Артем Ляхович

Голубой трамвай

История первая, туманная

– Там… Вон в том кирпичном муравейнике, то есть не в муравейнике, а в этом… в человейнике…

(«Баранкин, будь человеком!»)

1.     ТУМАН

Иван Артурович выходит на прогулку

Иван Артурович Андрющенко встал в обыкновенное для себя время: в девять сорок пять.

Утро было, как обычно – серо-шумным за окном и серо-тихим в комнате. Иван Артурович сделал пару неопределенных движений, означавших утреннюю зарядку, почистил зубы, сварил на завтрак пельмени (вредно, но вкусно) и съел их, уткнувшись в ноут. Там были обыкновенные новости – кто-то иностранный признал, что мы огого, кто-то звездный снялся в бикини, кто-то что-то заявил и к чему-то призвал, – обыкновенные анекдоты (про тещу) и обыкновенный чат, где Иван Артурович висел в образе шутливой девчонки Мэй.

Проглотив последний пельмень, Иван Артурович вздохнул: приятное кончилось. Он прочел два бонусных анекдота, снова вздохнул и открыл свои таблицы.

Они тоже были обыкновенные, и их было много – 1.xls, 2.xls, 3.xls и даже 928.docx. Рядом с табличной папкой была другая, Та Самая, но ее Иван Артурович открывать не стал. Он долго смотрел на нее, вздыхая и качая головой, и даже повозил ее курсором туда-сюда по десктопу, но так и не открыл. Вместо этого он сгорбился, наморщил нос и нырнул в черно-белый океан букв и цифр, чтобы проплавать в нем до вечера. Рабочий день начался.

Иногда Иван Артурович вставал из-за ноута, чтобы размять ноги и глянуть в окно. Когда мозги подвисали, он перепрыгивал из 1.xls в 2.xls, а оттуда – в 928.docx, и потом снова в 1.xls. Иногда тренькали смски – «плати лимитно, живи безлимитно!» – и он поджимал губы. Иногда курсор как бы случайно тыкался в анекдоты или в чат, – тогда Иван Артурович горбился и морщил нос по-другому, и это называлось отдыхом. Чем крепче подвисали мозги, тем длинней были такие отдыхи – вначале по пять-семь минут, потом по пятнадцать, а потом и еще больше. Ближе к вечеру они смешивались напополам с таблицами, и получалась отдыхоработа. Или работоотдых.

Таков был его обычный хлеб – делать чужое дело. Кто-то предпочитал платить ему, Ивану Артуровичу, а не просиживать штаны в офисе, а сам Иван Артурович предпочитал не иметь начальства. Это называлось «фрилансер» и было вполне обыкновенно.

Таблицы были еще обыкновенней. Они наполняли его жизнь ровно, как бетон – без зазоров и промежутков.

Или почти без них.

* * *

К вечеру Иван Артурович все чаще поглядывал в окно.

Туман густел. Когда зажглись фонари, они сразу стали мерцающими кляксами, а не двоеточиями, как обычно. И фары были бегущими кляксочками – красными, белыми и желтыми, – а не запятыми, как всегда. Соседний дом сделался стаей светляков, смазанных, будто их наляпали акварелью, а другие дома превратились в настоящие созвездия, только квадратные.

Иван Артурович возвращался к ноуту и снова нырял в свои обыкновенные 1.xls, 2.xls и 928.docx, разбавляя их анекдотами и Форумом Любителей Рельсового Транспорта, где бывал под ником VAN. (Так вышло случайно – буква I не пропечаталась, и пришлось ему быть не Иваном, а Вэном.) Он плавал и плавал в табличном океане, выныривая то к очередной теще из анекдота, то к какому-нибудь паровозу или трамваю, и казалось, что плаванье его точь-в-точь такое же, как и в любой другой день, наполненный таблицами, тещами и трамваями.

Но на самом деле было не так. На самом деле он уже ЗНАЛ. Или почти ЗНАЛ.

Поэтому таблицы не хотели делаться, и Иван Артурович все чаще поглядывал в окно. Там были светляки и туман, кутавший их в матовые коконы. И его окно было таким коконом – одним из миллионов светляков Мегаполиса. В каждом из них сидел такой же Иван Артурович, или Павел Денисович, или Марья Сергеевна, или просто Маша, Лёня, Катя, – миллионы безликих клеток, из которых лепился Мегаполис.

…Наконец лифт Excel’я уперся в дно. 1.xls кончился.

Иван Артурович добил последние строчки, ткнул в «сохранить» и откинулся на спинке.

Как всегда, он вспомнил, что забыл пообедать. Как всегда, на этот случай его ждала «Настоящая Домашняя Стряпня» из супермаркета (не очень полезно, хоть и вкусно). Как всегда, в чате и на форуме, куда он переключился с 1.xls, не было ровно ничего интересного.

Все было, как всегда. Кроме главного.

Теперь уже он ЗНАЛ – совершенно точно и безусловно ЗНАЛ, что Сегодня.

Внутри скреблись мурашки, и Иван Артурович дразнил их, раскрывая попеременно 2.xls, 3.xls и 928.docx, хоть и понимал, что уже все. Осталось пообедать (а заодно и поужинать), прилечь для виду (хоть и ясно было, что уже не поспишь) – и… что еще? Одеться, почистить зубы, привести, наконец, в порядок обувь… Впрочем, это не обязательно. В другой раз.

Проглотив Настоящую Домашнюю, Иван Артурович запил ее колой и посмотрел в окно. Коконы набухали влагой. Фонари уже были яичными желтками, а фары слепились в ползущую цветную кашу.

Кивнув, он глянул время (22.17), включил свет (тот как-то странно, тускло горел) и стал одеваться.

Вскоре он шагал по тротуару широким размашистым шагом.

* * *

Улица была неузнаваемой. «Кто-то взял и пересадил мой дом на новое место, как яблоню» – думал Иван Артурович и улыбался этой мысли, чтобы она не стеснялась у него в голове.

Пространство исчезло: прохожие выныривали из ниоткуда, машины превратились в блуждающие огни, дома – в звездные россыпи, нависшие над тротуаром. Со временем, наверно, тоже что-то произошло, потому что оно вдруг сгустилось, как кисель, и все стало медленным, даже суета.

Иван Артурович шагал легко, обгоняя тянучку на дороге. Обычный Мегаполис был пресным, как таблица – бесконечные клеточки этажей, наполненные буквами-цифрами, в которые постепенно превращались горожане. Но иногда его накрывало туманом или снегопадом, – и тогда Иван Артурович выходил на свою Прогулку. Правильней было бы назвать ее Странствием, но он не любил громких слов. Иногда Прогулка звала его и без тумана – когда ветер шуршал листвой, или укутывал Мегаполис в тополиный пух, или просто вдувал в него какую-то новую, непривычную ноту. Но главными колдунами были туман и снег. Ночью они превращали Мегаполис в живое созвездие, и тогда Иван Артурович почти верил, что ему удастся бежать.

Правда, это «почти» было барьером, который не перейти. Уже потому, что знаешь о нем.

Во все концы расходились паутины поворотов. Каждая из них была рулеткой, в которую играл Иван Артурович, до последнего не зная (или не желая знать), куда повернет на этот раз. Район свой он изучил до дыр и понимал, что не сможет не узнать дороги (хоть и не сразу, хоть и после удивленного вглядывания в туман). Но надежда не умирала, и всякий раз Иван Артурович выходил на Прогулку, чтобы снова и снова сыграть в эту игру.

Свернув влево, он нырнул в старые улочки. Здесь было темней и туманней, и фонари казались живыми – с ними хотелось здороваться и что-то им говорить. Там и тут шла стройка: вместо умильных старичков-домов город наполнялся новыми и новыми клетками бетонных таблиц. Старички теснились под боком у высоток, наступавших им на мозоли. Странные, неприкаянные, они не имели никаких шансов.

С бордов им светила пучеглазая голова – «Человек, Которому Доверяют»: Похоже, власть была неуязвима – ее не брал ни закон, ни пули…

Чем глубже Иван Артурович уходил в паутину улиц, тем гуще темнел туман. Окна гасли, машин было все меньше, прохожих тем более. Когда-то он побаивался таких мест, и не столько потому, что могли побить, сколько шут знает, почему. С тех пор прошло много лет, и от детства в нем осталась, пожалуй, только эта ночная жуть. И трамваи с паровозами. И Прогулки.

Нырнув в очередной поворот, Иван Артурович понял, что остался с городом один на один.

Трудно сказать, какие мысли думались ему тогда. Может, это были и не мысли вовсе, а блики или отсветы чего-то, похожие на фонари в тумане. А может, и сам Иван Артурович был мыслью, а Мегаполис – мозгом, который ее думал. Трудно сказать. В тумане было непонятно, кто кого думает.

В такие минуты казалось, что всех этих лет не было, и он вернется отсюда в свою тесную квартирку с мамой, папой и котом Матвеем. Тогда-то он и верил – ПОЧТИ верил – в выигрыш. Но стоило только присмотреться к вывеске или перекрестку – и те сразу шептали ему, в каком он месте и в каком году. Иван Артурович узнавал их в туманном гриме и усмехался: вот Мегаполис и обыграл его. Хотя минуты, когда ему казалось, что он вот-вот выиграет, стоили того, чтобы играть вновь и вновь…

Кстати, где он?

Было темно – хоть глаз выколи, – и Иван Артурович уже пару раз споткнулся шут знает обо что. «Человек, Которому Доверяют» пускает пыль в глаза, а тут, на задворках, ни асфальта нормального, ни фонарей…

Странно: первый же объект, в который он вглядывался, всегда возвращал его в Мегаполис, а здесь расплывчатые силуэты ничего не говорили ему, сколько он ни пялился в туман.

Наверно, все-таки умудрился выйти в незнакомое место. Чем больше было Прогулок, тем меньше оставалось таких мест, но…

Подойти бы к тому дальнему фонарю и осмотреться. Или все-таки назад?

Но там его ждали ухабы, да и принцип был у Ивана Артуровича – никогда не делать заднего хода, если только не забрел в тупик. Такие тупики казались ему дурным знаком.

Фонарь тускло, как в его комнате, освещал безликие дома с черными окнами. Наверно, где-то у Заводского. Или ближе к Коллекторной?.. Найти бы табличку с названием… Но такие таблички были редкостью – их вечно сдирала шпана, или снимали во время переименований, или еще что…

Иван Артурович вглядывался в облезлые углы домов, с усмешкой думая, что теперь не убегает от Мегаполиса, а наоборот, пытается догнать его. Пожалуй, что впервые. Неужто он и правда успел заблудиться?

Он шагал, не сбавлял темпа, от фонаря к фонарю, не узнавая ничего и усмехаясь этому. Получил, что хотел? И тут же струсил? Заблудиться на задворках Мегаполиса, да еще и в полночь, когда уже ничего не ходит, – это было совсем не так занятно, как казалось только что. Может, и правда назад?

Ну уж нет, скрипнул зубами Иван Артурович, ввинчиваясь в туман. Ясно же, что это окраина Заводского… или какая-то из Панельных? 9-я, или даже 12-я… Ну где же таблички?

Вместо них повторялись, как клоны, одинаковые дома с одинаковыми черными окнами, освещенные одинаковыми фонарями. Ивану Артуровичу казалось, что он попал в gif-анимашку, которая повторяется по кругу с каждым домом и каждым фонарем.

Впервые за много лет жуть выплеснулась из забытых глубин и кольнула где-то повыше. Надо, пожалуй, свернуть… а вот и поворот. Ну-ка, ну-ка…

Иван Артурович присвистнул: фонарь высветил на мостовой две мокрых полосы. Трамвайные рельсы?

Вот те раз. Какой еще тут трамвай? Десятка, что ли? Или двадцать восьмой, который к Железобетонному… Наверно, точно он.

Впрочем, сейчас-то все равно первый час. Разве что в депо…

Тут Иван Артурович присвистнул еще раз, потому что в тишине (только сейчас стало слышно, какой густой она была) раздался звук подъезжающего трамвая.

Само по себе это еще куда ни шло, – но трамвай вынырнул к нему не такой, какие разъезжали по Мегаполису, а голубой и старинный. Иван Артурович даже не смог опознать его: что-то вроде «пульманов», которые ездили при царе Горохе.

Наверно, ресторан на колесах, думал он. Новодел. Стильно сделано, со вкусом, ничего не скажешь. А может, и правда старый «пульман» переделали. Прямо праздник для матерого трамвайщика…

Голубой вагон не спеша обогнал Ивана Артуровича, проехал метров двадцать, остановился – и… раскрыл двери.

Шут знает, что такое, думал Иван Артурович. Но не подойти к раскрытым дверям он не мог. И не заглянуть в них тоже.

Внутри все имело вполне современный вид. Похоже, вагон используется по назначению, надо же… Пустили, видно, для экзотики. Куда идет-то? Номер не увидел, не успел. Глянуть бы…

Трамвай предупредительно дзенькнул, и Иван Артурович сам не понял, как оказался внутри. Сработал, видно, старый инстинкт – «не зевай, а то уедет».

Двери и правда закрылись, и трамвай поехал. Кроме Ивана Артуровича, внутри никого не было.

Ну, хоть вывезет в знакомое место, думал тот. Или по крайней мере в депо. А туда уже и такси вызвать можно. Ну-ка, ну-ка – не забыл ли я мобильный?

Он был в кармане и показывал 00.43. Только покрытия почему-то не было. Чертова связь! Как только туман или еще какой-нибудь катаклизм – так сразу каменный век…

Голубой вагон катился легко, позвякивая на стыках. Иван Артурович решил осмотреть его и сфоткать на память. Ничего примечательного он не увидел: обыкновенные сиденья, обыкновенные поручни, обыкновенные компостеры… Зайцем еду, усмехнулся Иван Артурович. Что ли купить у водителя талончик? А, все равно контролеров не будет. Все контролеры давно спят и видят во сне свои трамваи…

За окном мелькали желтки фонарей. Мало того, что туман, так еще и стекла запотели – совсем ничего не видать. Куда же все-таки его занесло?

И что-то долго катится этот трамвай. Остановился, что ли, специально для него, и теперь пропускает все остановки? Нет, так не годится. Пусть объявляют! Надо подойти к водителю…

Как только Иван Артурович собрался это сделать, трамвай вдруг притормозил и раскрыл двери.

В него заглянул мальчик. Обыкновенный мальчик лет тринадцати, невысокий и черноглазый.

«А этот почему не спит?» – подумал Иван Артурович.

И еще подумал: «раз заглянул сюда – наверно, знает, куда идет этот трамвай?»

И только хотел спросить его, как мальчик спросил сам:

– А куда идет этот трамвай?

Веня и поезда

Веня Андерс любил шум поездов. В его квартире было слышно, как они бегают по своим путям, хоть квартира расположилась совсем в другом районе – на пригорке, в двух километрах к северу. Или в трех с половиной, если считать по улицам (Веня смотрел в гугле).

А все потому, что пригорок, и с него слышны все звуки Города. И машины, и грохот на цементном заводе, и даже голоса, если кто-то кричит. И тепловозные гудки слышны – это еще дальше, у станции. Там вечно через пути кто-то ходит, вот они и гудят. Но все равно, хоть и знаешь это, интересней думать, что они сигналят своим далеким краям – «эгегей! мы едем к вам!..» Или зовут его, Веню.

Он никогда не ездил на поезде. Прикольно: когда-то его Город был связан с миром только железной дорогой. Это сейчас ходят маршрутки в областной центр, где аэропорт. Веня оттуда летал на море. Самолет – это тоже очень и очень, но поезд… Он же стучит, и потому кажется живым. Если в поезде ехать – наверно, время в нем живое и пульсирует, как в музыке.

Веня вообще думал о поездах, как о музыке. И вечерами слушал их – просто лежал и ждал, когда они заиграют, и потом слушал, если не успевал уснуть. Особенно хорошо они играли осенью, когда Город наполнял запах дыма и сырости. Как-то это запах был связан с ними, а как – Веня сам не знал. Наверно, что-то такое приснилось ему когда-то…

Странная вещь: Веня столько всего думал о поездах, а сам не только ни разу не ездил на них, но и не видел железной дороги. Они жили совсем в другом месте, и ходить вниз, к путям, ему строго запрещалось. Да что там, – не только к путям, но даже и в сам Другой Район. Там и гопники, и маньяк был два года назад, и под поезд попасть можно – ведь эти машинисты сейчас как сумасшедшие. Базарят по своей мобиле и не смотрят на пути.

Веня не то что был очень послушным мальчиком. Иногда (а точнее, довольно-таки часто) он делал то, чего нельзя, если совершенно точно знал, что от этого не будет вреда ни ему, ни другим. За это над ним смеялись, – за то, что он никогда не мог просто что-то взять и сделать, а только если все обдумает и разложит по полочкам. Типичный отличник, в общем (хотя отличником Веня тоже не был).

И мамины-папины запреты покидать свои рельсы (когда-то он так и представлял себе обычные свои маршруты – «дом-школа-магазин-базар» – как невидимые рельсы, и себя на них, как трамвайчика) – эти запреты он до какой-то степени игнорировал. К дому-школе и прочим постепенно добавился и парк, и овраг, и пара-тройка соседних дворов. В общем, Веня почти чувствовал себя свободным трамваем, хоть однажды соседка тетя Клава и попалила его – «иду от оврага, а оттуда ваш с полной, значит, сумкой овощей. Помощник!»

Но Другой Район – это все-таки Другой Район. Не то что бы Веня боялся гопников или маньяков – он никогда не встречал ни тех, ни других, и потому был уверен, что и не встретит. Но спуститься вниз, в самую глухомань Железнодорожного, где собаки воют такими голосами, будто все они Баскервилей… Веня понимал, конечно, что ничего здесь такого нет, но это «ничего» отличалось от других только тем, что на него надо было решиться.

И он тоскливо ворочался в кровати, слушая далекие гудки, которые звали его, а он не мог к ним прийти. Тоска эта была горько-сладкой, как запах дыма, и Веня уже подумывал, что если все-таки сходит к железной дороге – наверно, тоска исчезнет, и вечера его сделаются обыкновенными, как у всех.

* * *

В тот день был такой туман, что он еле нашел дорогу из школы.

То есть Веня, конечно, нашел ее без проблем, но жуть от тумана требовала преувеличений, и он так и сказал маме – «еле нашел дорогу». И пожалел, потому что мама тут же запретила ему выходить на улицу, пока не развиднеется – «вдруг потеряешься» – и все Венины доводы о мобилке, о знании города и о чем угодно ушли коту под хвост.

Вене очень хотелось побродить по туману, и весь вечер он простоял на балконе, глядя на него сверху. Но сверху было не то: марево, как облака из самолета, и все. А домов, которые растворялись и исчезали в нем, как привидения, не было. И деревьев, которые как с китайских картин, тоже не было, и фар, которые как глаза чудовищ. Все чудеса, которые он видел, возвращаясь из школы, были где-то там, внизу, но не для него.

Трудно сказать, почему, но Веня долго не мог уснуть и вслушивался в музыку поездов, пытаясь понять, меняется ли она в тумане.

Еще труднее сказать, почему он проснулся глухой ночью, когда спали не только родители и все нормальные люди, но и стены, и потолок, и окна.

Только поезда не спали. Они звали его сигналами со станции, и почему-то эти сигналы отзывались в нем горькой мутью, будто кусочек тумана влез в него, пока он шел из школы, и остался внутри. Или, может, это был запах дыма.

Какое-то время Веня лежал и слушал все сразу – поезда, гудки и тишину спящих стен. Потом вскочил и подбежал к окну.

За ним не было привычной гирлянды огней. Окно было в никуда. Это никуда залепило его, как пластилин.

Туман, просто туман, подумал Веня, холодея. Почему он похолодел – было непонятно. Может, ощутил сырость ночи сквозь окно. А может, уже понял, что сейчас сделает.

«И в самом деле… три с половиной километра – это сорок минут, если идти по-быстрому… Полтора часа туда-обратно… ну, плюс постою у путей, дождусь поезда… Через два часа буду дома. Никто не проснется, никто не попалит. Если что – скажу, что душно было, выходил во двор… На литературе отосплюсь. Все равно Кира Семенна видит до третьей парты максимум…»

Это было невозможно. И потому Веня оделся, достал ключи и вышел очень быстро, чтобы не успеть передумать. Или испугаться.

Прикольно: будто можно опоздать испугаться… «Ну, вот вышел… и что?» – вопрошал себя Веня, чувствуя внутри маленький и вполне терпимый страшок вместо того Страха, который вполне мог туда залезть. Рядом со страшком было что-то новенькое: Веня вглядывался в дома-привидения, в фонари-глаза – и его колол острый ток азарта. Капитаны, которые отчаливают в бурю, или эльфы, которые бросают вызов тьме, наверно, чувствуют то же самое.

Двор был неузнаваем. «Кто-то взял и перенес меня на другую планету» – думал Веня и улыбался, чтобы страшок не перерос-таки в Страх.

Его Город ушел в лиловую мглу и сам сделался мглой. Дома были ее сгустками, деревья – отвердевшими клубами, фонари – наэлектризованными вспышками. Невидимое электричество пронизывало Город и кололо Веню, вынуждая его почти бежать, и он бежал бы, если бы не хотелось оглядываться на каждом шагу.

Во все концы перед ним расходились паутины поворотов. Каждая из них была маленькой задачей: дорогу Веня приблизительно знал, но одно дело – знать по гуглу, другое – найти ее вживую, и совсем уж третье – сделать это в тумане. Если и свои места, знакомые до тошноты, сделались другой планетой – что тогда говорить о настоящей другой планете, которой для Вени был Тот Район!

Веня двигался быстро и не тратил время на колебания. Его вел какой-то невидимый компас, как птиц, когда они летят через океан. Город и был для него океаном, а Веня – капитаном, который боялся меньше, чем думал сам о себе…

Трудно сказать, какие мысли думались ему тогда. Может, это были и не мысли вовсе, а искры туманного электричества. А может, это были поезда, которые неслись в тумане так же, как Веня сейчас несся к ним. Он слышал их призывные гудки, и те направляли его, помогая выбрать нужную улицу.

Веня давно перестал понимать, где находится, – да в этом и не было нужды: поезда гудели все ближе, и он знал, что на верном пути. Как идти назад, он не думал.

Вокруг громоздились неизвестные дома неизвестного района. Фонарей было все меньше, машины и прохожие вовсе исчезли. Это хорошо, думал Веня. Нет людей – нет гопников и маньяков. Впрочем, он верил в них еще меньше, чем всегда. Они были просто словами, а настоящими были только Город и туман. И поезда. Веня еще не видел их, но они рокотали где-то совсем близко, и он уже почти торжествовал победу.

Вдруг у него сперло дыхание: за ближним деревом блеснули полоски рельс, освещенные фонарем, – и тут же рокот выплеснулся на них сверкающим составом.

Он был великолепен, хоть ветви и мешали рассмотреть его как следует. Он весь блестел под невидимым фонарем, как бронза. Веня окаменел и не мог пошевелиться, и только взгляд его ловил детали, выхватывая их из потока – влага на бортах, матовые окна, сверкающие ручки дверей…

Последняя из них мигнула Вене – и вдруг все исчезло. Снова блестели полоски рельс, и только невидимый рокот уходил в никуда.

Оттуда, из-за тумана, он вдруг позвал Веню гудком.

Веня наконец шевельнулся, сглотнул и медленно подошел к дереву.

Ну конечно. Забор.

Лазить через них он не умел. Да если бы и умел – и взрослый вряд ли перелез бы через этот заборище, где ни приступки, ни перекладинки. Какое-то время Веня просто смотрел на блестящие полоски и думал о том, что он все-таки их видит. По-настоящему, а не в интернете и не во сне.

Потом пошел вдоль забора. Где-то же он должен кончиться?

Улица уводила влево. Кажется, пути шли в другую сторону, потому что гудки звали его справа, из-за мглистой громады складов или чего-то там.

Вот ведь черт. Вернуться, что ли, назад?

Но Веня шел вперед, думая о том, как это неразумно. Невидимый компас почему-то тащил его туда, а ему Веня доверял больше, чем разуму.

И видимо, зря. Он прошел уже, наверно, километра два или три по этой улице – а она все никуда не выводила, и только мгла делалась гуще, и фонари тускнели, будто озябли в тумане.

Что ж. Он увидел, что хотел, хоть и сквозь забор. Мама всегда говорит – «нельзя хотеть слишком многого от жизни». Пора, наверно, и домой… только как?

Компас упорно не пускал его назад. Может, он настроен только на поезда, да и то глючит?

Вокруг высились безликие дома с безликими черными окнами. Здесь и днем заблудишься, думал Веня. Не то что ночью в тумане. И прохожих никого – ни людей, ни гопников с маньяками. Хоть бы маршрутка какая… хотя сейчас, наверно, далеко за полночь. 00.42 – увидел он, глянув на мобилку. Может, что-то еще и ходит… хотя вряд ли.

И тут он увидел их. Две мокрых полоски, блестевших под фонарем. Они шли прямо вдоль улицы, выбегая откуда-то из тумана.

Трамвай? Или ответвление больших путей? Может, если идти по ним – можно выйти и к путям? Вряд ли, конечно, и темно там… но вдруг?

Только Веня собрался с духом и решил прогуляться по рельсам – как прямо на него вдруг выкатил трамвай. Странный. Голубой, как из мультика.

Веня отпрянул в сторону. Трамвай дзенькнул ему, остановился и раскрыл двери.

Остановка?

И, значит, они все еще ходят? Может, подъехать?

Компас настойчиво тянул его к дверям, и Веня заглянул внутрь.

Там стоял долговязый дядька с брюшком и пялился на него, будто Веня был пришельцем.

Вот сейчас спрошу, подумал Веня и спросил:

– А куда идет этот трамвай?

– То же самое хотел спросить у тебя, – ответил долговязый.

– В смысле? – не понял Веня. – Вы же едете в нем? Куда?

– Не знаю. Тут никого не было, когда я вошел.

– А зачем тогда вошли?

– А ты зачем?

Крыть было нечем, и Веня промолчал.

Трамвай дзенькнул, предупреждая, что сейчас поедет.

– Входи. Вдвоем веселее, – сказал долговязый, почему-то усмехаясь.

Веня поднялся на ступеньку. Двери закрылись, и трамвай тронулся – не так, как обычно это делали трамваи Города, а мягко, будто скользил по туману.

– И?.. И что теперь? – то ли подумал, то ли спросил Веня. «А вдруг это маньяк?» – кольнула мысль, и он попятился от долговязого.

– Не бойся, – сказал тот. – Ты такая же жертва тумана, как и я, да? Что ты делаешь здесь ночью?

– Да так… ходил поезда смотреть, – вдруг признался Веня и замер. «Не поймет, засмеет…»

– Поезда? Любишь их, значит?

– Угу…

– Вот и я люблю. И трамваи люблю. Ты на форуме бываешь?

– На каком форуме?

– Фэ Лэ Рэ Тэ. Форум Любителей Рельсового Транспорта. Рекомендую, там занятно.

– Не. Не бываю, – соврал Веня. «Зачем соврал?..»

– Ну и зря. Хотя таких трамваев я даже там не видел. Он тут часто ездит, не знаешь?

– Не. Я тоже его в первый раз… – сказал Веня. Когда он волновался, он не договаривал фразы.

– А чего мы торчим, как статуи, не знаешь? В ногах правды нет, – сказал долговязый и плюхнулся на сиденье. – Садись!

Веня осторожно сел с другой стороны прохода.

– Или нет, – сказал его попутчик. – Спрошу-ка я у водителя, куда мы едем. А то как-то…

Он приподнялся, чтобы встать. Но не встал: как раз в этот момент трамвай притормозил и открыл двери.

В них заглянул… клоун.

Обыкновенный клоун в цветастом костюме. С белым лицом, шеей и ушами, с круглыми алыми щечками и розовыми кудрями врастопырку.

Заглянул и уставился на них.

Что-то в нем было неуловимо странное, и Веня не мог понять, что именно, пока клоун не выкрикнул звонким голоском:

– Не подскажете, куда идет этот трамвай?

Майкин дебют

Майка Андреева держалась до последнего. Она все прекрасно понимала – что в тринадцать еще рано, что это дар природы, что на нее будут смотреть, как на больную, а учителя вообще не дадут ей жить. Да и перед мамой было стремно (хоть мама сама у нее каких только цветов не бывала).

Но хотелка как въелась в нее, так и все тут. Откуда они вообще берутся, эти хотелки? Жил себе человек, довольный жизнью, – и вдруг… Майка пыталась делать вид, что никакой хотелки у нее нет, и это даже неплохо получалось, потому что никто ничего не заподозрил. Но тем было обиднее – что они смотрят на тебя и не знают, как ты мучаешься.

С горя Майка пыталась забыться и лезла во все дыры за впечатлениями. Летом она выклянчила у предков лагерь (все равно худеть надо) и заплывала там за буйки, летала на планере, каталась на лошади, свалилась с нее (больно, но не очень), – и даже влезла без страховки на настоящую скалу, откуда запросто можно было шлепнуться на раскаленные камни. И получился бы стейк с кровью – папино любимое блюдо. Майка любила черный юмор.

В лагере не было парикмахерских, и хотелка притаилась до осени. Зато в Городке их развелось столько, что Майке просто не стало жизни. (Папа шутил, что нужны еще похоронные бюро, и тогда будет все как надо, но Майка не понимала этой шутки.)

Тогда она решила продолжить летнюю стратегию и напихаться впечатлениями так, чтобы больше в нее ничего не лезло. Записалась в кучу секций и кружков. Не ходила ни в один из них, потому что в сети прикольней, – но зато ее совесть была чиста. Правда, хотелка никуда не делась, и даже в сети Майка травила себе душу анимешками, где пестроволосые тян одним уже своим видом смеялись над ее бесцветной жизнью.

Поэтому она сразу согласилась, когда соседка Анжела зазвала ее на утренник в детском саду. Не то что Майка прям так уж любила детей (верней, она не знала, любит их или нет), – а просто это было новое впечатление, которое отчего бы и не получить? «Надо брать все от жизни» – говорила Майкина мама, и Майка так и делала…

И вот тогда-то, на утреннике, она и поняла, что к чему.

Утренник длился полдня и кончился хороводом мальков вокруг Майки, приплясывающей и поющей сразу на три голоса. Шквал детского смеха напомнил ей что-то, что она помнила всегда, хоть уже немножечко и подзабыла…

Ну кто бы мог подумать, что больше всего на свете ей нравится возиться с детьми?

– Да ты прирожденный клоун! – сказала соседка Анжела.

– Вот спасибо! – ответила Майка.

– Не, я серьезно. Слуш, а давай к нам в «Цветы жизни»? Мы выезжаем к мелким, утренники делаем, праздники… знашь, как в Макдональдсе?

– Бесплатно?

– Ну вот что ты сразу про деньги, а? Попробуй вначале, чтобы понять, твое это, не твое…

Майка не то что была лохиней. Просто деньги – это ведь не главное в жизни.

Поэтому в воскресенье она выспалась как следует (даже муть какая-то в голове осела) и отправилась к «Цветам».

– Вот и молодец, что заранее, – сказала соседка Анжела. – Через полтора часика двинем.

– Как? Вы сказали «к двум»…

– Я всем так говорю, чтоб не опаздывали. И так все приходят к трем, а выезжаем в полчетвертого… Нормуль, нам все равно к пяти.

Так у Майки появился целый час лишнего времени.

Уже само по себе это было опасно. А если еще учесть, что…

– Костик! Костинька, Костюшик, девочку намазюкай, она клоуном будет, – тараторила Анжела, вводя Майку в темную комнату. – По-быстрому давай! И костюм найди!

– Клоуном? Это ты, что ль? – изумился Костик, нескладный парень, игравший в какую-то игрушку на планшете.

Майка кивнула. Странно, но она ощутила что-то вроде гордости.

– Анжелк, ну ты думай головой, а?! Люди вообще-то заняты могут быть. Взяла вот так, выдернула за душу… Иди погуляй, клоун, – он повернулся к планшету. – Парик есть, надеюсь?

– Парик? Какой парик?

– Не, люди, ну вы странные какие-то! Приходит новый человек, говорит – «делайте из меня клоуна!» (Хотя Майка ничего ему не говорила.) А парик я где возьму? Тут у всех все свое.

Он замолчал, цокая пальцами по экрану.

– И… что теперь делать? – спросила Майка.

– Что хотите, то и делайте с Анжелкой. Это не ко мне. Покупай иди, как все нормальные люди.

Майка хотела найти Анжелу (хоть это и было неприятно – будто она жалуется или правды ищет), но та куда-то делась.

Где в их Городке продают клоунские парики, Майка не знала. Только по интернету – с доставкой через неделю, как всегда.

Она вышла на улицу. Там не было ничего похожего на парики.

Зато там был туман. Он откуда-то взялся, пока Майка сидела у «Цветов», и тек по дворам, как скисшее молоко.

И еще там было то, чего так много развелось в их Городке.

Майка мотнула головой. Нет. Только не это.

Нельзя же так искушать человека, люди. Он же слабый. И он и так делает все, что может.

Холодея, она подошла к ближайшей парикмахерской. Просто спрошу, и все, думала она. Спрошу, какие есть цвета. И сколько стоит.

Минут десять Майка стояла перед дверьми, облизывая губы. Потом вошла.

«Ребенку не будут делать, сразу выгонят» – успокаивала она себя. «Спрошу, а там…»

Ее не выгнали. И стоило это ровно столько, сколько было у Майки в кармане – до последней мятой бумажки.

Наверно, судьба, обреченно думала Майка, превращаясь в мороженое, подтекшее сладкими каплями. Или в ледышку, которую опустили в какао…

* * *

Ее шевелюра была нарушением всех законов физики, потому что волосы должны висеть вниз, а у Майки они росли во все стороны сразу. И они были не просто кудрявые, эти волосы – они скручивались в какие-то квантовые спирали, которые вообще непонятно откуда росли. Чтобы не превратить их в валенок, Майкина мама всю жизнь стригла дочь под мальчишку, а в шестом классе Майка сказала «харе» и стала отпускать. Все это добро совсем недавно было пепельным, как их мебель, а теперь…

Теперь оно было ярко-ярко-розовым, как слоники в детском саду. Оно было таким кислотным и ослепительным, что все оборачивались и смотрели, что это там сверкает в тумане.

Так, во всяком случае, казалось Майке. Она даже не могла сказать, нравится ей или нет. «Вот я и сделала это. Вот и сделала» – повторяла она про себя…

– Ну? Чего так долго? – буркнул Костик, отлипая от ноута. – Еще костюм тебе искать…

Он включил свет – яркий, Майка даже зажмурилась, – и уставился на нее.

– Фигасе! Тебе и парик не нужен, ты и так почти клоун. Как звать-то?

– Майя… Можно Майка.

– Вау! Майка, Маечка, Майчик-лифчик! Ну давай, эта… ща покрасим тебя по-быстрому и оденем, как надо.

Он добыл откуда-то пестрые клоунские тряпки, которые Майка натянула поверх одежды. Потом полез в шкаф и достал оттуда банки с краской, жуткие на вид. Майка поежилась от мурашек.

– Тэ-экс…

В щеку ткнулась кисть, мазнувшая мокрым и холодным. Майка ойкнула.

– Не дергайся… Не дергайся, грю! Ну что за люди!.. – ворчал Костик и густо красил ей лицо, шею, верх груди, затылок и уши. – Закрой глаза! (Она послушно жмурилась.) Теперь открой! (Это вышло не сразу: ресницы слиплись от краски.) Тэ-экс… Ну, иди любуйся!

Майка рванула к зеркалу и взвизгнула.

Оттуда на нее смотрел Тот Самый клоун. Белолицый, с алыми щечками-кругляшками и розовой гривой. Когда-то в цирке он заигрывал с детворой, и маленькая Майка убежала за ним на арену и ни за что не хотела возвращаться назад…

А теперь она сама была этим клоуном. Это было странно и страшно, будто она переселилась в другое тело.

И еще это было очень-очень круто.

– Ты кто? – подошла соседка Анжела в костюме феи. – Майка, что ль?..

* * *

Розовый клоун был настоящей бурей креатива, позитива и адреналина вперемешку (так сказал местный папа). Он плясал, заводил, тормошил, брыкался, кривлялся, сочинял дикие песни с дурацкими словами и горланил их с малышней. Забытые «Цветы жизни» пытались работать, но потом сдались и просто смотрели. Под конец клоун, обвешанный детьми, выкрикивал что-то, от чего те хохотали до икоты, а с ними и родители, и даже некоторые из «Цветов».

Было уже совсем темно. С клоуна взяли клятву приехать еще, и «Цветы» вывели его на улицу.

Там было мутно и странно, как во сне. Пока Майка отжигала, туман залил Городок до дна. Она даже взвизгнула от удивления, хоть и не так громко, как умела.

– Ну, с дебютом. Поздравляю и все такое, – сказала ей Анжела. – Извини, на тебя нет места в машине, тут подвалили кое-какие наши… Ну, идти-то недалеко. Городок-то наш сама знаешь, какой…

– Что, мне вот так вот и идти? – вытаращилась Майка. – Вот в этом всем?

– Ты костюмчик-то сними. Наш, клоунский… А вообще со своим ходить надо. Не маленькая уже.

В Майке сейчас все дрожало и смеялось, и она даже не сразу поняла, что ей говорят. А когда поняла – расхохоталась, как и положено клоуну:

– Э не-ет! Одежка в обмен на машину. Бартер!

– Мы еще условия тут будем ставить?

– Ба-артер, ба-артер, – дразнилась Майка, приплясывая под фонарем.

– Ща сама с тебя сниму, слышь!.. и парик давай!

– Какой еще парик?

– Придуриваться тут будем, да? Парик сняла быстро! И панталоны, и все!..

– Это мои во…

– Парик сняла!!!

– Нет у меня никакого парика!

– Значит, нет, – сладко улыбнулась соседка Анжела и шагнула к ней…

* * *

По Городку, укутанному в туман, шел веселый клоун.

Он шагал вприпрыжку, напевая и насвистывая, как ему и положено. И слезища, плывшая в глазах, ни за что не должна была выплыть наружу, чтобы не смазать грим.

Соседка Анжела рванула клоуна за волосы так, что тот живьем увидел Амрику с Аферикой, – ну и что? Все равно он обставил ее – сбежал в своем пестром костюме в туман, и пусть поймают его, если могут! С чего тут, спрашивается, сопли сопливить?

И клоун веселился, как мог. Кто-то шарахался от него, кто-то улыбался, кто-то говорил «Господи» или «вау»… Потом уже никто ничего не говорил, – просто все плыли мимо, как тени или призраки. Их было все меньше, и скоро они совсем закончились. Остался один туман.

Он был плотный и бесконечный. В нем не было никаких «там» или «здесь», а были только фонари и тишина.

Майка притихла. Насвистывать уже не хотелось, и она просто шла. Краска стянула кожу, и Майке казалось, что к ней приросло чужое лицо. Или, может, наоборот – то было чужим, а это ее настоящее?..

Она не знала, куда идет и куда надо идти. Ее Городок был совсем небольшим – горстка квадратиков на гуглокарте, – и у Майки всегда получалось попадать в нужные места просто так. Без специальных усилий.

Но теперь, кажется, это не работало.

Нет, конечно, Майка не заблудилась. Просто она временно потеряла ориентир, будто играла в Бабу Куцю и ее развернули вокруг своей оси. Она даже готова была спросить дорогу у кого-нибудь, хоть это и не прикольно, когда ты клоун и задаешь такие скучные вопросы.

Но спрашивать было некого. Во все концы перед ней расходились паутины поворотов, одинаковых и пустых, и она понятия не имела, какой из них выбрать. Одно время Майка мялась и выбирала, но потом поняла, что все без толку, и просто шла, куда ведут ноги. Редкие таблички, которые она высматривала в темноте, ничего не говорили ей – «3-я Фанерная», «7-я Силикатная»… Потом пропали и они.

Можно было, конечно, позвонить маме-папе и спросить. Но Майка как подумала, что будет, – «ты заблудилась?!», «доченька!» и тэ дэ… (а потом еще все поймут, что стало с ее волосами…)

Гуглокарта, вдруг вспомнила она и достала телефон.

Мамочкииии… 00.44. И семнадцать неотвеченных (конечно, забыла включить звук). И конечно, не позвонила, когда кончился праздник – Анжела выбила всю память. И разумеется, нет денег на счету.

Какое-то время Майка пялилась в квадратики Городка, которые никак не желали увеличиваться. Потом споткнулась обо что-то и выронила телефон.

– Вот так всегда, – пожаловалась она туману.

Спасибо, хоть фонарь светит – видно, что и где. И ноги не переломала (а могла бы – с нашими-то дорогами).

Так, а что это у нас тут такое? Рельсы?

Майка не могла похвастаться знанием родного Городка, но что-то ей подсказывало, что поездов в нем не было. В нем были маршрутки и троллейбусы, которые скрипели на ходу, как старые диваны.

Может, они еще ходят?

Телефон ее раскокался и включаться не хотел. Вокруг пустела улица, расплывчатая, как мираж. В туман уходили две мокрые полоски, блестевшие под фонарем.

Майке вдруг показалось, что она попала в какое-то совсем непонятное место, в которое не могла и не должна была попасть. В животе екнуло, будто туман влез в ее внутренности…

Сзади кто-то дзенькнул. Майка дернулась и соскочила с рельс. Трамвай? Разве в их Городке есть трамваи?

Голубой вагон подкатился к ней и раскрыл двери.

Там сидели дядька с мальчиком. Наверно, папа и сын, подумала Майка. Вот и спрошу у них…

Они пялились на нее, как на зомби, и Майка вдруг вспомнила, что она клоун.

– Не подскажете, куда идет этот трамвай? – выкрикнула она петушиным голосом.

(«Что за чепуха? Стесняюсь, что ли?..»)

Дядька почему-то усмехнулся. А мальчик глянул на него и сказал Майке:

– Сами не знаем.

– А куда едете? – спросила она тем же голосом. (Он никак не хотел у нее звучать по-человечески.)

– Тоже.

– Что тоже?

– Тоже не знаем.

– Да что ж вы ничего не знаете? – кукарекнула Майка и обозлилась. На свой голос, на этих незнаек и вообще на все.

– Так уж вышло, – сказал дядька. – Мы немножко заблудились, а тут этот трамвай…

Майка скорчила рожу.

– И что? – спросила она. – Получается, вы…

Трамвай дзенькнул.

– Входи, – сказал дядька. – Сейчас закроется.

И Майка вошла. (Почему-то у нее снова екнуло в животе.)

Двери закрылись, и трамвай поехал. Мягко, без скрипа.

Дядька с мальчиком смотрели на нее.

– А вы вместе? – спросила Майка. Голос вроде бы уже не так кукарекал… или она привыкла к нему?

– И да, и нет, – ответил дядька. – Сейчас вместе, а раньше были по отдельности.

– Да что ж вы все время загадками какими-то говорите? – снова обозлилась Майка. – Я переживаю, что домой не попаду, непонятно что ли?

– Разве клоуны переживают? – усмехнулся дядька. – Они должны смешить, а не переживать.

Майка почувствовала, как краснеет под гримом.

– Клоуны иногда тоже отдыхают, – сказала она. – И переживают…

– Не переживай. Вот мы сейчас подойдем к водителю и все выясним.

Дядька встал и направился к кабине.

Майка с мальчиком смотрели на него. Долго смотрели, потому что в окнах за это время проплыло штук двадцать огней, не меньше.

Потом подошли сами.

В кабине никого не было. Трамвай просто ехал, и все.

– Это как? – спросила Майка.

– Радиоуправляемый, – хрипло сказал мальчик. – Или по вайфаю… Такие ведь бывают? Бывают? – вопрошал он дядьку.

– Наверно, – ответил тот, помолчав. – Наверно, раз мы на нем едем.

– Ой, что-то мне уже не хочется на нем ехать, – сказала Майка. – Может, давайте выйдем, а?

– А как? – прохрипел мальчик.

– Ну, не знаю. Должна же быть какая-то кнопка там, рычаг…

Дядька подошел к выходу. Как только он это сделал – трамвай остановился и раскрыл двери.

– О! – обрадовалась Майка. – Он просто знает, где остановки, и все. Давайте выйдем! Ну пожа-алуйста! – взмолилась она, представив себя одну в тумане.

– Окей, – кивнул дядька, и мальчик, глядя на него, тоже кивнул. – Выйдем.

И они вышли вместе.

Голубой вагон дзенькнул и укатил прочь. Они остались одни на бесконечной улице – Майка, мальчик и дядька.

2.     ЗНАКОМСТВО

Будем знакомы

Всюду был туман.

Только теперь он был какой-то другой. Веня никак не мог понять, почему, и только потом понял, что он уже не пахнет дымом.

– И… что теперь? – спросила Майка.

– Не знаю. Будем, что ли, знакомы, – ответил дядька и протянул руку. – Иван Артурович.

– Веня, – сказал Веня и пожал ее.

– Майя, – сказала Майка и на всякий случай тоже пожала. Ему и Вене. – Можно просто Майка.

– Так и знал, что ты девочка, – обрадовался Веня.

– А кем мне еще быть? – фыркнула Майка. – Мутантом, что ли?

– Вообще-то ты клоун, – сказал Иван Артурович. – А клоун не имеет пола. Клоун – это просто клоун, и все.

– Эээ… Давайте лучше подумаем, как нам быть, – сказала Майка. – Вам куда? Мне на Машиностроительную пятнадцать дробь девять. И мне бы еще маме позвонить…

– А мне на Цементную сорок один, – сказал Веня.

– А мне и того дальше, – усмехнулся Иван Артурович. Почему-то он все время усмехался.

– Я свой тел кокнула, – сказала Майка. – Можно с вашего?

– Понимаешь, в чем дело, – сказал Иван Артурович. – Похоже, тут нигде нет покрытия. Я только что смотрел.

– У вас какой оператор? – Веня достал телефон и сделал большие глаза. – Упс… Время сбилось?

– У меня ноль ноль двадцать… три-и, – протянул Иван Артурович. На «три-и» его голос съехал вниз.

– Как это? – не поняла Майка. – Я недавно смотрела… было ноль ноль сорок четыре.

– У тебя тоже двадцать три? – спросил Иван Артурович Веню.

– Двадцать две, – тихо отозвался Веня.

– Та-акс…

Иван Артурович умолк.

Молчал и Веня.

– Так есть это покрытие или нет? – громко спросила Майка. – А то я свой кокнула… случайно…

Веня качнул головой.

– И… как теперь?

Она посмотрела на Ивана Артуровича. Все-таки он был взрослый.

И Веня тоже посмотрел на него. Он вообще все время это делал.

Но Иван Артурович молчал. И, кажется, снова усмехался. Будто знал что-то такое, чего никто…

– Что вы все время хихикаете? – не выдержала Майка. – Смешно, да?

Тут Иван Артурович действительно хихикнул.

– Когда клоун задает такие вопросы – это и правда смешно… Ну! Не дуйся. Надутый клоун – это еще смешнее.

– Давайте лучше посидим, – буркнула Майка, увидев бетонный бордюр. В глазах опять плыла слезища, и она гнала ее обратно. – Посидим и решим, что делать. Все равно спать не хочется… а вам?

– И мне, – сказал Веня.

– И мне, – сказал Иван Артурович. – Что, надо признать, нетривиально: я работал целый день и должен был устать, как лошадь.

– Так, может, мы это… просто подождем тут, пока ночь не кончится? – предложила Майка. – А там…

– Ахахаха! – вдруг раздалось с другой стороны.

Майка вздрогнула и обернулась. Кто-то выплывал к ним из тумана и хохотал, как мультяшный дурень:

– Ахаха!.. Ай да отмочил! Ай да шут!

– Что отмочил? – спросила Майка и подумала – «алкоголик».

– Давненько, давненько не слыхал я таких шуточек! Как ты сказал – «подождем, пока ночь не кончится»?.. Смело! Я бы даже сказал – дерзко! Ай да шут. Ай да отмочил… – бормотал прохожий, уходя в туман.

Веня и Иван Артурович смотрели ему вслед.

– Что я такого сказала? – крикнула Майка.

Но от ночного гостя остался только отзвук хохота. Казалось, что сам туман хохочет и потешается над ними.

– Там кто-то есть, – вдруг сказал Веня. – На первом этаже. Там были голоса, я слышал!

Рядом стоял дом. Безжизненный, с черными окнами – такой же, как и все дома этой улицы.

– Раз говорят – значит, не спят, да? И не будут сильно ругаться, да? если мы постучим и спросим? – допытывался Веня. – Все-таки мы заблудились…

– Лучше, если вы спросите, – сказал Майка Ивану Артуровичу. – Вы взрослый. И вообще…

– Окей, – кивнул тот. – Спросим.

Он подошел к дому, помедлил и постучался в окно. Майке показалось, что там мелькнула чья-то тень.

– Извините! – крикнул Иван Артурович. – Мы заблудились и не знаем, где мы. Не подскажете, какая это улица? И где ближайшее метро?

Майка переглянулась с Веней.

– Простите! – снова крикнул тот. – Можно от вас вызвать такси? Со мной дети…

Окно молчало.

– Схожу к парадному, – сказал Иван Артурович. – Ждите, вдруг там собаки или еще что…

Он зашел за угол и исчез в тумане.

* * *

– Что он грузил про метро? – спросила Майка у Вени (почему-то шепотом).

– Не знаю, – ответил ей Веня (тоже шепотом). – Может, он про… Есть такая сеть супермаркетов – «Метро»…

– Не встречала, – буркнула Майка и уставилась туда, куда исчез Иван Артурович. – Кто он такой вообще?

– Понятия не имею. Я тоже заблудился, как и ты… Вошел в этот трамвай, а там он едет.

– Может, они как-то связаны? Трамвай и этот Иван Артурович?

– Не знаю… А на тебе вот это все мажется? – спросил Веня, имея в виду грим.

– Хо! Лучше не пробовать, а то совсем страшнюком буду.

– Ладно… А прикольно это – ходить вот так? Раскрашенной и в парике?

– Это не парик. Это мои волосы, – сказала Майка и отвернулась.

– Да-а? А можно потрогать?

– Нельзя… Тсс! – Майка приложила палец к губам: из тумана послышались какие-то звуки. Ей показалось, что она даже видела вспышку света. – По-моему, он возвращается.

Но никого не было.

– Да что ж такое? – хрипло спросила Майка. – Он что там, забыл про нас?

– Или еще хуже, – добавил Веня.

– Ты о чем?

– Неважно… Я схожу посмотрю, да?

– Я с тобой!

– Не надо. Все-таки… ты у нас дама, да? – спросил Веня. Сделал шаг, другой, оглянулся на Майку и исчез за углом.

– Стой! – крикнула она шепотом. Но Веня не услышал. Или услышал, но проигнорировал.

Майка снова осталась одна.

Вначале она пробовала насвистывать. Выходило не очень, потому что губы все время сползали куда-то набекрень.

Потом стала напевать.

Потом решила: все-таки туман, сырость, и если немножко потанцевать – это будет ничего. Тем более что она клоун.

Потом ей надоело. Или не надоело, а просто туман окутал ее так плотно, что Майка могла только переступать с ноги на ногу, потирать руки и заглядывать за угол дома.

Несколько раз она делала туда шаг, и потом – два назад. Туда маленький шажок, а назад – два больших. Или три.

Наконец шажок застыл и перешел в следующий. Потом – в следующий, и еще в следующий… На цыпочках, как вор, Майка закралась за угол – и сразу нырнула в густую тьму. Свет фонаря не попадал сюда, и она не видела даже своих рук.

Тьма облепила ее так, что было тяжело дышать. Сжав губы, Майка медленно-медленно плыла в ней, держась за стену (та противно мазалась сыростью, но вариантов не было). Глаза никак не могли привыкнуть, и Майка изо всех сил пялилась в черное, чтобы увидеть хоть что-то, кроме плывущих мушек.

Рука тронула то, что могло быть дверью. Ощупав ее, Майка оглянулась (свет фонаря больно кольнул глаза) и хотела постучать. Может, консьержка откроет…

Но передумала. Наткнувшись на ручку, потянула ее и почувствовала, что дверь не заперта.

Майкиных внутренностей, наверно, уже не было. Вместо них был один сплошной туман, и он лип к ней изнутри. Майка старалась не думать ни о чем, кроме того, что сейчас она просто откроет дверь, и…

Вдруг тьму расколола белая молния.

Она обожгла Майкины глаза, и те слепились наглухо, чтобы не сгореть.

Кто-то рядом орал и хватал ее за все подряд. Свет жег сквозь веки, и она защищалась от него руками, вырвав их из чужих рук…

– Да это же просто шут, – услышала она сквозь собственный визг.

Шмыги и молния

Трудно сказать, кто первым перестал кричать – она или тот, другой. И когда Майка поняла, что белая молния – это просто фонарик, бивший в глаза, горло продолжало рваться в крике (хоть не было уже ни сил, ни воздуха).

– Я думал, чур какой-то, – слышалось рядом. – Белый весь, волосы красные…

– Меньше в чуров надо верить!

Голоса были перепуганными и мальчишескими.

Не опуская рук, Майка решилась наконец приоткрыть глаза и глянуть сквозь пальцы.

– Фонарь убери! – прохрипела она, моргая изо всех сил.

Молния метнулась вниз, и Майка увидела две скрюченных фигуры с кляпами во рту. Веня и Иван Артурович!..

– Что вы с ними сделали? – пыталась кричать она, и не выходило – связки не смыкались. – А ну… отпустили их! Отпустили, я сказа…

– Не шуми, – попросили из темноты. Майка повернулась к фонарю и увидела вихрастый силуэт, и рядом еще один. – Шмыги набегут… или нюхачи…

– А эти кто? По панели шатаются, в заброшку лезут, – другой ткнул фонарем в Майку. – Нюхачи и есть!

– Буц их разберет! Ты кто? – спросил ее первый.

– Я шут, – ответила она. (Почему-то ей показалось, что так надо ответить.) – А вы кто?

– Что ты здесь делаешь, шут? Это твои люди?

– Мои, – сказала Майка и закашлялась. – Я… я вам ответила, а вы мне нет. Что это за дела вообще? Что мы вам сделали?

– А… может, они не нюхачи? – неуверенно спросил второй.

– Ну да, слушай их больше… И этого вяжем! – первый показал на Майку.

– Я те ща кээк свяжу-у! – взвыла Майка (откуда-то к ней вернулся голос), размахнулась и черканула ногтями темноту, задев что-то мягкое.

– Ааай! – завопило мягкое. Майкины руки опять кто-то хватал, а она рычала и царапалась как кошка, скрючив пальцы, которые все время били по живому. Дом снова наполнился воплями.

Наконец один шумно рухнул на пол: Иван Артурович подставил ему подножку. Второй отскочил, уронив фонарь, который Майка тут же подхватила и направила ему в лицо.

Это был кудлатый мальчишка с исцарапанными щеками (моя работа, подумала Майка). На полу валялась его точная копия.

– Не подходи, – прохрипел мальчишка. – Живым не дамся!

– А мы не это!.. – крикнул его близнец с пола. – Мы просто играли тут… У нас и лимиты есть!

– Развязать! – приказала Майка, кивнув на пленников.

– А ты царапаться будешь? – опасливо спросил первый.

– Буду! А ну развязали быстро! – гаркнула она и закашлялась.

Близнецы подчинились, вздыхая и говоря «буц подери». Они были совершенно одинаковые, только царапины в разных местах.

– Тьфу! – сплюнул Иван Артурович, когда его рот освободился от кляпа. То же самое сделал и Веня. – Ну, Майка, ты у нас… ты просто… Ребят, вы чего сразу нападать, а?

– А вы чего к нам лезете? – спросил первый, сматывая веревки.

– Я же говорил: заблудились мы! Верить надо людям!

Близнецы расхохотались.

– Вы, наверно, все шуты, – сказал второй. – Только одного вырядили, а других не успели.

– Сами вы шуты гороховые! – Майка вдруг вспомнила это выражение. Тут оно было в самый раз. – Вам чего не спится вообще? Все умные люди ночью спят!

Мальчишки опять расхохотались.

– Наверно, это не нюхачи. Это бродячие артисты какие-то…

– А почему бродячие артисты не могут быть нюхачами?..

– Кто-то идет, – вдруг сказал Веня.

* * *

Все умолкли. В тишине слышался шорох – то ли шаги, то ли дыхание.

– Гаси фонарь, – шепнул первый и выдернул его из Майкиных рук.

– Дверь не закрыли!

– Тихо!..

Майка не дышала.

Эти несколько секунд тишины, когда вдруг все застыло тьмой, были самыми невыносимыми секундами ее жизни.

И когда сверкнул луч фонаря – не мальчишеского, а чужого, из-за двери, – и знакомый голос крикнул – «здесь!» – она даже обрадовалась, хотя было ясно, что радоваться нечему.

– Шмыги! Бежим! – близнецы рванули по коридору. Майке, Вене и Ивану Артуровичу ничего не оставалось, как сделать то же самое. Сзади слышалось:

– Так и знал, что этот шут с ними!.. Так и знал!..

Мимо неслись провода, ящики, доски, мелькавшие в лучах фонарей… Веня чуть не упал, и Майка налетела на него.

Они вбежали в какую-то квартиру. Мальчишка (то ли первый, то ли второй) хлопнул дверью, накинул засов и крикнул:

– За руки! Все беремся за руки!

– Зачем? – орала Майка. Дверь уже бомбили с той стороны, и знакомый голос объяснял кому-то – «увидел этого шута и сразу подумал, что дело буц…»

– Так надо. Скорей!..

Один из близнецов схватил за руку Ивана Артуровича (за которого уже держался Веня), другой Майку. В руке у него был какой-то агрегат, похожий на игровую приставку.

– Ну! – рявкнул он на нее, и Майкина рука утонула в потной Вениной руке.

Дверь трещала все сильней. Близнецы взялись вместе за эту приставку, замкнув цепь, и в комнате зажглась голубая молния – на этот раз настоящая, с зигзагами и треском.  Она не пропала сразу, как все молнии, а осталась трещать в воздухе; ее свет выхватил из темноты провода, железки и падающую дверь, за которой толклись фигуры в капюшонах.

Они открывали рты, но ничего не было слышно, будто выключили звук. Майка ощутила, как сквозь нее проходит ледяная волна, смявшая в кашу и дверь, и железки, и все на свете.

Потом комната исчезла.

Не было больше ни молнии, ни преследователей. Майка, Веня, Иван Артурович и близнецы стояли посреди улицы, уходящей в туман.

Тип-Топ

– А… эээ…

– «Мэ», – передразнил Веню один из близнецов. – Ты что, мифокорова?

– Вы лучше скажите, кто вы? – вмешалась Майка. Она чувствовала, что если болтать – будет не так страшно. – И кто за нами гнался?

– Шмыги, – сказал близнец. – Ну, защенарики. Не узнал их?

– Вообще-то я это… дама, – сказала Майка.

– Дама? Ты же шут!

– Я шут, но я девочка. Почему пацаны все такие тупые?

– Между прочим, мы вас спасли, – заметил другой.

– Спасли?!

– А так бы вас шмыги сцапали, – кивнул первый. – И тю-тю. Они ведь теперь думают, что вы с нами. А мы думали, что вы с ними…

– Ребят, – сказал Иван Артурович. – Понимаете, в чем дело. Мы никогда не видели никаких шмыгов. Мы вообще здесь никогда не были. Мы приехали на трамвае – сели в него наобум и теперь не вполне понимаем, куда мы попа…

– Что?! – крикнул первый близнец. – Как ты сказал? Повтори!

– А что я сказал?.. Мы не вполне понимаем, говорю, куда…

– Нет! Перед этим!

– Хм… – Иван Артурович нахмурился и сказал медленно и внятно: – Мы. Приехали. На. Трамвае…

– Врешь!

– Почему?

– Врешь! Где слыхал про трамвай? На кухне? Говори!

– Как где? Мы ехали на нем…

– Врешь!!!

– Не вру! – крикнул Иван Артурович. – Что ты заладил, как попугай – «врешь, врешь»… Я его даже сфоткать успел. На тебе:

Он достал мобилку и включил ее.

Близнецы переглянулись.

– Ты когда-нибудь видел такое?.. – шепнул один другому.

* * *

Напряженно, как ученые над микроскопами, они вглядывались в фотку трамвая.

– Каким он был? – спросил первый. – Ну, вообще? Опиши!

– Голубым, – сказал Иван Артурович. – Легким таким. С тремя дверьми. Похож на старый «пульман», но не он.

– Как вы в него попали?

– Как попали… Просто он подъехал и раскрыл двери. И я вошел. И ребята потом вошли.

Близнецы переглянулись.

– Неужели не врут? – спросил один другого.

– «Неужели»! – возмутилась Майка. – Ты у нас по жизни такой недоверчивый тип, да?

– Я не Тип, я Топ. А ты что, видела летучки с нами?

– Эээ… Что значит «я не тип»?

– Ну… просто это наши имена: он Тип, а я Топ. Мы близнецы.

– Это я заметила, – хмыкнула Майка. – А почему вас так зовут?

– Когда мы сидели у мамы в животе, отец успокаивал ее и говорил – «все будет тип-топ»… А теперь говорите, кто вы. Неужто вы и в самом деле…

– Мы – люди. Приехали сюда на трамвае. – сказала Майка. – Меня зовут Майя. Можно Майка…

– Я Веня, – сказал Веня.

– Иван. Артурович, – сказал Иван Артурович.

Близнецы хлопали глазами.

– Это как?..

– Что «как»?

– Таких имен не бывает.

– Почему?

– Ну… Имя должно быть… как у нас, например, – Тип или Топ. Или там Гор, или Фляк, или хотя бы Грыз. Ваших мы и не выговорим.

– Тогда… – протянула Майка, – тогда зовите меня…

– Мэй, – вдруг подсказал Иван Артурович.

– Мэй? Хорошо, пусть будет Мэй, – согласилась Майка. – А ты, Веня, будешь…

– Вэн, – снова подсказал Иван Артурович. Веня кивнул.

– Мэй и Вэн, – повторили близнецы. – Уже получше. А ты? – повернулись они к Ивану Артуровичу.

– А я… Зовите меня Док. А лучше Докс, – усмехнулся тот. – Пора привыкать к новому формату.

– Очень приятно, Докс, – кивнули близнецы. – Очень приятно, Мэй. Очень приятно, Вэн. Вы ведь расскажете нам?..

– Расскажем, – пообещал Докс. – А вы выведете нас домой?

– Домой?.. А вы разве…

– Помнишь, как отец говорил? – спросил Тип (или Топ?). – Он ведь и сам не сразу… Надо во все вникнуть, тогда, может, и прояснится.

– Только давайте вникать не здесь, а где-то в другом месте, – попросил Докс. – Тут есть гостиницы?

– Гостиницы?.. А, ты про лежки! – кивнул Топ (или Тип?). – У меня еще есть лимиты. Не знаю, хватит ли на пятерых… Пошли!

И они все вместе зашагали по туманной улице – точь-в-точь такой, как и все улицы этой сумасбродной ночи.

3.     В КЛЕТКЕ

Что-то проясняется… или скорей наоборот

– Что мы в параллельном мире – это и коню понятно, – говорила Мэй, сама удивляясь тому, как спокойно она это говорит. – Или, может, мы все спим. Вопрос в том, как проснуться обратно.

Они расположились в двухкомнатном номере, который был как больница или тюрьма – койки, тусклый свет (будто и здесь туман), голые стены, пятна на потолке… Только на одной из стен висела странная картина: дверь с замком, и на ней мускулистая рука.

И еще в этих комнатах было душно до отрыжки. Мэй хотела открыть окно, но близнецы хором крикнули, что это невозможно и нельзя.

Как они попали сюда, Мэй толком не поняла: Тип (или Топ?) просто приложил руку к двери, как ключ к домофону, и подержал ее там. Казалось, что дверь говорила с ним, только их разговора никто не слышал. До того они подходили к другому дому, и Топ (или Тип?) тоже прикладывал туда руку, но та дверь, видно, сказала ему что-то не то, и они пошли дальше…

– А что такое «параллельный мир»? – спросил Тип (или Топ?)

– Стоп, ребят, – вмешался Докс. – У всех у нас очень много вопросов. И если мы будем вперемешку их задавать – запутаемся еще больше. Давайте так: сначала вы рассказываете про вас, потом мы рассказываем про нас, а потом уже и вопросы. Ладно?

– Ладно. Давай ты рассказывай, – Топ (или Тип?) повернулся к брату.

– Почему?

– Ты гений, у тебя лучше получится.

– Нет уж, давай ты, у тебя слова как-то легче идут…

– Нет, лучше ты…

– Ну рассказывайте уже кто-нибудь! – рявкнула Мэй. – А то сил больше нет!

– Ладно, – хором сказали близнецы и переглянулись. – Значит, так, – сказал один из них (кажется, Топ). – Придется рассказать вам не одну, а две истории. Иначе вы ничего не поймете.

– Валяйте, – кивнул Докс.

– Все… или почти все люди знают только первую. А мы знаем и вторую тоже. И еще кое-кто ее знает…

Начнем с первой – так проще. Если вы зайдете в любую из клеток, встретите там кого угодно и спросите – «как устроен Клетовник?» – на вас сначала наорут, что вы не учите учебники, а потом расскажут то, что и так все знают. Во-первых, всегда было и будет темно…

– Как это? – встряла Мэй. – Еще в шесть, по-моему…

Но Докс с Вэном цыкнули на нее, и она опустила накрашенный нос.

– …Всегда было и будет темно, – продолжал Топ. – Всякие байки о том, что небо может светиться, как фонари, и еще ярче, – это все мифы, придуманные людьми Хаоса. Вроде сказок про чура. Клетовник сделан из тьмы и тумана. Это – эти, как их… первичные субстанции. Кормачи… то есть Кормчие дают людям свет электричества, освещая их жизнь. Без них все вечно блуждали бы во тьме, и человек бы давно уже вымер. Это аксиомы клеткоустройства, их еще малышня учит.

Вторая аксиома – «человек отдельно, время отдельно». Люди рождаются, живут и умирают, а время топчется на месте, как ему вздумается – с завихрениями и так далее. Дополнение ко второй аксиоме: «завихрения времени взаимно уравновешивают друг друга, в целом тяготея к неподвижности». Это я по-умному сказал, но тут все просто: время стоит, и при этом мотается туда-сюда. Ма-аленькими такими волнами. И в целом получается, что оно-таки стоит, и поэтому нет никакого смысла ничего менять.

(Вэн и Докс одновременно достали мобилки. Было 00.26.)

– Третья аксиома: «завихрения времени и пространства взаимно определяют друг друга». Все знают: чтобы клеткануться… то есть чтобы попасть куда-то – нужно контактнуть дверь, которая ведет в нужную клетку. Но так было не всегда: людей Хаоса швыряло из клетки в клетку… хотя и клеток тогда еще не было – были просто завихрения, и все. Потом Кормчие построили дома и укротили эти завихрения, заключив их в клетки. Они придумали контакт и лимитирование…  Теперь Клетовник устроен мудро и просто: в нем есть Панель и клетки. Панель – это вон там (Топ показал на мутное окно, которое будто залепили пластилином).

– Мы называем это улицей, – сказал Докс.

– Хорошо, пусть будет «улица»… Если идти по улице… то есть по Панели – никуда не придешь. Будут только дома и фонари. Панель сделана из бесконечности. Это укрощенное Ничто, победа разума, отвоеванная Кормчими у Хаоса… Ценой великих трудов и страданий они придумали, как навести порядок, и навели его своей Сильной Рукой. Теперь Сильная Рука – один из главных наших символов…

– Как излагает! – восхитился Тип. – Шестерка с плюсом…

– А клетки? – спросил Докс.

– Клетки – это то, где сидят все люди, – продолжал Топ. – Они… будем говорить, что они спрятаны в домах. Все клетки – это и есть Клетовник. В клетках люди живут, работают, учатся… Любой карапуз знает: ходить ножками – этого еще мало, чтобы куда-то попасть. Пройти можно из кухни в коридор, а чтобы клеткануться – ну, попасть в другую клетку, – надо контактнуть дверь. А для этого надо выйти на Панель…

– Панель задач, – усмехнулся Докс.

– Что-что?

– Неважно. Продолжай.

– Клетки – второе великое завоевание разума. Кормчие заперли в них Хаос – завихрения пространства-времени. Если мне нужно клеткануться, скажем, в школу, или в лимитатор, или к маме – я выйду на Панель и там контактну дверь…

– Контрол плюс таб, – снова усмехнулся Докс.

– Не понял?

– Ничего-ничего… прости.

– А как вы… – вмешалась Мэй, – как вы контактну… контактни…

– Контактируем двери?

– Да? Как вы это делаете: приложил руку – бац, и дверь открылась?

– Просто у нас есть лимиты, – сказал Тип. – И безлимиты тоже.

– Угу, – кивнула Мэй. – Лимиты и безлимиты. Все ясно, как никогда.

– Ну вот и славно…

– Она шутит, – сказал Вэн. – Она ведь шут. На самом деле ей ничего не ясно… и нам тоже.

– Да? – удивился Тип.

* * *

– Лимитирование – третье великое завоевание разума, – продолжал его брат. – Ты просто клеткаешься в лимитатор, и тебя там лимитируют на то, что ты заслужил. Есть безлимиты – их дают просто так, уже потому, что ты родился. Безлимит – клеткануться к родителям, к детям, к братьям-сестрам – короче, ко всей главной родне. Безлимит – учиться в начальной школе. И средние тоже есть безлимитные, но там одни буцники… По безлимиту идет служба спасения, но это только попасть туда, а там тебе уже начисляют кредиты, и ты лимитируешься в минус… Все остальное – лимиты.

– Как их получить? – спросил Докс.

– Заслужить надо!.. Скажем, ты делаешь еду или электричество, или там мебель, и тебя за это лимитируют на какие-то контакты – купить, например, ту же еду, или просто клеткануться куда-нибудь. Но за это большой лимит не получишь. Чтобы иметь нормальный лимит, надо ничего не делать, а просто служить в лимитации. Туда попасть трудней, чем на этот ваш трамвай… хотя это я пошутил, да. Говорят, что у кормачей – у Кормчих, то есть, – сплошной безлимит на все. И у тех, кто поближе к ним.

– То есть… – Мэй с трудом подбирала слова, – то есть выходит, что… если у меня нет никаких этих ваших лимитов – то я не смогу никуда попасть и буду вечно торчать в клетке?

– Да. Сможешь выйти на Панель, но не сможешь клеткануться обратно. Если только ты вышла не оттуда, где живут твои родичи. У нас многие живут по двадцать человек в клетке… хоть это и считается аморальным, и все время говорят, что будут сокращать безлимиты…

– А как делают вот этот самый… лимит-безлимит? – спросил Вэн. – Как вообще это получается: ты кладешь руку на дверь – и…

– Ну, меня же лимитируют. А, вы ведь… Даже как-то странно, что вы не… В общем, ты клеткаешься в лимитатор, и там такой специальный прибор прописывает в тебе лимиты и безлимиты. Садишься в такое кресло, и оно в тебя все это пишет. Это не больно и не страшно, и у нас всякие шутейные стишки учат про боягузов, которые боятся лимитироваться… Когда рождается младенец – его сразу надо клеткануть в лимитатор и прописать безлимит. Без него человек как бы никто. Он не выживет. Он даже к папе с мамой не сможет попасть, и многие дети из нелимитных семей так и пропадают на Панели…

Мэй поежилась, а Докс сказал:

– Черная магия какая-то.

– Кстати, – вдруг нахмурился Топ. – Ведь вас там, наверно, не лимитируют, да?

– Наверно, – перепугался Вэн. – И как быть?

– Не знаю… Тогда вы без нас пропадете. И с голоду, и вообще. Надо как-то вас лимитировать… а это совсем сложно. Совсем-совсем сложно, – бормотал он, глядя в пол.

– Мэй и Вэн, вы проголодались? – спросил Докс. Кажется, он снова усмехался.

– Нет, – удивленно сказала Мэй, и Вэн тоже сказал – «нет».

По-обычному, по-нормальному должно было быть уже где-то три-четыре часа ночи. А если Мэй подхватывалась в это время – на нее всегда нападал ночной жор. (За фигуру Мэй не переживала: с такими кудрями ее и жирную будут любить.)

– И я нет. Вот проголодаемся – тогда и будем волноваться, ладно?

– Ладно, – вздохнул Топ. – Надеюсь, вам хотя бы понятно.

– О да-а, – нежно улыбнулась Мэй. – Дело ясное, что дело темное.

– Вот и нам всю жизнь было все ясно, – вмешался Тип. (Все-таки они тупые, подумала Мэй.) – До тех пор, пока не…

Он вдруг умолк. Потом шепнул «буц» и метнулся к двери.

Дело ясное, что дело темное

Все наблюдали за ним, не дыша. Тип приоткрыл входную дверь, выглянул и какое-то время напряженно вглядывался в коридор.

Потом повернулся к Вэну:

– Ты ничего не слышал?

– Не знаю, – пробормотал тот. – Может, показалось…

– Тогда чего дергаешься?

– Говори нам, как что-то услышишь, – попросил Топ. – Ты здорово выручил нас там, в заброшке. У тебя, видно, уши, как у мифокота.

– Это как?

– Ну… потом как-нибудь. Сейчас пусть Тип говорит, это его история.

Тип вздохнул. Потом сказал вдвое тише:

– То, что я скажу, никто и никогда не должен знать. Обещаете?

– Обещаем, – ответили все. Мэй даже скрутила пальцы по-корейски.

Тип вздохнул еще раз. Потом начал еще тише:

–  Все, что рассказал Топ, мы учили в школе, как и все дети Клетовника. Топ у нас был шестерочником… Ни у кого не было никаких причин ни в чем сомневаться, – до тех пор, пока…

Тип замолчал. Прислушался, переглянулся с Топом (все замерли) – и продолжил:

– …Пока нам не исполнилось тринадцать. Шесть и тринадцать – особые числа, вы, наверно, знаете («о да-а», – снова улыбнулась Мэй). В шесть и в тринадцать детей водят на лимитатор – прописывают им безлимиты на школу и на лимитирование… ведь до тринадцати лимитироваться нельзя.

– То есть иметь деньги, – шепнул Докс.

– В общем, это серьезная дата… и под вечер, когда мама уже уснула, отец пришел к нам в комнату, запер дверь…

Тип помолчал. Потом проговорил хриплым шепотом:

– И рассказал, что когда-то ездил на голубом трамвае.

* * *

«Ну и что тут такого?» – хотела спросить Мэй. Но не спросила.

Тишина вдруг шепнула ей, что это самое важное из всего, что было, и ум изо всех сил старался понять это важное.

– …Легенды о нем бродят все время. Мы слышали их уже… не знаю – лет в восемь, наверно. Или еще раньше. Вообще это нельзя, – говорил Тип. – Нельзя их повторять, и даже слушать нельзя. Это все вредные суеверия, унаследованные от людей Хаоса. Они подрывают веру в могущество Кормчих, – так нам объясняли в школе… Но этих легенд много – о бронзовом поезде, на котором можно нестись без всяких лимитов и безлимитов, о странных существах на четырех ногах или с крыльями – «кот», «голубь», «ворона»… Их, кстати, не запрещают и даже изучают в школе, по мифоведению. И только требуют говорить «мифоголубь», «мифокот» и так далее – чтобы было ясно, где правда, а где нет.

– Так что у вас – вообще животных нет, что ли? – возмутилась Мэй.

Тип качнул головой (Мэй не поняла, что это значит) и продолжил:

– А совсем запретные истории – это о всяких штуках, на которых якобы можно передвигаться в пространстве. В школе мы учили, что все эти трамваи, поезда, рельсы и так далее – плод темной фантазии людей Хаоса. Такие слова запрещено писать… и лучше их не говорить. Вообще.

– А «мифотрамвай» можно говорить?

– И даже так нельзя. Кто услышит – может и в глаз дать. В лучшем случае. Хотя на кухнях да в подвалах оно бурлит все время… особенно у нелимитчиков. Нам так и объясняют: это сказки для паразитов. Кто не хочет иметь лимиты своим трудом – тот и придумывает всякие поезда и трамваи. И вот отец…

Тип осекся и снова перешел на шепот:

– Он работал старшим инженером лимитации. Когда-то, когда нам было по четыре года, он вернулся домой странный такой, уставший, будто делал не знаю что… Мне кажется, я помню, как это было. Отец сказал, что переутомился на работе, лег и проспал целые сутки. На самом деле… на самом деле все было почти так. Почти. Он изобрел одну штуку… сильно разволновался и решил пройтись по Панели. Вообще это не поощряется, но… Отец ушел в свои мысли и опомнился только, когда ему просигналил голубой трамвай.

Мэй с Вэном не дышали. Докс пристально смотрел на Типа, усмехаясь, как всегда.

– Трамвай раскрыл двери, и отец вошел в него. И… – голос Типа дрогнул, – трамвай вывез его из Клетовника. Хоть нас и учили, что нет никаких пределов, и выйти за Панель нельзя, это вам не кухня… Отец видел, как светится небо, и чуть не ослеп. Нам так и говорили: человеческий глаз не может выдержать столько света, и люди ослепнут. Отец и правда чуть не ослеп, но потом привык, хоть ему и было больно. Он говорил, что нигде и никогда не видел такой красоты…

Тип помолчал.

– И он пробыл там… долго. Он много раз видел, как горит небо. Самое яркое место, по-моему, называется «слончик».

Его никто не поправил, и он продолжал:

– Отец говорил, что там, за Клетовником, все совсем по-другому. И почти не рассказывал, как там и что. Говорил: все равно вы не поймете, потому что я сам до конца не понимаю. А потом он вернулся.

– Как?..

– На том же голубом трамвае. Он говорил, что долго не мог понять, как ему вернуться, а потом вдруг понял, как это просто.

– И как?! – Мэй подалась вперед. Ее щеки горели так, что светились сквозь краску.

– Он не успел нам сказать. Он… – Тим сглотнул, – в общем, после того вечера мы его не видели. Кто-то подслушал, видно, и сдал его шмыгам. Какой-то нюхач.

Какое-то время все молчали. Потом Веня спросил:

– А кто такие эти шмыги? И нюхачи?

– Шмыги… Вообще по-правильному они Защитники Народа. Это очень длинно, и говорят – «защенары» или «защенарики». А «шмыги» – еще короче… Это люди кормачей. Они следят, чтобы… в общем, чтобы все было тип-топ.

– Стражи порядка, – кивнул Докс. – А нюхачи вынюхивают, что где не так, и рассказывают им, да?

– Откуда ты знаешь? – Тип покосился на него.

Но Топ хлопнул брата по плечу, и тот виновато вздохнул:

– Они мне везде мерещатся после того, как… В общем, я отвлекся и не сказал про…

– Подожди! – перебили его Мэй и Вэн. Они вдруг заговорили одновременно. – Значит, этот трамвай все время тут ходит? Может, надо просто подождать его, и все? Ну, как все трамваи?.. А как твой папа… А что за изобретение? Оно умеет вызывать такие трамваи, да?..

– Да тихо вы! – гаркнул Топ. (Он слушал-слушал их, кусая губы, и не выдержал.)

Все разом умолкли. В тишине, накрывшей комнату, каждый услышал свой пульс и дыхание.

– Дайте сказать человеку…

Вэн виновато вздохнул, Мэй скорчила рожу, означавшую «я больше не буду» (из-за грима получилось немножко ехидно), и все уставились на Типа.

Тот вытащил из своей сумки пачку чертежей и тот самый агрегат, который сделал голубую молнию:

– Вот.

– Что это? – прошептал Вэн и покосился на Докса.

– Отцовы изобретения. Одно он успел построить, другое нет. За это, – Тип потряс агрегатом, – нас всех могут навсегда выкинуть на Панель. Или еще хуже. У кормачей сакральная монополия на управление временем и пространством…

– А за это, – Топ ткнул в чертежи, – с нами могут сделать такое, что и Панель покажется курортом, даже если Тип ничего и не построит…

– Это прыгатор, – сказал Тип, показывая на агрегат. – Я его так назвал. Он позволяет прыгать откуда угодно куда попало… то есть на Панель. И никто вас не найдет. Ну, не совсем куда попало – он подчиняется алгоритму завихрений, который я уже начал вычислять…

– А это попадатор, – сказал Топ, показывая на чертежи. – Он позволяет попадать куда угодно с точностью до метра и секунды.

– Кру-уто, – протянула Мэй.

– У него только один недостаток: его пока нет. Правда, Тип уже почти разобрался в папиных чертежах… но шмыги палят уже третью нашу мастерскую. Ее не построишь в обычных клетках – приходится искать заброшку… это такие покинутые клетки, которые уже не клетки. Там, правда, ни тепла, ни комфорта. И запрещено это – в заброшке жить. Шмыги таких отлавливают и кредитами обвешивают, и получается не человек, а один сплошной минус…

Топ помолчал.

– А про наш прибор они уже знают, – продолжил он тоном ниже. – И летучки с нами везде рассылают… ну, объявления про то, какие мы буцы. Так что мы теперь это… Кроме вас, мы еще никому не… еэээх! – Топ зевнул. – А теперь… теперь вы расскажите, как оно там…

– Может, вы и нюхачи-и-и, – Тип тоже стал зевать. – Но… сил уже нет. Никогда не думал, что… что это так трудно – молчать…

* * *

Всегда, когда кто-то зевает, другие тут же подхватывают, и начинается зевальная эпидемия.

Странно, но на Мэй, Вэна и Докса она не действовала. Мэй даже проверила, не хочется ли ей зевнуть – раскрыла рот и сделала шум в ушах, – но не получилось.

– По-моему, вы немного устали, – сказал Докс близнецам. – Давайте отдыхать, а потом мы вам все как следует расскажем.

– А вы устали? – спросила его Мэй.

– Нет, а ты?

– Вроде и я нет…

Но что поделать, если надо. Мама учила Мэй: «не хочешь спать – лежи с закрытыми глазами. Организм все равно отдыхает».

– Пойду смою красоту, – вздохнула Мэй, поднимаясь с койки. – Прикольно быть клоуном, но…

Тип достал из своей сумки какую-то еду. Вэн с Доксом сказали, что не хотят, и близнецы стали жевать сами. Вид у них был так себе, даже глаза покраснели.

Вдруг все подскочили: вначале Вэн, потом Докс, потом, как в замедленной съемке, Тип с Топом…

Из ванной слышались вопли Мэй.

– Что такое? – Вэн примчался туда в три прыжка, остальные за ним.

Мэй ревела и терла маску, приросшую к лицу:

– Этот Костик… вернусь – покрашу его так, что… И костюм… прилип, не могу снять…

Докс вдруг нахмурился и потянул с себя рукав куртки. Тот застыл, как приклеенный.

Поймав его взгляд, Вэн попытался то же сделать со своей курткой, – и чуть не вывихнул палец.

Близнецы смотрели на них во все глаза.

– Помнишь? – сказал брату Тип (или Топ?) – Отец тогда говорил, что там… ну, за Клетовником… он тоже не мог раздеться? И пятно от зубной пасты не мог смыть. Каким туда попал – таким все время и был…

– И что… теперь… я всегда буду клоун? – шмыгая носом, спросила Мэй.

– Судя по всему, в Клетовнике – всегда, – подтвердил Докс. – А чем плохо?

Когда не спится

Вэн стоял перед дверью Мэй. Обычной деревянной дверью, каких в его родном мире миллиард или еще больше.

Казалось, что ее пропитали туманом – то ли из-за сумрака, повисшего в коридоре, то ли она и в самом деле была такого цвета. Видно, ее лет семьдесят не мыли и не красили. В общем, по ней никак нельзя было сказать, что это дверь из другого мира, – но даже и не это делало ее такой особенной. Просто за ней поселилась девочка-клоун. Девочка-радуга, девочка-калейдоскоп, раскрашенная так ярко, что туман скукоживался от ее красок, как от циркового прожектора.

«Не трогай ее» – сказал Докс, – «женщине надо дать отойти». Поэтому Вэн стоял под дверью и думал, что он просто заглянет за спальными причиндалами и…

– Я только это… матрац возьму… – начал он, когда все-таки вошел.

Мэй или не услышала его, или не поняла.

– Так все странно, – сказала она.

– Ага, – согласился Вэн, не зная, что ему делать.

– Эти клетки, или как их… слушай, ты веришь во все это?

– Не знаю, – сказал он и присел напротив.

– И я не знаю. Пацаны-то не врут, наверно. Но… я все равно не понимаю. Как это может быть, что идешь куда-то и не приходишь?

Вэн успел придумать целый монолог для нее… но тема сменилась, а он не был к этому готов.

– Не знаю, – опять сказал он и чуть не застонал: «ну почему я такой я тупой?»

– Вот и я не знаю, – кивнула Мэй. (Похоже, ответы Вэна ее вполне устраивали.) – По-моему, тут кто-то кого-то дурит. Пока еще непонятно, кто кого. И эти лимиты… Чего такого тут всовывают в людей, что они потом умеют с дверьми говорить?

– Квантовые эффекты, – сказал Вэн. Это было самое умное, что он смог вспомнить.

– Не знаю, не слышала… Вот смотри. У пацанов папа был реально крутой, так?

– Разве?

– Ну а как, если он на этой самой лимитации? Думаю, их семья очень неплохо себе жила. Уж я-то разбираюсь в таких вещах, – сказала Мэй маминым голосом. – И почему вот такой папа начал изобретать всякие запретные штуки? Он же работал на систему… Не сходится.

– Точно, – сказал Вэн.

– Да еще и хранил их у себя дома, да еще и завещал сыну…

– Ну, он же ездил на трамвае к нам, – сказал Вэн. – Интересно, куда именно он попал? В какой город, в какую страну?

– А может, не к нам?

– А куда еще?

– Может, кроме нас и этого Клетовника еще что-то есть?.. Елки-палки, лучше об этом не думать, а то мозг взорвется. Он и так у меня бедный, – пожаловалась Мэй. – Ну ладно. Ездил на трамвае к нам. И что?

– И… увидел, что эти их Кормчие врут. Что бывает день и ночь, и солнце всходит, и время идет…

– Так это оно у нас идет и всходит. А тут все по-другому. Почему везде должно быть одинаково?

– Не знаю…

– Вот и я не знаю. По идее он должен быть фэном этой системы и… когда трамвай увидел – подумать: «ну нельзя же столько вкалывать, так и в дурку недолго». И не изобретать никакой ерундовины. Не сходится что-то… – Мэй плюхнулась на койку, подняв столб пыли. – Скажи честно: я урод?

– Эээ… не зн… (Вэн не был готов к этой модуляции и чуть было не опозорился) …нет! Нет, конечно, ты чего?

– А по-моему, урод. Зря я покрасилась… я ведь сегодня, вот прямо днем… А кажется, что уже давно. И я так тащилась от того, что я клоун… а теперь ненавижу этот дурацкий грим!!! – рыкнула она и царапнула себя по лицу, будто хотела содрать его.

– Чего… тебе очень идет… – бормотал Вэн. Его монолог куда-то делся, и он отчаянно пытался его вспомнить.

– Идет, не идет… мне уже по барабану. Правильно Докс говорит: клоуны веселые, а я унылое депрессивное чмо. Знаешь, как трудно: люди видят, что ты вся такая белая и розовая, вот эту улыбку намалеванную видят, и нос, и глазки, и думают, что вот это ты и есть… Я домой хочу. К маме, – Мэй порывисто встала с койки.

– Ты куда?

– Куда-куда… Душно так, что сдохнуть хочется. Хоть в коридор выйду…

– Не уходи, ладно? Ладно?!

– Не пойду я никуда, не переживай. Я знаешь как боюсь?

Вэн хотел сказать «не бойся», но не сказал. Мэй проплыла мимо, напевая и двигая плечами, и вышла из комнаты.

* * *

Докс лежал на койке, закинув ногу за ногу, и смотрел в окно. Там был жидкий мерцающий пластилин.

Потом он глянул на соседние койки. Близнецы спали. Топ храпел, Тип дергал во сне ногой – видно, убегал от шмыг.

Докс полежал еще немного.

Потом встал. Медленно, оглядываясь на близнецов, подошел к Типовой сумке и осторожно сунул туда руку.

Пальцы нащупали что-то бумажное. Чертежи?..

Понемногу, миллиметр за миллиметром, Докс вытянул их из сумки и поднес к глазам.

Нет, не чертежи. Книга.

Как он ни ломал глаза – расплывчатые силуэты никак не хотели складываться в темноте в буквы.

Он достал мобилку и сделал яркий экран, поглядывая на близнецов. Те спали.

«КЛЕТКОУСТРОЙСТВО» – прочел Докс. – «Подробный курс для многоклеточных учбанов, том второй. Рекомендовано Мудрейшим советом…»

Вдруг он поднес книжку ближе к глазам. Пролистав ее (там были сплошные таблицы), Докс усмехнулся и стал медленно всовывать книжку обратно, стараясь не смять чертежи. Сквозь ткань пальцы ощутили холод металла…

* * *

Вэн сидел и смотрел туда, где только что была Мэй.

Девочки еще никогда не откровенничали с ним, и он переживал, что говорил не то. Вэн не знал, что в такие моменты важно не столько говорить, сколько слушать.

Мэй шуршала то ли в коридоре, то ли на кухне, и он ждал, когда ее шаги начнут приближаться. Он уже придумал, что ей сказать. Почему-то это было так трудно – сказать именно то, что придумал, а не то, что рот норовит ляпнуть сам по себе.

Темные стены молчали, но не так, как у него дома, а будто их кто-то придавил подушкой. И поездов за окном не было. За окном вообще ничего не было – Вэн чувствовал это, хоть и не понимал. Здесь нельзя было ничего понять – и надо, наверно, просто не думать об этом, «а то мозг взорвется»…

Но Вэн не мог не думать. Он чувствовал, что это неправильно – прятать мозг в недуманье, как страусы прячут головы в песок…

Вдруг полыхнула голубая молния.

Комната вспучилась, вывернулась наизнанку и вывернула Вэна. Ему не было больно – только очень страшно, будто в нервы подули ледяным ветром. Этот ветер подхватил его и понес куда-то, где не было никаких «куда».

Потом все пропало.

Не было ни комнаты, ни коек, ни окна. Вокруг туманилась и плыла все та же улица с безликими домами и фонарями.

4.     ИЗ КЛЕТКИ В КЛЕТКУ

С нуля

– Присядь. Хочешь кофе?

– Хе-хе. Кофейный-то автомат из позапрошлой, кажется, моей поставки? Приятно везде видеть следы своей деятельности.

– Буц, я и забыл. К прогрессу привыкаешь быстрее, чем хотелось бы.

Тусклый свет, казалось, не столько освещал, сколько туманил кабинет, уставленный сейфами и стеллажами.

За длинным столом сидели двое – один в капюшоне с узорами, другой в штатском. Один потягивал кофе, другой таращился на него, как жаба.

– Не боишься этих стен? – спросил он.

– ?

– Ну… вдруг вон тот стеллаж, или вот этот сейф оживут и буцнут тебя за такие слова? «К про… к прогре…» – как ты сказал?

– Я смотрю, у вас там привыкают к особому юмору, – натянул губы капюшон. – Дедушка Быр говорил – «от клетки до Межиклетья одна шутка»…

– Вот не надо, – поморщился его собеседник. – У нас с тобой общее дело. Давай-ка сразу и к нему.

– «Сразу…» Куда спешить? – капюшон отпил еще глоток. – Мир прекрасен. Вот только кофе у тебя буц, но и к нему привыкаешь, как и ко всему… Ну? я слушаю тебя.

– Разве? А мне показалось, ты читаешь монолог…

– Это и есть твое «к делу»?

– Это и есть твое «куда спешить?»

– Итак?..

Пучеглазый в штатском выждал паузу. Потом сказал:

– Значит, вы опять оседлали буца? Опять упустили братишек, и теперь все с нуля?

– Почему твое кофейшество так интересуется братьями Гор?

– Не только и не столько ими.

– Не понимаю.

– Странно. Думал, тебе доложили, что они не одни.

Капюшон снова натянул губы.

– Видно, теперь тебе докладывают раньше, чем мне.

– Так вот, – сказал его собеседник. – Я верю в твоих. Ты вздрючишь их, как умеешь, и я поверю в них еще больше. Думаю, братцев надо искать не по заброшкам.

– А где?

– Не знаю. Это ты у нас чура слопал на таких делах. Но думаю, теперь их нужно вынюхивать по их спутникам. Понять, где и почему те бывают, и…

– И что бы я делал без таких полезных советов! А дальше?

– Дальше? Дальше твои блистательно их находят – ни минуты не сомневаюсь в этом, – и… чего шею вытянул? Расслабься, как говорят у нас, – хихикнул человек в штатском. – Ждешь, что я затребую чего-нибудь такого?.. Нет, ты всего лишь дашь мне знать – немедленно, в тот же час, – и мы будем действовать сообща. Только и всего.

– Твое кофейшество не забыло, что дела тайной защиты не…

– Ну, вот обязательно надо в позу! Помню, ты интересовался моей следующей поставкой… или это был кто-то другой? Этот другой сможет рассчитывать на серьезные льготы. Весьма серьезные, я бы сказал.

– Какие?

– А вот ближе к делу и поговорим. Верю в твоих, и… жду сигнала.

Пучеглазый вскинул кулак и вышел.

Другой, в капюшоне, качнул головой. Взял какую-то папку и долго, долго изучал ее содержимое, покусывая кофейный стакан.

Потом кинул его в корзину и задумался.

* * *

Туман леденил нервы. Сжав губы, чтобы не закричать (казалось, что от крика все опять разлетится), Вэн пытался встать и не мог, будто забыл, где у него ноги.

Потом все-таки встал и увидел пестрый силуэт.

– Мэй?..

– А что я? – глухо отозвалась она. – Я же… я же не…

Он помог ей подняться. Потом заметил одного из близнецов:

– Тип? Что это было?

– Я не Тип, – ответил тот, прокашлявшись, – и я не разбираюсь в таких штуках. Это Тип у нас… где он?

Все стали вертеть головами. Вокруг не было ничего, кроме домов и фонарей.

– Может, где-то в тумане? – спросила Мэй.

Топ качнул головой.

– Похоже, нас разбросало по Панели.

– И Докса нет, – вдруг понял Вэн. – Как это получилось?

– Не знаю… Стоп. Стоп!!! – вдруг закричал Топ, глядя на Мэй.

– Что такое?

– Вы… вы пытались открыть окна? ВЫ ПЫТАЛИСЬ ОТКРЫТЬ ОКНА??? – страшным голосом повторял он, наступая на нее.

– Я… я… мне просто… – лепетала Мэй, хлопая белыми ресницами.

– Пытались, – вдруг сказал Вэн. – Я пытался.

Он и сам не знал, почему он так сказал.

Топ и Мэй смотрели на него, раскрыв рты.

– Ты очурел?! – крикнул Топ. – Мы же… Что ты наделал?

– Просто Мэй было душно, и… я хотел проветрить комнату, пока она вышла… – бормотал Вэн, розовый, как ее волосы.

– Что такое «проветрить»? Оставьте эти ваши штучки! – кричал Топ. – Как я теперь брата найду? Как вы своего друга найдете?..

– Ну… поищем как-нибудь, – сказал Вэн. – Все нормально будет…

Но Топ скулил, обхватив плечи руками.

Мэй переглянулась с Вэном – этот взгляд жиганул его, как крапива, – и подошла к Топу:

– Мы обязательно его найдем, – сказала она и положила руку ему на спину. Топ дернулся. – И этого, длинного, тоже найдем… Давай вот разберемся, что у нас в активе.

– В каком еще активе? – всхлипнул Топ.

– Ну… так говорят. Мы можем отсюда попасть в какое-то нормальное место?

– Клеткануться? У меня были лимиты… правда, мало.

– Так, может, их хватит, чтобы вернуться туда, откуда нас… это… разбросало? Может, и Тип еще там?

– Вряд ли, – качнул головой Топ.

Но глаза его зажглись, и он повернулся к ближайшей двери, чтобы приложить к ней руку.

Когда он это сделал, брови его взметнулись вверх, а потом съехали к переносице.

– Что? – спросила Мэй.

Топ развернулся и сел на асфальт. Вернее, сполз на него, или даже стек, как капля.

– Что такое?! – кричала Мэй. – Ну что случилось же?.. Ну?..

– Мне выбило все безлимиты, – ровным голосом сказал Топ.

Вэн молчал, Мэй тоже.

Потом она сказала:

– Как это «выбило»? Кто выбил?

Топ сидел, глядя сквозь них в туман.

Мэй оглянулась на Вэна. Ее взгляд опять жиганул его, и Вэн спросил:

– А лимиты? И Тип?

– Я думал, хоть домой… к маме… – тем же голосом отозвался Топ.

Мэй присела перед ним на корточки:

– Понимаешь, мы ведь не можем, не умеем. Это только ты…

Потом встала, снова оглянулась на Вэна – и вдруг приложила ладонь к дверям.

* * *

Вэну показалось, что сам туман дрогнул, как картинка на экране, и с ним – дома, фонари и все вокруг.

– Ты что?! – Топ подлетел вверх, как лягушка, и оттолкнул Мэй.

Она молчала. Сквозь краску на ее лице светилось такое удивление, что Вэну стало холодно.

– Отойдите от двери. Все! – крикнул Топ.

Мэй не двигалась, и Вэн отвел ее за локоть.

– Последние лимиты остались, – сказал Топ, приложив ладонь. – Не знаю, на что хватит. Сюда не войдем.

– Почему?

– Потому что не войдем, и все!!!

Вэн кивнул, не отводя глаз от Мэй. Ни у одного шута в мире не было такого удивленного взгляда…

– Что делать? – спросил он то ли у нее, то ли у улицы.

– «Что делать, что делать…» Твоего друга тут нет, спрашивать некого! – огрызнулся Топ.

– Так я… я… – растерялся Вэн. Он всегда терялся, когда ему так отвечали.

– «Ты, ты»… Откуда вы все свалились на мою голову? Какого буца я с вами, а не с братом? – ныл Топ, отходя от них в туман.

– Ты куда?

– Куда-куда… Искать, куда нам всем клеткануться. А вы чтоб и ни шагу без меня, ясно? Ясно?!..

Они брели по Панели. Топ подходил к дверям, трогал их и шел дальше. Мэй с Вэном плелись сзади, на расстоянии.

– По-моему, ты пропустил… – робко сказал Вэн. – Вот этот дом…

– Заброшка, – буркнул Топ.

Вэн и сам это понял, увидев выбитые окна. Такие дома встречались снова и снова, и Топ пропускал их. Казалось, что когда-то, в каком-то из забытых снов уже было все это – и дома с окнами-дырами, и туман, и фонари…

Мэй молчала. И когда Вэн уже испугался, что она онемела, ее губы шевельнулись и сказали:

– Теперь понятно.

– Что понятно? – обрадовался Вэн. (Не тому, что ей что-то понятно, а тому, что она заговорила.)

– Почему по этой Панели никуда не уйдешь.

– Почему?

– А ты не заметил?

– Что?

– Уши у тебя, как у мифокота, а вот глаза на мифоорла не тянут, – сказала Мэй, и Вэн скривился. – Не видишь, что все повторяется?

– В смысле?

– Ну… Сколько этих домов – четыре, пять? По-моему, пять… сейчас еще посчитаю. И фонарей столько же. Закончился один блок – и все пошло заново. Знаешь, гифки такие бывают бесконечные? Или как взяли кусок улицы и скопипастили миллион раз, или не миллион, а бесконечность, наверно…

– Ничего себе, – охнул Вэн и стал таращиться на дома.

– И мы как из зеркала в зеркало идем… Кто-то поставил такие зеркала по краям, понимаешь? Знать бы, где эти края и как они сделаны… Странно, что местные сами этого не замечают… или просто привыкли…

– Есть, – вдруг сказал Топ. Он сказал это тихо, но Вэн услышал. – Стойте тут, я вернусь.

– Не ухо… – попросил было Вэн, но Топ уже был там. Хлопнула дверь.

Они остались одни.

Вокруг высились одинаковые дома Панели. Невидимые зеркала, растворенные в тумане, повторяли их снова и снова, как клетки таблицы…

– А помнишь вот эту первую аксиому? – почему-то шепотом заговорил Вэн. – «Всегда и везде должны быть темень и туман», или что-то такое?

– Ну?

– Ведь если так, и если тут не может быть рассвета – тогда зачем нужна эта аксиома? Ну, например, – лихорадочно соображал Вэн, – например, аксиома «снег всегда и везде холодный». Зачем ее придумывать и учить в школе? Это же и так ясно, без всяких акс…

– Идем! – крикнул Топ, выглянув из другого дома.

– Ты как туда попал? – удивился Вэн.

– В смысле?.. А. Ну это же неважно, – сказал Топ. – Буц, вы никак не поймете элементарных вещей… Идемте сюда. Еле нашел по такому лимиту, и даже осталось немного…

Шут начинает шутить

Они вошли в дверь и закашлялись: так душно было там в сравнении с сыростью Панели.

Если первая клетка, в которой они побывали, казалась обыкновенным домом с пустыми коридорами, то эта сразу оглушила их многолюдьем и гамом, взболтанным в духоте. Она была как огромная общага: во все стороны расходились бесконечные ходы, пестревшие дверьми, из которых выбегали и галдели десятки людей. Там и тут висело белье, стекая прямо на пол (Вэн чуть не поскользнулся). Пахло пóтом, капустой и всем на свете. Под ногами ползали карапузы, о которых спотыкались дети постарше. Они носились по коридорам, везде получая по шее, и сбивали с ног всех, кто оказывался у них на пути.

– Чего толкаешься? – обиделся Вэн на какого-то малька.

– Стоб тебя цув буфнул, – пожелал ему малек и понесся дальше.

Топ упрямо вел их по коридору, трогая рукой закрытые двери. Вэн и Мэй шли за ним. На них почти не обращали внимания – только пялились на Мэй, и несколько детских голосов крикнули – «чур, чур!» – и кто-то еще дернул ее за панталоны. Она закусила губу.

Наконец Топ потрогал одну из дверей и остановился.

– Вроде здесь, – сказал он.

Дверь открылась. За ней была то ли больничная палата, то ли зал ожидания – длинный барак, и в нем десятки коек, загроможденных телами, едой и барахлом. То же самое было на полу.

– Что это? – спросила Мэй.

– В смысле? – спросил Топ. – Обыкновенная людярня. Тут есть свободные лежки.

Он неуверенно шагнул к койкам.

– Ууу! – грянуло со всех сторон сразу. Мэй отскочила. – А вот и шут! Пошути со мной, шут!

– Кто тебя так разукрасил, шут? Ты шут или ты чур?

– А ну попляши у меня под хвостом, буц тебя в рыло! Мне там массаж прописали, чтоб газы не пускал по ночам…

– Ты и так пускаешь их, как бронзовый поезд…

– Шут, спой мне песню про любовь, а я посмеюсь…

– Я ничего не буду петь! – пискнула Мэй петушиным голосом. – Я бесплатно не работаю!

– Чего-о? Ахахаха! – заклокотала палата. – Вот отмочил! Повесели меня, шут!

– Я ничего не отмочила! – сквозь слезы крикнула Мэй. – Я никого не хочу веселить! Нам сейчас не до того…

– Не хочешь – заставим…

– У старого Врыка все пляшут, как буцы…

– И веселятся…

– Не трогайте ее, – попросил Вэн чьи-то пальцы, ухватившие Мэй за рукав. Но Топ выдернул ее, как редьку, за другую руку, да так, что Мэй чуть не бухнулась на пол.

– Не останавливаться. Ни с кем не говорить. Ни с кем не спорить, – шипел он. – Вы что, правда такие дураки?..

Свободные койки были в конце зала. Топ спросил что-то у соседей и получил по шее.

– Все. Отдыхаем. Остальное потом, – сказал он, шмыгая носом.

– Мы… я могу не отдыхать, – напомнил Вэн.

– Что ты там мычишь? Орут все, не слышно ни буца…

– Я могу не отдыхать, – Вэн повысил голос. – Мы никогда не…

– Буц! Я забыл. Ну, все равно ложитесь и лежите тихо, а то у меня башка буцнет за вами смотреть. Без меня никуда! Понятно, или еще раз повторить?

– Понятно, – сказал Вэн. – И ты тоже без нас не…

Топ не ответил. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

– Обязательно ложиться сюда? – всхлипнула Мэй, взявшись за подушку. Белье, похоже, не менялось неделями.

Топ молчал.

– Лучше лечь, – сказал Вэн. – Ничего, мы ведь не можем запачкаться… наверно…

Мэй откинула одеяло и легла, сжавшись от отвращения. То же сделал и Вэн.

Койка казалась убежищем, где можно схорониться от этого гама, который вот-вот сожрет тебя с одеждой и ботинками… Ботинки, кстати, Вэн не снял – даже не пытался, и Мэй тоже. «Придет вахтерша и будет ругаться» – подумал он и запаковал ноги поглубже в одеяло…

– Прости, – вдруг сказал Топ.

Было непонятно, кому и зачем он это говорит.

Какое-то время Мэй и Вэн молчали. Потом Мэй переспросила:

– Что?

– Простите. Я вел себя, как буц. Это все из-за брата.

– Ладно, – сказал Вэн. – Ерунда… в смысле – ерунда, как ты себя вел… в смысле…

Мэй опять всхлипнула:

– Как мы отсюда выйдем? Каждый взгляд прямо по нервам…

– Лежите здесь, – вдруг сказал Топ и приподнялся на койке. – Если что, лежачих не бьют.

– Ты куда? – дернулся Вэн. – Мы с тобой!

И упал: гам и вонь вдавили его обратно.

– Как куда? У меня поллимита на всех. Это на день еды. Что-то надо заслужить…

– Мы не едим, забыл?

– Буц! Забыл… Но все равно чурня – торчать в этой буцнутой клетке… Я еще никогда не бывал в таких местах, и отцу обещал, что никогда…

– А что нужно делать? – спросил Вэн. – Как ты будешь делать себе эти… лимиты?

– Буц-перебуц! Если б я знал!

– А те лимиты у вас откуда были?

– Отцовы оставались… и мамины…

– Может, ты домашку будешь делать кому-то за деньги… то есть за лимиты? – спросила Мэй. – Ты же отличник вроде?

– А ты все шутишь, да? У детей нет лимитаторов. У нормальных детей, я имею в виду, и у буцников тоже…

– А у кого есть?

– Буц! Все надо объяснять! У взрослых, конечно. Или на лимитацию идти, но это тем, кто служит, а не… Или чтобы портативный лимитатор у кого-то был, и кто-то передал мне свои лимиты. Ищите буцов-родителей, чтобы платили за буцнутую домашку для своих буцегрызов…

– Не ругайся, уши вянут, – Мэй зажала выбеленные уши.

– Прости.

Топ помолчал. Потом встал с койки.

– Мы с тобой! – вскочил Вэн. (На этот раз его никто никуда не вдавливал.) Мэй тоже поднялась, держась за уши.

– Ну буц же, от вас одни пробле…

Он помолчал еще. Потом сказал:

– Пошли!

И компания побрела к выходу, пригнувшись и обступив Мэй, чтобы не было шума.

* * *

Вэн сидел с ней в углу и наблюдал, как Топ пристает к обитателям людярни, предлагая помощь. Длилось это уже, наверно, часа полтора (впрочем, время-то в Клетовнике было отдельно от людей), и пока ничего, кроме пинков, буцов и чуров, Топ не получал.

– За нас отдувается, – вздыхал Вэн.

Мэй стреляла в него этими своими взглядами (Вэн не понимал, что они значат). Мрачная мина проступала сквозь ее грим, как чернила. Вэна так и подмывало спросить, что она почувствовала, когда контактнула дверь, но он помнил предостережение Докса и не лез.

Лимитаторы были здесь далеко не у всех. Редкие их обладатели или утащились куда-то, или не хотели видеть Топа, или просто дрались, как буцы. На Топа было жалко смотреть.

Вначале Вэн думал только о том, чтобы их никто не заметил. Он загородил Мэй, но та сказала «убери задницу», и пришлось убрать. Постепенно ему стало казаться, что они слились с облезлой стеной, и если не шевелиться – никто их не заметит.

Но не шевелиться было трудно.

– Смотри! – какие-то девчушки подкатились к ним, как колобки, и одна из них ткнула пальцем в Мэй. – Ты кто?

Глаза у нее таращились, как у мопса, губы дрожали в улыбке.

Мэй отвернулась, и Вэн сказал девчушке:

– Привет!

Девчушка не ответила и подкатилась к Мэй с другой стороны:

– А ты чего такой смешной?

– Она девочка, – сказал Вэн. Но колобки кинули в него снисходительные взгляды – мол, что ты понимаешь в девочках, – и обступили Мэй:

– А это ты весь намазюканный, да? А чего это ты такой намазюканный? А волосики чего такие? А ты их в борще моешь, да?.. Поиграй с нами! – дергали они ее за панталоны.

Мэй вжалась в стену. Потом бросилась куда-то, пробежала два метра и застыла.

– Не буду я с ними играть, – процедила она, когда Вэн заглянул ей в глаза.

– Может, чуть-чуть…

– Уйди! Ненавижу эти тряпки… и эту, блин, долбаную краску на фэйсе, и волосы… Ну отстаньте же от меня-а-а, – взвыла она, как волк на луну.

Озадаченные девчушки застыли, переглянулись – и покатились вдогонку. Чтобы существо с таким веселым лицом не хотело с ними играть – этого они понять никак не могли и не желали.

– Давайте я поиграю, – самоотверженно вызвался Вэн. – Бу-у-у!..

Но на него смотрели как на недоразумение. К колобкам откуда-то прибавился мальчик, потом еще мальчик, потом две девочки… Вскоре вокруг Мэй, застывшей, как статуя, плескался целый океан детей. Похоже было, что они размножались делением, как микробы.

– Лой, Динь, Гуль! – раздался женский голос. – Чик, Фай… вы где? Ох, туман меня в ребро… это же шут!

Вэн сжался: к ним вышла необъятная, как полкоридора, мама, обвешанная бельем.

– А я-то думаю – чего так тихо? Миленький, родной, подержи их еще часик… или два. Или три, мамой прошу! А то у меня белья на три линии… Как хорошо, что ты тут!

Мэй, скрюченная в три погибели, вдруг фыркнула.

Потом снова, и еще раз, и еще…

Ее хохот отозвался стоголосым визгом детей (пришлось закрыть уши). Вэн поежился: казалось, что намалеванная улыбка смеялась сама по себе, отдельно от шута.

Вдруг тот распрямился и сделал «буууу!» руками. Визгуны рассыпались кто куда – и снова хлынули на него, как океанский вал.

Сквозь визг Вэн слышал:

– Как он с ними… а я уж отблагодарю…

Из дверей стали выглядывать лица, в основном женские. Какие-то мамы подошли к Вэну и что-то говорили ему – тот не понимал, что, потому что его уши, видно, все-таки лопнули. Какой-то громила пытался гнать детей ногами, но потом куда-то делся – наверно, не выдержал визга. Вокруг постепенно собирались зрители – мамы и дети постарше, которые стеснялись визжать, но очень хотели все видеть.

Вэн не замечал всего этого. Раскрыв рот, он глядел на шута, который, похоже, не имел веса и плясал прямо в воздухе, над детьми. Шут был гибким и стремительным, он ослеплял красками своих волос и грима, от которых коридор будто осветили яркие гирлянды, и вдыхал хохот в каждую фигуру и в каждую дверь. Каждое его движение было и смешно, и красиво до мурашек, и чем дальше – тем больше Вэну хотелось не смеяться, а вздыхать, хоть губы его застыли в улыбке. О детях нечего и говорить: таких сверкающих глаз он еще не видел и впервые завидовал малышам, что уже вырос, а они нет.

– Ну, выручил, – раздалось рядом. – Как отблагодарить-то? Могу бельишком… или вчера вот капустняк сварила – с ложками глотают. Вы с какой линии?

«Неужели прошло три часа?» – думал Вэн.

– А лимитатор у вас есть? – спросил он.

– Был где-то… Все серьезно, стало быть? Родители-то живы?

– Угу, – вздохнул Вэн. Женщина понимающе кивнула и вышла. Вскоре она вернулась с прибором, похожим на тонометр.

– Ну давай, – сказала она. – Кому – ему или тебе?

– Ой, – вдруг перепугался Вэн. – Не ему и не мне, а… Топ! То-оп! – заорал он, перекрывая уставших детей.

– Не ори, я здесь, – шикнул тот из-за спины. – Клеткарей не хватало…

«Каких еще клеткарей?» – хотел спросить Вэн.

Но не успел.

* * *

За углом взвыла какая-то сирена, похожая на автоугон – не так громко, но так же противно.

– Давайте скорей, кому там, – женщина тыкала в них своим тонометром. –  Они пока на второй… Ну!

Топ наконец взялся за аппарат. Женщина нажала, не отпуская его, какую-то кнопку и спросила:

– Хватит?

– Даже много, спасибо! – кричал Топ на бегу.

Потому что он уже бежал, волоча Вэна за руку. Через секунду в другой его руке была рука Мэй, выдернутой из-под кучи-малы.

– Приходите еще… – донеслось до них.

Мэй и Вэн бежали за Топом, врезаясь в ноги и животы, как недавно клиенты Мэй врезались в них самих. Вдогонку им неслись буцы и пинки.

– Где тут вторая, – бормотал Топ на бегу, – чур ее…

Вдруг Вэну сдавило горло.

– Не бегать! Проверка!

Воротник тянул назад: его крепко держала чья-то рука. «Лимит-контроль!» – слышалось рядом. – «Всем на выход…»

– Так, а это у нас кто? – другая рука поймала Мэй. – Какие чуры водятся на твоем участке, Хап!

– Это мы просто… задание такое у нас – тренировать фантазию, креативность… – затараторил Вэн. – Работа с детьми, аниматоры, мир глазами ребенка…

Но клеткари уже смотрели не на Мэй, а на Топа.

– Вот этот никого не напоминает тебе? – спросил один другого.

Топ одеревенел.

Мэй снова жиганула Вэна тем самым взглядом.

– По ногам, – сказала она одними губами. Вэн только раскрыл рот, как Мэй с диким воплем прыгнула клеткарю на сапог. Через секунду они с Топом уже неслись где-то впереди.

«Ыыыы!» – орал кто-то внутри Вэна. Каким-то невозможным образом он рванул сквозь тела и воздух и на бегу вцепился в руку Мэй, воя от боли в горле. Воротник впечатался туда, как удавка (впрочем, боль скоро прошла)…

– Куда-а? – выкрикнул Топ: Мэй круто свернула в одну из дверей. – Тут тупик…

Но она бежала к окну. Клеткари топали метрах в пяти. Вокруг бурлил калейдоскоп рук, ног и пестрых тряпок.

– Что ты задумала?..

– Держитесь за руки! – кричала им Мэй.

Не выпуская руки Вэна, она схватилась другой рукой за оконную раму и со всей силы рванула на себя.

Вэна обжег ее крик. Перед тем, как соткалась молния, он успел увидеть на раме борозды, как от медвежьих когтей…

Банда-карабанда

– Ну что ты творишь? – ворчал Топ, отряхивая куртку. – А вот бы их тоже выбросило, а? С нами?

– Но не выбросило же, – сказала Мэй. – А еще мы все были за руки…

– Ты быстро освоилась, – заметил Топ.

Они снова были на Панели – бесконечной улице, уходящей в туман.

– Между прочим, я тебя спасла, ты в курсе?

– Ну… эээ… спасибо, да.

Вэн скривился.

– Чего лыбишься? – спросила его Мэй. – Мы квиты.

– Кто? – не понял тот.

– Конь в пальто!.. А ну-ка, Топ, богатенький наш папик, иди поговори с дверью!

– Небось выбило все, – ворчал Топ, подходя к ближайшей двери. Потом хмыкнул. – Да нет. Вполне. Три дня можем жить в нормальной клетке.

– Ты хоть поел там, в этой людярне?

– Немножко…

«Квиты… Что она имела в виду?» – думал Вэн.

– Ну, – сказала Мэй, – теперь пошлите еще в какую-нибудь клетку. Искать детей и развлекать их мной. Кто-то устал?

– Я устал, – виновато сказал Топ.

– О да, ты же работал больше всех… Шучу, шучу. Я ведь шут, забыл? Идем отдохнем тебя на какой-нибудь чистой коечке… с душем, – добавила она («вот вредина», восхитился Вэн), – а мы пока…

– Никаких «мы пока»! Не разделяться! Да и лимиты вам не пропишут без меня…

– Вместе мы банда! – крикнул Вэн.

– Банда-карабанда, – ухмыльнулась Мэй. – Ладно, подождем, пока Топ выспится. Киборги не устают!

Вэн вдруг ощутил гордость от своего всемогущества.

Правда, она быстро исчезла.

* * *

– Мы все еще не знаем, как попасть домой, – говорила Мэй, пока Топ отсыпался. – И где искать Типа с Доксом.

Они снова были в безлюдной гостинице – в такой же, как первая, только почище. И снова сидели у окна, за которым ничего не было.

– Зато мы уже многое знаем, – сказал Вэн. – Мы знаем, как делать перезагрузку… наверно, это и делал прибор Типа?

– Угу, я почему и вспомнила про держаться за ру… Как ты сказал? Перезагрузка?

– Ну да, это все ведь похоже на то, как софтина зависла – ну, неприятности наши всякие, – и потом ткнули в резет, и все. Чистый десктоп.

– Да. Вот бы не хард резет, когда выбивает в нуль, а софт резет…

– Но тут нужен Тип. А чтобы найти Типа, надо…

– Знаешь, как было больно, – вдруг сказала Мэй.

– Больно? Что?

– Мне ногти вырвало. С мясом.

Вэн посмотрел на ее руки. Вроде все, как надо – маникюр, каждый ноготок на месте…

– Не смотри туда. Оно сразу зажило, за полминуты… или за минуту. И болело столько же. Но все равно кошмар.

– Выходит, мы теперь неуязвимы? – ахнул Вэн. – Настоящие киборги?

– Да, только киборгам не больно… Глянь, как там Топ. Мне уже очень хочется к детям. Когда я с ними, я забываю про маму…

– Мэй, – сказал Вэн.

– Что?

Он хотел, наконец, спросить ее про ту дверь. Но вдруг понял, что нужно сказать совсем другое.

– Мэй… Мы обязательно вернемся домой, в… – он назвал свой Город. («И будем там дружить» – добавил мысленно.)

– Но… Я живу не там. Я из… – она назвала свой Городок. – Про твой я даже не слышала.

– И я про твой. Странно…

Впрочем, они оба не были сильны в географии.

* * *

Так начались трудовые будни банды-карабанды.

Дело осложнялось тем, что она была, как и все уважающие себя банды, вне закона. Правда, делать хард резет больше не приходилось. Пока, – добавляла скептическая Мэй, но этого «пока» хватало и на жилье, и на еду-питье Топу. Ему сменили костюм, и Мэй говорила, что готова убить его от зависти.

Они быстро потеряли счет дням. Все хронометры Клетовника были таймерами, а не часами, и мерили время только от заданной точки. Максимальная шкала такого таймера – 99 часов, длинней не продавались. Карабанда и оглянуться не успела, как такие девяностодевятки сменились раз, другой – и замелькали, как фонари за окном голубого трамвая.

– Как же встретить его? – думала вслух Мэй. – Отец Топа говорил, что это очень просто… и я тоже чувствую, что здесь какая-то такая штуковина – из серии «элементарно, Ватсон»…

Топ иногда просил их:

– Расскажите мне про свой Клетовник. Ну, вы поняли…

И Мэй с Вэном рассказывали. У них было разделение: Мэй говорила про детей, про игры, лагерь, про то, как у людей все устроено, а Вэн – про небо, природу и любимые книги. И еще про поезда.

– Я не понимаю, – тер глаза Топ. – Все шклеты говорили, что у меня хорошая фантазия. Но я не могу представить: вот этот поезд движется, как я от кухни к двери, вот он проезжает эту клетку… и как дальше? Ведь дальше – все, нужны лимиты. Иначе против правил. Да, я знаю, что отец ездил, но… я не могу. И мне хочется реветь оттого, что мой мозг тоже в клетке и ему не хватает лимитов…

– Представь, что он едет по Панели, – говорила Мэй.

– Ну, это же совсем другое… Ты можешь идти по ней, но ведь ты КАК БЫ идешь. Это только кажется тебе, что ты двигаешься, как по кухне, а на самом деле ты нигде… Уфф, – откидывался он на койку. – Расскажите лучше про рассвет.

– Рассвет – это очень-очень круто, – в сотый раз описывал Вэн, хоть сам вживую никогда его не видел. – Это когда вначале ночь, как вот у вас, и вроде бы темно, но уже чувствуется, что сейчас что-то будет. И ты сам не замечаешь, как все светлеет. Тебе еще кажется, что темно, а потом ты – бац! – и видишь, что уже намного светлее. Только что все черное было, а сейчас уже такое серое, серебристое. А если выйти на ровное место, где видно горизонт на востоке – так там небо уже розовое, как вот волосы у Мэй. А если еще и облака… это такие большие кучи пара, ну или тумана, только они очень далеко и поэтому похожи на вату, – так они прямо красными делаются, будто их покрасил кто, как ту же Мэй… Красными и немножко страшными, потому что похоже на кровь. Получается, что каждый или почти каждый день у нас рождается в крови… А потом всходит Солнце. Это такой фонарь, который светит в миллиард раз ярче ваших – так ярко, что освещает все небо. Он не на ножке, а едет по небу, как по рельсам. То есть это на самом деле Земля вокруг него едет, но… такое ты точно не поймешь. Дело не в этом, а в том, что Солнце заставляет светиться все вокруг, и земля в каком-то смысле тоже светится, и люди. Если солнечный день – кажется, что все сделано из света. И если пасмурный – тоже, только свет не веселый, а немножко депрессивный, но это по-своему круто, особенно осенью…

Топ вздыхал, а Вэн трогал свой горячий нос. Может, у него потому и получалось так все описывать, что он не видел рассвета. Ведь то, что видишь, попробуй потом опиши, это все знают.

У карабанды выработалась своя тактика работы. Вначале Топ вычислял, куда им пойти – то бишь где много детей, не очень много буцников и недавно были проверки. Чем лимитнее клетки – тем меньше надежд на хороший гонорар, но и тем меньше шансов встретить клеткарей. Последние шастали в основном по людярням, вылавливая нелимитчиков.

Потом важно было выбрать правильное место. В нем обязательно должны были быть хотя бы три выхода. Тогда всегда оставался шанс получить расчет и улизнуть, пока проверяют за углом.

Мэй завлекала детей, играя на дудочке-соплилке, купленной у одного чуроватого типа. Тип и Вэн стояли на шухере. Клиенты ловились в одном случае из четырех-пяти, и это было вполне себе ничего для двух несокрушимых киборгов и одного голодного хлюпика, как называл себя Топ. Пару раз они вовремя уходили от лимит-контроля – аккуратно, без паники и потерь. Это всегда было в людярнях или в клетках, которые так не называются, но на самом деле то же самое. Карабанда зарекалась туда ходить – и все равно ходила, потому что малолимитчики любили Мэй больше всех.

О ней пошла слава. Это было скорей плохо, чем хорошо, потому что вместе со славой росла и вероятность их поймать, но пока все обходилось. Все было вполне прекрасно… кроме того, что с ними не было ни Типа, ни Докса, ни папы с мамой.

Постепенно их родной Клетовник (они уже и сами привыкли так называть его) – тот, в котором не всегда темно, – постепенно их Клетовник забывался, как в учебном году забываются каникулы. Солнце, трава и цветы, голубое небо, облака, лето, купание в речке, зима и снежки, машины, компьютеры и многие, многие другие привычные вещи делались прозрачными и бестелесными, будто Вэн и Мэй никогда не жили среди них, а только слышали или читали, или, может быть, когда-то видели их во сне.

Ясное дело, дети не теряли надежды. Она оседала в них все глубже и глубже – где-то там, под слоем тумана, охранявшего ее от лишних слов и взглядов.

* * *

Вэна все время подмывало спросить у Мэй про ту дверь. Казалось бы, у него был миллион возможностей это сделать – бери любой «вечер», который они коротали, пока храпел Топ, да и спрашивай. Но как-то не складывалось. Вэн уже давно понимал, что разговоры складываются или не складываются сами собой, независимо от воли их участников.

Казалось, что ему мешало просто сделать то же самое – взять и потрогать любую из дверей? Но что-то мешало, и Вэн всегда стоял в стороне, когда Топ прикладывал к ним ладонь.

Это произошло случайно: Вэн зазевался – ему показалось, что кто-то идет по Панели, – и дверь захлопнулась за Топом и Мэй.

В этом не было ровно ничего страшного – пройдут два метра, поймут, что Вэн остался, и вернутся (так и случилось), – но Вэн машинально, как у себя в Городе, коснулся двери ладонью.

И не смог отнять ее. И описать то, что вдруг зажглось и раскрылось в нем, тоже не смог бы.

Больше всего это было похоже на огромную карту из миллиардов огней, только не плоскую, а объемную, как 3D-модель. Карта имела четкую структуру – Вэн скорей понял, что она есть, чем хоть немного вник в нее, – и была беспредельно, необъятно сложной. Столько информации еще никогда не наполняло его мозг, и тот заискрил и затрещал от перегрузки. Треск нарастал, превращаясь в боль – не физическую, а неописуемую эфирную боль спазмирующей мысли.

Его спасли друзья, которые вернулись за ним, – дверь толкнула Вэна, и тот просто потерял равновесие, взмахнув руками.

– Ты чего? – спросил Тип. – Задумался?

Вэн почувствовал, что не может говорить, и просто кивнул.

После того он задал два «почему»:

– Почему ты так испугался, когда Мэй взялась за дверь? – спросил он у Топа.

– Сам подумай! Непролимиченным нельзя. От этого умирают, или идиотами делаются, или… или просто больно. Видел, какой у нее был вид?..

– Почему ты не рассказала мне? – спросил он у Мэй, когда они расположились у очередного окна.

Мэй посмотрела на него долгим, долгим взглядом (Вэн не умел выдерживать такие).

Она не переспросила – «что не рассказала?» – а ответила ему:

– Теперь ты тоже знаешь, да?

– Что знаю?

Мэй молчала.

И Вэн вдруг понял, что именно он знает.

– Выходит, – говорил он, яростно вытягивая мысль из мозга, – выходит, эти лимиты… Клетчане совсем неправильно про них думают! Их обманывают? – спросил он у Мэй, и та пожала плечами. – Они думают, что лимитирование – это… это открытие возможностей. Новый лимит – новая возможность. А на самом деле это не открытие, а закрытие! На самом деле обычный, нелимитированный человек, вроде нас с тобой, уже все сразу видит и может. Весь Клетовник в целом и в деталях. И наверняка может попасть в любую нужную клетку, если поймет ее. Просто его мозг с этим не справляется… Может, это гуманно? – спрашивал он у Мэй, и та снова пожала плечами. – Может, это просто чтобы у людей мозги не полопались?

– Не знаю, – говорила Мэй. – Ведь и ночь тоже для того, чтобы глаза не полопались. Тоже гуманно.

– Ну, видишь, мы же с тобой нормально видим… то есть видели день. Не лопаемся. А тут лопаемся, да еще как…

– Ко дню мы привыкли. И неизвестно, привыкнем ли заново…

Вэн молчал, думая о бесконечной конструкции бесконечных огней.

Где-то среди них были огни Типа с Доксом… если, конечно, они не блуждают по Панели – из зеркала в зеркало, из копипаста в копипаст.

* * *

В тот раз они снова решили работать в людярне. Лимиты подходили к концу (правда, такое «к концу» иным сошло бы и за богатство), и… в общем, они опять пообещали друг другу, что это в последний раз, и нырнули в душную дверь.

Перед этим на Панели им повстречались люди. Кто, откуда, зачем, – карабанда не знала и не выясняла. На Панели встречались редко, в разговоры вступали еще реже.

– Как можно на ней кого-то встретить? – спрашивал Вэн, но Топ отмахивался от него:

– Я же не Тип. Знаю, что оно случайно бывает, и практически невозможно просчитать такую встречу. Шмыги умеют и нюхачей учат. У них какая-то специальная аппаратура есть, буц их разберет…

Так или иначе, в тот раз они сделали все, как надо. Выбрали правильное место – не с тремя, а даже с четырьмя выходами. Мэй наловила полное лукошко детей – грязных и счастливых, как и все дети людярни. И было совершенно непонятно, почему так вышло.

Вэн любил смотреть на Мэй, когда та работала шутом. В тот раз она блистала, как никогда, и все краски ее грима стали глубже и ярче, будто с них стерли туман. Вэн любовался ею, стараясь не пропустить ни одного движения, ни одного взгляда, слушал дрожь в себе и думал, что он, наверно, уже не хочет увидеть Мэй без грима. Наверно, лучше, чем сейчас, она никогда не сможет быть, да и никто не сможет.

И когда появились клеткари, он незаметно, как и было много раз, переместился к Мэй… и был схвачен за воротник. Кто-то ждал его в эпицентре детского смеха и сам смеялся, потому что глаз у Вэна был наметанный, и смеялись все. Но кто-то смеялся, чтобы поймать их.

Топ уже висел в лапах другого смехача, и Вэн не мог крикнуть пляшущей Мэй, что уже все, потому что ему заткнули рот перчаткой, которая пахла кислым металлом. Так пахли все двери Клетовника, Вэн понял это тогда – в самый неподходящий момент для того, чтобы понимать такие вещи…

– Есть, – доложили смехачи высокому силуэту в капюшоне. – Сто четырнадцать часиков… не ели, не пили…

– Не пили? – усмехнулся другой силуэт, тоже в капюшоне, только с узором. У него был мягкий приятный голос. – Ого! Кто это у нас такой пестролицый?

– Это дело еще не дошло до моего туманного господина? – не без ехидства спросил первый капюшон. – Ведь гвоздь сезона, можно сказать. Подтачивали, посягали, растлевали ростки, выломали окно… К тому же их главный – сын отступника Гора, разыскиваемый уже…

– Ах, вот почему мне так знакомо это лицо! Если не ошибаюсь, Тип? Тип Гор?

– Топ, – буркнул связанный Топ.

– Какая неожиданная встреча!.. Бывал, бывал в вашей клетке. Помню тебя вот таким… Гвозди твоих сезонов, старший защитник Озл, на некоторых уровнях – маленькие обойные гвоздики, не более. Дело Гора – это да… Тут все серьезней. А кто твои друзья? – спросил он Топа.

– Думаешь, я буду тут с тобой болтать, пока меня не развяжут?

– Молоток, Топ! – крикнул Вэн.

– Резонно, – улыбнулся капюшон, разглядывая мятый кофейный стакан на столе. – Старший защитник Озл, я беру это дело себе. Пусть твои писаки все оформят должным образом. Держанты, освободить!..

– Но… – начал было Озл.

– В последнее время слух стал подводить меня, – прищурился «туманный». – Мне послышалось, или ты в самом деле что-то хотел мне сказать?

Озл буркнул что-то, вскинул кулак («отдал честь», понял Вэн) и вышел. Капюшоны развязали карабанду, и та разминала затекшие руки-ноги.

– Ну, – сказал им «туманный», кинув стакан в корзину. – Топ, неужели не помнишь меня? Туманный защитник Юх, или просто дядя Ю. Я, кстати, ничего не имею против того, чтобы ты меня так называл… Да уж, в такой обстановке разговор не клеится, ничего удивительного. Пойдем отсюда! Как мне надоели эти кабинеты, эти держанты и хватанты всех рангов, этот капюшон… – дядя Ю сбросил его, открыв бритый череп. – За мной, детвора!

Переглядываясь, карабанда пошла следом.

Никто из них не ожидал такой развязки, и Вэн думал, что они, видно, ходят под счастливой звездой (если звезды вообще есть в Клетовнике), – хоть внутри все равно ерзала тревога, и нахмуренные брови никак не хотели возвращаться на место…

5.     МЕЖИКЛЕТЬЕ

А тем временем…

Докс осмотрелся.

Они с Типом были… ну конечно же, на Панели. Все на той же Панели, двумя концами уходящей в никуда. Или в вечное повторение этого никуда, что тоже самое.

– Что это было? – спросил Тип. (А что еще он мог спросить?)

– Ты меня спрашиваешь? – усмехнулся Докс. – Очень похоже на то, как мы от шмыг удирали.

– Да, только тогда я включил прыгатор, а сейчас… Стоп, – застыл Тип, ощупал себя по бокам и стал лихорадочно оглядываться.

Его сумка лежала между ним и Доксом. Тип быстро раскрыл ее, достал прибор…

– Уфф, – выдохнул он. – Работает… Интересно, как его выбросило с нами?

– На твоем месте мне было бы интересней, где все, – сказал Докс. – В частности, твой брат.

Тип приуныл.

– Буц, – пробормотал он, обхватив себя за голову. – Я чуров буцов эгоист. Я тричуробуцкое отродье…

– Я тоже, – заметил Докс. – В той же степени, что и ты. Твои объяснения? Как ученого, я имею в виду?

– Ну… Мы сейчас на Панели… – медленно проговорил Тип.

– Я это заметил.

– …и нас разбросало разрядом, который мог взяться либо… либо из прыгатора, что исключено, либо… Буц! – заорал он. – Кто открывал окно?!

– Да, весьма вероятно, – подтвердил Докс, усмехаясь. – Я не открывал его, если что, – добавил он.

Тип было насупился, но тут же успокоился и кивнул.

– Это все шут, – сказал он. – Шутит шутки свои дурацкие.

– Ну, и что же нам теперь делать?

– Не знаю… Надо проверить лимиты – не выбило ли… Да и безлимиты могли…

Он подбежал к ближайшей двери.

– Вроде нет, – крикнул он оттуда. – Обошлось. Правда, негусто, но и было негусто.

– Тогда я повторю свой вопрос. Что нам теперь делать?

– Как что?.. – растерялся Тип. – Клеткаться… куда-нибудь…

– Куда?

– Да хоть сюда. Тут есть свободные…

– А как же наши друзья? И твой брат?

– Ну… вообще их надо найти, конечно, – нахмурился Тип. – Я как раз над этим работаю. В последней мастерской я вышел на…

– То есть ты предлагаешь начать все сначала: найти заброшку, построить мастерскую, проводить опыты…

– А чего ты подкапываешься, кстати? – еще больше нахмурился Тип. – Прямо школой повеяло. Ты что, шклет?

– Кто-о?

– Ну… уроки ведешь?

– Я? Было когда-то, – усмехнулся Докс. – Но ты не уходи от темы. Что будем делать?

– Давай для начала клетканемся куда-нибудь, – вздохнул Тип, – а там уж и решим. У меня тут мозги, как у буца…

– Ладно, твоя взяла. Таймаут! – провозгласил Докс и зашагал за ним к ближайшей двери.

* * *

Было решено экономить лимиты (поскольку никаких доходов не предвиделось) и обосноваться в людярне – из тех, которые так не назывались, но жили в них все равно штабелями.

Тип с Доксом пробрались к своим лежкам. Им полагались не только они, но и столы, и стулья (по штуке на брата), и даже трюмо с ящичками – на тот случай, если кто-нибудь из них дама.

– Итак, продолжим разговор, – сказал Докс. – Лучше с чертежами. И учебником.

– Что-о? – вытаращился на него Тип. – Ты тоже…

– Совсем не так, как хотелось бы. Но язык логики универсален, хоть в разных измерениях он описывает разные явления. Давай-ка откроем твой учебник и посмотрим…

Они спорили, позабыв про отдых, людярню, соседей и всю Вселенную. Мало-помалу вокруг успела собраться небольшая толпа, которая потом успела же и рассосаться, – а они все изрыгали формулы, как древние проклятия, и жильцы поминали чура…

– Я, конечно, извиняюсь, – послышался голос.

Он был не просто громким, этот голос. Он гудел, как паровозный гудок. Он выключал в голове все мысли и вышибал оттуда формулы, как пробки. Он…

– Я очень извиняюсь, мои родные! вы не видели вашего соседа? а то если видели – так это будет очень мило с вашей стороны сказать, где он!

Между Доксом и Типом воздвиглись килограммы, обвешанные бусами. Докс и Тип посмотрели на них снизу вверх (бусы уходили куда-то к потолку).

– Не видели!

– Ну, это просто очень печально! вы просто очень меня огорчили, – рокотал голос, – и я надеюсь, то есть я уверена, конечно, что все вот так прям и было, мои…

– Все вот так прям и было, – подтвердил Докс.

– …Но, понимаете меня (она нагнулась к нему. От нее пахло духами и не только) – понимаешь меня, если он, ну как бы тебе сказать… может, он не очень готов меня видеть и это, попросил вас… Мужская солидарность, я все понимаю! – пресекла она попытку Докса что-то сказать. – Я все понимаю! И надеюсь, кто-нибудь здесь поможет старой бедной женщине…

– А ты ему, собственно, кто? – откуда-то пискнул Тип.

– Родня, моя ласочка, – повернулись к нему килограммы. – Я ему, собственно, родная теща, и раз ты это спрашиваешь, моя манюня, значит, ты мне… Что такое? – развернулась она обратно к Доксу.

– Теща? Ахахахаха! – повалился тот на койку. – Ахаха! Ну конечно!..

– Ах вот оно как! – теща скрестила руки. – Смеются! Над старой бедной женщиной смеются! А ну встал! Показывай, где этот буц от семьи прячется! Весь дом загадил и, значит, сюда балдейку распивать! И ты веди, – поймала она Типа и подталкивала к выходу. – А ну пшли! Пшли оба! Вы у меня тут все буцнитесь, все…

Хохочуший Докс сгреб в охапку Типа и зашагал к выходу. Теща не отставала: ее килограммы умели развивать квантовую скорость. На Панель они выскочили втроем одновременно.

– Стой! – крикнул Докс, охрипнув от смеха. – Давай ее назад… откуда взялась…

Они стали впихивать килограммы обратно. Теща не сдавалась, крепко влипнув в проход. Одна ее рука, впрочем, то и дело поднималась и колотила Докса.

В какой-то момент вдруг вышло так, что и тещина, и Типова ладони коснулись двери. Теща держала за руку Докса, другой рукой тот ухватил прыгатор, Тип вцепился туда же…

Цепь замкнулась. Сквозь троицу прошла голубая искра, выхватив из двери созвездие огней – 3D-модель Клетовника.

Потрясенная теща повалилась в лужу. Докс и Вэн, выдохнув, втащили ее и захлопнули дверь.

– Все, – прохрипел Тип.

– Да, – отозвался Докс. – Ты понял?

Они сидели на мокром асфальте, привалившись к цоколю.

– Что понял?

– ТЫ ПОНЯЛ??? – взревел Докс, как целое паровозное депо…

Корма

– Главное, что все хорошо кончилось, – подытожила Мэй, когда банда-карабанда снова располагалась в своей клетке.

Дядя Ю расстался с ними, как с любимыми воспитанниками. У всех было ощущение, будто над ними занесли руку, чтобы дать по шее, и вместо того погладили.

А Вэну пришла в голову странная мысль: раз «кончилось» – значит, уже не так хорошо. Конец – он всегда конец, даже хороший. (Хотя – какой там «конец», если они не дома?..)

Но что-то подсказывало ему, что все только начинается.

Он и сам не понимал, что. Дело Горов-младших теперь было закрыто. Топ снова жил у мамы и ходил в школу. Они с Вэном заглядывали к дяде Ю – с ним было интересно болтать, к тому ж у него пылилась большущая библиотека, а Топ обожал книги. (Вэн, в общем, тоже, хоть и не всякие.)

Одному только шуту приходилось киснуть дома. Никому, даже дяде Ю и маме Гор, не нужно было знать, что он раскрашен несмываемым гримом и упакован в неснимаемый клоунский прикид. Детские праздники кончились, и шут сутками валялся на диване, глядя в никуда. Его выбеленная кожа казалась фарфором, расписанным алой и черной краской, и Вэн не раз ловил себя на жутковатом ощущении – будто на диване разлеглась кукла, которая то ли оживет, то ли нет.

Он веселил Мэй, как умел, но, конечно, не мог сидеть с ней взаперти. Вечерами они с Топом выгуливали ее по Панели. Такие прогулки почему-то делались все реже, и Вэн виновато подсовывал Мэй книжки из шкафов дяди Ю. Та морщилась и говорила, что ей не нравится ни он, ни его скучные книжатины. «Она просто злится, что ей нельзя к нему», понимал Вэн, но сделать ничего не мог (или думал, что не может). Банда-карабанда явно распадалась, как рано или поздно распадаются все банды…

Дядя Ю познакомил Топа с коллегами отца. Некоторых из них Топ знал, некоторых вспомнил заново. Все они работали в Межиклетье (это слово в Клетовнике обычно произносилось шепотом и с оглядкой на дверь). Каким-то непонятным образом Топу теперь разрешалось больше, чем другим. Его лимитировали на сверхсекретные двери, и хмурые капюшоны, охранявшие каждый метр, безропотно водили его по коридорам, освещенным тусклым больничным светом. Правда, Топ все равно ничего не понимал во всех этих расслоителях-перекроителях и тому подобных агрегатах. Вэн сопровождал его и понимал еще меньше.

Новые их знакомые были до буца интересными людьми. Все они были одеты в особые серебристые капюшоны, означавшие принадлежность к высшей гильдии Клетовника, и имели нашивки Защитников: кто старшего, кто тайного, а кто и туманного.

Однажды дядя Ю подозвал к себе Топа с Вэном и указал им на сутулую фигуру:

– Видите? Это магистр Нум. САМ магистр Нум, я бы сказал. Или туманный защитник Нум, если официально… хотя он занимается только знанием. Они с твоим отцом были примерно, как… В общем, вам просто необходимо познакомиться. Я помчался, друзья, у меня срочный вызов… увы, не успею вас представить. Пока-пока! – он юркнул в дверь с гербом, махнув рукой.

Магистр Нум был суховатым стариком с длинной грязно-серой гривой. (Ну как длинной? Не очень, но длинней, чем обычно.) Он приветствовал оробевших мальчишек довольно-таки сурово, и его взгляд сразу задержался на Вэне.

– Оригинальный костюм, – сказал он ему. – Поздравляю, тебе удалось выделиться.

– Эээ… спасибо, – промямлил Вэн. – Это Топ Гор, – представил он Топа.

– Тот самый?.. Здравствуй… и всего хорошего. Твоего отца я знал, да. Верно служи Кормчим… а у меня дел до чура. Прости, сынок, – он толкнул Вэна, да еще и задел его какой-то железякой (не больно). – Старость не радость. Понимаю, – крикнул он им, открывая какую-то дверь, – понимаю, что вы здесь не просто так, но… пусть экскурсоводом будет кто-то другой. Приятного отдыха!

Вскоре мама Гор передала мальчишкам, что туманный защитник Нум хочет их видеть. Вдвоем.

– Что бы это значило? – спросил Вэн, когда их вели по бесконечным лабиринтам Межиклетья. – Не нравится он мне.

– Все-таки друг отца, – неуверенно сказал Топ. – Я его почти помню… только тогда он не был таким седым.

Магистр Нум прострелил их своим взглядом – Вэн так и ощутил сквозняк в груди, – и пригласил к себе в кабинет.

Точнее, это был не кабинет, а настоящий бункер. Перед входом их обыскали два хмурых типа в халатах. («Я не люблю гостей с оружием и нюхофонами», сказал магистр. Под последними, видимо, подразумевались жучки.) Вместо двери здесь был стальной занавес, который откатывали не руки, а механизм.

Когда тот за их спинами закатился обратно, Вэн ощутил подзабытый холод в животе. Да и Топ выглядел неуверенно.

«Вот мы и в ловушке» – подумали оба…

* * *

– Садитесь, – крякнул Нум, кивнув на кресла. Он все время крякал, как злая утка, только басом. – Начну сразу с главного. Кто ты и откуда? – воткнул он свой взгляд в Вэна.

Вэн ощутил в груди не просто сквозняк, а целую аэротрубу.

– В смысле?.. Я Вэн, друг Топа, – он кивнул на Топа, будто это все объясняло.

– Я пытался взять пробу твоего костюма, – Нум подошел к Вэну с той самой железякой, – и попытаюсь еще раз. Не дергайся, это не больно, – он ловко ткнул Вэну в куртку, не задев тела. – Ни одна структура не может сопротивляться этой чудо-машинке, название которой вам совершенно не обязательно знать… Та-ак, – он подсел к мониторам. Те выглядели почти как забытые земные. – Та-а-ак… Ну конечно. Ну естественно. Я допускал, что неловко сделал пробу, хоть такого не случалось сотни тысяч часов…

Вэн чувствовал, как невидимый стальной занавес переползает ему на спину и вдавливает в пол.

– Итак? Я слушаю, – магистр повернулся к ним в кресле. – Кто ты и откуда – мальчик, одетый в материал, чье сопротивление выше всех мыслимых пределов?

Повисло молчание. Топ несколько раз открывал рот и закрывал его обратно.

– Ты хоть сознаешь, что ты ходячее счастье оборонной клетки? И ты думаешь, что выйдешь отсюда просто так?

У Вэна вдруг застыли все мысли, будто магистр их заморозил.

– Я прекрасно понимаю, что интрига совсем не в костюме. И я жду.

Молчание длилось, наверно, еще минуты три. Или семь. Или чур знает сколько.

И только Вэн хотел открыть рот, чтобы сказать – «я купил этот костюм у одного буцника» – как Топ вздохнул:

– Как ты узнал?

(«Предатель!» – охнул Вэн.)

– Я? Примерно как музыкант знает по одной ноте, хорошо ли поставлены руки у его коллеги… Итак?

– Мы не можем сказать, – пробормотал Вэн. – Это не наша тайна. Не только наша.

– Вот и славно. Вот мы и признали, что это тайна. Это уже прогресс. А раскрывать тайны – моя профессия, – сказал Нум, подойдя к автомату, похожему на кофейный. Это и был кофейный автомат – точь-в-точь такой, как земные. – Хотите кофе? – спросил он и с наслаждением отпил глоток. – Со сливками!..

– Причем тут кофе? – крикнул Топ. – Отпусти нас! Что мы тебе сделали?

– Ты знаешь, чем занимался твой отец? – спросил Нум, воткнув в него свой взгляд.

Это прозвучало с особой интонацией, и не было сомнений, что именно он имеет в виду.

«Наверно, так мифокобра гипнотизирует мифолягушку» – подумал Вэн…

– Ну… инженером был… – сказал Топ, – на лимитации… Знаю!

– Я не сомневался. Ты разбираешься во всем этом?

– Нет, – качнул головой Топ, и магистр кивнул:

– Верю. Ну, хоть приблизительно понимаешь, что это было?

– Приблизительно да, – подтвердил Топ и стал рассказывать про прыгатор. Вэн не верил своим ушам.

– Так, – кивал магистр. – Ты знаешь, что твой отец… только спокойно… – что твой отец покидал пределы Клетовника?

– Но это невозможно, – уверенно сказал Топ.

– Значит, знаешь, – снова кивнул магистр. – Если бы не знал – сказал бы «да ты что!» Он рассказал тебе?

Топ помолчал и угукнул.

– Славно. Славненько… – в задумчивости бормотал Нум. Его пальцы мяли пустой кофейный стакан. – Трамвай?

– Да.

– Ты прибыл на нем же? – спросил он Вэна. – С ним?

– Нет… то есть не с ним, – сказал Вэн. Бывают ситуации, когда врать просто глупо. – С другими.

– И много вас?

– Трое, – сказал Вэн, с ужасом думая – «вот я и выдал своих друзей».

Нум снова кивнул. Казалось, ничто не могло его удивить, но Вэну было видно, как горят его глаза.

– Я бы с величайшей радостью исследовал твои возможности, – сказал он, – но… думаю, я всегда успею это сделать. Это все, что вы знаете от Гора? – вдруг крикнул он. – Только честно! Ну?!

– Все, – кивнул Топ. – Ну, может, еще какие-то детали, но в основном все. А… скажите…

– Что?

– Отец… жив?

– Я не знаю, – сказал Нум. – Я не знаю, и я говорю это так же честно, как ты говорил со мной. Итак, Топ Гор и ты, пришелец из Запределья – так мы, ученые, называем место, откуда ты прибыл… Итак… Гор рассказал вам не все.

Мальчишки не дышали.

– Каков возраст Клетовника? – спросил Нум у Топа.

– Ну… большой. Очень большой, – сказал тот. – Миллиарды часов.

– Так. А тебя не удивляло, что ты нигде и никогда не встречал старинных книг? Когда изобрели письменность и книги?

– В третью, кажется, темную эпоху.

– Допустим. И где они?

Топ хмурился. Сердце Вэна стучало.

– Вариантов только три, – продолжал Нум. – Первый: все они истрепались. Вероятность его ничтожна, поэтому сразу идем дальше. Вариант второй: это ложь, и книги изобрели позже, после Клеткоустроения. Но зачем Кормчим приписывать свои заслуги темным временам? Вариант третий: книги специально уничтожены. Выбирайте из двух последних – какой вам больше нравится?

– Никакой не нравится, – хрипло сказал Вэн.

– Мне тоже. Но я выбираю третий, потому что я кое-что знаю. Ждите здесь, – Нум коснулся двери, занавес откатился, и он вышел, оставив его открытым.

– Мотаем?! – зашептал Вэн, оглянувшись на Топа. Но тот качнул головой. Он был бледным, как выбеленные уши Мэй.

В бункер въехала полка на четырех колесах. Почему-то было ясно, что ее не разрежешь и лазером.

За ней вошел Нум.

– Читайте, – сказал он, раскрывая полку. – Эта рукопись создана уже после Клеткоустроения, не позднее первого десятка тысяч часов. Таких нелегальных списков единицы, и это самый древний, который мне довелось достать…

* * *

– …Итак, что мы знаем?

Магистр вновь хлебал свой кофе. Казалось, он пропитался им до кончика носа.

– Мы знаем – и это вполне достоверно, – что когда-то в Клетовнике день сменял ночь, как в твоем Запределье, – кивнул он Вэну. – Уже тогда здесь была высокоразвитая цивилизация, о которой мы не знаем ничего… или почти ничего. Среди прочего тут имелись некие постройки, воздвигнутые некими древними. Они совмещали функцию библиотек с функцией регуляторов времени.

Потом появились Эти. Книга не называет их прямо, но, думаю, и вороне понятно, что это Кормчие. («Он не сказал «мифовороне»», подумал Вэн.) Судя по рукописи, они уничтожили главную библиотеку. С ней исчезли и книги, и время, и память. Уверен – все это проходило под лозунгами обновления и прогресса.

Я примерно представляю, что они сделали со временем, хоть и не до конца. Тогда-то и воцарилась тьма. Кормчие искусственно создали ее вместе с Хаосом, укрощение которого потом приписали сами себе. Все это понадобилось для той нарезки пространства, которая и стала структурой Клетовника. Хаос был всего лишь первой стадией этого проекта. Позднее Кормчие уничтожили и другие библиотеки, и сейчас мы даже не знаем, где они были. Кроме главной.

– Вы знаете, где была главная библиотека? – вытаращил глаза Вэн.

– Да. Она стояла там, где сейчас Кормушка. Корма.

– Корма-а? – озадаченно протянул Топ. – Мифическое обиталище Кормчих? Но мы учили, что они живут в клетках, как обыкновенные люди, и просто заботятся о других больше других…

– Станет тебе Кормчий жить, как все, да еще и в клетках. Нет, друзья, – качнул головой магистр. – Структура Клетовника распространяется на все или почти на все, кроме Кормы. Возможно, им там и звезды сияют.

Впервые в Клетовнике Вэн слышал это слово.

– Даже мне неизвестно, где она, – продолжал Нум. – Все мы знаем, что она есть, и называем ее Кормушкой, хотя Корма – это…

– Задница корабля! – подсказал Вэн.

– Так вот. Я не знаю, где она, но я знаю, как к ней добраться. Знаю – и не могу. Я не могу взломать лимиты, удерживающие меня в Клетовнике, и никто из клетчан не может. На первых Кормчих работали великие умы и великие негодяи…

Он замолчал. Молчали и мальчишки, пытаясь осмыслить услышанное.

– Я не знаю, как прорваться к Кормушке, – снова заговорил Нум, – а главное, не знал, зачем. Не видел в этом смысла. Но…

– «Но»?.. – переспросил Вэн.

– Думаю, – бормотал магистр, – думаю, контакт с дверью опасен для вас вовсе не настолько, насколько он опасен для… Предполагаю, что вы без особых потерь пройдете любую дверь. Впрочем, даже и вам наверняка будет больно…

Топ вытаращился на Вэна, и тот почувствовал, что краснеет.

– Ближе к делу. Ты, конечно, хочешь вернуться домой? – Нум снова воткнул в Вэна свой фирменный взгляд.

Но Вэн уже не чувствовал в себе сквозняка.

– Да, – кивнул он.

– И конечно, не знаешь, как?

– Да, – снова кивнул он.

– Я уверен, что все ответы на Корме. И его отец был уверен, – магистр кивнул на Топа. – Думаю, он знал больше меня…

– Знал? – выкрикнул Топ.

– Или знает… Идите сюда, – магистр поманил их к противоположному углу комнаты. – Хотя вы, наверное, голодны, а перед таким испытанием нужно хорошенько…

– Испытанием?

– Впрочем, – продолжал бормотать тот, – наверняка твое тело столь же устойчиво, как и костюм. А значит, переместившись сюда, ты утратил способность к питанию… Полный комплексный, будьте любезны, – крякнул он в микрофон. – Один.

– Что за испытание? – выговорил Вэн, проглотив ком в горле.

– Видите ли, я хочу предложить вам путешествие на Корму. И оно начнется прямо здесь, – сказал магистр.

– Здесь?!

– Здесь, – он подошел к стене и приложил к ней ладонь. Совершенно гладкая стена вдруг распахнулась, открыв коридор.

Дети вытаращили глаза.

– Это еще не Корма, – качнул головой Нум. – Всего лишь ход, ведущий к нужным дверям. Самое секретное место, которое я знаю…

– Как попасть на Корму? – спросил Топ.

– Вот это мужской разговор. Но сначала еда. Еда и КОФЕ, – он с особым удовольствием выговорил это слово, подошел к автомату и выпил очередной стакан. Вэн увидел, что мусорка забита ими доверху. – От нужного объекта нас отделяют две двери. Я не могу пройти даже первую. За последней тебя ждет… в народе его называют бронзовым поездом.

– Что? – выкрикнул Вэн.

– Он – если вы доберетесь до него – доставит вас на Корму. А там уже вы сориентируетесь на месте. Кормчие – трусы, иначе они бы не правили так долго… Верю, что ты пройдешь все двери, – он проткнул Вэна взглядом, – хоть и будет нелегко. И верю в то, что после этого Клетовник изменится. Никто из нас не может, никто… и я долго ждал…

Он замолчал.

Прибыла тележка с обедом – въехала к ним и застыла. Тип взялся за еду, а Вэн смотрел на него и видел, что кусок не лезет ему в горло…

* * *

– Почему ты не сказал, что можешь контактнуть любые двери? – спрашивал Топ Вэна, когда они шагали по коридору.

– Очень трудно рассказать такое…

– Это и правда больно?

Закругленный коридор был отделан, как салон лимузина. Сверху его обтекал бархат, по бокам блестели гербы с замком и Сильной Рукой.

– Давай о чем-то другом, – сказал Вэн.

– Давай… Я вот думаю: может, зря мы не взяли Мэй?

– Не зря, – сказал Вэн. – Все-таки она дама…

И ему вдруг показалось, что он не видел ее миллион лет – даже в горле заскребло.

Они помолчали, углубляясь в коридор.

– Думаю, этот магистр – самый умный человек в мире, – сказал Вэн после паузы.

– Угу, – кивнул Топ.

– Когда я вырасту, я хотел бы стать таким, как он.

– Да, – снова кивнул Топ. – И я хотел бы, но у меня кишка тонка. Вот, может, Тип, если он и правда жив…

– А куда б я делся! – крикнул знакомый голос.

Раскрыв рот, Вэн глядел на копию Топа, которая неслась к ним по коридору с сумкой на боку.

– Тэ… ип! – подавился Топ. На миг застыл, как стоп-кадр, и ринулся вперед. – Тип! Буц тебя перебуц!..

– А меня не буц? А я типа бонус? – кривлялся шут, выбегая оттуда же. Мэй!..

Вэн бросился к ней, будто и в самом деле не видел ее миллион лет. Почему, почему он не брал ее с собой?.. За полсантиметра притормозил, будто его кто-то оттянул за воротник… но Мэй сама крепко обхватила его и ткнулась в шею своим шершавым гримом, который не мазался. Они вдруг сделались близко-близко, как сиамские близнецы, и почему-то это было страшно… «С тобой я уже обнималась», – скорчила она рожу Типу.

– А вот уж кто бонус так бонус, так это я, – из-за угла вышла долговязая фигура. – Со мной точно никто не будет обниматься.

И правда: с ним никто не обнимался. Зато дети обступили его, как малышня Мэй, и он рассказывал им все, как есть, стараясь не сбиваться:

– Мы кое-что поняли с Типом. Нам помогла в этом одна экстравагантная дама… Тип соорудил в заброшке новую мастерскую, и мы работали над его новым проектом. Теперь мы запросто можем попасть в любую точку Клетовника! Для этого нужно только взяться за руки и замкнуть цепь на дверь…

– Ну как же вовремя, – возбужденно говорил Вэн, – как же вовремя все тут появились! Вот прямо тут и прямо сейчас! Мы как раз ищем бронзовый поезд… а ваш прибор знает, где это, да? Да? Вот бы его магистру Нуму!

– Кто это?

– Это самый умный человек в мире…

– Думаю, не самый, – услышали они приятный голос.

Бронзовый поезд

Дядя Ю не спеша выходил к ним. Его пальцы вертели мятый кофейный стакан.

– Как минимум, есть один человек умней его… Займитесь стариком, – приказал он серым капюшонам, и часть их канула вглубь коридора. – Ну, мои любимые? А и правда: как же прекрасно, что вы нашли нас. А мы вас.

Какое-то время все молчали.

Потом Мэй сказала:

– Я же знала, что он с ними. Я же знала…

И Вэн вдруг тоже понял, что он знал. Только это знание притаилось слишком глубоко – там, где были родители и его Город.

– Как ты пронюхал?!

– О, знаешь, – ответил туманный защитник Юх, сделав серьезную мину, – у нас на то есть некоторые возможности. Магические кристаллы, всякие там смесители пространства-времени…

– Это бред, – сказал Тип. Капюшоны отобрали у него сумку с прыгатором, и он кусал губы.

– Ты прав. Просто на куртке твоего брата был нюхофон.

– Как? – выкрикнул Топ. – Нас проверяли на входе…

– Ну да. Кто проверил, тот и поставил. Сдает старик Нум, сдает… но это к лучшему. Больше расскажет.

Топ изрыгнул такую конструкцию из слов «буц» и «чур», от которой дядя Ю поежился:

– Горячий ты парень, Тип… или Топ? Ладно, хватит болтать.

Он зашагал по коридору. За ним шли капюшоны, подталкивая детей и Докса.

Топ переглянулся с Вэном. «Мы идем в том же направлении», – понял тот его взгляд.

– Куда вы нас ведете? – спросил Вэн.

– Смотря кого. С братьями Гор мы поговорим на семейные темы… и не только. А вас троих ждет прелюбопытнейшая судьба.

– Какая? – горло Вэна сжал спазм.

– Вы послужите знанию. Одного человека – мы называем его «кофейным королем»… он, кстати, помог найти вас, – так вот, его весьма интересуют пределы неуязвимости людей из других миров. В частности, от чего и насколько им бывает больно…

– Опыты на детях будете ставить? – выкрикнула Мэй.

– Зачем так сразу… Мир прекрасен, друзья мои, – говорил дядя Ю, и глаза его маслились, как у мифокота. – И план мой сработал лучше, чем я думал… Выше нос, детвора! Трам-па-пам-па!..

Они подошли к двери.

– Я так понимаю, это точка невозврата? – спросил Докс.

– Вероятней всего, – мурлыкнул дядя Ю. – У тебя созрело последнее желание?

– В общем, да.

– Хех! Хотел сострить – и угадал. Не слишком ли банально?

– Позвольте нам напоследок подержаться за руки.

Вэн быстро переглянулся с Мэй. Она снова жиганула его взглядом.

– Прибор все равно у вас. Вы ничем не рискуете.

– Кому «нам»? – спросил дядя Ю.

– Всем. Нам пятерым.

Докс пристально посмотрел в глаза Мэй, Вэна и братьев. Казалось, взгляды искрили в полумраке.

– Вот никак без мелодрамы? – натянул губы дядя Ю. – Ну-ну. Никого не отпускать!..

Капюшоны подвели пленников друг к другу. Докс снова переглянулся с каждым. Они взялись за руки – Тип, Топ, Вэн, Мэй и Докс. «…И замкнуть цепь на дверь» – мысленно повторял Вэн, чувствуя, как напряжение перетекает из ладони в ладонь…

И когда Докс едва заметно двинул бровью – вся пятерка со страшным криком бросилась вперед сквозь заслон охраны.

Та среагировала почти сразу. Она хватала всех за все, но Тип с Доксом успели-таки контактнуть дверь.

– Не стрелять! – орал дядя Ю…

Сквозь друзей прошло живое созвездие. «Корма, Корма, Корма» – говорил себе Вэн, и почти сразу увидел ее – точнее, место, где она наверняка должна была быть.

Блеснула голубая молния, смазав в кашу дядю Ю и капюшоны…

* * *

– Где мы? – спросил Вэн.

Вокруг были такие же стены.

– Недолет, – услышал он Докса. – Надо искать другую дверь.

– А где Тип? И Топ? – подала голос Мэй. Вэн вдруг понял, что в коридоре их нет…

– Что ж, – отвернулся Докс. – Видно, простым клетчанам не войти в святая святых… Надо бежать.

– Куда?

– К какой-нибудь двери. Не пойму, где гудит…

Вэн только сейчас заметил этот гул. От него почему-то было холодно в пятках.

Они побежали. Гул догонял их. Казалось, гудит воздух в коридоре.

– Как мы это сделали? – спросил Вэн, чтобы не думать про близнецов. – Ведь прыгатор у них?..

– Это старый, – отвечал Докс на бегу. – Больше не нужен. Тип просто не мог с ним расстаться…

– А новый где?

– Тут, – Докс постучал по голове. – И у Типа тоже. Мы с ним взаимно лимитировались, но не…

Коридор вдруг расширился и перешел в зал, гудевший, как школа на перемене. «Живьем» – крикнул кто-то…

– Быстрей! – взвыла Мэй.

Вэн не оборачивался, но боковым зрением видел какие-то тени, которые норовили вползти ему в нервы. Их лица были серы и расплывчаты, как кляксы, и Вэн понимал только, что это не маски, и что таких лиц не может быть…

– Вы видите их??? Видите???..

– Видимо, чуры… или буцы… – выдохнул Докс. – Не смотри… Вон дверь!

Вэн и Докс ухватились за Мэй и вытянули руки.

– Думай поезд!..

Вэн закрыл глаза и думал – «поезд, поезд, поезд, поезд…»

И сразу понял, где он – на той темной полосе между огней.

В спину уже всасывались ледяные нити, но молния отбросила их с тенями и дверью.

– Улица? – Веня смотрел на клубящийся туман. Как хорошо, что он не успел испугаться… – Панель?

– Платформа, – сказал Иван Артурович.

И тогда Веня увидел его.

Последний вагон поблескивал в тумане метрах в пятидесяти. Он отливал бронзой в свете фонаря.

– А… а… – Веня не мог говорить. Сердце скакало в груди, как бешеный кролик, в глазах плыли мушки…

– Бегите… Скоро они будут здесь… – выдохнул Иван Артурович, держась за грудь.

– А вы? – Веня повернулся к нему.

– Староват я для таких… видите… – хрипел тот. – Ну! Бегом!

И Майка с Веней побежали – вначале медленно, оглядываясь на него, потом все быстрее.

Иван Артурович глубоко дышал, привалившись к стене.

Рядом была какая-то постройка с дверью и кнопкой. Она уходила вверх, в туман.

Отдышавшись, Иван Артурович развернулся к ней. Подумал и нажал на кнопку. Дверь вползла в стену.

Это был лифт. Кивнув, Иван Артурович вошел туда и ткнул в самую верхнюю из кнопок.

* * *

Веня и Майка бежали вдоль состава. Бесконечные вагоны уплывали им за спины, сверкая влажными бортами. Вене сперло горло – от бега и не только.

– Что будем делать? – прохрипел он, когда они уже почти добежали до локомотива.

– Ехать, конечно… а как еще?

– Я не умею…

Огромный, как гора, локомотив замыкал цепь вагонов. За ним платформа кончалась, и мокрые полоски рельс уходили в туман.

Веня вдруг принюхался. Нос, разгоряченный бегом, раздирали тысячи иголок, но все равно ему почудился запах дыма.

– Ну?.. – застыл он в нерешительности.

Клоун молча смотрел на него.

И Веня полез в кабину, освещенную голубым светом. Клоун шуршал за ним. «Конечно, закрыто» – думал Веня, подходя по мостику к двери…

Открыто.

– Зачем поезду руль? – спросил Веня. – И как поехать?..

Пульт управления состоял только из руля и матовой панели.

Вдруг показалось, что здесь, на этом самом последнем из рубежей, он обязательно опозорится. «Я же не умею…» – повторял кто-то в Вениной голове.

Клоун молчал.

И тогда Веня положил руку на панель. Просто положил.

Ничего не произошло. И сверкающей 3D-модели Веня тоже не увидел. Просто он почувствовал, что тепло руки вошло в локомотив и пробралось в какие-то его глубины.

Гора ожила.

Она проснулась, но еще ничего не делала.

Оглянувшись на клоуна, Веня снова приложил руку к матовой панели. И подумал – «ПОЕХАЛИ».

Локомотив вздрогнул, заскрипел-загремел всей бесконечной цепью вагонов, потянулся, как кошка (Веня ощутил это ладонью, лежащей на панели) – и двинул вперед.

Майка ойкнула. Веня глянул на нее, вдруг улыбнулся и подумал – «БЫСТРЕЙ!» Ритм стал ускоряться.

С каждым ударом невидимых барабанов он набирал темп и пульсировал со всех сторон – снизу, сверху, в окнах и внутри, сплетаясь с дыханием и стуком сердца. Музыка охватила всю кабину и весь поезд. Она была свободой, и скоростью, и отвагой, и током азарта, который вновь колол Веню-капитана…

Туман вдруг исчез. Перед ними раскрылась панорама, невозможная в Клетовнике: бездна звездного неба, и на нем – силуэт, сверкавший дальними огнями.

– Это… космический корабль? – выдохнула Майка.

Рядом торчала башня. Ее обтекало странное свечение, охватившее фундамент по периметру. Чем стремительней несся поезд, тем ясней было видно, что это голубая молния – точь-в-точь как ее маленькие подобия, полыхавшие в Клетовнике. Только эта была куда мощнее и росла откуда-то из дальних глубин. От нее отходили тонкие белые разряды, теряясь в тумане, который клубился внизу.

– Я понял!!! – вдруг крикнул Веня и подпрыгнул на месте. – Я понял! Знаешь, как если иглу вставить в провод и коротнуть?.. Здесь был центр управления пространством-временем, а они коротнули его этой башней! И все остановилось и перепуталось к чертям!..

– Смотри, – Майка кивнула наверх.

С громады корабля, похожего на огромную свинью-копилку, взлетали какие-то аппараты и исчезали в небе.

– Тебе не кажется, что они драпают от нас?

Веня вдруг застыл: мокрые полоски рельс оборвались, и поезд стремительно несся в никуда.

Рука метнулась к панели управления… и тут же обрыв пророс новыми, светящимися рельсами, которые уносились к звездам. Поезд мчался, а рельсы обгоняли его, как лучи фонарей.

Майка взвизгнула:

– Мы летим?

– Лети-и-им! – заорал Веня, как дурачок, и кинулся тормошить Майку. Сквозь руку, лежавшую на панели, прошел и вырвался наружу пронзительный гудок, долетевший до самой дальней звезды. – Летим!.. Мы же… мы же на нем прилетим домой! Майка! Домой! Прямо на нем!..

Майка вдруг перестала визжать.

– А Тип с Топом? – спросила она. – А Иван Артурович? А тот старик?.. А весь Клетовник?

Веня тоже умолк.

Они наверняка могли прямо сейчас вернуться домой… чтобы никогда не иметь покоя.

– Что делать? – спросил он.

Майка молчала.

Громады корабля и башни стремительно приближались. С корабля взлетали все новые и новые аппараты, унося с собой его обитателей.

– Они думают, наверно, что мы везем полный поезд солдат, – сказал Веня.

– А тут всего два ребенка, – сказала Майка.

– И они боятся нас больше, чем…

– Думаешь, зря боятся?

– А что мы сделаем? – спросил Веня и посмотрел на Майку.

В ее глазах трещали маленькие молнии, похожие на ту, большую.

– Если вытащить иглу из провода, – медленно сказала она, – ток восстановится. Если… убрать эту башню – тогда, может, все и станет на свои места?

– Ты уверена?

– Нет.

Громады были совсем рядом…

– А как ее убрать? – спросил Веня.

Майка молчала.

– Попробуй покрутить руль, – глухо сказала она.

Веня осторожно повернул его – и светящиеся рельсы ушли вправо. Громады проплыли мимо.

– Работает, – сказал он.

– Ага…

Он знал, о чем она думает. И Майка знала, что он это знает.

– Нам же не было больно, когда мы открывали двери, – сказал он. – А так не бывает, чтобы совсем без боли.

Внутри стало зябко до тошноты.

«Вот теперь уже это никакой не страшок. А самый настоящий…»

– Ты и правда открыл то окно? – тихо спросила Майка. – Вот тогда, в первый раз?

– Нет. Я так сказал, чтобы тебя не ругали. Это ведь ты открыла?

– Нет. Я тоже не открывала.

– А кто тогда открыл?

– Не знаю…

Они помолчали.

– Ну? – еще тише спросила Майка.

– Да, – кивнул Веня. – Наверно, нет другого выхода?

– Стейк, – беззвучно шепнули губы.

– ?

Она обняла его и прижалась накрашенным лицом к куртке.

Он тоже обнял ее за плечи. Майка была твердой и холодной, как локомотив.

– Как думаешь, мама с папой… ну, если б узнали… – не закончил он.

– Никогда.

Больше говорить было нельзя. Он сжал Майку и осторожно повернул руль. Две громады выехали слева. Они все еще были близко.

Веня вывернул руль до упора и направил светящиеся полоски рельс на башню, прямо в ее основание, вонзенное в молнию…

* * *

Иван Артурович вышел из лифта и присвистнул.

Туманной мглы не было. Она колыхалась глубоко внизу, окутывая мириады огней Клетовника.

Подойдя к краю башни, он долго смотрел на этот мутный кокон, где время и пространство были нарезаны и упакованы в сотни тысяч клеток.

Потом посмотрел в другую сторону и вновь присвистнул.

Вокруг сверкали давно забытые звезды. Вдалеке, километрах в восьми, светились огнями две башни. К ним приближалась светящаяся полоска поезда.

Иван Артурович глянул вниз и отскочил: туман клубился под ним метрах в двухстах, если не больше.

Потом осторожно подошел к перилам и стал наблюдать за поездом.

Сзади послышался звук лифта. Докс обернулся и увидел серые капюшоны, и с ними – человека в штатском. Желудок ухнул было в туман… но человек качнул головой, и капюшоны исчезли.

Они остались одни.

– Неплохо сработано, – сказал  гость, подходя к нему. – Рано или поздно кто-то должен был это сделать. Мы долго ждали…

И голос, и лицо его казались знакомыми, хоть в темноте было не разобрать.

– Кто «мы»? – спросил Докс.

– Силы прогресса.

Они стали молча наблюдать за светящейся полоской. Та свернула вправо и плавно огибала башни.

– Маневрируют… – сказал незнакомец.

Почему-то казалось, что голова его светится в темноте.

Докс молчал. Его губы вдруг разучились говорить: полоска поезда развернулась и канула круто вниз, на одну из башен.

Оба наблюдателя, сжав перила, смотрели, как она входит иглой в основание башни, и та вспыхивает голубой молнией.

Докс сплюнул кровь с губы.

– Красивая смерть, – кивнул его сосед. – Ну все, теперь начнется…

Он достал из кармана черные очки и надел их.

– Не припас? – спросил он. – Или не успел отвыкнуть?

Отовсюду поползли длинные искры, втягиваясь в эпицентр – голубую молнию небывалой толщины.

– То ли еще будет, – хмыкнул незнакомец.

На молнию было больно смотреть, и Иван Артурович отвернулся. Краем глаза он увидел, что она уменьшается и гаснет. Вдруг она исчезла, будто кто-то втянул ее в землю.

Наступила тишина.

Собственно, и раньше было тихо, но сейчас Иван Артурович каким-то тайным нервом ощутил, как все замерло, и замер сам.

Напряженно вглядываясь в темноту, он вдруг осознал, что она уже не такая темная.

– Пошло-поехало, – кивнул его сосед.

Звезды пропали. Небо незаметно делалось из черного серым, из серого свинцовым, из свинцового серебристым… Левее башен загорелась розовая полоска. Она наливалась на глазах густым ярким cветом, выкрасив все в цвет волос погибшей Мэй.

Громадина уцелевшей башни вдруг качнулась (или это у Докса мутило в голове?) и прожгла серое небо ниткой света. На ней вспыхнули огни – синие, белые и красные. Казалось, что кто-то сверху взял за эту нитку и потянул громадину к себе: она стала медленно подниматься, дрожа и поблескивая огнями, пока не разогналась и не исчезла за горизонтом…

На ее месте наметилось темное пятно. Оно близилось, превращаясь в стаю черных точек, потом пятнышек, потом силуэтов…

– Летят, голубчики, – сказал незнакомец. – Решили, что в поезде бомба. Кажется, на площадке А скоро будет тесновато…

Глаза уже сильно болели, и Иван Артурович прикрыл их ладонью.

И тогда он вдруг понял, что все гудит.

Гул рос вместе со светом и потому был незаметен. Он набухал с противоположной от башен стороны, растекаясь от горизонта к горизонту.

Не утерпев, Иван Артурович глянул вниз. Там было еще не так светло, и он смотрел, окаменев, на бесконечные квадраты города, гудевшего, как Преисподняя. Его улицы клокотали бурой массой, будто по ним ползла саранча, – миллионы обезумевших, ослепших людей, в один момент потерявших все и вся, выплеснулись из своих клеток, которых больше не было. Над городом чертили зигзаги черные точки; такие же, только поменьше, метались по крышам (птицы и коты, понял Иван Артурович).

Никакого тумана не было и в помине. Вокруг во все концы простирался город. За ним виднелась кромка моря.

– Не слишком гуманно, – услышал он сзади. – Радикально, я бы сказал. Шоковая терапия. По-хорошему надо бы постепенно, без нажима… но иногда это работает.

Иван Артурович посмотрел на него и зажмурился. Прямо за силуэтом головы, которая стала черной, полыхал нимб, заливая кровавыми потоками небо и землю. Казалось, что взошло черно-красное солнце. Его лучи впивались в глаза Ивана Артуровича и выжигали их до дна.

Он закричал и бросился к лифту.

– Конец царству тьмы! – возгласила голова. – Да здравствует рассвет!

6.     КОНЕЦ?

Попытка эпилога

Иван Артурович проснулся в обыкновенное для себя время – около девяти двадцати.

Он долго не решался открыть глаза. Муть в голове набухла силуэтами и голосами, которые терзали его, пока он не встал с кровати.

Утренний свет жег глаза. Иван Артурович сделал пару неопределенных движений, означавших зарядку, почистил зубы и уткнулся в ноут. Там было все, как всегда – новости, трамваи, работа, работа, снова работа…

Пытаясь выгнать муть из головы, он открыл 2.xls. Честно пялился туда минут десять или больше.

Потом подумал и влез в Ту Самую папку. Открыл в ней Kletovnik.docx, прокрутил до конца, набрал – «Эпилог» – и крепко задумался.

Потом закрыл все к чуровой матери и лег обратно в лежку…

* * *

– Почему вы ходите ко мне? – рычал он, впуская вихрастых близнецов на порог. – Почему не оставите в покое?..

– Недешевое удовольствие, кстати, – кривил губы Тип. – Хоть сейчас и можно перемещаться сюда, но на это столько лимитокупонов уходит, что…

– Предатель! – вдруг крикнул Топ, глядя на Ивана Артуровича. (Тип дернул его за куртку.)

– Ну вот, – обиделся хозяин. – А я-то вас спас. Так бы и куковали у дяди Ю…

– Ага, ага. После того, как сам все устроил…

– Ну хватит уже! – взмолился Иван Артурович, массируя виски. – Я рад вам, но… уже ничего не попишешь. Туманная история окончена.

– Врешь! – снова крикнул Топ. – Я понял, давно понял, кто ты такой…

– Что ты понял?!

– А хотя бы то, что это ты включил ночью прыгатор и разлучил нас с Типом! И с Вэном, и с Мэй! А вовсе не Вэн открыл окно! И к поезду ты нас не пустил, отбросил к дяде Ю…

– Ребята должны были пройти испытания, – Иван Артурович говорил медленно и раздельно, как с малышней. – Стать самостоятельными. Сталь должна была закалиться…

– Такой ценой? Ты ведь знал, чем все закончится, да? Знал, знал!..

– И что? Впрочем, ты ошибаешься, – устало сказал Иван Артурович. – Я сделал все, что мог. Это антиутопия, и хэппи-энд в ней против правил. И так пришлось балансировать на грани баналь…

– Да тебе просто лень, – прищурился Топ. Иван Артурович скрипнул зубами. – Лень довести историю до конца…

– Это и был конец!

– …и потому ты обманываешь и нас, и себя.

– В чем я себя обманываю?..

– Во всем.

– Например?!

– Например, – усмехнулся Топ, – например, в том, что ты прекрасно знал, кто был с тобой на башне.

– Почему ты так…

– Например, ты знал, почему тебя отпустили домой. А главное…

Топ помолчал. Молчал и Иван Артурович.

– Самое главное: ты знал и знаешь, что ОНИ, – ты понимаешь, кто «они», да? – что ОНИ живы.

– Почему?

– Не надо притворяться! – крикнул Топ. – Они не могут умереть. В Клетовнике их нельзя уничтожить, и ты делаешь вид, что забыл это.

Иван Артурович с силой потер виски.

– Больше того: ты знаешь, где они.

– Откуда?..

– Что ж, давай представим это вместе. Итак… Они лежат, погребенные под остатками поезда и башни, но живые. Им было невыносимо больно, – правда, недолго. Им не хватало воздуха, – мучительно, но не более… Что дальше?

– Что?

– Как ты думаешь? Эти люди могли не разыскать их, не откопать из-под обломков и…

– И? – глухо повторил Иван Артурович.

– И… подумай. Что они с ними сделали? Дали по конфетке и отпустили?

Иван Артурович сжал голову руками. Потом резко вскочил.

– Они не могут умереть, – продолжал Тип, – но они могут бесконечно мучиться на потеху тем, кого могли уничтожить… А ты просто боишься. За каждым плохим концом стоит чья-то трусость, Докс. Ты знаешь, о чем я, и ты боишься. Вы все любите, чтоб было умненько, с моралью и безопасно для вас…

Когда они ушли, Иван Артурович сел за ноут и открыл Ту Самую папку.

Выделил файл Kletovnik.docx, переименовал его в Goluboy_tramway.docx, открыл и набрал:

Против правил

– Сегодня в пять состоится заседание Комиссии по расследованию преступлений так называемых Кормчих! – распевал оратор. – Вход свободный…

Тип недавно читал стихи перед этой комиссией (что поделать, обязали в школе). Половина ее состояла из бывших Кормчих.

– Открытые коридоры Межиклетья стали символами обновленного Клетовника! Теперь каждый желающий может за умеренную плату увидеть своими глазами бывшее сердце Тьмы! Ему раскрыты все двери: бесчеловечная система лимитации отменена раз и навсегда…

– А это мы проверим, – шепнул Докс.

Тихонько, чтобы не привлекать внимания, они отошли в уголок.

Коридоры были заполнены туристами в черных очках. У стен стояли лотки с открытками, экспресс-помощью окулиста и туалетной бумагой, разукрашенной портретами беглых Кормчих. Чуть поодаль громоздились стенды с историей Межиклетья. Рядом стоял вихрастый мальчишка.

Докс кивнул ему, и тот с грохотом повалил один из стендов. Народ вытянул шеи и фотоаппараты…

На другом конце коридора двое подбежали к дальней двери – долговязый дядька и копия вихрастого мальчишки.

– Ты помнишь, что нужно сразу выпустить руку? – спросил дядька.

– Может, все-таки вместе? – попросил Тип.

– Нет, ты мне там не нужен… Готов?

Они взялись за руки и контактнули дверь. В головах высветилась 3D-карта – как и тогда, во Тьме, только маленькая.

Руки разомкнулись, полыхнула голубая молния…

* * *

Он не успел вникнуть в карту. Главное, что он здесь.

Трудно даже представить, на сколько десятков или сотен уровней пришлось опуститься. «Да уж, – кривил он губы, чтобы не трусить. – Так низко еще не приходилось. Все нормы коту под хвост… и все, чтобы, значит, поиграть в супергероя. В Индиану Джонса. Вот вывернешься тут наизнанку – а потом скажут: банальщина, мультяшные страсти…»

– Да, – раздалось сзади. – Это и есть Корма.

К нему подходил его давний знакомый с башни.

– Не старое корыто, где паслась кучка бездельников, а этот подземный город. Настоящий, внутренний Клетовник.

– Человек, Которому Доверяют, – усмехнулся Докс.

– Польщен, что меня узнали. Видишь, я верен нашим принципам – открытость-прозрачность, власть нараспашку…

Они стали друг против друга. Между ними было метров пять.

– Я знал, что ты вернешься, – сказал Человек, Которому Доверяют. – И, конечно, рассчитывал на сотру… Даже не смешно, – хмыкнул он, когда Докс направил на него оружие. – Разве ты не видишь этот пульт в моей руке? И потом, у нас это еще имело бы смысл, а здесь…

– А здесь? – переспросил Докс.

– Опусти пушку и включи мозги. Ты знаешь, сколько лет длилась власть Тьмы? Тысячу, две, три?.. Меньше ста лет! Это всего лишь пять-шесть поколений. И уже первое начисто забыло все, что было раньше, и верило в вечный туман. Что уж говорить про другие…

– Очень познавательно, – сказал Докс. Он все сильней боялся, что не сможет, и это было скверно. – Но мне больше нравится не так. Ты отпускаешь детей, а я тебя не убью.

– Каких детей?

– Или убью, но не так больно.

– Ты про героев, вернувших Свет? Про Небесную Пару? Мне очень жаль, Иван, правда, – говорил Человек, Которому Доверяют, сверкая выпученными глазами. – Их подвиг изменил мир, хотя… я бы остановил их, если б мог. Отговорил как-то… А сейчас все, что в моих силах – достойная память героям. Уже есть три памятника, на очереди еще пятнадцать… Конечно, памятники никогда не заменят нам…

– Все-таки я тебя убью.

– Ты болен? Агрессивное помешательство?

– Скорей всего. И твой единственный шанс – отпустить детей.

– А вот это уже смешно… Пойми, Иван: больных вылечит только прогресс. Пусть не сразу, пусть долго, кропотливо… Для этого надо изучить возможности людей – и наших, и ваших… Нам нужны писатели. И если ты вольешься в нашу команду и присоединишься к экспериментам над людьми…

– Раз, – сказал Докс.

– Что?

– Два, говорю. Ты не забыл, что я неуязвим?

– А ты не забыл, что я тоже?

– Вот в том-то все и дело, – сказал Докс, старательно растягивая губы в усмешке. – В том-то и дело… Ты смелый человек. У нас тебя и твою банду ни закон не берет, ни пуля. А здесь…

Докс выждал паузу, глядя ему в глаза…

И понял, что угадал.

– Два с полови-и-иной, – говорил он, улыбаясь все шире. – Ты и твоя банда – отсюда, из Клетовника. Это же очевидно. На детях ты решил понять, насколько можешь быть неуязвим у нас… потому что тебя там хоть и нельзя убить, но все равно ведь тебе больно… Ну, а я неуязвим ЗДЕСЬ. И ты в моих руках.

Его противник переменился в лице. Вот оно, думал Докс, облизываясь, как тигр. Главное – не соскочить с образа.

– Ты сделал две ошибки. Первая – ты отпустил меня. Я выгоден тебе ТАМ, и ты хотел сыграть многоходовку, да? Вторая – ты явился ко мне один. За те секунды, которые охрана будет лететь сюда, я прострелю тебе все твои любимые места. Я превращу их в стейк с кровью. Я сделаю это с огромным удовольствием, – говорил Докс, улыбаясь, как маньяк. – Я пульну тебе в ноги, чтоб не убежал, и потом отрежу твои уши, заспиртую их и буду носить, как брелки…

– Ты кровожаден? Что-то новенькое!

– Новенькое? – хохотнул Докс, чувствуя, как теряет контроль над собой.

Он не знал, хорошо это или нет. Игра шла без тормозов, Докс понимал это, и понимал свой риск не остановиться. Тогда проиграют все. Главное – не думать, не думать, не думать об этом…

И он не думал. Ему уже страстно и горячо хотелось разодрать врага на сотни кровоточащих ошметков, и чтобы каждый из них нестерпимо болел.

Докс сделал первый шаг вперед.

Человек, Которому Доверяют, сделал шаг назад.

Стоит ему нажать на пульт – и Докса обезоружат. Докс проиграет, Докс не спасет детей, Докс сам останется здесь и вряд ли выберется обратно.

Но у него будет несколько секунд…

– Как же это ты не дотумкал, что я принесу не книжку с автографом, а пушку, – улыбался он, медленно делая второй шаг. – Думал, жанр не велит? И знаешь… Мне, конечно, хочется забрать детей, я за тем и пришел, но… чем больше я смотрю на тебя – тем больше мне хочется тебя убить. Замучить до буца и убить, – говорил Докс, делая третий шаг. – Я успею прострелить тебе копыта, контактнуть дверь и клеткануться с тобой куда попало. И там меня, конечно, поймают, но до тех пор…

Он всхипнул от предвкушения.

Оно перетекло сквозь их визави – из глаз в глаза, – и Человек, Которому Доверяют, посерел.

– ТРИ-И!!! – взревел Докс, вдруг метнувшись к нему. – Где они?! Убью!..

Он превратился в молнию, в квант, проткнувший четыре метра за долю секунды.  Его враг вдавил онемевший палец в кнопку и попытался отбежать к двери.

Когда подоспели капюшоны – Докс уже сверлил дулом его висок.

– Я же отпустил тебя, – хрипел Человек, Которому Доверяют. – Это против правил!

– Главное правило – это дети, – сказал Докс. – Остальное – не правила, а…

Трамвай уходит в небо

Где-то выла тревога. В бункер стекались новые и новые отряды капюшонов с дулами. У некоторых были стреляющие силки.

– Отойти на пять шагов, – хрипел заложник, повторяя за Доксом. – Опустить оружие. Расступиться…

– Вы не боитесь их? – спросила Мэй.

– Здесь боится только один… Ты понял меня? – орал Докс и сдавливал заложнику шею. – Сейчас ты клетканешь нас в свой секретный ангар, или как его там, и дашь детям самый… подчеркиваю – САМЫЙ быстроходный ваш аппарат. Тот, который ты приготовил себе, любимому, на крайний случай… Мэй, Вэн, за мной!

На первый взгляд дети не изменились: все та же одежда, обувь – и даже грим у Мэй. Изменились только их глаза.

– Что они с вами делали? – спросил Докс, волоча заложника к выходу. За ними, соблюдая дистанцию, скользили капюшоны.

– Жгли в печах, – стала перечислять Мэй. – Бросали на нас бетонные плиты. Расстреливали из разных штук. Совали в вакуум, в кислоту, в ядерный реактор… Даже было прикольно: ведь мы – первые в мире люди, которые все это видят изнутри. А к боли мы привыкли…

Они подошли к двери. Докс тряхнул заложника, и тот приложил к ней ладонь. Открылся узкий колодец с лестницей.

– Что это? – рявкнул Докс. – Ты куда клетканул нас, труп?

– Все, как обещал… – хрипел тот. – Это и есть… секретный ангар… Надо спуститься… и там…

Вэн смотрел на него. В выпученных глазах мелькнуло что-то, похожее на… или ему показалось?

– С ним я не могу туда, – сказал Докс. – Опасно.

– На то и рассчитано… когда строили, – булькнул тот.

– Значит, так. Дети, спускайтесь… а ты сейчас клетканешь нас на Сигнальную Башню, чтобы я оттуда все видел. И если они за пять минут не…

– Слишком мало… – хрипел заложник. – Могут не успеть…

– Пять минут, я сказал! Плюс двадцать секунд, которые ты будешь лететь с башни. Дети, бегом! Справитесь?

На мгновение Вэн замер у входа.

Он не боялся, нет. Просто они так долго были здесь – и вдруг за пять минут…

– Чего стал? – Мэй толкнула его.

Он оглянулся на Докса и стал спускаться. Мэй нырнула за ним.

– И спасибо не сказали, – криво усмехнулся заложник. Докс закусил губу.

– На башню. Быстро!

И, пока ехали в лифте, старался думать о печах и реакторе.

* * *

На башне было много людей: этот сверхсекретный объект, построенный для связи со старой Кормой, теперь стал одной из главных достопримечательностей Клетовника (вход – 200 лимитокупонов). С него открывался превосходный вид на город, побережье и руины Кинжала Тьмы, разрушенного Небесной Парой. За 500 лимитокупонов отсюда можно было попасть и к самому Кинжалу – на Бронзовом Поезде, который был совсем, как настоящий, только не летал и не гудел.

Поэтому, когда там появился высокий бледный человек без очков, ведущий заложника (некоторые в ужасе узнали в нем… страшно и подумать!), и следом взвод серых капюшонов, – неудивительно, что на башне началась паника. Кто-то уронил вниз черные очки, кто-то чуть не уронился сам, кто-то бежал к лифту и яростно давил на кнопку…

– Всем оставаться на своих местах! – крикнул один из капюшонов. – Стреляем без предупреждения!

Толпа застыла. Кто-то в этот момент протирал очки и теперь щурился, не решаясь надеть их обратно.

Докс подтащил заложника к краю.

– Осмысляй пока, – сказал он, – сколько тебе лететь. У тебя две минуты… вернее, уже полторы…

– Вон они! – булькнул Человек, Которому Доверяют. – Вон! Летят!..

Стараясь не терять из виду капюшоны, Докс глянул вниз.

Там двигался черно-красный аппарат, похожий на дирижабль или вытянутое яйцо. Он вылетел из Межиклетья и постепенно разгонялся, направляясь к западу. За ним летела стайка патрульных. Они решительно отставали, и расстояние между ними и яйцом стремительно росло.

– Вот!.. Все, как обещал… Отпусти… – хрипел заложник.

Докс медлил.

Он сам не знал, почему, – может, потому, что как-то слишком успешно кончилась его авантюра, а в таких рискованных мероприятиях никогда не веришь в счастливый конец до конца…

– Все люди одинаковы, – бормотал его пленник. – И мы, и вы, и все… Ты такой же, как я. Я бы тоже ни за что не отпустил тебя…

– Иди к буцу! – Докс толкнул его, и тот тяжело осел на пол. На него все еще смотрело оружие. – Иди и не попадайся мне.

– Мы встретимся, – сказал тот, медленно поднимаясь на ноги. – У ТЕБЯ. Когда ты вернешься к себе…

– Почему ты решил, что я вернусь? – спросил Докс, пытаясь усмехнуться. Кажется, впервые у него это не вышло.

– Потому что здесь ты будешь вечной крысой для экспериментов. Бессмертной и бесправной, как и положено вам, писателям. С тобой будут делать такое, что реактор и печи покажутся тебе курортом. На детях мы почти поняли, как управлять болевым порогом, а на тебе поймем окончательно. Ты знаешь это и потому сбежишь к себе – в надежде, что там я тебя не найду…

– И ты не боишься говорить все это при свидетелях?

– Свидетели!.. Ахаха! – расхохотался тот. – Кого ты называешь свидетелями? Их?!.. Скажи-ка мне, друг, – обратился тот к ближайшему туристу, – не знаешь ли ты, кто я такой?

– Ты… – замычал тот, – ты… эээ… наверно, какой-то… ну…

– Так что же?

– Ну… человек, который… не дружит с законом…

– И ты никогда раньше меня не видел?

– Ннникогда…

– А ты? – Человек, Которому Доверяют, повернулся к какой-то девушке. – А ты, прекраснейшая, видела меня когда-нибудь?

– Конечно, нет! – взвизгнула прекраснейшая.

– Ими говорит страх, – сказал Докс. – Но у них есть фига в кармане. Пойдут сплетни, слухи… Ты опять прогадал. Три ошибки – многовато…

Человек, Которому Доверяют, нервно хихикнул, протер лицо платком и направился к лифту.

– Никого не выпускать, – бросил он по дороге. – Кроме этого… пока.

Он скрылся в лифте, который тут же оцепили серые капюшоны.

* * *

Докс стоял у края башни.

Он не знал, что дальше. Туманная история снова закончилась – на этот раз правильно (хоть и против правил), – и что делают после конца, он не знал. Тем более – когда это «после конца» хуже всех концов…

– Вот ведь как, – подошел к нему какой-то бородач. – Только вышел из кутузки – и снова туда…

Он говорил это без всякого страха – с легким сожалением, не более.

– Ты… – вдруг догадался Докс.

– Инженер Гор, – кивнул тот. – Я еще не благодарил тебя за сыновей и собирался сделать это по всем правилам, но, видно, другого шанса уже не… Что это?!

Он перегнулся через перила так, что чуть не свалился.

– Буц меня перебуц!!!..

Внизу летел голубой трамвай.

Он выпустил перед собой лучи рельс, и дальние их концы уперлись прямо в небо. Собственно, трамваем он был лишь несколько секунд, стремительно меняя форму: края его сгладились, округлились, штанги втянулись вовнутрь – и он стал вытянутым яйцом.

Рядом – практически на одной позиции – летело черно-красное яйцо. Такое же, как то, на котором улетели дети…

– Они там! – выкрикнул Гор. – Там! В голубом трамвае!

– А… как же…

Вдруг Иван Артурович все понял.

– Инсценировка, – говорил Гор, азартно пригнувшись к перилам. – Он обманул вас… или думал, что обманул.

К краю стали подходить люди.

– Как же я… – скрипел зубами Иван Артурович, сдавив виски. – Ну как же я не…

– Ничего. Может, они еще прорвутся, – сказал Гор. – У шмыг секретный и мощнейший аппарат, но… посмотрим, кто кого.

– Почему так долго? – спросил Иван Артурович. – Почему они так долго не улетали?

– Голубой трамвай не ждет по заказу, как такси.

– Значит, этот буц…

– …наврал. Просто наврал, и все.

– Но как они тогда попали на трамвай?

– Наверно, так же, как и я, – сказал Гор. – Наверно, они поняли то, что понял я, когда был у вас.

– Что?

– Просто нужно позвать его, и он придет… Смотри! Мне мерещится, или они впереди?

Иван Артурович напряженно всматривался в два пятна – бурое и голубое. Кажется, голубое было чуть меньше…

– Бинокли! Тут были бинокли! – крикнул он. – Буц, у меня ни купона…

– Какие там купоны, – сказал дед, стоявший за прилавком. – Все равно всех в Межиклетье…

Иван Артурович с Гором схватили два бинокля и ринулись обратно к перилам.

Вслед за ними к деду стали подходить другие люди – вначале по одному, потом группами, потом обступили лоток со всех сторон…

Бинокли были великолепны: казалось, что до обоих аппаратов не более ста метров. Один из них – голубой – на полпозиции обогнал своих преследователей…

– Давай, давай, – шептал инженер Гор, топая ногой.

– Они же потом найдут их, – вдруг испугался Иван Артурович.

– Вряд ли, – качнул головой Гор. – Думаю, дети прибыли из другого мира – не твоего и не моего.

– Что?..

– Или из других миров. Их ведь больше, чем букв в твоей книге… Иначе шмыги не гнались бы за ними, а спокойненько перехватили бы их дома.

Голубое яйцо уже было немного меньше черно-красного. Иван Артурович и Гор напряженно всматривались в них и не замечали того, что делалось на башне: вначале один, а потом и другой, и третий, и десятый капюшон робко переглядывались – и подходили к деду, у которого уже не осталось биноклей, и потом к людям, и клянчили – «дай посмотреть»… Почему их начальник молчал – никто не знал. Может быть, потому, что он подошел к деду первым…

– Чудо… – гудело отовсюду. – Голубой трамвай… всю жизнь… глазам своим не верю…

Уже и дед бросил свой лоток и тормошил всех без разбора – мужчин, женщин, солдат, – умоляя дать ему бинокль. Забытое оружие грудой валялось в углу.

Два яйца успели отлететь далеко – почти к самому горизонту. Но все равно все видели, что черно-красное безнадежно отстает от голубого…

Над оцепленным городом, где были перекрыты все подступы к Межиклетью, парила башня, увешанная скрюченными фигурами с биноклями.

В них было видно, как черно-красное яйцо замедляет ход и разворачивается, а голубое пропадает тающей точкой вдали, – но люди по-прежнему смотрели на него, не отрываясь, пока оно не исчезло в тумане…

ПОПЫТКА ЭПИЛОГА, ВТОРАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

Веня проснулся глубокой ночью, когда все спали.

Он выглянул в окно. Тумана не было, но спящий Город все равно смотрел на него так, что Веня на всякий случай крепко протер глаза.

Стараясь никого не разбудить, он оделся, запер дверь и побежал к путям.

Город застыл, как аккорд, если взять его на педали. Фонари отражались в лужах, и получалось, что Город светился и сверху, и снизу. Темные окна спали и не видели мальчика, старательно огибавшего лужи, – и он тоже не видел их, хоть и не спал.

Веня не помнил дороги, но в этом не было необходимости: его внутренний компас звучал яснее всех аккордов Города, и Веня просто шел за ним.

Дойдя до путей, он остановился, посмотрел направо, налево и замер в ожидании.

Ждать пришлось недолго: не прошло и минуты, как из-за поворота вынырнул голубой трамвай. Подъехав к Вене, он раскрыл двери.

Там стоял клоун.

– Привет, – сказал он Вене.

– Привет, – ответил тот.

– Ну, заходи, чего ты?

– А давай сегодня просто погуляем по рельсам?

– По рельсам? Ну давай.

Клоун спрыгнул со ступенек, проигнорировав Венину руку, и трамвай укатил в темноту.

– Дззз! Тудух-тудух, – клоун передразнил трамвайные звуки. Веня хихикнул.

Они брели по рельсам, болтая, хихикая и шарахаясь от теней. Тени были нестрашными, но так было интересней. Дойдя до широкой трассы, огибавшей полукольцом Город, клоун влез на большую трубу – водопровод или еще что-то там, – и шел по ней, держась за Веню. Потом Веня и сам влез туда, и они сидели на трубе, грюкая каблуками по ее брюху, и смотрели на станцию. Там гудели поезда.

О чем шептались дети, никто не слышал: Город спал, и желающих подслушать не было. Только редкие машины неслись по шоссе (все они были серыми, как и всегда ночью), и желтый светофор пялился на них, как на хулиганов. Ночью он всегда желтел до самого утра.

Когда подкатил трамвай, клоун обнялся с Веней и уехал, улыбаясь пустому салону.

И утром, когда Майка проснулась – на ее лице все еще блуждала тень улыбки. Еще бы: не у каждой девчонки есть друг из другого мира.

Правда, она опять забыла, как к нему попасть. Но ничего. В следующий раз она обязательно это запомнит.

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ, СНЕЖНАЯ

Сотни лет и день и ночь вращается

Карусель Земля,

Сотни лет все ветры возвращаются

На круги своя.

«Мэри Поппинс, до свиданья!»

1.     МО И ЕЕ ТАЙНЫ

Брызгунчики

Мо не помнит, как это было. То есть что-то помнит, а что-то нет. Помнит, как подошла к побережью, какой был ветер, какие скользкие камни. На одном из них она, наверно, и поскользнулась… то есть – почему «наверно»? Не наверно, а точно. Сто один процент, как говорит Дан.

Тут-то все было ясно. И что она буцнутая, тоже ясно. Почему не пошла назад? Потому что «назад» – значит «малявка», «струсила» и «все зря». Самое обидное – последнее. Мо не любила, когда все зря. Все должно быть зачем-то, а не просто так. И не в том дело, что будут потом смеяться – «болтушка, нос не дорос…» Совсем не в этом дело. Мо так и говорила себе, когда подползала к Гнилым Резцам: «не в этом дело, не в этом дело…»

Просто ничего не должно быть зря. Все для чего-то надо. Как в книге. Дедушки говорили ей – «в хорошей книге все слова для чего-то нужны, ни одного не выкинешь». Ведь это не только в хорошей книге, а и в хорошей жизни тоже так?

Она поспорила тогда, что принесет одну из тех штуковин, которые находили на берегу у Гнилых Резцов. И не принесла, потому что слетела со скользкого камня. И буц знает сколько провалялась на ветру.

Тут, в общем-то, все было понятно. Непонятно было другое: кто же вынес ее на дорогу?

Мо говорила всем, что очнулась и сама вышла туда, и потом опять потеряла сознание. Она говорила так, потому что чувствовала – надо так говорить.

А про снежную бороду и смеющиеся глазки – не надо.

И про тонкую, как жало, иглу, которая выросла из темноты и впилась в нее, – тоже не надо.

Она и не говорила, и только стонала ночами от страха и любопытства. Родные думали, что ей плохо, и бормотали молитвы Лазурному Яйцу.

* * *

Ей и правда было плохо: она вымерзла на ветру и провалялась горячая, как утюг, недели две или больше. На ней можно было сушить белье. Прохладное, приятное, если мокрым положить на лоб. Зверски болело горло и голова, и Мо ждала, когда уже поплывут цветные круги (почему-то ей казалось, что они должны поплыть, если умираешь), но потом все-таки выздоровела и пошла в школу. И там ее не дразнили, а наоборот – смотрели на Мо с уважением, будто она совершила подвиг. Ведь она не сдалась и шла до конца, как Небесная Мэй.

То, за чем ходила Мо, называлось брызгунчиками и ценилось в две учбанских ленты, которые если потеряешь – могут выгнать из школы. Или в двадцать дымушек (Мо не курила, но все равно). Или в сорок нямов (это такие наклейки, которые в «Ням-нямах» – вафлях с секретом).

Короче говоря, это был высший номинал школьной валюты. Брызгунчики валялись за Гнилыми Резцами – скалами, опоясывающими самый буцнутый берег в округе. Нигде больше их не находили, да и там они попадались редко, как самоцветы или еще какие-нибудь диковины. Это были полупрозрачные трубки неизвестного назначения; внутри сидели поршни, которые легко двигались туда-сюда, и в них можно было набирать воду и потом брызгаться (откуда и название). К чему они, никто не знал. Слухи связывали их с Белодедом, в которого стыдно верить, если тебе больше пяти годиков. Правда, было совершенно непонятно, зачем этому Белодеду, в которого никто не верил, брызгаться водой, если он сам в ней живет.

От взрослых брызгунчики держались в строжайшей тайне: считалось (и было принято скептически хмыкать, когда говоришь об этом), что если кто взрослому скажет – того Белодед буцнет. Шептали, что первый брызгунчик добыл себе усатый Жмуль из девятой. Он был так лих, что запросто мог и к школодержцу на руках войти – не то что через Резцы перелезть. Правда, об этом тоже не говорили вслух, хоть Жмуль-то уж точно не верил ни в каких Белодедов.

Брызгунчики были окутаны ореолом героизма и стыдливого хихиканья, и при этом ценились, как чур знает что. А Мо…

Она, в общем, ничего такого и не хотела. В ее намерения вовсе не входило что-то там доказывать, и тем более – совершать подвиги. Просто ее довели, и пришлось выложить всю правду: что нормальные люди не играют в цацки для пятилеток, и тем более не отдают за них свои учбанские ленты. И не верят во всякую чурню. А кто верит – тех ее дедушки называют зачуренными.

Дедушек Мо в школе уважали, но это уже было слишком. Потому-то Мо и пошла к Резцам, не дожидаясь, пока распогодится. «Отвечай за свои слова» – учили ее дедушки, и теперь Мо должна была доказать, что она не болтушка, и что ей самой не слабо найти брызгунчик. И что все это не от зависти, что у нее их нет. И что никаких Белодедов она не боится, потому что их тоже нет.

Ее провожали всей шволькой до Пустоши, где уже было ясно, что с ней никто не встретится и не передаст ей брызгунчик втихаря от честных людей. Мо знала, что по-хорошему надо бы сказать – «ребят, давайте в другой раз». Если бы она так сказала… но она так не сказала, а пошла одна к Резцам.

И ничего не принесла.

И все решили, что это Белодед не пустил ее к берегу.

И уже не хихикали, когда говорили о нем, а вздыхали и делали большие глаза.

Но это еще полбеды, как говорил Дан. Главная беда была в самой Мо. В снежной бороде и смеющихся глазах, и еще в тонкой, как жало, игле, которая впивалась в нее из темноты. Они поселились внутри Мо и жили в ней всю ее болезнь, и когда Мо поправилась – и не думали выселяться, а просто сделались размытыми, как огни за мокрым окном. Или как что-то, если смотреть на него краем глаза.

Так было нельзя. Мо привыкла четко понимать, что с ней было, а чего не было. И при первой же возможности решила все выяснить.

* * *

Возможность эта появилась через три недели.

Двенадцатого собирались приехать родители. Перед этим Мо дважды соврала: тете – что будет до вечера на уроках, и в школе – что мама с папой приезжают уже сегодня. Ее отпустили. И, пока другие учили про семь качеств Небесной Пары, Мо быстро шагала к Резцам.

Ничего, скажу потом, что перепутала дни, думала она. Или что родители не приехали (если они не приедут). Или…

Хотя это было уже не так важно – что сказать потом. Все «потом» временно отменились, – осталось одно «сейчас», в котором Мо должна была Все Выяснить.

Погода опять подвела: мало того, что ветер, так еще и мокрый снег в лицо. Правда, теперь Мо подготовилась на совесть: натянула два свитера, и еще два взяла с собой в рюкзаке, хоть было совершенно непонятно, как они налезут на два предыдущих. И еще у нее были запасные носки и термос с чаем. Это весело, конечно, – распивать чаи посреди метели… хотя никакой метели пока не было. Просто падал снег, и все.

Вообще Мо любила снег. Он шел почти каждую зиму, и в нем было здорово вываливаться с ног до головы – если, конечно, он не попадал за шиворот и в ботинки. Но даже если попадал – ничего страшного.

В ее Северном Приволье снег не любили. Да и в Южном тоже, и в Центре, и во всем Вольнике. Говорили, что когда-то, в золотые времена, не было никакого снега и никаких холодов. Никто их уже не помнил, эти времена, но по кухням шептались, что год от года зимы все холоднее, и что скоро уже и лета никакого не будет, и весь Вольник вымерзнет до самой сердцевины. Сама Мо не думала о таких вещах, и только недавно стала задумываться – благодаря Дану, который говорил с ней, как со взрослой, хоть и был старше на шесть лет. Он первым пришел к ней после той истории, первым вывел на улицу, свозил к дедушкам…

Интересно, что он скажет, когда узнает, что Мо опять здесь?

…Ветер крепчал, и она крепче затянула шарф. Пожалуй, что было бы и холодно, если б не два запасных свитера. Мысль о том, что в любой момент можно достать и надеть их, отгоняла холод. Они греют меня даже в рюкзаке, думала Мо.

Вокруг серела Пустошь – уступчатое плато, наклоненное к берегу. Вдали скалился ее рваный край – Резцы. Они казались сутулыми фигурами (страшненько, ага, – думала Мо, чтобы в самом деле не стало страшно) и плыли в снежной мгле, как живые. Хотя на самом деле это плыла мгла, а не они. И Мо тоже плыла в этой мгле, которая делалась все гуще и серее.

(Вот странно: каждая снежинка по отдельности белая, а все вместе делаются серыми. Серый – это ведь вообще цвет всего вместе. Всех цветов, всех снежинок, всех людей, если смотреть на них сверху…)

Ветер снова не пускал ее к берегу. «Белодед мутит» – говорили люди. В снегопадах тоже винили его, и еще буцов, чуров и правительство… Чем ниже спускалась Мо – тем сильней ветер выталкивал ее из чаши без дна, в которую превратилась Пустошь. Внизу, где было море, теперь бурлил снежный кисель, и Мо шла прямо туда. «Еще ведь только утро, стемнеет нескоро» – внушала она своим ногам, которым все сильней хотелось развернуться и бежать без оглядки. Забавно: опасности вроде никакой, а жутко так, будто она самого Белодеда встретила, нос к носу… Хотя об этом нельзя. Нельзя!.. Снежная борода мелькнула где-то между мыслей и растворилась в метели, и смеющиеся глазки – вместе с ней. Нельзя… Думай лучше, как спуститься к берегу, говорила себе Мо, пробираясь к Резцам.

Они выплыли из мглы внезапно, будто стерегли Мо и хотели ее напугать. «Не боюсь я вас» – показала она им язык, и тут же спрятала обратно – ветер обжег его, будто она лизнула ледышку.

Перед ней была стена зубчатых скал, опоясывающих бухту.

Резцами, да еще и Гнилыми их прозвали из-за свирепого остроконечного вида и из-за того, что в бухте вечно стоял запах гнилых водорослей. Да и валуны, усеявшие подножье Резцов, были покрыты противным склизким налетом, подмерзавшим к зиме.

Ничего, думала Мо. Найдется и на вас управа. В прошлый раз она брезговала трогать их руками и пыталась держать равновесие на скользоте, как канатоходец. Но лед – совсем не то же самое, что зеленая слизь, в которой тогда еще копошились козявки. Тем более – теперь Мо в толстых варежках.

Сквозь Резцы вела каменная осыпь. Подойдя к ней, Мо встала на четвереньки и опять показала Резцам язык (на этот раз мысленно). «Поехали!» – скомандовала она и двинула через валуны ползком, как мокрица. «Эээ! Только не в буквальном смысле…»

Чудом не въехав лбом в скалу, она нашла, наконец, удобный темп передвижения и сползала с валуна на валун, действуя не столько ногами, сколько руками. «Вообще легкотня. А наверх еще легче будет», – ухмылялась Мо Резцам, которые уплывали от нее обратно в снежный кисель.

Съехав на животе с осыпи, она выбралась на берег. Здесь не было ветра, и снежинки падали медленно и лениво, будто устали морочиться там, наверху. Рядом, в двух шагах, плескалось море, бурое и студеное – глаза мерзли смотреть на него.

Мо никогда не видела его таким. Она никогда и не была здесь, под Резцами, – и вообще здесь, наверно, не бывала еще ни одна девчонка. Нормальные девчонки не шастают по таким местам, а сидят дома и кушают «ням-нямы».

Оглядываясь, она по-крабьи поползла вдоль берега. Очень хотелось выпрямиться, и Мо наконец решилась оторвать руки от гальки, нащупав устойчивую, как ей казалось, точку… и чуть не упала, взмахнув руками, как мельница.

В животе лопнул ледяной пузырь, – но Мо выпрямилась снова, балансируя всем телом, и вытянула шею. У ближних валунов белело что-то маленькое, продолговатое, как сосулька…

«Чур» – шептали обожженные губы (только сейчас было ясно, как им досталось от ветра). Это и есть сосулька. Просто сосулька… отломилась откуда-то и лежит себе, думала Мо, чтобы не сглазить, хоть уже было ясно, что это он. Брызгунчик.

Снова и снова облизывая губы (от этого было только хуже), Мо стояла и сверлила взглядом белый цилиндр, будто он мог убежать, и надо было припечатать его взглядом к камню. Потом медленно двинулась вперед.

Было просто буц, как скользко. Пришлось снова опуститься на четвереньки и сделаться крабом. Между валунами, окружившими ее находку, были глубокие щели, куда упорно проваливались ноги. Совсем рядом ухало море, нагоняя к берегу серую накипь. Несколько брызг упали на щеку Мо.

Пыхтя, она подобралась почти к самому брызгунчику и вытянулась, как кошка, которая лезет на стол. Не хватало буквально полсантиметра, и Мо чуть не вывихнула сустав, и потом долго трясла рукой, чтобы тот не болел. Потом поднатужилась и переползла на следующий, самый большой и льдистый валун.

Он шатнулся. «Ааай!» – левая нога тут же съехала в щель. Закусив губу, Мо ухватилась за уступ и потянулась к брызгунчику. Еще, и еще, и еще немного…

Чем сильней она тянулась – тем глубже нога уходила между камней. Рука вдруг слетела с уступа, Мо взвизгнула, – но пальцы успели-таки ухватить брызгунчик и сжать его, рискуя раздавить в лепешку. Уфф!

Трофей был у нее. У нее!.. Переведя дух, Мо поднесла его поближе к глазам, чтобы удостовериться в победе, еще раз выдохнула и попыталась вытащить ногу.

Ее будто прихватил клешней гигантский краб. Мо поднатужилась, сколько было сил, и чуть не упала.

«Где он? Потерялся?..» Но нет: рука по-прежнему сжимала брызгунчик.

Уложив свое сокровище в карман, Мо снова попыталась высвободиться. Она упиралась коленом и тянула, тянула, тянула ногу, думая, что сейчас выдернет ее из ботинка, как пробку из бутылки, и выла от боли – даже слезы потекли…

Потом отдыхала, кусая губы, и снова, снова тянула, подвывая, как собака на цепи.

Потом вертела головой – вдруг здесь кто-нибудь есть? Может, Жмуль?..

Но об этом было смешно и думать, и она снова тянула, тянула и тянула ногу, шмыгая носом, хоть уже и знала, что все. Приехали.

Вокруг громоздились Резцы, уходя верхушками в никуда. Рядом ревело море. Оно было, как Хаос, о котором ей шептали девчонки (а им так же шептали бабки и прабабки, которые не видели его, но знали стариков, которые видели).

Чуть усилятся волны – и…

– Помогите, – тихо позвала Мо.

Тихо – потому что стыдно кричать про такое.

И еще потому, что Мо знала: на помощь никто не придет.

И еще… но об этом было нельзя. (Она даже прикрыла рот рукой.)

Где-то сбоку, на краю зрения, мелькнуло белое – то ли снег слетел со скалы, то ли просто снежинка угодила в глаз, то ли…

– Помогите! – крикнула она втрое громче.

Крик вырвался из нее неожиданно и оглушил ее, как удар.

Тело окаменело – превратилось в ледяной валун; до слез, до тошноты хотелось оглянуться, но валуны не умеют оглядываться, и Мо уперлась застывшим взглядом вниз, в каменные бока, присыпанные снегом.

Потом не выдержала и оглянулась.

Там, где мелькнуло белое, теперь маячил силуэт.

Или нет – не просто маячил, а рос, сгущаясь из снежинок. Ко мне идет, поняла Мо.

По телу разлилась стужа: у силуэта была густая снежная борода…

– Ну вот опять, – услышала Мо. – Почему тебя все время несет ко мне?

Белодед

– То мальчишки, то ты… Зачастили, – ворчала борода, подходя к ней. – Э, да ты опять вся синяя. Застряла?

Мо не могла говорить. Она не могла даже двигаться и дышать, и могла только смотреть.

– Да не бойся меня, не бойся. Охохо…

Он нагнулся туда, где застряла ее нога. Окаменев, Мо пялилась на спину, одетую в обычную… хотя нет, не обычную (в Вольнике таких не носят), а просто в человеческую куртку. Пятнистую, буро-зеленую, как валуны. А не в водоросли и не в… что там должны носить эти?..

– Ну! – окликнули ее снизу. – Я же толкаю!

Вздрогнув, Мо стала изо всех сил тянуть ногу. «Это ведь Он. Ему и валун нипочем. И скала, и туча со снегом» – думала она и рвала, рвала ногу из ловушки, выбивая болью страх.

– Ох. Не могу, – выдохнул Он, – и в этот момент ее ногой будто выстрелили из рогатки, и сама Мо вылетела оттуда, как снаряд. Серое небо перекувыркнулось, Резцы мелькнули вверх тормашками и застыли.

– Не ушиблась?

Мо ушиблась, но не в этом было дело.

– Ты кто? – спросила она, лежа на камнях. (Хоть и знала, кто это.)

– Кто-кто…

Он подал ей руку. Помедлив, Мо взялась за нее и с трудом встала. Рука была теплой, почти горячей.

– Ну?

Смешливые глазки буравили ее из-под капюшона. Толстого, со странными застежками – таких Мо тоже не видела…

– Кто ты? – упрямо повторила она.

– Вот любопытная какая. Ладно, можешь звать меня… скажем, Отшельником.

Ага, конечно. Отшельником.

– Ты же Белодед, – с упреком сказала Мо.

– Как? Белодед?.. Ахахаха! – Он расхохотался, вспугнув снежинки (те разлетелись, как стайка букашек). – Ахаха… ты зачем сюда ходишь, а? По-моему, не лучшее место для игр.

– Вот, – Мо достала брызгунчик.

– Что «вот»? – Белодед нахмурился.

– Вот, – повторила Мо тоном ниже. – Эти штуки.

И вдруг поняла, что не чувствует левой ноги.

– Так, – сказал Он. – И к чему тебе эти штуки?

На этот вопрос было совсем не так просто ответить, – тем более, что Мо думала про ногу.

– Они только тут валяются, больше нигде нет, – она повела рукой, показывая на бухту, и добавила: – За них две учбанские ленты дают.

– Как? Две учбанские? – переспросил Белодед. – Ахахахаха!..

Мо попятилась.

– Ахаха… Бусы белых людей… – Он хохотал и бормотал какую-то нелепицу, а Мо леденела от его хохота сильней, чем от ветра на Пустоши. – Да ты совсем синяя. По-моему, тебе пора домой.

– У меня… – сказала Мо и посмотрела на ногу. Та была без ботинка – прямо голым носком в снегу.

Белодед присвистнул:

– Фью-ю… – и повернулся к валуну. – Понимаешь… Я не уверен, что смогу…

Ага. Не уверен он. Мо иронически прищурилась.

– Ладно. А ну-ка, ну-ка… Ииииых…

Он уперся в валун и закряхтел. Мо стояла на одной ноге и пыталась шевелить другой.

– Ииииы… ыыы… ых! – борода вдруг резко подалась вперед. Валун сдвинулся и медленно, с треском и скрежетом откатился к морю. – Охохонюшки. Смотри, что получилось.

В руке у него была лепешка, в которую превратился ботинок Мо.

– Прямо по нему!.. Еще и повезло, что камушек-то свеженький, недавно скатился… А с тобой нам что делать?

– Не знаю, – одними губами сказала Мо.

– Так! – Белодед вдруг шагнул к ней. Мо отшатнулась. – Да что ты дергаешься, будто я это… Пошли!

Он схватил ее за руку.

– Куда? – пискнула Мо.

– Неважно. Тут рядом… Ну! Два шага пройти!

Он тащил ее вдоль берега, и Мо ковыляла за ним, почти не чувствуя разутой ступни.

– Ааай! – оступилась она, повиснув на его руке.

Странно: Белодед совсем не скользил, будто врос в землю.

– Что, скользко? У меня вон такие штуки есть, – он поднял ногу в ботинке. На подошве была сетка с шипами. – Ледоступы. Давай еще чуть-чуть…

Скользя во все стороны сразу, Мо дотащилась с ним до какой-то пещеры.

– Здесь сиди. Ясно? – неожиданно строго сказал Он. – Вот… скажем, на этом камне. Ясно или нет? И давай растирай ногу! Показать, как?

– Неее! – крикнула Мо.

– За мной не ходи, – усмехнулся Белодед и исчез с ее ботинком в пещере.

Мо послушно стала растирать ногу.

Вначале было так, будто нога не ее. Потом стало покалывать, потом немножечко болеть…

«Буц! Надо снять носок, и… Какая же я дура! – скривилась Мо. – У меня ведь и запасная пара там, и чай, и свитера…»

Она сняла рюкзак, насмехаясь над собой. Потом скривилась еще больше: от падения термос разбился и весь чай вытек на одежду. Спасибо – хоть на носки не попало.

Стянув мокрый носок, Мо принялась яростно мять ступню, пока ей не стало казаться, что там поселилось целое семейство ежиков. Потом повернулась к пещере. Долго вглядывалась в темный вход, замаскированный валунами. Нагнулась, подобрала все тот же носок….

«Просто посмотрю, и все» – думала Мо, натягивая его обратно. – «Только одним глазком…»

На цыпочках подкралась ко входу (хорошо, что тут не было снега и наледи), вытянула шею, как гусенок, и заглянула вовнутрь.

Потом вошла, замирая на каждом шагу.

* * *

Пещера оказалась совсем небольшой. И в ней никого не было.

Первое время Мо высматривала боковые ходы, щурясь в скудном свете, падавшем откуда-то сверху, из невидимых отверстий, но не увидела ничего, кроме стесанного участка стены, похожего на дверь. Это была вовсе не дверь, а просто толща камня, такого же, как и со всех сторон, – только кто-то срезал ее, будто хотел поставить туда шкаф или что-то в этом роде.

Пещера была обставлена неряшливо, как их школьная сторожка. Предметы, стоявшие в глубине, выглядели хоть и странно, зато вполне по-человечески – груда продолговатых мешков в углу, какие-то приборы на стенах, стулья, стол непривычной формы…

На нем лежала книга, придавленная камнем. Или нет – рукопись: корявые строки были выведены от руки.

Дрожа от любопытства, Мо нагнулась к ней. Было темно, и почерк напоминал трещины на льду, но все-таки Мо почти разобрала – «всегда и везде, во все времена…»

Вдруг что-то произошло.

Она ничего не видела и не слышала, но оглянулась. Стесанная стена искрила голубыми огнями…

Мо сама не знала, как вылетела из пещеры, не дыша и не понимая ничего, кроме того, что вот он – выход, и под носом у нее галька, и ей больно, потому что она снова поскользнулась, и надо скорей доползти до того камня и сделать вид, что…

– Эй! Ты тут? – Он потряс парой обуви. – Не совсем такие же, но размер должен подойти. И ледоступчики! А ну-ка…

Попискивая от боли, Мо дала обуть свою ногу в новый ботинок. Потом переобула второй. Прошлась, держась за скалу.

– Нормально? Не жмут? – допытывался Он.

Мо не понимала, жмут или не жмут. Она даже не понимала, какого они цвета. Понималка вдруг выключилась в ней, будто Мо спала и знала, что спит.

– Спасибо, – буркнула она.

– На здоровье. Ну? – смешливые глазки в упор глядели на нее. – Пора домой. Да?

– Да, – кивнула Мо.

– Только давай уговоримся. Уговор простой: никому ни слова. Как думаешь, на тебя можно положиться?

– Да, – снова кивнула Мо.

– Я знаю, какие девчонки болтушки. (Мо насупилась.) Но ты ведь не такая, да? Ты здесь никого не видела, и ты не будешь болтать. Это очень важно, понимаешь?

– Понимаю, – проворчала Мо.

– И ходить сюда тоже больше не будешь. Да?

Она мрачно кивнула.

– Вот и славно. И еще было бы хорошо, если бы сюда больше вообще никто не ходил. Никакие усатые мальчишки. Сможешь сделать так?

Глаза его уже не смеялись, а смотрели на нее серьезно, даже просительно.

Мо снова кивнула. (А что ей еще оставалось?)

– Тебя как зовут-то?

– Отшельница, – мстительно буркнула Мо. – Ну, мне пора.

– Прощай, – донесся грустный голос. (Она уже развернулась и хромала прочь.) – Дорогу-то найдешь?

Мо не ответила. Ей очень хотелось оглянуться, и через пару шагов она так и сделала, – но уже никого не было видно.

Хмыкнув, она поковыляла вперед.

Ступня болела, и чем дальше, тем сильнее. Карабкаться по каменной осыпи было так больно, что на щеках успели намерзнуть слезные дорожки, пока Мо выбралась наверх, в снежный кисель.

Мело уже гораздо меньше, и мгла над головой темнела рваными краями, сквозь которые светились желтые и рыжие пятна.

Вскоре снег и вовсе перестал падать, и над головой распахнулось небо, синее с одной стороны и огненное с другой. Уходящие тучи превратились в сгустки пламени, болючие, как ступня Мо, и отсвечивали кровавыми дорожками в море.

Ноги отказывались держать свою хозяйку, и та не замечала битвы двух цветов, синего и красного, которая развернулась над ней, раскрасив небосвод яркими боевыми красками – лиловой, багровой, рыжей, фиолетовой, – и не видела ее исхода, где победа досталась серому, как это бывает всегда и везде, во все времена…

Бухта Отшельницы

Нога опухла («поскользнулась и упала» – было сказано тете), и целую неделю Мо проторчала дома.

Она умудрилась почти не заболеть. За ночь насморк прошел, будто его выключили, и утром Мо не смогла выдавить из носу ничего интересного, как ни старалась. Тетя была поглощена приездом родителей и не заметила ее обновки (заготовленная история про девочку, отдавшую Мо свои ботинки, так и пропала зря). А уж родители-то и подавно не обратили внимания: они как явились из своих Крайних Пределов – так и затискали-заобнимали Мо, жалостливую и несчастную, и стало совсем уже не до ботинок и прочей дребедени. Тем более, что ей навезли подарков, как всегда, и Мо почти поверила, что нужна им, блудным искателям Пределов…

На переменах вся шволька толпилась рядом и пялилась на ее брызгунчик. Любопытным Мо внушала – «велено передать, чтобы не болтали и не приходили, а то буцнет». Народ оглядывался по сторонам, прикрыв рты, и цыкал друг на друга. Мо стала школьной легендой: за ее сокровище предлагали три учбанские ленты, потом четыре, потом четыре с десятью нямами… Слава ее длилась недели полторы, а то и две, и закончилась, когда Мо стала забывать, на какую ногу ей хромать.

Вскоре брызгунчик исчез. Либо чурнули, думала Мо, либо сама зачурила. Она ведь ряшка-растеряшка, тетя всегда ее так называла… Нельзя сказать, что Мо сильно огорчилась, хоть и было неприятно, да. Она никому не сказала о пропаже, и все по-прежнему думали, что он у нее есть. Интересно, сколько их там еще валяется в бухте?..

Она выполнила то, что обещала. Правда, Белодед и ей приказал – «не ходи ко мне» – а это чем дальше, тем сильней не устраивало Мо. Ей нужно было обязательно увидеть его снова.

Хотя бы для того, чтобы…

– Эй! – звала она, вслушиваясь в отражения своего голоса от льдистых скал. – Э-эй! Ну почему ты прячешься? Ты же здесь!

Она была похожа на расписную куклу, как и все девчонки под Крушение: толстое-толстое туловище, укутанное в сто одежек, как капуста, и щечки-улыбка, намалеванные на белом лице (тетя собственноручно красила ее все утро). В руке у нее была торба с ботинками.

– Эгегей! Да что ж такое!

И когда она уже думала – «наверно, не надо к нему так – «эй…» Обиделся, рассердился…» – из-за спины послышалось:

– Нет, она опять здесь!

Ликующая Мо развернулась, улыбаясь до ушей, – и застыла с улыбкой, как настоящая крушенская кукла. Белодед пялился на нее, будто она была привидением.

– Что у тебя на лице? – выкрикнул он.

– Что? – растерянная Мо тронула варежкой щеку. – А, это… Так завтра же Крушение!

– Какое крушение?

– Как како…. эээ… ты что, не знаешь?!

Мо вдруг осознала, что он может этого не знать. Это удивило ее сильней, чем голубые искры в его пещере.

– Что не знаю? Почему ты размалевана, как…

– Как Небесная Мэй? Так Крушение же! И все девчонки… ты что, и правда не знаешь?

– Я не бываю среди людей, – сказал Белодед, подходя к ней. – Мне нельзя. Нельзя, чтобы меня видели. Зачем ты пришла?

– Затем, – насупилась Мо. – Спасибо, ты так помог мне… а теперь уже зима, я в сапогах, и… Вот, – она протянула ему торбу.

– Что это?

– Ботинки, – раздраженно сказала Мо. – Спасибо большое, они мне больше не нужны.

Белодед вдруг расхохотался – так, как он умел это делать: вокруг зазвенел лед, а со скал слетели снежные шапки. Во всяком случае, так показалось Мо.

– Я пойду, да? – сказала она. И опустила торбу на камни.

– Да погоди ты, – прохрипел Белодед сквозь смех. – Охохо… Хороший ты предлог придумала, чтобы снова прийти сюда, ничего не скажешь!

– Да я… да ведь… – возмутилась Мо.

– Вообще-то я их тебе подарил. Думал, это и так ясно.

Мо не двигалась.

– Ладно уж, – отсмеявшись, сказал он. – Вижу: и тебе не хочется уходить… да и мне, по правде говоря, неохота отпускать тебя. Хоть и плохо это – что ты меня видела. Так-то я не показываюсь людям… но не бросать же тебя в беде?

– Спасибо, – снова сказала Мо.

– Да на здоровье. Давай уж, раз пришла, расскажи мне, как оно там. Много лет я не бывал в Клетовнике…

– Где? – удивилась Мо.

– В Клетовнике. А что? – Белодед вдруг нахмурился.

– Ничего. Просто ты говоришь, как в древние времена. Тогда Вольник назывался Клетовником, и все всех угнетали. А потом было Крушение… ну, как раз то, что празднуют вот сейчас. Завтра… А ты разве не знал, что было Крушение?

– Вот как. Значит, Вольник… Нет-нет, не знал, – поспешно добавил он. – Что за крушение?

Глаза у Мо сделались круглыми, как галька.

– Ну и ну-у, – протянула она. – Ни чура себе. Это сколько же тебе лет?!

– Вот столько, – усмехнулся он. – И даже больше.

– А где ты живешь? В море?

– Я? Да-да, в море, – снова поспешно сказал Белодед.

– А пещера? – с упреком спросила Мо.

– Пещера – это просто… как тебе объяснить… Ну да, можно сказать, что и в пещере, – признал он.

– Так пойдем к тебе! Чего нам тут торчать? – выкрикнула Мо и спохватилась – «это ведь некрасиво…»

Но Белодед вздохнул:

– И правда, пойдем. Ботинки-то не забудь, мне они ни к чему…

И они пошли в пещеру.

* * *

Так Мо подружилась с Хозяином бухты. (Она не сомневалась, что ее новый друг – именно он и есть.)

Бухта, кстати, не имела постоянного названия – ее называли то Гиблой, то Гнилой. Но Хозяин предложил другое название:

– Давай назовем ее бухтой Отшельницы. По-моему, это будет правильно.

И Мо ужасно гордилась, что у нее теперь есть своя собственная бухта.

Она часто ходила к нему. Такая возможность появлялась примерно раз в неделю-две: родители ее уехали еще до Крушения, тетя сутками сидела на работе, а к школе Мо относилась так же, как и все нормальные люди. На крайний случай у нее был Дан, который всегда мог прикрыть Мо, ни о чем не спрашивая.

– Мой Дан особенный, – с гордостью говорила она Белодеду. – Мы на самом деле не родные, но вообще-то как брат и сестра. Он все объясняет мне… и не только по школе, но и эти дела, – она с особенной интонацией выговорила оба слова. – Он ведь… хоть это и страшная тайна…

Тут Мо запнулась.

– Какая тайна? – заинтересовался ее собеседник. – И какие «эти дела»?

– Да разные, – шмыгая носом, сказала Мо. – Главное, что он взрослый, и он мой лучший друг… Один из лучших, – поправилась она, стараясь не глядеть в смешливые глаза.

Они много беседовали в Белодедовой пещере. Там не дул ветер, и даже казалось, что она греет, хоть Мо не видела ни очага, ни отопительных труб, какие бывают в лимитных домах. Ей было любопытно все – и почему тепло, и что это за приборы, и зачем стесали стену, и о чем сказано в той рукописи, – и против ее любопытства было только одно оружие: любопытство самого Белодеда, который чур знает сколько просидел в своей бухте.

– Так уж сложилось, – вздыхал он. – Нельзя мне видеть людей. И говорить, почему нельзя, тоже нельзя. Расскажи мне лучше про Явление Яйца!

Он не знал самых элементарных вещей, и Мо чувствовала себя мудрой и знающей, как учительница. Это было так приятно, что все тайны Белодедовой пещеры отходили на задний план.

– Явление празднуют на семьдесят седьмой день после Крушения, – объясняла она. – Это тоже главный праздник, Лазурный… ну, один из. Про Крушение я уже рассказывала – это когда Небесная Пара сокрушила Кинжал Тьмы и умерла, но на самом деле не умерла, а воссияла в вышних и в донных… ну, они ведь Небесные, я же говорила. Они оба развоплотились в звездный эфир – Небесный Вэн и Небесная Мэй. И с тех пор все девчонки под Крушение разрисовываются, как она, надевают розовые парики, цветную одежду… Она ведь вся была раскрашена красками радости, – потому что она несла радость во Тьму. И волосы у нее были розовые, радостные, и одежда… Я ее так любила, когда маленькая была… всегда плакала, когда духсестра пела про сладкую боль подвига. И Вэна я любила, хоть он и мальчик… Я и сейчас их люблю, только по-другому…

– А ты видела это Крушение? – спрашивал Белодед. Голос его дрожал, а притихшая Мо впервые по-настоящему, по-взрослому чувствовала мощь Лазурной Вести.

– Да нет же, – терпеливо растолковывала она. – Это ведь в незапамятные времена было. Мои мама и папа еще не родились… а дедушки уже родились, но тогда они были, как я. А потом было Явление. На семьдесят седьмой день, потому что семьдесят семь – эфирное число, Седьмивая Пара. Отсюда «семья», «семя», «семена», ну и так далее. И у Небесного Вэна с Небесной Мэй Седьмивая Сущность… В общем, Тьмы тогда уже не было, и распахнулись клети Мрака, и Вольником правил первый Воледержец…

– Как его звали?

– А их так и зовут, – удивленно говорила Мо. – Воледержец Первый, Воледержец Второй… Сейчас правит уже Пятый. Не отвлекайся, а то ничего не поймешь! Короче, люди, которые собрались на Лазурной башне, – а тогда на нее можно было просто так влезать, это сейчас там эфирница… – в общем, им явилось Лазурное Яйцо. Про них так и говорят – «Лазурные Свидетели». Всего их тридцать девять человек… а тридцать девять – это тоже эфирное число, Седьмивая Половина…

– Постой, как же половина? Тридцать девять на два – семьдесят восемь…

– Ты слушать будешь или нет?! В том-то и дело, что один из Свидетелей пропал. Его повсюду искали – так и не нашли. А это знаешь кто был?.. хотя ты ведь ничего не знаешь. Это сам эфирный Докс был, который Лазурную Скрижаль начертал! Он исчез, и поэтому одновременно был и не был. Так что все сходится!

– За получеловека, значит, идет у вас эфирный Докс, – кивал Белодед, усмехаясь в бороду. – А почему он исчез?

– Это только потом поняли. Он тоже развоплотился в звездный эфир, как Небесная Пара. Прямо на Башне! Они-то в Яйце были, внутри – Небесный Вэн и Мэй, – и забрали Докса к себе. Он ведь дал Вольнику Лазурную Весть в своей Скрижали… жаль только, что ее разбили.

– Разбили?!

– Конечно. Отщепенцы Тьмы… ну, враги. И пришлось по осколкам собирать. Всего собрали семьдесят семь осколков – они в духоскрепах хранятся, по нескольку в каждом. Я видела! Их показывают в Лазурные праздники – и в Прибытие, и в Крушение, и вот в Явление покажут. Там буковок не видно, потому что они эфирные, их только духбратья и духсестры видят, и то – если на них снизойдет эфир. И потом толкуют, и уже их толкование мы читаем. Так забавно: Дан показывал мне толкования четырнадцатого года… а отсчет годов у нас от Крушения Тьмы, – так там все такое странное! И называется не «Лазурная Скрижаль», а как-то иначе, я не помню…

– А что такое «духоскрепы»?

– Да погоди ты! Вот про Трамвай ты же не знаешь, правильно? Не знаешь!.. Трамвай – это такой дом на колесах… а Лазурный Трамвай – донный лик Яйца. Яйцо – вышний, а Трамвай – донный. Они двуедины в двух ликах, понятно?

– Как никогда, – кивал Белодед. – Так что же такое «духоскрепы»?

– Это у нас такие дома, куда снисходит эфир. Там статуи Небесной Пары стоят, и эфирного Докса, и других Свидетелей… Кстати, один из них – мой родной прадедушка, представляешь? – гордо заявила Мо.

– Кто?

– Устроитель Гор. Наша главная улица так и называется – Путь Гора. А мои дедушки Топ и Тип – его сыно…

– Тип и Топ? – перебил Белодед. – Они живы?

– Да, вдохни эфир в них силу, – сказала Мо, как говорила ее тетя. – А эфирный Докс еще много благих дел совершил. Он поймал на башне самозванца, который себя за Воледержца выдавал, а на самом деле это был отщепенец… А потом явилось Яйцо, и весь Вольник с трепетом взирал на башню, ставшую средоточием эфира, и… Когда Яйцо развоплотилось, горожане вбежали на башню и возгласили хвалу Свидетелям, и пали ниц пред ними… Среди них был и мой прадедушка, и мы поэтому особый род, изначальный. Нелимитный, но изначальный. Таких мало, и мы все на виду у Воледержца… хотя тут все не так просто…

Мо умолкла, глядя вниз. Белодед тоже молчал.

Через некоторое время она продолжила:

– А Гор, который мой прадедушка, – он столько всего сделал! Представляешь, я нашла… хотя неважно. Вот он как раз эти духоскрепы и построил. В самых-самых старых книгах они библиотеками называются, мне Дан показывал. Там и книги хранятся, и каждый может зайти и все прочитать – про Небесную Пару, и про Докса, и про всех Свидетелей… Они стоят вдоль линии эфира… ну, духоскрепы то есть. А главный духоскреп стоит прямо там, где Небесная Пара сокрушила Кинжал Тьмы. Там самый сильный эфир – даже я чувствовала, когда была. Я там всегда реву, как маленькая… Хотя, представляешь, мне Дан рассказал…

Она снова умолкла.

– Что рассказал?

– Да так, ерунда, – Мо вскочила и подбежала к столу. – Что же ты тут пишешь? Может, дашь посмотреть?

– Нельзя, Мо! Сколько можно говорить?!

– А ну-ка, ну-ка, – она картинно нагнулась над рукописью. – Что тут у нас?

– Стой!!! – прогремело в пещере. – Отойди быстро! Быстро, я сказал!

Мо надулась и медленно отошла.

– Крикливый какой. Вот хотела тебе свою тайну сказать – и теперь не скажу.

– Мо, – Белодед подошел к ней. – Еще раз повторится такое – и…

– И что? Прогонишь меня?

– Нет. Просто ты никогда меня не увидишь.

– Ну и очень надо! – Мо гордо прошла к выходу. – Я и сама не приду к тебе!

И, пока брела домой, бормотала то, что успела прочесть в Белодедовой рукописи – «пусть уже все будет по правде» – чтобы не думать о том, какая она дура.

Правда, через неделю Мо снова была у него. Белодед усмехался ей, и они болтали, как всегда, – но рукописи на столе уже не было.

За каменной дверью

Так прошла и зима, и весна.

Летом, чтобы замаскировать регулярные походы к Резцам, Мо делала вид, что увлеклась прогулками у моря. Она даже стала рисовать пейзажи, – и у нее неплохо получалось, хоть поначалу и смешно было пачкать бумагу красками, так непохожими на настоящее море и небо. Ее видели с мольбертом там и тут, и никого не удивляло, что Мо до вечера шатается по берегу.

– Как поживает Дан? – спрашивал Белодед время от времени.

Мо любила о нем поговорить, но ближе к осени стала смущаться, когда слышала его имя, и прятать глаза.

– Да так… все хорошо, – говорила она и переводила разговор на другую тему.

У нее самой накопилось много, много вопросов к Белодеду – ничуть не меньше, чем у него к ней: и кто он такой, и откуда, и про ту рукопись, и про приборы, и про снег… Обычно тот отвечал ей загадками, от которых все было еще непонятней:

– Как почему падает? Капельки в воздухе замерзают, вот и падает. Учитель не наврал тебе, Мо.

– Но ведь это ты снег делаешь?

– Я его только сочиняю, – усмехался Белодед. – А дальше он сам делается.

– Как это?

– Если бы я знал, как, – вздыхал он. – Без тебя я совсем ничего не знаю. Ты мои уши и глаза в Кле… то есть в Вольнике. Расскажи мне, что было при Воледержце Втором. Он, кстати, сын первого?

Мо пробовала отвечать ему в том же духе, но незаметно увлекалась и рассказывала все, как есть. Ей так нравилось быть его ушами и глазами, что она не могла дуться на него больше трех минут.

Честно говоря, она вообще не могла на него дуться. Ведь он же был Белодед. Тот самый, в которого никто не верил и которого все боялись, – таинственный, грозный и невозможный, а на самом деле совсем не страшный. И притом ее друг.

Были и особые вопросы, которые Мо стеснялась задавать ему – про брызгунчики и про иглу, вошедшую в нее из тьмы тогда, в самый первый раз. Откуда-то Мо знала, что они как-,то связаны, эти вопросы, а откуда и как – было непонятно.

Да и вообще все было непонятно, по правде говоря. Мо привыкла к этому и давно перестала переживать. Ведь если что-то долго непонятно – оно делается привычным, а значит, уже как бы и понятным.

Однажды они сидели в пещере (летом она не грела, а наоборот, окутывала прохладой), и Белодед расспрашивал Мо про ее прадедушку. Почему-то он очень интересовался всем, что связано с ним, особенно духоскрепами. Мо пыталась растолковать ему то, что и сама не очень-то понимала – скорей просто помнила, и то вполпамяти.

– А знаешь… – неожиданно сказала она. – Я ведь не просто его правнучка. У нас с ним есть тайна, хоть он и давно умер. Представляешь…

Мо запнулась. Белодед внимательно смотрел на нее.

– Об этом еще никто не знает, – продолжила Мо. – Даже дедушки… и Дану я не говорила… Так вот: представляешь, я нашла…

Вдруг Белодед встал и шагнул к выходу. Мо умолкла.

«Ты не слушаешь, да?» – хотела она обидеться… но вместо того сама вытянула шею. Совсем рядом слышался какой-то противный писк, будто в пещере мучили крысу.

– Что это? – спросила Мо.

Пищал один из аппаратов, подвешенных к стене.

Белодед уставился на нее, кусая бороду. Так еще никогда не было, и Мо вжалась в стул.

– Мда-а, – пробормотал ее друг, будто на что-то решался. – Ладно… Давай руку! – крикнул он Мо. – Быстро!

Он схватил ее – Мо даже не успела раскрыть пальцы, и в его ладони оказался ее кулак, – рывком стащил со стула и поволок к стесанному участку стены.

– Не надоооо! – визжала Мо, упираясь ногами. – Не хочуууу!..

– Тихо ты! – орал Белодед. Мо зажмурилась… но не утерпела и приоткрыла один глаз.

Ее друг приложил ладонь к той самой стене. Та снова мерцала голубыми искрами, и Мо чувствовала, как они входят в нее ледяным током, вымораживая до печенок; этот ток сдавил ей горло, и она уже не могла кричать – только шевелила губами, умоляя Белодеда отпустить ее… но тут в стене очертилась дверь.

«Вход» – мелькнуло у Мо. – «Я ведь знала…»

Белодед шагнул туда и втащил ее за собой.

Они были в каком-то тесном помещении. Каменный вход закрылся, и стало темно, – но Мо успела увидеть впереди другую дверь, обычную, двухстворчатую, какие бывают в домах.

Белодед застыл, прислушиваясь к чему-то. Была мертвая тишина – Мо даже ощутила, как давит на уши.

Наконец ее спутник шевельнулся. Послышался тихий скрежет, и Мо хоть ничего и не увидела, но как-то поняла, что он вставляет ключ в замок. Дверь распахнулась, открыв темную комнату.

Не пещеру, а именно комнату – обычную, с ровными стенами и потолком, и даже с окном, в котором мигали какие-то огни. Слева был выход в другую комнату, или скорее в коридор – такой же, как в обыкновенных домах.

Хотя нет. Подземный дом не был обыкновенным, – Мо поняла это, как только ее взгляд зацепился за предметы, наполнявшие комнату. Они выглядели так же странно, как обстановка Белодедовой пещеры.

Тот наконец отпустил ее руку, и Мо шагнула вперед.

– Вот где ты живешь! – крикнула она и закашлялась. – Вот какое твое настоящее жилище! Вот оно!.. Да?..

– Опять крик, – проворчал Белодед. – К чему ты этот концерт устроила? Я что, тебя резать тащил? А если б нас услышали?

– Кто?

– Неважно.

– Нет, ты скажи! Скажи! – потребовала Мо, подступив к нему вплотную.

– Зачем тебе? – грустно спросил Белодед. – У меня, как и у любого мужчины, есть враги, и тебе совершенно незачем…

– Ну кто это был? – гундосила Мо, глядя исподлобья на него. – От кого мы драпали?

– От шмыг, – сдался Белодед. – От обыкновенных шмыг, которые шастали по берегу.

– От шмы-ы-ыг?! – вытаращила глаза Мо. – Значит, и ты…

– Больше я ничего не скажу. Тебе и так нельзя здесь быть.

– Почему?

Белодед не ответил. Мо подошла к окну, мерцавшему дальними огнями (они-то и освещали комнату призрачным светом, как в эфирнице). Стекло запотело, и Мо ничего не смогла разглядеть. Какие-то световые пятна двигались, исчезали и появлялись снова, какие-то неподвижно висели на месте. Где-то она уже видела такое… ну конечно! В Центре, в дедушкином доме.

Но ведь они в глубине скалы. И до Центра отсюда…

– Не надо, – мягко сказал Белодед, когда Мо снова повернулась к нему. – Ты здесь только ради своей же безопасности… и мы сейчас вернемся обратно.

– Шмыги уже ушли?

– Не в этом дело. А впрочем – да. Ушли.

– Откуда ты знаешь?

– Я многое знаю.

Белодед произнес это таким тоном, что у Мо екнуло в печенках. Она вдруг поняла, что у нее совсем нет сил, вот прямо ни капельки…

Дневной свет ослепил так, что Мо долго и отчаянно моргала, и потом еще терла глаза, красные от слез. Перед тем снова была двухстворчатая дверь, и за ней – невозможная, с голубыми искрами…

– Иди домой, – сказал ей Белодед. – Через полчаса тебя и близко не должно здесь быть.

– Почему?

– Потому. Иди, и… когда в следующий раз придешь – будь осторожна. Не кричи, не зови меня – просто гуляй по берегу. Я сам тебя найду. Поняла?

Мо кивнула, продолжая моргать.

Домой она пришла на час раньше, чем думала.

– Какой длинный день, – сказала она вслух. И мысленно продолжила – «Значит, и он из этих…»

* * *

В следующий раз, когда Мо явилась в свою бухту, в Резцах уже гудел зябкий осенний ветер. Море потемнело от злости и швырялось пеной в чаек, будто те были в чем-то виноваты; небо стало выше и холодней, над морем неслись рваные облака… Почему-то Мо хотелось нестись вслед за ними, и ноги ее сами летели, не разбирая дороги, хоть ни одной причины для спешки она так и не придумала.

Был последний день летней вольницы. Конечно, в учебье Мо собиралась ходить к Белодеду, как и раньше, но во всем чувствовался какой-то невидимый порог, будто море и скалы советовались, стоит ли теперь пускать ее сюда. «Это моя бухта», думала Мо, обиженно поглядывая на прибой – тот плевался в нее ледяными каплями, как из брызгунчика…

Она сделала, как обещала: не звала своего друга, а просто гуляла по берегу. И Белодед тоже сделал, как обещал: выглянул из пещеры, когда она проходила мимо.

– А я уже боялась, что ты сбежишь от меня, – говорила Мо, входя к нему. – Ой! А куда все подевалось?

Внутри было пусто. Только один из приборов, прикрепленных к стене, был замаскирован травой и ветками, – Мо заметила его, потому что знала, где он.

– Пора избавляться от лишнего имущества, – сказал Белодед.

– Чтобы шмыги не попалили, да?

– Меньше имеешь – легче живешь, – усмехнулся тот. Но глаза его смотрели грустно.

– Пойдем к тебе домой! – потребовала Мо и подбежала к стесанному камню.

– Я уже говорил тебе…

– Ты все время что-то говоришь. Это некрасиво – держать гостей в передней. Ну! мне холодно!..

Белодед застыл в нерешительности. Потом вздохнул и подошел к ней:

– Опять визжать будешь?

Мо ухватилась за его руку и завороженно смотрела, как он прикладывает ладонь к камню, и тот прорастает голубыми искрами. Они снова проникли в Мо и леденили ей печенки, только теперь это было не страшно, а приятно, хоть и немножко страшно тоже…

– А тут можно свет зажечь? – спросила она, входя в темную комнату.

– Не стоит.

Мо понимающе кивнула:

– Ну, хоть маленький? И окна зашторить…

– Вот упрямый ослик! – Белодед задернул занавеску и включил ночник. На стене выросли горбатые тени…

– По-моему, стало еще темнее, – сказала Мо.

– Эй! – Белодед ткнул в нее пальцем. – А убирать кто будет? У меня тут чисто.

Босые ноги Мо были густо облеплены глиной. В темноте даже казалось, что они в ботинках.

– Ой. – Мо закрыла лицо руками. – Я сейчас уберу. Я все уберу! Где тут тряпка?..

– Да стой уже, где стоишь, не топчись… Или лучше сядь вот сюда, – он подтащил к ней стул. – Стихийное бедствие!

– Я б убрала… – виновато говорила Мо. – Перед домом-то у нас ручей… Здесь тебя шмыги не найдут, да?

– Мо!

– А я тоже кое-что знаю, – зашептала она. – Мне Дан рассказал. Он мне много рассказывал, хоть я еще… но он мне доверяет, как взрослой. Он хочет, чтобы я правильно все понимала и… но ты никому не скажешь, да? Обещай!

– Обещаю, – кивнул тот. Горбатая тень на стене тоже кивнула.

– Я-то про тебя еще никому, ни одной живой душе… В общем, Дан – из этих. Он еще совсем молодой, но все равно он из этих. Они его взяли, потому что он очень умный, и у дедушки Типа он лучший ученик. Дедушки-то не из этих – и Тип, и Топ… хотя я не знаю. Они тоже иногда говорят что-то такое. Я же все слышу, а они думают, что я ребенок!..

– Из каких «этих»? – спросил Белодед, терпеливо дождавшись паузы.

– Ка-ак… ну… ты и этого не знаешь? – ахнула Мо. – В общем… как тебе сказать…

– Бунтари? Против Воледержца и его людей?

– Тсс! – Мо завертела головой во все стороны. – А говоришь «не знаешь»… Дан говорит, что шмыги все переврали – про Небесную Пару, и про Яйцо, и вообще про все. Это для того, чтобы людей за баранов держать, и чтобы они Воледержцам подчинялись. Для этого мракобесие вгоняют в умы – чтобы люди разучились думать и делали то, что им говорят… хотя я не знаю. По-моему, Дан тут тоже загнул. Мы с ним так спорим, если б ты только слышал!.. Но вот дедушки то же самое говорят – про мракобесие. А Дан говорит, что уже и я зачуренная, и что его долг – вытащить меня из этого болота. Потому он и раскрылся… хотя это я его раскрыла, он даже ничего сказать не мог. Я ведь умею!..

– Это точно, – подтвердил Белодед.

– Он говорит, что на самом деле все совсем по-другому было, чем нам рассказывают. Говорит, что Небесная Пара не просто прибыла к нам, а что у нее есть Друзья, Звездные Друзья. Он так и говорит: «Звездные Друзья» – мечтательно повторила Мо. – И что они поддерживают этих. Сам Дан честно сказал, что он не знает, кто они и что. Но верит, что Звездные Друзья помогут нам сбросить ярмо мракобесия. Среди этих есть люди, которые поддерживают с ними прямую связь. Но это все страшная тайна, – Мо опять перешла на шепот и завертела головой, – и поэтому они все даже не знают друг друга, чтобы никто никого не выдал. Сам Дан знает только своего Старшего. И еще видел нескольких людей, но не знает, кто это… И один раз слышал, как Старший с кем-то говорил по шептунчику, представляешь?

– А что это?

– Это такая штука, в которую говоришь – и тебя слышно где-то там далеко. Секретная, их запрещено иметь, они только у шмыг. Я-то и сама не знала – мне Дан рассказал. Он во всяких таких штуках знаешь как разбирается! Он ведь, – Мо снова зашептала, – он ведь на шмыгуне у них. Это тоже такая штука, которая летает. Оно как яйцо, только не лазурное, такие запрещено делать, а черно-красное. Их тоже могут только шмыги иметь… но вот и у этих оно есть. И Дана потому и взяли, что он может управляться с ним. Я все прошу его, чтобы покатал меня. Летала бы и представляла, что мы с ним Небесная Пара и летим в Лазурном Яйце…

– Как же он возьмет тебя, если это страшная тайна? – спросил Белодед.

– Возьмет! Я своего добьюсь, я умею… Вот твой дом – это ведь тоже страшная тайна, да? – прищурилась Мо. – А мы тут с тобой сидим! Ты тоже из этих, я поняла. Думаешь, не поняла?.. Не бойся, никому не скажу. Я и так про тебя никому… а ты мне про Звездных Друзей расскажешь потом?

– Не знаю никаких звездных друзей, – сказал Белодед.

– Угу, – закивала Мо. – Я малявка и болтушка, да? Ладно-ладно, я все понимаю. Мне и так Дан много рассказал. Он говорит, что обязательно будет Возвращение. Что Небесная Пара вернется, понимаешь? Потому что мы их очень ждем, и они почувствуют это и вернутся. И с ними придут Звездные Друзья, и помогут окончательно победить зло! Про Возвращение и в Скрижалях начертано, но Дан говорит, что это уже совсем скоро будет… Так что я все знаю, – Мо торжествующе смотрела на Белодеда.

Свет падал на него со спины, и ей не было видно, что с каждым ее словом он хмурится все сильней, глядя на нее исподлобья, как кот на собаку…

Фальшивое лето

Все-таки оно наступило. Месяц назад еще не верилось… но вот оно, Премудрое Утро – начало нового учебья.

Его ждали и с радостью, и с тоской. Летом оно нагоняло унылые мысли о том, как быстро кончается все хорошее; но приходило время – и музыка, цветы, нарядные подруги, которых ты вроде бы и видела недавно, а теперь почти не узнаешь в новых платьях и прическах – все это как-то само собой включало и улыбку, и мурашки по коже, и получался почти настоящий праздник, вроде Крушения или Прибытия.

Но сегодня Мо, еще когда подходила к школе, ощутила: что-то не так.

Вроде бы все шумело и мелькало, как и всегда в этот день, – но где-то вклинилась лишняя нота, и улыбки стали растерянными, а взгляды скользили мимо, как тени. Школа встречала новое учебье не бодро, а тревожно, – и это было ясно еще до того, как Мо увидела первый серый капюшон.

Они были везде. Стоило всмотреться в толпу – и взгляд сразу цеплялся за них, как за гвозди в цветах. Мо сразу же свернула в сторону и прошла к тыльному выходу, делая вид, что кого-то ищет. «Спокойно», – говорила она себе (хотя какое там спокойствие), – «не дергайся, не привлекай внимания…» У выхода их торчало целых три штуки, и Мо развернулась, шаря по карманам, будто что-то забыла, и потом медленно зашла за угол школы, чтобы оттуда рвануть домой…

Конечно, это все из-за Дана. «Он-то меня не выдаст… но ведь нас видели вместе. И, значит, его уже…»

Горизонт качнулся, и Мо схватилась за стену.

«Помоги ему, Небесная Мэй… Помоги нам всем…»

– О! Вот ты где, – из-под земли вырос учитель Задр. – С тобой хотят поговорить. Пойдем, – он схватил ее за руку, прежде чем Мо успела открыть рот, и потащил к школе.

– Но… меня родители… я не могу… – бубнила Мо, упираясь ногами в ступеньки.

– Потом, все потом, – Задр подвел ее к правому крылу. Там была заветная дверь с табличкой «Школодержец Руг»…

– Ты Мо Гор? – спросил капюшон, сидевший на месте школодержца. Сам Руг горбился там, где обычно ставили проштрафившихся учбанов.

Мо не могла говорить.

– Да-да, вне всякого сомнения, это она, –  скороговоркой подтвердил Руг.

– Гор?.. – удивился другой капюшон.

– Да-да, прямой потомок, так сказать, – закивал Руг. – Некоторым образом… особая честь для школы…

– Ты знаешь, что это? – первый капюшон показал ей брызгунчик.

Мо так удивилась, что неожиданно громко ответила:

– Знаю. Это брызгунчик.

Капюшоны переглянулись.

– Ты знаешь, зачем он?

– Конечно, – сказала Мо. – Каждый чурик знает.

– И зачем?

– Чтобы брызгаться. Водой, ну или чернилами. За него сто нямов дают.

– Что-о?

– Чрезвычайно умный и ответственный ребенок, – затараторил Руг. – Несколько взволнована уделенным ей вниманием, что вполне естественно…

– Ты знаешь Чика Жмуля из десятой? – продолжал капюшон.

– Угу, – сказала Мо. – Но мы не тырыпыримся.

– Не состоят в дружеских отношениях, – перевел школодержец.

– Ты находила когда-нибудь такие предметы? – капюшон показал на брызгунчик. – Где?

– Было дело, – кивнула Мо. – Где-то в районе сорок пятой в луже плавал. А может, сорок третьей. Видно, наши почурили.

Капюшоны снова переглянулись.

– Как ты думаешь, зачем он вообще?

Мо хмыкнула.

– Чтобы брызгаться, – сказала она. – Это же брызгунчик. И вообще качезная буцá.

– Хорошая вещь, – перевел Руг.

Капюшон показал взглядом ему и Задру, что Мо свободна, и та пулей вылетела в коридор.

* * *

Едва досидев до конца уроков (хорошо, что в Премудрое их не бывает много), Мо сбежала от девчонок, которым не терпелось узнать, чего от нее хотели, и через подвал вылезла в вестибюль. Неторопливой походкой прошлась мимо капюшонов, торчавших у выхода, свернула за ограду – и помчалась домой, как скороход.

Ее обогнала самовозка, набитая шмыгами. С горки было видно, как она выбирается на Пустошь и ползет к Резцам. Низко над берегом парило черное яйцо с красными краями, похожее на движущуюся дырку в море. «Шмыгун» – поняла Мо (она впервые видела эту диковину). Смотреть на него было так странно, что внутри завозились мурашки, липкие и зябкие, будто во сне…

– Тетя, тетя! – крикнула Мо, вбегая во двор. – Тетя…

Конечно, ее не было дома. Просто Мо нужен был кто-то, кого можно спросить – «что они там делают?»

– А буц их знает. Кого-то ищут, – сказала ей соседка. – Тут сиди.

Мо угукнула и помчалась к Резцам.

Пробежав примерно треть пути, она замедлила бег. В голове вертелись и мешались обрывки мыслей, цепляясь друг за дружку:

…меня видно со шмыгуна…

…что я могу сделать?

…а ведь могут и Дана…

Ее вдруг придавила тишина. Мо казалось, что у нее прозрачное тело, что ее продувают все ветра, что раскрытое над ней небо кричит немым криком, тяжелым, как весь Вольник… Ток, гнавший ее вперед, теперь тащил Мо во все стороны сразу, и она заметалась на дороге. Хотелось зарыться в нее и стать маленькой-маленькой, чтобы никто не заметил ни со шмыгуна, ни даже с самого неба…

Потом Мо увидела крыши, торчавшие из-за деревьев, и вспомнила, что может просто вернуться домой.

Пошел дождь. Ледяные капли неожиданно развеселили ее, и в дом она влетела, хохоча, как дура. Потом рухнула на кровать в мокрой одежде и замолкла.

Это ведь не из-за нее. Она ведь сделала все, как надо. Ни полсловом, ни ползвуком не выдала своего друга. (Мо не сомневалась, что Белодед из этих. Забавно: она была уверена, что «мракобесие» – это как раз про него, а тут такие дела…)

Видно, кто-то другой сказал. Туда ведь и мальчишки лазили – тот же Жмуль. Не зря капюшон спрашивал про него.

Но почему брызгунчики?..

Мо так и не понимала, что связало эти глупые игрушки с ее другом, и почему именно они стали поводом для розысков.

* * *

Шмыги шарили в бухте до вечера и убрались уже затемно. Мо слышала, как их самовозка грохотала по соседней улице, и долго после того не могла уснуть, представляя, как над ней плывет шмыгун. Неслышный, невидимый – как дырка в небе.

Наутро она кое-как оделась и побежала к Резцам. На школу ей было плевать, тете она что-нибудь соврет («на обратном пути придумаю»); самое главное сейчас – поскорее попасть в пещеру. Вдруг нужна ее помощь? «Он спас тебя целых два раза, – говорила себе Мо, подгоняя бегущие ноги, – а теперь, значит, ты будешь нужна, и тебя нет?» И бежала еще быстрее, с размаху влетая пятками в лужи («опять натопчу у него»).

Дождь давно кончился. Над морем висело солнце, рассыпаясь внизу тысячью маленьких солнц, которыми блистала мокрая Пустошь. Лужи горели так, что глазам было больно, и Мо несколько раз шлепнулась в грязь. «Тетя убьет» – мелькало где-то глубоко; гораздо ближе и громче стучало – «вперед, вперед!..» – и она неслась к мокрым Резцам, сверкавшим на солнце, как зеркала.

Добежав туда, Мо вдруг застыла, ухватившись за валун (это было почти больно – ноги бешено хотели нестись дальше). «А вдруг патруль?..» Шмыги запросто могли оставить у пещеры охрану.

Какое-то время Мо сидела за одним из Резцов, прячась от ветра (только сейчас она поняла, как извалялась в грязи). Потом стала медленно спускаться, стараясь не привлекать внимания. Это было нелегко: мелкие камни так и норовили выскочить из-под ног и с треском улететь к морю. Вслед за ними чуть не улетела и Мо, поскользнувшись на собственном грязном следе.

Ну все, думала она. Теперь можно и не прятаться. Если патруль и есть – он уже услышал все, что мог услышать…

Выбравшись на берег, Мо пошла к пещере. Никого не было. Море плескалось спокойно, будто его разморило от солнца, хотя Мо знала, какая холодная в нем вода. Она попробовала было обмыть грязь – и отскочила, едва удержавшись от визга.

Весь берег бил белизной в глаза, будто по нему размазали солнечный свет, как масло по бутерброду. Казалось, что он раскален добела, – но на самом деле камни были холодными, и вообще было прохладно, будто солнце грело понарошку. Стоял второй день осени, хоть с виду все казалось таким, каким и было. Почему, когда лето кончается, кажется, что оно должно быть всегда?..

Пещера была пуста. Мо постояла какое-то время у входа, потом вошла. В глиняном пятне, натекшем под стеной, отпечатался чей-то след. Это мог быть Белодед, но она сразу вспомнила про патруль, вздрогнула и выглянула наружу. Потом присела на камень.

Ее друг вовсе не был обязан выскакивать сразу, и она говорила себе – «подожди, имей терпение…»

Потом вскочила и стала нервно ходить под пещерой, поддевая гальку большими пальцами ног.

Потом стала швырять ее в ленивые волны, чтобы хоть немного растормошить их. «Эй, патруль! Смотри, вот она я!» – кричала она мысленно, танцуя от холода.

Потом прошлась дальше, к западному краю Резцов. Там она бывала редко: нигде больше не было таких острых камней, а летом Мо никогда не обувалась к морю. Но сейчас она упрямо шла туда, кусая губы, и глупо думала (сама знала, что глупо) – «смотри, как мне больно тут! Может, покажешься уже?»

Потом плюнула на все патрули и кричала:

– Эй! Ты где? Выходи-и!.. Ну выходи же!

Пинала большие камни и шипела от боли. Потом смазывала глину с ног и растирала по лицу и волосам:

– Смотри, какая я хрюшка! Свинюшка-поросюшка! Смешно, да? Эгеге-ей!..

Потом снова сидела у входа в его жилище, хоть уже и все было ясно. Но Мо сидела и сидела, пока солнце не уползло за Резцы. Последний его луч осветил пещеру, и Мо вскочила: прибора, замаскированного травой и ветками, больше не было. Вместо него зияла дыра в камне.

Сглотнув, Мо нырнула в пещеру и подошла к стесанной стене.

Медленно подняла руку. Застыла, как статуя…

Потом резко ткнула ладонью в камень.

Ничего.

Никакой двери, никаких голубых искр, никакого тока в печенках.

Просто камень, и все.

Трудно сказать, чего ждала Мо. Подержавшись какое-то время за стену, она мрачно рассмеялась и пошла прочь.

От Резцов на берег наползли черные тени. За ними блестели волны, раскрашенные солнцем. Казалось, что они теплые и зовут купаться.

– Тьфу, – плюнула в них Мо. – Сплошной обман!

И волны, и сверкающие Резцы, и легкое бирюзовое небо – все было обманом. Во всем фонила фальшивая нота, как во вчерашнем празднике. Осень все еще притворялась летом, но у нее плохо получалось: Мо видела ее насквозь.

На обратном пути она специально лезла в самую жирную грязь, расшвыривая ее по обочинам.

– Предатель, – бормотала она. – Ну и сиди в своей конуре.

Слезы саднили где-то выше горла – дальше Мо их не пускала. Если разревешься, потом будет еще больней. Она это знала и швырялась грязью направо и налево, чтобы вышвырнуть из себя обиду на Белодеда и на его фальшивое лето.

Потом все-таки разревелась.

Солнце уползло в дымку. Все стало сизым и холодным, как и должно было быть. Хоть без обмана, думала Мо, шмыгая носом. Никаких тебе жарких закатов, никакого тепла, которого на самом нет. Осень, как она есть, и пусть уже все будет по правде.

Так она думала, подбираясь к дому и обхватив себя руками, чтобы не дрожать, – «пусть уже все будет по правде…»

2.     ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вениамин Иванович едет домой

– Можно?..

– Кто крайний?..

– Смотри, куда идешь!..

– Вы занимали?..

– По поставкам у нас такая картина…

– Извините…

– Сорок три процента берем как есть…

– Я стояла!..

– Бухгалтерия до скольки?..

– Нехаенко принимает?..

– Нафиг! Нафиг всё!..

– Почем?..

Коридор седьмого этажа напоминал то ли метро в час пик, то ли рынок в Гонконге. Десятки людей сновали туда-сюда, сталкиваясь, роняя кипы бумаг и кучкуясь в очереди, растущие под дверьми. Иногда двери открывались, чтобы проглотить очередного счастливца или какой-нибудь важный галстук, возлежащий на таком же важном животе.

Особенно внушительная очередь выросла под дверью с табличкой

Каб. №77

Зам. начальника Управления Гл. железных дорог

АНДЕРС В. И.

Раз в десять-пятнадцать минут дверь распахивалась, и внутри можно было увидеть затылок Андерса В. И., темневший на фоне монитора с таблицами. Казалось, что вокруг его головы сияет прямоугольный нимб.

В какой-то момент к кабинету подплыл очередной галстук. Смяв очередь, он хлопнул дверью и возгласил:

– Ну и погодка, туды ее!

– Здрасьте, Михаил Палыч, – вздохнул Андерс В. И. (посетитель, сидевший у него, оскорбленно умолк). – Что, пробки?

– Не то слово. Увесь город стоит, как это самое. А ты, Вениамин Иваныч, эта… все сидишь и сидишь, знач?

– Мне выйти? – с вызовом крикнул посетитель.

– Не надо, – Вениамин Иванович опять вздохнул и повернулся к нему. – Итак, мы с вами имеем проблему, правильно? И проблема эта…

– Хоть бы снегоуборка работала, туды ее, – пожаловался Михаил Палыч, плюхаясь на диван. – А то залепило так, что ховайся в жито.

– Я потом зайду, – посетитель вскочил и хлопнул дверью.

Повисла пауза. Из коридора слышалось – «сорок пять процентов, не меньше…»

– Нервные усе какие-то, – Михаил Палыч покачал головой. – Эт из-за погоды усё. Вот ученые говорят: перепад давления, говорят, крайне неблагоприятно воздействует на организьмы. Жена в интернете читала…

Зам. начальника Управления Гл. железных дорог откинулся на спинку стула. Лицо его подсвечивалось монитором, и казалось, что оно у него голубое, как у пришельцев. В приоткрытую дверь всовывались носы, но Михаил Палыч делал им «пст», и те засовывались обратно.

– Что, будешь сидеть, как усегда, до ночи? – спросил он.

– А что делать?

– Говорил я тебе, Веник: иди на детскую железную дорогу. Будешь там царь и бог. Дети, правда, галдят, и ржавое там усе…

– Я очень извиняюсь, – к ним заглянула девушка в мини. – Короче, понимаете, у меня через час поезд, и…

– Ну, в общем, трудись, Веник, – Михаил Палыч шумно поднялся с дивана. – Трудись, вникай в проблемы посетителей и это самое, – он подмигнул ему, кивнув на девушку. – Ну, давай, поехал я. Как раз к утру и доберусь, тьху-тьху-тьху…

Он выплыл в коридор. Дверь захлопнулась.

С девушкой Вениамин Иванович говорил так же, как и с предыдущим посетителем. И со следующим так же, и со следующим после следующего, и со следующим после другого следующего, и…

Когда уже казалось, что за окном темно много лет подряд, поток посетителей стал иссякать.

В коридоре давно было тихо. Огни второго корпуса гасли одни за другим, голоса все реже проникали сквозь стены…

Как всегда, какой-то бедолага не успел, и его выпроводила охрана. По идее она должна была выпроводить и самого Вениамина Ивановича, – но тот всегда оставался после работы, и к этому давно привыкли. Имелось в виду, что вечерами он вершит свои неотложные дела… но чаще всего он просто сидел, откинувшись на стуле, и глядел в монитор. Или в окно.

Ради этих-то минут тишины Вениамин Иванович и оставался один на один с Управлением. Дома его никто не ждал и не собирался ждать. А здесь, когда Город замирал, было лучше слышно поезда.

Он больше любил слушать их, чем ездить: хоть дальние гудки и звали к странствию – но это странствие вело бы не в те обыкновенные города и края, где он бывал, а совсем в другие. Снегопад приближал их – и тогда здание оживало, и гудки пронизывали его коридоры, и невидимые поезда неслись сквозь перекрытия, офисы и лифты, и вдогонку за ними неслась метель…

Потянувшись, Вениамин Иванович встал и прошелся по кабинету.

Стук его шагов уходил через стены и потолки в толщу Управления, и оно звенело в тишине, как глухой колокол. Все здание теперь могло быть музыкой, игравшей по воле своего ночного хозяина…

Но и в самом деле – не сидеть же здесь до утра. Уже поздно, а трамваи из-за погоды могли поразъезжаться в депо. Хоть не критично было бы и пройти пешком все восемь остановок (все равно некуда спешить), – но…

Все-таки лучше на транспорте. Все-таки поздно. Хоть и снегопад – но и гопников тут хватает, и маньяк недавно был…

Выключив и закрыв все, что можно было выключить и закрыть, Вениамин Иванович пробрался на ощупь к лифту («просил же не гасить в коридоре!»), раздраженно сдал вахтеру ключи и вышел в метель.

* * *

Он принципиально не ездил в Управление на машине: работа его расположилась на одной трамвайной ветке с домом, а пробки тут были такие, что водители «мерсов» и «лэндроверов» завистливо поглядывали на старенькие трамваи.

Но сейчас Проспект был тих, как и весь Город. Иногда проносились автомобили, прорезая фарами ночную муть, и исчезали. Метель заигрывала с фонарями, крутила вокруг них кружева – и за считанные секунды выбелила своими белилами пальто и воротник Вениамину Ивановичу. Тот превратился в снежную бабу.

Добравшись до остановки, он укрылся под козырьком и долго, долго стряхивал снег, косясь на скрюченную фигуру у киоска. В темноте были видны только капюшон и белая борода. Скорее бомж, чем гопник, решил Вениамин Иванович и присел на противоположный край скамейки.

«Однако – не промокли бы ноги. А впрочем… заварю дома чай, замотаюсь в одеяла…»

Он скривился. Дома всегда хотелось рухнуть и выключиться, и необходимость совершать какие-то лишние действия нагоняла тоску. Дело было не в том, что он уставал (хотя он уставал), а в том, что…

Вениамин Иванович и сам не знал, в чем дело, – или знал, но не хотел об этом думать. Он не любил свой дом, и все годы, прожитые в нем, не делал попыток сделать его лучше. Он не любил гостей, не любил оставаться дома без надобности и проводил свободное время либо в поездках, либо с приятелями, либо на работе.

Там-то, в Управлении, самом суетливом и самом тихом месте Города, Вениамин Иванович и бывал чаще всего. Не потому, что любил его, нет. Поток менеджеров, рекламных агентов и просителей всех мастей трудно было любить; но дома его никто не ждал. А здесь…

Он глянул на бомжа, скрюченного в темноте. «Не замерз бы…»

Уже и окна не светились, и выбеленный снегом Проспект был пуст, как во сне. Придется, видно, пешком, подумал Вениамин Иванович. Вот начну мерзнуть – и пойду…

Где-то за метелью слышался перестук колес. Хоть бы, – думал Вениамин Иванович, глядя на свои ботинки, – хоть бы уехать на этом поезде или на чем-то еще. Туда, где тебя ждут. Не так, как посетители кабинета №77, а по-настоящему. Есть же такое место… должно быть. Раз есть он, Вениамин Иванович Андерс, значит, и место для него должно быть. Не в этом мире – так в каком-нибудь другом…

Мелькнула и растаяла тень чего-то, что он не успел ухватить – только влажный след остался, как от снежинки.

Какое-то время Вениамин Иванович вслушивался в метель. Потом опустил голову и скрючился, как его сосед. Мы похожи, думал он. Нас обоих не ждут. Мы оба просто есть, и все, а места для нас нет. Или есть, но где-то там, за метелью. Где-то, куда мы никогда не…

Он очнулся: рядом дзенькнул трамвай.

Вениамин Иванович поднял голову, увидел перед собой раскрытые двери – и прожогом влетел в них, прыгнув через сугроб.

Ффух, думал он. Успел.

И вспомнил про своего соседа только, когда тронулся вагон. Нет, так нельзя, поморщился Вениамин Иванович. Надо бы звякнуть в…

Он повернулся к салону и застыл.

Поручни, компостеры, пустые кресла… В одном из них чей-то силуэт – кажется, женский. Ничего необычного, – но почему-то вдруг сильно-сильно защемило в горле, будто все это уже было где-то и когда-то, и было для него очень важно… Промочил-таки, думал Вениамин Иванович, кутаясь в шарф. И на работе переутомился. Вот ведь буц…

Он сел на корме, отдуваясь, будто бежал за трамваем по всей Панели. Снаружи неслись желтки фонарей, размазанные снегом. Попутчица шевельнулась, качнула головой, сняла капюшон… Похоже, рыжая. Или какого-нибудь эдакого цвета – сейчас это опять модно. Темно в салоне, не видно ни чура…

Вениамин Иванович пристально смотрел на нее. А на кого еще смотреть, думал он. Двое в пустом вагоне. Все давно сидят по своим клеткам, и только мы…

Она повернулась к нему. Силуэт, прическа, наклон головы ее были пронзительно знакомы, хоть память никак не могла нащупать нужной ячейки. Воспоминание мелькало и ускользало, и чем дальше, тем сильнее Вэну казалось, что вот-вот – и он все вспомнит, и от этого еще больней щемило в горле.

Он встал и шагнул вперед. Тусклый свет трамвая вдруг стал ярче, будто с него сдули пыль. И волосы его попутчицы, к которой он медленно приближался, тоже делались ярче, а размытое в сумраке лицо с каждым шагом расцветало белым и алым, будто невидимый художник разрисовывал его прямо здесь. Кудряшки разгорались розовым огнем, сквозь одежду проступали пестрые узоры…

И тут губы сами вспомнили имя, которое никак не хотело вспоминаться:

– Мэй?

* * *

– Вэн?

Глаза, круглевшие под белыми ресницами, стали еще круглее.

– Но… это невозможно. Ты не повзрослел?

Салон трамвая вдруг раздался вширь и в высоту. Вагон полетел быстрее – так, что фонари за окном вытянулись в хвостатые кометы.

Вэн не видел этого и смотрел на нее. Как же он мог забыть?

Мэй встала, моргая влажными глазами, и шагнула навстречу. Силуэт, казавшийся издалека взрослым, вблизи стал шутовским и девчачьим.

– А ты опять клоун, как тогда, – сказал Вэн.

Мэй тронула лицо, провела руками по щекам, по векам…

– Я… как я выгляжу?

– По-моему, ты не выросла. И я тоже, да? Мэй!..

Объятия получились неуклюжие, медвежьи – так, что было больно. И внутри было больно – в глотке, где застряли слезы, и в груди, и в голове.

– Где ты, что ты сейчас?.. Как сюда попала? – задавал он глупые вопросы, когда перестал душить ее.

– Я стояла на остановке, – бормотала Мэй и трогала его куртку. – Поздно возвращалась из… как его? Ну как его? Стояла и думала: где-то кому-то, может, нужно, чтобы я… У тебя куртка, как тогда.

Иногда проснешься – и все, что было во сне, разом отлетает в никуда. Весь мир Вениамина Ивановича с его Управлением, просителями, ночной тишиной и десятками лет жизни вдруг стал таять и ускользать прочь, в снежную муть, будто его никогда и не было, и он просто приснился Вэну…

– И у тебя все, как тогда.

– Ага, я чувствую грим. Я ведь не была клоуном, наверно, лет… эээ…

Она вдруг рассмеялась.

– Ты очень прикольный клоун, – сказал ей Вэн. – У тебя все белое, и уши, и под воротником, и щеки такие кругленькие, и улыбка, и вокруг глаз еще, как у клоунов бывает. И ресницы белые. И волосы розовые.

Мэй рассмеялась снова.

– А ты тоже прикольный… Куда мы едем?

Трамвай уже давно не останавливался и стремительно летел в метель. За окном мелькали кометы фонарей.

– Не знаю. Это ведь тот самый травмай, да? – задал Вэн новый глупый вопрос.

– А какой же еще?

– Тогда, может, мы едем… опять в Клетовник?

– Думаешь?

– Ну… Не знаю. Сейчас ведь все не так, как раньше. И Докса нет…

– Может, еще подсядет?

Вэн хотел в третий раз сказать «не знаю», но осекся и просто пожал плечами.

– А как отсюда выйти? Ты помнишь? – спросил он.

– По-моему, трамвай просто чувствовал, когда мы хотели выходить, и выпускал нас.

– Или, может, какой-то механизм, если подойти к дверям?

– Давай попробуем, – предложила Мэй. – Чего он будет нас вести непонятно куда?

Они подошли к дверям.

Ничего не произошло. Трамвай так же стремительно несся сквозь гроздья комет, мелькавших за окнами.

Дети переглянулись.

– Не работает, – сказал Вэн.

– Мда-а, – Мэй присела на сиденье. – Это уже интересно. Куда же он нас везет?

– Давай зайдем в кабину.

– Там никого нет, забыл?

– Но, может, там это… пульт управления? Как в том поезде? – спросил Вэн и вздрогнул. Мэй тоже вздрогнула.

Но в кабине не было матовой панели. В ней вообще ничего не было, кроме лобового стекла, в котором неслись, выныривая из метели, бесконечные дома и фонари. И еще – маленькой серой кнопки.

– Интересно, что за кнопка такая, – сказал Вэн, оглянувшись на Мэй.

– Лучше не трогай.

– Это точно, – он опустил руку. – Хоть бы написали, к чему она… Как ты думаешь, где мы?

– В голубом трамвае.

– Да нет, я не про… Уже в Клетовнике, или еще у нас?

– Где «у нас»? – спросила Мэй. – У нас ведь разное «у нас», забыл? И… я не уверена, что это вообще правильный вопрос – «где мы». Не уверена, что на него есть ответ, понимаешь?

– Так что, получается, нас нигде нет? – испугался Вэн.

– Ну, где-то-то мы точно есть. В этом трамвае, например… Как же он работает?

Вэн не ответил. Из снежной бездны в него неслись тысячи комет, разлетаясь по краям. Он был в центре этого огнепада, и с ним опять была Мэй…

– О чем думаешь? – услышал он и вздрогнул.

Не скажешь же ей, о чем он и в самом деле думает. Пришлось ответить вопросом на вопрос:

– А ты?

– А я о том, почему трамвай тогда открыл двери, а сейчас нет. И почему мы в нем оказались. Ты помнишь, что было раньше?

– А-а, ты об этом… По-моему, там какая-то буцня была. Нет, я помню, конечно, это ведь все вот сейчас было… но не могу вспомнить, – удивленно закончил Вэн.

– И я… Знаешь, что мне кажется?

– Что?

– Что мы оба с тобой чего-то очень хотели. Очень-очень. И трамвай везет нас туда. Чего мы хотели?

– Увидеться, – сказал Вэн и вспыхнул.

– Это да. (Он вспыхнул еще больше.) Но вот мы увиделись – и… что теперь?

Хорошо клоунам, думал Вэн. У них не видно, когда они краснеют. И хорошо, что в кабине темно.

– Теперь… слушай! – вдруг удивленно сказал он. – А почему в прошлый раз трамвай привез нас в Клетовник?

– Ну… Я думала, что он просто ходит туда. По маршруту.

– Но он же возил потом нас друг к другу?

– Эээ…

– Возил-возил, – взволнованно сказал Вэн. – Я вспомнил, как мы с тобой… как я тебя…

– Ну так и что?

– А то, что… может, он возит туда, где нас больше всего ждут?

Мэй хотела что-то сказать, но Вэн увлеченно продолжал:

– Мы же тогда спасли Клетовник. Без нас бы там все так и было. Да?

– Наверно, – отозвалась Мэй.

– И сейчас этот трамвай, может, тоже везет нас что-нибудь спасать? А?

– Ох, – вздохнула Мэй. – Я хочу не спасать, а…

Она не договорила: кометы за лобовым стеклом вдруг замедлились, округлились, превратились в ползущие точки…

– Тормозит! – крикнул Вэн. – Кажется, прибыли.

Он выскочил в салон.

– Куда? – спросила Мэй, осторожно выходя следом.

– Сейчас увидим.

Трамвай плавно остановился. Раскрылись двери.

– Ну? – Вэн обернулся на нее. – Идем!

И спрыгнул с подножки.

Мэй спрыгнула за ним. Трамвай дзенькнул и уехал.

Прибытие

Они стояли на площади, занесенной снегом. Вокруг мерцали разноцветные фонари и гирлянды. Метель поутихла, и снежинки отсвечивали в пестрых ореолах, как блестки на каком-нибудь шоу.

– Панель? – спросил Вэн и сам же качнул головой. – Нет.

– Там не было площадей, – сказала Мэй. – И гирлянд тоже, и огней таких цветных. Похоже, какой-то праздник… Ой, смотри!

Привыкнув к сумраку, глаза выхватили из него рой силуэтов, застывших вдалеке. Тут же, будто сквозь какой-то заслон, донеслись обрывки голосов.

– Они так странно стоят, – сказал Вэн. – Неужели…

– На коленях? – изумилась Мэй.

Налетел порыв ветра. Силуэты шевельнулись… или то была поземка?

Нет, не поземка.

– Идут сюда, – шепнул Вэн.

Голоса гудели все ближе. Можно было разобрать обрывки слов, разглядеть фигуры (почему-то казалось, что они с рогами) и лица – вытянутые, невнятные, как кляксы…

Дети попятились. «Ужастик? Игрушка?» – думал Вэн…

– Смотри, – Мэй сжала его руку.

Оттуда, откуда прибыл трамвай, выплывала целая армада летающих яиц.

Они разлетались по площади и быстро окружили ее со всех сторон. Из них выплеснулись фигуры в капюшонах, разгоняя людей и выстраиваясь в цепочки. В руках у них были дула, отблескивающие тусклыми огнями.

В Вэна и Мэй вдруг уперся луч слепящего света, как бывает в цирке. За кругом, вспыхнувшим вокруг них, не было видно ни зги.

– Кто вы? – прогремело из ниоткуда.

Вэн чувствовал себя прозрачным – луч просвечивал его насквозь.

– Я Вэн, – сказал он. – А она Мэй…

– Мы прибыли на трамвае, – пискнула его подруга.

Ее голос прозвучал, как кукольный. Казалось, он так и остался под световым колпаком.

Там, за его пределами, что-то происходило – слышались шорохи, крики, топот, скрип снега, чувствовалось невидимое движение, уходящее за спину… Похоже, сама темнота окружала Вэна и Мэй, чтобы ударить сзади.

Прятаться было негде, бежать некуда. Ослепленные дети встали спина к спине, чтобы хотя бы увидеть врага, прежде чем он…

– Мэй! Вэн! Сюда! – вдруг донесся детский голос.

– Сюда! К нам! – перебил его другой, пониже и погуще.

Они слышались справа, из темноты.

Вэн быстро глянул на Мэй. Раздумывать было некогда.

– Бежим?

– Стрелять будут!..

– Мы здесь киборги, забыла? – Он схватил ее за руку. – Давай!..

И они кинулись наобум в темноту.

Это было еще страшнее, чем стоять под прожектором. Вначале глаза окунулись в чернильный мрак, но через несколько секунд увидели в нем лоскут света – он очертился справа, откуда неслись голоса:

– Сюда, сюда!

Никто не стрелял, но из темноты слышался топот и выкрики – «…ехватить!» Изо всех сил стараясь не упасть, дети прыгали по снегу к световому лоскуту, который оказался дверью и плыл им навстречу. В нем темнели два силуэта – пониже и повыше.

– Скорей! – Вэна и Мэй подхватили чьи-то руки и помогли влезть вовнутрь. Мгновением раньше Вэн успел увидеть, что это вход в летающее яйцо, такое же, как и те, которые окружили их на площади. «Но ведь здесь дети, – думал Вэн, хватаясь за тонкую руку, – они же не могут…»

– Ффух, успели, – выдохнул низкий голос. – Теперь уходим! Держитесь!

Те же руки толкнули их в кресла. Дверь закрылась, аппарат дрогнул – и рванул вперед так, что глаза прилипли к затылку, а из легких выдавился весь воздух.

* * *

Яйцо адски виляло из стороны в сторону. Мэй с Вэном вцепились мертвой хваткой в подлокотники, стараясь не вылететь на пол.

Они были в овальном салоне, скругленном со всех сторон, кроме пола. По бокам располагались пары алых кресел – по три с каждой стороны. Впереди чернели экраны, мерцавшие какими-то огнями; ниже был пульт управления – матовая панель, как в том поезде, и еще несколько кнопок и ползунков.

За пультом горбился очкастый парень лет семнадцати. Левая рука его лежала на матовой панели, правая дрожала над ползунками, как птица над дичью.

Рядом застыла черноглазая девочка и пялилась на Мэй. Вэн никогда не видел у людей таких круглых глаз, – только у котят, когда у них шерсть дыбом. Девочка глядела на его подругу то ли с ужасом, то ли с обожанием, то ли и так и так вместе; губы ее дрожали, будто собирались сказать что-то и не могли, брови ползли вверх, щеки горели, как волосы Мэй… Даже смотреть на нее было горячо, и Вэн чувствовал, как сам краснеет и плавится рядом с ней.

Мэй ерзала, поглядывая на нее и на Вэна, и несколько раз приоткрывала рот, но аппарат все время петлял, и было трудно говорить.

– Не отстают, буцы! – выпалил очкарик. – Окружают…

Девочка сморщила нос.

– Ну так сделай что-нибудь! – потребовала она. – Облака свои сделай!

– Уже делал. Не помогло.

– Еще делай!

Очкарик ткнул в красную кнопку.

– Буц! У них тепловое слежение…

Он вдруг замер. Правая его рука приблизилась к соседней, черной кнопке, немного помедлила – и вдавила ее до упора.

Какое-то время он продолжал вглядываться в экраны. Потом выдохнул и протер очки. Дети почувствовали, как яйцо снижает скорость.

– Есть, – повернулся он к ним. – Теперь не догонят. Сто один процент.

– Отстали? – спросил Вэн. (Уже можно было говорить.)

– Нет. Черное облако.

– Что это?

– Поле, выводящее из строя лётную систему. Красное – еще полбеды, а в черном они могли разбиться… но другого выхода не было.

Все молчали.

Потом девочка тихо спросила:

– А вы точно настоящие?

– Эээ… в смысле? – удивилась Мэй.

– Ты ведь Небесная Мэй? Вы вернулись к нам?..

– А-а. Точнее не бывает, – подтвердила та. – Конечно, вернулись, и конечно, настоящие. Только никакая я не небес…

Мэй не договорила: девочка вдруг кинулась к ней и спрятала голову у нее на коленях, в складках клоунского костюма. Вэн отпрянул.

– Не сердитесь, – попросил их очкарик. Он тоже сильно волновался – теперь это было видно. – Не сердитесь… Она ведь совсем ребенок, наша Мо.

Девочка дернулась и вдвое крепче вжалась в Мэй. Та не знала, что ей делать, и бормотала – «не надо… вставай…»

– Вставай, чего ты, – Вэн дернул Мо за плечо.

Мо подняла голову, обожгла его взглядом – и точно так же прижалась к его ноге (Вэн затравленно глянул на очкарика). Потом метнулась обратно к Мэй.

– Мы очень ждали вас, – сказал очкарик. – Каждое Прибытие у нас была надежда… она казалась мне такой глупой… И вы прибыли! Прямо на Прибытие! И мы как раз были тут на шмыгуне… представляете, она упросила меня покататься, – он с нервным смешком кивнул на Мо. – Хоть на Прибытие, говорит… не будь чурятиной, Дан! Никто не попалит, говорит, все празднуют. Я-то согласился, а сам думаю – дурак, дурак, ну ты делаешь?! А оно вот как вышло…

– А вдруг на меня снизошел эфир? – торжествующе спросила Мо. – Теперь ты будешь меня слушаться, Дан? Всегда будешь?

Мо говорила и улыбалась, сверкая щеками, алыми, как у Мэй.

– Ничего не понимаю, – сказал Вэн. – Какое-то прибытие, эфир… Мы вообще где? В Клетовнике?

– Так назывался мир, когда вы покинули его, – кивнул Дан. – Это было много лет назад. Теперь он называется Вольник.

– Вот оно что, – протянула Мэй. – То-то я смотрю – ни Панели, ни клеток, и куда хочешь летать можно…

– Они точно настоящие! – Дан подпрыгнул в своем кресле. – Сто один процент! Они помнят устройство Тьмы… Мо!

Она оторвалась от Мэй и кинулась обнимать Дана. «Как же она любит обниматься», думал Вэн…

– А… кто это был там на площади? – спросила Мэй. – Вроде как с рогами…

– Так Прибытие же, – улыбнулся Дан. – Все буцами наряжаются.

– Почему?

– Прибытянский маскарад симвозили… символизирует силы Тьмы, сокрушенные Небесной Парой, – сказала Мо книжным голосом. – То есть вами.

– Угу. – кивнула Мэй. – Только никакие мы не небесные… А как вы узнали, что мы приедем?

– Весь Вольник ждет Возвращения Небесной Пары, – торжественно сказал Дан. – Весь мыслящий Вольник, я хочу сказать. Мы-то всегда верили, что вы вернетесь… но все вышло, можно сказать, случайно. Не перебивай! – шикнул он на Мо, которая опять что-то вставила про эфир. – Вот она упросила меня покатать ее, и я сразу, как мы вылетели, увидел Лазурное Яйцо, и за ним погоню – целую стаю шмыгунов. Все было так быстро… Я не знал, что делать. Ведь это нельзя – брать без спросу шмыгун, катать на нем кого-то… И я вначале не поверил, думал, что Лазурное Яйцо не настоящее, хоть это и запрещено под страхом смерти – имитировать Лазурное Яйцо. Думал – может, провокацию устроили на праздник, чтобы повесить потом на наших… Но я сказал Мо, показал ей смотровик, – Дан кивнул на экраны, – и она говорит: давай за ними. Это было буц как опасно, не знаю, почему я послушал ее… да тихо ты! – шикнул он опять на Мо. – Но мы как-то слились с другими шмыгунами. Те, видно, приняли нас за своих. А потом вы вышли, и они окружили вас, и…

– Это все Дан! – крикнула Мо. – Это он сказал: «давай позовем их!» И вот вы здесь, с нами! Поверить не могу… – она смеялась от счастья.

Дан тоже улыбался, только не так обжигающе, как Мо, а немного растерянно.

– Приветствуем вас в Вольнике, Небесная Мэй и Небесный Вэн, – возгласил он и покраснел. – Меня зовут Дан, а это Мо. Она хоть и ребенок (Мо кинула на него свирепый взгляд), но тоже наша, можно сказать. Мы не думали, что Возвращение так близко… хотя вы прибыли вовремя. Вольник прозябает во тьме мракобесия, шмыги правят свой черный бал, холода убивают землю… Но мы готовы ко встрече Звездных Друзей, которые прибудут с вами… или уже прибыли? Я должен только связаться со своим Старшим… ведь все это моя, можно сказать, импровизация, никто из наших ничего не знает…

– Каких звездных друзей? – спросил Вэн.

Наступила тишина.

– Вы можете доверять нам, – сказал Дан, кашлянув. – Я хоть и молод, но уже, можно сказать, полноценный член… А Мо – чистейшая душа, преданная вам и…

– Послушай, Дан, – сказала Мэй и добавила: – …и Мо. Послушайте. Мы тоже очень вам рады. Вы классные, и вообще – вы ведь нас спасли. Но только тут что-то не то. Мы никакие не небесные. Мы те самые, которые уже здесь были. И у нас нет никаких звездных друзей, честно.

Дан переглянулся с Мо.

– Что ж я, – принужденно рассмеялся он. – Что ж я разболтался тут, а про шмыгун-то и забыл! Надо привольняться, пока не засекли. А то висим прямо над Центром…

Он повернулся к пульту и занялся кнопками.

Шмыгун стал набирать скорость – не так зверски, как в тот раз, но все равно ощутимо.

Мо плюхнулась в кресло.

– Вы настоящие… – требовательно-вопросительно шептала она.

* * *

Летающее яйцо привольнилось в каком-то туннеле – на экранах было видно, как оно опускается в люк и плывет под круглым сводом.

Дан спрыгнул на пол, дети за ним. Туннель напоминал метро и заканчивался небольшим помещением, увешанным проводами. Дан подбежал к какой-то штуковине, похожей на водопроводный кран, ткнул в пару кнопок и зашептал:

– Силач? Силач?.. Это Умник. Они со мной. Да! Это был я. И это они. Они! Я потом все объяс… Да. Понял. Понял!.. – Дан развернулся к детям. – Старший сказал, что должен посоветоваться с его Старшими. Приказал пока ждать здесь…

– Почему? – спросила Мэй.

– Вас нужно спрятать. Это не так-то просто – уже ведь наверняка по всем углам… Давайте пока в шмыгун, а то в ангаре и присесть-то негде.

Дети забрались обратно, Дан остался дежурить у своего переговорного крана. Мо старалась держаться поближе к Мэй.

– У тебя на лице совсем не так, как мы рисуемся, – сказала она. – Намного красивей… Можно потрогать?

– Эээ… ну потрогай, – разрешила Мэй, и Мо гладила ее раскрашенные щеки, жмурясь от волнения. Вэну было неприятно, и он на всякий случай тоже взял Мэй за рукав.

– А у меня есть тайна, – шепнула ей Мо. – Даже две. Только одна кончилась, но все равно тайна. Никто не знает, никто-никто!..

– Может, не надо говорить, раз тайна? – спросила Мэй.

– Ну что ты. От вас – да какие-то секреты… – Мо рассмеялась этой мысли. – Во-первых… во-первых, я встретила Белодеда! Настоящего, вот как вы! И много-много раз была у него.

Вэн хотел спросить «а кто это?», но промолчал.

– Вы же знаете его, да? – шептала Мо. – Он тоже из наших, хоть и живет в скале, и умеет сочинять снег. Я чувствую почему-то, что вы его знаете… Он мне подарил свою бухту! Но потом он исчез. С лета не показывается. Я вот думаю: если вдруг получится привести вас к нему… ну вдруг! – так может, он вам покажется? Я так скучаю по нему, и немножко обижаюсь тоже, хоть и знаю, что он не виноват…

– А другая тайна? – спросила Мо.

– А другая… это совсем-совсем тайна, никто не знает, ни один… ну, вообще никто! Я и дедушкам не говорила. Представляешь, – голос Мо от волнения опустился и стал почти взрослым, – представляешь, однажды я нашла…

– Да! Да! Я Умник! – раздался голос Дана. Все выглянули из шмыгуна. – Я Умник! Да! Понял… понял… да… Есть! Выполняю!

Он отскочил от своего крана и повернулся к детям. Очки его сверкали.

– Звездные Друзья возложили эту миссию на меня! – крикнул он. – Так сказал Старший! Он сказал, что передает все мне!.. Что шмыги рыщут по Центру и всем Привольям, и я буду вас прятать!.. От народа все скрывают, но слухи идут, потому что многие все видели, и правды не скроешь! И еще…

Он умолк.

– Что еще? – спросила Мэй.

– Еще он сказал, что это очень-очень важно… и что Звездные Друзья похвалили меня. За инициативность, – сказал он, глядя в потолок.

– Дан! Ты у меня такой!.. – Мо подлетела к нему и стала прыгать вокруг него, как обезьянка. – Такой-такой-такой-такой!..

– Погоди! – он отодвинул ее. – Не мелькай. Я должен решить, где нам спрятать Небесных Гостей. Не здесь же, в самом деле…

– На берегу? – обиженно спросила Мо. – В скалах?

– Нет. Найдут. Можно бы и у меня… но…

– А давай у дедушек Топа и Типа? – предложила она. – Переоденем буцами и отведем к ним?

– Ну не зна… – начал было Дан.

И осекся.

Вэн и Мэй смотрели на них, как на самых настоящих буцов.

– У кого-о? – протянул Вэн. – У чьих дедушек?

– У моих. Дедушка Топ и дедушка Тип, – Мо повернулась к нему. – Они мои родные дедушки. То есть один родной, другой двоюродный… я все время забываю, кто, потому что они близне…

– Как их фамилия? – спросила Мэй.

– Гор, – удивленно ответила Мо. – Как и моя. Они сыновья самого Устроителя Гора. Вы что, их знаете?..

Топ-Тип

– Почему?! Почему вы не говорили мне? Дружили с Небесной Парой и не говорили? Дедушка Топ, почему?! – допытывалась Мо, чуть не плача.

Вэн и Мэй стояли перед двумя стариками в очках. Совершенно одинаковыми, если не считать разных пижам – белой и темно-синей.

Рядом валялись костюмы с рогами, которые Дан добыл для Небесной Пары, чтобы провести ее по городу.

Вэн вглядывался в морщинистые лица, пытаясь высмотреть в них силуэты, мелькавшие в памяти, – и не мог. Может быть, потому, что те мелькали слишком глубоко. А может, и потому, что мальчишка и старик – это ведь совсем разные люди, даже если они жили в одном и том же теле.

Старики тоже вглядывались в детей. Губы их дрожали, морщины углубились, глаза стали серебристыми, как бороды…

– Мы и не знали никакой Небесной Пары, – просипел тот, который в синей пижаме. – Мы знали просто Мэй и Вэна.

Мо хотела что-то ответить, но вместо этого оглянулась на гостей.

– Зз… здравствуйте, – медленно сказала Мэй. – Вы… и правда Тип и Топ?

– Эхехе, – рассмеялся один из стариков. – Не похожи?

Мэй не знала, что ответить. И Вэн не знал.

Какое-то время все молчали.

– Это мы должны спросить вас! – вдруг выкрикнул другой. –  Это мы должны спросить – «вы и правда те, за кого себя выдаете?..» Внучка будит нас среди ночи, приводит к нам какого-то мальчишку, какую-то девчонку, размалеванную по этому новомодному обычаю, и говорит нам, что…

– Заткнись! – перебил его первый. – Не видишь: это они!

Второй вдруг всхлипнул:

– Не вижу! Не хочу видеть…

– Почему? – удивилась Мэй.

– Не могу…

– Неважно, – первый махнул рукой и прокашлялся. – Неважно… Что ж. Здравствуйте, призраки детства.

«Мы не призраки», хотел сказать Вэн. Но не сказал, а повторил за ним:

– Здравствуйте…

– И милости просим в наше скромное, так сказать, жилище, – просипел второй.

Все прошли в комнату, похожую на целый склад всяких вещей – больших, маленьких и малюсеньких. Видно было, что они очень старые, как и их хозяева.

Мэй и Вэна усадили в пыльные кресла, Мо и Дан присели на край дивана.

– Почему вы вернулись только сейчас? – спросил старик в белой пижаме, глядя на Вэна поверх очков.

Другой толкнул его в бок, но тот продолжал:

– А мы-то ждали. С тех самых пор, когда Воледержец Второй, буц ему в рыло, сверг Первого и перекрыл контакты между мирами…

– Заткн…

– Мы ждали вас, когда были такими, как вы. Ждали, когда были молоды и самоуверенны. Ждали, когда обзавелись семьями и хотели, чтобы с вами дружили наши дети. Ждали, когда остались одиноки и не верили ни во что, кроме вашего возвращения. И еще после того ждали… Почему вы вернулись только сейчас, когда мы превратились в живых мертвецов?

– Тип? – неуверенно спросил Вэн, глядя на него.

– Эхехехе! – сипло расхохотался тот. – Ты так и не научился различать нас…

– Вот что, – сказал настоящий Тип. – Мо и Дан, сладкая парочка! (Мо закатила глаза.) А ну давайте-ка в круглосуточный к Лорку, да купите всего, что требуется для порядочной встречи порядочных людей… Я помню, что вы не едоки здесь, – махнул он рукой на Мэй, – но мы-то можем побаловать себя или нет? в вашу-то честь? А то вот этот старикан что-то совсем расклеился, – он толкнул дедушку Топа, который снял очки и тер кулаками глаза, как маленький. – Ну, молодежь? Вперед!..

– Нееее! – завопила Мо. – Я хочу здееесь…

– Цыц, козявка! Дан без тебя знаешь, что купит?.. А ты, – повернулся он к Дану, – а ты грузчиком поработай. Что, даме самой все нести, что ли? Ну, брысь отсюда! Считаю до трех!..

Мо и Дан понуро вышли из комнаты.

– Что ж, – сказал дедушка Тип, когда в коридоре хлопнул замок. – Простите нас, Вэн и Мэй. Это слишком больно – видеть вас такими, да еще и в ночи, когда открываются старые раны. Но вы спрашивайте. У вас наверняка опять много вопросов.

* * *

Все повторялось: Вэн и Мэй снова сидели в невозможной комнате невозможного мира, и Топ с Типом объясняли им, что и как.

Только теперь с ними не было Докса. И еще кто-то превратил вихрастых близнецов в морщинистые тени. Вэну все время хотелось что-нибудь сказать или сделать, чтобы снова все было правильно, по-настоящему, как тогда; но только он не знал, что, и скрежетал зубами – то ли от неловкости, то ли от злости, то ли чур знает от чего…

– Почему вы постарели… так быстро? – спросил он.

– Быстро?.. – усмехнулся дедушка Тип. – В разных мирах время течет по-разному. Да и вообще оно течет по-разному – даже у отдельных людей. Кто-то стареет в двадцать два, кто-то и в девяносто остается мальчишкой.

– Почему?

– Если б я знал. Вот Дан – смышлен, как я, если меня помножить на три; но ему всегда будет шестнадцать. И в сорок, и в семьдесят семь, если доживет.

– Почему они с Мо говорят про нас «небесные?» – спросила Мэй. – И что за Звездные Друзья?

Дедушка Топ прищурился:

– Как-как? Это вы от Мо слыхали?

– Да… то есть от Дана.

– Охохо. Звездные-надзвездные… Каждый день слышу от них что-нибудь новенькое.

– А вот первый твой вопрос – тут все серьезней, – сказал дедушка Тип. – Может быть… может быть, ты и сама знаешь на него ответ, да?

Мэй помолчала и кивнула. Вэн кивнул вместе с ней.

– Ну вот. А как так получилось, я расскажу. Давным-давно двое наших друзей сделали то, чего не мог сделать никто. Конечно, они стали героями, – а Клетовник превратился в Вольник, где каждый день светило солнце, а люди жили без всяких клеток и прочей буцовщины. Правда, многие не могли понять, зачем это нужно…

Дедушка Тип помолчал, чтобы отдохнуть, и продолжил:

– Наш отец много сделал тогда. Главное его дело – библиотеки. Он хотел сохранить людям память – не личную память каждого, потому что она короткая, гораздо короче жизни, – а общую память всех людей. Ту, которую у них отобрали Кормчие, и без которой нет ни пространства, ни времени. Но… он совершил одну ошибку. Я не уверен, имею ли право говорить так; во всяком случае, он не мог предвидеть, во что это выльется.

– Мог, мог, – сварливо вставил его брат. – Не уверовал бы в непогрешимость своих идей – и…

– Заткнись, старый чур. Не нам судить, каково это – заново писать память целого мира. Отец не строил иллюзий. Можно было разместить библиотеки в любых удобных для этого местах, – но он сделал иначе.

Вэн и Мэй слушали, стараясь дышать потише.

– По всему Вольнику проходит невидимый разлом. Считайте его такой трещиной в пространстве-времени. Он пролегает глубоко под землей, но в отдельных точках выходит на поверхность. В привычных измерениях он практически неощутим: попадая в такую точку, вы можете сместиться на пару миллисекунд во времени или на пару микронов в пространстве. Есть и точка пик – участок, скажем так, наибольшего расширения трещины. Воздействуя на него, можно перелопатить пространство-время как попало. Именно это и сделали Кормчие, воткнув туда Кинжал Тьмы… буц, мы все привыкли говорить этими проклятыми штампами!

– А ты не говори! – встрял дедушка Топ. – Я не говорю, и ты не говори!

– Ага, не говорит он… У разлома есть побочный эффект: точки его выхода во много раз усиливают любое внушение.

– Какое внушение? – не понял Вэн.

– Любое, я же говорю. В такой точке человек становится восприимчив к чему угодно. Разлом стимулирует эту восприимчивость, понимаешь?

– И ваш папа… – охнула Мэй, раскрыв глаза почти, как Мо, – ваш папа решил…

– Ты уже поняла, да?

– Угу, – нервно кивнул Вэн. – Кажется, я тоже понял. Он…

– …разместил библиотеки именно там, в этих точках, – закончил Дедушка Тип и откинулся в кресле. – Отец понимал, что истина, мягко говоря, не станет целью жизни его соотечественников. И решил усилить ее воздействие.

– А потом…

– Потом он умер. А библиотеки очень быстро превратились в духоскрепы, где стоят ваши, Вэн и Мэй, статуи в лазурных венцах, и люди падают пред ними ниц. Все, что они там видят и слышат, намертво впечатывается в их память. Особенно силен главный духоскреп, стоящий в точке пик…

– Представляете, как удобно? – хохотнул дедушка Топ. – Никакие Кормчие не имели такой власти, какую наш отец вручил Воледержцам из собственных рук. Имея самые благие, прошу заметить, намерения…

– Мало того, – продолжил дедушка Тип. – Со временем выяснилось, что форсированное использование разлома как-то влияет на климат. Грубо говоря, чем больше людей побывает в духоскрепах – тем сильней подмораживает. Год от года зимы все холодней…

– Почему разлом не действует на вас? – спросила Мэй после паузы.

– А мы туда не ходим, – со смешком сказал дедушка Топ.

– А Мо? И Дан? Почему они…

– Потому. Мы слишком дорожим нашей внучкой, чтобы настраивать ее против целого мира. Дочь моя рыщет по Крайним Пределам, и ей не до ребенка, так что мы…

– А Дан, – дедушка Топ посмотрел на брата, – твой зачурец Дан…

– Да брось, – махнул на него рукой дедушка Тип. – Просто пылкий малый…

Послышались голоса «сладкой парочки», и он умолк.

* * *

Вэн и Мэй сидели в темной комнате.

Снова не хватало воздуха, и снова за окном плыл мерцающий пластилин. Правда, теперь никто не запрещал открыть все настежь. Но они не открывали – на всякий случай.

Наверно, скоро должно было быть утро. Перед рассветом всегда тревожно, даже если не видишь его (а окно распирала глухая тьма, как когда-то в Клетовнике). Казалось, что вот-вот, с минуты на минуту обязательно начнется что-нибудь, – как тогда, когда их всех разбросало по Панели…

– Так странно, – сказала Мэй. («И в тот раз она тоже так говорила», подумал Вэн.)

– Угу.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Да не особо. А ты?

Мэй пожала плечами.

– Но ведь трамвай же не зря привез нас сюда, – сказал Вэн. – Что-то мы должны тут сделать хорошее. Кого-то спасти… Видишь, как нас ждали?

– Да, только… Кому верить?

– В смысле?

– Тебе не кажется, что они все не договорились? Каждый знает что-то, чего не знают другие. Ну, или не хотят знать.

– Кстати, почему ты не выяснила при всех, что это за тайны такие у Дана? – спросил Вэн. – Что за Силач у него, что за Старший? Ну, и прочие Звездные Друзья?

– Не знаю, – Мэй пожала плечами. – А ты почему?

– И я не знаю. Неудобно как-то. Вроде он нам доверился, а мы его выдаем.

– Как же выдаем, если и сами ничего не знаем?

– Мда… А эти-то уверены, что мы знаем больше всех, заметила?

– Кто «эти»?

– Ну, Дан и Мо. По-моему, они думают, что мы заодно со всякими их Силачами и тэ дэ.

– Ага. И ждут от нас подвига, – Мэй тряхнула кудрями. – Что мы опять всех спасем. Ура, да здравствуют добро, свет и Звездные эти самые…

– А что, – сказал Вэн. – Я не против всех спасти. По-моему, Звездные Друзья – это какие-нибудь повстанцы. Мы поведем их в бой, сломаем с ними эти духоскрепы, порадуем дедушек, наконец…

– Дедушек… – повторила Мэй, и у Вэна опять защемило в горле.

– Мэй, – вдруг шепнул он.

– М?

Он хотел сказать ей, что…

Этого «что» было много – так много, что он не сказал ничего. Ни про ее глаза в полумраке, ни про тени, которые вместо вихрастых близнецов, ни про многое другое, о чем Вэн не смог бы сказать, наверно, даже себе, не то что вслух.

А если и смог бы – не успел: в комнату вдруг влетел Дан с рогатыми костюмами под мышкой.

– Срочно!.. – кричал он хриплым шепотом. – От наших!.. Старший моего Старшего… лично со мной… Вас ждут в ангаре… немедленно! Только тихо… старики спят…

Вэн переглянулся с Мэй и стал натягивать костюм, не попадая в штанину.

У выхода их ждала Мо:

– Куда это вы без меня?

– Мо, нельзя… секретное… – обреченно шептал Дан. Та немедленно вцепилась в его куртку.

– Вперед! – приказала она и поволокла Дана за собой. – Началось, да? Ой, пальто забыла…

Началось?

В ангаре никого не было.

Справа, у тупика застыл шмыгун. Влево уходил туннель, мерцая блеклыми огнями.

– Я и сам ничего не знаю, – оправдывался Дан, глядя на Вэна и Мэй. – Но это очень важно. Со мной впервые говорил Старший моего Старшего, понимаете?..

Мэй отошла к шмыгуну.

– Можно снять? – спросила она, имея в виду костюм с рогами.

– Не знаю. Да, наверно… да, – кивал Дан. Он нервничал.

Сонная Мо топталась рядом, поглядывая на Мэй. Та поймала ее взгляд и улыбнулась; Мо просияла, шагнула навстречу…

Вдруг раздался противный писк, будто кто-то придавил крысу.

Пищал переговорный аппарат. Дан подлетел к нему:

– Я Умник! Я Умник!.. (Вэн фыркнул.) – Да! Они здесь! Здесь! Понял! Все понял!.. Он сказал… (Дан повернулся к Вэну и Мэй) …сказал, чтобы вы двигались туда… (он махнул на туннель) …двигались туда одни! Одни! – рыкнул он на Мо. – Наверно, с вами желает встретиться кто-то из самых-самых… или даже, может быть…

Он замолчал. Сразу стало тихо.

Вэн и Мэй переглянулись и медленно пошли к туннелю. Их шаги гулко отдавались в тишине.

«Что-то бу-дет» – стучало у Вэна в такт шагам. – «Что-то-что-то-что-то-что-то…»

Ангар скрылся за поворотом. Впереди и сзади был туннель – пять цепочек тусклых огней, висящих в темноте. Они изгибались то влево, то вправо: туннель все время петлял.

– Как ты думаешь… – начал было Вэн и умолк.

– М?

– Эта нора, – сказал он после паузы. – Ее специально для шмыгуна вырыли, да?

– Не знаю. Вон видишь – рельсы, – Мо указала вниз.

И правда, там были рельсы. Почему он сразу их не увидел?..

…Шаги Небесной Пары давно стихли, и Мо напрасно вслушивалась в тишину. Тело ее напряглось, будто знало откуда-то, что сейчас нужно будет взвиться и лететь, не чуя ног.

И когда раздались глухие хлопки, и с ними вперемешку – два крика, будто туннель скрутился и сжал Небесную Пару, как удав, – она так и сделала, в несколько прыжков оставив далеко позади и ангар, и бегущего за ней Дана…

…Вэн не понял, как это было. Просто вдруг полыхнули вспышки, как белые дыры в темноте, и впились гвоздями в тело, и огни перекособочились и съехали набекрень, и капюшоны мелькнули в туннеле и пропали, и все пропало, кроме огней…

И боль тоже пропала. Не сразу, но быстро, будто ее кто-то высосал из тела.

– …Мэээээээй! – нарастало сзади. И потом были руки, очень много рук, щупающих, тормошащих со всех сторон сразу. – Мэй! Вэн! – кричали руки и трясли за воротник. – Нет!.. Не надо!.. Пожалуйста!..  Мээээй!..

– Да ладно вам, – услышал Вэн ее голос. – Я в норме. Вэн, ты тут?

– Тут, – отозвался он и встал. Что-то упало с его куртки, звякнув об пол.

Голоса разом смолкли.

В тишине кто-то хлюпал носом (наверно, Мо). Дан шаркнул ногой, и какая-то железяка откатилась прочь.

– Что это? – спросил Вэн.

– Пуля. Их тут много, – Дан повозил ногой по полу. – Вон, звенят…

– Они настоящие, – сказала Мо тихо и торжественно. Вэн не сразу понял, о чем она. – Настоящие, Дан. НАСТОЯЩИЕ!.. Их пули не берут. Они настоящие…

Обхватив Вэна и Мэй, она крепко прижала их к себе. Руки ее вдруг сделались огромными, как крылья, и очень сильными – Вэн даже охнул от боли. Правда, тихонько.

Так они и шли назад – под крыльями Мо (Вэн не решался высвободиться, хоть и было неудобно). Позади плелся Дан.

У ангара снова раздался крысиный писк:

– Да! Я Умник! – орал Дан, подлетев к трубке. – Силач? Силач, это ты? Тут такое!.. Твой Старший говорил со мной и… Что? Что-о?..

Он еще долго чтокал и пересказывал Силачу, как все было. Потом растерянно повернулся к детям:

– Старший сказал, что его Старший не мог говорить со мной. Что они были вместе, и тот ни разу не подходил к аппарату…

* * *

Конечно, было решено держать эту историю в тайне.

И конечно, Мо проболталась в первый же день.

Она просто не могла сдержаться и все время улыбалась сквозь слезы. Пришлось придумать, что на Вэна и Мэй напали на улице: те вышли подышать свежим воздухом, и их буцнули шмыги. То есть не «буцнули», а «чуть было не буцнули»: ведь Вэн и Мэй Небесные, им все нипочем. А Мо выбежала следом и все видела (Дан просил не упоминать его). Она даже показала несколько пуль, подобранных на память.

Дедушки хватались за головы и сипло ругали Небесную Пару:

– Чур вам в печенки! Открыли бы уже это окно!

– Мы думали, нельзя… – бормотал Вэн.

– Думали они! Давным-давно все изменилось, а они думали! Спросили бы!

– Так вы спали…

– Разбудили бы!..

Ни в чем не повинное окно было раскупорено настежь. Сквозняк посдувал со столов многолетние залежи пыли, и в квартире зависла серебристая взвесь, будто и сюда пробралась метель. Там и сям порхали бумажки, пикировавшие, как бешеные бабочки, прямо в лица и в тарелки.

Дедушки кашляли и суетились вокруг своих гостей, позабыв, что те ничего не едят и никогда не мерзнут. Казалось, что вдруг прорвало какую-то невидимую плотину, и вся ночная неловкость выветрилась вместе с духотой. Плаксиво-укоризненное выражение на их лицах сменилось озабоченным, потом умильно-озабоченным, а потом и просто умильным. Вэн и Мэй в сто первый раз уверяли, что нигде ничего не болит и что они больше не будут шастать где попало.

Немного успокоившись, дедушки погрузились в воспоминания. Вначале их рассказы вертелись вокруг Мэй и Вэна, потом стали отходить все дальше и дальше – к юности, к отцу, к старой жизни и старому Клетовнику. Дедушки увлеченно расписывали, как тогда все было плохо, и это «плохо» выходило у них захватывающей сказкой-страшилкой. Сонная Мо прибежала к ним и слушала, наотрез отказываясь идти отсыпаться…

Так началась новая жизнь Небесной Пары.

Она была странной, эта жизнь: ни Вэн, ни Мэй не понимали, зачем они здесь. Вот-вот должно было что-то произойти, а что – никто не знал. Мо и Дан твердо верили, что Небесная Пара прибыла с какой-то миссией, и их уверенность постепенно передавалась и самой Паре.

Да и дедушки ни разу не спросили Пару, зачем та приехала. С ними тоже все было странно: они назывались Типом-Топом и помнили все, что могли помнить настоящие Тип-Топ. На этом их сходство с вихрастыми близнецами заканчивалось. Иногда Вэну казалось, что сквозь морщины и сиплые голоса проглядывает что-то знакомое и прячется – то ли в тех же морщинах и голосах, то ли в его памяти. А иногда – что у дедушек нет ничего общего с настоящими Типом-Топом, кроме имен и воспоминаний. «Может, воспоминания – это и есть человек?» – думал он.

Вскоре Мо уехала к тете.

– Почему вам нельзя со мной? – хныкала она. – И к Белодеду… Вдруг он выйдет к вам?

С Даном она прощалась мрачно, как с привидением.

– Думаешь, Мо подозревает его в чем-то? – спрашивал Вэн у Мэй в одну из бесконечных ночей, которые им снова приходилось коротать.

– Не знаю. По-моему, она просто вся такая, – говорила Мэй и показывала, какая. – Человек вроде нормально объяснил… ну, про то, как шмыги прикинулись этим Старшим-Престаршим. И сам он помнишь как перепугался? Весь синий был…

– Может, ее попустит?

– Кого, Мо?.. А кто ее знает. Как-то она чересчур прикипела ко мне… к нам.

«К нам» Мэй сказала из вежливости: когда Мо прощалась с ними, она висела на Вэне полсекунды, а на Мэй – минуту, если не больше.

– Все равно непонятно, – хмурился Вэн. – Почему нас до сих пор не нашли? Ведь это же элементарно: они вышли на Дана, а он – ученик дедушки Типа…

– Я тоже все время жду, что выбьют дверь и будут стрелять, – призналась Мэй. – И за дедушек очень боюсь.

– И если шмыги пронюхали про эту секретную линию с ангаром – значит, они уже… Почему Дан не бьет тревогу?

– Не знаю, – вздыхала Мэй. – Не знаю, не знаю… ничего я не знаю и не понимаю. Будем пока ждать, да?

Иногда Мо навещала их, и тогда комнаты наполнялись ее голосом, как ветром из окна. Она напоминала Вэну уже не котенка, а собаку – шумную, шуструю, с преданными глазами-кругляшами. Отросшая челка лезла ей в глаза и смотрелась совсем по-собачьи; и голос у нее был звонкий, вечно дрожащий от волнения, как бывает у маленьких овчарок или колли.

Дан бывал чаще. Дедушка Тип занимался с ним: они уходили в его комнату и часами бубнили там что-то ученое. То есть бубнил дедушка Тип, а Дан, как видно, слушал или писал. С Вэном и Мэй он вел себя странно: вскидывал голову и говорил сбивчиво, будто его вызвали к доске, а он не знает темы.

Однажды, когда они остались наедине, Дан вдруг буркнул им:

– Простите.

– За что? – удивилась Мэй.

– За то, что подставил вас.

– Ты-ы?.. Подставил нас?

– Я не должен был доверять незнакомым, Мо права, – сказал он и выскочил из комнаты.

* * *

Бесконечные ночи сменялись такими же днями. От ночи к ночи дети все больше молчали. Да и поговорить выходило не всегда: кажется, дедушки всерьез решили отучиться спать. Обычно их воспоминания оканчивались двойным храпом, и Вэн с Мэй на цыпочках уходили в свою комнату.

Разговоры не спасали, и Вэн взялся за книги. Они поселились тут всюду, включая кухню и кровати. Больше всего их развелось в комнате, которая когда-то была библиотекой, а теперь стала таким же складом разношерстной ерунды, как и все жилище.

Вэн узнал ее: когда маленький Топ водил его к маме Гор, он бывал здесь и запомнил крутую деревянную лестницу, ведущую к верхним полкам. С тех квартира изменилась до неузнаваемости, – остались только полки и эта лестница, которая теперь была заставлена коробками со старой обувью. Если пододвинуть их – можно было пробраться к книгам. Они почему-то выглядели интереснее тех, которые валялись в доступности, – хотя и те и те обычно оказывались учеными трактатами, сделанными из жутких формул и чертежей. Даже если и не было формул – слова в этих книгах сплетались в такие косички, что уж лучше формулы, думал Вэн. Так честнее: глянул – и сразу видно, что можно положить обратно.

Иным книгам Вэн говорил «хм» или «о-о». Это были:

– дедушкины трактаты (их названий Вэн не мог выговорить даже до половины);

– всякие там «Правила жизни добронравных волян»;

– учебник любословия;

– а также «Лазурная Весть, начертанная Эфирным Свидетелем Доксом на Его Скрижали и истолкованная…» (заголовок занимал всю страницу). Вэн хотел показать это Мэй, чтобы посмеяться, но потом подумал и решил не огорчать ее.

Попадались и книжки, в которых рядом с фамилией «Гор» стояло не «Тип» или «Топ», а «Верховный Устроитель Вольника». Одна из них называлась «Трактат об уходе хронотопного поля в недра». Вэн даже немного пролистал ее (почему-то она показалась ему важной), но утонул в формулах и сдался.

Книг, которые хотелось читать, в квартире не было. Оставалось слушать дедушек и молчать с Мэй.

С ней было хорошо молчать: Вэн знал, что она думает одинаковые с ним мысли, и именно поэтому нет смысла их говорить. Мысли эти были нельзя сказать, чтобы очень веселые, – но одно то, что они думались напополам с Мэй, делало их теплыми, как нагретое одеяло, в котором можно и побояться, и погрустить.

* * *

Так прошло несколько недель или, может, месяцев (Вэн и Мэй давно потеряли счет времени). Снег, наметенный двумя-тремя метелями, успел стаять, и улицы окутал туман – такой же, какой был в Клетовнике.

Однажды Мо сидела с ними и слушала дедушек. В тот раз речь шла о том, как кто-то кому-то что-то передал – не то шифр, не то буц его разберет (Вэн давно потерял нить).

– Похоже на то, как вы прыгатор нашли, – сказала Мо.

– Прыгатор… – повторил Вэн знакомое слово. – Тот самый? А как его нашли?

– Что-о?! – Мо быстро повернулась к нему. – Вы не знаете? Его же при вас нашли!.. или еще раньше?

– Нет, – удивилась Мэй. – Там какая-то особая история была?

На секунду повисла тишина. Мо с упреком смотрела на дедушек:

– Вы что, не рассказывали им?

– Не помню, – виновато крякнул дедушка Топ. – Как-то все недосуг было…

– «Недосу-уг», – передразнила Мо. – Так давайте, давайте скорей… или лучше давайте я! Давайте я, я расскажу! Я, я, я!.. – прыгала она на диване.

– Цыц, якалка! – прикрикнул на нее дедушка Тип. – Ну уж нет. Это наша история, – он торжественно откинулся в кресле. – И рассказывать ее будем мы… то есть я.

Вэн и Мэй смотрели на него во все глаза.

– Что ж… Вы, конечно, помните, как пропал наш отец. Недели через две после того мы убирали в его комнате. Мать заставила, да и нам интересно было… После него осталось много чертежей – он ведь был инженером лимитации, – и мать хотела все выбросить, чтобы не было проблем. Но я упросил ее порыться в них.

– Он же у нас с детства был изобретатель. Гений, – кивнул дедушка Топ на брата.

– Да ну тебя… И там я нашел конверт, на котором было только одно слово: «Типу». Я чуть не подох от волнения, пока вскрывал его. Там было… (дедушка Тип долго тер глаза и чесал под носом, и все терпеливо ждали) …там было письмо. От отца. Я так много перечитывал его, что запомнил слово в слово:

«Дорогой Тип! Если ты читаешь это письмо – значит, ты залез в мои чертежи, а я по какой-то причине не смог воспрепятствовать этому. Честно говоря, такой поступок не рассердил бы меня, а только наоборот. Ведь он говорит о том, что ты интересуешься клеткологией и, возможно, захочешь пойти по моим стопам. Я гордился бы сыном, который продолжил бы мое дело. Служи на благо науке, народу и его Кормчим! Неуклонно поднимайся по лестнице знаний – до самой ее вершины! Помню твои успехи, особенно в пятой шклетке твоей любимой школы, и жду новых! Любящий тебя отец».

Дедушка Тип замолчал. Молчали и другие, не зная, что говорить.

Наконец Мэй робко сказала:

– Ну… нормальное такое письмо. Видно, что он Типа любил очень…

– Что-то в нем не давало мне покоя, – кивнул дедушка Тип. – Любой посторонний не нашел бы здесь ничего такого, но… я ведь знал отца. Мы с Топом знали. И с нами он был другой. Он никогда не сказал бы мне – «служи на благо» и так далее.

– И тогда Тип вспомнил, что у него есть брат, – сказал дедушка Топ.

– Да ну тебя!.. У нас ведь с детства разделение: я все больше по технике, а он по правдологии, по любословию и по всему такому. Я вчитывался в это письмо не знаю сколько, пытался найти в нем какой-то тайный смысл…

– А Топ даже и не пытался, а просто взял и нашел!

– Ну не хвастайся уже!

– А ведь ты не хотел давать мне! Не хотел!.. Я как прочел, – говорил дедушка Топ, – так сразу и говорю ему: а что это, говорю, за необыкновенные успехи были у тебя в пятой шклетке? И с какой стати, говорю, школа стала для тебя любимой?

– В пятой шклетке я…

– Это швольки тогда так назывались – встряла Мо.

– …Цыц! В общем, я ему говорю: а может, говорю, отец выразился фигурально? Слова – они ведь не чертежи, в них что угодно впихнуть можно. В одни и те же. Вспомни, говорю, у тебя была какая-нибудь школа, которую ты действительно любил?

– Я сначала смеялся над Топом – ведь мы с ним из одной шклетки. И вдруг меня как по голове треснуло…

– Это я тебя учебником правдологии треснул, когда ты надо мной смеялся…

– В общем, я вспомнил, – возбужденно говорил дедушка Тип. – Когда-то, еще до настоящей школы, мы играли с отцом в понарошную, кукольную школу. На полу, в углу нашей комнаты. Первая половица от стены была первой шклеткой, и там сидели самые маленькие куклы, вторая – второй, третья – третьей, ну и так далее…

– Пятая половица ничем не отличалась от других. Кроме того, что легко снималась, и под ней был тайник, и…

– И ТАМ ЛЕЖАЛ ПРЫГАТОР!!! – заорала Мо, не в силах больше сдерживаться. Дедушки укоризненно посмотрели на нее.

– И чертежи, – вдвое тише добавила она.

Какое-то время все молчали.

– Да-а, – протянул Вэн. (И Мэй тоже сказала «да-а».) – Прямо детектив. Это он так придумал, чтобы…

– Никого не подставить, – кивнул дедушка Топ. – Старик решил: как мы сообразим – все так и будет. Да – значит да, нет – значит нет. Все-таки к нему по-разному можно относиться, но в уме ему не откажешь…

Мо уже давно ерзала на месте, сверкая щеками. «Сейчас задымится», подумал Вэн…

– …и мы не подвели: хоть и молокососы – а поняли все, что он хотел нам…

– Нет, не все! Не все! – вдруг выкрикнула Мо.

Дедушка Тип нахмурился.

– Что «не все»?

– Не все поняли! В прадедушкином письме!..

– ?

– Я сама догадалась, – бормотала Мо, глядя в пол. – Но меня никто не… и я решила – пусть это будет моя тайна, и я никому…

Вдруг хлопнула дверь.

– Вэн! Мэй! – в комнату резким шагом вошел Дан. – Нужно поговорить! Наедине!

Звездные Друзья

Он был нервный и торжественный, как перед экзаменом.

– Что? В чем дело?.. Что такое?.. – вопрошали его три голоса в коридоре. (Мо тоже выскочила с Вэном и Мэй, несмотря на окрик «наедине!»).

– Скорей! – торопил их Дан, – скорей!.. Ты останешься здесь, – шикнул он на Мо, которая тут же вцепилась в рукав Мэй.

– Куда это «скорей»? – нахмурился Вэн.

– Скорей… братья Гор не должны знать… – Дан вытолкнул его и Мэй за дверь (Мо вытолкнулась туда же).

Сзади близились дедушкины голоса: «…во-первых, Дан, ты забыл поздороваться…»

– Куда вы? – крикнула Мо, догоняя его в коридоре.

– Со мной говорили, – отрывисто бросал Дан на бегу. – Мо, ты останешься здесь, я ска…

– «Говорили»? Опять?

– Теперь все по-настоящему! Это был Старший… – пыхтел Дан, сворачивая к лестнице. Мэй, Вэн и Мо догоняли его. – Он сказал… сказал: началось! Теперь точно!..

– Что началось?

– Звездные Друзья… они готовы… Все будет сегодня. Понимаешь, сегодня! – Дан повернулся к Мо. Они были у выхода. – А теперь иди домой. Вэн и Мэй, в шмыгун, быстро!..

Черно-красное яйцо зависло прямо у дверей. Вокруг клубился ночной туман.

– Постой. – Мо схватила его за руку. – Ты уже, значит, со шмыгуном сюда? А ты спросил Небесную Пару, согласна ли она…

– Домой, я сказал!

– Никуда я не…

– Буц-перебуц! Ну время же!.. – Дан чуть не плакал. – Сейчас нас всех шмыги переловят, и тогда…

– Идем в шмыгун, – скомандовал Вэн и нырнул в квадратный люк. Все полезли за ним.

– Мо-о!.. – заскулил Дан, глядя, как она лезет туда же.

– Даже и не думай, – отрезала Мо, усаживаясь в кресло. – А теперь рассказывай по-человечески, что и как.

– Я же говорю: все будет сегодня. – Дан ткнул рукой в панель. Шмыгун стартанул так, что Вэн закашлялся. – Час пробил! Так сказал Старший.

– А, может, это опять…

– Ты что! Это же Старший! Сто один процент! – Дан метнул в Мо укоризненный взгляд.

– Хорошо, – вмешалась Мэй. – А что нам делать?

– Почему ты спрашиваешь меня? Ты же Небесная Мэй!

– А все-таки?

– Ну… Показаться народу.

– Зачем?

Вэн почувствовал, как под ребрами холодит какой-то пузырь. «Я же Небесный Вэн» – сказал он себе, но пузырь никуда не делся.

– Старший сказал: вы выйдете к людям, они воспрянут, возликуют… А чтобы все поверили, вы вызовете Лазурное Яйцо.

– Яйцо?..

– То есть голубой трамвай? – переспросила Мэй.

– Ну да. И все поверят, потому что Лазурное Яйцо запрещено подделывать. И Небесной Парой наряжаться можно только под Крушение…

– Допустим, – Вэн прокашлялся. Пузырь холодил все сильней. – Выйдем, вызовем… Зачем это нужно? И при чем тут твои звездные друзья?

Дан удивленно повернулся к нему.

– Как зачем?..

Его взгляд выражал такое изумление, что Вэн почувствовал себя тупым.

– Ну… эээ… – бормотал он.

– Вы же Небесная Пара! Настоящая! Живая! Вольник прозябает в мракобесии! Ложь овладела умами, пока вас не было здесь! Ложь и зло! И лучшее опровержение этой лжи – вы! Вы выйдете к людям, и вновь воссияет правда, и расточится тьма!..

Дан отвернулся к пульту. В шмыгуне повисла тишина. Было слышно, как где-то внизу гудит невидимый мотор.

– …Зачем опять здесь? – насторожилась Мо, когда они вышли в том же ангаре.

– Нужно подготовить Небесную Пару, – сказал Дан, спрыгивая наружу. – Вот Старший передал, – он показал на мешок, лежавший у стены.

– Подготовить? Зачем? – удивился Вэн.

– Нужно, чтобы люди вас узнали, – говорил Дан, вытаскивая оттуда какие-то цацки. – Иначе могут не поверить. Так сказал Старший.

– Ой, это же Лазурный Венец! Точно как на статуях! – ахнула Мо.

– Угу… Небесная Мэй, подойди ко мне.

Мэй подошла, и Дан водрузил на ее розовые кудри нечто вроде голубой короны с камешками. Потом достал банку с белилами и стал замазывать ей алые щеки.

– Погоди! Дай сюда, – Мо отобрала у него кисть. – Ты не умеешь!

– Я же тебя красил, – обиделся Дан.

– Ну и что… Эх, жалко, у тебя красивей, – качала головой Мо, рисуя Мэй щечки поменьше и пониже. – И оно все равно проглядывает…

– Надевай пока! – Дан сунул Вэну голубой костюм с блестками, как у танцовщицы.

– Зачем?

– Так надо. Такими воляне привыкли видеть вас, – терпеливо объяснял Дан. – И теперь еще…

Он полез кисточкой в лицо Вэну.

– Эээ! – отпрянул тот. – Это еще зачем?!

Но делать было нечего, и он подставился Дану, который намалевал ему такие же щеки, как у Мэй, только с растертыми краями. Корона все время слетала с Вэна – пришлось прилепить ее скотчем.

– Не дергай головой, ладно? – напутствовал его Дан. – Ты оделась, Небесная Мэй? Готовы?

Он осмотрел Мэй, заново перекрашенную и укутанную в ало-голубую ризу, и подбежал к переговорной трубке:

– Силач? Это Умник! Они готовы. Да! Да… Ну, – повернулся он к ним. Очки его, дрожавшие на носу, сползли набок, и он придерживал их за дужку. – Ну…

– Да что нукать! – подпрыгнула Мо. – Полетели скорей!

И они полезли в шмыгун.

* * *

– Мы уже были тут? – неуверенно спросила Мэй.

Вокруг темнела пустая площадь. Домов не было видно – только кляксы окон и фонарей.

– Да. Это место вашего Прибытия, – сказал Дан.

Редкие прохожие застыли в тумане. Вэн старался не смотреть на них, но все равно пузырь под ребрами раздулся, как у жабы.

– Ну… – Дан прокашлялся. – Пойдем, Мо. Мы тут лишние.

– Как это? – вскинулась Мо. – Никуда я не пойду!

– Мне надо отогнать шмыгун, пока люди не… Мо! Ты опять все портишь!

Но она вцепилась в руку Мэй.

– Ну скажите же ей!..

Дан пробовал оттащить ее силой, потом заметался между ней и шмыгуном – людей прибывало все больше.

– Если что – вас охраняют наши, – крикнул он и нырнул в люк. Шмыгун уплыл прочь.

– И что теперь? – спросила Мэй.

Они стояли втроем в центре площади. Или, может быть, не в центре – в тумане не было никаких центров и краев. Отовсюду стекалась толпа, плотнея на глазах. Уже не было видно пространства – только круг из туловищ и голов, и сверху фонари.

– Это Небесная Пара! – вдруг крикнула Мо в толпу. – Настоящая!..

– Ты что? – дернула ее Мэй. – Не надо.

– Почему?

Мэй не ответила: к ним медленно подходили какие-то фигуры.

– Их шмыги привезли! – крикнул кто-то. – Я видел!

– Неправда! – закричала Мо, и Вэн тоже выкрикнул – «неправда».

– Как они смеют? – раздался визгливый голос. – Как они смеют наряжаться Небесными?

– Но мы и правда Небесные, – хрипло сказал Вэн. – Мы прибыли, чтобы… ну…

– Так вы Небесная Тройка, что ли? – спросил ехидный голос. – Новые герои? В тройном экземпляре?

– Где родители?.. – гудела толпа. – Нашлепать… малолетние… не-ет, за такое кощунство…

Вэн и Мэй попятились. Мо снова крикнула:

– Да настоящие они! Настоящие! Они прибыли на Лазурном Яйце!

– Вот как? И где оно?

– Зовите его… – шикнула Мо Небесной Паре. – Скорей…

«А как?» – подумал Вэн.

И Мэй тоже вопросительно глянула ему в глаза.

– Наверно, надо думать его, – сказала она. – Чтобы он почувствовал.

Вэн стал думать трамвай. «Пожалуйста, приезжай к нам» – мысленно клянчил он. Думанье все время сбивалось на толпу и на пузырь под ребрами.

– Где защитники… и без них справимся… шмыг тут не хватало… – слышалось из толпы. Мэй сжала пальцы Вэна (он только сейчас понял, что держит ее за руку). Какая-то бабка вдруг подбежала и попыталась сорвать с него корону.

– Не тронь! – Мо оттолкнула бабку, и та с размаху села на мокрый асфальт.

Толпа загудела втрое громче. Хмурые физиономии подступали вплотную, голоса и руки лезли прямо в лицо; тот самый пузырь вдруг натянулся до самого горла, лопнул – и Вэн задохнулся от ледяной волны в теле. Он не понимал, бежит он или стоит, и где Мэй, и кто держит его за руку, и кто кричит – толпа, Мо или он сам…

– Шмыги! – слышалось сзади. – Пожаловали!..

Краем глаза Вэн видел туманные пятна, окружавшие площадь. Толпа немного отступила. Снова вспыхнул луч, как на шоу, и отрезал от детей темноту вместе с толпой.

– Не бойтесь, – шептала Мо. – Вы же Небесные…

– Я Мэй, а он Вэн! – крикнула Мэй, хоть никто не спрашивал ее «кто вы». И добавила зачем-то: – Мы пришли с миром…

Ее прежний грим просвечивал сквозь новый, и казалось, что маска Мэй двоится в глазах.

За световым кругом гудела тьма. Долетел знакомый голос – «Мо-о! Сюда-а!», и потом – «помогите!..» Мо дернулась, но не шелохнулась.

– Дан зовет на помощь, – сказала Мэй. – Где-то там, – она кивнула влево.

Вэн ничего не ответил. Бежать в толпу было безумием.

Гул усилился; донеслись выкрики, ругань – и вдруг к детям метнулась фигура. Казалось, кусок темноты откололся и напал на них. Они закричали; Вэн едва устоял, да и Мэй повисла на его руке, будто из-под нее выдернули асфальт.

Где-то надрывалась Мо – «пусти-и!». С ними ее не было.

– Кажется, это Дан… – начала Мэй и не договорила.

Раздался сухой треск. В плечо, в шею, в грудь воткнулись болючие гвозди, раздирая тело; свет кувыркнулся и исчез, тьма набухла криками и сделалась везде – сверху, снизу, со всех сторон, – а треск все не утихал, и гвозди рвали и рвали тело, и где-то рядом кричала Мэй, которой было так же больно, как и Вэну…

В какой-то момент он понял, что уже не больно.

Кто-то стоял рядом и пытался поднять его – наверно, Мэй. Луч бегал вдалеке, будто гонялся за кем-то. Отовсюду неслись стоны.

Приподнявшись, Вэн увидел в полумраке фигуры, лежащие навзничь, и вокруг них – полусогнутых суетящихся людей.

– Девочку насмерть… и парня… смерть шмыгам… старушке плечо… у кого бинт?.. – долетало из толпы.

Вэн с силой прижал к себе Мэй. «Это ведь не Мо убили?», хотел спросить он, – но в них снова уперся слепящий луч. Толпа канула во тьму.

– Смотрите! – кричала тьма. – Они живы! Невредимы! Они настоящие! Настоящие! Шмыги ничего им не сделают! Шмыгам конец! Они явились!..

В световой круг всунулась чья-то голова, только почему-то ниже пояса («на коленях», понял Вэн). За ней – другая, третья, четвертая… Из тьмы выплыли фигуры, полусогнутые, будто их придавило что-то, и приблизились к детям:

– Исцели! – требовали они. – Небесная Мэй, Небесный Вэн!.. Исцелите раненых! Мы ликуем! Исцелите!..

Вэн и Мэй попятились.

– Извините, но мы… – крикнул Вэн и осекся: из тьмы вынырнули серые капюшоны.

Мэй заметалась. «Заберут на опыты» – мелькнуло у Вэна, и новый пузырь распер ему грудь.

– Спасите, увезите нас отсюда! – не то подумал, не то крикнул он…

* * *

Сзади раздалось знакомое дзеньканье.

«Чудо, чудо» – загудела толпа. Шмыги схватились за свои дула.

– Это трамвай! – крикнула Мэй. – Бежим!

Они развернулись и нырнули наобум во тьму – туда, где слышался сигнал. Там светились голубые двери.

Дети влетели в них, и трамвай поехал.

За окном в тумане плыла бескрайняя толпа, по которой бегали лучи; в воздухе чернели десятки, если не сотни шмыгунов, из которых лезли капюшоны, как муравьи.

– Куда? – выдохнула Мэй.

– Домой?..

Один из лучей догнал трамвай и полоснул его наискось. Сквозь стекла будто прошла белая молния.

– А где наш дом?

Вэн молчал.

– И раненые, – продолжала она. – И Мо, и Дан… Разве можно все это бросить?

– А что мы сделаем?

– Не знаю. Но…

Мэй вдруг встала.

– Звездные Друзья! – крикнул Вэн. – Они помогают Дану и его людям! Может, к ним?

Трамвай ускорил движение.

– Он понял нас! – возбужденно кричал Вэн. – Он понял! Он везет нас к Звездным Друзьям!..

Мэй хотела что-то сказать, но не сказала. Вэн тоже встал и обнял ее за плечи. Сейчас это было совсем не трудно сделать – наоборот, трудно было стоять поодиночке.

Они прошли в кабину. На них неслись дома и фонари, выныривая из ниоткуда. Вэн оглянулся: погони то ли не было, то ли она утонула в тумане.

– Смотри! – толкнула его Мэй.

Дома вдруг кончились. Из мглы на них выплывала громада, мерцавшая синими, красными и белыми огнями. Она напоминала гигантскую свинью-копилку. Где-то Вэн уже видел что-то подобное…

Рядом с громадой круглел большой голубой купол – нечто вроде стеклянного яйца, утопленного в землю. На верхушке его стояли статуи – две фигуры в коронах. Над куполом вертикально зависла гигантская башня, прикрепленная к громаде двумя кранами. Она вращалась, и краны опускали ее прямо на купол…

Трамвай замедлил ход. Раскрылись двери, – но Вэн и Мэй не двигались с места, глядя сквозь лобовое стекло на башню, которая вонзилась острым концом в верхушку купола. Тот рассыпался, как яичная скорлупа. Вагон тряхнуло.

– Это же… – пораженно шептала Мэй, – это же…

Башня продолжала ввинчиваться туда, где был купол. Снизу, из-под руин, вспыхнуло голубое свечение.

– Кормчие! – выкрикнул Вэн. – Та самая игла!

– Так вот какие это Звездные Друзья…

Свечение усилилось, окутав башню голубыми змеями – и вдруг взорвался световой смерч. От него во все стороны полетели искры, как трещины в тумане. Трамвай снова тряхнуло, и Мэй упала на Вэна.

– Надо их остановить! – кричала она, пытаясь подняться.

Тряска усиливалась: трамвай проваливался в одну из трещин. Туман растрескался на осколки, как пазл, и Вэн в ужасе смотрел, как они смешиваются и перепутываются между собой.

Мощный разряд вклинился вдруг прямо в вагон, отхватив кусок лобового стекла. На его месте чернела тьма. Кусочки пространства откалывались и осыпались туда, вспыхивая голубыми огнями…

И тогда Вэн, почти не соображая, что делает, метнулся к пульту и треснул по серой кнопке.

Все мигнуло и схлопнулось, как картинка на телеэкране, когда пропадет сигнал.

Не было больше ни трамвая, ни тьмы, ни башни, ни голубых искр. И Мэй тоже не было.

Падал снег. Вениамин Иванович сидел, как и прежде, на остановке. Перед ним был пустынный Проспект.

3.     ОПЕРАЦИЯ «БРЫСЬ!»

На круги своя

– Мэй… – тихонько позвал он. Хоть и знал, что та не откликнется.

Немного еще посидел, глядя на снежинки, пляшущие вокруг фонаря. Потом встал.

Его сосед, скрюченный на том конце скамейки, вздохнул и тоже встал.

Какое-то время они стояли друг напротив друга. Вениамин Иванович вглядывался в снежную бороду. «Нет, это не Мэй…»

– Вот и замкнулся круг, – сказал знакомый голос. – Так было миллионы раз – и, видимо, так будет всегда. Жаль. Я чуть было не поверил, что вы сможете разомкнуть его.

– Иван Артурович? – охнул Веня.

– Бесчисленное количество раз Небесная Пара жертвовала собой, чтобы Клетовник стал Вольником, – говорил тот, подходя все ближе. – С тем, чтобы снова прилетели Звездные Друзья, снова замкнули время и сделались Кормчими. А Вольник снова превратился в Клетовник – руками все той же Небесной Пары. Клетовник-Вольник, Вольник-Клетовник… Вечно по кругу, вечно без будущего. Была у меня одна зацепка, одна надежда… но что было – то прошло.

– Как вы здесь оказались? – задал Веня глупый вопрос.

– А я все время по мирам хожу… Мы ведь так и не договорились с Воледержцем – ни с первым, ни с его преемниками. Тогда, на башне, я упросил одного шмыгу – хороший оказался парень – одолжить мне свой капюшон. Забавно, но меня так и не нашли, хоть я и обосновался неподалеку – на берегу моря. В самом безлюдном и неудобном, но все же вполне доступном месте. Инженер Гор хорошо помог мне тогда… Он соорудил проход между мирами – из моего убежища прямо домой ко мне, в Мегаполис, – и лимитировал его на меня. Много раз меня искали и там, и тут; но мне помогала сигнализация. Только шмыги на берегу – а я уже дома; ну, и наоборот.

– Вы не очень старый, – удивленно сказал Веня. – Постарели, конечно, но не… Не так, как…

– Это тоже его рук дело. Контактируя дверь, я могу выбирать время возвращения. Так сделал Гор – на тот случай, если меня подкараулят и там и тут. Так и живу: одной ногой здесь, другой там. Между мирами и временами, без дома и без воли, хоть и в Вольнике…

– Кто в нас стрелял? – вдруг спросил Веня.

– А ты до сих пор не понял?

– Ну… Шмыги?

– Ха! Зачем им стрелять в вас на глазах у толпы? Зачем идти против культа, который они же и построили?

– А кто тогда?

– Подумай. Звездные Друзья – или, иначе говоря, Кормчие – имели свою поддержку в Вольнике. Нечто вроде тайного общества, которое было таким тайным, что даже не имело названия. О нем говорили – «эти» или «наши». Когда хочешь завербовать заговорщиков – всегда удобнее не придумывать новый культ, а взять старый, но сказать, что злодеи извратили его, и только ты знаешь, как надо. «Наши» верили в Небесную Пару, как и весь Вольник; только им внушили, что Воледержцы врут (это не так трудно было сделать – ведь они действительно врут), и настоящая Небесная Пара совсем не такая. Что она за Звездных Друзей. Трудно сказать, что они планировали – может, найти подставную Пару, а может… Но тут прибываете вы. Вас перехватывает Дан – не первый и не десятый среди «этих», а всего лишь механик одного из шмыгунов. Техперсонал, можно сказать. К тому же с ним – какая-то девчонка, которой и вовсе не положено там быть…

Иван Артурович замолчал, опустив голову.

– Ну? И что дальше?

– Дальше? А дальше, по-моему, все как дважды два. Верхушка «этих» в панике: вы спутали им карты. Они связываются со Звездными Друзьями и требуют инструкций. Звездные Друзья быстро соображают, как все переиграть, и дают задание: а) – проверить, настоящие ли вы, и б) – если настоящие, выпустить вас в решающий момент, чтобы вы отвлекли шмыг от главного.

– Так значит, тогда, в туннеле… – протянул Веня.

– Конечно. Дану позвонил кто-то из высших и приказал доставить вас в удобное для эксперимента место. Весьма вероятно, что его Старший и правда ни о чем не подозревал, хотя трудно судить… Ему поручили перезвонить и проверить результат; он доложил начальству о том, что вы-таки настоящие, – и план Звездных Друзей вышел на финишную прямую. Главное для них было – замкнуть разлом в точке пик. Для этого нужно, чтобы кто-нибудь отвлек на себя вооруженные силы. Кто же для этого мог подойти лучше самой Небесной Пары – настоящей, живой, и к тому же вполне послушной?

Иван Артурович горько усмехался в бороду.

– Правда, вы чуть было не оплошали – в решающий момент не вызвали голубой трамвай. Не едет по заказу, да?.. Пришлось доказывать, что вы настоящие, так сказать, проверенным способом…

Какое-то время Веня не мог говорить. Потом спросил:

– Так, значит, Дан… он ничего не знал?

– Конечно, нет. Так же, как и Мо.

– Она жива?

– Какое теперь это имеет значение? – крикнул Иван Артурович. – Весь Вольник теперь – Клетовник. Это значит, что весь он – сверху донизу – мертв. И в переносном, и в буквальном смысле: Хаос уничтожил большинство волян, оставив стольких, сколькими удобно управлять. Даже если Мо выжила в стрельбе…

Он умолк. Потом продолжил тоном ниже:

– Я привязался к ней. Она была единственной, кто знал обо мне. Это вышло случайно: она дважды попала в беду, и дважды я разрывался между долгом и боязнью обнаружить себя. К тому же перед тем я учудил: взял пакет шприцов, чтобы делать себе уколы эхинацеи – в мои годы, знаешь ли, иммунитет оставляет желать лучшего, тем более на холоде… Налетел порыв ветра, вырвал у меня пакет и раскидал шприцы по всему берегу. Вроде бы чепуха, но ничего подобного в Вольнике нет, и опытный глаз сразу опознал бы в них след другого мира. Шприцы полюбились детворе, за ними зачастили малолетние добытчики… в общем, буц знает что, и все из-за моей глупости. Мо была одним из таких добытчиков. Она поскользнулась на камне, потеряла сознание, и я таскал ее к себе – отогревал, ставил компрессы, колол ей всю ту же эхинацею… Потом отнес к дороге и ругал себя последними словами за то, что не решился отнести к домам… Потом она снова пришла, и я даже ходил покупать ей ботинки. Она много бывала у меня… Теперь от нее остались только следы в моей комнате, которые я так и не убрал, и уже не буду убирать…

Он снова умолк. Молчал и Веня.

– Что ж, – вздохнул Иван Артурович. – Значит, на круги своя. Что ж. Жаль, что вы не смогли…

– Почему мы не смогли? – выкрикнул Вэн. – Что мы не так сделали?

– В том то и дело, – криво усмехнулся он. – Вы сделали все так. В точности так, как вам говорили. Если бы вы… а впрочем, ладно. Была ведь одна зацепка, одна надежда…

– Какая?

– Поздно, – махнул рукой Иван Артурович. – Время вышло, Веня. Слишком поздно. Пора по домам.

Он постоял еще какое-то время, кутаясь в капюшон. Потом двинулся, не прощаясь, и вскоре утонул в метели.

Вениамин Иванович долго смотрел ему вслед. Вопрос «а Мэй? я больше не увижу ее?» так и застыл на его губах.

Он был один. Вокруг был только Город и снег.

Присев на скамейку, Вениамин Иванович подождал еще немного, хоть и знал, что трамвай не приедет – ни голубой, ни какой-либо другой.

Потом замерз и пошел домой. Долго шел, не узнавая в снегу знакомые улицы, – так долго, что замерз окончательно, и дома сделал себе горячего чаю, как и собирался. Надел теплое белье и влез под одеяло, стараясь побыстрее нагреть постель.

В его квартире было холодно и пусто, как и во всем Городе. И внутри Вениамина Ивановича было холодно и пусто. Он закрыл глаза – и долго, долго ловил взглядом голубые искры, мелькавшие в этой пустоте.

Где-то среди них носилась то ли искра, то ли мысль, которая никак не хотела, как это всегда бывает, ловиться в фокус и ускользала в сторону, в никуда, и оттуда не то выглядывала, не то нет…

И когда Вениамин Иванович спал – или не спал, а плавал где-то около сна – эта мысль вертелась рядом с ним, делаясь то лицами, то словами. Одно лицо было Мо, только почему-то раскрашенное, как у Мэй, другое – бородатое, полузнакомое, будто дедушек Топа и Типа слепили воедино и помножили на Докса. Они смотрели Вэну прямо в нервы и шептали ему слова, и сами делались этими словами – настойчивыми и невнятными, как буцы, как боль от пули, которой в тебе нет…

Время… желание… тайна… – шептал Вэн во сне, сам не разбирая своего шепота. – Трамвай… желание… тайна… время…

* * *

– Время! – крикнул он и проснулся.

Вокруг была ночь. Пустая квартира холодила тишиной, как и всегда.

Или нет, не как всегда. Что-то было в этой тишине, отчего сон Вениамина Ивановича сбегал от него стремительно, как отъехавший трамвай. Что-то, что уже было где-то и когда-то – в предрассветное время, когда еще темно, как у буца в животе…

Время… Трамвай…

Он вскочил на кровати. Включил мобилку.

Пятый час.

Это безумие, говорил он себе. Ложись и не бузи.

Но вместо того встал и подошел к окну. Там была глухая ночь. Метель неслась мимо фонарей, никак не желая утихать.

Желание… Трамвай… Время…

Вдруг он застыл, как шкаф. «Так сделал Гор – на тот случай, если меня подкараулят и там и тут…» – говорил ему призрак Докса, уплывая в метель.

Время… Тайна…

Тряхнув головой, Вениамин Иванович оделся и вышел на улицу.

Идиот, говорил он себе, прыгая по сугробам (за несколько часов тротуар успел превратиться в тундру). К чему топать все восемь остановок? Иди уж на любую и кисни там, если нравится. Если уж так. Давай, иди…

Но шел все равно на ту. Как волк, который поймает зайца на поляне – и потом бежит туда же, хоть все зайцы давно прыгают, где подальше и побезопасней… Идиот, ругал себя Вениамин Иванович (кажется, даже вслух), чтобы не вспугнуть лишним думаньем эти слова.

Тайна… Желание…

Ну, вот и дополз, думал он, подходя к той самой остановке. Что дальше?

Внимательно осмотрел ее – нет ли фигуры в капюшоне? Стряхнул снег, нырнул под козырек и сел туда же, где и сидел.

Сейчас он приедет к тебе, думал Вениамин Иванович. Первая утренняя тридцадка. Или четверка, или двадцать третий. И отвезет тебя домой, и не будешь прыгать обратно, как идиот, по сугробам…

Он смотрел на свои ботинки, облепленные снегом. Были черные – стали белые. «Я даже ходил покупать ей ботинки…» Магазины откроются через два с половиной часа. Замерзну – выпью чаю. Или кофе…

Вениамин Иванович думал всякую чурню, не глядя на дорогу.

И когда раздалось знакомое дзеньканье – подлетел, будто был давно готов к прыжку, метнулся в раскрытые двери и выдохнул только, когда трамвай снова дзенькнул и двинул вперед, в метель.

Еще раз

Тридцатка, говорил себе Вениамин Иванович, медленно, по сантиметру поднимая взгляд. Или двадцать третий. Вон какая-то девушка – небось кондуктор…

Так он говорил себе – на всякий случай, чтобы отогнать все лишнее. Чтобы перестраховаться.

– Привет, – сказал он, подходя к девушке.

Внутри натянулся ледяной пузырь… но она повернулась к нему – и тот сразу лопнул, только не льдом, а огнем, обжегшим горло.

* * *

Они не обнимались. Просто сели рядом, как за парту.

– У тебя тоже чувство, будто мы что-то упустили? – спросила она.

– Да. Только я не могу понять, что.

– И я. – Майка тряхнула кудрями. – Итак… итак, мы с тобой снова здесь.

– Да.

– Что ты раздакался?.. Вообще-то это невозможно.

– Да, – снова сказал Веня, и тут же поправился: – Но ведь мы в нем. В трамвае.

– Да, – повторила Майка. Веня выразительно посмотрел на нее, и она хихикнула.

Он тоже рассмеялся. Какое-то время они фыркали, косясь друг на друга. Потом Веня сказал:

– Мы опять в голубом трамвае, и это чудо. Раз оно все-таки произошло – надо понять, зачем мы в нем.

– А для этого, – подхватила Майка, – надо понять, как он работает. И что он вообще такое.

– Вообще-то он тоже чудо, – сказал Веня. – Он тоже невозможный. Сам по себе.

И умолк. Майка тоже помолчала, потом сказала:

– Но мы-то в нем есть.

– Да, – снова сказал Веня, и она уже не смеялась.

– Нам дали второй шанс, понимаешь? И теперь мы не имеем права на ошибку. Мы и раньше его не имели, а теперь уж…

– Давай вначале разберемся, почему нам его дали. Просто так, из жалости? Или…

– Думаю… не знаю, как ты, а я… думаю, мы что-то почти поняли. Что-то важное. Вертится в голове, и все время…

– Время! – вдруг выкрикнул Веня. Майка удивленно посмотрела на него. – Ты встречалась с Докс… с Иваном Артуровичем?

– Да. Он сидел на остановке, когда я…

– Инженер Гор построил для него двери, через которые… Ну конечно! – возбужденно говорил Веня. – Пространство и время ведь взаимосвязаны. Если голубой трамвай умеет путешествовать между мирами – значит…

– Значит, он умеет путешествовать и во времени! – закончила за него Майка.

– И может снова отвезти нас туда же – в тот момент, когда все начиналось!

Они помолчали, переваривая понятое. Трамвай понесся быстрее, и фонари за окном снова превратились в кометы.

– Тебе не кажется, что он реагирует на наши мысли? – спросила Майка, и Веня кивнул:

– Теперь нужно только понять, как его заставить привезти нас туда же.

– Заставить? Мы уже пытались заставить его приехать на площадь, – усмехнулась Мэй. Вэн вздрогнул. – Не-ет. Он работает по-другому. На что он реагирует, как ты думаешь?

– На наши мысли, – сказал Веня. – Чувства. Желания…

– Желания? – переспросила Майка, и тот снова вздрогнул. – Чего мы больше всего хотели там, на площади?

– Спастись.

– Так. А вначале, когда сидели на остановке?

– Увидеться. И… быть кому-то нужными.

– Та-ак, – торжественно протянула Майка. – А сейчас мы чего хотим?

– Тоже… наверно, хотим быть нужными. По-настоящему.

– Что ж, – возгласила она. – Пусть тогда трамвай остановит там, где мы по-настоящему нужны.

Веня ни на что не надеялся, – но трамвай и вправду стал тормозить. Майка сделала страшные глаза, Венин пузырь снова натянулся льдом…

Раскрылись двери. Веня и Майка подошли к ним – каждый к своей.

Перед Веней был перрон, прекрасно ему знакомый – до последней урны, последней таблички на столбе. У перрона стоял поезд, только не обычный, а яркий и цветной, как в мультике. Все вагоны были разного цвета – желтый, голубой, белый, красный, синий; двери их были открыты, и оттуда с визгом и смехом выбегали дети.

– Ну и ну, – наконец сказал Веня. – Даже и не думал, что… Я здесь не был уже знаешь сколько…

– И я. Я ведь так ни разу и не выступала на настоящей арене… – проговорила Майка.

– Арене?!

Веня изумленно повернулся к ней.

– Да. А что?

Какое-то время они смотрели друг на друга. Потом двери закрылись, и трамвай поехал дальше.

* * *

– Окей, – говорила Майка, когда они снова сидели на своих сиденьях, – окей, трамвай показал нам, где мы по-настоящему нужны. Но куда же он все-таки нас везет? И чего нам хочется?

– Исправить, – вдруг приподнялся Веня. Майка пристально посмотрела на него. – Начать сначала. Еще раз…

– А мы справимся?

– Не знаю. Но, – Веня повернулся к ней, – но ведь мы уже здесь. В трамвае. Ты сама сказала…

– Он как бы говорит нам, – начала Майка, медленно вытягивая из себя мысль – слово за словом, букву за буквой, – говорит, что верит в нас, понимаешь? Уже одним тем, что приехал снова. И после этого… после этого мы смеем не верить сами себе?!

– Я верю, – сказал Веня. – Хочу верить… А как это делается?

– Ха! Вот еще, – хмыкнула она. – Тоже мне тайна…

– Тайна?! – вдруг выкрикнул Веня.

Майка испуганно глянула на него, – но тут кометы за окном вдруг замедлились, округлились, потеряли свои хвосты…

– Тормозит! – крикнула она. – Кажется, прибыли, – и подбежала к дверям.

– Куда? – спросил Веня, осторожно выходя следом.

– Сейчас увидим.

Трамвай плавно остановился. Раскрылись двери.

– Ну? – Майка обернулась на него. – Идем!

И спрыгнула с подножки.

Веня спрыгнул за ней. Трамвай дзенькнул и уехал.

Тайна

Они были все на той же площади. Вокруг мерцали гирлянды, напоминая о шоу, которое должно было начаться с минуты на минуту.

– Значит, все сначала? – спросил Веня.

– Да.

– Как нам быть? Ждать, пока все опять произойдет? Или…

– Ты меня спрашиваешь?

«А кого мне еще спрашивать?» – хотел сказать Веня. Но не сказал.

Привыкнув к сумраку, они увидели все те же силуэты на коленях. Налетел порыв ветра; силуэты шевельнулись и поползли к ним сквозь поземку.

– Идут сюда, – зачем-то снова шепнул Веня.

Рогатые фигуры и невнятные лица подползали все ближе, как в ужастике. Слышались голоса – «небесные… яйцо… я видел…»

– Тебе нравятся жители Клетовника… ну, или Вольника? – вдруг сказала Майка.

– Какие?

– Неважно. Мне – нет.

«Разве могут нравиться или не нравиться все вместе?» – хотел спросить Веня, но не успел.

К ним выплыла армада летающих яиц. Они окружили площадь, казалось, еще быстрее, чем в прошлый раз. Выбежали капюшоны с дулами, выстраиваясь в ровные фигуры, как кордебалет в спектакле. Когда вспыхнул свет, Майка сжала Венину руку.

– Сейчас спросит «кто вы?» – шепнула она.

– Кто вы? – прогремело сверху.

Веня молчал.

– Надо представиться, – сказала Майка. – Для Мо и Дана… Я Мэй! – крикнула она. – А это Вэн! Мы прибыли на трамвае!!!

Ее голос прорезал световой колпак и вылетел в темноту.

– Ну давай уже, – говорила она, слушая невидимые шорохи и топот, – давай, подлетай…

– Может, они не прилетят? – спросил Веня, но в ту же минуту раздалось:

– Мэй! Вэн! Сюда!

– Сюда! К нам!..

Майка улыбнулась:

– Погнали?

– Погнали!

И они кинулись в чернильный мрак.

Все равно это было страшно, хоть они и знали, куда бегут. Пара шагов – и в темноте очертился прямоугольный лоскут света.

– Сюда, сюда! – звали из него.

Дети прыгали к нему по снегу, не глядя под ноги. «…ехватить!» – слышалось сзади.

«Ага, сейчас» – злорадно думал Вэн… и с размаху упал в сугроб.

Майка налетела на него и тоже упала. «Буц!» – хрипел Веня, пытаясь выбраться из-под нее. Световой лоскут был совсем рядом, и в нем прыгали два силуэта:

– Сюда! Скорей!..

Но кто-то уже хватал за руки и плечи, и кричал «ни с места», и толкал Веню, и тащил его, как добычу, и Майка орала рядом – «пустите!..»

«Как же это?..» – думал Веня, глядя, как световой лоскут уплывает прочь.

* * *

– Итак, – говорил высокий капюшон, расхаживая по кабинету. – Итак, меня интересуют следующие вещи. Кто вы? Кто ваши родители? Кто устроил эту провокацию? Три простых вопроса…

Дети сидели за столом, длинным, как Проспект. Веня смотрел на свои ботинки и не видел ни кабинета, ни его хозяина, а видел только черное пятно окна. Сбоку, на краю зрения. За ним светилось другое окно – совсем как световой лоскут, где были Мо и Дан…

– Я же говорила: мы настоя… – начала Майка, но капюшон опять оборвал ее:

– Я перечислил то, что меня интересует. Все остальное меня НЕ интересует: ваши бредни, ваши фантазии… ну и так далее. Итак, я снова спрашиваю: кто?

– Можете выстрелить в нас… в меня, – поднял голову Веня – И проверить.

– Кто вас научил провоцировать защитника на агрессию?

– Ну смотрите же, – Майка потерла щеку. – Не смывается… где тут вода?

– Кто тебя раскрасил этой краской, подвергая опасности здоровье ребенка?

– И одежда у нас не снимается! – крикнул Веня. – Попробуйте, снимите, снимите!..

– Кто тебя научил провоцировать защитника на домогательства?

Веня хотел треснуть кулаком по столу. Но не треснул, а просто опустил голову.

– У меня смена кончилась час назад, – вдруг пожаловался капюшон. – Все празднуют, а я… почему я должен торчать вот тут с вами? Почему? Из-за каких-то детишек, которых какие-то взрослые втягивают в свои буцнутые игры….

«Почему?» – повторил про себя Вэн.

Все было неправильно. Все было бесполезно. Он же знал, как должно быть, – почему все пошло не так? В чем он виноват?

Веня разозлился и в самом деле треснул по столу – да так, что там остался след, а руку будто сплющили кувалдой.

– Кто вас научил нервировать защитника?! – подпрыгнул капюшон. Майка хихикнула.

Сейчас пройдет, думал Веня, закусив губу. Вот сейчас, и еще, и еще немного…

Все. Боли как не бывало.

– Эй! – вдруг позвал он и хихикнул сам. Капюшон обиженно вскинулся на него.

Это было нелепо до слез: несчастный шмыга держит в кабинете его и Майку – двух неуязвимых киборгов, которым никто и ничто в этом Вольнике не может причинить вред…

– Эй, – повторил Веня. – Можешь идти праздновать. А нам пора.

– Кто вас научил…

Но Веня уже бежал к окну, стараясь не думать, как это будет.

– Майка, за мной! – крикнул он и врезался головой в стекло.

Оно рассыпалось миллиардом осколков, и голова рассыпалась вместе с ним, и все осколки полетели вниз и там взорвались болью, и все сгорело в ней, и не было ничего, кроме боли… но скоро уже не было и боли, а были ноги, которые куда-то бежали, потому что знали – нужно бежать, и поскорее, и неважно, куда…

– Майка, – позвал Веня, когда понял, что у него есть голос. – Ты где?

Ее нигде не было. Была ночь и были люди где-то там, в конце снежной улицы. Кажется, они бежали к нему. Веня рванул дальше.

ОНА НЕ ПРЫГНУЛА, думал он, и все равно звал на всякий случай – «Майка-а!..»

– Да тут я, тут, – раздалось откуда-то сверху. – Оглох, что ли?

Он задрал голову на бегу и влетел в фонарь.

– Ну что ж такое!..

Шмыгун опустился ниже. Несколько пар рук втащили туда оглушенного Веню.

– Как ты… здесь… – бормотал он.

Перед ним сверкала щеками Майка.

Ее обнимала Мо.

За пультом горбился Дан, а сбоку сидел… Буц-перебуц, не может быть!

– Так же, как и ты. Прыгнула за тобой, и меня сразу сюда… – объясняла Майка, усевшись рядом. – Только ты, как прыгнул, сразу побежал куда-то, будто и не ушибся. Тебе что, совсем не больно?

– Не знаю… А вы тут зачем? – повернулся Веня к долговязой фигуре.

– Да так, – усмехнулся Иван Артурович. – Как ни странно, за нами не было хвоста. И это хорошая приме…

– Поверить не могу! – крикнула счастливая Мо. Она была на своей волне. – Небесная Мэй, Небесный Вэн… и даже Белодед! И все со мной! – Мо метнулась к Ивану Артуровичу и обняла его. – Ты буц, но я так рада, что ты вернулся! Моя тайна вернулась!..

– Тайна? – снова крикнул Веня.

* * *

– А теперь давай все сначала, – попросил он, когда все сидели у дедушек. – С самого-самого начала, и ничего не упусти.

Дедушкины глаза были точно, как у Мо – даром что в морщинах. Дедушка Топ даже не всхлипывал: когда столько удивительного сразу, мозг отключает эмоции, чтобы остаться на плаву.

– То письмо, – сказала Мо. – Которое нашли в чертежах… Дедушка Тип, прочти его.

«Дорогой Тип! – начал тот. – Если ты читаешь это письмо – значит, ты залез в мои чертежи, а я по какой-то причине не смог воспрепятствовать этому. Честно говоря, такой поступок не рассердил бы меня, а только наоборот. Ведь он говорит о том, что ты интересуешься клеткологией и, возможно, захочешь пойти по моим стопам. Я гордился бы сыном, который продолжил бы мое дело. Служи на благо науке, народу и его Кормчим! Неуклонно поднимайся по лестнице знаний – до самой ее вершины! Помню твои успехи, особенно в пятой шклетке твоей любимой школы, и жду новых! Любящий тебя отец».

– Ну вот, – кивнула Мо. – Видите?

– Что?..

– Это было очень легко. Честно. У вас дома только одна лестница, – Мо торжествующе улыбнулась, увидев, как переглядываются дедушки. – Как только я про это поняла, я сразу туда полезла – до самой верхней ступеньки.

– И?..

– И там… в общем, там тоже есть тайник. А в нем другое письмо.

– Какое? Где? Где оно? – загалдели все.

– Да там же, в тайнике. Я вначале его с собой таскала, а потом сложила обратно.

Дедушки снова переглянулись и выскочили из комнаты, подняв столб пыли. Все побежали за ними.

– Пустите… пустите, говорю! – толкалась Мо у лестницы. – Дайте я… я…

Отпихнув дедушек, она полезла наверх, окутанная пылевыми облаками. На Веню посыпались коробки с ботинками.

– Вот… вот! – пыхтела Мо, вынув дощечку из верхней ступеньки. – Вот сюда я его… да где же оно?.. а, вот! «Дорогой Тип…»

– Дай сюда! Это я должен! Я!.. – крикнул дедушка Тип снизу. Голос у него был точь-в-точь такой, как у того самого Типа.

Мо скорчила обиженную рожу, но отдала.

«Дорогой Тип, – стал читать тот. – Я рад, что ты правильно меня понял. Для того, чтобы все получилось, нужно то, к чему ведет другой мой ключ. Возможно, ты уже воспользовался им; в любом случае я верю в тебя и в твою проницательность.

Ты наверняка уже задумывался о том, что наш Клетовник устроен не совсем так, как принято считать. То, что ты сейчас прочтешь, смертельно опасно для тебя; но только вам с Топом я могу оставить свои знания.

А теперь кратко о главном. Вечная ночь, жизнь взаперти и многие другие вещи, к которым все мы привыкли с детства – заслуга кучки негодяев, захвативших Клетовник. Ты знаешь их под именем Кормчих. Они соорудили гигантский реактор, остановивший время. Никто не может пробраться к нему: он надежно заблокирован от посторонних, как и Корма, где живут сами Кормчие.

Но мне удалось преодолеть эту блокировку. Если ты контактнешь то, что сейчас над тобой, ты окажешься у самого реактора. Я лимитировал этот ход только на себя и на тебя с Топом: кроме нас троих, никто не может им воспользоваться.  Не вздумай лезть туда из любопытства: это гораздо опаснее, чем все, что ты можешь себе представить. К реактору имеет смысл идти только с одной целью: отключить его навсегда.

Этому и служит мой прибор – возвращатор. Я назвал его так, потому что он призван вернуть в Клетовник естественный ход вещей. Нужно, чтобы собралось много людей – чем больше, тем лучше. Все должны взяться за руки – так, чтобы двое в центре цепи держались за возвращатор. Когда двое крайних контактнут реактор – ему конец: поле, на которое он воздействует, уйдет в недра Клетовника. Реактор перестанет работать, и в наш Клетовник навсегда вернется свобода.

Не стоит и говорить, что эта операция очень опасна. Она опасна уже тем, что вас могут поймать – и до нее, и после. Она опасна и сама по себе: прямой контакт с хронотопным полем может привести к самым неожиданным последствиям. Особенно он опасен, конечно, для двух героев, которые решатся контактнуть реактор. Но только таким образом можно остановить его навсегда.

Можно его просто сломать, – но Кормчие или восстановят его, или построят новый. А мой возвращатор воздействует непосредственно на хронотопное поле. Чем больше людей в цепи – тем сильней воздействие. Если замкнуть ее на реактор – поле уйдет вглубь, и реактор станет просто-напросто бесполезен.

Само собой, я не испытывал возвращатор: у меня не было и не могло быть такой возможности. Надеюсь, что я все рассчитал верно. Права на ошибку у меня тоже не было, но если я все-таки допустил ее – прошу прощения у тех, кому она навредит. Рядом с возвращатором ты найдешь чертежи, которые помогут тебе понять, как он устроен и как можно усилить его воздействие.

Я не настаиваю на том, чтобы вы сделали это, – но пусть, по крайней мере, у вас будет такая возможность. Гарантий на успех нет; но Вселенная никогда и не дает гарантий. Она дает только возможности.

Любящий вас отец».

Последние строки дедушка Тип дочитывал шепотом. Когда он закончил – повисла тишина.

Первой не выдержала Мо.

– Ну… ну как? – спросила она сверху, сидя на лестнице, и дернула ногой. На Веню упал еще один ботинок.

Все вздохнули, задвигались, зашуршали, глядя на дедушку Типа, который застыл с письмом в руке.

– Иииы! – схватился он за голову. – Какой же я идиот!..

– Значит, прыгатор, – сказал Веня, – это совсем не прыгатор, а возвращатор? И то, что он умел прыгать откуда угодно куда попало – это просто у него… дополнительное свойство такое, да?

Дедушка Тип не отвечал, дергая себя за бороду.

– Прекрати ныть! – толкнул его брат. – Все это было и быльем поросло. Клетовника давно нет, реактора тоже, воздействовать на разлом мы не можем… успокойся, наконец! Старик оказался умней, чем мы думали… ну, так все равно все в прошлом. Эта история давно окончена.

– Нет! – крикнул Веня, глянув на Майку (та кивнула ему). – Не окончена!..

Когда он рассказал о Звездных Друзьях – начался галдеж, как на большой перемене: Майка, Веня, Дан, Иван Артурович, дедушки – все кричали одновременно, причем дедушки громче и звонче всех. Дедушка Тип даже сделал попытку отлупить Дана, который забаррикадировался книгами и обувными коробками.

Одна только Мо сидела на лестнице и смотрела на всех своими круглыми глазами.

– Давайте посмотрим! – крикнула она, дождавшись паузы. – Ну давайте! Дедушка Тип!..

– Что посмотрим? – хрипло переспросил тот.

– Посмотрим, как оно работает. Ну, этот… тайный ход.

Дедушка Тип достал письмо, и галдеж сразу стих.

«Если ты контактнешь то, что сейчас над тобой…» – прочитал он. – Что это значит?

– Ну… имеется в виду, наверно, что ты должен сидеть там, где я сижу, – сказала Мо. – А что надо мной?

Она задрала голову.

– Паутина, – сказал Дан.

– Потолок, – сказал Веня.

– Так… А ну брысь! – дедушка Тип молниеносно, как кот, взобрался на лестницу – Мо едва успела прыгнуть в кучу коробок.

Выбравшись на верхотуру, он какое-то время смотрел вверх, потом изогнулся и приложил ладонь к потолку. По штукатурке побежали голубые искры. Все ахнули, кроме Мо («у тебя такая же штука, да?» – сказала она Белодеду). В толще потолка очертился лучистый прямоугольник. Дедушка Тип с кряхтением толкнул его – «ииээх!» – и сунул голову в открытый люк.

– Я! Я! Я тоже хочу! Пусти! – заверещала Мо, подлетев к лестнице.

Но дедушка Тип уже слезал обратно:

– Цыц, якалка! Это тебе не игрушки.

– Нуууу, – скуксилась Мо. – Хоть что там?

– Выход к главному духоскрепу. Прямо у стены. Хорошо, что ночь, и никто не видел… Иэх! – дедушка лихо спрыгнул с пятой ступеньки.

– По-видимому, – сказал Иван Артурович, – по-видимому, на эту операцию… кстати, как мы назовем ее?

– Брысь! – гаркнул дедушка Тип на Мо, которая канючила – «ну открой еще раз…»

– Отличное название, – кивнул Иван Артурович. – По-видимому, на операцию «Брысь!» у нас будет совсем мало времени. Сколько минут прошло между разрушением духоскрепа и началом Хаоса? Вэн, Мэй, вы помните?

– Это когда реактор воткнулся в купол и сломал его? – спросил Веня. – Не знаю. Минут пять, наверно.

– Я так и думал. За это время нужно будет пробраться по руинам…

– Постой, – вдруг громко сказала Мо. – А этот возвращатор сохранился?

На миг все умолкли.

– Идиот я, идиот! – опять застонал дедушка Тип.

– Ничего, – утешал его брат. – Новый построишь. Вдвоем сделаете, с Даном.

Дедушка Тип поднял голову.

– А что, – сказал он. – Сейчас, правда, совсем другие методы, и все другое, и… Дан!..

Дедушки принялись обсуждать, как строить возвращатор, как тренироваться, кого вербовать в операцию «Брысь!» и многое другое. Если закрыть глаза – казалось, что в комнате галдят те самые вихрастые близнецы.

Пока они спорили, Майка пробралась к Вене и глянула ему в глаза.

Она не говорила ничего, но тот все равно знал, о чем она думает. «Никто так и не сказал, кто же будет этими крайними в цепи…»

Все вместе

– Почему нельзя просто не выйти на площадь, когда прилетят эти уроды? – спрашивал Веня Ивана Артуровича. – Шмыги не подпустят их к духоскрепу, вот и все. Клин клином!

– Один раз не подпустят, а дальше?  – качал головой тот. – Захотят прилететь снова – и опять заварится каша, и кто будет ее расхлебывать? Нет уж, если есть возможность одним ударом…

– Стоп, – вмешалась Майка. – Мы думали, у нас теперь другая роль.

– Какая?

– Ну… замкнуть цепь на этот реактор. Быть крайними.

– Не-ет, – прищурился Иван Артурович. – Вам нужно отвлечь внимание. Без вас мы не сможем приманить врага к разлому.

– Но… но как же? – не понял Веня. – В письме ведь сказано, что это очень опасно. А мы с Майкой как раз…

– Ничего, – хмыкнул Иван Артурович. – Я, например, тоже «как раз».

Вскоре он уехал: «еще не хватало, чтобы из-за меня сюда шмыги набежали…»

Дану было приказано делать вид, что он ничего не подозревает. Внешне все выглядело, как и раньше: он созванивался со Старшим, получал инструкции и кричал в трубку – «Да! Понял!..»

Дедушка Тип сутками пропадал с ним. Они возвращались сутулые, с красными глазами, и у Дана голос был хриплый, как у старика, а у дедушки Типа – петушиный, как у мальчишки.

Заговорщиков пока не хватало. Уезжая к тете, Мо обещала привести с собой все Северное Приволье, и дедушка Топ внушал ей, чтобы та была осторожна и не вздумала вербовать детей.

– Что-то я не понимаю, – говорил Веня Майке, когда они остались одни. – То мы слишком послушные и поэтому облажались, то, наоборот, должны делать, как нам говорят…

– А ты как хочешь? – спросила его Майка.

– Я? Не знаю. Хочу сделать что-то… как мы тогда на поезде, помнишь? Яркое, сильное… а не ломать шута на потеху этим…

– Ну, мне-то проще, – сказала Майка. – Я ведь и есть шут.

Когда прибежал взволнованный Дан («представляете, со мной говорил Старший моего Старшего!») и повел их к ангару, она плакала по дороге.

– Я знаю, – кивала она в ответ на Венины утешения. – Просто это больно очень…

Мо часто навещала их. Она вела себя так же: лезла обниматься к Майке, всех перебивала и галдела за десятерых сразу.

– Где твои родители? – спрашивала ее Майка, и Мо гордо рассказывала им про маму и папу:

– Крайние Пределы – это такие места, где кончается Вольник. То есть там кончается то, что знают люди, а где он вообще кончается, никто не знает. Когда был Клетовник – нигде ничего не кончалось; а потом вы сокрушили Тьму, и всем стало интересно, что и как. Это очень-очень далеко, поэтому я их редко вижу… Они вам понравятся! Сто один процент!

Мо старалась развлекать их: читала им любимые книги и показывала свои морские рисунки. Они были классные, эти рисунки, хоть Мо и считала их чурней и рассказывала, как это забавно – когда развозишь по бумаге краску, и потом все говорят о ней, как о настоящем море.

Веня смотрел на нее, и у него ком зудел в горле, и он говорил себе – «теперь этого не должно быть. Теперь будет по-другому…»

* * *

Все началось внезапно, хоть и совсем не так, как тогда.

Дану позвонил Силач, и дедушки сразу же отправили летучку Мо. За два часа в пыльной квартире собралась целая куча народа.

– Это мои мама и папа, – кричала взволнованная Мо, показывая на кудрявую девушку и высокого мужчину с бледным, почти голубым лицом, как у пришельцев. Вене показалось, что он где-то уже видел их, но он так и не смог вспомнить, где. – И тетя!.. И Жмуль из десятой!.. А это учитель Задр! А это сам школодержец Руг! – она церемонно поклонилась суетливому дяденьке в пенсне.

– Несомненно, это момент непреходящего исторического значения… – бормотал тот, целуя руку Майке.

– А это кто? – спросили дедушки у Дана, который привел застенчивого и почти такого же молодого, как он, парня.

– Не пугайтесь, – басил парень. – Я тот самый Силач… хоть на самом деле меня зовут Пусь. Дан все рассказал мне… я никого не выдам, честно!

– Все мы очень разные, – возглашал Руг где-то в углу, – и всех нас объединяет, скажем так, горячее и естественное желание…

Перезнакомиться со всеми не успели: пора была отбывать на площадь.

– Show Must Go One.., – напевала заново размалеванная Майка, влезая в шмыгун.

Их никто не провожал: нельзя было привлекать внимание. Только Мо повисела на ней перед выходом (совсем чуть-чуть – времени ведь не было), и дедушки пожали им руки, и Докс спросил – «все помните?..»

– Ну что, – подмигнула Майка Вене, когда шмыгун высадил их на площади. – Ломать шута, говоришь?.. ПРИВЕТСТВУЕМ ВАС, ЛЮДИ ВОЛЬНИКА!!! – заорала она, размахивая руками.

– МЫ ВЕРНУЛИ-И-ИСЬ!!! – подхватил Веня вдвое громче.

– НЕБЕСНАЯ ПАРА СНОВА С ВАМИ!!!

– СЛАВА ЭФИРУ!!!

Сразу собралась толпа. На лицах застыло то ли удивление, то ли непонимание, то ли буц его разберет в тумане.

– МЫ ПРИШЛИ К ВАМ, ЧТОБЫ ВОССИЯЛА ПРАВДА!..

– И РАСТОЧИЛАСЬ ТЬМА!..

«Главное – не умолкать», думал Веня.

Люди подходили все ближе. Никто не ругался и не предлагал их отшлепать. Какая-то бабка вдруг бухнулась на колени; девочка рядом с ней, подумав, сделала то же самое. Тело напряглось… но Веня продолжал выкрикивать лозунги, не двигаясь с места.

К ним подошли вплотную, стали их трогать, щупать им волосы и одежду; кто-то припал к Вениным ногам, кто-то дернул за плащ… Майкина рука сжалась так больно, что Веня умолк, стиснув зубы.

– Осени эфиром!.. Осени, Небесный!.. Осени!.. – услышал он из толпы. Оказывается, пока он орал, он слышал только себя. – Осени!.. Осени убогих!..

«Что делать?.. а, не все ли равно?» – подумал он и поднял руку:

– ОСЕНЯЮ УБОГИХ!!!

– МЫ ЛИКУЕМ… – подхватила Майка.

Толпа заревела. Это было страшно, как если бы они стояли на краю вулкана. И когда наконец вспыхнул тот самый луч, Веня даже почувствовал облегчение.

– И что теперь? – прохрипел он Майке, когда к ним вбежали капюшоны – один, другой, третий, пятый, десятый…

– Не знаю, – так же хрипло отозвалась та. – Пока тянем время.

«А трамвай?..» – хотел спросить Веня. Но вместо того встал в позу и возгласил:

– МЫ ВЕРНУЛИСЬ! И МЫ ЖЕЛАЕМ ГОВОРИТЬ С ВОЛЕДЕРЖЦЕМ!

Капюшоны переглянулись.

– Согласно инструкции, – начал один, – я обязан доставить вас…

– НЕБЕСНАЯ ПАРА НЕ ЗНАЕТ ИНСТРУКЦИЙ!!! – проорала Майка. Ее голос вгрызался в туман, как бензопила. – СЛАВА ЭФИРУ!!!

– СЛАВА ЭФИРУ!!! – подхватил Веня.

– Сла-а-а-а-а!.. – взорвалась темнота.

Капюшоны растерянно оглядывались. Веня вдруг понял, что они с Майкой главные на этом шоу, и принял самую сногсшибательную позу, какую только мог придумать:

– ЧАС ПРОБИЛ! БЛИЗИТСЯ МОМЕНТ ИСТИНЫ!

Темнота взвыла еще громче. Майка выгнулась, как суперзвезда в экстазе:

– СЛАВА ИСТИНЕ!!!..

Веня представил, как они выглядят со стороны, и у него зверски поползли щеки. Темнота клокотала, шмыги пригнулись, – а он изо всех сил старался оставаться серьезным, но у него чем дальше, тем хуже получалось.

– МЫ НЕСЕМ ВАМ РАДОСТЬ И СМЕХ!!! – хрипела Майка.

– Смейтесь с нами… – еле выговорил Веня.

Темнота ухнула ревом, и Веня вскинул руки, как заправский любимец публики. От улыбки, которую он пытался прятать, болели губы. Наконец та победила и растянула рот до ушей; толпа ревела, а Веня улыбался, как идиот, и сам понимал, что выглядит по-идиотски, и от этого улыбался еще сильнее. Майка вдруг согнулась от смеха.

– Не могу-у-у, – простонала она и крикнула – С ВАМИ БЫЛА НЕБЕСНАЯ МЭЙ…

– И Небесный Вэн, – хрюкнул Веня: губы отказывались говорить.

Шмыги вдруг попятились, глядя куда-то ему за спину. Невидимая толпа ревела, как водопад, и дзеньканье тонуло в этом реве, поэтому Веня расслышал его только, когда обернулся.

– Смотри, – толкнул он Майку.

Они стали кланяться, отходя к трамваю, застывшему на самой грани света и тьмы.

– Вам следует… – начал было капюшон, но Майка заорала ему в лицо:

– ДОЛОЙ ТЬМУ!!!

– Оооой! Муууу! – отозвалась тьма. Веня выкрикнул что-то, чего не понял сам, последний раз поклонился, подпрыгнул, чтобы всем его было видно – и юркнул в вагон.

Майка уже была там. Капюшоны сунулись было к ним, но трамвай дзенькнул и поехал.

– Глянь! – толкнул Веня хохочущую Майку (та никак не могла успокоиться): в тумане круглился блестящий купол – такой же, как тот, большой, только поменьше. – Вот чего они все такие!..

– Я… я… не могу… – стонала та. – Ффух! Кажется, шоу удалось… Куда мы едем?

* * *

За окном мелькали фонари. Толпа продолжала гудеть внутри Вени, и он будто потерял голос.

– За нами хвост, – кивнула Майка назад. Там сверкали световые пятна.

– Что это? – испугался Веня.

– Просто шмыгуны. Шмыгуны с фарами.

Почему-то это успокоило его.

– Давай в кабину, – сказала Майка, и они пошли в кабину. На них несся город, прорастая на ходу окнами и фонарями. – Почему трамвай приехал?

– Не знаю, – Веня пожал плечами. – Услышал, как мы его зовем.

– Ты тоже звал?

– Наверно… Смотри!

Фонари кончились, и из тумана выплыла гигантская свинья-копилка. Рядом торчала башня, подсвеченная голубым сиянием.

Веня вытянулся, пытаясь разглядеть, что делается внизу.

– Вон они! – крикнула Майка и подпрыгнула.

Там, где башня тонула в голубом мареве, стояла живая цепь людей, взявшихся за руки. Двое из них держались прямо за искристый кокон, окутавший башню (так казалось с высоты). Вокруг валялись обломки купола.

Веня из всех сил пытался разглядеть, кто же замыкает цепь…

– У них получилось? – дергала его Майка. – А? Как ты думаешь?

Он не успел ответить: сзади ухнуло громом. Мимо пронеслась белая молния.

– Что это? Стреляют?!..

Один из кранов, несущих башню-реактор, отвалился и упал.

– Только, по-моему, не в нас…

Новые и новые молнии неслись мимо окон трамвая – и краны отпадали один за другим. Башня стала заваливаться на бок, пока не рухнула в туман, распавшись на куски. Трамвай затрясло, как спичечный коробок.

– Ага-а! – вопила Майка, вцепившись в поручень.

– Вот уж не думал, что буду болеть за них…

– Как думаешь, Мо и другие… они спаслись?

На свинье-копилке вдруг полыхнула вспышка и унеслась туда, откуда стреляли. Ухнул взрыв.

– Держи-и-ись! – кричал Веня. – В шмыгун попали…

Свинья снова и снова плевалась вспышками – но такие же били в нее со всех сторон, охватывая огненным кольцом обшивку и опоры. Силы были явно неравны. Пошатываясь, облетая кусками горящего железа, гигантская свинья оторвалась от земли и стала медленно уходить в туман, прожигая его багровым заревом.

– Брысь! – крикнула ей Майка, треснув кулаком по пульту. Кулак угодил прямо в серую кнопку.

Последнее, что видел Веня – сверкающие в огне залпов алые Майкины щеки…

Самая последняя

– Ты как?

– Нормально.

– Да где ж нормально? Вон какой зеленый весь! Ешь финики!

– Да я уже два мешка съел…

– Ешь, кому говорю!

Дан и правда был зеленый: его мутило от фиников. Но он ел: когда Мо командовала – глаза у нее были не такие красные, а голос звенел почти как раньше. Потом ее взгляд опять падал на тот указ (Дан не решался его убрать), и все начиналось сначала.

– «…Велением Воледержца Шестого, – всхлипывая, читала Мо, – наградить Лазурными Кристаллами…

– Может, хватит уже перечитывать?

– Ну как ты можешь так? «…наградить Лазурными Кристаллами Дана Хола, Мо Гор, Юма Руга… ну и так далее… а также Типа и Топа Гор (посмертно)…» Как ты думаешь, – спрашивала она в десятый раз, глотая слезы, – как ты думаешь, мы точно все правильно сделали?

– Не знаю, – дергался Дан. – Если помнишь, я хотел сам. Как и этот твой, бородатый…

– Ну чего ты. Я же не упрекаю тебя, – вздыхала Мо. – Слушай! А давай навестим его? Ой, ты же еще не…

– Я нормально! Да нормально, говорю тебе!.. Смотри, – Дан вскочил с кровати и встал на руки.

Все поплыло – и комната, и пол, и ноги Мо, – и он чуть не грохнулся. Но, кажется, Мо ничего не заметила.

– У тебя очки упали, – сказала она. – А ты что, на руках туда пойдешь?..

* * *

Вениамин Иванович сидел на остановке. Перед его глазами все еще полыхали вспышки битвы, поэтому он не видел ни Проспекта, ни метели, пляшущей под фонарем.

Потом вспышки стали слабеть и слились со снежинками, сверкавшими, как блестки на шоу.

Он оглянулся.

Вокруг тонул в снегу ночной Город – его Город. Сзади чернело Управление.

«И что же было иначе на этот раз?» – думал он. – «Вроде бы ничего такого, все то же самое…» Но теперь внутри была не пустота, а теплое, почти горячее чувство, какое бывает, когда дочитаешь книгу до конца. Вениамин Иванович знал, что оно постепенно остынет, это чувство, но сейчас оно сверкало в нем, как Майкины щеки, хоть сама Майка и осталась там, в книге.

Он вздохнул и встал. Пора домой. Наверно, пешком, чтобы все осмыслить и побыть наедине с Городом, пока тот спит под снегом.

Вениамин Иванович поправил воротник, развернулся – и увидел, что он не один.

Вот те раз. Неужели?..

Он вглядывался в фигуру, скрюченную на другом конце скамейки, пытаясь высмотреть снежную бороду. Потом подошел поближе.

Фигура шевельнулась и подняла голову. Он подошел еще ближе, чувствуя, как внутри натягивается тот самый пузырь. Голова была кудрявая и без бороды.

Сюда не попадал свет фонаря, и Вениамин Иванович вглядывался, сколько было сил, в силуэт, тонувший в полумраке…

Незнакомка встала. Она выглядела еще молодой, хоть уже и далеко не девчонкой. Лицо ее было хрупким и усталым, как на старых картинах, и Вене казалось, что он где-то видел его, хоть и никак не мог вспомнить, где…

* * *

Море ухало и сердилось, нагоняя к берегу серую накипь. Здесь, под Резцами, обычно не было ветра, но сейчас он откуда-то пробрался и трепал страницы рукописи, будто хотел отобрать ее.

«А что? – вдруг подумал Иван Артурович. – Это мысль. И никаких тебе Лазурных Скрижалей, никакой цензуры… Все пишут в стол, а я напишу в море. Это гораздо почетнее».

Он вышел с рукописью на берег. Ветер вконец остервенел, будто почуял добычу, и бил наотмашь в мятые страницы. «Точно, как тогда, со шприцами, – нервно усмехался Иван Артурович. – Хотя… ведь дороже этой рукописи у меня нет ничего. Или мне так кажется? Ладно уж, хватит шутки шутить…»

…Он не хотел такого и не знал, как это получилось. Просто в какой-то момент стало ясно, что рукописи в его руках больше нет, и что она летит, хлопая страницами, как крыльями, и тонет где-то в снежном киселе.

Осознать то, что произошло, было трудно. Труднее, чем написать ее.

«Доигрался?» – вопрошал внутри кто-то ехидный.

Иван Артурович растерянно смотрел в метель. Долго смотрел, долго и вопросительно, будто она и вправду была в чем-то виновата.

Потом побрел в свою пещеру.

– Эгеге-е-ей! – донесся звонкий голос. – Ты тут?

Из-за скалы высунулась глазастая физиономия. Над ней – другая, в очках.

– А, – устало кивнул Иван Артурович. – Ну, как вы? Отошли уже?

– Чего это ты такой? Потерял, что ли, что-то? – невинным голосом спросила Мо.

– Я?.. Неважно, – вздохнул тот. – Так как вы? В норме?

– Неважно так неважно, – согласилась она. – Ну, ты не в настроении, я смотрю. Я к тебе еще потом зайду. А сейчас мне надо вот этого героя домой отвести, – она кивнула на Дана, который стоял, привалившись к скале, – а то такой ветрище… И чтоб не мрачнел мне тут, как кислятина, понял?

– Угу, – снова кивнул Иван Артурович. – Да. Естественно. Жизнь продолжается.

– Ну, до скорого тогда, – махнула рукой Мо и исчезла. «И скрылся в толще скалы…» – донеслось откуда-то из метели.

– Что?! – он выбежал следом.

Но уже не было ни Мо, ни Дана, – только ветер хлестал в лицо.

Иван Артурович хмыкнул и снова побрел в свою пещеру, с которой никак не мог расстаться, хоть в ней уже и не было никакой необходимости. Сел за стол, взял ручку, новый лист бумаги и долго, долго смотрел на него. Потом отложил.

Заварю-ка лучше чаю, думал он. Для Мо, когда она придет. Где-то у меня была облепиха… Иэх!

Он приложил руку к каменной двери, толкнул ее и скрылся в толще скалы.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Краткий словарь клетчанско-волянской терминологии, составленный Иваном Артуровичем по просьбам читателей

БАЛДЕЙКА – крепкий напиток.

БЕЗЛИМИТ – возможность безвозмездно попадать в клетки к ближайшим родственникам, в школу и в службу спасения. Клетчанин лимитируется на эти возможности с рождения и в 6 лет. См. также Клетка, Лимит, Лимитатор, Лимитация, Лимитирование.

БРОНЗОВЫЙ ПОЕЗД – народное название устройства для путешествий между мирами, используемого Кормчими. Уничтожен Небесной Парой во время Крушения Тьмы. Его существование отрицалось официальной наукой Клетовника. Любые упоминания о нем были запрещены.

БУЦ – ругательство. Само слово означает некое мифическое существо вроде нашего черта.

ВОЛЕДЕРЖЕЦ – правитель Вольника.

ВОЛЬНИК – название бывшего Клетовника после Крушения Тьмы.

ГОЛУБОЙ ТРАМВАЙ – народное название устройства для путешествий между мирами, обладающего собственным телепатическим интеллектом. Его существование отрицалось официальной наукой Клетовника. Любые упоминания о нем были запрещены. В Вольнике Голубой Трамвай стал одним из главных образов Лазурной Вести – «донным ликом» Лазурного Яйца.

ДЕРЖАНТ, также хватант – рядовой полиции.

ДВЕРЬ – не только обычная дверь, но и встроенный в нее квантовый блокиратор, отделяющий клетку от Панели. См. также Контакт.

ДУХБРАТ – служитель Лазурной Вести.

ДУХОСКРЕПЫ – бывшие библиотеки, сооруженные Устроителем Гором в точках выхода хронотопного поля; ныне – храмы Лазурной Вести.

ДУХСЕСТРА – служительница Лазурной Вести.

ЗАБРОШКА – нежилые клетки с неработающим механизмом двери и контакта. Выглядят как обычные покинутые дома. Фактически – часть Панели. Чтобы войти в заброшку, не нужны контакты и лимиты.

ЗАВИХРЕНИЕ – хаотическое изменение пространства-времени. Людей, попавших в завихрение, выбрасывает в другое пространство-время, и найти их после этого практически невозможно. Укрощение завихрений – главная заслуга, приписываемая Кормчим. В действительности они же и создали завихрения, соорудив Кинжал Тьмы.

ЗАПРЕДЕЛЬЕ – название нашего мира, принятое среди ученых Клетовника. Знание о Запределье было нелегальным: официальная наука Клетовника отрицала существование каких-либо иных миров. Тем не менее некоторые сотрудники Межиклетья знали о контактах с Запредельем, в т.ч. и о торговых.

ЗАЩИТНИК – звание офицера спецслужбы, имеющее пять степеней: младший, средний, старший, тайный и туманный.

ЗАЩИТНИКИ НАРОДА, также ЗАЩЕНАРЫ, ЗАЩЕНАРИКИ (простореч.) – клетчанская спецслужба. Ее штаб-квартира – Межиклетье.

КИНЖАЛ ТЬМЫ – принятое после Крушения Тьмы название реактора, установленного Кормчими для создания Хаоса и контроля над пространством-временем.

КЛЕТКА – жилище клетчан, изолированное в пространстве и во времени. В клетку можно попасть только, если клетчанин лимитирован на попадание в нее (см. также Безлимит, Лимит, Лимитатор, Лимитация, Лимитирование). Подобие клетки – ячейка компьютерной таблицы.

КЛЕТКАРИ (простореч.) – полиция, осуществляющая лимит-контроль.

КЛЕТКАНИЕ (простореч.) – распространенное наименование попадания в клетку.

КЛЕТКОЛОГИЯ, также КЛЕТКОУСТРОЙСТВО – наука, изучающая управление пространством-временем с помощью клеток, контакта и лимитирования.

КЛЕТКОУСТРОЕНИЕ – создание Клетовника. Осуществлено Кормчими (по официальной версии – в незапамятные времена, на самом деле – примерно за сто лет до Крушения Тьмы). Официальная версия гласила, что до Клеткоустроения Клетовник был погружен во тьму и Хаос, а клетчан то и дело бросало из завихрения в завихрение. Кормчие навели порядок своей Сильной Рукой, заперев завихрения в клетки и подарив клетчанам свет электричества. В действительности до их появления в будущем Клетовнике день сменял ночь, как и во всех прочих мирах. Кормчие остановили время и искусственно создали Хаос, на основе которого впоследствии был обустроен Клетовник. Они же уничтожили все свидетельства о том, каким этот мир был до Клеткоустроения. Тьма и туман были провозглашены «первичными субстанциями Клетовника»; на самом деле остановка времени просто была осуществлена туманной ночью, как и большинство темных дел.

КЛЕТОВНИК: в узком смысле – клеточная структура, созданная Кормчими во время Клеткоустроения. Представляет собой деление пространственно-временного континуума на клетки и Панель, отделенные друг от друга системой блокировки (см. Дверь, Контакт, Лимитирование). Позволяет полностью контролировать передвижения и доходы подданных. Подобие такой структуры – компьютерная таблица. В широком смысле – название мира, где было осуществлено Клеткоустроение. После Крушения Тьмы он стал называться Вольником.

КОНТАКТ, КОНТАКТИРОВАНИЕ – взаимодействие клетчанина с дверью, состоящее в прикладывании ладони к ней. При этом дверь считывает лимиты и безлимиты, на которые лимитирован клетчанин, и в зависимости от этого пускает либо не пускает его в данную клетку.

КРАЙНИЕ ПРЕДЕЛЫ – условные границы территории Вольника, освоенной людьми.

КРУШЕНИЕ – один из трех Лазурных Праздников Вольника. Празднуется в честь Крушения Тьмы. Под Крушение дети наряжаются Небесной Парой, причем для девочек традиция предусматривает нанесение на лицо, уши и шею особого грима, напоминающего клоунский. В любое другое время, кроме Крушения, наряжаться и гримироваться Небесной Парой запрещено.

КРУШЕНИЕ ТЬМЫ – уничтожение Кинжала Тьмы, установленного Кормчими, и восстановление естественного пространственно-временного континуума. Осуществлено Небесной Парой. Вместе с Кинжалом Тьмы была уничтожена клеточная структура, и де факто Клетовник прекратил свое существование. Тем не менее на некоторых секретных объектах (например, в Межиклетье) была сохранена система лимитации.

КОРМА, также КОРМУШКА (простореч.) – обиталище Кормчих. В Клетовнике было принято считать Корму мифом, но в действительности она существовала на самом деле и представляла собой гигантский аппарат для путешествий между мирами, на котором Кормчие прибыли в будущий Клетовник. На Корму не распространялась клеточная пространственно-временная структура. Все клетчане – за редчайшими исключениями – были лимитированы так, что не могли попасть на Корму. Во время Крушения Тьмы Корма вместе с некоторым количеством Кормчих улетела туда, откуда появилась.

КОРМЧИЕ, также КОРМАЧИ (простореч.) – правители Клетовника, прибывшие на Корме из другого мира. Их личности и происхождение окутаны тайной, хотя известно, что и после Крушения Тьмы многие из них остались в составе правительства.

НЕБЕСНАЯ ПАРА – герои, прибывшие из Запределья и осуществившие Крушение Тьмы. По официальной версии они погибли (развоплотились в Эфир). В действительности же они, как и всякие гости из другого мира, бессмертны и неуязвимы (в пределах Клетовника и любого чужого им мира).

НЮХАЧИ (простореч.) – гражданские лица, сотрудничающие с ЗАЩЕНАРАМИ.

НЮХОФОН – подслушивающее устройство (жучок).

ЛАЗУРНАЯ ВЕСТЬ – культ Небесной Пары, созданный Воледержцами. Для усиления его воздействия на людей использовалось хронотопное поле.

ЛАЗУРНАЯ СКРИЖАЛЬ – священный текст Лазурной Вести. По преданию, начертан эфирным Свидетелем Доксом после Крушения Тьмы. Впоследствии Скрижаль разбилась на семьдесят семь осколков, которые хранятся в духоскрепах. Текст на этих осколках виден только духбратьям и духсестрам, когда на них снисходит эфир, и не виден простым смертным. Ныне существует только в форме различных истолкований, осуществленных все теми же духбратьям и духсестрам.

ЛАЗУРНОЕ ЯЙЦО – согласно культу Лазурной Вести, «вышний лик» Голубого Трамвая.

ЛАЗУРНЫЕ ПРАЗДНИКИ – три главных праздника культа Лазурной Вести: Прибытие, Крушение и Явление.

ЛЕТУЧКА – экстренное объявление.

ЛИМИТ – возможность попасть в какую-либо клетку или что-либо приобрести, на которую клетчане программируются с помощью лимитатора. Клетчанский аналог денег, дающий возможность максимального контроля над людьми. См. также Безлимит.

ЛИМИТАТОР – прибор, с помощью которого можно лимитировать (биопрограммировать) клетчан на лимиты и безлимиты. Существуют как портативные лимитаторы для бытовых нужд, так и государственные, позволяющие контролировать доступ клетчанина в любую из клеток Клетовника, включая секретные (см. Межиклетье).

ЛИМИТАЦИЯ – система лимитирования клетчан, а также служба, контролирующая эту систему. Подведомственна спецслужбе Клетовника и находится в Межиклетье.

ЛИМИТ-КОНТРОЛЬ – проверка людярен, осуществляемая клеткарями для отлова нелимитчиков.

ЛИМИТИРОВАНИЕ – программирование клетчан на лимиты и безлимиты. Осуществляется с помощью лимитатора. При контактировании двери обычный, нелимитированный человек «видит» трехмерную модель всех клеток Клетовника, но эта нагрузка критична для его нервной системы (смертельно опасно для клетчан, эволюционировавших под воздействием лимитирования, и менее опасно для гостей из других миров). Лимитирование «выключает» в человеке возможность попадать в любые клетки, кроме лимитированных. Клетчане уверены, что лимитирование дает им возможность перемещаться по Клетовнику, хотя на самом деле оно только ограничивает эту возможность. Правда, снятие такого ограничения для них смертельно опасно.

ЛЮБОСЛОВИЕ – школьная дисциплина, изучающая тексты, где прямо или косвенно восхваляются Кормчие (либо Воледержцы) и мироустройство Клетовника (либо Вольника).

ЛЮДЯРНЯ – место массового проживания малолимитчиков, аналог коммуналки. Второй из двух типов жилых клеток Клетовника (первый – индивидуальное жилье, где обитают люди побогаче).

МАЛОЛИМИТЧИК – бедняк.

МЕЖИКЛЕТЬЕ – система тайных клеток Клетовника, резиденция спецслужбы и института лимитации. Оттуда можно попасть непосредственно в Кормушку.

НЕЛИМИТЧИК – асоциальный элемент: клетчанин, не имеющий лимитов и потому вынужденный не выходить из своей клетки. Нелимитчики обитают в основном в людярнях, где на них устраиваются облавы.

ПАНЕЛЬ – нуль-пространство, из которого можно попасть в клетки Клетовника. Ее подобие – панель задач Microsoft Excel. Внешне выглядит как туманная улица, освещенная фонарями. На самом деле Панель – иллюзия: отрезок улицы, многократно скопированный и повторенный трансхронными зеркалами. Передвижение по Панели – бесконечный цикл: двигаясь по ней, невозможно никуда прийти, можно только клеткануться в какую-либо из клеток.

ПРАВДОЛОГИЯ – школьная дисциплина, изучающая, как отличать правду от вранья с помощью Заветов Кормчих(позднее – Лазурной Вести).

ПРЕМУДРОЕ УТРО – в Вольнике аналог нашего «Дня Знаний».

ПРИБЫТИЕ – один из трех Лазурных Праздников Вольника. Празднуется в честь прибытия Небесной Пары в Клетовник. По традиции сопровождается маскарадом, символизирующим победу Небесной Пары над Тьмой: празднующие наряжаются прибытянскими буцами.

СВИДЕТЕЛИ, также Эфирные Свидетели, Лазурные Свидетели – тридцать девять человек, собравшихся на Сигнальной (Лазурной) Башне и видевших Явление Яйца, в котором находилась Небесная Пара, развоплощенная в эфир. Одним из Свидетелей был Устроитель Гор, другим – эфирный Докс, начертавший Лазурную Скрижаль и развоплотившийся в эфир прямо на башне.

СИЛЬНАЯ РУКА – герб Кормчих и всего Клетовника: дверь с замком, и на ней – полусогнутая мускулистая рука. Символизирует Порядок, якобы наведенный Кормчими, преобразовавшими Хаос в Клетовник.

УЧБАНЫ – студенты. Разделяются на одноклеточных (узкая специализация) и многоклеточных (системная специализация).

УЧЕБЬЕ – в Вольнике аналог нашего учебного года.

ХАОС – нарушение пространственно-временного континуума, при котором тот образует завихрения. По официальной версии – естественное состояние мироздания до Клеткоустроения. В действительности Хаос искусственно создан Кормчими для последующего обустройства Клетовника.

ХВАТАНТ – см. Держант.

ХРОНОТОПНОЕ ПОЛЕ – излучение, образованное разломом пространства-времени. В точках выхода этого излучения на поверхность Устроитель Гор построил библиотеки, впоследствии переоборудованные в духоскрепы. Усиливает воздействие любого внушения на людей. Активное его использование способствует глобальному похолоданию.

ЧУР – ругательство. См. Буц.

ШВОЛЬКА – школьный класс (в Вольнике).

ШКЛЕТ – школьный учитель.

ШКЛЕТКА – школьный класс (в Клетовнике).

ШКОЛОДЕРЖЕЦ – директор школы.

ШМЫГИ (простореч.) – то же, что и защенары.

ШМЫГУН – летательный аппарат яйцевидной формы. Иметь такие аппараты разрешено только спецслужбе – шмыгам.

ЭФИР, звездный эфир – ключевое понятие Лазурной Вести. Однозначному пониманию и толкованию не поддается. За его проявления принимается воздействие хронотопного поля.

ЭФИРНИЦА – мемориальное святилище, устроенное в честь какого-либо знакового события Лазурной Вести (например, на Сигнальной Башне).

ЯВЛЕНИЕ – один из трех Лазурных Праздников Вольника. Празднуется в честь Явления Лазурного Яйца Свидетелям на Сигнальной Башне.

Content

Артем Ляхович
Голубой трамвай

История первая, туманная

1.     ТУМАН

2.     ЗНАКОМСТВО

3.     В КЛЕТКЕ

4.     ИЗ КЛЕТКИ В КЛЕТКУ

5.     МЕЖИКЛЕТЬЕ

6.     КОНЕЦ?

ПОПЫТКА ЭПИЛОГА, ВТОРАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ, СНЕЖНАЯ

1.     МО И ЕЕ ТАЙНЫ

2.     ВОЗВРАЩЕНИЕ

3.     ОПЕРАЦИЯ «БРЫСЬ!»