышу.

Л а в р о в а. Сегодня тринадцатое?

Н и н а. Да.

Л а в р о в а. Значит, до конца месяца восемнадцать дней. По четыреста граммов. Сколько это будет? Я всегда была слаба в арифметике.

Нина молчит.

Восемнадцать дней по четыреста граммов.

Нина молчит.

Вероятно, четыре буханки. (Сжала голову руками.) Горе какое!

Н и н а. Вы называете это горем?!

Л а в р о в а. Конечно. Что может быть хуже…

Нина, не выдержав, достает из кармана два листка, бросает ей. Один листок падает Лавровой на колени. Второй — на пол.

(Берет листок. Читает. Улыбается сквозь слезы.) Какая же я глупая! Такое письмо дороже всех хлебов. «Прошли маршем по Красной площади». Ну поголодаю две недели. В конце концов, даже полезно избавиться от лишнего веса. (Читает.) «Москву ни за что не отдадим». Я уже похудела. Недавно слышу: «Девушка, не вы ли уронили перчатку?» И старик обращался ко мне: «Барышня»… Он привез меня на санях. Ехали по краю озера…

Н и н а. Вы уже говорили об этом.

Л а в р о в а. Нет-нет, ты послушай! Я представила себе озеро летом. А в ушах звучит мелодия. Лебединое озеро! Да-да, это лебединое озеро. Петр Ильич был впечатлительным ребенком. А детские впечатления остаются в памяти на всю жизнь. Возможно, он видел это озеро. (После паузы.) Не сердись, Ниночка. В тягость тебе не буду. А это что за письмо? (Наклоняется за вторым листком.)

Н и н а (быстро подняла листок). Мне.

Л а в р о в а. От кого?

Н и н а. От тетки. Из Самарканда.

Л а в р о в а. Что она пишет?

Н и н а. Все хорошо.

Л а в р о в а. Тепло там?

Н и н а. Да.

Л а в р о в а. И дыни… Сушеные… Прелесть!.. Однажды была там на гастролях… В тот год я себе новое концертное платье сшила. Потом много лет пела в нем. Распускала по фигуре… Оставила у соседки. Думала, скоро вернемся в Киев. Все так думали… Я хоть шубку захватила, другие вообще приехали без зимнего. Единственный раз в жизни оказалась благоразумной.

Вбегает  Л е с я. Она закутана так, что видны только нос и глаза. С трудом поднимает озябшие руки, обнимает Нину.

Л е с я (хрипло). Привет, старшая! Бегу, волнуюсь. Вдруг не застану! Вдруг уже уехала! Ты с Аленкой?

Н и н а. Я же написала: еду одна.

Л е с я. А вдруг передумала? Как поживает моя племянничка?

Н и н а. Хорошо.

Л е с я. Соскучилась по ней — кошмар! (Лавровой.) Здравствуйте, Вера Львовна.

Л а в р о в а. Здравствуй, Лесенька. (Уходит в свою комнату.)

Л е с я (прижалась к печке, блаженно). Все косточки промерзли. Раздень меня. Руки не могу согнуть.

Нина снимает с Леси ватную телогрейку, мужскую куртку и две кофты.

Напялила все, что было дома. Все равно от ветра нет спасения.

Н и н а. Где ты была?

Л е с я. На работе.

Н и н а. На какой работе?

Л е с я (снова прижалась к печке). На платформах. От завода до станции. Потом до железнодорожного узла. И обратно.

Н и н а. На платформах?.. Тебя что, с завода уволили?

Л е с я. Нет.

Н и н а. Разве у тебя была плохая работа?

Л е с я. Куда лучше! Сидишь у теплой батареи и проверяешь втулки. Проходной калибр идет, непроходной не идет — годная. Проходной не идет — брак. Не работа — удовольствие.

Н и н а. Зачем же ты? Карточка другая?

Л е с я. Карточка та же.

Н и н а. Что ты делаешь да платформах?

Л е с я. Крашу пушки.

Н и н а. Не понимаю…

Л е с я. Ну представь себе. Военпред принял пушки. Их выкатывают во двор. Отстреливают прямо у цеха. Потом грузят на платформы. Подают паровоз. И мы на ходу красим. Пока доедем до железнодорожного узла — готовы наши красавицы.

Н и н а. Зачем такая спешка?

Л е с я. Под Москву идут наши «аннушки». Значит, каждый час дорог. В комитете комсомола на эту работу отбирали лучших.

Н и н а. Проверять детали не менее ответственно.

Л е с я. Не говори! Детали мертвые. Пушка живая. Крашу и разговариваю с ней. Поверишь, не замечаем холода! Обратно хуже. Сбиваемся в кучу, танцуем… Ох, косточки отходят! Еще бы кипяточку.

Н и н а. Сейчас согрею.

Л е с я. Ты привезла картошку?

Н и н а. И капусту.

Л е с я. Роскошно! У меня тоже для вас подарочек! (Берет ватник, достает из кармана банку.) Тушенка. Свиная! С жиром! Солдаты подарили. Увидели наши платформы, выскочили из теплушек. Очень им понравились «аннушки». На радостях стали нас качать. Хотели покормить, а тут кричат: «По вагонам!» Дали консервов. Да еще буханку хлеба на всех. Хлеб мы сразу слопали, а тушенку — домой. Мировые ребята! Уральцы. Все один к одному. Как наш Кирилл Степанович. Ну, думаю, берегитесь, фашисты! Такие парни дух из вас вышибут… Тронулся эшелон. Вначале теплушки. Потом смотрим: наши платформы. Успели подцепить.

Н и н а  выходит.

(Идет к выключателю. Гасит свет.) Говорят, лунный свет холодный… Неправда! Так стало тепло. (Кружится по комнате, напевая.)

Вошла  Н и н а. Наблюдает за Лесей. Включила свет.

(Остановилась.) Думаешь, я сошла с ума? Может быть. Луна виновата. Я все же молодая. Хотя не очень. Ведь правда, старшая, не очень?

Н и н а. Очень.

Л е с я. Восемнадцать? Да. Но прибавь еще полгода войны. Значит, не меньше двадцати. Ты, между прочим, в двадцать уже вышла замуж. А Боре сколько было? Двадцать пять. Пять лет разница — нормально? Нормально, Нина?

Н и н а. Да.

Л е с я. А десять?

Н и н а. Не знаю.

Л е с я. Между прочим, Отелло был по меньшей мере вдвое старше Дездемоны. И если бы не Яго, конечно, они были бы счастливы. Мне бы ее красоту! Ты, старшая, удалась по всем статьям. Не зря папа Боря называл тебя лютиком. А во мне изюминки нет.

Н и н а. Когда ты видела Сергея?

Л е с я. Только что. Мы с ним вместе прикатили к заводу на пустых платформах.

Н и н а. Он был с тобой? Помогал красить?

Л е с я. Нет. Сережа только с нами возвратился.

Н и н а. Где он был?

Л е с я. Может, тебе, старшая, скажет. Мне не захотел.

Н и н а. Где он сейчас?

Л е с я. Пошел на завод.

В дверях появляется  С е р г е й. Забинтованные руки держит за спиной.

Пожалуйста! Собственной персоной. (Сергею.) Давай, давай на допрос. (Нине.) Только не приговаривай его к лишению ужина. (Сергею.) Сегодня у нас картошка с тушенкой! (Открывает дверь в комнату.) Вера Львовна!

Входит  Л а в р о в а.

На кухню! За мной! (Уходит на кухню.)

Л а в р о в а (идет за ней. На миг остановилась возле Сергея). Добрый вечер, Сережа.

Сергей кивнул. Л а в р о в а  вышла.

Н и н а. Встретил Турбина?

С е р г е й. Нет.

Н и н а. Он звонит директору завода. Сказал: поднимут весь город на ноги. Ты был в цехе?

С е р г е й. Нет. Звонил.

Н и н а. Почему не был?

С е р г е й. Отпустили меня.

Н и н а. Кто?

С е р г е й. Врач.

Н и н а. Что с тобой?

С е р г е й. Руки приморозил слегка… Думал, смажут — пойду в цех. Он смазал, перевязал и велел идти домой.

Н и н а. Врач заводской?

С е р г е й. Конечно.

Н и н а. Значит, не приморозил, а отморозил. Иначе бы он не отправил тебя домой, зная, как ты необходим в цехе. Когда это случилось?

С е р г е й. Вчера.

Н и н а. Где?

С е р г е й. Пришел на нашу станцию. Поезд стоял санитарный. Тронулся…

Н и н а. Ну?

С е р г е й. Я успел вскочить на подножку. Пришлось держаться за поручни. А перчатки худые.

Н и н а. Куда ты ездил?

С е р г е й. В обком.

Н и н а. Зачем?

С е р г е й. С поручением.

Н и н а. Ты мне никогда не врал.

С е р г е й (хмуро). И сейчас…

Н и н а. Врешь! Парторгу неизвестно, что тебя отправили с поручением? Ерунда. Говори, зачем поехал?

С е р г е й. Нужно было.

Н и н а. Видно, очень нужно, если уехал без разрешения?

Сергей молчит.

(С обидой.) Дожила… «Пока Борис на фронте, я за вас в ответе. Все сделаю, чтобы вы с Лесей и Аленкой жили спокойно». Все сделаю… Знал, что я должна приехать?

С е р г е й. Знал.

Н и н а. Даже не встретил. Да еще не хочешь объяснить, зачем уехал. А ведь я могла и не дождаться тебя.

С е р г е й. Как тебе там?

Н и н а. Не скажу. Ты от меня скрываешь — я от тебя буду все скрывать. (Видя хмурое лицо Сергея.) Нельзя мне, вижу, от вас уезжать. Месяц не была — бог знает что натворили. Ты руки отморозил… Леся на платформах ездит. Вдруг заболеет? Почему не отговорил ее?

С е р г е й. Она уже сама решает.

Н и н а. Поеду… Заберу документы, останусь здесь. Заставлю Лесю вернуться в цех.

С е р г е й. Нельзя тебе оставаться!

Н и н а. Почему? Чем я тебе мешаю?

Входит  Т у р б и н. Пауза.

Т у р б и н (смотрит на Сергея). Где был?

С е р г е й. В обкоме.

Т у р б и н. Зачем?

С е р г е й. Хотел попасть к секретарю.

Т у р б и н. Попал?

С е р г е й. Нет. Все секретари разъехались.

Т у р б и н. Почему не пошел к секретарю нашего горкома?

С е р г е й. Другие ходили. Он не захотел отменять решение директора завода.

Т у р б и н. Так ты ведь и у директора еще не был.

С е р г е й. С вами разговаривал. Вы сказали: напрасно.

Т у р б и н. Но я обещал: придет время — сам поговорю. (Повысив голос.) Обещал или нет?

С е р г е й. Обещали.

Т у р б и н. А ты выбрал самый тяжелый для завода момент и решил дезертировать!

С е р г е й. Какой же я дезертир?

Т у р б и н. Хочешь удрать, значит, дезертир.

С е р г е й. Куда удрать?! Куда? На фронт!

Т у р б и н. Ах на фронт? Герой, да? Таких героев в цехе — десятки. Дай только волю, все бы надели солдатские шинели. А кто работать будет? (В бешенстве схватил Сергея за плечи.) Я спрашиваю, кто работать будет?! Бабы? Они и так вкалывают наравне с мужиками. Каждые умелые руки сейчас на вес золота.

С е р г е й. И на фронте солдаты нужны.

Т у р б и н. Во-о-ру-жен-ные!

С е р г е й. Понятно.

Т у р б и н. Ни черта ты не понимаешь! Я двадцать второго июня стрелял по танкам. Стрелял и плакал: наша пушечка не брала немецкую броню. Мы стреляем, а они прут. Стреляем, а они прут. Научились останавливать. Но какой ценой? Гранаты… Бутылки… (Помолчал.) Завтра явишься в цех. Соберу партбюро. Что решат — не знаю. А уж отдавать тебя под суд или нет — это дело директора.

Понурив голову, С е р г е й  уходит в комнату.

Н и н а. Обязанность парторга — воспитывать молодых коммунистов. Быть чутким, гуманным.

Т у р б и н. А посылать девчонок в колючую стужу красить пушки? Просить подростков наравне со взрослыми работать по двенадцать часов в сутки без выходных? Перевести на казарменное положение рабочих, не выполняющих нормы из за недомогания, не имея возможности накормить их досыта, — гуманно? Но от этого зависит судьба Родины… Седьмого ноября состоялся парад на Красной площади. Знаете?

Н и н а (глухо). Знаю.

Т у р б и н. Проходили мимо мавзолея — и прямо в бой! Не только обученные солдаты, но и московские ополченцы, многие из которых впервые в жизни взяли в руки винтовки. Курсанты училищ. Через месяц-другой они бы командовали ротами и батальонами. Об этом вы тоже знаете?

Н и н а (кричит). Знаю!

Т у р б и н. Так что это — жестокость? Или необходимость выиграть дни, часы, минуты, чтобы накопить силы? Идти танками против танков. С пушками против танков. С надежными пушками, как наши «аннушки». Московские ополченцы вместе с курсантами выигрывают дни, чтобы мы здесь в тылу успели развернуться… Знаете ли вы, что директор завода каждую ночь докладывает в Государственный комитет обороны, сколько пушек завод изготовил за сутки? А мы недодадим из-за того, что Сергей Ракитный решил убежать на фронт. Теперь вам все понятно?

Н и н а. Да. В этой страшной войне мы не только теряем близких. Война убивает лучшие чувства. Что стало сейчас мерой счастья? Корзина мерзлой картошки? А утерянная хлебная карточка — горе. Мы теряем себя. Это ужасно. (Уходит в комнату Сергея.)

Турбин достает папиросы, закуривает. Уходит в свою комнату. Входит  Н и н а. Подходит к печке. Садится на диван, накинув на плечи пальто. Появляется  Л е с я. На ней передник. Направляется к своей ширме. Остановилась. Подошла к двери комнаты Турбина. Тихо стучит. В дверях появляется  Т у р б и н.

Л е с я. Здравствуйте, Кирилл Степанович!

Т у р б и н. Здравствуй, воробышек.

Л е с я. Сразу догадалась, что вы пришли. Папиросой пахнет.

Т у р б и н. Сейчас форточку открою.

Л е с я. Не нужно. Папа Боря тоже курил.

Т у р б и н. А твой брат не курит.

Л е с я. Сережа — счастливое исключение… Он и за станком — бог. Работает, будто на скрипке играет. Когда я подыщу ему невесту, приведу прямо к станку. Обязательно полюбит… Кирилл Степанович, у нас сегодня царский ужин.

Т у р б и н. Знаю, картошка варится. И мясом пахнет.

Л е с я. Неужели чувствуете?

Т у р б и н. У меня обоняние, как у гончей. Только нос вот…

Л е с я. А что? Нос вполне симпатичный.

Т у р б и н. Картошка.

Л е с я. Неправда!

Т у р б и н (смотрит вниз). Погоди, погоди. Что у тебя на ногах?

Л е с я. Ботинки.

Т у р б и н. Чьи?

Л е с я. Сережины.

Т у р б и н. Ты в них работаешь на морозе?

Л е с я. Я обертываю ноги газетами. Несколько слоев…

Т у р б и н. А валенки где?

Леся молчит.

Сменяла на мясо? Значит, будешь есть валенки?

Л е с я. Что вы, Кирилл Степанович! Никто из нас не посмеет. Знаем, с каким трудом валенки нам достали.

Т у р б и н. Где же они?

Л е с я. Теплые вещи собирали для бойцов. Местные жители и полушубки отдавали, и меховые шапки, и ватники, и свитера. Рукавиц и шерстяных носков целую гору. А у нас, киевлян, ничего нет. Мы и решили: отдадим валенки.

Т у р б и н. А вы подумали, что это женские валенки? Никакому бойцу не подойдут.

Л е с я. Подойдут! Сестричкам фронтовым.

Т у р б и н. Сестричкам? Да…

Л е с я. Ну конечно. Они ведь жизнью рискуют.

Т у р б и н. А вы? Где твоя напарница? Вчера прямо с платформы отправили в больницу. Двусторонняя пневмония. Едва откачали.

Л е с я. Кирилл Степанович, не смотрите на меня так. Я не привыкла видеть вас сердитым.

Т у р б и н. Сердитым… Да разве можно сердиться на тебя. (Прикасается к ее щеке.) Обмороженные. (Берет ее руку.) Кожа потрескалась… Почему не смазываешь? Выдали вам жир, я проверял.

Л е с я. А мы его на хлеб.

Т у р б и н. Разве он съедобный?

Л е с я. Съели — и ничего.

Т у р б и н (ласково). Эх ты, чижик…

Л е с я. Вы не ошиблись. Взмахну крыльями и полечу.

Т у р б и н. Только не улетай далеко. Нам без тебя грустно будет.

Л е с я. А нам — без вас. Дома редко-редко ночуете. Раньше я хоть в цехе вас видела. Зайдете к нам в ОТК… Пошутите… Смешную историю расскажете… И жить становится веселее. Правда, на меня вы меньше всего обращали внимание.

Т у р б и н. Была причина.

Л е с я. Какая?

Т у р б и н. Все-таки жилица. Почти родня…

Л е с я. Неправда. Я некрасивая. (С улыбкой.) Но умная. Должна была поступить в университет. Сейчас вам открою секрет.

Т у р б и н. Весь внимание.

Л е с я. Я веду дневник. После войны напишу книгу.

Т у р б и н. О чем?

Л е с я. Как мы приехали в этот городок, где вместо тротуаров доски и почти нет мощеных улиц. Как начали работать в цехах под звездным небом. Но не всегда оно было звездным. Часто дожди. Потом — мокрый снег. А люди не выключали станков. Как начальник цеха, которому месяцами некогда было спать, научился дремать на ногах. Остановится посреди участка и засыпает. Шум не действует. Но если вдруг перестанет работать хоть один станок, немедленно просыпается. Если останетесь, я прочту.

Т у р б и н. Не могу. В цехе много дел.

Л е с я. Но без ужина мы вас не отпустим. Я хочу платье надеть, в котором на выпускном вечере была. Быстренько ушью и надену. Я шить умею. И вкусные блюда готовить — было бы из чего. Летом убедитесь. Говорят, грибов у вас в лесах — уйма?

Т у р б и н. Да еще какие. Десять штук — ведро. И наклоняться не нужно. Сами в руки прыгают.

Л е с я. Кирилл Степанович, я серьезно.

Т у р б и н. И я серьезно. А ягоды! Брусника, черника. Стоим, бывало, возле зарослей малины и чавкаем. С одной стороны — я. С другой — медведь.

Л е с я. У вас никогда не поймешь, правду вы говорите или шутите.

Т у р б и н. Всегда — правду.

Л е с я. А разве можно белке в глаз попасть? Вы рассказывали…

Т у р б и н. Конечно. Я потомственный охотник. В финскую был снайпером.

Л е с я. А до финской?

Т у р б и н. Фрезеровщиком на этом заводе.

Л е с я. Почему не учились?

Т у р б и н. Мать на моем иждивении.

Л е с я. Сколько ей?

Т у р б и н. Шестьдесят пять.

Л е с я. Почему она не с вами?

Т у р б и н. Живет в селе у сестры. У той своя коза.

Л е с я. А характер у мамы ваш?

Т у р б и н. Мой. Трудный.

Л е с я. Неправда. Вы добрый.

Т у р б и н. Заблуждаешься.

Л е с я. Не только я так думаю. И другие девушки. Многие просто влюблены в вас.

Т у р б и н. Кому я нужен? Хромой. К тому же и конопатый.

Л е с я. У вас симпатичные веснушки.

Т у р б и н. Храплю по ночам.

Л е с я. Вот уж совсем неправда! Вы пришли однажды бледный-бледный… И не пошутили даже со мной. Я не могла заснуть. Стало страшно. Подошла. Приоткрыла дверь в вашу комнату.

Т у р б и н. Нет, воробышек, я тогда не спал. Слышал, как скрипнула дверь. Подумал: Буран тычется носом. Спрашивает, можно ли войти… Что ты еще хочешь мне сказать?

Л е с я (закрыв глаза). Я хочу сказать… Я люблю вас.

Т у р б и н (тихо). Это не так. Тебе кажется.

Л е с я. Нет! Разве я бы сказала…

Т у р б и н. Ты для меня — воробышек, и только.

Л е с я. Ну что же. Я все равно люблю! (Стремительно убегает.)

Нина, слышавшая этот разговор, сбрасывает пальто и хочет выйти из-за ширмы, В этот момент входит  Л а в р о в а, в руках у нее полотенце.

Л а в р о в а. Все готово. Буду накрывать на стол. Можно вашу посуду?

Т у р б и н. Берите что нужно.

Л а в р о в а (достает из буфета тарелки, перетирает). Моя первая страсть — музыка. Вторая — хорошая посуда. Когда заводилась лишняя копейка, я мчалась в комиссионный. В комнате у меня не было ни книг, ни картин. Но в буфете — сервиз саксонского фарфора. И шкаф с нотами. Чайковский весь. (Замечает, что Турбин взволнован.) Вы меня не слушаете?

Т у р б и н. Чайковский… Да. Гениальный композитор…

Л а в р о в а. Красивый. Мужественный. В самый тяжелый для себя год он написал Четвертую симфонию. Петр Ильич всегда был для меня примером… Я тоже… стараюсь быть стойкой… (Вынула платок, украдкой вытирает слезы.)

Т у р б и н. Слезы? Почему?

Л а в р о в а. Умер он рано… Впервые исполнили его Патетическую симфонию…

Т у р б и н. Что случилось?

Лаврова молчит.

А мне казалось — мы друзья.

Л а в р о в а. Конечно.

Т у р б и н. Что же случилось?

Л а в р о в а (сдерживая слезы). Потеряла хлебную карточку. Восемнадцать дней. По четыреста граммов.

Т у р б и н. Из-за этого не нужно так огорчаться.

Л а в р о в а. Так ведь четыре буханки хлеба.

Т у р б и н. Они не стоят ваших слез. Я помогу вам.

Л а в р о в а. Нет, Кирилл Степанович, не поможете.

Т у р б и н (достает из кармана карточку). Вот вам моя карточка. Половина вам. Половина мне.

Л а в р о в а. Нет-нет!

Т у р б и н. Гордость не позволяет? Скроем от Нины.

Л а в р о в а. Нина уже знает. Добрая душа… Сказала: «Разве это горе?»

Т у р б и н. Она права.

Л а в р о в а. Конечно, права. (Тоскливо.) Конечно, права…

Т у р б и н (настойчиво). Так что случилось, Вера Львовна?

Л а в р о в а. Мой сын… Погиб… Под Москвой…

Долгая пауза.

Т у р б и н. Как вы узнали?

Л а в р о в а. Заведующая детсадом получила от своего сына… письмо. Они вместе были в училище. Боря погиб на его глазах. (После паузы.) Прочла, свалилась у нее в кабинете. Хотели отвезти домой. Не могла я домой. Знала: Ниночка приезжает. Решила — уеду в деревню. Соберусь с силами… Вернулась. Увидела Нину и сорвалась. Хорошо — осенило. Соврала про карточку. Спасибо, Кирилл Степанович, карточка у меня в кармане.

Т у р б и н. Вы хотите все скрыть от Нины? Каким образом?

Л а в р о в а. Она скоро уедет в Самарканд. Похоронку я спрячу. Пусть думает: без вести. Все-таки надежда. Жаль мне ее. Она очень любила Борю.

Т у р б и н. Но разделенное горе — полгоря.

Л а в р о в а. Нет, Кирилл Степанович… Я постараюсь. Мы обязаны оберегать друг друга. Время уж очень тяжелое. Прошу вас, если за столом что-нибудь скажут такое и я заплачу… Поддержите меня.

Т у р б и н. Хорошо.

Л а в р о в а. И еще просьба к вам…

Т у р б и н. Выполню любую.

Л а в р о в а. Только не смейтесь надо мной.

Т у р б и н. Что вы хотите?

Л а в р о в а (волнуясь). Там… Где я была в деревне… Собрались, конечно, женщины. Я рассказала им о Чайковском. Потом пела. Больше для себя. Чтобы забыться… Вначале все было как в тумане. Потом стала различать их лица. Усталые, измученные. Удивилась, как они слушают. А ведь среди них тоже матери в трауре. Вдовы… И все же слушают. Значит, отвлеклись от своих дум. Значит, я доставила им хоть маленькую радость. И я подумала… Может, стоит прийти в цех, во время обеда. Там много киевлян… Я бы рассказала, как Петр Ильич любил Украину. Он часто приезжал в Каменку к своей любимой сестре Александре. Там он написал Вторую симфонию. В ней звучат мелодии народных песен… Я расскажу, как в Одессе при появлении Петра Ильича на репетиции восторженные музыканты подняли его на руки и долго качали под крики «ура!». А в Киеве Петр Ильич встретился с Лысенко и слушал его оперу «Тарас Бульба». Скажите, Кирилл Степанович, разве это не прекрасно: Украина дарила вдохновение великому композитору в самые тяжелые для него годы. А сейчас его родная земля приютила нас, киевлян… Я не умею стрелять. Не могу работать в цехе. Даже не умею вязать носки для солдат, как это делают другие. Так, быть может, мой рассказ о лебедином озере… Что вы так смотрите на меня?

Т у р б и н (как бы про себя). Женщины наши… Как оценить ваше благородство и мужество? (Взял руку Веры Львовны, целует.)

Л а в р о в а. Кирилл Степанович… Что вы! Последний раз мне целовали руки на юбилее. Мои коллеги поздравляли меня с круглой датой. Они настоящие джентльмены. Ни разу не упомянули о моем возрасте. (Волнуясь.) Пойду. Как бы наша тушенка не подгорела. (Идет.)

Т у р б и н. Вера Львовна…

Л а в р о в а (остановилась). Что, голубчик?

Т у р б и н. Вы больше никому из ваших не рассказали о сыне?

Л а в р о в а. Только Сергею. Вчера встретила его. Шел на работу. Увидел, что на мне лица нет… Но он дал слово молчать. А что? Неужели?..

Т у р б и н. Нет, Сергей сдержал слово.

Л а в р о в а. Настоящий мужчина… Один мужчина… остался в нашей семье… (Быстро ушла на кухню.)

Из-за ширмы выходит  Н и н а.

Т у р б и н (растерянно). Нина…

Нина протягивает ему листок.

(Прочел. Долго смотрит на Нину.) Мы хоронили солдат молча. Помолчим, Нина. В память о храбром солдате Борисе Лаврове… О вашем муже и ее сыне.

Помолчали. Турбин достал пачку папирос. Протянул Нине. Она взяла папиросу. Закурила.

Н и н а (кашляет). Никогда не курила.

Т у р б и н. Вы… надолго приехали?

Н и н а. На один день.

Т у р б и н. Но вам нельзя уезжать.

Н и н а. Да… Теперь нельзя… Привезу Лену.

Т у р б и н. И обязательно возвращайтесь на завод. Хотите работать в ОТК? Там, где раньше Леся работала.

Н и н а. Нет.

Т у р б и н. А ученицей к Сергею?

Н и н а. Тоже нет.

Т у р б и н. Куда же?

Н и н а. Если можно… Туда, где Леся работает сейчас.

Т у р б и н. Пушки красить?

Н и н а. Да.

Т у р б и н. Пожалуй, вы правы… Сделаю… Значит, только Леся не знает.

Н и н а. Пусть не знает. (После паузы.) Все думала: она ребенок еще. Нет. Взрослый человек.

Т у р б и н. Ее признание? Не принимайте всерьез.

Н и н а. Она любит вас.

Т у р б и н. Молодости свойственно заблуждаться. Леся видит во мне героя.

Н и н а. Она любит вас.

Т у р б и н. Леся не должна меня любить.

Н и н а. Разве сердцу прикажешь?

Т у р б и н. Поговорите с ней. Убедите, что я — не ее герой.

Н и н а. Зачем? Я вошла — она танцевала. Теперь понимаю почему. Пусть она живет в этом блаженном состоянии. Пройдет время, неразделенная любовь угаснет.

Т у р б и н. Нина, вы обязаны с ней поговорить!

Н и н а. Но почему?

Т у р б и н (очень волнуясь). Пичужка… Ласковая, внимательная. Смешная — в этом ее особая прелесть. Я радовался: в моем доме появилась младшая сестренка… А потом… Стала сниться мне. Считал себя сильным человеком. Но побороть это чувство не могу. Ложусь — покойной ночи ей желаю. Встаю — доброго утра… Сейчас при встречах с ней еще отделываюсь шуткой. Но пройдет время… Если вы еще будете жить здесь… И если она не разлюбит меня… Это будет ужасно!

Н и н а. Почему? Вас пугает разница в возрасте?

Т у р б и н. Нет.

Н и н а. Что же?

Т у р б и н (прикоснулся к голове). Здесь осколок сидит. Операция после войны. Пока — полный покой… Покой… Война только начинается. И пусть мне хоть сто лет посулят, с завода не уйду…

Дверь комнаты открывается настежь. Входит  Л е с я. В нарядном платье. Красиво причесана.

Л е с я. Вот и я! Внимание, внимание! Песня про «аннушку»! Слова мои. Сережа, выходи, послушай.

Вошел  С е р г е й. Стал в дверях.

(Поет на мотив песни «Катюша».)

Отцвели все яблони и груши,

Над Днепром туман войны упал.

Уезжали Гали и Катюши

С Украины на седой Урал.

За станками сутками стояли,

Боевая вахта началась.

Нежным женским именем назвали

Пушку ту, что в цехе родилась.

Наш народ не струсит, не согнется,

И смеяться будем и любить.

Верим мы, что «аннушкам» придется

До победы всех фашистов бить!

(После паузы.) Не слышу аплодисментов. Не понравилась?

Н и н а. Хорошая песня.

Т у р б и н. И слова вещие. Придет время, будем выпускать много пушек. И тогда… Мечта у меня есть. Изготовим сверх плана несколько батарей — противотанковый дивизион. Бойцы — наши заводские ребята. Добровольцы. Думаю, среди них будет и Сергей Ракитный.

С е р г е й. Спасибо, Кирилл Степанович!

Т у р б и н. А пока, братец, задал ты мне работенку. Нужно поговорить с каждым из токарей вашей бригады. Они должны отработать и за Сергея Ракитного. Ну а тебе партийное поручение: чтобы руки поскорее зажили.

С е р г е й. Постараюсь!

Л е с я. Кирилл Степанович, так вы останетесь на ужин?

Н и н а. Оставайтесь.

Т у р б и н. Но мне нужно позвонить в цех, предупредить — задерживаюсь.

Л е с я. Телефон в аптеке. Совсем рядом.

Т у р б и н. Оттуда и позвоню. (Сергею.) Проводишь меня?

С е р г е й. Пойдемте.

Т у р б и н  и  С е р г е й  уходят.

Л е с я. Кирилл Степанович чем-то похож на папу, правда? У него тоже глаза добрые. И веселые к тому же. А веселые долго не стареют. И живут долго. (Шепотом.) Нина… Я люблю Кирилла… Ты слышишь?

Н и н а. Слышу.

Л е с я (горько). А он меня — нет. Почему? Считает девчонкой? Или вообще… Воробей общипанный. Носик — крючком. Уши — торчком. Буратино.

Н и н а. Неправда.

Л е с я. Рот до ушей. Квазимодо в юбке.

Н и н а. Неправда.

Л е с я. Как мне дальше жить, старшая?

Н и н а (тихо). Люби его…

Л е с я (растерянно и обрадованно). Нина… И ты думаешь… когда-нибудь…

Н и н а. Люби его!

За окнами шум. Громкие голоса. Крики.

Л е с я (с испугом). Что это? Нина, слышишь? Что-то случилось!

Входят  Т у р б и н  и  С е р г е й.

Т у р б и н. Вера Львовна! Вера Львовна!

Входит  Л а в р о в а.

Друзья мои! Два события! (Включает репродуктор.)

Раздается голос диктора: «Теперь уже несомненно, что этот хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском».

С е р г е й. Наши под Москвой перешли в наступление! Освободили четыреста населенных пунктов. Немцы потеряли тридцать тысяч убитыми.

Л е с я. Урра! Урра! Урра! Поздравляю, братик! Поздравляю, старшая. Поздравляю, Вера Львовна! (Подходит к Турбину.) Поздравляю, Кирилл Степанович!

Т у р б и н. И тебя, пичужка.

Л а в р о в а. А второе событие?

Л е с я. Да… Второе событие?

Т у р б и н. Катя родила девочку… Митинг был. Зачитали два поздравления. Одно — защитникам Москвы. С просьбой гнать теперь фашистов до самого Берлина. И второе — Кате Гармаш: «Пусть твоя дочь будет счастливой. Просим: назови ее Аннушкой».

З а н а в е с

В ЭТОМ ГОРОДЕ

Драма в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПЕТРОВА ВЕРА АНДРЕЕВНА — 60 лет.

ТОНЯ — 17 лет.

САВЧЕНКО ВАЛЕНТИНА ОСТАПОВНА — 32 лет.

ТУМАНОВА — 60 лет.

Почтовое отделение в небольшом сибирском городе. Вечер. Основной зал, где производятся все почтовые операции, уже закрыт. Работают лишь телеграф и междугородный телефон, которые расположены в одном помещении. В этом помещении две двери: в зал и в коридор. У двери в коридор кабина для переговоров. Справа перегородка с окошечком и надписью: «Прием телеграмм и заказов на междугородные телефонные переговоры». У окошка стол дежурной с двумя телефонами. Дальше — буквопечатающий телеграфный аппарат. Вешалка для одежды.

За аппаратом  Т о н я. Она принимает телеграмму. У перегородки стоит  В е р а  А н д р е е в н а. Она в старом черном платье, в черной кофте, в черном платке.

Т о н я (обернувшись). Почему вы так на меня смотрите?

В е р а  А н д р е е в н а (думая о своем). Что?

Т о н я. Ну почему вы так смотрите на меня?

В е р а  А н д р е е в н а. На тебя?..

Т о н я. Это не первый раз. Я молчала, молчала…

Входит  С а в ч е н к о.

Но в конце концов… Я прямо боюсь…

С а в ч е н к о. Что ты, Тоня?

Т о н я (протягивает Вере Андреевне телеграмму). Возьмите телеграмму.

В е р а  А н д р е е в н а  молча берет телеграмму. Выходит.

С а в ч е н к о (снимая пальто). Что случилось?

Т о н я. Сижу… Работаю… И вдруг холодок по спине. Оглянулась — смотрит. И глаза странные… Думаете, я трусиха? Вовсе нет. Но когда я с ней одна, да еще вечером… Смешно?

С а в ч е н к о. Нет. И мне бывает не по себе, когда остаюсь с ней с глазу на глаз.

Т о н я. Смотрит?

С а в ч е н к о. Да. А вчера я гуляла с детьми. Повстречали ее. Она так посмотрела нам вслед, что я трижды сплюнула. Чтобы не сглазила моих рыбочек.

Т о н я. Покормили их?

С а в ч е н к о. И спать уложила.

Т о н я. Как вы с четырьмя справляетесь?

С а в ч е н к о. Так ведь девочки. И все в Миколу. А он у меня такой ласкавый, хоч до сердця прикладай… Клиенты были?

Т о н я. Продала два авиаконверта и шесть простых. Приняла телеграмму. Сейчас отправлю. (Передает телеграмму.) «Минск пять Ленина тринадцать квартира четыре Березиным. Поздравляем славным юбилеем. Сожалеем невозможности присутствовать серебряной свадьбе… Обязательно приедем золотую. Целуем. Рыбаковы…». Я бы учредила медали. Серебряную вручать в день серебряной свадьбы. Золотую — в день золотой.

С а в ч е н к о. Правильно! И в первую очередь — женам военнослужащих.

Т о н я. Почему?

С а в ч е н к о. Беспокойная у нас жизнь. Вышла я за Миколу в Киеве, когда он закончил училище. И с тех пор… Он в Ужгород, я в Ужгород. Он в Нахичевань, я в Нахичевань. Он в лес на границе с Белоруссией. И я четыре года среди болот… Его в Сибирь…

Т о н я (с обидой). Разве наш город…

С а в ч е н к о. Городок.

Т о н я. Разве наш городок на краю света?

С а в ч е н к о. От Киева сколько тысяч километров?

Т о н я. Подумаешь! Раньше действительно в наши края добирались несколько месяцев. А ссыльные из Петрограда по главному сибирскому тракту — больше года. А теперь самолетом — часы. И климат у нас стал мягче… За последние сто лет — особенно.

С а в ч е н к о. Климат! Еще только тридцатое сентября, а вот-вот снег выпадет.

Т о н я. Год на год не приходится.

С а в ч е н к о. Четвертый год тут живу. И все приходится.

На столе зазвонил телефон.

(Снимает трубку.) Третья слушает… По вызову из Тюмени?.. Нет, Людочка, не являлся. (Кладет трубку.)

Т о н я (встала из-за аппарата, ходит по комнате). В каждом месте своя прелесть. У вас — каштаны сказочные. У нас — пихта редкой красоты. Скажете нет?

С а в ч е н к о (вздохнув). Де ридный край, там пид ялыною рай. Мечтаю: отслужит Микола свое…

Т о н я. Так ведь еще сколько ждать!

С а в ч е н к о. Мечта жизнь красит…

Т о н я. Правильно! И у меня есть заветная мечта. Рассказать?

С а в ч е н к о. Догадываюсь. Выйти замуж. А потом — скильки в лиси пенькив, щоб в тэбе було стильки сынкив.

Т о н я. Вовсе нет! Это вы все о сыне мечтаете, а у вас одни дочери. А я об этом даже не задумывалась. Хочу выполнить завещание своей учительницы. Любимой.

С а в ч е н к о. Какое завещание?

Т о н я. Она много лет собирала материалы о нашем крае. Я помогала ей. Весной она скончалась. И осталась недописанной летопись нашего города…

С а в ч е н к о. Городка.

Т о н я. Нет, города! Знаете, когда наш город был основан? Триста восемьдесят лет назад! Знаете, сколько революционеров… Вы слыхали об украинском поэте Павле Арсеньевиче Грабовском?

С а в ч е н к о. Еще бы! В школе учила его стихи.

Т о н я. Он был сослан в эти края и некоторое время жил в нашем городе.

С а в ч е н к о. Не по своей воле жил-то.

Т о н я (с обидой). Между прочим, в наших краях родился величайший ученый Дмитрий Иванович Менделеев, величайший композитор Александр Александрович Алябьев, величайший художник Василий Григорьевич Перов!

С а в ч е н к о (насмешливо). А кто из величайших сейчас живет?..

Т о н я. В моем городе?.. (После паузы.) Родилась и жила… Туманова…

С а в ч е н к о. Тоже знаменитость?

Т о н я. Ту-ма-но-ва!

С а в ч е н к о. Не слышала.

Т о н я. Быть этого не может! (Достает из сумочки фотографию.) Узнали?

С а в ч е н к о. Нет.

Т о н я. До войны она снималась в лучших фильмах. Главные роли! Красавица, правда?

С а в ч е н к о (смотрит). Красивая, верно.

Т о н я. Думаете, как я узнала о ней? Совсем случайно. Прочла в журнале очерк о народной артистке Тумановой. Оказывается, она уроженка нашего города. Написала на Ленинградскую студию, где она снималась. Не ответили… Честно говоря, за последние пятьдесят лет, кроме Тумановой, в нашем городе не проживало ни одного выдающегося человека, о котором стоило бы упомянуть в летописи. В других городах нашей области родились Герои Советского Союза, генералы в отставке, живут родители космонавтов…

Заработал телеграфный аппарат.

Н. П. — начало приема. (Стучит по клавишам.) П. О. — прием обеспечен. (Принимает телеграмму.) Везет мне! Думаете, сколько сегодня было печальных телеграмм? Всего одна. Вера Андреевна ее отнесла. А эта — снова хорошая. (Отрывает ленточку, наклеивает на бланк.) У каких-то Чижиковых в Хабаровске родилась дочка Танечка. Сообщают родным… Через сколько мы обязаны вручить срочную?

С а в ч е н к о. Через полчаса.

Т о н я. Если Вера Андреевна задержится, придется мне?

С а в ч е н к о. Обязательно.

Т о н я (вздохнув). На этой улице в каждом дворе — пес. А я ужасно боюсь собак. Они чувствуют. Стоит мне там появиться, лай — до самой луны. А позавчера я пошла с Верой Андреевной — хоть бы одна тявкнула. Чем вы объясните?

С а в ч е н к о. Не знаю.

Т о н я. Ее даже псы боятся.

С а в ч е н к о. Вот у нас на Украине старухи! Душевные, добродушные, разговорчивые. Соберутся вечером — любо послушать. Еще и песни заспивают…

Т о н я. Думаете, можно по одной Вере Андреевне судить о всех сибирских старухах? В семье не без урода.

Входит  В е р а  А н д р е е в н а.

Легки на помине! Есть телеграмма. Срочная. Ермака, 22.

В е р а  А н д р е е в н а. Пятковым?

Т о н я. Да.

В е р а  А н д р е е в н а. Из Хабаровска?

Т о н я. Точно.

В е р а  А н д р е е в н а. Давно ждут. Давай. (Протягивает руку.)

С а в ч е н к о. У вас в руке деньги. Спрячьте.

В е р а  А н д р е е в н а. Деньги? (Вспомнив.) Да… деньги… (Прячет.)

Т о н я. Вы у них взяли?! А телеграмма какая была… Соболезнование…

В е р а  А н д р е е в н а. Давай.

Т о н я. Как вы можете?!

В е р а  А н д р е е в н а  берет телеграмму, выходит.

(Вскочив.) Ну как она может?! В семье горе, а она берет…

С а в ч е н к о. Ведь не нуждается. Живет одна. Родных нет. Зарплата, пенсия…

Т о н я. Жадность.

С а в ч е н к о. У нее на книжке деньги лежат. Сама говорила.

Т о н я. Зачем? Ну, раньше старики на гроб копили, на священника, на поминки, может. Она верующая?

С а в ч е н к о. В церковь вроде не ходит.

Т о н я. А вдруг сектантка? Знаете, как в городе ее называют?

С а в ч е н к о. Нет.

Т о н я. Черная Вера. Она всегда ходит в черном — поэтому… Сколько ей лет, как вы думаете?

С а в ч е н к о. Шестьдесят пять, вероятно.

Т о н я. А может, семьдесят? Ворон до ста лет живет не меняясь.

Заработал аппарат.

(Дает сигнал.) Передавайте. (Читает ленту.) В телеграмме указано наше почтовое отделение и больше никакого адреса.

С а в ч е н к о. Значит, до востребования.

Т о н я. Что делать?

С а в ч е н к о. До десяти подержим здесь. Потом отнесем в зал. Завтра получат.

Т о н я (испуганно). Валентина Остаповна!

С а в ч е н к о. Опять дурное известие?

Т о н я. Наоборот! Телеграмма очень приятная.

С а в ч е н к о. А испугалась почему?

Т о н я. Телеграмма ей…

С а в ч е н к о. Кому?

Т о н я (взволнованно читает). «Петровой Вере Андреевне. Поздравляю вас родная моя Вера Андреевна шестидесятилетием. Сердцем с вами. Степанов».

С а в ч е н к о. Ей далеко за шестьдесят.

Т о н я. Но Петрова…

С а в ч е н к о. Здесь много Петровых.

Т о н я. И Вера Андреевна…

С а в ч е н к о. И Андреевны имеются.

Т о н я. И отделение наше…

С а в ч е н к о. Говорю: до востребования.

Т о н я (не совсем уверенно). Конечно… Ведь не может быть, чтобы человек в такой день…

Входит  В е р а  А н д р е е в н а.

Передали?

В е р а  А н д р е е в н а. Да.

Т о н я. Обрадовались?

В е р а  А н д р е е в н а. Конечно. Внучка родилась…

Т о н я. Вера Андреевна, когда ваш день рождения?

В е р а  А н д р е е в н а. Тебе-то на что?

Т о н я. Мы с Валентиной Остаповной поспорили: сколько вам лет. Она говорит — шестьдесят пять. А я говорю… Я говорю — шестьдесят, не больше. Кто из нас прав?

В е р а  А н д р е е в н а. Ты.

Тоня взглянула на Савченко. Та удивленно смотрит на Веру Андреевну.

Т о н я. В каком месяце вы родились? В мае?

В е р а  А н д р е е в н а. Нет.

Т о н я. В августе?

В е р а  А н д р е е в н а. Нет.

Т о н я. В сентябре?

В е р а  А н д р е е в н а. Что ты так допытываешься?

Т о н я. В сентябре?!

В е р а  А н д р е е в н а. Да…

Т о н я. Тринадцатого числа? Сегодня? Скажите, это очень важно…

В е р а  А н д р е е в н а. Числа не помню… Крестили в этот день.

Т о н я (торжественно). Принимайте телеграмму!

В е р а  А н д р е е в н а (испуганно). Какую еще телеграмму?

Т о н я. Поздравительную.

В е р а  А н д р е е в н а. Не шути…

Т о н я. Вот. Из Москвы. (Передает Вере Андреевне телеграмму.)

В е р а  А н д р е е в н а  достала старые очки в железной оправе. Надела. Прочла несколько раз. Ушла в зал.

(Вышла из-за перегородки, подбежала к дверям в зал. Приоткрыла их. Растерянно.) Плачет…

С а в ч е н к о. Быть не может. С чего?

Т о н я (еще раз заглянула в дверь). Сидит спиной. Плечи вздрагивают. Или смеется?

С а в ч е н к о. Конечно. С чего бы ей плакать.

Т о н я. Странно все-таки… Такая дата… Хоть бы словом обмолвилась. Мы бы поздравили, правда?

В дверях — В е р а  А н д р е е в н а. Глаза у нее красные от слез.

Пауза.

Степанов… ваш родственник?

В е р а  А н д р е е в н а. Нет.

Т о н я. Кто же?

В е р а  А н д р е е в н а. Почту носила. Много лет. Покойный отец его, Павел Михайлович, каждый год в этот день подарок мне вручал. И он, видно, вспомнил.

Т о н я. Давно он уехал?

В е р а  А н д р е е в н а. В пятидесятом, должно быть. И вспомнил… Есть же такие люди. (Аккуратно свернула телеграмму, спрятала ее на груди.)

Т о н я. Вы бы сказали нам… Могли отметить… Всем коллективом…

В е р а  А н д р е е в н а. Да разве мне что требуется? Ничего мне не нужно.

С а в ч е н к о. А нам нужно! Не знаю, как тут у вас, а у нас на Украине… (Решительно.) Пироги я сегодня пекла. Неприкосновенные пол-литра имеются. В десять кончим, накроем здесь стол… (Тоне.) Если придут клиенты — обслужи. (Выходит.)

В е р а  А н д р е е в н а. Зачем это…

Т о н я. Как же не выпить в такой день? Уж за ваше здоровье — обязательно.

Вера Андреевна быстро взяла Тонины руки, целует их.

(Освобождая руки.) Что вы делаете, Вера Андреевна!

В е р а  А н д р е е в н а. Может, мне… Может, платье другое надеть?

Т о н я. Конечно… Если будет телеграмма, я вам крикну из окна.

В е р а  А н д р е е в н а  выходит. Входит  С а в ч е н к о.

С а в ч е н к о. Забыла сказать: разовые талоны в правом ящике.

Т о н я. Хорошо. Как вы славно придумали! У вас в самом деле есть пироги?

С а в ч е н к о (развела руками). Нет.

Т о н я. Как же? Без сладкого?

С а в ч е н к о. Гастроном еще открыт. Сбегаю туда.

Т о н я. Вхожу в долю. Купите конфет. Самых лучших. Завтра деньги отдам.

С а в ч е н к о. Добро. (Выходит.)

Т о н я (радостно). Как хорошо получится! (Достает большой лист бумаги, примеряет его на стол.)

Входит  Т у м а н о в а.

(Быстро сворачивает бумагу, уходит за загородку, садится у окошка.) Что вам? Телеграфный бланк? Талон на переговоры? Конверты?

Т у м а н о в а (улыбаясь). Нет, милая девушка, ни то, ни другое, ни третье.

Т о н я. Других операций мы сейчас не производим. Основной зал закрыт.

Т у м а н о в а. Жаль. Очень жаль…

Т о н я. Что вы хотели?

Т у м а н о в а. Получить письмо.

Т о н я. Выдача до семи часов.

Т у м а н о в а. Но в виде исключения…

Т о н я. Нет!

Т у м а н о в а. Понимаю. Вы, наверно, не имеете права…

Т о н я. Я?! Паспорт, пожалуйста.

Т у м а н о в а. Сейчас. (Ищет в сумочке.) Конечно… Оставила в чемодане.

Т о н я. Тогда нельзя.

Т у м а н о в а. Но я…

Т о н я. И не упрашивайте!

Т у м а н о в а. У меня есть пропуск.

Т о н я. С фотографией?

Т у м а н о в а. Без.

Т о н я. Категорически — нельзя.

Т у м а н о в а. Взгляните. С печатью.

Т о н я. Не подмигивайте. Не выйдет!

Т у м а н о в а. Какой же выход?

Т о н я. Никакого.

Т у м а н о в а. Безвыходных положений не бывает. Снимите, пожалуйста, трубку. Позвоните начальнику милиции…

Т о н я. Прошу без шуток!

Т у м а н о в а. Вполне серьезно. Он встречал меня на вокзале. Подтвердит, что перед вами действительно…

Т о н я. Покажите пропуск.

Т у м а н о в а. Пожалуйста. (Протягивает пропуск.)

Т о н я (раскрыла, встала). Вы?!

Т у м а н о в а. Я.

Т о н я. Тоже народная?! Как ваша дочь?

Т у м а н о в а. У меня нет дочери. У меня сын.

Т о н я. Ну младшая сестра?

Т у м а н о в а. Нет младшей сестры. Есть старшие…

Т о н я. Позвольте. (Достает из сумочки фотографию.) А это? Ваша однофамилица?

Т у м а н о в а. Нет. Это я.

Т о н я. Неправда!

Т у м а н о в а (улыбнулась). Честное слово.

Т о н я. Но эту фотографию я купила совсем недавно.

Т у м а н о в а. Не моя вина, милая девушка… Годы несколько изменили мой облик.

Т о н я. Извините… Я сейчас… Одну минутку. (Убегает.)

Т у м а н о в а (смотрит на свою фотографию). Правильно ты поступила, Вера, решив исчезнуть на эти дни.

Т о н я (входит). Вам ничего нет.

Т у м а н о в а. Должно быть. Важное для меня письмо.

Т о н я. На букву «Т» всего четыре…

Т у м а н о в а. Почему на «Т»?

Т о н я. Туманова.

Т у м а н о в а (рассмеялась). Милая девушка! Вы так напугали меня строгими вопросами… Туманова — мой театральный псевдоним.

Т о н я. Так вот почему я о вас не нашла никаких материалов…

Т у м а н о в а (шутливо). Вы следственный работник?

Т о н я. Я пишу летопись нашего города.

Т у м а н о в а. О!

Т о н я. Написала вам. На студию, в Ленинград.

Т у м а н о в а. И я не ответила?

Т о н я. Вероятно, вам…

Т у м а н о в а. Может быть, и передали. Я получаю множество писем от семнадцатилетних особ, мечтающих стать киноактрисами. И, каюсь, не в силах прочесть все эти письма. Но перед вами я искуплю свою вину — отвечу на все вопросы.

Т о н я. Какая я везучая! Итак, ваша настоящая фамилия?

Т у м а н о в а. Петрова.

Т о н я. Сейчас! (Убегает в зал и возвращается с письмом.) Вот.

Т у м а н о в а. Это письмо я и ждала. Благодарю, милая девушка.

Т о н я. Пожалуйста! Если еще прибудут…

Т у м а н о в а. Вряд ли. Я уехала сюда, не предупредив друзей.

Т о н я. Интересно!

Т у м а н о в а. Дело в том, что я родилась в сентябре. Мои старшие сестры — тоже. Нарекли их Любовью и Надеждой. А меня — Верой. И отмечали мы наши дни рождения и наши именины одновременно — тридцатого сентября. В день Веры, Надежды и Любови.

Т о н я. Вы и решили этот день провести с сестрами?

Т у м а н о в а. Просто сбежала.

Т о н я. Почему?

Т у м а н о в а. В этом году у меня круглая дата.

Т о н я. Неужели пятьдесят?

Т у м а н о в а. Друзья решили организовать юбилейный вечер. Вначале я не противилась. Потом подумала: соберется много молодых людей, знающих меня по довоенным кинофильмам. И вдруг на сцене появлюсь я. Нет! Это мужчины в шестидесятилетнем возрасте могут себе позволить…

Т о н я. Но вам ведь только пятьдесят.

Т у м а н о в а. От летописца все равно не скроешь. Совершенно секретно: шестьдесят.

Т о н я. А выглядите вы… Ой!

Т у м а н о в а. Что?

Т о н я. Вы не ждете телеграммы? Ни от кого?

Т у м а н о в а. Разве только от автора этого письма.

Т о н я. Степанов?!

Т у м а н о в а (взволнованно). Где телеграмма?

Т о н я. Ее… Ее отнесли…

Т у м а н о в а. Домой?

Т о н я. Да.

Т у м а н о в а. Разве там был адрес?

Т о н я. Разносчица телеграмм все адреса знает… Она давно работает…

Т у м а н о в а. А эту телеграмму я хотела бы получить лично. (Выходит.)

Тоня мечется по комнате, не зная, что делать.

Входит  С а в ч е н к о.

С а в ч е н к о (возбужденно). Порядок в ракетных частях! Десять часов. Повесила табличку: «Закрыто». Взяла шампанское, не водку же пить, в самом деле! Пирогов нет, но мне достался последний торт. Правда, небольшой. Не умеют у вас печь настоящих тортов. Вот у нас торты «Киевские»! Мечта всех командированных. Ты что скисла?

Т о н я. Ой, Валентина Остаповна! Думаете, это нашей Вере Андреевне телеграмма? Нет!

С а в ч е н к о. Кому же?

Т о н я. Тумановой. Народной артистке. Ее настоящая фамилия — Петрова. Она была здесь. Требовала свою телеграмму. Я сказала: отнесли домой. Что теперь делать? Такое совпадение! Забрать у Веры Андреевны телеграмму и снести Тумановой? Я не могу. Может, вы. У вас нервы крепче… (Идет.)

В дверях Тоня сталкивается с  В е р о й  А н д р е е в н о й. Она в более светлом платье, в новой кофте, в сером пуховом платке на голове.

В е р а  А н д р е е в н а (ставит на стол бутылку. Весело). Настойка. Брусничная. Сама ставила. Давно. Думала, уже не пригодится.

С а в ч е н к о (Тоне). Что стоишь в дверях? Обождет твой парень. Стели бумагу!

Тоня послушно стелет на стол бумагу.

Стаканы давай.

Тоня достает стаканы.

Мужчин нет, придется мне разливать.

В е р а  А н д р е е в н а. Настоечки попробуйте.

С а в ч е н к о. Потом. Начинать полагается с шампанского. (Тоне.) Нарежь торт. (Разливает шампанское по стаканам.) Берите, Вера Андреевна. Бери, Тоня. (Поднимает свой стакан. Вере Андреевне.) Выпьемо по повний, щоб ваш вик був довгий.

Пьют. Входит  Т у м а н о в а.

Товарищ! На дверях висит объявление.

Т у м а н о в а. Я видела, но…

С а в ч е н к о. Отделение закрыто.

Т у м а н о в а. Я пришла за…

Т о н я (уронила стакан. Поспешно). Это товарищ Туманова… Тоже Вера Андреевна… Народная артистка… Наша землячка… (К Савченко.) Я рассказывала вам…

С а в ч е н к о. Садитесь, гостьей будете.

Т у м а н о в а. Я не стала бы вас беспокоить, но…

С а в ч е н к о (перебивает). Думаю, вы не откажетесь выпить за долгие годы вашей тезки Веры Андреевны Петровой. (Наливает ей в стакан.) Если бы почтальонам присваивали звание, она бы тоже была народной. Ей даже из Москвы прислали телеграмму. Покажите, Вера Андреевна.

В е р а  А н д р е е в н а. Зачем?

Т о н я (к Савченко). Скажите, Валентина Остаповна…

С а в ч е н к о. Покажите!

Вера Андреевна достает телеграмму, передает Савченко.

(Протягивает телеграмму Тумановой.) Прочтите. Представляете, как радостно было нашей Вере Андреевне в день своего шестидесятилетия получить поздравление от ее давнишнего клиента.

Т у м а н о в а (прочла телеграмму. Тихо). Представляю.

Тоня облегченно вздохнула.

С а в ч е н к о. Если вы захотите рассказать своим друзьям о нашей Вере Андреевне, мы отпечатаем копию и подарим вам на память.

Т у м а н о в а. Буду вам благодарна.

С а в ч е н к о. Тоня, отстучи.

Т о н я (счастливо). Сейчас! (Бежит к аппарату, печатает.)

Т у м а н о в а (Вере Андреевне). Ваше здоровье! (Делает глоток.)

В е р а  А н д р е е в н а. Спасибо. За уважение к незнакомому человеку.

Т у м а н о в а. А ведь мы знакомы.

В е р а  А н д р е е в н а. Запамятовала, извините.

Т у м а н о в а. Неудивительно. Много лет прошло. И я вас на улице, пожалуй, не узнала бы. Петрову Софью Лаврентьевну помните?

В е р а  А н д р е е в н а. Как же! И сейчас ее средней дочери, Любови Андреевне, телеграммы доставляю. Старшая, Надежда Андреевна, померла. А младшая…

Т у м а н о в а. Что младшая?

В е р а  А н д р е е в н а (надела очки). Господи! Верочка!

Т у м а н о в а. Ну вот!.. А я о вас часто вспоминала, когда рассказывала друзьям о тех годах. Тяжелое было время…

В е р а  А н д р е е в н а. Тяжелее не придумать.

Т у м а н о в а (к Савченко). Я выступала перед ранеными ополченцами. В госпитале на Выборгской. И свалилась на сцене. От истощения… Очнулась в самолете. Отвезли в Свердловск. Отлежалась в больнице, затем приехала сюда, на родину.

В е р а  А н д р е е в н а. Смотреть было страшно. Живые мощи.

Т у м а н о в а. Веру Андреевну ежедневно у калитки ждала: вдруг принесет известие о сыне. Появляется, бывало, Вера Андреевна, издали слежу за ней. С надеждой и страхом. Вижу — улыбается. Значит, слава богу. Может, известия от сына нет, зато и надежда еще не потеряна. Так с надеждой и прожила целый год. А вернулась в Ленинград — через неделю является сын. После тяжелого ранения попал к партизанам…

В е р а  А н д р е е в н а. Он женат?

Т у м а н о в а. Конечно.

В е р а  А н д р е е в н а. Внуки небось есть?

Т у м а н о в а. И правнуки скоро будут.

В е р а  А н д р е е в н а. Ну уж и правнуки!

Т у м а н о в а. Так ведь Славе уже сорок.

В е р а  А н д р е е в н а. Прислали бы его карточку.

Т у м а н о в а. Пришлю.

В е р а  А н д р е е в н а. При всех орденах чтоб был.

Т у м а н о в а. Только медали. И за доблесть. И партизанская. И за оборону Ленинграда.

В е р а  А н д р е е в н а. А Красного Знамени орден?

Т у м а н о в а. Чего нет, того нет. Однако младшему внуку и медалей достаточно. Наденет на себя старый отцовский китель…

Вера Андреевна поднялась, идет к выходу.

Т о н я (выбегает из-за перегородки). Куда вы?

В е р а  А н д р е е в н а, не отвечая, выходит.

Куда она?

Т у м а н о в а (вскочив). Боже, какая я эгоистка! Рассказываю о сыне, о внуках… Ее сын — одногодок с моим Славой… Тоже воевал под Ленинградом. Погиб в сорок втором. Где она живет?

С а в ч е н к о. Не нужно. Позже. Пусть выплачется.

Пауза.

Т у м а н о в а. Хорошо помню Веру Андреевну в те годы. Когда я приехала, она уже ходила в черном. Даже в жару. Траур по сыну. Тогда дня не проходило, чтобы кому-нибудь не прибывала похоронная. Девчушки на почте работали молоденькие. Лет по пятнадцати. Знали содержание всех треугольных незапечатанных писем. И ни одна из них не решалась нести похоронную. Вера Андреевна жалела девочек. И когда, бывало, она появлялась на чужих участках, все женщины смотрели — в чей двор она свернет. Вот и прозвали ее…

Т о н я. Черной Верой?

Т у м а н о в а. Да.

Входит  В е р а  А н д р е е в н а. Все с удивлением смотрят на нее: она сияет.

В е р а  А н д р е е в н а. Нашла! Обязан твой сын орден Красного Знамени получить. (Протягивает Тумановой аккуратно сложенный листок.)

Т у м а н о в а (разворачивает, читает). «Командование воинской части… Ваш сын… Вячеслав Ильич… Верный воинскому долгу… Смертью храбрых… Посмертно… орденом Красного Знамени…». (Опустила листок, смотрит на Веру Андреевну.)

Пауза.

В е р а  А н д р е е в н а. Не отдала тебе тогда… Больно слаба ты была. И телом и душой. Боялась, не выдержит твое материнское сердце. По себе знала. Разбирала почту. Гляжу: мне письмо. Чужой рукой написано. Домой пошла. Заперлась. Распечатала… Покрепче тебя была, однако рассудка лишилась. Соседи потом рассказали: ходила из угла в угол. Подушку на руках держала. Укачивала.

Т у м а н о в а. А я-то задерживала вас… О Славике рассказывала… Вы слушали… Улыбались… Даже смеялись вместе со мной… Боже мой! Вы, ради меня…

В е р а  А н д р е е в н а. И от других скрывала, какие духом были послабее да поболезненнее. Потом отдавала. Находила случай. То один из сыновей вернется — легче. То кого-нибудь из родных вызывала, ежели по письмам знала их адрес. А тебе отдать до самого отъезда не решилась. Думала, сестрам отдам. Уехала ты. Пошла к ним, а они навстречу бегут: жив Вячеслав!

Пауза.

Т у м а н о в а (вытирает глаза). Где вы живете?

В е р а  А н д р е е в н а. Там же.

Т у м а н о в а. Одна?

В е р а  А н д р е е в н а. Одна и не одна. Он все годы со мной — моя кровинка. Сказала ты: сорок Вячеславу. А моему… (Кивнула на Савченко.) Гляжу я часто на Валентину. Думаю: его женой могла быть. На Тоню гляжу. Такую внучку могла иметь. Это я представляю. А его представить мужчиной не могу. Как было ему восемнадцать, так и осталось.

Т у м а н о в а. А вы все работаете? Почему не на пенсии?

В е р а  А н д р е е в н а. А ты на пенсии?

Т у м а н о в а. Да.

В е р а  А н д р е е в н а. И не представляешь нигде?

Т у м а н о в а. Выступаю. Изредка.

В е р а  А н д р е е в н а. Зачем?

Т у м а н о в а. Скучно. Без людей-то.

В е р а  А н д р е е в н а. И я не могу без людей. Сейчас работать хорошо. Телеграммы больше радостные. Внучка родилась, сын женился. Бывают и тяжелые… Так ведь не Тоне носить. От них на сердце зарубки остаются. Обидно только: некоторые плачут, а деньги суют. Свинцовые деньги. А спорить с человеком нельзя, ежели он в таком состоянии… Живу, не жалуюсь. Другие в моих годах хворые, лежат больше. А я не хвораю. Хожу. А может, оттого и не хвораю, что хожу.

Заработал аппарат.

Т о н я. Что они там! Знают ведь: окончилась у нас работа. (Подошла к аппарату.) Спрашивает… Срочную…

С а в ч е н к о. Прими.

Т о н я (читает ленту). Со Шпицбергена. «Свердлова семь. Чивилихиной Светлане. Люблю! Люблю! Люблю! Андрей». Все с восклицательными знаками. Могла бы до завтра потерпеть эта Светлана.

В е р а  А н д р е е в н а. Кабы разлюбил — другое дело. А то ведь любит. Давай, снесу. Пусть ей сны добрые приснятся.

Тоня стоит в нерешительности. Савченко кивнула.

Тоня передала телеграмму Вере Андреевне.

(Тумановой.) Увидимся до твоего отъезда?

Т у м а н о в а. Конечно.

В е р а  А н д р е е в н а. Может, и просьбу исполнишь?

Т у м а н о в а. Любую!

В е р а  А н д р е е в н а. Была я в пятидесятом. На том месте. Старика повстречала. «Не найти тебе. Многие матери приезжали. Тысячи наших солдат на этой земле захоронены. Что ни холм — братская могила». Положила я на один холмик веточку… Он пихту нашу любил…

Т у м а н о в а. Это почти невозможно отыскать… Но я постараюсь…

В е р а  А н д р е е в н а. Не о том прошу. Молва идет: доброе дело задумали ленинградцы. Памятник построить, какого еще не было на земле. Деньги среди народа собирают. Правда это?

Т у м а н о в а. Да.

В е р а  А н д р е е в н а. Скопила я кое-что за эти годы. Передам тебе. А ты тем людям отдай. Ежели не будут на памятнике имен писать — так тому и быть. А будут — пусть напишут: Петров Степан Кузьмич. Года рождения тысяча девятьсот двадцать четвертого. Марта месяца. А месяц и год его гибели в похоронке указаны. (Вышла.)

Т у м а н о в а (взволнованно). Перед самым отъездом… Был вечер… Весь сбор — на этот памятник. Я читала стихотворение… Нашего ленинградского поэта. Какие там хорошие строки! (Читает.)

«Есть могила одинокая

На краю родной земли.

Там трава стоит высокая,

Все тропинки заросли.

Где, солдат, друзья, товарищи?

Затерялись их пути…

Лишь тропа от сердца матери

Все не может зарасти».

(После паузы.) Я вам очень признательна, милые девушки. Вы с такой теплотой относитесь к Вере Андреевне…

Савченко и Тоня переглянулись.

(Тоне.) Приходите завтра утром. Я буду счастлива, если в летописи нашего города вы напишете о жизни Степана Петрова и его матери. (Вышла.)

Т о н я (тихо). Степана Петрова и его матери… А сколько таких матерей… Похоронные прибывали почти ежедневно. А война… Война длилась больше тысячи дней! Нужно узнать все имена… павших смертью храбрых.

С а в ч е н к о. Мы узнаем.

Т о н я. Это я обязана…

С а в ч е н к о. Я тоже. Ведь Галочка моя родилась в этом городе.

НЕБО

Драма в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ЮРИЙ ВОЛКОВ — 24 лет.

ЛЕНА — 19 лет.

ШЕВЧЕНКО — 48 лет.

ВЕРА АНДРЕЕВНА — 48 лет.

Большая, хорошо обставленная комната. На стене картина — девушка-пилот возле одномоторного самолета. На тахте много вышитых подушечек. Окно. Две двери — в коридор и в спальню. В комнате  Л е н а. Она сидит на тахте, снимает мокрые чулки. Из спальни выходит  Ю р и й  с домашними туфлями и полотенцем в руках. Он в форме летчика с погонами старшего лейтенанта.

Ю р и й (подает Лене полотенце). Растирай ноги. Сильнее! Дай-ка я. Больно? Терпи, Ленок, не то грипп обеспечен… Вот так… Чулки повесим просушить. (Вешает чулки на спинку стула.) А туфли — в духовку.

Л е н а. Юра! Они все потрескаются!

Ю р и й. Тогда отставить… Жаль, у сестры обувь на четыре номера больше твоей. Ты бы надела ее туфли.

Л е н а. А она не рассердится?

Ю р и й. Вот еще!

Л е н а. Я почему-то боюсь ее.

Ю р и й. Думаешь, если Вера всю войну провела на фронте, была командиром эскадрильи, значит, она сухарь? Ничего подобного! Она веселая. И зять мой, полковник Шевченко, тоже веселый. И Ниночка веселая. Жаль, она сейчас у бабушки. И вообще, до последнего времени в этой квартире не умолкал смех.

Л е н а. А сейчас?

Ю р и й. Настроение изменилось.

Л е н а. Почему?

Ю р и й. Зятя снимают с летной работы.

Л е н а. А разве он еще летал?

Ю р и й. Заместитель командира дивизии обязан летать.

Л е н а. Сколько ему?

Ю р и й. Порядочно. Но в первенстве нашей квартиры по вольной борьбе я довольствуюсь только третьим местом. Первое мы уступаем Ниночке. Доставляем ей удовольствие, ложимся на обе лопатки. Ну а с Петром Петровичем мы боремся без всяких скидок. И он побеждает.

Л е н а. Если он такой здоровый, почему же…

Ю р и й. Чтобы летать на новых машинах, опережая скорость звука, обычного здоровья мало. И вообще, возраст для летчиков-истребителей — дело особое… Нужно уходить.

Л е н а. Куда?

Ю р и й. На нелетную работу.

Л е н а. А Петр Петрович не хочет?

Ю р и й. Он налетал больше миллиона километров. Понимаешь, что это значит? Теперь его лишают неба. Конечно, переживает. И ко мне стал относиться иначе.

Л е н а. Почему?

Ю р и й. Возможно, завидует. Ведь он был первым моим инструктором. Потом учил меня ночным полетам в сложных условиях. Я буду летать, а он…

Л е н а. О, это положение легко исправить.

Ю р и й. Как?

Л е н а. Подай рапорт, сошлись на ухудшение здоровья.

Ю р и й (засмеялся). Уйти тоже на нелетную работу. А ты у меня с юморком.

Л е н а. Я серьезно.

Ю р и й. И не улыбнется!

Издали доносятся раскаты грома.

Л е н а. Гроза. Как я доберусь домой?

Ю р и й. От нас идет автобус в город.

Л е н а. Ты и сюда хотел привезти меня на вашем автобусе. А пришлось — на попутном грузовике.

Ю р и й. Мы опоздали к автобусу.

Л е н а. Кто виноват?

Ю р и й. Я. Однако причина уважительная. Проводил экстренное заседание комсомольского бюро.

Л е н а. Экстренное?

Ю р и й. Да. Такой случай… Механик Ищенко готовил к вылету самолет. Пришел техник. Заметил, что у механика на комбинезоне плохо пришита пуговица. Приказал немедленно пришить. Ищенко не послушался.

Л е н а. Из-за этого — бюро?! Да еще экстренное?!

Ю р и й. Погоди. Подготовил Ищенко двигательную группу. И вдруг заметил: нет злосчастной пуговицы! Представляешь его состояние? Ведь пуговица могла попасть в двигатель…

Л е н а (задумавшись). Да…

Ю р и й. Конечно, Ищенко сразу доложил об этом.

Л е н а. Подумаешь…

Ю р и й. Он мог скрыть. И случись авария в воздухе — никто бы не догадался о причине. Но он не скрыл. Поэтому мы ограничились выговором.

Л е н а. Это был твой самолет?

Ю р и й. Нет.

Л е н а. Но мог быть и твой?

Ю р и й. Да. (Смотрит на взволнованное лицо Лены.) Ленушка, ведь исключительный случай… Однажды я шел к тебе на свидание. И вдруг рядом со мной громадная сосулька — бах! Значит, зимой не ходить по улицам?

Л е н а. Мы встречаемся уже больше года…

Ю р и й. Год, два месяца и одиннадцать дней.

Л е н а. И все это время меня не покидала мысль…

Ю р и й (перебивая Лену). Со вчерашнего дня мы начали новый счет. В двадцать три ноль-ноль Елена Ремезова согласилась стать женой Юрия Волкова.

Л е н а. И теперь я имею право поговорить с тобой.

Ю р и й. О чем?

Л е н а. Помнишь, я познакомила тебя со своей подружкой?

Ю р и й. С Марией?

Л е н а. Да.

Ю р и й. Помню. И с ее мужем.

Л е н а. Это второй муж. Первый, Анатолий, был пилотом. И дети у нее — от Анатолия.

Ю р и й. Развелись?

Л е н а. Он погиб… Я была у Марии, когда к ней приехал начальник аэропорта и парторг.

Пауза.

Ты мне мало рассказывал о своей работе. Но я понимаю: летать на истребителе еще опаснее.

Ю р и й. Петр Петрович летает на истребителе почти тридцать лет… Мало ли есть опасных профессий… Я летчик, Ленушка!

Л е н а (горячо). Но закончив училище, ты и диплом техника получил. Будешь еще инженером. Я создам все условия — учись. Меня не прельщает высокий оклад. Хочу, чтобы мы жили счастливо.

Ю р и й. Я и собираюсь прожить с тобой счастливо до самой глубокой старости. Ты будешь гордиться мною, как Вера гордится Петром Петровичем. Ведь истребителем сейчас может быть далеко не каждый. Представь себе: звуковой барьер. Самолет дрожит. Его валит с крыла на крыло. Дай ему на секунду волю… А меня он слушается. Он любит твердую руку и крепкие нервы… Или когда догоняешь цель. Выходишь на форсированный режим. Бешеные скорости…

Телефонный звонок.

(Снимает трубку.) Старший лейтенант Волков слушает. Есть! (Кладет трубку.) Боевая тревога! (Бежит в коридор.)

Лена вскочила с тахты.

(Выходит, надевая меховую куртку.) Простынешь. Сиди.

Л е н а. Вот и поговорили… (Волнуясь.) Мы не успели пожениться, а нас уже разлучает тревога… Ты пытался все превратить в шутку…

Ю р и й. Конечно. Не уйду же я из авиации.

Л е н а. А я не выйду замуж за летчика.

Ю р и й. Леночка…

Л е н а. Не вый-ду!

Пауза.

Ю р и й. Зачем же ты… вчера…

Л е н а. Я не сомневалась, что ты выполнишь эту единственную мою просьбу.

Ю р и й. Этого никогда не будет!

Л е н а. Тогда считай — я вчера ответила «нет»… У тебя такой вид, будто хочешь ударить меня.

За окном гудок автомобиля. Ю р и й  резко повернулся и вышел.

(Ему вслед.) Я уеду! Не смей приезжать ко мне! (Лихорадочно натягивает мокрые чулки.)

Входит  Ш е в ч е н к о. Он в военной блузе, с полковничьими погонами. Худощав, подтянут.

Ш е в ч е н к о. Здравствуйте. На улице дождь. (Снимает трубку, набирает номер.) Гараж? Шевченко говорит. Будет автобус в город — сообщите. (Кладет трубку.)

Лена наклоняется за туфлями.

(Отбирает туфли.) Отставить!

Л е н а. Что это значит?

Ш е в ч е н к о. Домашний арест. Выйти в мокрых туфлях — воспаление легких. Чаю хотите?

Л е н а. Нет.

Ш е в ч е н к о. Рюмку вина?

Л е н а. Нет.

Ш е в ч е н к о. Стакан кофе?

Л е н а. Я хочу домой.

Ш е в ч е н к о. Будет автобус — пожалуйста.

Входит  В е р а  А н д р е е в н а.

В е р а  А н д р е е в н а. Хорош хозяин! Девушка стоит в мокрых чулках. (Лене.) Снимите.

Л е н а. Я сейчас ухожу…

В е р а  А н д р е е в н а. Снимите!

Л е н а подчиняется ее властному голосу, снимает чулки.

Над плитой просушу. И чаем напою.

Ш е в ч е н к о. Я предлагал.

В е р а  А н д р е е в н а. Значит, плохо предлагал. (Выходит.)

Ш е в ч е н к о. Не бойтесь, она только с виду грозная. Вы обиделись на Юрия? Служба такая. Боевая тревога.

Л е н а (только сейчас до нее дошел смысл этих слов). Боевая?!

Ш е в ч е н к о. Успокойтесь — учебная.

Входит  В е р а  А н д р е е в н а.

В е р а  А н д р е е в н а. Где задержался?

Ш е в ч е н к о (мрачно). В полку у Боровика. Знакомил личный состав с новым заместителем командира дивизии.

В е р а  А н д р е е в н а. Ужинать будешь?

Ш е в ч е н к о (ходит по комнате). Нет.

В е р а  А н д р е е в н а. Чаю попьем.

Ш е в ч е н к о. Не хочу.

В е р а  А н д р е е в н а. Опять за свое?

Ш е в ч е н к о (в сердцах). Вспомни, что с тобой творилось, когда ты перестала летать!

В е р а  А н д р е е в н а. Больше года проплакала. Но мне простительно. Женщина все же. И притом из полка — в домашние хозяйки. А тебе предлагают на боевое управление.

Ш е в ч е н к о. И это ты мне говоришь? Ты? (Стукнув кулаком по столу.) Я могу летать!

В е р а  А н д р е е в н а. Не кричи.

Ш е в ч е н к о. А молодым еще нужно поучиться у меня!

В е р а  А н д р е е в н а. Говорю — не кричи. (После паузы.) Что же ты ответил командиру дивизии?

Ш е в ч е н к о (с обидой). Если я вам не нужен, списывайте в отставку.

В е р а  А н д р е е в н а. И это верно. Отслужил свое — иди на отдых.

Ш е в ч е н к о. Мне — на отдых?!

В е р а  А н д р е е в н а. Чего же ты хочешь, Петр Петрович? Чтобы я раскисла вместе с тобой? Не умею. Жалеть тебя? Не буду. Не красна девица. И не ребенок.

Ш е в ч е н к о  ушел в спальню.

Душа за него болит.

Л е н а. Вы должны быть счастливы.

В е р а  А н д р е е в н а. Это почему же?

Л е н а. Муж не будет летать.

В е р а  А н д р е е в н а. Думаешь, это счастье?

Л е н а. Конечно!

В е р а  А н д р е е в н а. Нет, милая. Для него — беда. Значит, для меня — тоже. (После паузы.) Не успокоится — поеду к генералу. Может, разрешит ему еще полетать. Хоть на других самолетах… Генерал меня еще с Курской дуги помнит. (Подошла к портрету.) Вот такой я была в сорок третьем. Неудачный портрет. Прихоть Петра Петровича. Уйму денег заплатил. А художник, чудак, изобразил меня с накрашенными губами. Это в боевой-то обстановке… Первый раз купила помаду через два месяца после войны. Полетели мы тогда с Петром Петровичем на истребителе из Вены во Львов, расписываться. Я в летной форме. Но на всякий случай надела под эту форму довоенное платье. Чудом сохранилось. Подходим к загсу, вспомнили: у нас ни копейки советских денег. Чем платить за регистрацию? Нашли выход. Я — в парадное. Петр Петрович снаружи дежурит. Сняла платье. Пошли на базар и продали спекулянту за бесценок. Не модное, говорит. Там и помаду увидели. Петр посоветовал: «Купи. Подкрась губы. Не то нас не станут регистрировать. Уж больно ты на парня похожа в этой форме». Расписались, полетели обратно…

Резкий телефонный звонок.

(Снимает трубку.) Слушаю вас. Сейчас. Петр! Быстрее!

Ш е в ч е н к о  вышел, взял трубку.

Ш е в ч е н к о. Полковник Шевченко. Спокойнее, майор. Докладывайте, как положено. Так… Видимость?.. Соседние аэродромы?

Вера Андреевна подошла к нему.

Тогда сажать будем у себя. Кто в воздухе?.. Заводите на посадку в первую очередь тех, кто послабее. Лучших, Бондаренко, Степанова и Волкова, — последними! Машину выслали? Выезжаю. (Кладет трубку.)

В е р а  А н д р е е в н а  быстро выходит, выносит ему куртку и помогает одеться.

Видимость резко ухудшается.

В е р а  А н д р е е в н а. Соседние аэродромы?

Ш е в ч е н к о. Закрыты туманом.

В е р а  А н д р е е в н а. Сколько самолетов в небе?

Ш е в ч е н к о. Шесть.

Уходит. В е р а  А н д р е е в н а  идет с ним. Лена подошла к окну, распахнула его. Возвращается  В е р а  А н д р е е в н а.

В е р а  А н д р е е в н а. Закройте окно.

Л е н а (закрывает окно). Опасно садиться в таком тумане?

В е р а  А н д р е е в н а. Да.

Л е н а. Юрий последний… Тогда туман будет еще гуще…

В е р а  А н д р е е в н а. У вас грустные глаза. Что произошло?

Лена молчит.

(Требовательно.) Отвечайте, что произошло?! Поссорились?

Лена молчит.

В такой обстановке решают сотые доли секунды. У летчика должен быть ясный ум. И никаких посторонних мыслей. А Юрий сейчас может ни о чем другом не думать?

Л е н а (в страхе). Не знаю…

Пауза.

В е р а  А н д р е е в н а. Если собираетесь выходить замуж за Юрия…

Л е н а. Я не собираюсь выходить замуж.

В е р а  А н д р е е в н а. Не собираетесь?!

Л е н а. За летчика.

В е р а  А н д р е е в н а (с неприязнью). Зачем же морочить парня? Он любит вас.

Звонок телефона.

(Снимает трубку.) Слушаю. Хорошо. (Кладет трубку.) Автобус у дома офицеров. (Выходит и вносит чулки.) Надевайте. Сухие.

Лена покорно надевает чулки и туфли.

Торопитесь, если не хотите опоздать к автобусу.

Л е н а (идет. Остановилась у порога). Позвольте мне остаться.

В е р а  А н д р е е в н а. Зачем?

Л е н а. Если по моей вине…

В е р а  А н д р е е в н а. Останетесь вы или нет, ничего не изменится. Уж лучше поезжайте.

Л е н а. Нет… Если нельзя, я подожду около дома.

В е р а  А н д р е е в н а. У нашего дома? Юрий мне этого не простит. Туфли еще влажные?

Л е н а. Кажется.

В е р а  А н д р е е в н а. Снимите. (Подает ей комнатные туфли. Выходит.)

Лена подошла к окну. Прислушивается.

Возвращается  В е р а  А н д р е е в н а, вносит стакан чая.

Л е н а. Слышите? Какой-то шум.

В е р а  А н д р е е в н а. Дерево у окна. Ветки стучат. Садитесь.

Лена села за стол.

Пейте.

Л е н а. Горячий.

В е р а  А н д р е е в н а. Вам нужно согреться.

Л е н а. Туман. Откуда вдруг туман?

В е р а  А н д р е е в н а. Весной и осенью — часто.

Л е н а. Весной и осенью…

В е р а  А н д р е е в н а. Осень нынче ранняя.

Л е н а. Я боюсь тумана…

В е р а  А н д р е е в н а. А лето было жаркое.

Л е н а. С детства боюсь.

В е р а  А н д р е е в н а. Спала на балконе…

Пауза.

Чай остыл. Долью горячего.

Л е н а. Не нужно.

В е р а  А н д р е е в н а. Варенье хотите?

Л е н а. Нет.

В е р а  А н д р е е в н а. Малиновое есть.

Л е н а. Спасибо.

В е р а  А н д р е е в н а. Вишневое.

Л е н а. Не хочу.

В е р а  А н д р е е в н а. Без косточек.

Л е н а. Все равно. (Вскочила, уронив стул.)

В е р а  А н д р е е в н а. Что такое?

Л е н а. Мне показалось, что-то блеснуло за окном.

В е р а  А н д р е е в н а. Прожектор.

Л е н а. Они еще в воздухе?

В е р а  А н д р е е в н а. Пять самолетов зашли на посадку.

Л е н а. Откуда вы знаете?

В е р а  А н д р е е в н а. Слыхала.

Л е н а. Но вы сказали — ветки стучат?

В е р а  А н д р е е в н а. Ветки само собой.

Л е н а. Пять самолетов зашли на посадку… А шестой?

В е р а  А н д р е е в н а. В небе.

Л е н а. Страшно… Как страшно!

В е р а  А н д р е е в н а. Тише! Идет на посадку!

Гаснет свет. Опускается занавес. Луч прожектора освещает  Ш е в ч е н к о. В правой руке у него микрофон. В левой — телефонная трубка.

Ш е в ч е н к о (в трубку). Товарищ генерал, в воздухе остался один самолет… Старший лейтенант Волков… Да, видимость еще ухудшилась… Что? Катапультировать?! Нет! Разрешите сажать. Посажу! Он зайдет… Есть! (Опустил трубку. Сквозь зубы.) Должен зайти! (Правой рукой продолжает сжимать микрофон, левой рукой снимает фуражку, рукавом вытирает со лба пот. Говорит в микрофон.) Пятьсот тридцатый. Удаление четыре километра.

Г о л о с  Ю р и я (через репродуктор). Высота двести метров.

Ш е в ч е н к о. Идешь правильно. Земля просматривается?

Г о л о с  Ю р и я. Нет. В облаках.

Ш е в ч е н к о. Сейчас дальний привод. Не забудь выпустить щитки.

Г о л о с  Ю р и я. Понял. Дальний привод. Щитки выпущены полностью.

Ш е в ч е н к о. Снижайся.

Г о л о с  Ю р и я. Выполняю. Высота сто восемьдесят… Под облаками… (Взволнованно.) Полосы не вижу!

Ш е в ч е н к о (настойчиво). Идешь правильно! Смотри… Сейчас увидишь полосу…

Г о л о с  Ю р и я. Не вижу!

Ш е в ч е н к о (вглядываясь вперед, возбужденно). Я тебя вижу! Спокойно, не волнуйся! (Отчетливо.) Я… тебя… вижу! Снижайся… Молодец! Правильно идешь… Не убирай газ! (Поспешно.) Не убирай! Смотри — впереди полоса…

Г о л о с  Ю р и я. Вижу.

Ш е в ч е н к о. На газку иди, на газку… Убирай газ! Ниже! (Кричит.) Ниже, я тебе говорю! Ниже!

Прожектор гаснет. Поднимается занавес.

Л е н а  и  В е р а  А н д р е е в н а  застыли у окна.

Л е н а. Приземлился?

В е р а  А н д р е е в н а. Да.

Л е н а. Благополучно?

В е р а  А н д р е е в н а. Не знаю.

Л е н а. Бывает, что самолеты разбиваются при посадке?

В е р а  А н д р е е в н а. Редко.

Л е н а. Но бывает?! Ведь так можно сойти с ума! Как же вы… Столько лет…

В е р а  А н д р е е в н а. Садись, Елена. Нужно что-нибудь делать. Вязать умеешь?

Л е н а. Нет.

В е р а  А н д р е е в н а. Жаль. А я все эти подушечки связала своими руками. Не только эти. Всех знакомых одарила.

Л е н а. В такие бессонные ночи?

В е р а  А н д р е е в н а. Да.

Л е н а. Значит, вы не привыкли?

В е р а  А н д р е е в н а. К этому привыкнуть нельзя. Иногда, правда, и задремлешь, когда шумят двигатели. Если двигатели шумят, значит, все хорошо. Если вдруг тишина, значит, что-то случилось… Во время полетов для нас самое страшное — тишина.

Л е н а. И в окнах этого дома свет горит… Всю ночь?

В е р а  А н д р е е в н а. Свет может и не гореть. Но мы несем вместе с мужьями ночные дежурства. На случай, если задремлешь, ставишь будильник на полчаса раньше. Подъезжает Петр Петрович, светится окно. Значит, я жду… Любят летчики, когда их ждут.

Л е н а. Позвоните, пожалуйста… Узнайте…

В е р а  А н д р е е в н а (покачав головой). Туда звонить нельзя. Думай о другом.

Л е н а. Это в самом деле была учебная тревога?

В е р а  А н д р е е в н а. Да.

Л е н а. Зачем же… в такую погоду…

В е р а  А н д р е е в н а. Летчик должен летать в любую погоду. Вдруг появится вражеский самолет. Это может случиться и в тумане.

Л е н а. Всегда думала: счастье — радость. Счастье — когда жить легко и спокойно…

В е р а  А н д р е е в н а. Тише! (Идет к дверям.)

Л е н а. Куда вы?

В е р а  А н д р е е в н а. Петр Петрович идет.

Л е н а. А я ничего не слышу.

В е р а  А н д р е е в н а. Идет!

Л е н а. Один?

В е р а  А н д р е е в н а. Да.

Пауза. В наступившей тишине слышно, как кто-то отпирает замок входной двери, как вошедший снимает куртку. Лена не выдерживает, бросается к двери. Вера Андреевна останавливает ее. В дверях  Ш е в ч е н к о.

Ш е в ч е н к о. Все дома. (Проходит в спальню.)

Л е н а. Петр Петрович…

В е р а  А н д р е е в н а. Не спрашивай его. Сейчас он тебе ничего не скажет. Главное — все дома.

Лена заплакала.

Да ты что, девочка…

Л е н а (сквозь слезы). Ненормальная… Смеяться нужно… А я плачу… Два слова… Только два слова… «Все дома»… Все дома… Счастье… Трудное счастье…

В е р а  А н д р е е в н а. Успокойся. Слезы вытри. Сейчас Петр Петрович вызовет свою машину, отвезем тебя домой.

Л е н а. Если разрешите… Я бы осталась… Юру дождусь.

В е р а  А н д р е е в н а. В нашей семье заведено: желание гостя — закон.

Входит  Ш е в ч е н к о.

Ш е в ч е н к о. Понимаешь, Вера, какая штука… Майор Балашов вел самолеты на посадку. Неуверенно. Чувствую, его нервозность передается летчикам. Пришлось сажать самому. Приземлились мои питомцы! Спрашиваю: «Страшно было?» — «Нет. Мы были спокойны. Знали, кто ведет нас на посадку». И вот тогда я подумал: хватит, старик, злиться на весь белый свет. Отлетал свое, обучил смену…

В е р а  А н д р е е в н а. На покой?

Ш е в ч е н к о. Нет! На КП. Наводить летчиков на цель. Ведь они и тогда будут знать, что это я их веду.

В е р а  А н д р е е в н а. А душа твоя все равно с ними. Значит, в полете.

Слышно, как хлопнула входная дверь. Входит  Ю р и й. Он в куртке. Фуражку положил на стол. Чувствуется — он страшно устал. Не замечает стоящую в углу Лену. Сел. Наливает из графина воду в стакан.

Чай греется.

Ю р и й (покачал головой. Жадно пьет). До цели четыре километра. Иду на сближение. Вдруг он разворачивается, уходит. Включаю форсаж…

Ш е в ч е н к о. Догнал?

Ю р и й. С трудом. Все выжал от машины.

Ш е в ч е н к о. А садился? С какой мыслью?

Ю р и й. Боялся, вдруг прикажут катапультироваться. Разве можно угробить такую машину!

В е р а  А н д р е е в н а. Почему не спрашиваешь, где Лена?

Юрий обернулся, встал. Вера Андреевна взяла Шевченко за руку, и они вышли в спальню.

Л е н а. Сними куртку. (Помогает ему снять куртку.) Ты очень устал. Садись. (Уносит куртку и возвращается.)

Ю р и й. Подъезжаю — одна мечта. Вдруг… увижу тебя в окне.

Л е н а. Я буду ставить будильник на полчаса раньше. И когда бы ты ни подъехал к дому, в нашем окне всегда будет гореть свет.

ОСТРОВОК В ОКЕАНЕ

Драма в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ВЯЧЕСЛАВ РЫБАКОВ.

ГРИГОРИЙ ГОРЕЛОВ.

МАША.

Маленькая деревянная избушка, которую построили пограничники, чтобы пережидать в ней непогоду. В избушке  Г о р е л о в  и  Р ы б а к о в. Горелов лежит на нарах. Возле него охотничье ружье. Рыбаков в форме офицера-пограничника. Стоит у двери. Внутри избушка освещается лунным светом, падающим из открытых дверей и окошечка.

Р ы б а к о в. Я пойду.

Г о р е л о в. Куда?

Р ы б а к о в. Проверю наряд.

Г о р е л о в. Не уходи, пожалуйста.

Р ы б а к о в. Оттуда свяжусь с заставой.

Г о р е л о в. Не хочу оставаться здесь! (Прислушивается.) Кто-то стонет… Слышишь?!

Р ы б а к о в. Да.

Г о р е л о в. Неужто медведь… жив еще?

Р ы б а к о в. Нет. Обрыв — двести метров.

Г о р е л о в. Кто же?

Рыбаков молчит.

Откуда эти звуки?

Р ы б а к о в. С озера.

Г о р е л о в. Как оно называется?

Р ы б а к о в. Бирюзовое.

Г о р е л о в. Поэтично… А долина вокруг озера?

Р ы б а к о в. Долина смерти.

Г о р е л о в. Смерти?! Почему ее так назвали?

Рыбаков молчит.

Почему так назвали, Слава?

Р ы б а к о в. Осенью на острове миллионы птиц.

Г о р е л о в. Да. Таких птичьих базаров я нигде не видел.

Р ы б а к о в. Весной — тоже.

Г о р е л о в. Оккупируют весь остров?

Р ы б а к о в. Не весь. В долину и на озеро не садятся никогда.

Г о р е л о в. Почему? Какая в озере вода?

Р ы б а к о в. Теплая.

Г о р е л о в. Сейчас тоже теплая?

Р ы б а к о в. Да.

Г о р е л о в. Вы купаетесь?

Р ы б а к о в. Нет.

Г о р е л о в. Да… Нет… Ты мне толком можешь рассказать — в чем дело?.. Дай закурить.

Рыбаков подходит к нарам. Достает папиросы. Закуривают.

Садись. Устали ведь. Ну садись же!

Рыбаков присел на скамеечку у нар.

Так почему вы не купаетесь в озере?

Р ы б а к о в. Когда-то на острове побывали геологи…

Г о р е л о в. И что?

Р ы б а к о в. Остановились у озера. Разбили палатку… Среди них была девушка. Решила выкупаться. Поплыла. Вдруг закричала — и ко дну.

Г о р е л о в. Спасти не пытались?

Р ы б а к о в. Парень бросился. Утонул на том же месте.

Г о р е л о в. Вот тебе и Бирюзовое! В чем же дело?

Р ы б а к о в. Легенды всякие.

Г о р е л о в. Какие легенды?

Р ы б а к о в. Одни говорят: в озере обитает какое-то существо. Изредка подымается на поверхность. Стонет… Иногда ревет.

Г о р е л о в. Кто-нибудь видел?

Р ы б а к о в. Солдаты.

Г о р е л о в. А ты?

Р ы б а к о в. Шел однажды проверять наряд. Смотрю: со дна поднялась темная масса.

Г о р е л о в. И заревела?

Р ы б а к о в. Как сивуч.

Г о р е л о в. Может, это и есть…

Р ы б а к о в. Нет. Морские львы в озерах не водятся. И рев — будто десяток сивучей вместе.

Г о р е л о в. Значит, действительно что-то есть?

Р ы б а к о в. Некоторые утверждают — вулканического происхождения. Весь наш остров на вулканах.

Г о р е л о в. Веселое местечко… (Пошевелил ногой. Застонал.) Если ты не свяжешься с заставой, мы пробудем здесь до утра?

Р ы б а к о в. Нет. Если до двадцати двух мы не возвратимся, выйдет тревожная группа.

Г о р е л о в. А если они пойдут другой тропой?

Р ы б а к о в. Через весь остров только одна тропа.

Г о р е л о в. Кто проложил?

Р ы б а к о в. Пограничники.

Г о р е л о в. И медведи… Пошли, пожалуйста, утром солдат, пусть сдерут шкуру. Хочу увезти на память. Как-никак, первый убитый мною медведь. Да еще при таких обстоятельствах… Если говорить честно, Славка, это были самые страшные минуты в моей жизни. (После паузы.) Хотя нет… (Смотрит на Рыбакова.) Нет… Были минуты и пострашнее…

Затемнение. Прожектор освещает авансцену. Появляется взволнованная  М а ш а. Раздается голос Горелова: «Маша, где ты?» Вбегает  Г о р е л о в.

Г о р е л о в. Маша, это правда? (Схватил ее за руку.)

М а ш а. Мне больно. Отпусти. Ну пожалуйста…

Г о р е л о в (отпускает ее руку). Улыбнуться? Поздравить? Пожелать вам счастливой супружеской жизни?!

М а ш а. Да…

Пауза.

Г о р е л о в (с болью). Стоял в тамбуре… Чтобы поскорее увидеть тебя… Увидел сестру… Соскочил… «Катя, что с Машуткой?» — «Замуж вышла». — «Замуж?! За кого?» — «За Славу». (После паузы.) Как же это… Машенька?

М а ш а. Вот так…

Г о р е л о в (внимательно посмотрел на нее). Хорошо… Не буду спрашивать. Никогда не буду об этом спрашивать. Договорились?

Маша кивнула.

(Решительно.) Завтра уедем в Москву. Развод оформишь потом… Нет, поедем сегодня. Ночным поездом. Катя достанет билеты — подруга работает на вокзале.

М а ш а. Билеты уже есть… В Москву… Ночным поездом… И дальше — самолетом…

Г о р е л о в. Куда?

М а ш а. На Курилы. На его заставу.

Г о р е л о в. Ма-шень-ка! Пойми, это безумие — выйти замуж за человека, которого не любишь.

М а ш а. Я знаю Славу много лет.

Г о р е л о в. И я — столько же.

М а ш а. Все эти годы…

Г о р е л о в. Он был предан тебе, как пес.

М а ш а. Не нужно, Гриша!

Г о р е л о в. Но на одной собачьей преданности…

М а ш а. Прошу тебя, не нужно!

Г о р е л о в. Хорошо. Хватит о нем. Скажи, в чем я ошибся? Не дождался, пока ты окончишь школу? Уехал в Москву и поступил во ВГИК. Но ты ведь сама настояла…

М а ш а. Да.

Г о р е л о в. Не оставил институт, когда твоя мама тяжело заболела? Я ведь хотел… Но ты прислала письмо: «Не смей!»

М а ш а. Да.

Г о р е л о в. Уехал после института в Антарктику? Но такой случай, как снять фильм о китобоях, представляется раз в жизни… И ты написала: «Обязательно поезжай».

М а ш а. Да.

Г о р е л о в. Разве я мог предположить, что через два дня после отъезда прибудет телеграмма: «Мама умерла». Мог предположить?

М а ш а. Нет.

Г о р е л о в. За что же ты наказала меня?

М а ш а. Мне пора.

Г о р е л о в. За что, Маша?

М а ш а. Я опаздываю.

Г о р е л о в. Никуда ты сегодня не уедешь!

М а ш а. У Славы кончается отпуск.

Г о р е л о в. Я убью его!

М а ш а. Гриша! Слава идет…

Гаснет прожектор. Снова избушка. Рыбаков и Горелов в тех же позах.

Р ы б а к о в. Присматриваешься. Все присматриваешься.

Г о р е л о в. Давно не видел. Года три, наверно.

Р ы б а к о в. В прошлом году виделись.

Г о р е л о в. Одно мгновение. Ты появился и сразу исчез.

Р ы б а к о в. Об этом сейчас вспоминал?

Г о р е л о в. О другом думаю… Ведь стоило мне промедлить — и ты лежал бы сейчас там… Рядом с медведем…

Р ы б а к о в. Жалеешь, почему этого не случилось?

Г о р е л о в. Чудак! Кто заставил меня стрелять? И если бы я не выстрелил, кто бы обвинил в трусости? Ведь даже ты, офицер, с железными нервами, замер от страха…

Р ы б а к о в. Чем прикажешь расплатиться?

Г о р е л о в. Почему ты как тень следуешь за мной?

Р ы б а к о в. Оберегаю.

Г о р е л о в. Кого?

Р ы б а к о в. Тебя.

Г о р е л о в. Неправда! (После паузы.) Я должен поговорить с Машей.

Р ы б а к о в. Хочешь увезти ее?

Г о р е л о в. Чудак! Разве Машу можно увезти? И ведь она сама, по доброй воле последовала за тобой. Значит, бояться тебе нечего.

Р ы б а к о в. Зачем ты приехал?

Г о р е л о в. На Курилы? Ты же знаешь — для подводных съемок.

Р ы б а к о в. На этот остров — зачем?

Г о р е л о в. Странный вопрос. Я пролетал больше десяти тысяч километров. И случайно очутился вблизи друзей. Самых близких. Друзей детства. Разве ты не воспользовался бы таким случаем? Не проведал бы меня? Ну и Машу, конечно, если бы она была со мной. (После паузы.) Ты перечитываешь Машины письма?

Р ы б а к о в. Нет.

Г о р е л о в. Которые она пишет?

Р ы б а к о в. Ничьих писем я не читаю!

Г о р е л о в. Не кричи.

Р ы б а к о в (тихо). Не читаю… ничьих писем.

Затемнение. Прожектор освещает авансцену. М а ш а  сидит за столом. Она задремала. Перед ней письмо. Появляется  Р ы б а к о в. С улыбкой смотрит на Машу. Тихо подходит. Поправляет платок у нее на плечах. Увидел письмо. Все еще улыбаясь, начинает читать.

Р ы б а к о в (читает). «Катюша, родная! Если бы ты знала, как мне тяжело! Сейчас ночь. Я в домике одна. Слава с вечера ушел на границу. Совсем рядом ревет океан. Какой идиот назвал его Тихим? За все тридцать дней, что я здесь, океан ни разу не был спокойным… С другой стороны острова клокочет Охотское море. Ты даже не представляешь, как это жутко: грохот океана и моря! Да еще мокрый снег. И дикий ветер, сбивающий с ног. Вот уже какой день — злой ветер и мокрый снег. На всем острове я одна женщина. И еще он. И еще солдаты… Иногда такое находит — с ума можно сойти. Где сейчас Гриша? Как приняли его фильм о китобоях? Теперь-то я понимаю — путешествие у него было не из легких. Ведь в Антарктике штормы еще страшнее, чем здесь…»

Маша пошевелилась. Рыбаков положил письмо, вышел. Затем послышались его тяжелые шаги и кашель. Маша подняла голову. Прислушалась. Быстро вложила письмо в конверт. Заклеила. Поднялась навстречу Рыбакову.

Р ы б а к о в (с наигранным весельем). Вот и я!.. Почему не спишь?

М а ш а. Жду тебя.

Р ы б а к о в. Напрасно. При такой погоде я мог задержаться и до утра. А иногда мы сутками отсиживаемся в избушках. Я тебе говорил — их несколько на нашей тропе. В них нары, железная печурка, запас дров…

М а ш а. Снег еще идет?

Р ы б а к о в. Пока — да. Но ветер переменился. С материка теперь. Это значит — тучи уйдут в океан. И океан успокаивается. Когда он станет совсем тихим — не налюбуешься…

М а ш а. Ты замерз?

Р ы б а к о в. Немного.

М а ш а. Чаю выпьешь?

Р ы б а к о в. С удовольствием.

М а ш а  вышла. Рыбаков глядит ей вслед. Достал из кармана раковину. Входит  М а ш а.

М а ш а. Что это?

Р ы б а к о в. Подарок. От Нептуна.

М а ш а. Шутишь.

Р ы б а к о в. Правда. После прилива на берегу появляется много всяких вещей. Больше всего — бутылки из-под разных напитков, стеклянные шары от неводов. И раковины!.. Захочешь — у тебя будет целая коллекция.

М а ш а. Ты удивительно догадлив. Весь вечер думала: чего мне не хватает для полного счастья.

Р ы б а к о в (протянул ей раковину). Возьми.

М а ш а (не берет). С вареньем будешь пить? Или с медом?

Р ы б а к о в. Все равно.

М а ш а  выходит. Он посмотрел на раковину. Бросил ее. М а ш а  возвращается.

М а ш а. Сейчас закипит. Какие новости?

Р ы б а к о в. Шли на Китобойную, обнаружили тушу тюленя на берегу. Шли обратно — один скелет. Лисицы за несколько часов разделались.

М а ш а. Это все?

Р ы б а к о в. Самая главная новость: завтра прилетит вертолет. Получим газеты за целый месяц. Сядем с тобой и прочтем все новости сразу. Это очень интересно.

М а ш а. Представляю.

Р ы б а к о в. И кинофильмы… Обещали новую комедию. Понравится — будем крутить каждую субботу.

М а ш а. Я счастлива.

Р ы б а к о в. И письма. Много писем. И от нас заберут целый мешок… Я убедил солдат писать домой не реже двух раз в неделю. Пишут. Я складываю в сейф. Представляешь, какая радость дома: сразу два-три десятка писем от сына… Первым начал я сам — два письма в неделю. Тебе… Но когда прилетал вертолет, отправлял лишь одно. Последнее… (После паузы.) Ложись.

М а ш а. Сейчас. (Протягивает ему письмо.) Отправь.

Р ы б а к о в. Кому?

М а ш а. Кате.

Гаснет прожектор. Избушка.

Г о р е л о в. Верю — не читаешь. Иначе это письмо не дошло бы до адресата.

Р ы б а к о в. Какое письмо?

Г о р е л о в. От Маши.

Р ы б а к о в. Кому?

Г о р е л о в. Кате. Не письмо — крик души… Я приехал в отпуск и прочел.

Р ы б а к о в. Почему сразу не вылетел спасать Машу?

Г о р е л о в. Ждал, что Маша сама вернется. Не вернулась. Решил: очевидно, там не так страшно, как ей показалось в первое время… На островке, затерянном в океане… Но когда я сам очутился на этом клочке земли, который трясется, как в лихорадке… Поседеешь раньше времени… Но ты, Слава, молодец. Не седеешь. Смотрю — совершенно не изменился. Каким был, таким остался…

Р ы б а к о в. Тише… (Прислушался. Идет к выходу.)

Г о р е л о в. Куда ты?! (Поднялся.)

Входит  М а ш а, освещая дорогу фонариком. Направляет свет на Рыбакова.

М а ш а (с тревогой). Где Гриша?

Р ы б а к о в. Здесь. Ты одна?

М а ш а. Не выдержала. Куда он исчез с заставы?

Р ы б а к о в. На охоту пошел.

М а ш а. Где ты его догнал?

Р ы б а к о в. У спуска на поляну гейзеров.

М а ш а (в испуге). Боже мой! (Вошла в избушку. Осветила Горелова.) Пошли, Гриша! Пироги томятся в духовке.

Г о р е л о в. Ради этого ты шла одна по медвежьей тропе?! Эх, чудо-юдо!

М а ш а. И солдаты ждут. Ты обещал рассказать о последнем московском кинофестивале.

Г о р е л о в. Подумаешь! Проведу эту беседу завтра!

М а ш а. Нет, Гриша.

Г о р е л о в. Почему?

М а ш а. Завтра вечером тебя здесь не будет.

Г о р е л о в. Как это — не будет?

М а ш а. Пришла радиограмма из отряда.

Г о р е л о в. Ну?!

М а ш а. Сюда движется циклон.

Г о р е л о в. Пережду. У меня в запасе три дня.

М а ш а. Здесь может такое начаться — до весны не выберешься. Вертолет прилетит завтра на рассвете. Пойдем.

Горелов делает шаг, опираясь на ружье. Стонет. Опускается на нары.

Что с тобой?

Г о р е л о в. Нога…

М а ш а (подбегает к нему). Эта?

Г о р е л о в. Да.

М а ш а. Покажи. (Светит фонариком.) Ой! Опухоль. Да какая! Здесь больно?

Г о р е л о в (сквозь зубы). Не-ет…

М а ш а. А здесь?

Г о р е л о в. Нет. (И, не выдержав, застонал.)

М а ш а (Рыбакову, с укоризной). Почему ты не дал знать на заставу?

Г о р е л о в. Я не отпускал. Вдруг чудовище подымется со дна озера.

М а ш а. Шутит!.. Он еще шутит! (Поглаживает больное место.) Полежи… У меня легкая рука…

Р ы б а к о в. Я пойду.

М а ш а. Зачем? (Посмотрела на часы.) Тревожная группа вот-вот выйдет.

Р ы б а к о в. Нужно проверить наряд.

М а ш а. Во главе группы — старшина. Он и проверит.

Р ы б а к о в. Сам проверю.

М а ш а. Возьми фонарик.

Р ы б а к о в  берет фонарик, уходит. Пауза.

Больно?

Г о р е л о в. Уже нет.

Пауза.

М а ш а. Придут солдаты… Смастерят носилки…

Пауза.

Остановимся у родника… Я сделаю компресс, и сразу станет легче…

Пауза.

Даже животные понимают целебное свойство этой воды. Лисицы приходят на водопой целыми выводками… Ты заметил, сколько лисиц на нашем острове?

Г о р е л о в. Маша…

М а ш а. Тебя это не удивило?

Г о р е л о в. Маша, я должен…

М а ш а (перебивая, быстро). Нет, ты послушай. Это очень интересно… Когда здесь появились люди, они задумались, как можно использовать остров, заселенный одними медведями. И придумали… Посеяли мышиный горошек. Растение неприхотливое. Разрослось по всему острову. Потом завезли мышей. Сейчас их здесь видимо-невидимо. А затем доставили несколько пар лисиц. Черно-бурых… Мыши едят горошек. Лисицы охотятся за мышами. Летом лисицам раздолье. Зимой они промышляют у заставы. А некоторые становятся совсем домашними. Едят прямо из рук.

Г о р е л о в. Из твоих рук?

М а ш а. И из моих.

Г о р е л о в. Превратиться бы мне в лисицу!

М а ш а. Как ты изменился за этот год…

Г о р е л о в. А Славка — нет. Правда?

М а ш а. Когда ежедневно видишь человека…

Г о р е л о в. Не изменился — это точно. (После паузы.) Знаешь: у меня сейчас своя комнатушка.

М а ш а. Поздравляю. Где?

Г о р е л о в. В Армянском переулке. Совсем близко от площади Дзержинского.

М а ш а. Рада за тебя.

Г о р е л о в (лихорадочно, думая о другом). Мебели, правда, почти никакой… Одна тахта… Да письменный стол… Старинный… Из комиссионки…

М а ш а. Старинная мебель сейчас в моде.

Г о р е л о в. У меня собираются друзья. Отличные ребята… Операторы из нашей студии. Будущие звезды из литинститута. Выпускники Щукинского училища — талантливые актеры…

М а ш а. Я так хочу побывать в московских театрах.

Г о р е л о в. За чем же остановка?

М а ш а. Билеты, говорят, невозможно достать.

Г о р е л о в. Если дело за билетами… Гарантирую — в любой театр… (Не выдержав.) Все что захочешь, Машенька! Единственное, чего я не могу тебе обещать, — землетрясений, ураганных ветров и промозглых туманов.

М а ш а. Гриша…

Г о р е л о в (взял ее руки). Машенька… Он может вот-вот вернуться… Тебе холодно?

М а ш а. Нет.

Г о р е л о в. А дрожишь. Почему?

М а ш а. С той минуты… С той самой минуты, как ты появился, я как в угаре. Делаю — и не знаю, что делаю. Думаю — и не знаю, о чем думаю… (Умолкла.)

Г о р е л о в. О чем ты задумалась сейчас?

М а ш а. Почему Слава ушел?

Г о р е л о в. Он же сказал: проверять наряды.

М а ш а. Это мог бы сделать и старшина.

Г о р е л о в (подумав). Офицер должен быть психологом. Слава понял: наиболее верный шанс — проявить благородство. «Вручаю, Маша, свою судьбу в твои руки». Испытанный прием… Тогда он тоже вошел. Посмотрел на нас. Вышел. А ты — за ним… Но сейчас…

М а ш а. Что — сейчас?

Г о р е л о в. Он обязан был оставить нас.

М а ш а. Почему?

Г о р е л о в. Я просил его об этом. Теперь мы квиты.

М а ш а. Почему?

Горелов молчит.

Гриша, мне это очень важно знать!

Г о р е л о в. Я убил медведя.

М а ш а. Какого медведя?

Г о р е л о в. Появился вдруг из-за скалы. В двух шагах от Славы. Слава остановился, замер. Я стрелять не мог — Слава мешал. К счастью, увидел обломок скалы. Вскочил на него. Выстрелил. Зверь рухнул в обрыв. Я спрыгнул неудачно… (Показал на ногу.) Что-то хрустнуло.

М а ш а. А вдруг перелом?!

Г о р е л о в. Славина жизнь дороже.

М а ш а (тихо). Славе ничего не угрожало.

Г о р е л о в (опешив). Что значит — не угрожало?!

М а ш а. В эту пору медведи здесь не нападают на человека. Они сыты. Сейчас в наших речушках уйма рыбы.

Г о р е л о в. Почему же… Почему Слава замер?

М а ш а. Если смотреть медведю в глаза, он начинает пятиться и уходит. В эту пору никто из солдат не убьет медведя, хотя встречают их часто. Разве что солдат-первогодок… Не выдержит, выстрелит со страху.

Г о р е л о в. Я не трус!

М а ш а. Что ты, Гриша! Ты ведь не знал. Ты вел себя очень смело.

Г о р е л о в. А Слава?.. Почему он ни слова…

М а ш а. Очевидно, потому, что убитого зверя не воскресишь.

Г о р е л о в. А мне было бы приятно вспомнить: спас человеку жизнь!

М а ш а. Вероятно.

Г о р е л о в. Что ж… Слава и в школе был благородным парнем — этого у него не отнимешь… Но зачем он всюду тенью следовал за мной? Даже поохотиться не дал. Догнал меня у поляны…

М а ш а. Гейзеров?

Г о р е л о в. Да. Там еще маленькое озеро. Уток в нем — воды не видно.

М а ш а. Ты не дошел бы до озера.

Г о р е л о в. Почему?

М а ш а. По всей поляне — ноздри…

Г о р е л о в. Какие еще ноздри?

М а ш а. Отверстия. Едва заметные. Внутри они имеют форму шара. Провалишься — выбраться невозможно.

Г о р е л о в. Ужасный остров! Ноздри… Долина смерти… Теплое озеро, в котором нельзя купаться… Какая-то злая сказка! А помнишь, Машенька, другую сказку — добрую? Поляну Азау у Эльбруса. Домбайскую долину — самое прекрасное место на нашей планете. Прогулки в ущелье Алибек… Ледники… Дальние аулы… Хозяина сакли помнишь? Каким мацони он нас кормил! И не брал денег. Я читал ему стихи.

«Если бы любовь на дно

Бросил бы я в море,

Пересохло бы оно

Рыбакам на горе».

Помнишь?

М а ш а. «Пересохло бы оно рыбакам на горе»…

Г о р е л о в. Машутка, где ты сейчас?

Затемнение. Прожектор освещает авансцену. Появляется  М а ш а. На плечах у нее теплый платок. Ходит взад и вперед.

М а ш а.

«Над Курилами тучи с севера

Гонят в море зори багровые.

Говорят, что Курилы серые,

Говорят, что Курилы суровые…

Говорят туристы случайные

Потому, что они здесь нечаянно.

Пограничник не скажет…»

(Стиснула голову руками.)

«Пограничник не скажет…»

Что он не скажет?..

«Пограничник не скажет…»

С ума можно сойти!

Входит  Р ы б а к о в.

М а ш а. Жив! (Бросается к нему. Обнимает. Со слезами.) Что я только не передумала!.. Этого человека поймали?

Р ы б а к о в. Да.

М а ш а. Привели на заставу?

Р ы б а к о в. Оставили на Китобойной. Туда идет пограничный корабль.

М а ш а. Плечи — косая сажень? Громадный?

Р ы б а к о в. Нет, невысокий.

М а ш а. Смуглый?

Р ы б а к о в. Блондин.

М а ш а. А мне он представлялся черным великаном. Все казалось: бросается на тебя с ножом.

Р ы б а к о в. До ножа дело не дошло.

М а ш а. Значит, все обошлось благополучно?

Р ы б а к о в. Все… Ты не ложилась?

М а ш а. Пыталась. Но только задремала — один сон страшнее другого.

Р ы б а к о в. Что же ты делала?

М а ш а. Готовилась к «Огоньку». Повторяла стихотворение.

Р ы б а к о в. Какое?

М а ш а (на миг задумавшись).

«Пограничник не скажет, что серые…

И не будет он вовсе спорить

О Курилах, пахнущих серой,

О Курилах, пахнущих морем.

(Весело.)

Пограничник скажет: случаются

И дожди, и туманы, и ветры.

И земля иногда качается,

И метель неделями вертит».

(Засмеялась.)

Р ы б а к о в. Что, Маша?

М а ш а (поцеловала его). Ты пришел — страх исчез, возвратилась память. Между прочим, волнение имеет свою положительную сторону. Спать я не могу. Читать не могу. Остается одно — работать. Знаешь, что я за эту ночь успела сделать? Сварила три кастрюли праздничного киселя. На каждого — по два стакана.

Р ы б а к о в. Солдаты в восторге от твоих киселей.

М а ш а. Это не все. Испекла Дубову именинный пирог.

Р ы б а к о в. Молодчина!

М а ш а. А вокруг пирога — двадцать свечей.

Р ы б а к о в. Откуда столько?

М а ш а. Голь на выдумки хитра. Растопила большую свечку, сделала маленькие. Да еще окрасила их в разные цвета. Заслуживаю благодарность командования?

Р ы б а к о в (ей в тон). От лица службы объявляю благодарность!.. А старший лейтенант Рыбаков? Заслужил стакан киселя?

М а ш а. Даже два. Но прежде сними куртку, умойся. (Берет у него куртку.)

Р ы б а к о в  выходит.

(Встряхивает куртку.) Промокла насквозь… (В испуге.) Слава… Слава!

Входит  Р ы б а к о в.

Он стрелял в тебя?!

Р ы б а к о в. Такие без боя не сдаются.

М а ш а. Боже мой, боже мой… Из солдат никто не пострадал?

Р ы б а к о в. Нет. Ночь темная. Он стрелял наугад.

М а ш а. А вы?

Р ы б а к о в. Не стреляли.

М а ш а. Почему?

Р ы б а к о в. Приказ: взять живым…

М а ш а. Как же?

Р ы б а к о в. Подползли.

М а ш а (прикоснулась к вороту). А это?

Р ы б а к о в. Его последний выстрел. Пойду, Машук, умоюсь. Даже во рту пересохло, так захотелось твоего киселя. Да… Шел обратно — свернул к берегу. И не зря. Луна пришла на помощь. Выглянула из-за туч. Возьми в кармане… Изумительная раковина. Такой в твоей коллекции еще нет.

Маша вынула из кармана раковину.

Как ты ее назовешь?

М а ш а. Счастливая.

Гаснет прожектор. Снова избушка.

Г о р е л о в. Маша, я спрашиваю: где ты сейчас?

М а ш а. Здесь. С тобой.

Г о р е л о в. О чем я говорил только что?

М а ш а. О чем ты говорил?

Г о р е л о в. Я сказал: все, что было тогда в горах, — счастье. Все, что было потом, после твоего отъезда, — дурной сон. Я ведь не ошибся: ты обрадовалась моему приезду?

М а ш а. Очень.

Г о р е л о в. Если бы ты знала, каких усилий стоило мне попасть в эту киногруппу. Я научился подводным съемкам, хотя никогда не любил плавать под водой. А потом… Пока уговорил командира отряда забросить меня на этот остров… И все для того, чтобы… (Очень волнуясь.) Машенька… Полетим?

Маша молчит.

Это неожиданно, да?

М а ш а. С первой минуты, когда я увидела тебя, я ждала — ты предложишь мне улететь. Но до последней минуты не знала, что тебе ответить.

Г о р е л о в. Полетим?

М а ш а. Нет.

Г о р е л о в. Почему? Разве это не твои слова: «Такое находит, с ума можно сойти»?

М а ш а. Тогда мне действительно так казалось.

Г о р е л о в. Что же изменилось? Прекратились землетрясения?

М а ш а. Нет.

Г о р е л о в. Цунами?

М а ш а. Нет.

Г о р е л о в. О проклятых туманах не спрашиваю — очевидец. Теперь реально представляю, что творится на этом островке зимой.

М а ш а. И все же я не улечу отсюда.

Г о р е л о в. Сомневаешься во мне? Я не должен был уезжать в Антарктику, несмотря на твое разрешение?

М а ш а. Очевидно…

Г о р е л о в. Поверь, Маша, я получил такой урок…

М а ш а. Верю, Гриша… Но дело не только в этом.

Г о р е л о в. В чем же дело? Слава?.. Я летел сюда и думал: может, произошло чудо. И он рядом с тобой стал другим. Нет! Я убедился: Славка остался Славкой.

М а ш а. Да. Остался Славкой…

Г о р е л о в. Так разве можно жить с человеком только из чувства благодарности? За то, что он протянул тебе руку в тяжелую минуту?

М а ш а. Нет.

Г о р е л о в. Остается одно — жалость. Ты жалеешь Славу?

М а ш а. Нет.

Г о р е л о в. Что же, Маша?!

М а ш а. Сейчас, когда стоит мне сказать «поедем» и я больше никогда не увижу Славу… Только сейчас я поняла, как он мне дорог.

Г о р е л о в. Может, скажешь: я полюбила его?!

М а ш а. Да.

Г о р е л о в. За что?!

М а ш а (улыбнулась). За раковины…

Г о р е л о в. Ты способна шутить?!

М а ш а. Слава приносит мне… У меня сейчас целая коллекция. У каждой — свое имя. В память о событии, которое произошло в тот день… (Задумчиво, как бы про себя.) А может, за то, что почти каждую ночь он тихо встает с постели… В бурю… В мороз… В метель… А я лежу в тепле и мне даже страшно подумать о том, что делается на вершинах сопок, по которым проходит пограничная тропа. Возвращается он смертельно уставший. Иногда совсем окоченевший… (После паузы.) Или за то, что он научил меня любить этот клочок земли… Нашей земли… (После паузы.) Рядом с ним я чувствую себя сильной-сильной…

Пауза.

Г о р е л о в. Тишина… Такая вдруг тишина — в ушах звенит.

М а ш а. А я слышу… Слава идет!.. Прости меня, Гриша. За то, что я не могу отправиться с тобой. За письмо мое прости. И прошу — никогда не говори Славе об этом письме. Он о нем не знает.

Появляется  Р ы б а к о в. Вошел в избушку.

Р ы б а к о в. Тревожная группа сейчас прибудет.

Г о р е л о в. Дай закурить.

М а ш а. Курите. А я посижу у порога. Душно здесь. (Выходит.)

Рыбаков и Горелов закуривают.

Р ы б а к о в. Был внизу… Шкура цела… Вышлю… Гигант!.. Такого еще не встречал… Шерсть густая…

Г о р е л о в. Передумал. Шкура мне ни к чему. А тебе пригодится.

Р ы б а к о в. Зачем?

Г о р е л о в. Постелешь — пусть Маша бегает. Она ведь любит…

В упор смотрят друг на друга.

Я о письме тебе говорил. Будто Маша прислала моей сестре…

Р ы б а к о в. Говорил.

Г о р е л о в. Так вот… никакого письма не было… Придумал…

Р ы б а к о в (тихо). Я так и понял, Гриша.

М а ш а (вошла в избушку). Идут. И Ураган с ними. Слышите, лает.

З а т е м н е н и е

СВЕТ В ОКНЕ

Если б меня спросили, чем отличается одноактная драматургия от многоактной, я бы ответил: большей компактностью, большей конденсацией всех элементов пьесы при полном соблюдении остальных идейно-эстетических требований, предъявляемых к сценическому произведению.

Несомненно, это усложняет творческую задачу авторов. Достижимо ли такое? Вполне, если драматургией малых форм занимаются мастера, а не ремесленники, если образцом служат такие гениальные творения, как бессмертные «Маленькие трагедии» А. С. Пушкина или неувядаемые миниатюры А. П. Чехова. Можно было бы сослаться и на плодотворный опыт украинских классиков от Марка Кропивницкого до Степана Васильченко.

Не потому ли у нас одноактная драматургия все еще дефицитна, что она более сложна, чем полнометражная пьеса, если, конечно, подходить к этому делу без каких-либо уступок, скидок на «второсортность», что еще, к сожалению, бытует в нашей практике? Надо всячески поддерживать писателей, которые, подвизаясь в «малой драматургии», ставят перед собой серьезные художественные цели, стремятся работать с полной отдачей, с учетом современных запросов и критериев.

К таким литераторам относится и автор предлагаемого сборника Лев Ильич Синельников.

Лев Синельников давно и успешно трудится над обогащением репертуара народного самодеятельного театра. Понятие «народный» ассоциируется у него не с массовостью, общедоступностью (хотя и Московский Художественный театр когда-то назывался «общедоступным»), а с осознанием своей художественной миссии, ответственности перед самым широким зрителем, может не всегда искушенным, но внимательным ценителем, который не прощает фальши, искусственности, нарочитости.

Л. Синельников берется за самые ответственные темы, ищет в жизни поучительные и занимательные истории, говорит о своих героях тепло, задушевно, с большой симпатией к тем, кто борется и создает, являет пример бескорыстного служения социалистическому обществу, печется о будущем. Драматург не стремится к подчеркнутой исключительности изображаемого. Его драматургию, и малую и большую (Л. Синельников является автором и многоактных пьес), можно было бы назвать «тихой», я бы даже сказал — скромной, но отнюдь не приземленной. Если драматурга и можно условно назвать «певцом повседневности», то подразумевать под этим следует не обыденность, не заурядность, а только то, что писатель стремится воспроизвести действительность в ее будничных проявлениях и формах, показывает жизнь внутренне наполненную, содержательную, по-своему сложную, конфликтную, противоречивую.

Даже обращаясь к материалу, традиционно изобилующему напряженными ситуациями (скажем, жизнь пограничников), драматург, верный своим художественным пристрастиям, более склонен к исследованию душевных переживаний героев, чем описанию опасных и рискованных поступков и сюжетным заострениям приключенческого характера.

Так написана пьеса «Островок в океане», где как будто старая тема (история «любовного треугольника») решена непривычно, нешаблонно. Сердечные смятения показываются здесь как проявление чистоты и преданности. Это относится, в частности, к образу жены офицера-пограничника Маши.

Нам хочется побыть в обществе героев пьес Синельникова, потому что многие из них — добрые, гуманные. Это цельные натуры, люди мужественного труда и ратного подвига: профессиональные революционеры, летчики, пограничники, героические тыловики времен войны. Свою благородную внутреннюю сущность, духовное достоинство, высокий морально-этический потенциал они раскрывают сдержанно и скромно.

Чем достигает этого автор? Лирической тональностью драматического письма? Возможно. Вот пьеса из времен Великой Отечественной войны — «Лебединое озеро». Рядом с отзвуками далеких битв звучат мелодии Чайковского. Здесь люди скрывают друг от друга трагические вести, щадят разбитые сердца и живут светлой надеждой. И все это трогает, вызывает сочувствие (не жалостливость), вселяет гордость.

Мысли и чувства героев, стилистика пьес, диалог — интересны. Но есть, как говорят экономисты, и неиспользованные резервы. Поиски в этом направлении могут принести пользу творчеству писателя, не всегда тонко чувствующего язык каждого персонажа.

Автор избегает облегченности, ходульности, схематичности и в самих творческих замыслах, и в сюжетном построении, и в обрисовке персонажей, нередко прибегает к образным деталям, к концептуальным финалам. Обратите внимание на концовки пьес: они всегда выражают основной смысл произведения. Как значительна последняя реплика пьесы «Брат» (о Дмитрии Ульянове)! То же самое мы видим в драме «Сестры» (об Анне и Марии Ульяновых): «Конечно, ведь мы его сестры», — с гордостью говорит Анна Ильинична в ответ на слова следователя, что «Владимир Ульянов вел себя так же».

Трагичен рассказ о самом неповторимом матче в истории футбола, когда киевские игроки вынуждены были в 1942 году состязаться с гитлеровцами и, невзирая на смертельную опасность, победили. Это вызвало у врагов ярость и панический страх. «Мне страшно, Катя, мне страшно», — произносит в конце пьесы немецкая прислужница Грета. И это воспринимается как напоминание о неминуемом разгроме оккупантов.

Финальные слова Лены из пьесы «Небо»: «…в нашем окне всегда будет гореть свет» — являются решением стать верным товарищем будущего мужа, летчика Юрия Волкова.

Когда героиня другой драмы, «Островок в океане», Маша, ожидая прихода мужа, пограничника Рыбакова, говорит: «Рядом с ним я чувствую себя сильной», становится ясно, что эта женщина останется верной своему долгу, своему избраннику. Он помог ей полюбить суровый кусочек Родины, увидеть его красоту.

А «Лебединое озеро» заканчивается поздравительной телеграммой Кате Гармаш с просьбой назвать новорожденную дочь Аннушкой — так же, как ласково назвали гвардейцы тыла свое орудие.

Патриотическая любовь к родному сибирскому городу, к его людям, отдавшим жизнь за Родину, к его славному настоящему и прошлому (ведь в нем родился великий Менделеев, отбывал ссылку выдающийся украинский поэт Павел Грабовский, жили Перов и Алябьев) олицетворяется в образе служащей почты Тони.

Киев — любимый город автора. С ним связаны почти все его герои. То это место действия, как в пьесах об Ульяновых, то эвакуированные из столицы Украины во время войны на Урал и в Сибирь киевляне.

Большинство пьес сборника написано на военную тему — или прямо, или опосредованно («Сильнее смерти», «Небо», «Лебединое озеро», «В этом городе»). Впрочем, это объяснимо, можно сказать, закономерно, поскольку автор — в прошлом военный инженер, немало потрудившийся для дела Победы, и ему близко все, что касается забот и тревог героических фронтовиков и тех, кто работал в тылу.

Следует отметить еще одну особенность одноактной драматургии Л. Синельникова: она, как правило, конфликтна и внутренне и внешне. Весьма важное обстоятельство, поскольку добротная театральная литература, для кого бы она ни предназначалась, для профессионального или любительского театра, требует конфликта, выраженного в коллизиях, столкновениях, борьбе. Повествовательные пересказы событий лишены магии сценичности, без чего не может обойтись ни одна подлинно репертуарная пьеса.

Л. Синельников предан определенной тематике, привычному кругу действующих лиц. Но я сомневаюсь, что подобное в общем-то похвальное постоянство следует проявлять во всем и везде: в использовании одного и того же жизненного материала в произведениях разного жанра. А это случается, как, скажем, с лучшими пьесами сборника — о семье Ульяновых. Они представляют большой интерес. Во-первых, киевский период жизни родных Владимира Ильича в художественной литературе еще не отражен. Автор проделал значительную исследовательскую работу, чтобы собрать достоверные факты, воссоздать соответствующий исторический фон, убедительно и индивидуализированно представить семью великого вождя революции. Дело весьма благородное, достойное всяческого одобрения. Тем более что автору удалось нарисовать живые, выразительные портреты Марии Александровны, Анны, Марии, Дмитрия. Какие это убежденные, верные и нежные люди! Как они отстаивают свое человеческое достоинство!

Какая уважительная, трогательно-дружеская, мужественная и в то же время ласковая атмосфера царит в семье Ульяновых. Даже царские держиморды-жандармы и следователи вынуждены считаться с их непреклонными характерами.

Все это придает пьесам «Брат», «Сестры», «Мать» значительность и ценность. Но ведь на этом же материале построена и многоактная пьеса Л. Синельникова «Поединок».

Не упрекаю автора. Он вправе распоряжаться материалом по своему усмотрению. Но к чему повторы, если драматург в состоянии на той же канве вышивать новые узоры?

Впрочем, подобные переклички есть и в других произведениях Л. Синельникова. Так, в многоактной пьесе «Назови ее Аннушкой» использованы отдельные эпизоды из «Лебединого озера». Все это, видимо, происходит потому, что автор очень дорожит материалом, отпечатавшимся в его творческом воображении, впечатлениями и считает правильным использование их в разных формах, тем более что пьесы предназначены для разной аудитории. А Лениниана сборника действительно имеет большое познавательное и воспитательное значение. Видимо, этим и объясняется то, что драматург представил на суд зрителя разные по форме, но не по существу пьесы, имеющие для него особую ценность.

Хорошая доверительная интонация ощущается и в других пьесах. Автор как бы рассказывает свои истории в узком дружеском кругу, не повышая голоса, — это приближает произведения Л. Синельникова к зрителю, делает их доходчивыми и близкими, по-настоящему «человековедческими».

Пьесы драматурга — это, фигурально выражаясь, не громкоговорители, а передатчики, настроенные на тихую и в то же время хорошо слышимую волну. Не потому ли пьесы Л. Синельникова пользуются таким вниманием у исполнителей и успехом у зрителей?

Когда хочешь понять, в чем же привлекательность его пьес, то, конечно же, обращаешь внимание не только на приемы и способы изображения, на умение в пределах жанра вести психологическое исследование человеческих характеров, поступков, образа мыслей и чувств, строить пьесы на прочной конфликтной основе. Конечно, и поэтические детали важны в драматургическом искусстве. Умение найти точный заключительный аккорд — немаловажное дело. Представить своих героев осязаемыми, неповторимыми человеческими индивидуальностями — тем более. На этом, собственно говоря, и зиждется художественная литература всех жанров.

Обращает на себя внимание авторская забота о тактичном использовании художественных деталей, которые помогают лучше познать духовный мир героев, их эмоциональное состояние.

Как трогательно раскрывается благородство тонкой артистической натуры, певицы Лавровой («Лебединое озеро»), когда она, желая скрыть от невестки, Нины Ракитной, известие о смерти сына, объясняет свое горе выдуманной историей о потерянной карточке. А ведь Нина думала, что свекровь ее не любит, не жалеет и до сих пор несет в своем сердце неприязнь за «отобранного» сына.

Так же хорошо играют детали в пьесе «Небо». Взять хотя бы эпизод с оторванной пуговицей на кителе механика Ищенко. Это образно говорит о необходимости соблюдать дисциплину, собранность, аккуратность в таком ответственном деле, как испытание грозных воздушных машин.

Или совпадения в пьесе «В этом городе».

Подобное образное письмо помогает художественной реализации творческого замысла.

Однако особенность пьес Л. Синельникова не только в том, что драматург прилагает много усилий, чтобы придать им композиционную стройность, конфликтность, заполнить их живыми фигурами, образными финалами, запоминающимися деталями. В первую очередь драматург думает об идейной значимости, социальной наполненности своих произведений.

Его герои — патриоты своей отчизны, своего дела, своего призвания, будь это штурвал самолета, сцена театра, далекий пограничный пост или цех завода.

Мы становимся свидетелями благородных, патриотических дел советских людей разных профессий, возрастов, чувствуем биение сердца каждого из действующих лиц.

О чем бы ни писал драматург, какие бы события ни разворачивались в его произведениях, какие бы люди в них ни участвовали, мягкий, задушевный тон обязательно присутствует в повествованиях. Это вызывает доверие к изображаемым лицам, создает атмосферу достоверности и искренности.

Если верно, что лучшими ценителями драматургии являются ее непосредственные «потребители», то небезынтересно следующее свидетельство. Когда на заседании жюри республиканского конкурса на лучшую пьесу рассматривалась драма Л. Синельникова «Странные звезды», то участница обсуждения народная артистка СССР Ольга Яковлевна Кусенко сказала: «Мне бы хотелось сыграть роль женщины-хирурга в этой пьесе. В ней есть и ум и сердце, есть поступки и переживания». Что может быть приятнее для драматурга, чем такое признание!

Не всегда, конечно, удается Л. Синельникову создать такие оригинальные, живые, темпераментные образы. Порой встречаются знакомые по другим произведениям лица, очерченные бегло, без глубокого проникновения в их внутренний мир, в их индивидуальные особенности. Но в лучших образах его драматургия человечна, доходчива, впечатляюща, — недаром пьесы Л. Синельникова охотно ставят и смотрят и в Советском Союзе и за рубежом.

Не знаю, есть ли у нас в стране еще такой широко издающийся малоформист. Его одноактные пьесы выдержали — на многих языках — двести с лишним изданий. На Украине их вышло пятьдесят три, в Москве (в издательствах «Искусство», «Молодая гвардия», «Советская Россия») — сорок пять. Произведения драматурга переведены в Болгарии, Венгрии, Румынии, Югославии. Его творчество благодаря телевидению стало достоянием широчайшего зрителя. Многие телестудии (Центральная, Украинская, Ленинградская, Ташкентская и другие) не раз передавали пьесы Л. Синельникова («Поздно», «Доброе слово», «Один день», «Море Цимлянское», «Юля Величко», «Малиновый звон», «Лебединое озеро», «У самого синего моря», «Островок в океане», «Это случилось сегодня», «Волны над нами» и др.). В этих постановках были заняты ведущие силы московских, киевских, ленинградских и других театров, таких, как МХАТ имени М. Горького, Центральный театр Советской Армии, Театр имени Евг. Вахтангова, Театр имени К. С. Станиславского, Театр имени Леси Украинки.

Видимо, профессиональные режиссеры и актеры находили и находят в пьесах Л. Синельникова настоящий драматургический материал, интересные роли.

Трудно, конечно, по одному сборнику составить исчерпывающее впечатление о творчестве и художественных поисках драматурга. Автор этих заметок находится в более выгодном положении. Мне приходилось читать и видеть много его пьес. Но даже и эта скромная книжка дает возможность читателям познакомиться с творческим обликом известного малоформиста, а главное, будет служить прекрасным пополнением и обогащением репертуара театральной самодеятельности, столь распространенной в нашей стране.

Если образно охарактеризовать сущность драматургии Л. Синельникова, то вспоминается заголовок одной его пьесы — «Свет в окне». Свет в окне — метафорически выраженный призыв освещать людям путь к миру, любви, счастью, к высшим идеалам человечества.

И. Киселев

Content

Сильнее смерти

БРАТ

СЕСТРЫ

МАТЬ

СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

В ЭТОМ ГОРОДЕ

НЕБО

ОСТРОВОК В ОКЕАНЕ

СВЕТ В ОКНЕ