Яна Матей в соавторстве с Анной Бертход

Марьяна

Проданная в рабство

Предисловие

Пожалуй, каждый человек хоть однажды оказывается в безвыходной ситуации, когда внезапно осознает жестокость и безразличие окружающих. Кажется, что ты один пытаешься выстоять против ужаса, несправедливости и боли, которые заполнили этот мир, и никто не в силах помочь… Особенно тяжело чувствовать подобное, если ты — маленькая хрупкая женщина, живущая в стране, переживающей переходный период, когда властвует коррупция, процветают насилие и беззаконие. И если при этом ты взяла на себя благородную миссию по спасению человеческих жизней!

В книге, которую вы держите в руках, важнее всего то, что речь идет не о придуманных проблемах вымышленных героев. Вовсе нет. Яна Матей — жительница Румынии, автор и главная героиня книги «Марьяна. Проданная в рабство», человек, ежедневно совершающий великий подвиг во имя милосердия и справедливости. Перед вами ее реальная захватывающая и часто шокирующая история, которая доказывает, что жизнь — увы! — не волшебная сказка со счастливым концом, для очень многих это постоянная борьба за выживание.

Яна Матей родилась в г. Орести (Румыния) 30 апреля 1960 года. О своей непростой и насыщенной жизни она увлекательно повествует в этой книге. Яна — интересная и яркая личность, художник-реставратор, психолог, социальный работник. Признанием ее заслуг перед обществом стали многочисленные награды и звания. Так, в 2006 году Министерство иностранных дел США назвало ее «Героиней года». В 2007 году палата лордов Великобритании вручила ей награду «Премия аболиционисту». А 20 января 2010 года Яна Матей получила премию европейского издания «Ридерз Дайджест», став первой жительницей Румынии, удостоенной звания «Европеец года», будучи избранной среди выдающихся деятелей, наилучшим образом воплощающих традиции и ценности Европы. Но до признания своих заслуг она прошла долгий и непростой путь, ежедневно организовывая работу по оказанию психологической и социальной помощи юным жертвам сексуального трафика…

Не секрет, что сегодня проблема торговли людьми в Европе является одной из самых актуальных и в то же время позорных. Так называемый «секс-трафик» — «головная боль» процветающего и законопослушного Старого Света. Ежегодно тысячи девушек и женщин нелегально пересекают границы европейских государств и перепродаются торговцами в качестве сексуальных рабынь. Многие из них — это несовершеннолетние, запуганные и брошенные родителями девочки, не имеющие ни образования, ни выбора… Именно такую пятнадцатилетнюю девочку, Марьяну, Яна Матей однажды встретила в полицейском участке. Эта встреча круто изменила ее жизнь. Яна поняла, что таких рабынь, как Марьяна, — множество в Румынии и за ее пределами! Выяснилось, что в криминальной схеме замешаны и полицейские, и никакие международные правительственные программы, к сожалению, не могут эффективно справиться с проблемой, ведь даже в случае ареста торговцы зачастую отделываются короткими сроками тюремного заключения, а то и вовсе остаются безнаказанными… Именно поэтому возникла идея приюта-убежища для жертв секс-трафика.

За время существования организации «Reaching out» в специально построенном реабилитационном центре (при финансовой поддержке благотворительных фондов стран Западной Европы и США) Яна помогла сотням девушек преодолеть «комплекс жертвы», заново научиться доверять окружающим, начать жить полноценной самостоятельной жизнью без страха и душевной боли.

Целью написания этой книги стала ощущаемая автором необходимость открыть глаза общественности на проблему торговли людьми, дать понять, что это касается каждого. Яна Матей собственным примером демонстрирует, что только активные действия могут привести к единственно верному решению.

Ионела

— Алло, Ионела?[1]

— Слушаю.

— Это говорит Яна Матей. Пеппи должна была тебя предупредить о моем звонке. Она объяснила тебе, кто я?

— Да-да, я в курсе.

— Ты можешь говорить? За тобой никто не следит?

— Все в порядке, я сейчас одна.

— Пеппи сказала, что ты нуждаешься в моей помощи. Это так?

— Я не знаю…

— Ты боишься?

— Да.

— Ты мне доверяешь?

— Думаю, да.

— Хорошо, тогда я вытащу тебя оттуда.

Ионеле пятнадцать лет, она — сексуальная рабыня. Это почти все, что я знаю о ней, но мне вполне достаточно, чтобы понять: я должна спасти эту девочку. О ней я узнала от одного адвоката, позвонившего мне сегодня утром. Он сказал, что выполняет поручение испанской дамы, некой Пеппи, обеспокоенной судьбой румынской девочки-подростка, которую похитили торговцы «живым товаром». По ее информации, Ионела находится «под колпаком» одной цыганской семьи — матери, ее двух сыновей и дочери. Поначалу, насколько я поняла, эта довольно пожилая мать-сутенерша предложила Ионеле, родители которой постоянно ругались, пожить у нее. Она брала девочку с собой торговать на рынке. Через три месяца женщина заявила:

— Жилье и еда стоят денег. Я уже много на тебя потратила, пора возвращать долг. Мои сыновья нашли тебе работу в Турции. Поедешь завтра.

В Турции Ионелу избили и пригрозили убить. Она подчинилась и делала то, что от нее требовали: спала с незнакомыми мужчинами. В результате одного из полицейских рейдов девушка была отправлена обратно в Румынию, где в аэропорту ее уже ждала цыганка-сутенерша, чтобы посадить на самолет в Испанию. Прибыв на место, Ионела попыталась покончить с собой, приняв большую дозу снотворного, которое купила в аптеке. Несколько дней спустя она повторила попытку. Наглотавшись таблеток в третий раз, она была настолько одурманена, что торговец, один из сыновей старой цыганки, не смог ее отправить на улицу. В итоге Ионелу заперли в комнате убогого отеля, куда сутенер все же привел нескольких клиентов. Один из них, испанец, понял, что она слишком юна:

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

Не будь девушка под воздействием медикаментов, возможно, ей не хватило бы смелости сказать правду. Глубоко потрясенный мужчина забросал ее вопросами. В конце концов Ионела поведала ему свою историю. Вернувшись домой, клиент все рассказал матери. Представляете? Для них обоих было очевидным, что девочку нужно спасать. На следующий день он вернулся в отель, заплатил за новое свидание с Ионелой, вывел ее из комнаты и посадил в автобус, следовавший в Румынию, с собой дал несколько евро. Он даже пообещал регулярно высылать девушке деньги почтовым переводом. Вернувшись на родину, Ионела спряталась у своей тетки, где ее тут же нашла старая цыганка. Этого следовало ожидать: торговцы знают о своих жертвах все, поскольку это единственный способ оказывать на них давление. Они схватили Ионелу возле дома тетки и посадили в машину. Та попыталась им помешать, но цыганка знала нужные слова:

— Советую тебе не обращаться в полицию. Иначе следующей будет твоя дочь.

Ее дочери было тринадцать лет, и женщина не осмелилась возражать. Торговцы отвезли Ионелу в город Кэлэраши, расположенный рядом с болгарской границей, неподалеку от побережья Черного моря. К счастью, Пеппи, мать испанского клиента, сдержала слово: она уже успела связаться с Ионелой, чтобы отправить ей почтовый перевод. Под давлением похитителей девочка рассказала об этом, и торговцы разрешили ей позвонить благодетельнице, чтобы договориться о дате перевода: такие люди готовы на все ради денег. Это было их ошибкой. Ионела воспользовалась случаем, чтобы сообщить Пеппи о том, что с ней произошло. Не имея возможности помочь, та обратилась к адвокату, попросив найти кого-нибудь в Румынии для спасения Ионелы. Тот сделал несколько звонков, и ему рассказали обо мне, о предоставляемом мной убежище и о моей организации, созданной для помощи жертвам сексуального трафика.

Нужно было срочно вмешаться: во время последнего платежа Пеппи Ионела сказала ей, что цыганка планирует отправить ее в Турцию. Поскольку девушка отныне состояла на учете в турецкой полиции, торговцы за сотню евро «выдали ее замуж» за одного типа, чтобы сменить фамилию. Действовать следовало быстро: через несколько дней она уже пересечет границу.

По телефону я чувствую растерянность Ионелы, ее нерешительность.

— Ионела, я за тобой приеду.

— Нет, это невозможно! Они убьют меня! Они сказали, что, если я еще раз попытаюсь сбежать, меня привяжут к машине и будут тащить, пока я не умру…

— Никто этого не сделает, они просто пытаются тебя запугать.

— Нет, сделают! Когда они пришли за мной к моей тетке, Рамон бил меня кулаками. А еще они в наказание отрезали мне волосы. Я пригрозила, что все расскажу полиции, а старая цыганка рассмеялась, сказав, что полицейские — ее друзья.

У меня нет никакой возможности проверить правдивость этих слов. Да и не важно, я глубоко уверена, что девочка находится в опасности. Остальное — детали.

— Ионела, мы найдем способ вытащить тебя оттуда. Они когда-нибудь оставляют тебя одну?

— Нет, я весь день заперта в комнате.

— Подумай хорошенько: они никогда тебя не выпускают?

— Нет, говорю же вам, они даже не хотят, чтобы я работала на улице. Боятся, что я снова сбегу. Я выхожу лишь, когда нужно идти на почту за деньгами Пеппи.

— В это время ты остаешься одна?

— Бабушка и Рамон ждут меня снаружи. Они глаз с меня не спускают.

— Но внутрь здания ты заходишь одна?

— Да, только деньги Пеппи я получила всего несколько дней назад. Не знаю, когда будет следующий перевод.

— Не важно, им не обязательно это знать. Послушай, ты скажешь, что тебе звонила Пеппи: она отправила еще деньги, которые нужно забрать на почте. Затем ты позвонишь мне и скажешь, когда тебя туда повезут.

— И что потом?

— Я буду ждать тебя возле почты. Обрати внимание на красную «Ауди» со светловолосой дамой за рулем — это я. Задняя дверца будет открыта. Когда они высадят тебя, войдешь внутрь здания и сразу же выйдешь обратно. Нам нужен эффект неожиданности: они подумают, что тебе потребуется как минимум десять минут, чтобы подписать необходимые бумаги. Возможно, закурят. Никто из них не будет готов увидеть тебя так скоро. Оказавшись на улице, быстро ныряй на заднее сиденье моей машины. Двигатель будет работать, мы в ту же секунду умчимся.

— Ладно…

— Все будет хорошо, Ионела.

— Да…

Я кладу трубку, все же ощущая легкую тревогу. А если торговцы заподозрят неладное? Ну что же, у нас нет выбора, все равно рискнуть стоит… Ионела перезванивает мне на следующий день:

— Все нормально, завтра после обеда я еду на почту.

— Я там буду. Где она находится?

— В центре города.

— Хорошо, я найду. Запомни: красная «Ауди», светловолосая женщина, ты прыгаешь в машину.

— О'кей.

Я живу в Питешти, промышленном городе у подножия Карпат. До Кэлэраши, где находится Ионела, ехать четыре-пять часов в сторону Мертвого моря[2]. Мне следует выехать рано утром, тем более что я не знаю точно, когда привезут Ионелу. Я могла бы поехать на большой «Дачии», более удобной для долгих путешествий, но моя старенькая «Ауди» гораздо быстрее и маневреннее, а это может оказаться полезным в случае возможной погони.

На часах уже почти полдень, когда я прибываю в центр Кэлэраши. Запутавшись в дорожной карте, я спрашиваю у прохожего, где находится почта. Наконец я на месте. Ставлю машину вдоль тротуара в нескольких метрах от входа. Вот… Теперь остается только ждать в надежде, что планы торговцев не изменятся.

Проходит три с половиной часа, Ионелы по-прежнему не видно. Я не выхожу из машины, боясь пропустить ее приезд. Я ничего не ела с самого утра, и мой желудок громко возмущается, но в любом случае я бы не смогла проглотить ни крошки. Ожидание становится невыносимым. В голову лезут плохие мысли: вдруг старая цыганка заподозрила обман? Или Ионела, испугавшись, призналась, что никаких денег ей не переводили? С тревожно сжавшимся сердцем я продолжаю внимательно следить за всеми людьми, входящими в почтовое отделение. Внезапно вижу Ионелу: бледная девчонка с ежиком волос, торчащих во все стороны, одетая в джинсы и крошечную кофточку, выходит из такси, которое только что припарковалось прямо передо мной. Я не совсем уверена… Ее волосы плохо подстрижены… Сомнений нет — это она. Ионела бросает быстрый взгляд на мою машину и направляется ко входу в здание. На переднем сиденье такси я различаю старую цыганку, разговаривающую с водителем. Следуя плану, я завожу двигатель и тихонько подаю машину назад, чтобы выбраться со своего места одним движением руля. Не сводя глаз с такси, я поворачиваю ручку задней дверцы и приоткрываю ее. Теперь все готово. А вот и Ионела! Она выходит из здания почты и уже через три секунды падает на заднее сиденье. В то же мгновение я резко поворачиваю руль влево. Непонятно, заметила ли что цыганка, но, проезжая мимо такси, я вижу в зеркале заднего вида, как водитель что-то говорит ей, показывая пальцем на мою «Ауди». Они все поняли… Надавив на педаль газа, я набираю скорость. В свою очередь, такси резко трогается с места.

— Ионела, куда ехать? Направо? Налево?

Я не знаю города. За четыре часа ожидания в машине я даже не подумала о том, как мы поедем обратно. Какая же я идиотка! В зеркале заднего вида мелькает испуганное лицо Ионелы, которая не решается выпрямиться и пытается понять, где мы проезжаем, украдкой бросая взгляды в окно.

— Туда!

Съежившись на сиденье, девочка показывает рукой нужное направление. Я подчиняюсь. Такси не отстает. Старая цыганка в салоне грозит мне кулаком.

— А теперь куда?

— Налево!

При этом ее рука указывает направо.

— Ионела! Ты не знаешь, где право, где лево?

— Нет… Да… Туда!

Мы нервно смеемся. Ионела перепугана до смерти. Спроси я сейчас ее имя, она не раздумывая ответит: «Педро». С горем пополам я следую ее указаниям, которые она дает мне, беспорядочно размахивая руками. Я поворачиваю, лавирую, проезжаю на красный свет… Наши преследователи быстро остаются позади. Я не жалею о том, что решила поехать на «Ауди»… Через долгих пять минут Ионела рискнула оглянуться назад.

— Я их больше не вижу, — выдыхает девушка, еще до конца не веря в это.

Она права: мы оторвались. Тем не менее я не сбавляю скорость. Торговцы могут описать мою машину своим сообщникам. Оставаясь начеку, я наблюдаю, не следует ли за нами какая-нибудь другая машина. На выезде из города наконец понимаю, что мы спасены, но скорость не сбавляю, чтобы не оставлять преследователям никаких шансов, и ободряюще улыбаюсь испуганной беглянке. Постепенно наше дыхание нормализуется. Внезапно звонит телефон Ионелы. Не успевает она ответить, как в трубке кто-то начинает так громко орать, что слышу даже я:

— Дай трубку чертовой блондинке!

Дрожа от страха, Ионела протягивает мне свой мобильный. Грубый мужской голос раздается прямо в ухе:

— Немедленно верни ее, иначе тебя скормят крысам!

— Идите к черту!

— Напрасно ты взяла нашу девчонку, не знаешь, с кем связалась!

Я не могу сдержать смех: этот тип, похоже, решил, что имеет дело с конкурентами, а я украла его рабочую силу!

— …сука!

Я отключаюсь и раздраженно швыряю телефон на пол. Эти грубые оскорбления ничем им не помогут. Тут же пытаюсь успокоить мою маленькую подопечную:

— Все в порядке, ты в безопасности, они не могут нам ничего сделать.

— Да… мы победили, правда?

Голос девочки звучит несколько напряженно. Я чувствую, что она все еще взвинчена. Ионела ничего не знает обо мне, но впервые за все это время ощущает себя победителем, а не жертвой. Дорога предстоит долгая, у нас есть время поближе познакомиться. Я рассказываю ей о моем приюте для жертв сексуального трафика и предлагаю принять участие в моей программе по социальной реадаптации. Она восторженно соглашается. Старается быть обольстительной… Это ее желание понравиться меня ничуть не удивляет: она провела много времени в жестокой среде. В течение многих недель ей приходилось приспосабливаться, чтобы выжить. Теперь она должна научиться мне доверять. Мы находимся в часе езды до Питешти, когда телефон Ионелы, все еще лежащий на полу, снова звонит. На этот раз отвечаю я, готовая дать отпор новому потоку ругательств. Неожиданно в трубке раздается солидный голос:

— Алло, это сержант полиции. Я только что получил сигнал о похищении несовершеннолетнего лица. Советую вам немедленно вернуть девочку.

Вот оно что! Торговцы осмелились обратиться в полицию! Или же это коррумпированный полицейский? Этого никто не знает, но звонок стража порядка становится последней каплей, переполнившей мою чашу терпения, начиная с этого утра. Задыхаясь от гнева, я взрываюсь:

— Вы соображаете, что говорите? Несовершеннолетняя девочка, которую я, как вы утверждаете, похитила, эксплуатировалась в качестве проститутки! Почему вы покрываете этих людей? Они хотя бы сказали вам, что заставили ее выйти замуж за незнакомца?

— Нет, я не понимаю, о чем вы говорите. Все, что мне известно, — это сигнал о похищении.

— Сообщите мне ваше имя, сержант.

— …

— Алло?

В трубке раздались короткие гудки. По всей видимости, полицейский предпочел закончить нашу беседу. Возможно, он понял, что все гораздо серьезнее. Ионела инстинктивно бросает взгляды в зеркало заднего вида; с тех пор, как мы выехали из Кэлэраши, она проделала это раз сто. Я понимаю, что ей потребуется время, прежде чем она сможет ходить по улице, не озираясь по сторонам…

— Ты проголодалась?

— Да.

— Тогда остановимся и перекусим.

Уже стемнело. За весь день мы ничего не съели. Нам остается ехать до приюта не больше двадцати минут, и я хочу вкратце рассказать ей об основных направлениях программы, прежде чем представить Ионелу другим девочкам. В ресторане на обочине дороги она жадно набрасывается на еду. Девочка испытывает облегчение, но вместе с тем огромную усталость, и ей не терпится поскорее добраться до места. Этот приют станет для нее шансом изменить свою жизнь.

Торговля «живым товаром»

Таких девочек, как Ионела, Румыния ежегодно тысячами поставляет на улицы всей Европы. Уроженки Питешти, Бухареста, Иаши, Брэилы, Сибиу и Тимишоары, прибывшие из крупных городов или из глубинки Трансильвании, отправляются в Мадрид, Рим, Париж, Лондон и Амстердам, где пополняют ряды жалких проституток, расхаживающих по тротуару и продающих себя за несколько евро. Прошу обратить внимание! Я хочу, чтобы меня правильно поняли: женщины, добровольно решившие торговать своим телом, меня абсолютно не интересуют. Я сражаюсь не против проституции, самостоятельно избранной и практикуемой, а против торговли людьми. Я имею в виду девочек, чаще всего несовершеннолетних, которых к этому принуждают, которых покупают и перепродают, словно обычные куски мяса, девочек, вырванных из их привычной среды, истерзанных, психологически сломленных, избитых, изнасилованных, ставших сексуальными рабынями. Речь идет, ни больше ни меньше, о массовом и организованном насилии, которое процветает здесь, в Европе, в XXI веке!

Немало повидав за эти десять лет борьбы, я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что люди назначают цену человеческой жизни и распоряжаются ею, словно это их собственность. «Нужна послушная маленькая румынка для занятий проституцией в Испании, Англии или Голландии? Назовите вашу цену, господа! Имейте в виду, что ее вывоз из страны обойдется в 800 евро, а если вы окажетесь в самом конце цепочки перепродаж, вам придется выложить до 30 000 евро. За эту цену вы имеете право распоряжаться ее жизнью и смертью! Что касается окупаемости, выгода гарантирована: перевоз ее через границу обеспечит вам 150 % прибыли». Поэтому торговля женщинами и детьми на сегодняшний день становится гораздо выгоднее, чем контрабанда оружия и наркобизнес. В отличие от того же оружия девочку можно продать несколько раз.

…Этот процесс начался в 1990 году с падением режима Чаушеску и других коммунистических режимов в странах Восточной Европы. Предприимчивые торговцы воспользовались непрерывными войнами, идущими на Балканах, чтобы организовать сексуальные трафики. По окончании вооруженных столкновений, примкнув к потоку мигрантов, бегущих от нищеты в своих странах, девушки из Македонии, Литвы, России, Болгарии и Румынии начали появляться на всей территории Западной Европы. Они прибывали разными путями: в багажниках автомобилей, в переполненных грузовиках и даже на надувных лодках, причаливающих к берегам Италии. В наши дни они свободно перемещаются на самолетах по Шенгенскому пространству. За двадцать лет Восточная Европа стала основным поставщиком проституток в страны Евросоюза. Невозможно точно оценить масштабы этого нелегального бизнеса. Согласно некоторым малочисленным исследованиям[3] триста тысяч жительниц стран Восточной Европы сегодня занимаются проституцией на Западе. Всего пять лет назад их было не больше двухсот тысяч… Когда-то Россия занимала ведущее место в этом бизнесе. С некоторых пор Румыния обогнала ее, став лидером среди стран, экспортирующих в Евросоюз проституток-иммигранток[4].

Как узнать, сколько из них было продано в сексуальное рабство? Возможно, большая часть. Каналы поставки, созданные международными группами организованной преступности, к сожалению, хорошо отработаны. Привлеченные обещанием получить работу за рубежом, девушки соглашаются следовать за малознакомыми людьми, которые в реальности оказываются вербовщиками и продают их за несколько леев[5] торговцу, тут же переправляющему их за границу. Как только девушки пересекают ее, у них отбирают паспорта, их избивают и заставляют заниматься проституцией, не выплачивая ни сантима из огромной суммы, которую сутенер зарабатывает на их эксплуатации.

Вы в это не верите? И тем не менее это происходит у вас на глазах, на ваших улицах, в ваших барах, на ваших парковках, вдоль ваших магистралей, и это не мешает вам спокойно спать! В Испании, куда поставляется большинство румынских жертв секс-трафика, они ищут клиентов в самом центре города. Проституция там не только легализована — она стала частью жизни. Вид полураздетых девочек-подростков, снующих среди прохожих, по всей видимости, никого не беспокоит. В некоторых районах проститутки имеют право привлекать клиентов лишь на окраине города. Это ничего не меняет: машины выстраиваются в очередь на парковках, где работают девочки, — настоящих домах терпимости под открытым небом, и торговцы спокойно следят за своим стадом. К одному из таких сутенеров и попала Оана, девушка, которую я взяла к себе в приют. Знакомая из ее деревни пообещала ей работу официантки в Испании. В Мадриде сопровождавший Оану мужчина привез ее в квартиру в центре города, где находились две женщины с неприветливыми лицами. Им было лет по тридцать.

— Ну вот, теперь ты будешь жить здесь. Эти женщины позаботятся о тебе и расскажут о твоей новой работе.

Они сразу же забрали ее паспорт под предлогом, что его нужно хранить в надежном месте. На следующий день они привезли Оану на огромную парковку на окраине Мадрида под названием «Каза дель Кампо» — сутенеры называют это место «заводом». Около ста пятидесяти девушек, называемых на местном жаргоне «чемоданами», которых привезли сюда из разных европейских стран, занимаются проституцией каждую ночь. Женщины объяснили Оане:

— Видишь это место? Ты будешь здесь работать.

— Я не понимаю.

— А все очень просто. Вечером туристы приезжают сюда на машинах и делают круг. Они едут очень медленно и смотрят на девушек, чтобы выбрать ту, которая понравится. Когда водитель велит тебе подойти, сядешь в машину и сделаешь все, что он скажет.

— Что?!

— Да, если он потребует минет, сделаешь ему минет, если захочет сзади, дашь сзади. Видишь, ничего сложного нет! Мы тоже этим занимаемся, и у нас полно денег. Все, что тебе нужно знать, — это как сказать по-испански: «Привет, хочешь заняться любовью?»

— Заняться любовью?

— Не заморачивайся, просто скажи это и всё.

— Но об этом не может быть и речи! Я не хочу спать с мужчинами! Мы так не договаривались!

— Полагаешь, у тебя есть выбор?

— Ни за что! Лучше умереть!

— Да что ты? Сейчас посмотрим.

Женщина постарше со смехом толкнула Оану к своей товарке, которая развернула девочку и сильно ударила по голове. Оглушенная Оана принялась икать от испуга.

— Ну что, все еще хочешь умереть? Значит так, сейчас едем домой. Начинаешь работать с завтрашнего дня. У тебя ночь на размышление.

Подобные грубые сцены запугивания часто происходят и среди бела дня. Время от времени полицейские делают рейды и проверяют документы. Девушек ничуть не смущает присутствие стражей порядка: те, кто достиг совершеннолетия, не нарушают законов, а несовершеннолетние всегда предъявляют фальшивые документы. Что касается сутенеров, они не настолько глупы. За девушками присматривают не мужчины, которые были бы здесь слишком заметны, а другие проститутки, по необходимости укрощающие непокорных с помощью кулаков. При виде патруля мелкие стайки девушек исчезают из виду за несколько секунд и появляются снова, как только полицейские уезжают. Многие девочки также оказывают секс-услуги в специальных клубах Валенсии, Барселоны и Альмерии или в зонах, расположенных возле французской границы. У этих учреждений, официально называемых отелями, есть все необходимые разрешения. В таких отелях сутенеры имеют в своем распоряжении десятки девушек, которые живут здесь же и принимают у себя в комнатах огромное количество клиентов. В баре отеля клиент делает свой заказ, как если бы он выбирал коктейль, с той лишь разницей, что здесь продается все… Поскольку девушки не жалеют сил, чтобы обольстить постоянного клиента, за 15 евро можно получить «полный пакет услуг»[6].

В Италии, втором излюбленном пункте назначения румынских торговцев «живым товаром», девушкам приходится не слаще. Запрет на проституцию в общественных местах является лишь формальным соблюдением приличий: в стране семьдесят тысяч проституток, 20 % из которых являются несовершеннолетними, так вот две трети ищут клиентов на темных улицах и в отдаленных парках. В Милане на кладбище, расположенном на окраине города, каждую ночь юные проститутки продают себя по дешевке. Близость румынского поселения гарантирует любителям секса товар по низкой цене. Часто торговцы даже не утруждают себя съемом квартиры: девушки живут в окрестных лесах под навесами или в укрытиях из картонных коробок и работают здесь же, за ближайшим кустарником…

Во Франции также ограничиваются лишь тем, что освобождают от проституток тротуары: законом запрещено привлекать клиентов на улицах, хотя сама проституция допускается. Сколько там проституток? Двадцать тысяч? Тридцать тысяч? Поскольку девушки очень часто меняют страны пребывания, подсчитать невозможно. Но подобная неизвестность всех устраивает. Ведь гораздо проще сказать, что у соседей ситуация еще хуже и свести проблемы к простому нарушению общественного порядка. Единственное, что интересует французские власти, одержимые идеей борьбы с нелегальной иммиграцией, — это выдворение девушек из страны: они их отлавливают и незамедлительно отправляют на родину, откуда те, не выходя из аэропорта, пересылаются сутенерами в другую страну. Но массовые депортации лишь усугубляют проблему. Очевидно, что такая политика до сих пор не уменьшила количество проституток. Достаточно пройтись по парижским вокзалам, прогуляться по лесам, окаймляющим крупные города, например по Венсенскому или Булонскому, или по набережной Променад дез Англе в Ницце, чтобы увидеть возникающие словно из-под земли щуплые силуэты в короткой одежде. У каждой национальности свой отрезок тротуара. Согласно сексуальной шкале русские проститутки занимают верхнюю часть «улицы». Румынки наряду с болгарками находятся на предпоследнем месте, прямо перед африканками, которые считаются на рынке самыми дешевыми проститутками с соответствующей клиентурой. Понятно, что я говорю о низкопробной проституции, сильно отличающейся от эскорт-услуг. Румынки чаще всего отдаются в машинах, в сомнительных барах, на грязных простынях убогих отелей. Словно настоящие ударницы труда, они работают конвейером, пропуская через себя по семь, восемь, девять и даже десять клиентов за вечер. Этим они сбивают цены. В среднем быстрое обслуживание клиента стоит 30 евро, сеанс на полчаса — 50 евро и 100 евро, если это происходит в отеле. Румынки же продают свое тело за сумму ниже 30 евро, чтобы удовлетворить запросы сутенера. При этом неминуемо возникает конкуренция, о чем свидетельствуют частые драки между соперницами.

Проститутка, которая должна отдать своему сутенеру не меньше 200 или 300 евро за ночь, под страхом жестокой расправы доходит до крайностей, которые сложно понять человеку, не сталкивавшемуся с торговцами «живым товаром». Никто не может противостоять давлению этих скотов. Когда я слышу бесконечные философские дебаты о праве человека распоряжаться своим телом, которые ведут социологи, писатели, политики, мне становится тошно. Ведь речь идет только о девушках из дорогих эскорт-услуг, которые ездят на «Порше»; это, как правило, хорошо воспитанные студентки, вызывающие у всех сочувствие, поскольку они утверждают, что это их единственный способ оплачивать жилье… Но никто ни разу не задался вопросом, почему пятнадцатилетняя девочка-подросток готова за 20 евро сделать минет любому прохожему!

С принятием в 2003 году закона «О внутренней безопасности» подпольная проституция во Франции расцвела буйным цветом. Торговцы, опасающиеся отправлять девушек на улицу, находят клиентов в Интернете, назначая встречи на частных квартирах, в машинах или в лесах на окраине города, где проститутки становятся еще более уязвимы, находясь в полной власти жестоких сутенеров и порой неадекватных клиентов. Если девушка беременеет, ее избивают ногами, чтобы вызвать выкидыш. Если ей нечаянно ломают руку, все равно отправляют на работу, запрещая даже обратиться к врачу. Такая же ситуация сложилась в Великобритании, где привлечение клиентов в общественных местах тоже карается законом: за несколько лет эта страна, которую долгое время обходила стороной торговля женщинами и несовершеннолетними, стала новым популярным пунктом назначения для торговцев. Дома терпимости, более или менее заметные, выросли повсюду, словно грибы. Только в Лондоне их насчитывается несколько сотен. Эти бордели часто располагаются прямо среди жилых домов, и никто не знает, что там происходит: несовершеннолетние девочки насилуются абсолютно безнаказанно, за тюлевыми шторами, всего в нескольких метрах от благопристойных семей, где лишь прибавляют звук телевизора, чтобы оградить себя от сомнительных звуков.

В странах, стремящихся все регламентировать, ситуация ненамного лучше. Разрешив секс-торговлю в витринах и домах терпимости, где пресекаются любые нарушения, Нидерланды тем самым дали толчок развитию подпольной проституции, процветающей во второсортных барах или на частных квартирах, где никто не станет спрашивать ни возраста, ни документов девушек. Германия, занимающая теперь пятое место среди стран назначения после Испании, Италии, Греции и Чешской республики, тоже не является исключением: наличие легальных борделей не снижает количество сексуально эксплуатируемых нелегальных иммигранток. Скорее, наоборот… Три четверти из четырехсот тысяч насчитываемых в стране проституток — а это в двадцать раз больше, чем десять лет назад! — являются уроженками других стран. Они работают в закрытых барах и клубах, которые спокойно располагаются рядом с разрешенными законом заведениями. Давайте вспомним Чемпионат мира по футболу 2006 года: муниципалитет Берлина построил тогда большой комплекс с кабинками индивидуального обслуживания, похожими на временные туалеты. Это заведение привлекло в квартал проституток всех национальностей, многие из которых прибыли из стран Восточной Европы и работали нелегально. В общей сложности для удовлетворения сексуального аппетита миллионов болельщиков в страну было ввезено около сорока тысяч женщин! Среди них были несовершеннолетние, которых в срочном порядке выдернули из привычной жизни и отдали на растерзание футбольным фанатам…

Этим девочкам, познавшим все круги ада, я теперь посвящаю свою жизнь. Я не в состоянии спасти их всех, но, когда меня зовут на помощь, делаю это без колебаний. Я не супервумен, рукопашные схватки не моя стихия. Обычно стараюсь не сталкиваться напрямую с торговцами: я умею громко кричать, но отдаю себе отчет, что у невысокой женщины моей комплекции, не владеющей приемами кун-фу, мало шансов справиться с этими мерзавцами. В большинстве случаев о жертвах секс-трафика я узнаю от сотрудников европейских негосударственных организаций. Некоторые девочки, попадающие ко мне в приют, рассказывают о своих подругах, по-прежнему удерживаемых сутенерами против их воли. Я вхожу в контакт с пленницами, чтобы гарантировать надежное место, где они смогут укрыться, если им удастся сбежать.

Кто еще им поможет, если не я? Полиция? Если даже полицейские не состоят в сговоре с торговцами, система правосудия работает из рук вон плохо. В Румынии невозможно проверить бордель или задержать торговца, пока проститутка не подаст жалобу. Но жертвы секс-трафика слишком запуганы, чтобы пойти на такой шаг. И даже если они решаются обратиться к полицейским, те просто выпускают их на свободу, а это означает, что они снова попадут в лапы своих сутенеров. В остальной части Европы существует та же проблема. Структуры приютов для жертв существуют, но их очень мало; полицейские недостаточно подготовлены для того, чтобы отличить обычную проститутку от жертвы секс-трафика; арестов по-прежнему происходит немного, несмотря на ужесточение законов. Сотрудничество между странами в этой сфере практически отсутствует, а средства, выделяемые на борьбу с сексуальным рабством, ничтожно малы по сравнению с размахом этого бедствия. В результате на сегодняшний день у торговцев «живым товаром» полностью развязаны руки.

Безнаказанность этих подонков меня глубоко возмущает. Мы живем в так называемом развитом обществе, где спокойно продают детей! Сексуальная эксплуатация является, ни больше ни меньше, новой формой рабства, разлагающей нашу демократию! И все продолжают сидеть сложа руки! Средства массовой информации, судьи, политики официально громко возмущаются и призывают что-то делать. На практике ответственность несет только клиент. Судебные процессы против торговцев можно пересчитать по пальцам, хотя все они вполне заслуживают пожизненного заключения! Я не вижу другого способа обезвредить их.

Коррупция, процветающая во всех сферах Румынии, выводит меня из равновесия, но пассивность европейских социальных институтов мне так же невыносима. В действительности всем на это наплевать. Под предлогом того, что на ваших улицах работают иностранные проститутки, вы призываете нас самих копаться в нашем грязном белье. Это не только возмутительно бесчеловечно, но и очень глупо. Наша проблема — это и ваша проблема. Румынские торговцы вербуют девочек у нас, но именно к вам они привозят свой несчастный товар, именно ваши граждане оплачивают этот трафик — спят с ними, если выразиться точнее. Вот почему Евросоюз должен помочь Румынии. Нам необходимо ликвидировать растущую коррупцию; к нам следует направить экспертов для обучения наших судей, полицейских. На сегодняшний день в Румынии денежной единицей пока являются леи. Но через два года мы перейдем на евро, что только облегчит нелегальное перемещение через границу. Поэтому необходимо действовать уже сейчас. Румыния, хотите вы этого или нет, является частью Европы! Безусловно, дело сдвигается с мертвой точки, но еще столько предстоит сделать…

И у стен есть уши

В начале года журнал «Ридерз Дайджест» присудил мне звание «Европеец года»[7].

— Яна Матей, у меня для вас хорошая новость! — радостно сообщила мне Анка Киторов, представительница организации в Бухаресте.

— Хорошая новость? Что ж, день неплохо начался. Рассказывайте!

Узнав, что к званию прилагается премия в 5 000 долларов, я вздохнула с облегчением. Мне дадут денег — такое бывает нечасто! Но самым невероятным было то, что Анка Киторов посчитала нужным рассыпаться в извинениях:

— Должна вам признаться, что мы чувствуем себя очень неловко… О вашей деятельности рассказала одна из немецких радиостанций, прочитав статью о вашем приюте, тогда как здесь, в Бухаресте, о вас никто не знает.

А ведь моя работа началась не вчера! Одиннадцать лет назад я стала первой румынкой, организовавшей убежище для женщин — жертв международной секс-индустрии. С тех пор я получила несколько наград. В 2006 году американский министр иностранных дел поздравил меня с присвоением звания «Героиня года». В 2007 году палата лордов Великобритании вручила мне награду «Премия аболиционисту»[8], также составляющую 5 000 долларов. В 2009 году «Румынский женский журнал» избрал меня «Женщиной года». Даже если тебе вручают простой лист бумаги, все равно это является хорошей мотивировкой. Последнее звание, «Женщина года», присужденное в марте в Орести, тронуло меня больше всего: в этом городе я появилась на свет 30 апреля 1960 года. Ведь этот укрепленный городок, расположенный в горах Трансильвании, является бывшим историческим бастионом дакийского народа — иными словами, местом поселения сливок румынской нации. Разумеется, я шучу… Но все же это навевает воспоминания. Когда я родилась, моей матери было не больше двадцати лет. В юности она успешно занималась легкой атлетикой, добившись высоких результатов в пятиборье; мой отец, футбольный тренер по специальности, тренировал ее. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, они полюбили друг друга и поженились. Потом родилась я. Вскоре после этого моего отца перевели в Бухарест. Мне, трехлетней, совсем не понравился этот город. Дети во дворе без конца таскали мои игрушки, а мой велосипед постоянно куда-то исчезал. Не успела я привыкнуть к новому окружению, как отца снова перевели, на этот раз в Питешти, на юг Румынии. Именно в этом промышленном городе, расположенном у подножия Карпат, производят знаменитые «Дачии»; предприятие с 1966 года является собственностью «Рено». Работая тренером городской футбольной команды, отец получил небольшую служебную квартиру в центре города, в живописном квартале возле реки. Довольно быстро я обзавелась новыми друзьями, с которыми носилась повсюду. Я обожала бегать, лазать по деревьям и играть около реки. Я также частенько с ребятами гоняла мяч: мне хотелось стать футболистом, как отец… к великому разочарованию матери, озадаченной моими мальчишескими замашками. Когда я возвращалась домой вся в грязи, она очень расстраивалась. Напрасно я пыталась оправдаться, утверждая, например, что упала, ее невозможно было провести:

— Не надо считать меня глупой, я видела в окно, как ты играешь с мальчишками.

— …

— Знаешь, как я тебя узнала? По платью.

Моя мать была рукодельницей. Она шила, вязала спицами и крючком и одевала меня в восхитительные наряды с оригинальной вышивкой. Люди даже останавливали нас на улице и хвалили мою одежду. Ей так хотелось, чтобы я вела себя как девочка своего возраста! Она очень меня любила, но не умела это демонстрировать. Нарядами, сделанными своими руками, она выражала любовь ко мне. Когда я пошла в школу, мать, до сих пор полностью посвящавшая мне свое время, нашла себе работу в детском саду. В летние каникулы мы снова собирались все вместе, отправляясь в походы или на рыбалку, в горы или деревню. Мама не любила рыбалку, и мы ходили туда вдвоем с отцом. Это были моменты душевной близости. Он был моим лучшим другом, я могла ему полностью довериться. Отец многому научил меня в жизни, и не только ловить рыбу…

Я росла счастливым ребенком. У меня были друзья, любящие родители, и этого хватало для счастья. Вопрос о бедности в ту пору не возникал: я не знала другого образа жизни, кроме нашего. Нищета и голод были участью далеких континентов. Моя мать была верующей, а отец обычно говорил, что ему сложно верить в милостивого Бога, допускающего, чтобы в Африке дети умирали от голода. С тех пор я много путешествовала и поняла, что уровень жизни в Румынии тоже довольно невысок. Уже в подростковом возрасте я начала осознавать огромный разрыв между нашим коммунистическим строем и государствами Европы, Азии и Африки. Раньше я не задавалась вопросом, почему старенький телевизор в нашей гостиной никогда не показывает фильмы, а лишь демонстрирует образы Чаушеску в перерывах между нагоняющими сон повторами нескончаемых конференций. С течением лет мое недоумение возрастало. Дидактическое обучение в школе не позволяло нам свободно мыслить. Особое внимание уделялось только математике. Никого не интересовало, имеет ли ученик способности к живописи или литературе: для учителей значимыми были лишь сугубо научные дисциплины. К сожалению, у меня не было к ним особой предрасположенности, поэтому в колледже наша классная руководительница, преподававшая, разумеется, математику, не упускала случая подлить масла в огонь при каждой беседе с моими родителями:

— Яна может учиться гораздо лучше, — вздыхала учительница. — Проблема в том, что она этого не хочет.

А мне хотелось читать, писать и рисовать. В тринадцать лет я начала заниматься живописью. Отец, поддерживавший меня во всех начинаниях, подарил мне настоящий профессиональный холст. Он был единственным, кто восторгался моим первым произведением, что придало мне сил продолжать дальше. Вскоре я начала посвящать этому увлечению все свободное время. Я также обожала читать. Одного за другим я прочла всех крупных классиков европейской литературы, и это стало еще одной возможностью открыть для себя другую культуру, иной образ жизни. В Румынии, будь то в школе, на телевидении или где-либо еще, не было никаких связей с внешним миром. Первостепенное место занимал лишь культ «гения Карпат». И никого не волновало, что люди голодали, администрация погрязла в коррупции, а полиция держала всех в страхе — режим Чаушеску был настоящим бедствием, но все вокруг были слишком запуганы, чтобы открыто критиковать его. Дома, когда я начинала выражать свое недовольство, отец тут же меня одергивал:

— Замолчи, систему нельзя критиковать, это запрещено.

— Какое лицемерие!

— Дело не в этом. У стен есть угли, не забывай об этом. А у тебя чересчур длинный язык, с ним ты наживешь себе врагов.

— Ну и что? Если люди недовольны происходящим, почему они не выходят на улицы, чтобы во весь голос заявить об этом?

— Ты еще слишком молода и неразумна, Яна. Ты что, не понимаешь, что в Румынии все люди беспрекословно делают то, что им велят?

— Нет, я не понимаю.

— Заруби себе на носу одну вещь, Яна. Если однажды утром Чаушеску, встав с постели, решит, что следует повесить все население страны, никто не только не возмутится, но даже найдутся люди, которые услужливо предложат принести ему веревки.

Я послушалась его совета и прикусила свой длинный язык, но в глубине души возмущение осталось. Я еще больше погрузилась в мир книг, начала сочинять стихи и увлеклась изучением иностранных языков. У меня были к этому способности, думаю, от моего отца, мать которого была словенкой, а отец — чешским архитектором, эмигрировавшим в Румынию перед Второй мировой войной. Мои дедушка с бабушкой иногда рассказывали мне о Бухаресте былых времен — «маленьком европейском Париже», очаровательном и культурном городе. К сожалению, столица с тех пор сильно изменилась… Как бы то ни было, мои бабушка и дедушка разговаривали на сербском языке, и отец, говоривший на нем дома, в свою очередь, научил ему меня. В школе я старательно изучала английский язык, продолжая занятия дома; почти все время я проводила на балконе, где часами исписывала тетради своими стихами и поглощала английскую литературу, пока однажды отец не пришел поговорить со мной:

— Почему бы тебе не пойти прогуляться?

— Зачем?

— Яна, это ненормально, что ты сидишь дома одна. В твоем возрасте следует гулять с друзьями.

Его замечание немного смутило меня, но совершенно не изменило моих намерений. Внутренний мир вещей казался мне гораздо привлекательнее их внешнего облика. К тому времени я уже поняла, что не создана для офисной работы. Основываясь на моей любви к искусству, я решила учиться стенной росписи: в Румынии не было недостатка в старых памятниках, подлежащих реставрации. В университете у меня был доступ к французским книгам и газетам. В то время это был единственный способ узнать, что происходит за рубежом. Так я выучила французский язык.

Проучившись три года, я начала работать. Основными объектами были церкви, но однажды я приняла участие в реконструкции дворца Гики Тея[9], воздвигнутого в XIX веке в Бухаресте, который предприниматели собирались превратить в ресторан. Стройплощадка была огромной, и наша команда насчитывала несколько десятков человек. Во время работ обнаружились неплохо сохранившиеся фрески. На место прибыл ответственный чиновник из Министерства культуры в сопровождении представителя Министерства туризма. Первый утверждал, что необходимо оставить фрески, второй настаивал на том, чтобы достроить ресторан и выкрасить стены, согласно проекту. Противостояние затянулось на несколько дней. Все это время мы бездельничали, слоняясь по стройке… Однажды после обеда, когда члены бригады, не зная чем себя занять, собрались расходиться по домам, внезапно разразившаяся гроза заставила всех укрыться внутри здания. Дело было летом, стояла сильная жара. Следуя внезапному порыву, я решила не дожидаться, пока закончится ливень, и, распрощавшись с товарищами, бросилась под струи проливного дождя. За мной устремился один из коллег. Раньше мы никогда с ним не общались. Я попыталась его отговорить:

— Все в порядке, я доберусь сама. Возвращайся под навес!

— Ничего страшного! Я считаю, что это отличная идея!

Его звали Димитри. Несколько дней спустя он пригласил меня на ужин в ресторан. Там к нам подошел цыган и предложил купить розы. К моему великому удивлению, Димитри купил всю корзину. Стол оказался полностью завален цветами, я была под впечатлением. Несколько месяцев спустя мы поженились.

Димитри был гражданским инженером. После серии гостиничных комплексов ему поручили строительство плотины в Хатеге, в Трансильвании. После смерти моего отца в 1982 году муж перевелся в окрестности Питешти, поближе к моей матери. Два года спустя мы снова переехали. После Бухареста мы обосновались в Кампулунге. Здесь, в пятидесяти километрах от моего родного города, 15 января 1988 года родился мой сын Стефан. Будучи беременной, я очень хотела, чтобы была девочка. Я даже имя ей придумала — Мирона. Сразу после родов акушерка с широкой улыбкой протянула мне моего ребенка.

— У вас замечательный маленький мальчик.

— Правда? И как же его зовут?

Акушерка опешила.

— Ну… я не знаю, вы сами должны выбрать имя.

— Я выбрала — Мирона.

— Мирона?

— Ну да, ведь должна была родиться девочка!

До сих пор, когда Стефан вспоминает эту историю, которую я рассказывала ему сотню раз, он принимает оскорбленный вид и со вздохом произносит:

— Я был нежеланным ребенком. Да-да, моя мать хотела, чтобы родилась девочка.

За исключением этой маленькой детали, я была обычной матерью. Мне пришлось уйти с работы, чтобы заниматься Стефаном. Димитри строил отели в городе. Жили мы неплохо. Каждое утро соседка приносила мне парное коровье молоко. В те голодные времена так везло далеко не всем. В Питешти, где я иногда со Стефаном проводила у матери несколько дней, нужно было вставать на рассвете, чтобы отовариться в ближайшем продуктовом пункте. Отпуск товара начинался в семь утра, но очередь была длинной, и на всех продуктов не хватало. И часто, когда я наконец подходила к прилавку, мне сообщали, что молоко закончилось. И тогда меня и всех, кто стоял за мной, просили прийти завтра… Это были лишь незначительные повседневные неприятности. Более серьезные проблемы стали возникать внутри моей семьи. Мой муж был очень милым… в трезвом виде. Мама давно меня предупреждала:

— Смотри, Яна, это замужество не очень хорошая идея, Димитри слишком любит выпить.

Я отнесла это предостережение на счет материнской ревности. Димитри был очень чувствительным мужчиной, с артистической душой: под настроение он писал стихи и рисовал пейзажи. Мне нравились его картины. Проблема была в том, что после принятия алкоголя он становился агрессивным. До нашего медового месяца я ничего не замечала. Долгое время я терпела его приступы: когда он трезвел, моментально рассыпался в извинениях, обещая, что перестанет пить, и я одна могу ему в этом помочь. Однажды он сорвался при Стефане, которому я наливала суп. Слезы моего сына подействовали на меня, как удар электрошоком. На этот раз чаша терпения переполнилась. Я не могла допустить, чтобы Стефан жил в страхе. И тогда я подала на развод. В интересах ребенка суд на предварительном слушании временно оставил нашу квартиру за мной. Но мой муж не собирался переезжать. Вскоре ситуация стала невыносимой. Поэтому я оставила Стефана матери и в ожидании суда поселилась у подруги в Бухаресте. В будни я работала, а в выходные отправлялась проведать сына в Питешти, расположенном в полутора часах езды от столицы.

Поскольку муж отказывался разводиться, процедура затянулась: в случае разногласий законодательством предусматривалась отсрочка с целью подтолкнуть пару к примирению. Трижды мы представали перед судьей, и я трижды отвечала на одни и те же вопросы:

— Вам удалось урегулировать конфликт?

— Нет.

— Вы продолжаете настаивать на разводе?

— Да.

— И все же постарайтесь. Я даю вам время на раздумья, увидимся через три месяца.

Наконец, спустя почти год после начала судебной процедуры, было вынесено решение о разводе в мою пользу, и Стефан оставался со мной. В Румынии начиналась революция. Я еще не знала, насколько сильно она изменит всю мою жизнь.

Революция

— Алло, Яна?

— Да.

— Это Ван. Хорошо, что ты дома. Революция началась! Чаушеску с супругой сбежали на вертолете. Люди выходят на улицы, Яна! Предупреди остальных и присоединяйся к нам!

Это случилось 22 декабря 1989 года во второй половине дня. Ван была моей подругой, у которой я жила в Бухаресте. Она работала на местном национальном телевидении и всегда узнавала новости раньше всех. Бунт назревал повсюду. Несколько дней назад на востоке страны, в Тимисоаре, тайная полиция Секуритате, которую мы все опасались, жестоко подавила демонстрацию протеста против высылки из страны венгерского пастора-протестанта Ласло Токеса, противника режима. 21 декабря десятки тысяч рабочих прошли по городу, скандируя антикоммунистические лозунги. Военные начали стрелять по толпе, было много жертв. Некоторые даже начали говорить о бойне… Телевидение дело не осветило, и никто точно не знал, что произошло, но слух распространился по стране со скоростью лесного пожара. Вот уже несколько месяцев в Румынии нарастало недовольство властью. Люди устали от экономической политики Николае Чаушеску, который упорно выплачивал внешний долг за счет принудительного экспорта всей сельскохозяйственной продукции; общество жаждало свободы, поскольку было измучено страхом, нагнетаемым режимом. Слух о побоище в Тимисоаре стал детонатором взрыва.

Поспешно вернувшийся из-за границы Чаушеску в тот день, когда солдаты стреляли по рабочим Тимисоары, провел в Бухаресте публичное собрание, которое транслировали в прямом эфире, с целью восстановить спокойствие и доказать всем, что народ его поддерживает. Как только он начал говорить, стоя на балконе бывшего Сената, толпа, собравшаяся на площади, принялась скандировать: «Тимисоара! Тимисоара! Долой диктатора!» Президент был вынужден прервать свою речь, и улицы моментально заполнились возбужденным народом. Казалось, все жители покинули свои дома и передвигались по городу во всех направлениях. Время от времени раздавались единичные выстрелы, но, похоже, раненых пока не было.

На следующее утро я не вышла на работу. С рассвета на улице были слышны автоматные очереди. Соседи рассказали, что ночью армия и Секуритате расстреливали демонстрантов. Однако звук выстрелов лишь добавил мне решимости: на этот раз следовало довести дело до конца. Закончив разговаривать с Ван, я сделала еще с десяток телефонных звонков, затем схватила куртку и бросилась на улицу, чтобы присоединиться к собравшимся на площади Университета[10]. Ни за что на свете я не пропустила бы этого события! Наконец-то ситуация сдвинулась с мертвой точки, люди осмелились выразить свое недовольство. Румыны единодушно выступали против коммунистической системы и требовали свободы. Очень быстро нас с друзьями поглотила волна из тысяч людей, наводнивших центр города. Подталкиваемые со всех сторон, мы очутились возле здания Бюро Центрального комитета Коммунистической партии: помещение было захвачено мятежниками. Символ власти… Новость о бегстве четы Чаушеску, которая, как утверждали, покинула президентский дворец на вертолете, явно подогревала энтузиазм толпы. Портрет президента, сорванный со стены, полетел в окно. Кто-то демонстрировал свои трофеи с верхнего этажа, обращаясь к людям, столпившимся внизу:

— Кто хочет апельсины? Посмотрите, что у них было, нет, вы только посмотрите! Апельсины, бананы! Кто хочет?

Эти фрукты в то время были недоступны для обычных граждан. Их можно было купить только на Новый год. И на нас полился настоящий апельсиновый «дождь» благодаря разгоряченным повстанцам, выбрасывающим их через окна. Чуть позже я узнала, что президентский дворец, этот гигантский монумент, олицетворяющий собой всю любовь нашего правителя к излишествам, тоже был захвачен. В это невозможно было поверить… Вокруг царил невероятный хаос, но ветер перемен, подувший на улицах Бухареста, наполнял нас безумной радостью. Диктатор был свержен, но знала ли об этом остальная часть страны? Нужно было во что бы то ни стало распространить хорошую новость! Всем в голову пришла одна и та же мысль: передать информацию как можно большему количеству людей.

— Надо отправить кого-нибудь на телевидение!

— Уже отправили!

Румынское телевидение, лазурно-синее здание которого тоже было захвачено народом, на несколько часов прекратило свою работу. Когда трансляция возобновилась, все приникли к стареньким черно-белым телевизорам в квартирах на первых этажах. Так мы узнали из прямого эфира о создании временного правительства, состоящего из членов коммунистической партии. Ион Иллиеску тоже был среди них. Как этот бывший приближенный президента, моментально создавший «Фронт национального спасения», снова оказался у власти? Повсюду разгорались жаркие дискуссии. Для одних Иллиеску представлял собой надежду на лучшее будущее, другие считали это надувательством.

— Иллиеску? Да это лучший друг Чаушеску! Еще один коммунист; над нами издеваются, ничего не изменится!

— Вовсе нет, он был его противником, он тоже пострадал от диктатуры.

Действительно, возникла какая-то неразбериха. Было объявлено чрезвычайное положение, но армия присоединилась к повстанцам, предоставив Секуритате обеспечивать охрану президента. Противоречивая информация, распространяемая телевидением, усугубляла всеобщий хаос. Объясняя случаи столкновений и вандализма в центре города, комментаторы упоминали таинственных «террористов»: по словам журналистов, эти убийцы, появившиеся непонятно откуда, стреляли по народу и захватили несколько стратегических объектов, таких как радио, пресс-центр и Министерство обороны. В аэропорту Отопени столкнулись два военных отряда, каждый из которых обвинял другого в принадлежности к террористам. Никто уже ничего не понимал. Именно в этот момент люди начали говорить о манипуляции: то, что все приняли за народное революционное движение, больше походило на замаскированный государственный переворот. Одни видели здесь влияние секретных служб, другие считали, что к этому приложила руку Россия. До сих пор историкам не удалось до конца распутать этот клубок. Идентификация пресловутых террористов, например, так и осталась тайной. Как бы то ни было, к концу декабря 1989 года мы окончательно почувствовали себя обманутыми. И то, что чета Чаушеску была арестована при высадке из вертолета в нескольких километрах от столицы и казнена на Рождество, не успокоило умы. Народ требовал ответов на вопросы. На телевидении по-прежнему была цензура. Зачем тогда нужна была революция, если мы по-прежнему не могли свободно выражать свои мысли? Иллиеску со своей посткоммунистической кликой провозгласили демократический режим, но по сути ничего не изменилось.

Чтобы добиться правды, мы решили выразить свой протест. На площади Университета, куда после Рождества пришли сотни манифестантов, стихийно образовалось мирное движение. Оно вобрало в себя самых разных людей: студентов, матерей семейств, как я, семейные пары, рабочих, учителей… С каждым днем наши ряды пополнялись новыми участниками. Некоторые приезжали издалека, прослышав о происходящем. У нас по-прежнему не было доступа к телевидению, где нам отказывались предоставить слово в прямом эфире. Ни один корреспондент не пришел к нам, чтобы задать вопросы. Однако все румыны должны были знать, что мы делаем на площади Университета. В марте небольшая группа была отправлена на телевидение в надежде убедить представителей канала поговорить с нами. Напрасный труд: нас никто не хотел слушать.

Тогда пятьдесят манифестантов начали голодовку. Она продлилась несколько месяцев. Тех, кто становился совсем слабым, заменяли другие. Таким образом на площади постоянно находились около двадцати голодающих. Атмосфера была необыкновенной. Прохожие останавливались, чтобы поговорить с нами, артисты приходили нас поддержать, самые лучшие ораторы произносили речи с балконов. По ночам мы пели и снова собирали вокруг себя народ. Иногда я возвращалась домой, чтобы немного поспать. Я радовалась тому, что оставила сына в Питешти: ему было лучше находиться с моей мамой, чем здесь, в этой революционной обстановке. Сплоченность нашего движения, тем не менее совершенно разрозненного, была удивительной. По телевидению нас представляли как группу хулиганов без стыда и совести. Иллиеску прислал цыган, которые продавали бутерброды и пиво вокруг площади: именно их и показывали по телевизору, чтобы дискредитировать нас, сознательно не упоминая, кто мы такие.

Отель «Континенталь», расположенный неподалеку, был заполнен иностранными журналистами, заинтересовавшимися нашим мирным протестом. Их присутствие гарантировало нашу неприкосновенность: Иллиеску никогда бы не осмелился разогнать нас с помощью солдат перед камерами всего мира. Ведь он утверждал, что является демократическим лидером! К тому же он запланировал президентские выборы на 20 мая. Поэтому в апреле мы начали требовать, чтобы бывшим членам коммунистической партии запретили выставлять свои кандидатуры. Но никто не удивился, когда Ион Иллиеску был переизбран на новый срок.

Правительство перешло в атаку 13 июня 1990 года. Ночью один молодой человек скользнул в нашу палатку с испуганным видом.

— Мы окружены полицией!

В это трудно было поверить. Минуту спустя я на велосипеде уже осматривала окрестности. Мне не пришлось ехать далеко: возле здания бывшей коммунистической партии я заметила несколько автобусов, откуда высаживались десятки полицейских, вооруженных до зубов. На площади Романа только что припарковались еще три таких же автобуса. Я вернулась на площадь Университета, чтобы предупредить остальных, которые ждали в палатке.

— Они идут! Мы в ловушке!

Не успела я закончить фразу, как со стороны Национального музея искусств показался отряд людей в униформе и быстро направился в нашу сторону. Другие подходили со стороны американского посольства. Внезапно среди нас началась паника. Все бросились врассыпную. Некоторые инстинктивно побежали к отелю «Континенталь», чтобы укрыться там. Когда мы уже подбегали к зданию, швейцар поспешно закрыл и забаррикадировал изнутри двери. Испугавшись беспорядочной толпы манифестантов, три водителя такси, машины которых уже были заполнены беглецами, также закрыли дверцы. Меня толкнули, прижали к одной из машин. Дверца открылась, кто-то схватил меня за руку и втянул в такси. Я с трудом втиснулась внутрь, там уже сидели пятеро. Водитель рванул с места. Он едва проехал несколько сотен метров, как путь ему преградила стена из вооруженных дубинками полицейских в касках. Шофер быстро развернулся и нырнул в одну из прилегающих улочек, чтобы объехать основные магистрали, заполненные людьми в униформе. Но откуда они взялись? Позже мы узнали, что Иллиеску пригнал шахтеров из долины Жиу, промышленного региона, расположенного на юго-западе Румынии, чтобы восстановить порядок в Бухаресте.

К счастью, мы наконец оказались в безопасности. Ну и страху же натерпелись! Ощутив потребность срочно покурить, я машинально начала искать свою пачку сигарет…

— Моя сумка!

— Что с твоей сумкой?

— Я забыла ее там!

— Где там?

— На площади Университета, я оставила ее в палатке!

Пассажиры машины смотрели на меня, не веря своим ушам. Мужчина, разговаривавший со мной, сказал:

— Только не говори мне, что твои документы лежат в сумке…

— Да… они там.

— Да ты с ума сошла! Ты понимаешь, что тебе теперь нельзя идти домой?

— Почему?

— Потому что полицейские найдут твою сумку и узнают, что ты была там. Теперь у них есть твой адрес. Уже сейчас они наверняка поджидают тебя у дома.

Это было ужасно… Полиция будет меня искать, чтобы посадить в тюрьму! Я сразу же подумала о моем сыне, которого суд при разводе оставил мне. Теперь у меня его отберут… Эту ночь я провела у подруги. На следующее утро я включила телевизор, уверенная, что манифестанты снова вернулись на площадь Университета. К сожалению, все оказалось гораздо серьезнее: были убитые. Наше мирное движение завершилось кровавой расправой. Я позвонила адвокату, который занимался моим разводом, чтобы спросить у него совета. Он подтвердил, что я попала в скверную переделку.

— В законе ясно сказано, Яна, что в случае тюремного наказания решение о попечении автоматически отменяется, Стефана у вас отберут. Вам необходимо уехать. Проблема в том, что полиция контролирует основные выезды из города.

— Что же мне делать?

— У меня есть друг с машиной. Он поможет вам выбраться из города.

— А он сможет отвезти меня к сербской границе?

— Зачем?

— Я попытаюсь перейти ее. Это единственный способ сохранить за собой права на ребенка.

— Он отвезет вас, куда скажете. Вам придется только оплатить бензин.

Мой бывший муж, который работал в городе Турну-Северине, расположенном на границе с Сербией[11], рассказывал мне о румыне, тайно перешедшем границу в этом месте. Это было моим единственным шансом. Конечно, я не собиралась пересекать Дунай вплавь — я была просто неспособна на такой подвиг. На карте отыскала небольшой приток Дуная — Канал Вега: следуя вдоль него, я попаду в Югославию. Мы условились с адвокатом, что его друг дождется темноты и заедет за мной — так было безопаснее. Теперь оставалось предупредить маму, у которой находился мой сын. Я до сих пор слышу ее истеричный голос:

— Но что ты такое натворила? Ко мне приходили полицейские, они искали тебя!

— Успокойся, мама.

— Успокоиться? Да что мне теперь делать?

Мать знала, что я в течение нескольких месяцев участвовала в акции протеста. Обеспокоенная, она всякий раз пыталась меня отговорить:

— Умоляю тебя, не возвращайся туда, это опасно.

— У меня нет выбора, мама.

— Подумай хотя бы о своем сыне!

— Именно о нем я думаю. Надеюсь, его жизнь будет лучше моей. Если бы вы сделали то же самое сорок лет назад, мы не жили бы до сих пор в коммунистической стране.

Ей было нечего на это возразить. С высоты своей молодости я не понимала всей глупости этих упреков… Узнав, что к ней приходила полиция, я осознала, насколько все серьезно. Мне было страшно, но я была полна решимости. Вечером водитель адвоката беспрепятственно вывез меня из города. По дороге к Турну-Северину мы сделали остановку в Питешти: я не могла покинуть страну, не обняв своего сына. Въехав на улицу, где жила моя мать, водитель замедлил ход: у меня подвело живот при мысли о том, что здесь могут поджидать полицейские. К счастью, вокруг не было ни души. Я зашла всего на пять минут — обнять Стефана и сообщить матери:

— Доверяю его тебе. Позаботься о нем. Я собираюсь перейти границу. Позвоню, как только смогу. Потом решим, как переправить его ко мне.

— Будь осторожна.

— До свидания, мама.

Мое сердце было разбито. Один Господь знал, когда я снова увижу своего мальчика… Водитель высадил меня в Турну-Северине, где я села на автобус до деревни, расположенной у реки, на которой я остановила свой выбор. Всю ночь я шла вдоль этой реки, останавливаясь лишь для того, чтобы выкурить сигарету. Я помнила, что говорил мне отец:

— Ночью огонек сигареты виден издалека.

Опасаясь, что меня обнаружат, я садилась в траву и курила, прикрывая ладонью сигарету, чтобы в темноте не было видно красного огонька. Часто я поднимала голову и смотрела, как блестит на небе моя звезда. Еще будучи ребенком, я выбрала ее себе: она была совсем маленькой, рядом с созвездием Большой Медведицы. Во время одного из моих привалов, когда я смотрела на небо, усыпанное маленькими сверкающими точками, я увидела падающую звезду.

— Господи, сделай так, чтобы я добралась на ту сторону границы живой и здоровой!

Не успела я закончить свою просьбу, как темное небо пронзила другая падающая звезда. Я тут же закрыла глаза и загадала второе желание:

— Господи, сделай так, чтобы мой сын как можно скорее оказался со мной!

Должно быть, Господь меня услышал, поскольку на пути мне не встретилось ни одной живой души. На следующее утро я спряталась в канаве, окаймляющей кукурузное поле: для перехода границы лучше было дождаться темноты. Вначале я не смыкала глаз, опасаясь, что меня обнаружит какой-нибудь местный житель, который наверняка поспешит сообщить полиции. Однако усталость взяла верх, и я задремала. Меня разбудил лай собаки. Солнце сияло высоко в небе, было очень жарко, я обливалась потом. Вдруг послышались приближающиеся шаги какого-то человека — наверное, он работал в поле. Забившись вглубь канавы, я лежала неподвижно, не сводя глаз с пригорка, возвышавшегося над моим убежищем. Внезапно передо мной возникла собачья морда. Животное, не шевелясь, смотрело на меня. Мне было страшно, собака наверняка это чувствовала. Любой другой пес в такой ситуации разразился бы лаем, но этот не издал ни звука. Спустя несколько секунд он убежал обратно к своему хозяину. Похоже, мои молитвы были не напрасны…

Когда солнце начало садиться, я вылезла из своего укрытия и пошла вдоль реки, которая уходила вниз, возможно, чуть дальше впадая в Дунай. В нескольких десятках метров отсюда, возле моста, возвышалась огромная деревянная вышка — пограничный пост. Я знала, что чуть восточнее располагался второй. Моей целью было пройти между ними. Деревня находилась на стыке границ, поэтому я неминуемо должна была пройти через чьи-то владения, чтобы попасть на другую сторону. Двигаясь по дороге, я обнаружила двор, где не было собаки. Немного понаблюдав за окнами и удостоверившись, что там никого нет, я бегом пробралась к задней части дома, где пролезла под колючей проволокой, огораживающей этот участок земли.

Таким образом я оказалась перед свежевспаханным полем: должно быть, это и была знаменитая «ничейная полоса», о которой мне рассказывали. Находящаяся слева от меня наблюдательная вышка, которую я только что видела, теперь исчезла за деревьями: с этой стороны меня вряд ли обнаружат. Зато справа была другая вышка. В темноте я не видела, стоят ли солдаты на небольшой площадке на самом верху. Прямо передо мной блестели черные воды Дуная. К ним я и направилась, пригнувшись и передвигаясь мелкими шажками, словно мышь, не сводя глаз с вышки и прислушиваясь к малейшему подозрительному звуку. Добравшись до берега, я прошла несколько метров, по-прежнему согнувшись вдвое, в сторону темной и внушительной массы, вырисовавшейся справа от меня: это был какой-то странный мост, полностью металлический, расположенный параллельно Дунаю[12], что не имело, на мой взгляд, никакого смысла. Несколько минут спустя я была уже на другой стороне. Увидев белый столб с красной верхушкой, я поняла, что достигла цели: с одной стороны было написано «С. Ф. Р. Румыния»[13], с другой — «С. Ф. Р. Югославия».

Повернувшись спиной к мосту, я направилась более бодрым шагом к открывшемуся передо мной пространству. Теперь я знала, что это была Сербия. Внезапно раздался крик:

— Стой!

Я перестала дышать. «Стой?» Правильно ли я расслышала? По-сербски это означало «стоп», но это также могло быть и румынское слово «стай», означавшее то же самое. В одном не было никакого сомнения: адресовалось оно мне. Попасться так близко от цели — было от чего расстроиться! Что теперь со мной сделают? Бросят в тюрьму? Стояла глубокая ночь, вокруг не было ни души. Может быть, меня даже убьют. В конце концов, так будет лучше. Дрожа от страха, я собрала в кулак всю свою смелость и, стараясь выглядеть как можно увереннее, направилась к двум мерцающим передо мной огонькам. Пока я делала эти несколько шагов, успела придумать историю: я говорю по-английски, не знаю румынского и тем более сербского, я — иностранная журналистка, заблудившаяся и потерявшая свои документы…

Передо мной стояли двое мужчин. Каждый из них держал в руке фонарь. Их лучи они сначала направили на меня, затем опустили к земле. Я не могла разглядеть их лиц. Стараясь говорить спокойнее, я сказала по-английски:

— Покажите мне ваши каски.

Мужчины молча взглянули друг на друга. «Интересно, они понимают английский язык?»

— Ваш фонарь! Направьте на голову! Я не скажу ни слова, пока не увижу ваших касок!

Не знаю, поняли они меня или нет, но один из них, что-то сказав другому, осветил его лицо: парень оказался совсем молодым, ему было не больше восемнадцати лет, и он выглядел еще более напуганным, чем я. Но самое главное — на нем не было каски солдата румынской армии! Я испытала такое облегчение, что мне захотелось его расцеловать.

— Следуйте за нами.

Они говорили со мной по-сербски! Я пошла за ними, преисполненная надежды. Мой энтузиазм продлился недолго: казалось, мы будем вечно идти по этой высокой влажной траве. Через несколько часов ночного путешествия мы наконец прибыли в военную казарму, где оба солдата отвели меня в кабинет своего начальника, предупрежденного по рации. Начинало светать. Я ничего не ела уже два дня. Я была голодной, грязной, измученной, продрогшей, мои брюки намокли до колен. Но я еще не догадывалась, что худшее ждет меня впереди. Оказавшись за пределами своей страны, я считала себя спасенной. У меня не было времени подумать о том, что будет дальше…

— Я являюсь ответственным лицом в этом воинском подразделении. Садитесь, мадам.

Военный говорил по-сербски. Отвечая ему на том же языке, я начала машинально выкладывать свою историю:

— Я — участница мирной акции, меня разыскивает румынская полиция, но у меня ребенок, и я не хочу, чтобы…

Он не дал мне закончить. Не слушая, что я рассказываю, прервал меня безразличным тоном:

— Вы задержаны при незаконном пересечении границы и должны предстать перед судом, такова процедура.

Пять минут спустя я вышла из казармы в сопровождении двух солдат, которые посадили меня в машину: этот военный пост был затерян среди полей, а суд находился в городе в нескольких километрах отсюда. Когда мы приехали в этот городок, уже совсем рассвело. Женщина-судья быстро рассмотрела мое дело. Смягчающие обстоятельства ничего не изменили. Прозвучал беспощадный приговор:

— Двадцать дней тюремного заключения.

После этих слов мир вокруг меня рухнул.

Беженка

Меня сажают в тюрьму? Но это невозможно, это какая-то ошибка! Что мне было делать? Протестовать? Но кто стал бы меня слушать? В данный момент я была бессильна. Меня отправили в исправительное учреждение этого городка, название которого я даже не знала. Там меня сфотографировали в фас, в профиль, затем сняли мои отпечатки пальцев. В горле стоял ком, я подумала о своей матери: «Господи, спасибо, что мама меня сейчас не видит».

Когда я окунала палец в чернила, к глазам подступили слезы. Я чувствовала себя по-настоящему несчастной. Меня проводили в камеру, представлявшую собой комнату в пятнадцать квадратных метров, где я познакомилась с моими соседками. Среди них были румынка Родика со своей семнадцатилетней дочерью, получившие пятнадцать дней тюрьмы за ту же провинность, что и я, а также Наташа, сербка, приговоренная к пожизненному заключению за убийство мужа. Последняя отсидела уже девять лет и, поскольку ее сокамерницами часто были румынки, прекрасно выучила наш язык. Родика с дочерью, напротив, попали сюда совсем недавно. Они прибыли из Тимисоары и рассказали мне о манифестациях, антикоммунистических транспарантах, бронетранспортерах, падающих навзничь раненых… Я, в свою очередь, поведала им мою историю. Больше всего меня терзал один вопрос:

— Что со мной будет дальше? Меня же не заставят провести несколько лет в тюрьме?

Наташа, имеющая большой опыт, уверенно ответила:

— Не волнуйся, перебежчики здесь долго не торчат. Большинство из них через несколько недель просто отправляют обратно в Румынию.

— Нет, только не это! Не для того я прошла через все эти испытания, чтобы вернуться на исходную точку.

— Боюсь, у тебя нет выбора.

— Ну, это мы еще посмотрим…

Пока я не нашла выхода из сложившейся ситуации, необходимо было подчиняться тюремным правилам. Наташа мне их объяснила:

— Каждое утро убираешь свою кровать. В течение дня ты не имеешь права ложиться на нее. Можешь только садиться на стул. Руки следует мыть в боксе, что сзади тебя, там есть раковина.

За закрытой дверью бокса была также уборная без сиденья. В камере, помимо стульев и многоярусных кроватей, вытянувшихся вдоль стены, стояли стол, телевизор и старый деревянный ткацкий станок.

— Зачем здесь ткацкий станок?

— Это для меня: здесь можно ткать коврики, чтобы заработать немного денег.

— А если не умеешь ткать?

— Тогда можешь заняться шитьем.

— За это хорошо платят?

— На пять-шесть сигарет в день хватает.

Да, сигареты мне понадобятся…

— Я могла бы попробовать. К кому нужно обратиться?

— Надо сказать охраннику. Он принесет тебе швейную машинку и одежду заключенных для штопки.

— Хорошо. А что с душем? Я такая грязная, не мылась уже три дня.

— Дуги у нас общий, туда отводят раз в неделю.

Поскольку я только что прибыла, мне позволили принять душ на второй день под присмотром надзирательницы. В остальной части тюрьмы за нами смотрели охранники-мужчины. Раздеваясь, я заметила на ноге прыщик, похожий на укус комара. Он был красный и опухший. Намыливая это место, я ощутила резкую боль: вероятно, натерла ногу мокрыми брюками, когда шла по высокой траве. Когда я его почесала, оттуда пошла кровь. Вернувшись в камеру в своей новой тюремной одежде, я показала ногу Родике, которая, поморщившись, воскликнула:

— Боже милостивый! Да это же клещ!

Клещ? У меня были собаки, и я знала, что это за насекомое, но всегда считала, что клещи кусают только животных. Это было уже чересчур: тюрьма, фотоснимки с номером заключенного, отпечатки пальцев, теперь еще и клещ! Я была на грани отчаяния.

На следующее утро я проснулась совершенно разбитой. С большим трудом убрала свою постель и села на стул. У меня не было сил пошевелить даже пальцем. Мой лоб горел, голова кружилась. Невзирая на запрет, я легла на кровать, но не стала забираться под одеяло. Когда охранник, совершавший обход несколько раз в день, заглянул через глазок в камеру, тут же раздался его недовольный голос:

— Эй ты, чертова цыганка, почему улеглась на кровать?

— Я заболела.

— Не выдумывай, ты просто притворяешься.

Заслонка глазка захлопнулась с сухим клацаньем. Час спустя охранник вернулся.

— Вставай и иди со мной.

Я проследовала за ним на верхний этаж в медпункт, где меня осмотрел врач.

— У вас пневмония. Я выпишу вам антибиотики.

Только этого мне не хватало… С другой стороны, я поняла, что, возможно, именно таким способом смогу заявить о себе. На следующее утро я объявила Наташе и Родике, что начинаю голодовку. Они уставились на меня круглыми от удивления глазами.

— Но зачем тебе это надо? Ты не хочешь выздороветь?

— Это единственная возможность заставить их выслушать меня. Я не хочу возвращаться в Румынию.

— Но что это изменит?

— Я хочу поговорить с начальником.

Чуть позже ко мне подошел охранник.

— Что все это значит?

— Я не стану есть, пока не поговорю с начальником.

— Что тебе нужно от начальника? Думаешь, ему заняться больше нечем?

— Я требую, чтобы он пригласил сюда представителя УВКБ.

— УВКБ?

— Да, Управления Верховного Комиссара Организации Объединенных Наций по делам беженцев. Я просто хочу, чтобы в УВКБ знали, что я нахожусь здесь. Это все, о чем я прошу.

Охранник пожал плечами и с ворчанием покинул камеру. Я держалась. В течение нескольких дней я ни разу не прикоснулась к своей оловянной миске. Я была очень слаба, но полна решимости идти до конца, понимая, что другого способа однажды встретиться со своим сыном у меня не было. Охранник регулярно приносил мне антибиотики и не уходил, пока не убеждался, что я их проглотила. По всей видимости, им здорово досаждало, что заключенная морит себя голодом в их тюрьме. Целыми днями Наташа пыталась вразумить меня:

— Яна, ты что, хочешь здесь умереть?

— Лучше умереть, чем никогда больше не увидеть сына.

— Но твоя смерть ничего не исправит! Поешь хоть немного, прошу тебя. Эти люди ничего для тебя не сделают.

Ее настойчивость вызывала подозрение, и я решила, что она в сговоре с тюремщиками. Родика не говорила ничего, но я была уверена, что на моем месте она бы сделала то же самое. В конце концов меня вызвал к себе начальник тюрьмы. Он был довольно молод, на вид ему было не больше сорока. Рядом с ним сидел бородатый мужчина, которого я раньше не видела. Начальник обратился ко мне по-румынски:

— Почему ты доставляешь мне неприятности? Что я тебе сделал?

— Это не имеет к вам отношения. Послушайте, у меня есть сын, которому еще не исполнилось и двух лет. Если сербы отправят меня обратно на родину, меня посадят в тюрьму, а ребенка отберут.

— Я не хуже вас знаю румынское законодательство. Вы правы, скорее всего, так и будет. Но это не повод поднимать столько шума! Вы видите этого мужчину? Это господин Бладан из УВКБ, он приехал сюда ради вас. Ну что, теперь вы довольны?

— Да, очень довольна! Господин Бладан, я не прошу вас вмешиваться. Я просто хочу быть уверенной, что в УВКБ знают, что я здесь и что меня не отправят в Румынию, предварительно не разобравшись в моей ситуации.

— Хорошо, мадам Матей, теперь я в курсе.

Это было все. Начальник тюрьмы нетерпеливо завершил беседу:

— Ладно, возвращайтесь в свою камеру.

Родика тут же набросилась на меня с расспросами:

— Ну что?

— Я видела представителя УВКБ!

— А ты уверена, что он действительно из УВКБ?

— Ну… у него висела карточка на шее… Но теперь, когда ты мне об этом сказала, я вспоминаю, что даже не посмотрела, что на ней написано.

Внезапно я спустилась с небес на землю. Как я могла быть такой глупой и не проверить личность бородача? В любом случае было уже поздно, теперь оставалось только ждать. Я снова начала принимать пищу.

Вскоре Родика с дочерью уехали: имея на руках несовершеннолетнюю дочь, она отделалась пятнадцатью днями тюрьмы. Охранник пришел в камеру и сообщил, что они покидают тюрьму. Но куда их повезут? Этого им никто не сказал. Без них мне стало совсем плохо. Мы успели подружиться, делились друг с другом всем. Я все больше беспокоилась о своей дальнейшей судьбе. Несколько дней спустя настала моя очередь, двадцать дней заключения истекли. Возле выхода из тюрьмы меня посадили в мини-вэн без окон, где уже были четверо или пятеро заключенных. Я заговорила с юным румыном, сидевшим рядом со мной:

— Вы не знаете, куда нас везут?

— Мне кажется, нас возвращают в Румынию.

— Вы уверены?

— Я уже пять раз переходил границу, и пять раз меня отправляли обратно в Румынию! Я знаю дорогу наизусть. Это просто понять: если примерно через двадцать минут мы свернем и проедем через железнодорожные пути, значит, нас везут на родину.

— А потом как все происходит?

— Когда прибудем, откроются двери и на нас набросится полиция. Нам надают тумаков и отпустят.

Я невольно вздрогнула при мысли о том, что меня будут бить. Мой сосед не ошибся: спустя двадцать минут мини-вэн свернул на железнодорожный переезд. Меня охватила паника, быстро сменившаяся гневом. Я решила биться до конца. Если мне удастся наградить обидчиков несколькими ударами кулака и укусами, это уже будет победой… Мини-вэн остановился. Когда открылись двери, я сжала кулаки, готовая перейти к рукопашной. Но вокруг было спокойно, мы вышли из машины. Я увидела перед собой здание с большой стеклянной дверью, за которой стояла Родика, триумфально подняв большой палец вверх… Я ничего не понимала. Что здесь делает моя подруга? Разве мы не на румынском пограничном пункте? Внутри здания с нами заговорили по-сербски. Внезапно я поняла: это лагерь беженцев! Ликуя от радости, я схватила Родику и крепко сжала ее в объятиях. Я спасена!

Меня поселили вместе с Родикой и ее дочерью в комнате, где жили еще три женщины. Я встретилась с мужем Родики, которого разместили в другой части лагеря, с мужчинами; также снова увидела Костелла, молодого румына, сидевшего рядом со мной в мини-вэне. Не знаю, сколько беженцев было в лагере, но здесь были представители многих национальностей: румыны, китайцы, арабы… Мы встречались в огромном актовом зале, где был телевизор и небольшая библиотека. Нам разрешалось свободно передвигаться и прогуливаться на свежем воздухе в пределах внутреннего двора. В остальном лагерь напоминал тюрьму: мы все оставались здесь на неопределенный срок и не имели права выходить за пределы лагеря. Все ожидали вызова на беседу с представителями УВКБ. Те, кто были здесь давно, говорили, что иногда полиция приходила за беженцами и отправляла их на родину, не дожидаясь собеседования. Во время моего пребывания в лагере это случилось лишь однажды. Мы сидели запертые в своих комнатах и слышали, как одна за другой открываются металлические двери и в коридоре раздаются крики. Шаги приближались к нашей комнате. Мы замерли от страха… Нашу дверь никто не открыл, шаги постепенно удалились.

Однажды я поссорилась с Ольгой, сербской женщиной-полицейским лагеря, которой я рассказала свою историю.

— Нет никаких оснований предоставлять вам статус политического беженца, поскольку революция свергла Чаушеску.

— Чаушеску мертв, но сменивший его режим не стал лучше.

— Напомните мне, сколько времени у вас продолжалась голодовка?

— В целом около пятнадцати дней.

— Около? Вы не знаете точно? Как же вы могли забыть эту «деталь»?

— Да зачем мне вам лгать? Мы не считали дни! Я же не знала, что мне придется отчитываться перед оценочным комитетом!

Я была взбешена от того, что кто-то посмел сомневаться в правдивости моих слов. Принимавшая меня на собеседовании дама тоже оказалась сербкой.

— Яна Матей? Вы румынка?

— Да.

— Однако ваш отец родился в Мариборе, в Словении.

— Да.

— Меня это не удивляет, вы, словенцы, вечно создаете проблемы!

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что она шутит. Война в Югославии еще не началась, но Словения, потребовавшая независимости, бросила первый камень в воду. Эта дама была очень умной. Я рассказала ей всю свою историю, и, похоже, она поняла мои мотивы. Беседа завершилась на ободряющей ноте:

— Хорошо, Яна Матей, мы подумаем, как вам помочь.

Я еще не выиграла битву. Ответ из УВКБ должен был прийти лишь через несколько недель. Следовало запастись терпением… Самым неприятным было то, что я не могла связаться с матерью, чтобы сообщить ей, что жива и нахожусь в безопасности по другую сторону границы. Я столько времени не давала о себе знать; она, наверное, решила, что я погибла. Наконец я получила письмо, в котором сообщалось, что мне присвоили статус политической беженки. Я была на небесах от счастья! Семья Родики также получила драгоценный статус. Мы снова упаковали наш скромный багаж и сели в мини-вэн, на этот раз направившийся в сторону Белграда. В автомобиле я увидела господина Бладана, того самого бородача, приезжавшего ко мне в тюрьму. На этот раз он оказался более разговорчивым.

— Вы говорите по-сербски?

— Мой отец был словенцем и разговаривал дома на этом языке.

— Я правильно понял, вы также знаете английский?

— Да, достаточно хорошо.

— Это все?

— Я еще изучала французский.

— Вы не хотели бы поработать в УВКБ в качестве переводчика?

— Почему бы нет? У меня пока нет никаких планов.

Речь шла о неполном рабочем дне, зарплата составляла 20 долларов в месяц, при этом жилье и питание были бесплатными. Я собиралась жить в Белграде, и, прежде чем привезти к себе сына, мне необходимо было обустроиться; эта работа пришлась как нельзя кстати! Я поселилась в отеле, оплачиваемом УВКБ. Со мной в комнате жила Михаэла, которая также была переводчиком для ООН. Каждое утро мы вместе отправлялись на работу и быстро подружились. Мои обязанности состояли в том, чтобы помогать уполномоченным лицам во время собеседований с беженцами, а также переводить разнообразные документы. В Белграде многие беженцы, как и я, ожидали в течение года или двух лет, пока УВКБ подыскивало им принимающую страну в соответствии с их пожеланиями. Я помогала им заполнять анкеты, чтобы они были обеспечены пищей, одеждой и работой.

Я направила в Красный Крест просьбу о том, чтобы моего сына переправили в Белград. Мне сообщили, что придется ждать полгода. Странно, что не три года! Полгода… это слишком долго! Наша разлука и так затянулась. К тому же я понимала, что мой муж рано или поздно узнает, что я покинула Румынию, и опасалась, что он заберет Стефана к себе. Эта мысль была невыносимой. Мне нужно было действовать самой, чтобы скорее увидеть сына. Михаэла, работавшая со многими беженцами из Тимисоары, рассказала мне об одном из них:

— Яна, я знаю одну даму, брат которой живет в Тимисоаре.

— И что?

— А то, что сыну этого господина всего два с половиной года, так же, как и твоему…

Я тут же поняла, куда она клонит… Михаэла свела меня с этой дамой, чтобы я изложила ей свой план: ее брат должен был привезти Стефана, выдав его за своего сына. Им следовало сесть в поезд и пересечь границу, чтобы я могла забрать сына на этой стороне. Естественно, я была готова заплатить за услугу. Несколько дней спустя после нашего разговора дама мне позвонила:

— Брат согласился. Он сможет привезти вашего сына в Югославию за 100 долларов.

— Замечательно!

Мы запланировали поездку на первую неделю апреля. Я сразу же позвонила матери, чтобы ввести ее в курс дела.

— Мама, я придумала, как перевезти сюда Стефана. Кое-кто из Тимисоары возьмет его с собой в Югославию. Послушай меня: в начале апреля ты отправишься вместе со Стефаном в Тимисоару.

— Но это же на другом конце страны!

— Молчи и слушай, у нас нет выбора. В Тимисоаре поселишься у этого мужчины и пробудешь там неделю, чтобы Стефан привык к нему. Перед самым отъездом побреешь Стефана наголо.

— Но зачем нужно это делать?

— Потому что он темноволосый и кудрявый, а мальчик, вместо которого он должен поехать, блондин с голубыми глазами. Фото на документах не должно вызвать подозрений, понимаешь?

— Да-да, хорошо.

— Дашь ему также успокаивающего сиропа, пусть спит в дороге. Я не хочу, чтобы он испугался. Ты все поняла?

— Да, но все это так сложно…

— У тебя есть другое предложение?

— Нет.

Со своей стороны я также должна была кое-что сделать. Прежде всего я отправилась к Юди, директрисе УВКБ в Белграде. Она принимала меня, когда я начинала работать переводчиком. С тех пор у нас сложились отличные отношения. Эта невысокая худенькая женщина с короткими седеющими волосами, очень энергичная, всегда стремилась все уладить. Мы часто беседовали в кафетерии УВКБ, и она знала, что я искала способ забрать сына, оставшегося в Румынии.

— Юди, я хотела бы взять несколько дней отпуска в начале апреля.

— Тебе нужно отдохнуть?

— Нет, я нашла кое-кого, кто привезет сына. Мне нужно будет поехать за ним на границу.

— Вынуждена напомнить тебе, что, будучи беженкой, ты не имеешь права приближаться к румынской границе ближе, чем на пятьдесят километров.

— …

— Яна! Не делай глупостей!

— Я не могу ждать полгода, чтобы увидеть своего сына!

— Я понимаю, но ты слишком рискуешь.

Юди не одобряла моего поступка, но отпуск мне все же предоставила. Всякий раз, когда мы с ней встречались, она пыталась меня отговорить.

— Яна, не вынуждай меня привязывать тебя к стулу!

Я лишь молча улыбалась в ответ. С приближением назначенного дня я начала сильно нервничать. Мне еще нужно было найти способ добраться до границы: оставалось всего два дня, а у меня по-прежнему не было машины. Я чувствовала, что начинаю сходить с ума… Меня спас продавец сигарет на автозаправке, расположенной прямо у входа в мой отель. Увидев, что я расстроена, он подошел ко мне:

— Яна, тебя что-то беспокоит?

— Завтра на границе меня будет ждать сын, а я до сих пор не нашла машину, чтобы поехать его забрать.

— И в этом все дело? Не волнуйся, я тебе помогу.

Один из его друзей предложил довезти меня до границы на своей машине. Накануне отъезда моя подруга Мишка дала мне успокоительного.

— Прими таблетку… Или нет, лучше возьми с собой всю упаковку. Если вдруг твоего ребенка не окажется на месте, проглоти все таблетки, чтобы успокоиться, и быстро возвращайся ко мне: мы найдем другой способ его привезти. Если потребуется, мой муж угонит самолет, чтобы отправиться за ним!

На следующее утро Михаэла, увидев мою тревогу, прочла мне строфу из Библии.

— Ты веришь в Бога?

— Я думаю, что Бог помогает нам, когда мы сами помогаем себе.

Михаэла взяла меня за руку и помолилась вместе со мной, чтобы мой сын приехал живым и здоровым. Через несколько мгновений меня наполнило ощущение покоя, и в душе я уже знала, что все пройдет хорошо. Водитель заехал за мной перед обедом. На нем были большие солнечные очки, и я не видела его глаз. По дороге он не переставал подтрунивать надо мной, чтобы разрядить обстановку:

— Смотрите, что я вам купил: бумажные носовые платки. Если вашего сына не будет на платформе, я подарю вам всю упаковку.

Наконец мы прибыли к назначенному месту. На платформе я пыталась разглядеть моего мальчика в толпе пассажиров, высаживающихся из поезда, но не видела его. От моей нервозности водителю было явно не по себе. Внезапно я узнала своего сына, на нем была голубая шапочка. Я в слезах повернулась к водителю. Его очки запотели.

— Видите того маленького мальчика в голубой шапочке? Это мой сын!

К моему великому удивлению, он рассердился.

— Господи, ну почему вы тогда плачете? Я уже решил, что вашего сына здесь нет. Вы меня так напугали!

Я плакала и одновременно смеялась. Сделав несколько шагов, я сжала сына в объятиях. Я не обнимала его уже целых три месяца и семнадцать дней.

— Мама! Ты приехала!

— Нет, малыш, это ты ко мне приехал!

Мужчина из Тимисоары рассказал мне, что они чудом избежали беды:

— Стефан проснулся перед самой границей. Не увидев вас, он начал плакать. Для паспортного контроля нам пришлось высаживаться из поезда. Подойдя к полицейскому, я сказал, что мой сын болен, и он позволил мне пройти в туалет. Там я объяснил Стефану, что через пять минут он увидит свою маму, что эти полицейские — злые дяди, и, если у нас возникнут проблемы, он никогда больше не встретится с мамой. Мальчик сразу успокоился. Когда подошла наша очередь, мне повезло: я протянул полицейскому паспорт, держа Стефана на руках. Он поставил штамп, даже не взглянув на ребенка…

Бедный мужчина, он до сих пор дрожал! Я заплатила ему оговоренную сумму, и водитель отвез нас обратно в Белград, высадив у дома Мишки. Она привела своих племянников, чтобы Стефан чувствовал себя комфортнее. Сын, однако, не вымолвил ни слова. Когда они ушли, я спросила его:

— Что-то не так?

— Эти люди больные?

— Больные? Что ты хочешь сказать? Они очень хорошие!

— Да, но все же они больные. Разве не видишь, что они не умеют разговаривать?

Конечно! Мишка говорила по-сербски, а Стефан понимал только румынский! Как же я смеялась…

На следующее утро я привела Стефана в УВКБ, где представила его всем своим коллегам. Юди, у которой голова всегда была на плечах, сразу меня спросила:

— У тебя есть его документы?

— Какие документы?

— Яна! Нужно его свидетельство о рождении, чтобы сделать документы согласно требованиям закона! Откуда я знаю, что он действительно твой сын? Ты вообще понимаешь, что тебя могут обвинить в киднепинге?

— …

— Ладно, сделаем вид, что я его не видела. Получишь документы на сына, приходи ко мне.

Мама отправила мне по почте его свидетельство о рождении и официальный документ о том, что сын отдан мне на попечение. Так Стефан тоже получил статус беженца. «Яблочко от яблоньки недалеко падает!» — с улыбкой произнесла Юди, протягивая мне новые документы. Она намекала на наше незаконное пересечение границы…

Первые дни были очень сложными для Стефана. Языковой барьер стал настоящей проблемой. Но вскоре он выучил сербский язык. Вначале, когда я уходила на работу, с ним оставалась Родика. Затем я отвела сына в детский садик, где он очень быстро освоился. Спустя семь месяцев мой ребенок прекрасно говорил по-сербски. Тогда он еще не знал, что совсем скоро ему придется изучать английский язык…

Под небом Австралии

Я хотела ехать вовсе не в Австралию, а в Канаду. Имея статус беженца, можно было выбирать между тремя странами: Соединенными Штатами, Австралией и Канадой. Гегемонистский[14] дух первой был мне неприятен, а вторая находилась слишком далеко. Оставалась Канада. Во время известных событий на площади Университета у меня брала интервью канадская журналистка, которая была так любезна, что написала мне впоследствии: она спрашивала, как мои дела, хотела убедиться, что со мной все хорошо и предлагала свою помощь. Подобная чуткость тронула меня, я увидела в ней знак дружеской страны. Поэтому я заполнила анкету для Канады и подала ходатайство. Некоторое время спустя я встретила Юди, вернувшуюся с зарубежной конференции. Она была в прекрасном расположении духа.

— У меня замечательная новость: я переговорила с австралийцами, они готовы снова открыть свои границы для беженцев. В этом году примут триста человек! Да, кстати, я изменила твое ходатайство, поменяв Канаду на Австралию.

— Что? Но я не хочу туда ехать, это на другом конце света!

— Доверься мне. Для матери-одиночки, как ты, Австралия подходит больше: у них самая лучшая система социальной защиты.

Юди была моим боссом, а приказания босса не обсуждаются. В глубине души я надеялась, что Австралия отклонит мое ходатайство и тогда я смогу отправиться в Канаду. Ответ должен был прийти через две недели. Между тем Юди организовала мне встречу с представителем австралийского посольства, очень предупредительным мужчиной.

— Послушайте, обычно я никому об этом не говорю, но для вас сделаю исключение: уже сейчас могу вас заверить, что ваша кандидатура будет одобрена.

Вот так я оказалась на пути в страну кенгуру. Отъезд должен был состояться через несколько месяцев. Я вызвала в Белград свою мать, чтобы попрощаться с ней. Кто знает, когда мы увидимся снова… Тем не менее я уезжала без сожалений: я знала, что мое ближайшее будущее не связано с Румынией и даже с Югославией. Но когда-нибудь я обязательно сюда вернусь. Стефан, теперь свободно говоривший по-сербски, в конце концов тоже свыкся с этой мыслью. Моим главным аргументом было то, что в Австралии мы заведем собаку. Он очень скучал по пуделю моей матери, а в Белграде наша квартира была слишком маленькой, чтобы завести какое-либо животное. К счастью, мой сын не был капризным ребенком.

Я знала о нашей новой родине только то, что эта страна была очень далекой, очень красивой и очень жаркой. Перед отъездом нам показали фотографии Перта — конечного пункта нашего путешествия, расположенного на западном берегу Австралии.

— Это не самый крупный город, но, если он вам не подойдет, вы всегда сможете переехать.

Я была очарована видами моря и нарядных домиков и была уверена, что мне там понравится. Мы вылетели в страну осенью 1991 года вместе с группой других беженцев. При выходе из самолета меня поразил очень мягкий и теплый здешний воздух. Было около двух-трех часов ночи. На мне была надета футболка, тогда как все вокруг были в куртках: эти люди сошли с ума? В аэропорту ждала дама из службы иммиграции, чтобы проводить нас в наше временное жилище.

— Ну вот, располагайтесь. Вы можете оставаться в этой квартире в течение полугода. Здесь есть все нужные продукты, их хватит на две недели. Потом вы будете получать пособие, которое позволит вам ни в чем не нуждаться.

В квартире было все необходимое: посуда, пища, зубные щетки, зубная паста… Эти люди действительно обо всем позаботились! Все две недели Ракель (так звали женщину, встретившую нас в аэропорту) не давала нам расслабиться: регистрация в службе социального обеспечения, открытие банковского счета, юридическая помощь… Вместе с другими беженцами мы ходили с одной встречи на другую. Нас повсюду сопровождал переводчик. Однажды к нам пришел полицейский, чтобы вкратце рассказать об основных положениях австралийского законодательства. В группе сразу же возникли вопросы:

— Какие документы мы должны иметь при себе?

Полицейский удивленно поднял брови.

— То есть?

— Ну, для контроля.

— Для какого контроля?

— В Румынии мы должны были постоянно носить с собой документы, удостоверяющие личность. Полиция часто проверяла их на улице.

— Зачем? Здесь вас никто не собирается проверять.

Что же это за страна, где никто не будет следить за нашими передвижениями? Беседа продолжилась в том же сюрреалистическом духе.

— Будьте внимательны, — уточнил полицейский, — закон здесь очень мягок ко всем, включая воров. Если ваша собака укусит кого-нибудь, вам придется выплатить штраф, даже если жертва окажется вором, пытающимся пробраться в ваш дом.

Глядя на наши изумленные лица, он продолжил:

— Я расскажу вам одну историю: вор забрался в дом через окно детской комнаты, и, споткнувшись об игрушки, разбросанные на полу, сломал себе ногу. Он подал в суд жалобу на хозяев дома и выиграл дело.

Я так никогда и не узнала, была ли эта история правдой или полицейский просто пошутил. Но некоторые из моих соотечественников были шокированы.

— Это возмутительно! Австралия — страна для преступников!

Это столкновение культур было забавным… Но самым главным было то, что никто из нас и мечтать не мог о лучшем приеме: о нас постоянно заботились, кто-нибудь всегда отвечал на наши вопросы. Вначале приветливость австралийцев меня немного смущала. На улице прохожие улыбались мне, некоторые здоровались. Это было так непривычно для меня! Поначалу я думала: наверное, что-либо не так с моей юбкой или в волосах что-то запуталось… Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что они вовсе не смеялись надо мной.

Конечно, ощущение пребывания в раю продлилось недолго. Уже через месяц меня начала мучить ностальгия. Все здесь было таким новым, другим. Мне было трудно адаптироваться в среде, где я не находила привычной для себя опоры. Я попробовала сосредоточиться на конкретных вещах: речка, деревья… Тщетно! В Австралии трава была совсем другой, словно сделанной из пластмассы! Ни одного сорняка не виднелось на густых безупречных газонах, ни одной веточки не торчало из кустов, подстриженных по линеечке. Даже когда я смотрела на небо, не видела своей маленькой звездочки: куда же подевались созвездия, которыми я любовалась в детстве? Здесь ничего мне не принадлежало, ничто не привязывало меня к этому месту; люди давно обустроились здесь, прекрасно знали друг друга, а у нас с сыном не было ничего и никого, мы были чужими. Я часто звонила матери. Мои телефонные счета были чудовищными!

К счастью, нам назначили социальное пособие в 420 долларов, перечисляемое два раза в месяц. Я смогла снять двухэтажную квартиру: меньше четырех комнат я найти не смогла! Никогда еще я не жила в таком просторном месте. Ночью Стефан спал вместе со мной. Нам повезло: соседи по лестничной клетке были боснийцами и разговаривали на сербском языке. Мой сын мог играть с их дочерьми. Я отвела его в детский сад, который посещали наши маленькие соседки; первое время они были его переводчиками. Благодаря им Стефан быстро начал лопотать на английском. Дома я перестала разговаривать по-румынски, чтобы помочь сыну быстрее влиться в новую среду.

Со мной тоже все было не так просто. С момента приезда первоочередной задачей для меня стал поиск работы. Поскольку я была дипломированным специалистом по стенной росписи, то решила обратиться в несколько художественных салонов. Первое же собеседование лишило меня всякой надежды, хотя принимавшая меня дама была очень любезна и терпеливо выслушала. По окончании моей маленькой речи она с улыбкой произнесла:

— Все это очень интересно, и вы показались мне сведущим специалистом, но… знаете ли, наша история насчитывает всего двести лет.

— А!..

— Я пытаюсь сказать вам, что в Австралии вы вряд ли найдете много памятников для реставрации.

Конечно! Как я раньше об этом не подумала? Задача усложнялась. Чем же я буду зарабатывать себе на жизнь? В начале второй недели к нам пришла одна дама, чтобы провести тестирование на знание языка, поскольку большинство беженцев не говорили по-английски. В конце тестирования она отвела меня в сторонку.

— У вас хороший английский, вам не нужно его учить. Вы уже думали, чем хотели бы заняться?

— Я хочу работать, но не представляю, в какой области.

— А почему бы вам не поступить в университет?

— В тридцать лет?!

— Почему нет? С австралийским дипломом у вас будет больше шансов.

— Ну что же, тогда я согласна.

В информационной службе факультета меня спросили:

— Какой курс обучения вы хотели бы пройти?

— Все равно какой, лишь бы он позволил мне найти работу.

— Хорошо, мы проведем тестирование, чтобы определить ваш уровень и ваши сильные стороны.

Я ответила на несколько десятков вопросов, из которых следовало, что, по всей видимости, я обладаю врожденной предрасположенностью к контактам с людьми. Мне посоветовали заняться психологией, и я записалась на этот факультет, больше не задавая себе вопросов. Занятия оказались очень интересными. Довольно быстро мы со Стефаном вновь вернулись к обычному ритму жизни. Его английский становился лучше день ото дня. Через год он пошел в школу. Мне нужны были деньги, чтобы оплачивать свои и его учебники. Социального пособия хватало лишь на то, чтобы сводить концы с концами. Поэтому я решила устроиться на должность секретаря в транспортную компанию. Человек, проводивший со мной собеседование, вначале отнесся ко мне настороженно.

— Мне очень жаль, но у вас нет требуемой квалификации.

— Я сейчас учусь.

— Через два года вы получите диплом и уйдете от нас.

— А если я пообещаю, что останусь?

— Ну, я не знаю…

— Прошу вас, мне действительно нужна эта работа.

— Хорошо, мы вас берем.

Я работала неполный рабочий день, что позволяло мне в остальное время продолжать учебу. Через полгода я взяла несколько дней отпуска на рождественские каникулы. По возвращении я узнала, что мой непосредственный начальник был уволен. По всей видимости, он отказывался пользоваться компьютером. Я спросила, кого назначили вместо него. Мне ответили:

— Вас! Примите наши поздравления, теперь вы — директор офиса.

Так я полностью погрузилась в работу, учебу, семью. Жонглировать тремя этими обязанностями было совсем непросто. Утром я отводила Стефана в школу и мчалась в офис. Иногда я просила кого-нибудь из однокурсников записать для меня лекции. Вечером я занималась сыном и делала домашние задания до поздней ночи, глотая литры кофе. К счастью, расписание моих занятий на факультете становилось все менее плотным, и жизнь постепенно наладилась. Поскольку моя зарплата увеличилась вдвое, я смогла купить дом, который снимала в течение нескольких последних месяцев. Он стоял на берегу реки и был не таким большим, как прежняя двухэтажная квартира, но двух комнат мне вполне хватало. К тому же у нас был сад, в котором я сама установила джакузи. Конечно же, была и собака, как я обещала своему сыну. Даже несколько. Первая собака убежала, проскользнув под калиткой; вторая, девочка голден ретривер по кличке Яна, умерла от рака. А потом появился Борана — приветливый и спокойный пес породы шарпей, которого мы брали с собой везде: на пляж, находившийся в двадцати минутах езды на машине от нашего дома, в походы на уик-энд. В этом плане Австралия — замечательная страна: здесь столько разнообразия! Я получила права на вождение автомобиля, что позволило нам путешествовать на длинные расстояния во время каникул, например от Шарк-Бея на севере до Албани на юге страны. Часто мы останавливались в заповедниках, чтобы Стефан мог поближе рассмотреть кенгуру, коал или тасманийских дьяволов[15].

Моя мать, которая теперь была на пенсии, приехала навестить нас, получив туристическую визу на три месяца. Я не видела ее больше трех лет. В аэропорту мне пришлось встать прямо перед ней, чтобы она меня узнала. Несколько секунд мама стояла неподвижно, затем поставила на землю свою сумку и тихо выдохнула:

— Но что у тебя на голове? Что ты сделала со своими волосами?

— Здравствуй, мама! Как доехала?

— Будь добра, перекрасься обратно в свой цвет, как только мы приедем к тебе домой! Боже мой, это просто ужасно!

Я специально не предупредила, хотела посмотреть на ее реакцию. Всего несколько дней назад я коротко подстригла волосы и покрасила их в черный цвет; я только что порвала с Филиппом, англичанином, с которым встречалась два года, и мне захотелось полностью измениться, как и большинству женщин после разрыва… Стефан нашел это очень милым. Но вот мама…

Я была рада ее видеть. Мы много путешествовали по стране, часами разговаривали обо всем подряд, и Стефан заново познакомился со своей бабушкой: в общем, мы наверстывали упущенное время. По истечении трех месяцев она попросила продлить ей визу, подкупив сотрудника префектуры традиционным румынским сладким пирогом. Должно быть, чиновник оказался сладкоежкой, поскольку мама осталась еще на три месяца. Когда она уехала, мне стало немного грустно, но отныне моя жизнь была в Австралии. У меня была хорошая работа, машина; я даже нашла православную церковь. Стефан обзавелся друзьями; у меня тоже появились здесь друзья всех национальностей, большинство из которых были австралийцами английского происхождения, лучше понимавшие некоторые аспекты моей культуры. На Рождество, например, я чувствовала глубокое разочарование. В декабре здесь самый разгар лета! Жарить индейку в течение четырех часов, когда на улице стоит сорокаградусная жара… С моими английскими друзьями мы решили праздновать Рождество дважды: 25 декабря в семье и все вместе в июле, когда в Австралии наступала зима. Конечно, снега здесь не было, но, по крайней мере, температура воздуха позволяла нам разжечь камин. Мы развешивали традиционные украшения, готовили индейку, открывали подарки, как в самую настоящую рождественскую ночь. Для детей, которым таким образом подарки доставались два раза в год, это было настоящим счастьем!

В общем, мне удалось обрести равновесие. Если бы кто-нибудь сказал тогда, что я вернусь жить в Румынию, я рассмеялась бы ему в лицо.

Дети улиц

Чтобы защитить свой диплом психолога, я должна была сдать исследовательскую работу на тему по своему выбору. Просматривая различные газетные статьи в поисках нужной идеи, я открыла для себя проблему уличных детей. В Румынии, при режиме Чаушеску, их не было. Как я могла представить, что в такой богатой и современной стране, как Австралия, люди могут умирать от голода и спать на тротуарах? Расспросив друзей, я узнала, что бродяги в основном собираются около железнодорожного вокзала Перта. До сих пор я не обращала на них ни малейшего внимания. Однажды после обеда я отправилась туда и увидела их впервые. Там были и взрослые, но в большинстве своем это была молодежь, многие совсем еще дети. Одному из них не было и трех лет. Аборигены были почти раздетыми. Ничем не занятые, все они бесцельно бродили взад-вперед. Мое сердце сжалось. Я подошла к группе подростков, которые с любопытством уставились на меня.

— Добрый день.

— Привет, — ответила одна из девочек.

— Меня зовут Яна. Слушайте, я тут подумала… Как вы относитесь к сэндвичам?

— …

— Я хотела сказать… Вы есть будете? Если я принесу вам еды, вы откажетесь или согласитесь принять ее?

— Конечно согласимся!

— Отлично, тогда в субботу после обеда я приду с сэндвичами.

— Класс!

Меня обрадовала их реакция, и я вернулась домой, полная энтузиазма. Я не задумывалась о том, что делаю, для меня было очевидным фактом: эти дети голодны, значит, их нужно накормить. На следующее утро я решила, что один сэндвич погоды не сделает. Может быть, приготовить им горячую еду? Спагетти в томатном соусе! Это просто и не очень дорого… Я не имела ни малейшего представления о количестве людей, которым понадобится моя еда, но, на всякий случай, решила приготовить побольше, поэтому не считая бросала пакеты с макаронами в свою тележку. В субботу я приготовила спагетти и наполнила ими всю пластиковую посуду, которую смогла у себя найти. Подруга помогла мне погрузить все в багажник машины: я рассказала ей о своей затее, и она решила меня сопровождать.

— Боюсь отпускать тебя одну, — сказала она. — От этих людей не знаешь, чего ожидать.

Со своей стороны я абсолютно не тревожилась. Что со мной могло случиться? К тому же Стефан тоже поехал. По дороге меня обуяли сомнения: а если молодежь просто посмеялась надо мной и на вокзале никого не будет? На привокзальной парковке я увидела людей, стоящих в очереди непонятно за чем. Я решила припарковаться чуть дальше и, выходя из машины, увидела девочку, с которой тогда разговаривала. Заметив меня, она закричала, показывая пальцем:

— Эй, смотрите, это она!

В ту же секунду очередь рассеялась и образовалась вновь возле моей машины. Я поняла, что все эти люди ждали именно меня. Их было около пятнадцати человек. Вероятно, девочка рассказала обо мне всем. Я была очень растрогана и взволнована и не мешкая принялась раздавать еще теплые спагетти. Они пользовались огромным успехом. Каждый поблагодарил меня, и я пообещала вернуться через неделю.

Я сдержала слово. В ближайшую субботу и во все последующие. С каждым разом детей становилось все больше. С ними также приходили взрослые, сами по себе или сопровождая детей. Для большинства из них это была единственная горячая пища за всю неделю. У этих людей не было ничего. Свое социальное пособие они тратили на клей, который нюхали, чтобы обмануть голод и забыть о своей жалкой жизни. Общаясь с ними, Стефан подружился с мужчиной лет пятидесяти. Каждую субботу мой сын сам относил ему еду. Стефан прекрасно понимал ситуацию. Он знал, что ему повезло в жизни: он был сыт, у него была крыша над головой, учеба в школе. Эти дети улиц уже давно не посещали школу. Их родители, если они у них были, не могли купить им учебные принадлежности, нормальную одежду.

Мои друзья протянули мне руку помощи, и постепенно мы смогли все хорошо организовать: отныне не ограничивались только спагетти, а готовили разнообразные блюда. Торговцы с рынка и из близлежащих ларьков приносили нам пирожки и овощи. Однажды из церкви передали одеяла и одежду. Благодаря быстро распространяющимся слухам, о нас узнал один предприниматель и предложил предоставлять каждую субботу в наше распоряжение свой мини-вэн. Наша команда насчитывала с дюжину постоянных участников. Это было похоже на мини-предприятие.

Через несколько месяцев то, что начиналось как добровольный эксперимент в рамках моих исследований, вышло далеко за пределы учебного проекта. Теперь я была дипломированным психологом. Когда-то я пообещала своему работодателю, что не уйду с работы, получив диплом. Я сдержала слово, но больше не могла ограничиваться этой должностью. Помогать другим в свободное время стало для меня способом иного применения полученных знаний в области психологии.

К тому времени мы раздавали пищу не только на вокзале, но и в двух парках, о которых нам рассказали наши маленькие подопечные. Конечной целью для нас было открытие приюта, в котором эти юные бомжи могли бы время от времени проводить несколько дней. Поэтому в 1994 году я основала объединение «Reaching out»[16], призванное забрать детей с улицы. Когда я покидала Австралию, мои друзья как раз искали место, чтобы открыть свой центр. Насколько я знаю, он до сих пор действует…

В первый раз я вернулась в Румынию в 1994 году, чтобы помочь больной матери. Я нашла свою страну очень изменившейся, сильно отличающейся от моих воспоминаний. Находясь в Австралии, я так мечтала снова увидеть солнечный свет, цветы и деревья моей родины… В аэропорту, поддавшись приступу ностальгии, я попросила друзей, встретивших меня, проехать через центр Бухареста, где я пережила столько беспокойных моментов. Не узнавая эти бездушные улицы с серыми блочными домами, я тут же передумала, умоляя их как можно скорее вернуться на автостраду. Я не желала видеть уродливые стороны Румынии, мне хотелось вернуться в Австралию с приятными образами в памяти: снег в Карпатах, моя любимая сирень… Когда я вновь поехала в Румынию четыре года спустя, Стефан отправился со мной. Ему было почти десять лет, и мне захотелось показать сыну его родину, которую он покинул в двухлетнем возрасте. Мы воспользовались этой поездкой, чтобы проехать по всей Европе на машине: Германия, Франция, Испания, Монако, Италия… Это путешествие было фантастическим. Ближе к концу Стефан даже немного утомился:

— Когда мы увидим бабушку?

Мы выехали из Италии и направились в Румынию. В Питешти он встретился с детьми моих подруг, которые пришли навестить меня. Один из них, Раду, спросил его:

— Пойдем поиграем на улицу?

— Э-э-э… — Стефан ничего не отвечал и смотрел на меня, ожидая разрешения.

— Ну и что же, чего ты ждешь?

— Тебя!

— Зачем? Я побуду здесь, а ты иди развлекайся.

— И ты не пойдешь присматривать за нами?

— Зачем? Здесь с этим нет никаких проблем. Беги, гуляй!

Стефан не мог прийти в себя от удивления. В Австралии ни один ребенок не ходил гулять на улицу без присмотра взрослого. Здесь же дети свободно резвились повсюду. Это, наверное, больше всего поразило Стефана в Румынии… Мы также побывали в двух замечательных городах Карпат — Брасове и Синае, где у меня были друзья. Дело было в апреле, зима закончилась, но в горах над Синаей еще лежал снег: Стефан никогда его не видел и был в невероятном восторге! Я воспользовалась своим пребыванием в Румынии, чтобы вместе с друзьями навести справки о ситуации в стране. Проблема уличных детей меня интересовала особенно. По моим сведениям, в Румынии не существовало такой проблемы. Как же я ошибалась!

— Беспризорники? Да они повсюду, Яна! Это настоящая язва общества, эти негодяи тащат все, что попадет им под руку! От них невозможно избавиться.

Ответ меня шокировал. Все, с кем бы я ни заговорила на эту тему, высказывались с такой же резкостью. Проблема возникла не так давно. Вероятно, властям требовалось какое-то время, чтобы подумать над ее решением. Поскольку оно наверняка было, работая слаженно, общественные институты могли найти выход из этой ситуации.

Спустя полгода, проведенные в Европе, мы сели в самолет. Я с удовольствием возвращалась в Австралию: мне не хватало моего уютного жилья, моей работы, моих друзей. Мой дом теперь был там. Тем не менее проблема румынских беспризорников засела в моей голове. Каждый раз, когда я давала одеяло или протягивала тарелку с едой ребятишкам в Перте, я невольно думала, что мое место не здесь. Эти ребята, по крайней мере, получали социальное пособие. В Румынии же дети были полностью предоставлены сами себе, никто не занимался ими. Нужна ли я еще в Перте? Наша организация насчитывала много добровольцев, работа была хорошо налажена, и в моем присутствии, честно признаться, не было необходимости. С течением времени я все больше утверждалась в мысли: мне следует вернуться в Румынию, чтобы заниматься там тем же, что я делала в Перте. Я начала наводить справки, пытаясь узнать, какие структуры уже существуют в Бухаресте. В итоге я встретилась с одним австралийским профессором, который совершил несколько поездок на добровольных началах от «City of Норе»[17] — негосударственной организации, созданной в помощь румынским бездомным. Когда я рассказала ему о своих намерениях, он расплылся в широкой улыбке:

— Мы приветствуем всех добровольцев! Вы можете поехать, когда захотите.

Я планировала свой отъезд на октябрь 1998 года. Со сроком пребывания я пока не определилась. Стефан выразился по этому поводу конкретнее:

— Хорошо, поедем, но не больше, чем на год.

Мы покинули Австралию, оставив все или почти все незавершенным. Рассчитывая на скорое возвращение, я сдала свой дом в аренду, что позволяло, учитывая разницу в уровне жизни между двумя странами, жить вполне прилично в Румынии, где мне не полагалось никакой зарплаты. По приезде в Бухарест я сняла небольшую квартиру в центре города. Стефан не говорил по-румынски, и я не смогла отдать его в школу. Он пошел на курсы румынского языка, чтобы включиться в новую жизнь. В течение года он сидел со мной дома: друг присылал ему из Австралии конспекты лекций и домашние задания. В конце концов, пропустить год в школе не представлялось таким уж страшным.

«City of Норе» открыла в Бухаресте приют, где бездомные, чаще молодые люди, не достигшие двадцати лет, могли ежедневно получать горячую пищу. Моя работа состояла в том, чтобы наладить с ними контакт, побудить их вернуться к нормальной жизни. Я также обходила близлежащие кварталы, чтобы встретиться с теми, кто не мог добраться до нашего приюта. Некоторые были больны, и их нужно было показать врачу. Другие, более преклонного возраста, были инвалидами или по состоянию здоровья не могли работать. Им раздавали пищу, пытались завязать диалог. Я осознавала, что местные ребятишки, живущие на улице, не имели ничего общего с теми, которых я опекала в Перте. В Австралии бездомные дети слонялись по улицам со своими родителями. Аборигены, к примеру, всегда оставались в семьях. В Бухаресте большинство детей были брошенными, никто о них не заботился. Одни потеряли родителей, другие сбежали из детского приюта, но все они были полностью предоставлены сами себе.

Когда я приехала к маме на рождественские каникулы, она высказала свое возмущение:

— Что ты пристала к столице? В Бухаресте и так полно всяких организаций! Если хочешь работать с бездомными и инвалидами, приезжай сюда, в Питешти. Здесь есть чем заняться: улицы заполнены беспризорниками.

Мама была права. Если уж я решила посвятить себя обездоленным людям, лучше делать это в местах, лишенных всякой инфраструктуры. Я встретилась с мэром Питешти, чтобы представиться и понять, каким образом я могу вмешаться в ситуацию. Его забавная откровенность мне импонировала:

— Вам нужны деньги?

— Нет, я действую на общественных началах.

— Тем лучше, потому что денег все равно нет. Этих неправительственных организаций расплодилось столько же, сколько и бездомных детей, но ни одной не удалось решить проблему. Так что, если у вас есть идеи, действуйте! Мы даже можем выделить вам офис в мэрии.

С момента моего приезда в Бухарест не прошло и трех месяцев, и я опять переехала. В Питешти я сначала поселилась у матери, потом сняла небольшую квартиру в том же доме. Обустроившись в офисе мэрии, я связалась с близлежащими детскими приютами, чтобы предложить свои услуги, которые были приняты с энтузиазмом. Я планировала проводить профилактические беседы с подростками, чтобы убедить их не убегать из приюта. Мне хотелось донести до них, что на улице им будет гораздо хуже и у них не будет шанса оттуда выбраться. В детском доме было нелегко, но, по крайней мере, они могли посещать школу, приобрести какую-нибудь специальность. Я нашла себе добровольных помощников в университете — преподавателей и студентов кафедры психологии и социальной помощи, которые согласились проводить некоторое время в детских домах, чтобы играть с детьми и водить их на прогулку. Кое-кто даже забирал детей к себе на уик-энд. Средства, выделяемые детским приютам, были ограничены, а дети нуждались во всем. Негосударственная организация «Нагала» собирала для них одежду, шампуни и другие предметы первой необходимости. Вскоре к проекту подключились и другие добровольцы; среди них были пожилые дамы, живущие по соседству. Возвращаясь с рынка, они заходили в детский дом и передавали детям пирожки и пакеты с печеньем.

Моя деятельность распространялась также и за пределы детских домов: многие дети жили на улицах. Одни сбежали из приюта, другие слишком привыкли к улице, чтобы позволить запереть себя в четырех стенах. К ним было сложно подступиться. Прежде всего их нужно было найти, так как они прекрасно умели прятаться на заброшенных складах, а также в подземных сооружениях города, возле коммуникаций с теплыми трубами. Полицейские иногда организовывали засады рядом с эвакуационными люками и отлавливали некоторых из беспризорников, когда те поднимались на поверхность, но сами вниз никогда не спускались. Побывав пару-тройку раз в этих влажных тошнотворных клоаках, я прекрасно понимала полицейских. Эти ребятишки не боялись ничего, они научились выживать в любых условиях. Жестокое обращение, побои, абсолютная ненужность… Их ужасные истории были похожи одна на другую. Тогда я даже не представляла, что, оказывается, бывает и хуже.

Проданные

— Яна Матей? Это комиссар полиции.

— Добрый день, чем могу помочь?

— У нас здесь три девушки, которые подали жалобу на своего сутенера. Им необходимо пройти медицинский осмотр в больнице, но мы не можем везти их в таком виде: они почти голые! Не могли бы вы привезти им какую-нибудь одежду и что-нибудь перекусить?

Это случилось в марте 1999 года. Я работала по своей программе уже целых три месяца, и службы полиции, к которым я часто обращалась в случаях, касающихся бездомных детей, теперь хорошо меня знали. Время от времени они привозили ребятишек в участок и звонили мне, чтобы проверить, не сбежали ли они из детского дома. На этот раз все было по-другому. Мне рассказали о проститутках, и я предположила, что они были старше тех, с кем я обычно работала. По прибытии в полицейский участок меня проводили в комнату, где на стульях сидели перепуганные девчонки. По их чересчур накрашенным лицам пролегли дорожки от слез и черной туши. Я была в шоке! Мне говорили о девушках, а я видела перед собой детей! Полицейский оставил нас одних.

— Здравствуйте, меня зовут Яна. Мне сказали, что вы хотите есть. Будете? Я вам и свитера привезла. Ну-ка, посмотрим, какой у вас размер. Да уж, вы совсем не толстые!

Поняв, что я не имею отношения к полиции, девчонки расслабились. Я воспользовалась этим, чтобы выяснить их возраст. Самая маленькая, брюнетка с длинными волосами, ответила первой:

— Мне пятнадцать.

— А тебе?

— Четырнадцать.

— Тебе?

— Шестнадцать.

— Что вы делаете в полицейском участке?

— Мы подали жалобу на тех, кто заставил нас заниматься проституцией.

— Заставил?

— Ну да… Нас же продали.

— Как это — продали?

— Ну, как обычно, продали и все.

— Продали кому?

— Одной женщине.

— Но кто вас продал?

— Другая женщина.

Я была ошеломлена. Эти подростки будничным тоном рассказывали мне, что их продали. Продали! Как скотину! Я ничего не понимала.

— Вы хотите сказать, что кто-то назначил цену и другой человек дал денег, чтобы купить вас?

— Да.

— Как рабов?!

— Ну да.

Все три девочки смотрели на меня так, словно я только что прилетела с планеты Марс. Я была потрясена. Почему полицейские мне ничего не сказали? Наверняка это был уже не первый случай. Я знала, что некоторые проститутки были совсем юными, но то, что они были несовершеннолетними… В Австралии проституция была легальной и строго контролировалась. Правительство регулярно проводило проверки в публичных домах: по моим сведениям, там никогда не работали несовершеннолетние[18]. Да к тому же по принуждению! А тот факт, что их могли при этом продать, вообще не укладывался в моей голове. Никогда я не слышала подобных историй. Как такое вообще возможно? Я не удержалась и спросила:

— И во сколько вас оценили?

— Два миллиона леев.

Меньше, чем за сотню евро! Снова ответила маленькая брюнетка. По ее лицу я поняла, что ей никто никогда не задавал этого вопроса. Ее звали Марьяна. Всхлипывая, она поведала мне свою историю:

— Я искала работу. Подружка отвела меня к одной женщине, которой нужна была девушка, чтобы вести хозяйство и присматривать за ее детьми. Эта дама была очень любезной. Она предложила мне жить у нее, потому что так было удобнее, и я осталась на ночь. На следующее утро за мной пришел мужчина. Он сказал, что нужно уладить кое-какие формальности. Я проследовала за ним до ресторана на выезде из Кампулунга. Мне кажется, нас встретила хозяйка ресторана. С ней был другой мужчина, который осмотрел меня со всех сторон, а потом заявил, что я стою два миллиона. Хозяйка ресторана дала деньги тому, кто меня привел, и приказала следовать за ней на верхний этаж. Там она сказала, что я останусь в этой комнате, сюда будут приходить мужчины, и я должна с ними спать. Если я не буду этого делать, меня побьют.

— Где находится этот ресторан?

— На большой автостоянке, заставленной грузовиками, рядом с памятником Матеясу.

Я прекрасно знала, о какой автостоянке шла речь. Она располагалась возле места, часто посещаемого туристами: румыны одержали здесь знаменательную победу над немцами во время Первой мировой войны, и правительство воздвигло памятный монумент, под которым покоятся останки воинов, найденные на поле брани. На соседствующей с ним парковке делали остановку дальнобойщики — без всякого сомнения, излюбленная клиентура хозяйки публичного дома.

— Ты никогда не выходила из комнаты?

— Комната служила только для секса. А спали мы вместе с другими девочками в задней части ресторана, в помещении, где хранились бутылки.

— Вы были там все трое?

— Да, Илинка и Екатерина тоже работали в ресторане.

Высокая блондинка с голубыми глазами и вторая, очень худенькая девочка, молча кивнули.

— И как вас нашла полиция?

Марьяна продолжила монотонным голосом:

— Я сбежала. Я сама пошла в полицию. Они мне не поверили и отвели обратно в ресторан. Дама поблагодарила их и дала им бутылку вина.

— И что потом?

— Не знаю, что произошло, но несколько дней спустя к нам ворвались полицейские. Они надели наручники на мужчину, который присматривал за нами, и привезли нас в участок.

Позже я узнала, что в полицейском участке Кампулунга произошла утечка информации. Дело было передано на более высокий уровень, где к показаниям Марьяны отнеслись серьезно и организовали облаву. Но сейчас для меня было важно другое. Я была вне себя от злости, что меня никто не поставил в известность. Я открыла дверь и позвала полицейского, который сопровождал меня в эту комнату. Я заговорила с ним резким тоном:

— Вы ведь все знали, не так ли?

— Знал о чем?

— Вы знали, что этих девочек продали!

— Ну да… это записано в рапорте.

— Это же несовершеннолетние подростки, которых заставили заниматься проституцией!

— Хм-м…

— Вы что, совсем ненормальный?

— Яна, успокойтесь. Мы должны проверить всю эту историю.

— Проверить? По мне, так она выглядит вполне реально! Вы понимаете, что их эксплуатировали?

— Ну, послушайте, что вы от меня хотите?

— Чтобы вы делали свою работу!

В ту же секунду я поняла причину проблемы: дело было не в равнодушии, а в недоверии. Полицейский ни на секунду не поверил в то, что девочек могли продать! По его лицу было видно, что он не считает их несовершеннолетними. Марьяна в своей мини-юбке, обтягивающем топе и с яркими тенями на веках выглядела вполне взрослой. По его мнению, она уже должна была понимать, чем занимается, и если работала проституткой, значит, сама так захотела — в этом у него не было никаких сомнений… Этот полицейский просто отказывался видеть дальше своего носа! Полный абсурд! Хуже того: девочки рассказали мне, что до моего прибытия их заставили сфотографироваться. Они протестовали, но им не оставили выбора. Полицейские попросили их принять определенную позу, закинув ногу на ногу и взяв в руки сигарету. «Это для прессы», — пояснили они. Сгорая от стыда, девочкам пришлось подчиниться. Я была возмущена до предела.

— Что с ними будет дальше?

— Мы следуем процедуре. После медицинского осмотра их отпустят.

Лица девочек помрачнели.

— Яна, умоляем вас, не позволяйте отправить нас обратно!

— Об этом не может быть и речи.

— Именно это и произойдет, нас просто отпустят! Юрка найдет нас и убьет!

— Юрка?

— Да, наш сутенер.

Невозможно было сидеть сложа руки. Поскольку я зашла в тупик, то позвонила в службу защиты детей.

— Добрый день, это Яна Матей. Я нахожусь в полицейском участке с тремя несовершеннолетними проститутками. Вы можете взять их к себе?

— В чем проблема?

— Им угрожает их сутенер. Если они вернутся на улицу, он их найдет.

— Хм-м… Ладно, оставайтесь на месте, мы кого-нибудь пришлем.

Вскоре прибыл мужчина, представившийся социологом. Увидев девочек, он изменился в лице.

— Мне очень жаль, но я не смогу забрать этих девочек в детский дом. Вы же видите, как они выглядят. Они будут плохо влиять на остальных.

Это грубое замечание, спокойно высказанное в присутствии несчастных подростков, заставило меня вскочить со стула.

— А теперь послушайте меня. Начиная с этого момента, я отказываюсь обсуждать эту проблему с вами. И если нам доведется однажды встретиться, мы будем разговаривать о футболе или о погоде, если хотите, но только никогда мне не говорите, что вы социолог, работающий в службе защиты детей!

Как можно быть таким недальновидным? Мне хотелось его придушить! Полицейские, посмеиваясь, присутствовали при этой сцене, не рискуя вмешиваться. Так называемый социолог не знал, куда себя деть. Я стояла перед ним разгневанная, глядя на него в упор.

— Что ж, если они вам не нужны, я забираю их.

Моментально придя в себя, он ответил мне профессиональным тоном:

— Они несовершеннолетние, и, если вы хотите взять на себя ответственность за них, у вас должны быть на это полномочия.

Я только что встала на сторону этих девочек. За несколько секунд их проблема стала моей. Я понимала, что ввязываюсь в длительную авантюру. Оставалось лишь придать ей законную основу. Этим вечером Марьяна, Илинка и Екатерина поехали с полицейскими в больницу. Пока они будут проходить обследование, у меня будет несколько дней, чтобы получить «добро» от министерства, к которому относится служба защиты детей, на поиск временного жилья для них и регистрацию моей новой негосударственной организации «Reaching out». Название, такое же как в Австралии, пришло на ум само собой. Ведь речь шла о том же самом: протянуть руку помощи детям с улиц, а также проституткам, проданным против их воли, и помочь им выбраться из этого кошмара.

Я встретила девочек у выхода из больницы и отвезла в центр для несовершеннолетних правонарушителей, где представитель службы защиты детей выделил три кровати. Поскольку Марьяна, Илинка и Екатерина находились под моей ответственностью, я должна была провести здесь ночь. Утром ими займется команда центра. Прибыв к трем часам дня со своей зубной щеткой и пижамой, чтобы заступить на дежурство до утра, я принесла с собой продукты для ужина и оставила им кое-что на завтрак. Ночь я провела на диване офиса для персонала, где у меня была возможность пользоваться ванной комнатой, по счастью, с душем. В течение следующих дней я звонила куда только можно, чтобы найти организацию, которая бы позаботилась об этих девочках: ведь должны были существовать подобные структуры! По совету Пам, моей знакомой-американки, я связалась с АМР США — Агентством США по международному развитию, — через которое проходило большинство запросов на финансирование различных международных проектов и которое должно было иметь самое полное представление обо всех подобных организациях, действующих в Румынии. На том конце провода женский голос прозвучал обнадеживающе:

— Несовершеннолетние, принуждаемые к проституции? Я наведу справки. Я узнаю, кто занимается этим в Румынии, и перезвоню вам.

Полученный неделю спустя ответ привел меня в отчаяние:

— Мне очень жаль, но никто не занимается подобной проблемой. Я сделала несколько телефонных звонков, и люди даже не понимали, о чем я говорю! У всех одна и та же реакция. Все спрашивали меня: «Что вы имеете в виду под "принуждением" к занятию проституцией?» Для них женщина, которая спит с мужчиной за деньги, делает это только по собственному желанию…

— У меня есть доказательства, что все не так! Со мной здесь три девочки, которые очень хотели бы, чтобы хоть кто-нибудь спросил их мнение!

Я была вне себя от гнева. В то время столько внимания уделялось принудительному труду детей, но почему-то никто не додумался, что это может относиться и к сексу? Дама из АМР США не знала, что ответить.

— Яна, я так хотела бы вам помочь…

Она была очаровательна, но бессильна. Отчаявшись, я снова позвонила своей подруге Пам. Она работала в нашем городе с детьми из детских домов в рамках одной христианской организации, и я была уверена, что она подскажет мне, как действовать дальше.

— Пам? Это Яна. Я хочу попросить тебя об одной услуге. Это очень важно, нам лучше встретиться. Ты не могла бы приехать в центр для несовершеннолетних правонарушителей?

Она приехала после обеда, я была с девочками одна.

— Пам, познакомься, это Марьяна, Илинка и Екатерина. Девочки, расскажите моей подруге, что с вами случилось. Я буду переводить.

В то время как я повторяла по-английски то, что они рассказывали, моя подруга испуганно ерзала на своем стуле. К концу рассказа в ее глазах стояли слезы.

— Теперь ты понимаешь, зачем мне нужна помощь? Мне необходимо найти им нормальное жилье. Только ты можешь что-нибудь сделать.

Взволнованная подруга дала мне 300 долларов. Этого должно было хватить на три месяца аренды четырехкомнатной квартиры. Мы переехали в сентябре 1999 года. На этот раз я была одна: у меня не было средств, чтобы нанять социального работника. Нам едва хватало денег на еду. И тогда я начала рассказывать о своем проекте всем знакомым и просила их передать информацию дальше и, по возможности, найти того, кто мог бы нам помочь. Все вокруг меня мобилизовались. Одни пекли пироги, другие приносили нам овощи, консервы, крупу. Было понятно, что так не может продолжаться долго: мне необходимо было срочно найти спонсора. Это означало заполнение огромного количества бумаг.

Я написала свой вариант проекта и погрузилась в телефонный справочник социальных меценатов. Это были настоящие маркетинговые исследования! Необходимо было найти ассоциации, финансирующие проекты, подобные моему, узнать, в каких странах они работали, найти человека, которому следовало адресовать мой запрос, выставить свою кандидатуру в соответствии с каждой предлагаемой программой… и терпеливо ждать ответа.

Тем временем жизнь в съемной квартире постепенно налаживалась. Девочки приходили в себя, успокаивались и по крупицам рассказывали мне об испытаниях, через которые им пришлось пройти. Все трое были из одной среды. Отец Илинки, например, сидел в тюрьме за убийство ее матери. Бабушка, приютившая Илинку, считала ее виновной в этой драме. Щуплая Екатерина постоянно подвергалась побоям. Отец бил ее подковой, которую вкладывал в перчатку. Когда я связалась с этим мужчиной, чтобы рассказать ему новости о дочери, мне захотелось проверить правдивость этих чудовищных обвинений:

— Это правда, что вы били ее подковой?

— Да, но знаете, она была такой несносной.

— Но почему подковой?

— Я не хотел повредить себе руку.

Кто мог защитить маленькую девочку? Соседи? Даже не мечтайте. В этой среде не принято вмешиваться в дела других. Достаточно было единственной фатальной встречи, чтобы Екатерина перешла от одного палача к другому. Принуждаемая к подчинению сначала со стороны отца, а затем — своего сутенера, она, чтобы как-то выжить, выработала в себе поразительную способность к адаптации, став настоящим хамелеоном. У нее был дар говорить именно то, что вы хотели бы услышать, и подстраивать свое поведение под желание окружающих. И было сложно понять, о чем она думает на самом деле.

Эти девочки, лишенные детства, слишком рано столкнулись со взрослыми проблемами… Марьяна, робкая Марьяна, должна была вот-вот родить. Когда я взяла ее под свое крыло, она была на втором месяце беременности, судя по всему, от одного из дальнобойщиков. Когда на свет появился ее сынишка, я научила ее элементарным правилам ухода за малышом, поскольку объяснить ей эти простые истины было некому. Эти девочки-подростки, которых уже успела потрепать жизнь и в чем-то уже такие взрослые, по сути были еще совсем детьми. Их нужно было всему учить: они не умели ни готовить, ни вести хозяйство, они не соблюдали режим и не подчинялись дисциплине. Я не была их матерью, но старалась обращаться с ними, как с собственными детьми, со всей любовью, которой им так недоставало, но также и с необходимой твердостью, чтобы научить их жить в обществе. Им еще ни разу не предоставляли такого шанса; это были всего лишь отчаявшиеся девочки, которые нуждались во внимании больше, чем кто-либо другой. Мы много разговаривали; я пыталась убедить их в необходимости следовать некоторым правилам, а также старалась донести до них, что это обучение поможет им повзрослеть, стать независимыми, то есть принесет долговременную пользу.

Четвертая девочка, Адела, которой было четырнадцать лет, присоединилась к нам уже после переезда в квартиру. Пятая, Жоржета, которой едва исполнилось тринадцать, прибыла чуть позже.

Теснота, в которой под одной крышей оказались пять подростков и один младенец, неизбежно вызывала некоторые трения. Очередь в ванную, толкотня на кухне… Когда вечером я тихо бормотала себе под нос: «На ужин надо сделать морковный пирог», — все дружно вскакивали со своих мест, чтобы проследовать за мной на кухню. Так не могло больше продолжаться! И это не считая того, что Марьяна, Илинка и Екатерина проявляли агрессию по отношению к новым девочкам: эта квартира была их территорией — они прибыли сюда первыми и всячески это демонстрировали. Я постоянно слышала, как они шепчутся между собой, исключая из беседы двух других. Уверенные в своей правоте, они как-то отвели меня в сторонку:

— Это плохие девочки, Яна. Им нечего здесь делать!

— И чем же вы лучше их?

— Эти девочки злые, они здесь как у себя дома!

— Они и есть у себя дома, так же, как и вы. Вам придется научиться ладить друг с другом.

Определенно, пора было внести немного порядка и организованности… Вместе мы составили график, где четко распределили обязанности. Уборка, готовка, стирка — каждая девочка должна была выполнять эти работы по очереди. Необходимо было учитывать и другие их повседневные занятия: ребенок Марьяны, расписание уроков в школе…

Между тем ходили в школу пока не все. Напрасно я объясняла им важность получения образования, они отказывались покидать квартиру. Девочки не спешили выходить на улицу, даже когда речь шла просто о прогулках или о том, чтобы пройтись по магазинам. Так что дело было не в лени, а в страхе.

— Что будет, если мы встретим Юрку на улице?

— Напоминаю вам, что Юрка находится за решеткой.

— Да, но у него есть братья, сводные братья, кузены… Если они найдут нас, что они с нами сделают?

— Вы под моей защитой, с вами ничего не случится.

— А если нас узнает один из бывших клиентов?

— Их не бывает в этом квартале.

— А если надо мной будут смеяться ученики в школе?

— Никто не будет над вами смеяться больше, чем над другими.

— А вдруг люди на улице начнут показывать на нас пальцем?

— С чего это они будут так делать? Вы такие же девочки, как и все остальные, у вас на лбу не написано: «Проститутка».

Все эти доводы были напрасны — всякий раз битва начиналась заново. Мысль о том, что они могут снова встретиться со своими бывшими палачами, порождала в них панический страх, бессознательный и неконтролируемый. Что еще больше осложняло совместное проживание, так это то, что, несмотря на свое ужасное прошлое, они оставались подростками, со своими подростковыми проблемами. Они могли сцепиться друг с другом на пустом месте: из-за пропавшей зубной щетки, исчезнувшего свитера, несделанной работы по дому… Из-за приступов хандры одной, ревности другой и плохого характера третьей ссоры вспыхивали очень часто.

У меня не оставалось ни минуты свободного времени. Я едва успевала видеться с сыном, с которым вечерами сидела моя мать, когда он приходил из школы, куда я его все-таки отправила. Мне срочно требовалась помощь. В это же время я получила ответ из LIFT — американской организации, куда я отправляла запрос о финансировании. Две очаровательные дамы пришли посмотреть нашу квартиру. Они хотели знать все. Внимательно выслушав мою маленькую лекцию, дамы с профессиональным видом объяснили мне:

— О'кей, теперь мы должны поговорить с полицейскими и службами защиты детей. Если этим девочкам нужна помощь, нужно задействовать всех.

Мне было смешно смотреть на подобный энтузиазм. По их просьбе я вызвала так называемого «социолога», который тогда вывел меня из терпения в полицейском участке. В течение часа две представительницы LIFT читали ему нотацию:

— Речь идет о сексуальном трафике, ни больше ни меньше! Это очень серьезная проблема, которую нужно попытаться решить любыми способами. Эти девочки являются жертвами; у них есть права, как у любого человека. Ваша работа — помочь им вернуться к нормальной жизни, тем более что речь идет о несовершеннолетних. Если вы им не верите, кто же им тогда поверит? Как представитель службы защиты детей вы обязаны помогать Яне в ее борьбе. И это касается всех и каждого!

Постепенно социолог становился все более смущенным. По окончании их речи он рассыпался в извинениях:

— Мне очень жаль, Яна, похоже, я совершил чудовищную ошибку. Тогда я не осознал всю серьезность проблемы.

По сей день я испытываю к нему благодарность за то, что он нашел в себе смелость признать свою вину. Впоследствии я всегда ценила помощь этого человека, работаю с ним и сегодня. Между тем содействие LIFT вдохнуло новую жизнь в «Reaching out». В марте американская ассоциация выделила мне сумму в 14 000 долларов, чтобы я могла покрыть наши расходы в течение года. Первым делом я наняла социального работника, чтобы он помогал мне в квартире. И как раз вовремя, поскольку жертвы секс-трафика вскоре начали прибывать десятками.

Югославская житница

— Мадам Матей? Добрый день, я представляю Международную организацию миграции. Нам сообщили, что вы открыли приют для жертв сексуального трафика. Вы это подтверждаете?

— Целиком.

— Значит, мы обратились по адресу. Мы можем направить к вам девочек? Их выслали на родину, но они не хотят возвращаться домой.

— Да, конечно.

Служба защиты детей теперь меня прекрасно знала. Полиция тоже. Тем не менее впервые МОМ обратилась ко мне напрямую. Вскоре звонки из этой организации посыпались дождем. Иногда девочки прибывали по двое или по трое. В марте 2000 года я приютила у себя пятерых подростков. В июне их было уже тринадцать, поэтому нам пришлось снять еще одну квартиру в доме. Эти девочки были румынками, их купили и перепродали в страны бывшей Югославии, и теперь они возвращались из Сербии, Молдавии[19], Македонии. Именно в ту пору проблема торговли женщинами на Балканах, зародившаяся во время гражданской войны, всплыла на поверхность. До сих пор вокруг ходили только слухи об украденных девушках, которых истязали, держали в загоне для скота, отдавали на растерзание штатским, солдатам, ополченцам, убивали пулей в голову и даже расчленяли… Все это отнесли на счет зверств, присущих любому кровавому конфликту: так сказать, издержки войны. Уцелевшие проститутки рассказывали, что сутенер угрожал им расправой, но эти свидетельства не были восприняты всерьез. Хуже того, власти утверждали, что речь идет о единичных случаях.

Несколько лет спустя было начато следствие против военных преступников всех мастей, и полиция принялась исследовать подозрительные объекты, возникшие во время войны. В ночных клубах участились облавы полиции, где обнаружились сотни перепуганных девушек из всех стран Восточной Европы, которые мечтали только об одном — вернуться домой. Их отправляли на родину целыми автобусами. Именно в это время МОМ начала регулярно звонить мне с просьбой разместить всех прибывающих румынок.

Наконец-то все поняли, каких масштабов достиг секс-трафик за эти пять лет, пока распадалась Югославия. С самого начала на фоне политической нестабильности и возрастающей напряженности расцвела торговля оружием и краденым товаром. Очень скоро женщины стали таким же товаром, как и любой другой: торговцы просто разнообразили ассортимент! Кто рискнул бы сунуть свой нос в их дела в тот смутный период, где ничто никем не контролировалось? За десять лет Балканы благодаря войне превратились в центр сексуального трафика, который теперь опирался на тщательно организованную сеть, раскинувшуюся по всему миру. Действительно, схема была очень хорошо отработана, это подтверждали девочки, прибывавшие ко мне:

— Мне предложили работу в Сербии. Я поверила одному мужчине, который провел меня через границу с тремя другими девушками. Там у нас забрали документы и заперли с еще двадцатью девушками в подвале дома. Мы просидели два дня без еды, затем какие-то вооруженные мужчины вернулись за нами и затолкали в машины. Мы ехали всю ночь. Нас высадили из машин и отвели на огромный склад, где уже было несколько десятков других девушек. Мы не имели права разговаривать. Если спрашивали, где находимся, нас били. Иногда девушек поднимали на помост по пять или шесть, и покупатели делали свой выбор и назначали цену. Эти люди говорили на разных языках. Наш покупатель снова повез нас куда-то, и скоро мы оказались в одном из ночных клубов Болгарии…

Эти девочки едва избежали смерти. В течение многих месяцев и даже лет они терпели все, лишь бы выжить: клиентов, избиения, угрозы. Одна из них в слезах рассказала мне:

— Торговец постоянно угрожал убить нас. Когда он напивался, то всегда хвастался: «Смотрите, не злите меня! Я уже семерых, таких как вы, закопал на заднем дворе, и мне ничего не стоит зарыть восьмую!» Однажды он убил девочку прямо на наших глазах, выстрелив ей в голову, потому что она грозилась покончить с собой и этим напугала клиента. Позднее он убил еще одну, когда та заболела.

Как можно было восстановиться после подобных испытаний? Как можно было снова начать кому-то верить, когда так долго с тобой обходились хуже, чем с собакой? Западные страны только начали обращать внимание на эту проблему. Несколько месяцев спустя исследователи американского государственного департамента пригласили меня в Вашингтон, чтобы я рассказала им об опыте своей работы. Я должна была обрисовать ситуацию с торговлей женщинами в Румынии. В то время по Балканскому региону проходил один из основных потоков трафика, и многие молдавские торговцы осуществляли транзит через нас: они покупали девочек у местных торговцев, затем везли свое «стадо» в Югославию, которая объединяла тогда Словению, Хорватию, Боснию-Герцеговину, Монтенегро, Сербию, Македонию и Косово, где девушки распределялись по клубам и квартирам. Некоторых из них отправляли даже в Грецию.

Я это рассказываю, чтобы наглядно продемонстрировать, насколько серьезно Соединенные Штаты отнеслись к новой форме рабства. 25 февраля 2002 года было подписано соглашение о сотрудничестве и обмене информацией между Интерполом, правительством Румынии и центром борьбы с межрегиональной преступностью ЮВЕИС[20]. Оно было направлено на то, чтобы облегчить сотрудничество и обмен информацией между службами полиции тринадцати стран Юго-Восточной Европы с помощью офицеров спецсвязи. Вот почему, когда некоторое время спустя трое из моих подопечных были вызваны в суд для дачи свидетельских показаний против македонского торговца, было также задействовано ФБР.

Это был первый случай в регионе, когда жертвы секс-трафика выступали свидетелями в другой стране. Их ждали в Македонии, где должен был состояться процесс. Никогда не забуду это долгое путешествие на машине через три страны; я и представить себе не могла, что можно принять такие беспрецедентные меры безопасности для защиты свидетелей! Во время всей поездки наш автомобиль с обеих сторон сопровождали полицейские машины с включенными мигалками и сиренами. Представители ФБР сидели с нами. Впереди, метрах в шестидесяти, сиял огнями еще один автомобиль, проверявший, свободен ли путь. Он следовал перед нами и во время переезда через границу, где нас ждала болгарская полиция. Мини-вэны спецслужб, заполненные крепкими ребятами в черных масках с прорезями для глаз, замыкали шествие. Можете представить, сколько шуму это наделало! Но на самом деле я считаю, это было сделано для того, чтобы каждый торговец знал, что в этот день через всю страну везут ключевых свидетелей. По всему пути следования мотоциклисты приказывали всем машинам парковаться у обочины. Вдруг полицейская машина, следовавшая перед нами, остановилась: переднее колесо одного из припаркованных автомобилей выехало на проезжую часть. Тут же из мини-вэна выскочил человек в черной маске и ринулся к несчастному водителю, направив на него свой электрический фонарь. Затем он с силой ударил дубинкой по лобовому стеклу. Право, это было уже чересчур… Если бы у меня не раскалывалась голова от непрерывного восьмичасового воя сирен, я бы, наверное, рассмеялась. Зато девочки, испытывавшие тревогу при мысли, что снова увидят в суде своих палачей, почувствовали себя в безопасности.

В Скопье адвокат подготовил их к вопросам, которые им будут задавать. Он также затронул тему, о которой они никогда не задумывались:

— Вы знаете, что у вас есть право потребовать возмещение ущерба?

— Что?

— Ну, это не означает, что суд вам обязательно его назначит, но вы можете попросить определенную компенсацию за нанесенный ущерб.

Девочки были в восторге. То, что они имели право подать жалобу, уже было большим шагом для них, но право на возмещение ущерба говорило о многом: таким образом, признавалось, что им была нанесена травма и полагалась компенсация! После беседы с адвокатом одна из них насмешливо бросила:

— Думаю, кое-кому будет очень весело в тюрьме! Теперь они узнают, как это бывает, когда не хочешь, а заставляют.

Впервые я услышала, как они шутят по поводу торговцев. Македонские полицейские тут же включились в игру:

— А учитывая время, которое они там проведут, им здорово повезло!

Их грубые намеки вызвали у девочек приступ смеха, подкрепляемый сальными шуточками с обеих сторон, который длился минут десять. Я не вмешивалась: было важно дать выход их стрессу.

Приближался час судебного заседания. Девочки посерьезнели. В зале суда они стояли с опущенными глазами: им было слишком страшно смотреть на своего торговца, хотя и сидевшего на скамье подсудимых. Когда прокурор попросил показать в зале того, кто продал их и подвергал грубому обращению, они взяли себя в руки, подняли голову и указали на обвиняемого дрожащими пальцами, но решительно. Тот лишь окинул их презрительным взглядом. Это не имело значения — главное, что они отважились на такой шаг…

На следующее утро мы вернулись в Питешти в сопровождении того же эскорта. Несколько недель спустя нам позвонил адвокат. Я уже не помню о сроке, который получил торговец, но девочки узнали, что никакой финансовой компенсации им не назначили!

За этим процессом последовал другой, тоже в Македонии. На этот раз все средства массовой информации освещали это дело. Обвиняемым был некто Леку, настоящее имя Бойку Дилавер, общеизвестный международный мафиози в возрасте сорока лет, уроженец Албании, осуществлявший свою незаконную деятельность на территории между Германией и Македонией. Он владел несколькими кабаре в Велесте и Струге, где принуждал к проституции девушек, купленных в странах Восточной Европы. Две девочки из моих подопечных работали на него. Благодаря коррупции, Леку долгое время скрывался от правосудия. Соучастие полиции было секретом полишинеля: во время одной из пресс-конференций, транслируемых по телевидению, македонские полицейские утверждали, что этот человек покинул страну. Тогда один из журналистов поднял руку:

— Прошу прощения, но я только вчера брал интервью у Леку и могу вас заверить, что он находится по эту сторону границы!

Потом показали то самое интервью. В результате проведенного расследования выяснилось, что многие высшие чины македонской полиции и правосудия были завсегдатаями клуба Леку. Последний догадался заснять их сексуальные утехи и теперь успешно шантажировал весь этот «бомонд» в обмен на свою безнаказанность. Ввиду разразившегося скандала Леку был наконец арестован в результате большой операции, проведенной совместно полицейскими службами нескольких стран. Долгожданный процесс состоялся в Струге, на юго-востоке республики Македония. Именно там должны были давать свидетельские показания мои девочки. Наш эскорт снова был впечатляющим. На этот раз, однако, речь шла не о пускании пыли в глаза: угроза была реальной как для девочек, так и для тех, кто их охранял. Все очень нервничали; напряжение просто висело в воздухе. Леку не только славился своей чрезмерной жестокостью, но также вполне мог развернуть крупномасштабную операцию, даже находясь за решеткой. К тому же в Струге, городе, расположенном на берегах Охридского озера, была сосредоточена крупная албанская община, которая создавала напряженность в этом регионе, еще не оправившемся от войны в Косово. Опасаясь осложнить ситуацию, полиция не осмеливалась вторгаться в этот албанский анклав, безнаказанность которого привлекала самых отъявленных преступников страны. По мере нашего приближения я чувствовала, как офицеры полиции, сидевшие в машине, нервничали все больше. Поездка тем не менее прошла благополучно. В Струге мы прямиком отправились в суд. Внутри здания рабочие перекрашивали стены. Чтобы разрядить обстановку, я сказала шутливым тоном:

— Вижу, здесь решили освежить интерьер к весне.

Полицейские, сопровождавшие нас, ответили с легкой гримасой:

— Дело не в этом. Это дружки вашего Леку подложили бомбу…

— Что? Но почему нам ничего не сказали?

— Не хотели вас пугать…

Бомба взорвалась два дня назад. Дата нашего приезда держалась в строгом секрете, и торговец нанес удар наугад, целясь в первый этаж. Именно там прокурор, счастливо избежавший покушения, ожидал девочек. Бедняги от страха еле ноги передвигали. Я оставила их у двери в кабинет. Как только они дали свои свидетельские показания, полицейские поспешили отвести нас к выходу из здания суда: по всей видимости, у них не было ни малейшего желания здесь задерживаться. Впрочем, у девочек тоже… Мы не сделали ни одной остановки до самого Скопье, где провели ночь. В машине я спросила у полицейского, нельзя ли остановиться в каком-нибудь баре, чтобы позвонить. Ответ был категоричным:

— Это невозможно.

— Но я просто хочу выпить маленькую чашечку кофе, это не займет много времени.

— Не сейчас. Мы остановимся в надежном месте. Здесь делать это слишком рискованно.

Вместо того чтобы поехать короткой дорогой, водитель сделал крюк в несколько километров, лишь бы избежать возможной западни, которая могла быть организована бандой Леку на выезде из города. По прошествии нескольких часов все пассажиры машины начали расслабляться: теперь мы были вне опасности, а свидетельские показания девочек должны были надолго упрятать Леку за решетку.

Когда офицер связи македонской полиции сообщил мне о завершении судебного процесса, я не сумела скрыть своего ликования:

— Ну что, его признали виновным?

— Да! Прекрасная новость, не правда ли?

Голос полицейского звучал торжествующе. С нетерпением я ждала продолжения.

— И какой же срок получил этот негодяй?

— Три года.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Вы шутите?

— Э… нет, он был приговорен к трем годам тюремного заключения.

— Этот тип эксплуатировал и мучил триста девочек, не считая тех, что умерли от истязаний, и тех, кого он просто-напросто ликвидировал! И вы радостно сообщаете мне, что он получил три года тюрьмы?! Вы понимаете, какому риску подвергались эти девочки?! Со всеми вашими амнистиями он выйдет на свободу уже через два года! Кто защитит их, когда он придет сюда мстить?

Я была сражена наповал. Это же только видимость правосудия! Если не давать пожизненных сроков таким подонкам, как Леку, как можно надеяться на снижение сексуального трафика? Три месяца спустя мне позвонил тот же офицер полиции.

— Яна, у меня плохая новость…

— Нет, только не это!

— Мне очень жаль, но Леку сбежал из-под стражи.

— Как такое возможно?..

— Он должен был в последний раз предстать перед судом. Когда охранник пришел за ним в камеру, Леку пообещал вести себя хорошо. Он убедил того, что не собирается бежать, и охранник не счел нужным надеть на него наручники. Естественно, Леку сбежал по дороге в суд. Мне действительно жаль, Яна…

Слабым утешением послужило то, что этот побег оказался в центре внимания иностранной прессы, и на международной арене разразился скандал: полицейские службы нескольких стран приложили столько усилий, чтобы Леку предстал перед судом! Даже ФБР было задействовано. Это было так глупо… И все же я надеялась, что такой гротескный финал послужит уроком для последующих арестов. Оба македонских процесса вселили в меня надежду. Назначенные меры наказания не отличались суровостью, но ведь это было только начало. Наконец хоть что-то сдвинулось с места. Конечно, я была разочарована побегом Леку, но нисколько не сомневалась, что, объединив усилия всех европейских стран, мы сможем покончить с этим варварским рабством. Тогда я даже не представляла, что расцвет сексуального трафика был еще впереди.

Дом на холме

О снимаемых нами квартирах по кварталу поползли слухи. После того как мы сняли вторую, языки совсем развязались, особенно у старух, которые целыми днями сидели возле подъезда на стульях и сплетничали. Надо было видеть их, с крючками и вязальными спицами наперевес, когда я проходила мимо с кем-нибудь из своих подопечных. Они обменивались понимающими взглядами и громко восклицали:

— Нет, вы только посмотрите на ее майку! С таким же успехом можно вообще ничего не надевать!

— А на эту гляньте: живот на нос лезет! А кто-нибудь ее мужа знает?

Я старалась не обращать внимания на их язвительные замечания до тех пор, пока одна из них не обратилась ко мне:

— Простите, мадам, я могу задать вам вопрос?

— Слушаю вас.

— Скажите, что вы делаете со всеми этими девочками?

— Мы их воспитываем.

— Ну да… А мне сказали, что вы снимаете наверху порнофильмы.

— Да вы что? И много вы видели у нас мужчин?

— Не знаю, я просто повторяю, что мне рассказали…

Эти старухи были просто отвратительны!

— Ваша злоба меня поражает! Держу пари, что если бы какой-нибудь ребенок умирал у вас на глазах, вы бы пальцем не пошевелили, чтобы ему помочь. Но самое ужасное не в этом. Вы ведь даже не выносите, когда кто-то другой пытается помочь людям в беде.

После этих слов я развернулась и ушла. Определенно, атмосфера в квартале становилась напряженной. И это не считая того, что содержание двух квартир, расположенных к тому же на разных лестничных клетках, представляло определенные сложности как в плане коммуникации, так и в плане контроля. Мне пришлось нанять дополнительного социального работника, чтобы обеспечить дежурство в обоих местах. Кроме того, я нуждалась в собственном кабинете, где могла бы заниматься бумажной работой, которой становилось все больше. Короче, я как никогда мечтала об отдельном жилье, которое принадлежало бы только нам. Но 40 000 евро, выделенных на следующий год организацией LIFT, на покупку дома не хватало.

Решение проблемы неожиданно пришло из Сан-Диего, США. У меня там были друзья, Пол и Каролина, которые часто приезжали в Румынию в рамках гуманитарного медицинского проекта. Каждый раз они привозили мне безделушки для девочек: косметику, одежду, лак для ногтей… Каролина организовывала в квартире маленькие салоны красоты: девчонки с удовольствием включались в игру, изображая из себя принцесс. У них был такой же счастливый вид, как у детей в магазине игрушек. Однажды Пол принялся меня отчитывать:

— Яна, когда ты в последний раз была в отпуске? Ну-ка, подумай хорошенько…

— …

— Так я и знал! Послушай, нельзя продолжать в том же темпе: однажды ты просто сломаешься, и твоим подопечным от этого станет только хуже! Пожалуйста, выберись на несколько дней в Сан-Диего.

— Да-да, как-нибудь обязательно…

Этот день настал независимо от меня. По телефону Пол предупредил:

— Мы взяли тебе билет и обо всем договорились с социальными работниками. Мир без тебя не рухнет. Собирай чемодан!

В Сан-Диего Пол и Каролина устроили в честь моего приезда барбекю, позвав к себе всех своих друзей. В самый разгар вечера они вытолкнули меня в середину аудитории.

— Яна, расскажи, пожалуйста, о своей деятельности в Румынии.

Я говорила минут двадцать. К концу моего рассказа мужчины были возмущены, а женщины глубоко взволнованы. Не успела я вернуться в Питешти, как мне позвонил Пол:

— Яна, у меня хорошие новости. Мои друзья рассказали своим знакомым о твоей работе и организовали небольшой сбор средств для тебя.

Собранная за один месяц «небольшая» сумма составила 20 000 долларов. Я не могла прийти в себя от счастья. На эти деньги я приобрела кусок земли на выезде из Питешти, в пяти минутах езды на машине от меня, и заложила фундамент для дома. Работы начались в апреле 2003 года. В августе мы с девочками переехали в наше новое жилище. К тому времени были завершены только внутренние работы и интерьер. Наружную отделку мы смогли закончить с помощью посольств Финляндии, Великобритании и Дании, которые перечислили нам средства, оставшиеся от других проектов. В тот момент на моем попечении было семь девочек. На смену прежним пришли новые, одна из которых, прибывшая из Косово, была на последних сроках беременности. Марьяна и Екатерина, закончив школу и устроившись на работу, покинули приют в возрасте семнадцати лет. У Илинки после судебного процесса возникли проблемы в лицее. Одна газета опубликовала ее фотографии с сигаретой в руке, которые сделали полицейские. Под фотоснимками было указано, что ей двадцать девять лет! На следующий день классный руководитель начал делать ей гнусные предложения. Мы подали на него жалобу, но было слишком поздно: все ученики теперь знали о прошлом Илинки, и ее пришлось забрать из лицея. Бабушка согласилась взять ее обратно к себе «лишь потому, что это очень хорошая ученица», — уточнила она…

Девочки быстро освоились в своем новом пристанище — нарядном доме, расположившемся на склоне холма прямо над проселочной дорогой. Его яркие краски контрастируют с черноватыми фасадами ферм, над которыми он возвышается. Цвет стен я не скажу по той простой причине, что никто не должен знать, где находится этот дом. Многие торговцы дорого дали бы за то, чтобы отыскать свою бывшую добычу. Местные жители называют его «дом на холме». Никто не знает, кому он точно принадлежит. Ведь эту информацию можно использовать и во зло. Шпионы торговцев снуют повсюду, а девочки должны быть в безопасности. Некоторые жители поняли, что в доме живут юные девушки, но наверняка считают, что это обычный приют. Узнай они, что это бывшие проститутки, существование девочек превратилось бы в ад: люди начали бы показывать на них пальцем или даже жаловаться, что они могут оказать на соседей плохое влияние. В то время как эти подростки мечтают лишь об одном: жить обычной жизнью. Редко кто рассказывает о приюте одноклассникам. Все они стыдятся своего прошлого. Ни за что на свете девочки не стали бы делиться с кем-то воспоминаниями об унижениях, которые им пришлось испытать.

В стенах дома они чувствуют себя в безопасности. Здесь никто не осуждает их за то, что с ними было. На втором этаже каждой принадлежит отдельная комната в «мертвый сезон»: всего в доме восемь комнат, но когда девочек становится больше, они делят одну комнату на двоих, кроме тех, кто живет с ребенком. Ванная тоже расположена наверху. На первом этаже все собираются в общей гостиной, меблированной шкафами с книгами и просторными диванами, где проводят часы перед телевизором, как и все девчонки их возраста. Ничего не делать — это тоже важно. В доме запрещено курить везде, кроме кухни, прилегающей к гостиной, там все ужинают вечером вместе с воспитательницей. Что касается меня, то я обзавелась наконец-то своим кабинетом, где есть компьютер, шкаф для папок, маленький столик, за которым можно выпить кофе, стулья для посетителей и небольшая комнатка с диваном, где ночью спит воспитательница.

Воспитатели осуществляют круглосуточное дежурство. Всего их четыре, они сменяют друг друга, включая меня, и обеспечивают постоянный контроль. Очень важно ни на минуту не оставлять девочек одних: прежде всего, чтобы защищать их, но также для того, чтобы выслушать, когда им захочется поговорить, присматривать за ними, разнимать ссорящихся, укрощать их строптивый дух и следить за тем, чтобы они выполняли свои ежедневные обязанности. Приучение их к жизни в обществе проходит совсем не гладко. Я до сих пор вспоминаю о проблемах с Юлианой… Прежде чем попасть к нам, она некоторое время пробыла в детском доме. Маленького роста, очень тонкая, почти худышка, эта девятнадцатилетняя кнопка выглядела на двенадцать, но когда она открывала рот, то моментально заполняла собой все пространство! В день ее прибытия я начала объяснять ей правила, как и всем новичкам:

— У нас все принимают участие в приготовлении пищи и ведении хозяйства согласно графику дежурств.

— Что?!

— Да, все должны убирать в своей комнате, каждая по очереди подметает пол, делает влажную уборку и готовит еду. Как и во всех домах мира!

— Вот еще! Не собираюсь ни мыть, ни готовить. В детском доме этим занимались специальные люди.

— Проблема в том, что ты больше не живешь в детском доме. Тебе придется научиться делать все это самой и…

— Ни за что! Я тебе не прислуга!

Она упрямилась в течение нескольких дней, и я уже думала, что справиться с ней не удастся. Но потом она сдалась. Прежде всего она выставила всех из кухни:

— Я знаю, что делаю. Мне не нужна ваша помощь.

Вскоре оттуда потянуло гарью. Когда она принесла на стол салатницу, все немного напряглись при виде приготовленной ею бурды. Одна девочка робко спросила:

— Это что?

— Картошка с пикулями и луком.

— А, понятно…

Все невольно поморщились. Другая девочка осмелилась сказать ей:

— Юлиана, ты меня, конечно, извини, но пикулей добавляют совсем немного, для вкуса, из них не готовят блюда…

— Нет, готовят! Мы ели это в детском доме, и было очень вкусно. И вообще, как умею, так и готовлю.

Никто не притронулся к странной еде, которая была отправлена на помойку. В тот же день, чуть позже, когда мы выбросили мешок с мусором в контейнер, стоявший во дворе, одна из девочек позвала всех наверх. Из ее окна было видно, как собака пытается разорвать зубами наш мешок с мусором. Животное понюхало месиво с пикулями и демонстративно отвернулось. Мы старательно стиснули губы, чтобы не расхохотаться. Юлиана, признав себя побежденной, рассмеялась первой:

— И правда! Даже пес не хочет отведать моей стряпни.

После этого случая Юлиана внимательно выслушивала мои советы. Самое забавное, что вскоре она записалась на кулинарные курсы, которые окончила с отличием. Полтора года спустя девушка приготовила нам блюдо из рыбы — просто объедение!

Мы делаем все, чтобы эти девочки вели нормальную жизнь. Когда они возвращаются из школы, то закрываются в своих комнатах или спускаются поболтать в гостиную. Им разрешается выходить курить на улицу, а те, кто работает, могут ходить по магазинам и покупать себе одежду. Но этим правом девочки пользуются редко: обычно они предпочитают оставаться дома. Летом они ходят загорать на открытую площадку во дворе, находящуюся на возвышении. Вечером, конечно, совсем другое дело, но они прекрасно знают, чем рискуют, если вздумают отправиться в какой-нибудь бар.

Но все же это подростки, их нужно постоянно направлять на правильный путь. В первые годы в большой комнате, прилегающей к гостиной, мы устроили ателье. Одна из воспитательниц умела шить и обучила их чинить одежду и шить постельное белье. Они очень хорошо работали! Мы продавали белье отелям, что позволяло одновременно вознаграждать девочек и покупать необходимые принадлежности: само ателье не стоило нам ни сантима. Тем более что девочкам это очень нравилось. Когда воспитательница покинула Питешти в результате развода, ателье было переоборудовано в склад для продуктов. Как только у меня появятся лишние деньги, я обязательно куплю швейную машинку и найду специалиста, чтобы использовать приобретенный опыт.

К счастью, моментов приятного общения бывает достаточно. Довольно часто мы организуем праздничные ужины, где собирается весь наш коллектив; в дни рождения мы задуваем свечи на торте. Для некоторых девочек это первый подобный праздник. Я преподношу им маленькие подарки: косметику, серебряные брелки… Стараюсь не повториться на следующий год. Это бывает сложно с таким количеством девочек. Иногда я получаю посылки: одежду в хорошем состоянии или разные безделушки, присылаемые мне из-за границы друзьями. Девочки никогда не забудут, как одна американская организация в рамках помощи передала нам косметические средства. В коробке было множество разнообразных баночек с кремом, которые были распределены поровну между всеми. На следующее утро я пила кофе на кухне, когда увидела первых спустившихся вниз девочек. Чашка чуть не выпала из моих рук.

— Боже мой, что с вашими лицами?! Что случилось?

— Мы не знаем, но вся кожа горит!

— У вас красные пятна на лбу и щеках! Что вы наносили на лицо?

— Ничего, только крем американцев.

— Возможно, у него истек срок годности. Ну-ка, принесите его сюда.

Когда они показали мне крем, я еле сдержалась от смеха:

— Вы намазали себе лицо жидким мылом! Разве не почувствовали, что что-то не так?

— Ну… Вначале было немного липко, но потом все размазалось. Мы решили, что это хороший признак, и нанесли еще…

Вот умора! Пару дней спустя две девочки вернулись из школы с пунцовыми щеками.

— Хм, девочки, не сильно ли вы нарумянились?

— Сильно, но румяна не стираются.

— Как это, не стираются?

— Мы трем щеки водой с мылом, а они остаются такими же красными.

— И какие румяна вы использовали на этот раз?

Это оказались не румяна, а чернила. В посылке были также подушечки в форме животных для украшения букв. Они отложили подушечки в сторону и взяли коробочки с чернилами, чтобы нарумяниться…

На Рождество девочки пишут письма Санта-Клаусу. Это немного по-детски, но только так я могу сделать правильный выбор подарков. На удивление, они находят в этом некоторое удовольствие: большинство из них никогда не праздновали Рождество и, составляя это письмо, они вновь окунаются в детство, которого у них, по сути, никогда не было. Читать их маленькие послания одновременно забавно и трогательно: «Санта, пожалуйста, позаботься обо мне и подари мне часы», «Санта, я хочу жить в семье, спасибо», «Санта, я хочу новые джинсы, потому что мои стали мне малы». Когда желаемый подарок слишком скромен, я дополняю его чем-нибудь другим, пытаясь запомнить, что дарила в прошлом году, чтобы избежать повторов. Но однажды я все же ошиблась и снова подарил кулон в виде крестика одной и той же девочке. Она отреагировала спокойно:

— Ничего страшного, этот крестик зеленый, а тот был красный.

Выбрав подарки под елкой, мы готовим традиционный ужин — это очень приятный момент. И все же одно Рождество навсегда войдет в историю приюта. Это было два года назад. В том декабре девочки совершали одну глупость за другой. Вначале воспитательница как-то утром обнаружила шестнадцатилетнюю Ливию мертвецки пьяной, развалившейся на ковре в своей комнате. С подружкой Аней, которой еще не исполнилось и четырнадцати, осушили ночью бутылку водки — они купили ее, выбравшись из дома через окно по веревке из связанных простыней… Потом другие девочки были застигнуты за курением в своих комнатах. Но апогеем стало включение кем-то тревоги в два часа ночи. В приюте все находится под охраной: достаточно постучать в окно, чтобы сработала сигнализация. Охранное предприятие автоматически получает сигнал и через минуту звонит нам, чтобы узнать, что случилось. Три ночи подряд меня будил звонок воспитательницы, извещающий о срабатывании тревоги. Проблема была в том, что я не знала, кто именно из девочек издевался над нами. Ни одна не собиралась признаваться, и я решила преподать им маленький урок. На следующее утро я предупредила охранное агентство:

— Сегодня ночью, скорее всего, сигнализация сработает снова. Не перезванивайте нам и не высылайте патруль.

Все произошло так, как я и предполагала. В ту ночь я была в приюте. Я отключила сигнализацию и выждала около часа. Убедившись, что все уснули, поднялась наверх и принялась кричать, стуча в двери:

— Подъем! Все спускайтесь в гостиную! Быстро!

На первом этаже я их пересчитала. Все были на месте, с заспанными лицами. На следующую ночь я повторила все сначала: у меня была уверенность, что они заставляли срабатывать сигнализацию, чтобы вынудить нас отключить ее совсем для свободных отлучек из дома и покупки алкоголя, когда им этого захочется. На третью ночь они возмутились:

— Яна, это не смешно. Нам завтра еще работать.

— А я что, по-вашему, делаю? Я тоже работаю, представьте себе! И все это меня забавляет не больше, чем вас.

В семь утра я велела всем идти на улицу и убирать двор от грязных бумажек, которые они бросали в окно. Девочки с опаской подчинились. Когда они закончили, я вытащила коробки с елочными украшениями и объявила:

— Так, теперь отдыхаем. Можете поспать часок в своих комнатах, а потом снова за работу.

Девочки были уверены, что мы будем наконец украшать елку… Когда они снова спустились вниз, то сразу же бросились к коробкам. Но вместо украшений внутри их ждала смятая бумага…

— Вы включали сигнализацию, чтобы иметь возможность сбежать из дома, а теперь ждете вознаграждения? Что ж, вы его получите. Ждите здесь, Санта-Клаус вернется через час.

Вернувшись, я привезла с собой банки с краской и кисти. Увидев все это снаряжение, девочки застыли на месте.

— Ну что же, за работу, дорогие мои! Вы ведь курили в комнатах? Очень жаль, теперь стены закоптились, и их следует перекрасить!

Они понесли наверх краску и кисти, громко ворча. Я слышала их недовольное шипение еще около часа. А потом они увлеклись процессом и даже получили удовольствие. Все комнаты были перекрашены. В Рождество дом сиял свежестью, и девочки выглядели довольными. Сигнализация по ночам больше не срабатывала.

Разумеется, моим подопечным время от времени необходима смена обстановки. С момента создания приюта я устраиваю так называемые летние лагеря. В июле мы отправляемся в Карпаты с палатками и спальными мешками. Бора, мой ротвейлер, нас сопровождает. Это прекрасная возможность научиться работать в команде в непривычной обстановке. Девочки обожают эти походы. Когда я в приюте заговариваю о «работе в команде», слышу в ответ лишь ругательства и ворчание. Но стоит мне, например, в лесу спросить: «Кто пойдет за хворостом для костра?» — как все дружно поднимаются со своих мест. Днем они гуляют, плещутся в речке, а вечером собираются вокруг костра и поют песни. Эти ежегодные каникулы являются наилучшим способом снять напряжение и сгладить все старые обиды.

Паника

Многие сутенеры со всей Европы дорого заплатили бы за то, чтобы узнать, где скрываются девочки, которым удалось от них ускользнуть. Во-первых, потому что беглянка подает плохой пример остальным. Когда одна овечка отбивается от стада, сутенером овладевает навязчивая идея поймать ее, как можно скорее вернуть на место и наказать, чтобы другим было неповадно. Во-вторых, бывшая жертва может представлять опасность в качестве свидетеля, если дело дойдет до суда. Если судебное разбирательство уже начато, обвиняемый торговец «живым товаром» будет пытаться всеми средствами заставить замолчать свидетельниц, оказывая давление на их семью или попросту их ликвидировав. Поэтому в приюте безопасность девочек является приоритетной задачей каждую минуту. Наша территория не огорожена, и во владения может проникнуть кто угодно. Входная дверь всегда закрыта на ключ, чтобы не давать возможности девочкам убегать из дома, а также для того, чтобы посторонние не проникли внутрь. Ключи есть только у воспитательницы, и девочки должны просить разрешения, чтобы выйти, даже если им просто хочется выкурить сигарету. На окнах нет решеток, но все они снабжены той самой сигнализацией, срабатывающей при малейшем ударе. В случае угрозы, если девочки, например, заметят подозрительного человека внизу на дороге, или если к дому подъедет какая-нибудь машина, или если незнакомец поднимется на крыльцо, воспитательница нажимает на кнопку, расположенную в кабинете, — мы называем ее «тревожной кнопкой».

Через минуту после ее нажатия нам звонят из контрольного пункта, просят подтвердить пароль и спрашивают, что у нас случилось. Если угроза реальна, к нам направляются два охранника. Но это случается редко: обычно камера, установленная над козырьком входной двери, отпугивает незваных гостей. Изображение передается на экран в кабинете, что позволяет нам постоянно наблюдать за происходящим снаружи. К сожалению, ночью ситуация несколько иная.

Как-то поздно вечером, года три-четыре назад, когда я только добралась до своей подушки, измученная долгим рабочим днем, зазвонил телефон. Я вяло потянулась к трубке. Не успела положить голову обратно на подушку, как в трубке раздался взволнованный голос Марьяны — воспитательницы, дежурившей в тот день:

— На улице стоит машина! Он пытается открыть дверь! Да замолчите вы! Дверь, он хочет открыть дверь!

В бессвязном потоке ее слов, выдаваемых порциями, я вычленила главное: кто-то пытается пробраться в приют. Судя по крикам девочек, заглушавшим ее голос, речь шла не иначе как об армии сутенеров, штурмующей дом.

— Марьяна, успокойся. Нажми на кнопку.

— Уже нажала. Сначала нажала, а потом сразу позвонила тебе.

— О'кей, сейчас приедет наряд. Посмотри на экран и попытайся разглядеть номера автомобиля.

— Хорошо, хорошо.

— Я выезжаю.

Не тратя времени на переодевание, я, как была, в пижаме, сунула ноги в ботинки и схватила куртку. Стефан, которому в ту пору было семнадцать лет, сбежал со мной по лестнице, ведущей в гостиную.

— Мама, ты куда?

— Нужно съездить в приют. Кто-то пытается пробраться внутрь.

— Подожди, я с тобой!

— Ни в коем случае. Ложись обратно в кровать. Я тебе позвоню.

Через три минуты я уже сидела за рулем своей машины. По дороге мчалась на всей скорости, одной рукой держа руль, другой — свой телефон. Сначала я связалась с контрольным центром, чтобы убедиться, что они отправили кого-нибудь в приют.

— Марьяна? Я уже в пути. Ты записала номера?

— Да.

— Продиктуй мне.

За километр от дома я еще издали заметила фары автомобиля, двигавшегося мне навстречу. Было около часа ночи, дорога была пустынной; это могли быть только они, и, похоже, вознамерились удрать. Не раздумывая, я пересекла сплошную полосу и остановила машину с включенными фарами посреди дороги, чтобы преградить им путь. Автомобиль резко затормозил перед самым моим капотом. Номерные знаки соответствовали тем, что мне продиктовала Марьяна. Молодчина!

Я была взбешена: эти парни выдернули меня из кровати посреди ночи, они за это заплатят. Выскочив из машины, как фурия, я бросилась к дверце водителя, которую распахнула, вопя изо всех сил:

— Откуда вы приехали? Я знаю, что вы пытались проникнуть в дом, так что не смейте отпираться! Что вам там понадобилось?

В салоне сидели трое мужчин: двое сзади, лиц которых я не смогла разглядеть, и водитель, молодой мужчина. Именно в этот момент я заметила, что туловище водителя находится на приличном расстоянии от руля, что свидетельствовало лишь об одном: у этого типа очень длинные ноги, значит, он наверняка выше меня раза в два. Мне некогда было раздумывать над комичностью ситуации: я, маленькая взбешенная блондинка, нападаю на здоровенного парня в пустынном месте! Водитель неуклюже попытался выбраться со своего сиденья. В ту же секунду я ударила дверцу ногой, чтобы помешать ему выйти из машины.

— Даже не пытайся вылезти отсюда, болван!

Это могло стать моей последней фразой перед взбучкой, которую я непременно получила бы в следующую секунду. Но мне повезло: охранники, направлявшиеся в приют, подъехали именно в этот момент и быстро сориентировались в ситуации: истеричной блондинкой, отчаянно жестикулирующей посреди дороги, могла быть только я. В душе я поблагодарила Господа, что он не оставил меня в этом испытании.

Я предоставила шкафообразным охранникам самим разбираться с тремя мужчинами из машины, которых они отвезли в полицейский участок. Впоследствии мы подали на них жалобу. В приюте обстановка оставалась напряженной. Девочки, собравшиеся в гостиной, были очень напуганы и говорили все одновременно. Марьяна тщетно пыталась их успокоить. Никто не знал мужчину, который громко постучал в дверь, из чего я сделала вывод, что это был не сутенер, пытавшийся вернуть одну из своих заблудших овечек. Скорее всего, речь шла о мелких торговцах, которым сообщили о присутствии в этих местах доступной и недорогой рабочей силы и которые просто приехали сюда поживиться.

На следующее утро полиция подтвердила мои догадки. Обеспокоенный Стефан отчитал меня:

— Мама, ты вообще соображаешь, что делаешь? Они могли сотворить с тобой что угодно!

— Они меня разозлили, я была просто вне себя от гнева.

— О'кей, в следующий раз возьмешь с собой бейсбольную биту. И вообще, пусть она всегда лежит в твоем багажнике.

— А что я буду с ней делать? Щекотать им ноги?

На самом деле я знала, что, повторись подобный инцидент, гнев заставит меня действовать точно так же. Кем эти скоты себя считают? Их безнаказанность мне глубоко отвратительна. Один только факт, что какая-то женщина способна дать им отпор (пусть даже такая уменьшенная модель в моем возрасте), вводит их в ступор — настолько они к этому не привыкли! По сути, в одиночку эти парни довольно трусливы. Доказательством служит тот факт, что ни один из этих мерзавцев ни разу не поднял на меня руку! Включая тот вечер, когда я физически встала между сутенерами и девочками…

Это было, как водится, ночью: негодяи всегда появляются под покровом темноты, когда все уже спят. Воспитательница услышала, как по гравию во дворе зашуршали колеса. Она нажала тревожную кнопку, затем сразу же разбудила меня, и я помчалась в приют. Увидев, что моя машина показалась внизу дороги, непрошеные гости быстро запрыгнули в свой автомобиль. Но было поздно: я перекрыла им проезд своей «Дачией» и выскочила наружу, оглашая округу ругательствами. Я орала так громко, что мужчины, наверное, не обратили внимания на мои габариты. Они остались сидеть в машине, не зная, что делать дальше. Девочки в доме сгрудились на ступеньках лестницы, окна которой выходили прямо на крыльцо. Забыв об опасности, я продолжала вопить к великому удовольствию девочек, которые следили за происходящим, обмениваясь бурными комментариями. К счастью, «кавалерия» снова прибыла вовремя. Девочки ликовали: никогда они не видели, чтобы женщина давала отпор этим подонкам. Два сотрудника охранного агентства, не церемонясь, вытащили их из машины и пересадили в свою, чтобы отвезти в полицейский участок. На следующее утро мы узнали, что эти торговцы приехали из Кэлэраши, расположенном на юго-востоке страны, недалеко от Черного моря. В то время Юля, подросток шестнадцати лет, собиралась давать свидетельские показания на судебном процессе, который проходил как раз в Кэлэраши. Должно быть, этих людей прислали обвиняемые, чтобы запугать девочек. Долгие месяцы и даже годы жертвы сексуального трафика живут в постоянном страхе. Тем, кому удалось выбраться из этого кошмара, полностью избавиться от страха так и не удается. Торговцы прекрасно знают, что запугать бывшую проститутку не составляет особого труда. И я получила огромное удовольствие, подняв на смех этих мерзавцев на глазах у девочек.

Но самая невероятная история произошла несколько месяцев назад. В течение двух недель мы наблюдали из приюта за странными действиями незнакомца: каждый вечер он ставил машину внизу у дороги, садился на капот и, глядя в сторону дома, направлял на него странный красный луч, видимо, лазерным фонариком. Это очень нервировало девочек, но я не могла ничего поделать: по закону этот мужчина находился в общественном месте и не делал ничего предосудительного. Но одна из моих подопечных, Санда, узнала его — он входил в банду ее бывшего сутенера. Однажды вечером из окна второго этажа девочки увидели, что красный луч приближается. В тот вечер я не дежурила в приюте, и со мной по телефону связалась воспитательница. Я, в свою очередь, позвонила на контрольный пункт охраны, попросив их приехать в приют. Когда я прибыла на место, автомобиля у дома уже не было. Приехавшие два охранника сели в мою машину, и мы отправились осматривать окрестности. Проехав меньше сотни метров, я заметила припаркованный на обочине автомобиль. Ребята сразу предупредили меня:

— Яна, вы не сможете ничего сделать, он имеет право здесь находиться!

Не слушая их, я остановила машину рядом с ним.

— Опустите ваше стекло, я хочу с ним поговорить.

— Яна, он может подать на вас в суд за преследование!

— Опустите стекло.

Тот, что сидел на пассажирском сиденье, подчинился. Водитель таинственной машины сделал то же самое.

— Добрый вечер. Вы кого-то ждете?

— Допустим. А что?

При виде его крысиной физиономии кровь закипела у меня в жилах. Он натянул шапку до самых бровей, чтобы его сложно было узнать. Я вышла из машины и открыла его дверцу.

— Чего вы добиваетесь? Я вижу вас возле дома каждый день. В чем проблема? Может, вы хотите поговорить с Сандой?

Мужчина заколебался. Присутствие двух охранников в форме его явно смущало. Я продолжала настаивать:

— Давайте садитесь в мою машину, я отвезу вас, куда вам нужно.

— Ну… хорошо.

Мужчина пересел в мою «Дачию» под изумленными взглядами охранников, которые не понимали, к чему я веду. Увидев входящего типа, девчонки разбежались кто на второй этаж, кто на кухню. Я пригласила торговца в свой кабинет.

— Хотите кофе?

— Не откажусь.

Я оставила его в комнате с двумя охранниками, бросив на них недвусмысленный взгляд: они были свободны в своих действиях, оставшись с ним наедине… На кухне Марьяна приготовила кофе.

— Яна, ты отдаешь себе отчет в своих действиях?

— Абсолютно! Этот глупец добровольно бросился в пасть к волку.

— И ты правда хочешь, чтобы я отнесла ему кофе?

— Разумеется, раз он об этом попросил.

— Мне поставить чашку на стол или вылить ее содержимое ему на голову?

— Просто отдай ему кофе и все.

Марьяна с недовольным видом отнесла ему чашку. В это время я позвонила в полицию и обрисовала ситуацию. Полицейские прибыли на место, записали мои показания, а также показания девочек, которые рассказали о ежевечернем дозоре на дороге, красном луче света и его угрожающем виде, после чего полицейские увезли торговца с собой. Ему пришлось заплатить штраф 5 000 леев[21]. Дорого же ему обошлась чашечка кофе! Сразу после его отъезда Санда принялась хохотать, как безумная. Мы с Марьяной до сих пор вспоминаем эту историю: мерзавец и правда решил, что я приведу к нему Санду.

В конечном счете опасностей гораздо больше не в приюте, а как раз за его пределами. Девочки, отправляющиеся свидетельствовать против торговца на судебном процессе, всегда подвергаются попыткам запугивания. Это одна из причин, по которой я считаю необходимым, чтобы мой приют оставался независимой структурой, не нуждающейся в дотациях государства. В сфере сексуального трафика доверять нельзя никому. Особенно в нашей стране, где коррупция поразила большинство государственных структур. Слишком часто полиция оказывается в сговоре с преступниками. Вот почему мы всегда находимся в состоянии боевой готовности.

Я до сих пор вспоминаю об одном процессе, на котором свидетелями выступали Михаэла и Люсия, две сестры, попавшие ко мне в приют вместе. Я всегда сама отвожу девочек в суд. Слушание проходило в Турну-Северине, возле сербской границы, примерно в четырехстах километрах от Питешти. В этот раз я была особенно недоверчива: один из обвиняемых торговцев в прошлом был полицейским, значит, у него наверняка были связи в полиции. Я опасалась, что он сохранил их до сих пор, и утечка информации была вполне возможна. Если торговцы узнают о нашем приезде, они могут предпринять что угодно. В целях безопасности я наняла двух телохранителей, чтобы они сопровождали нас на месте. Не успев выехать, я поняла, что за мной следует какая-то машина. В зеркале заднего вида я видела наших преследователей, сохранявших дистанцию. К счастью, я знала Питешти, как свои пять пальцев. К тому же гонки с преследованием были моим коньком. Мне удалось оторваться от них еще до выезда на автостраду. Девочки ничего не заметили. Будучи в дороге, незадолго до прибытия, я набрала номер полицейского, который вел это дело.

— Все в порядке, мы едем, но нас несколько километров преследовал какой-то автомобиль.

— Да что вы? А почему он вас преследовал?

— Вам лучше знать! Послушайте, мы скоро прибудем на место. Вы осмотрели окрестности? Нас не ждет никаких сюрпризов?

— Нет-нет, здесь все спокойно.

— Хорошо…

Прибыв в Турну-Северин, я припарковалась на стоянке возле полицейского участка. Таковы порядки: во время дачи свидетельских показаний полиция сопровождает свидетеля до здания суда. Два телохранителя, с которыми я условилась встретиться здесь, уже ждали меня. Оставив их с девочками, я вошла в здание, чтобы известить полицейского о нашем приезде. Выйдя со мной, он не смог скрыть своего недовольства при виде людей в черном.

— Кто эти люди?

— Наши телохранители. Я наняла их для обеспечения нашей защиты.

— Послушайте, Яна, от кого вы собрались защищаться?

— Там видно будет.

Этот полицейский заметно нервничал, что было подозрительно. Внезапно Михаэла, семнадцатилетняя девушка, побледнела.

— Он здесь.

— Кто?

— Торговец из банды. Смотри, на другой стороне улицы.

Полицейский поднял нас на смех:

— Перестаньте! Вам всюду мерещатся торговцы.

Но я отнеслась к происходящему очень серьезно. На этот раз речь шла не о мелких хулиганах, сующих свой нос в приют. У этих людей были связи. Одно их присутствие здесь уже служило доказательством тому, что они были предупреждены. Телохранители запомнили мужчину, на которого указали девочки. Сомкнув ряды, мы направились к зданию суда, куда вошли без всяких препятствий. После того, как были даны показания и мы вышли на улицу, Михаэла произнесла тихим голосом, в котором сквозила тревога:

— Он все еще здесь. Смотри, их уже двое!

Люсия, которая была младше ее на два года, инстинктивно жалась к сестре. Теперь я была действительно встревожена. Вне всякого сомнения, кто-то предупредил этих типов. И они, по всей видимости, не собирались ограничиваться запугиванием на расстоянии. Девочки должны будут приехать сюда еще раз, чтобы выступить на суде: если они передумают, процесс канет в лету. Я поняла, что эти люди с бандитскими физиономиями собираются следовать за нами, чтобы предпринять какие-то действия, когда мы выедем за город. Такие вещи происходят сплошь и рядом: на свидетелей по дороге нападают мужчины, вынуждая машину остановиться, избивают их, иногда убивают, а сами нападавшие исчезают в неизвестном направлении, и дело благополучно закрывается. Учитывая все обстоятельства, было ясно, что на местную полицию рассчитывать нельзя. Когда мы подходили к моей машине, телохранители вопросительно взглянули на меня.

— Поедем. В конце концов, их всего двое. Попробуем оторваться.

— Вы уверены? Хотите, мы сядем за руль?

— Нет, это мой автомобиль, я знаю его лучше, чем вы.

— О'кей.

Телохранители ни на секунду не спускали глаз с обоих мужчин. Те стояли в нерешительности. Похоже, до них только сейчас дошло, что два здоровяка, сопровождающие нас и вооруженные электрошокерами, не имеют никакого отношения к полиции, как они сначала думали. По их поведению я догадалась, что они взвешивают все «за» и «против» физического вмешательства в этих условиях. Когда я тронулась с места, они сели в свою машину и уехали. Разгневанная, я вздохнула с облегчением, так как очень испугалась за девочек.

И как после этого я могла работать под защитой государства?

В 2007 году в результате европейской интеграции Румынии Национальное агентство по борьбе с человеческим трафиком NAATIP[22] выделило средства для помощи жертвам сексуального трафика и открытия девяти приютов по всей стране. В это же время агентство создало базу данных, объединяющую всю информацию, касающуюся этих самых жертв: их имя, возраст, адрес, а также координаты их родителей, имя их торговца, процесс, в котором они участвовали и т. д. Целью было предоставление полной информации всем учреждениям, участвующим в борьбе против трафика, чтобы облегчить сотрудничество между различными службами в разных частях Европы. Разумеется, содержимое этой базы данных полностью конфиденциально, и только определенные лица могут иметь к ней доступ. Проблема в том, что этих самых лиц слишком много! Как можно гарантировать конфиденциальность базы данных, если коррупция процветает на всех уровнях?

Я лично встретилась с директором агентства. Он клялся и божился, держа руку на сердце, что данные девочек тщательно охраняются и риск утечки информации равен нулю. Я ответила ему, что он получит подобную информацию, если сама жертва даст мне на это разрешение. Такова политика нашего приюта: я никого не принуждаю говорить и еще меньше — сотрудничать. Ну и что, если я тем самым лишаю себя государственных денег: лучше уж я стану умолять о помощи всех частных спонсоров планеты, чем рисковать жизнью и здоровьем моих подопечных.

Могу вас заверить, что ни одна из девочек, побывавших в моем приюте, не согласилась быть занесенной в какую-либо государственную базу данных. А ведь государство субсидирует только те неправительственные организации, которые участвуют в программе, а полиция обеспечивает защиту свидетелей лишь в обмен на их полное сотрудничество, которое подразумевает систематическую регистрацию всей касающейся их информации. Недоверчивые жертвы предпочитают отзывать назад свои жалобы. Итог: с 2007 года количество дел, возбужденных против торговцев «живым товаром» постепенно снижается. В конце концов эта новая политика дала эффект, обратный ожидаемому: сексуальное рабство не только не сдало своих позиций, но начало расцветать буйным цветом.

Десять заповедей

Каждая вновь прибывшая в приют девочка подписывает контракт. В нем оговариваются ее права, а также обязанности. Подписывая контракт, она соглашается с установленными правилами, которые одинаковы для всех. Это так называемые десять заповедей.

1. Новых девочек принимаем так же, как в свое время принимали вас: приветливо и уважительно.

2. Работаем в команде: выражаем свое мнение, но также прислушиваемся к мнению других.

3. Поддерживаем дом в чистоте, распределяя обязанности. И выполняем их безропотно!

4. Не ссоримся. Когда возникают разногласия, обсуждаем их.

5. Не лжем и ничего не скрываем, даже если правду сказать трудно. Главное — не держать ничего в себе.

6. Не воруем.

7. Не принимаем алкоголь и наркотики в приюте.

8. Не оскорбляем ни товарищей, ни сотрудников коллектива. Приют — это как семья: здесь следует уважать друг друга.

9. Никогда не прибегаем к физическому насилию, это чревато автоматическим исключением из программы.

10. Не встречаемся с мальчиками, не ходим в ночные клубы. О милых дружках только разговариваем, чтобы попытаться выяснить, что было не так в прошлых отношениях, и понять, как вести себя в будущем.

Разумеется, эти десять принципов родились не сразу. Не было такого, чтобы я проснулась однажды утром и сказала себе: а не запретить ли мне им таскать друг друга за волосы? Данные заповеди стали плодом моей длительной работы с этими подростками, у которых часто возникает желание делать все наперекор. Что касается домашних обязанностей, то девочки быстро их усваивают: если, например, ванна оказывается грязной, они сами от этого страдают. Разрешен обмен своими обязанностями: работающие девочки могут платить другим за выполнение своей домашней работы. Естественно, в таких случаях неизбежны ссоры, когда, к примеру, одна из них забывает заплатить другой, но с помощью арбитража воспитательницы справедливость восстанавливается. Не лгать, не пытаться подчинить себе других девочек — этим вещам они учатся постепенно, вследствие продолжительных бесед. Наркотики тоже не проблема: редко кто из девочек употреблял их, будучи проституткой. У жертв секс-трафика не только нет денег на их покупку, но и сами торговцы не заинтересованы в накачивании девочек наркотиками для того, чтобы отправить работать на улицу: наркотики слишком дорогое удовольствие, а пара-тройка пощечин гораздо эффективнее и к тому же ничего не стоит. Поэтому девочки не испытывают тяги к наркотикам, когда находятся здесь. С алкоголем дело обстоит чуть сложнее. Но все же никто из живших у меня не имел серьезных проблем с алкогольной зависимостью. Порой некоторые из девочек пытаются договориться о том, чтобы им разрешили принимать алкоголь в определенных случаях: на днях рождения, на пикниках за городом.

— Только один разочек, сегодня же праздничный ужин…

— Безалкогольное пиво хотя бы можно?

Что касается походов в бары и ночные клубы, здесь девочки тоже ведут себя достаточно благоразумно: не то чтобы у них не было такого желания — они просто отдают себе отчет, кого могут там встретить. Наткнуться на своего бывшего сутенера или на одного из его пособников остается их самым навязчивым страхом. Зато они никак не могут понять, почему им запрещается иметь бойфренда. Что может быть естественнее в 15 лет, чем флиртовать с мальчиками? Но дело вот в чем: у этих девочек представление об отношениях между мужчинами и женщинами абсолютно искажено вследствие имеющегося у них опыта. Они все мечтают встретить своего парня, выйти замуж и родить детей, так как для них это единственный способ изменить жизнь, перейти на другой ее уровень. Проблема заключается в том, что они прыгают на шею первому встречному и отдаются ему душой и телом. Потому что эти девочки не представляют, как можно встречаться с мальчиком без сексуальных отношений. Они не знают традиционных правил ухаживания, применяя на практике единственно известный им тип отношений. При этом они неизбежно попадают в руки мужчин, которые снова используют их, и девочки, сами того не понимая, воспроизводят ту же схему подчинения. Обо всем этом мы много разговариваем. Работа социальных педагогов заключается в том, чтобы привить этим подросткам определенные ценности и заставить следовать установленным в обществе правилам.

За два года пребывания в приюте Николета нарушила почти все правила. Эта красивая брюнетка с колючим взглядом напоминала мне дикую кошку. Когда служба защиты детей направила ее ко мне, ей было пятнадцать лет и она без конца кочевала от матери к бабушке. Ее родители были в разводе. Отец получил право заботиться о ее младших братьях и сестрах, а Николету взяла к себе мать. К несчастью, их отношения не сложились, и девочка постоянно сбегала из дому. Ее мать сама стала жертвой румынского сутенера и несколько месяцев была вынуждена заниматься проституцией в Италии. Отношения дочери и матери вконец испортились. Николета познакомилась с парнем. Тот отправил ее торговать собой на улицу. Это классический случай: торговец пользуется слабостью девушки, чтобы заставлять ее делать все, что ему вздумается. Он стал ее светом в окошке, она была влюблена и боялась его потерять… Думаю, она неосознанно подражала своей матери, старалась походить на нее, чтобы привлечь к себе ее внимание. Когда я в первый раз пригласила Николету в приют, чтобы просто познакомиться с ней, она упорно отрицала:

— Это мой парень, а не сутенер! Он ни к чему меня не принуждает.

Вскоре она вернулась в сопровождении сотрудников службы защиты детей. На этот раз Николета призналась, что ее «парень» заставляет ее спать с другими мужчинами, чтобы «иметь возможность заботиться о ней, покупать ей подарки». В итоге она подписала контракт, так как ее мать, потеряв последнее терпение, выставила дочь из дому. У Николеты просто не оставалось выбора.

Начало было довольно бурным, Николета адаптировалась с трудом. Как и все новички, она принялась испытывать работников коллектива. Эти девочки приходят из среды, где нет ничего святого, с привычкой отвечать насилием на насилие. В то же время их самих грубость пугает. Поэтому они стремятся выяснить, повторится ли такое еще, и когда. Николета сразу начала строить из себя крепкого орешка, пытаясь любой ценой взять власть в свои руки. Однажды вечером она отказалась идти спать. Осыпаемая градом оскорблений, воспитательница с трудом отвела Николету в ее комнату. Через несколько минут девочка включила тревогу, стуча по окну. Теперь и все остальные не могли спать. Противостояние с дежурившей в тот день воспитательницей переросло в настоящую схватку. Остальные девочки, поднявшись с постелей, следили за происходящим, с интересом ожидая, кто одержит верх. Не сумев справиться с Николетой, воспитательница позвала на выручку меня. Я была дома и уже спала, и этот звонок вызвал у меня крайнее неудовольствие. Следовало покончить с этим раз и навсегда.

Перед входом в приют я придала своему лицу гневное и суровое выражение. Перешагнув порог, я сразу бросилась к Николете, оттеснив ее в кухню. Остальные девочки остались сидеть в гостиной. Наши лица находились в нескольких сантиметрах друг от друга; я хотела сломить ее упрямство. Она напряглась от страха, вероятно, ожидая пощечины. Поскольку ее не последовало, Николета расслабилась. Не желая отступать, что означало бы потерять лицо перед остальными, которые слышали все через стенку, она небрежно опустилась на стул и закурила сигарету. Ее авторитет был под угрозой, и ей необходимо было найти какой-то выход. Я не дала ей на это времени. Глядя на нее в упор, я начала резким тоном:

— Ты меня очень разозлила, Николета. Думаешь, мне доставляет удовольствие приезжать сюда среди ночи, чтобы разбираться в твоих капризах принцессы? Что у тебя за проблема?

— Я не хочу спать.

Она ответила почти робко, искоса глядя на меня, чтобы оценить мою реакцию. Поскольку я молчала, она осмелела и повысила голос:

— Я не хочу спать, и никто не может меня заставить пойти в кровать, если я этого не хочу. Я не обязана выполнять ваши приказы! Никто не смеет так со мной разговаривать!

Ее голос перешел на крик: она стремилась показать остальным, что не боится меня, что ее так просто не возьмешь. В тот момент, когда она снова открыла рот, я схватила ее за нос и сжала ноздри. Я сделала это инстинктивно, даже не раздумывая. В ту же секунду обличительная речь Николеты превратилась в гнусавое мычание, заставившее взвыть от хохота аудиторию, которая, прильнув ухом к стене гостиной, внимательно следила за происходящим.

— Ну-ка, теперь посмотрим, сможешь ли ты так разговаривать! — усмехнулась я.

С круглыми от удивления глазами и носом, по-прежнему зажатым между моими пальцами, Николета попыталась продолжить свою речь. Напрасный труд: ее искаженный голос звучал так забавно, что девочки прыснули со смеху еще громче. Глаза Николеты наполнились слезами, она боялась пошевелиться. В этот момент раздался звонок в дверь: по тревожному вызову прибыли работники охранного агентства.

— Добрый вечер, господа! Представьте себе, Николета просто сгорала от желания вас увидеть. Должно быть, она находит вас очень привлекательными ребятами.

Все девочки захихикали. Николета, ползая на коленях по полу, искала под столом свою серьгу из носа, ругаясь, как сапожник: сжав ей ноздри, я нечаянно повредила ее пирсинг. Стержень сережки остался внутри, а маленький камушек выпал. Охранники с насмешливым видом склонились над ней.

— Ну что, мисс, есть проблемы?

— Не смей называть меня «мисс»! — рявкнула она.

— Почему это я не могу называть тебя «мисс»? Эй, за кого ты себя принимаешь? Ты у нас самая умная?

Глаза Николеты метали молнии. В ту же секунду я вмешалась в их беседу:

— В любом случае вы очень кстати. У этой девицы истерика, придется отвезти ее в больницу. Там наверняка для нее найдется успокоительное средство. Давай, Николета, собирайся, ждем тебя внизу.

С дрожащим подбородком, красным носом, но гордым взглядом, маленькая тигрица пошла наверх одеваться. В психиатрической службе ею занялась очаровательная женщина-врач. Оставшись в кабинете вдвоем с Николетой, она разговаривала с ней около двух часов, расспрашивая ее о возрасте, о родителях, о ее парне и о повторяющихся побегах. Наконец дама пригласила меня присоединиться к ним.

— Думаю, вы можете забрать ее домой. Теперь она успокоилась. Не так ли, Николета?

— Да.

— Теперь ты будешь хорошо себя вести?

— Да.

— Как ты собираешься жить дальше, Николета? Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? Пользуйся этим приютом, добротой этой женщины, которая тратит на тебя свое время…

— Чего?!

С возмущенным видом, означающим, что она сильно сомневается в последнем замечании, Николета сделала последнюю попытку бунта. Но доктор не попалась на удочку.

— Да, я тебя слушаю?

Николета вздохнула и больше ничего не сказала. Я выиграла это сражение. У каждого социального работника имеются в арсенале свои методы. Один из моих методов на этот раз сработал, по крайней мере, на какое-то время. Поддержание дисциплины — это ежедневная работа воспитательниц в приюте. У всех свой подход, и каждая проблема решается индивидуально. Главное — обсуждать их и находить цивилизованные решения, которые устраивали бы обе стороны. Два раза в месяц четыре воспитательницы и все девочки собираются вместе для того, чтобы выяснить причины столкновений за последние дни. Если, к примеру, кто-то отказывался подчиняться или был груб с воспитательницей, обязан был это объяснить.

— Почему ты себя так вела?

— Я была раздосадована.

— Ты сказала ей об этом?

— Нет.

— Если ты молчишь, откуда она может об этом знать?

В большинстве случаев речь идет об обычном дефиците общения. Эти девочки вышли из среды, где на них просто орали, никогда не объясняя своих поступков или слов. В приюте, если какая-то девочка не корректирует свое поведение, ей делают первое предупреждение. В случае рецидива она получает второе предупреждение. На третий раз… следует наказание-сюрприз, в зависимости от моего настроения в этот день. Порой мне приходится прибегать к такой же грубости, какую проявляют они, чтобы открыть им глаза. Я вспоминаю одно особенно тяжелое собрание, на котором без конца раздавалась ругань. В течение двух последующих недель атмосфера в доме оставалась неспокойной. Воспитательницы были измучены. На очередном собрании я попыталась вразумить девочек:

— Послушайте, когда вы прибыли в приют, вы все, рыдая, рассказывали мне о том, как плохо с вами обращались. Вы жаловались на поведение сутенеров, которые постоянно оскорбляли вас, били и обращались как со скотом. Здесь с вами разговаривают приветливо, вежливо просят о чем-нибудь, относятся к вам с уважением, делают все, чтобы вы чувствовали себя хорошо, но вы снова недовольны! Чего вы хотите? Чтобы вас оскорбляли? Чтобы вас унижали?

— Нет, конечно, нет…

Мне показалось, что они поняли. И несколько дней девочки действительно держали себя в руках. А потом как-то утром Ани, одна из наших воспитательниц, рассказала мне по телефону, что они снова разразились непристойной бранью. После обеда, приехав в приют, чтобы заступить на дежурство, я распахнула дверь и громко крикнула:

— Привет, грязные шлюхи, как дела?

На мгновение те, кто были в гостиной, подумали, что я шучу, но жесткое выражение моего лица их быстро в этом разубедило. Я продолжила грубо их обзывать, выложив весь свой запас самых унизительных ругательств. А я могу вас заверить, что румыны знают в этом толк, поскольку наравне с венграми считаются самыми сильными в данной области. Потрясенные девочки испуганно смотрели на меня, не в силах вымолвить ни слова. Ани, в первые минуты стоявшая разинув рот, теперь изо всех сил старалась сдержать приступ смеха и в итоге скрылась в кабинете. Я продолжала поносить их в течение получаса.

— Эй, что-то вы притихли сегодня?

— …

— Кто-нибудь принесет мне чертов кофе? Нет? О'кей.

Я спокойно отправилась наливать себе кофе, оставив их переваривать происходящее. Вернувшись с чашкой в гостиную, я продолжила более спокойным тоном:

— Вы считаете, я должна приезжать сюда с плеткой, чтобы мы могли нормально общаться? Знаете что? Отныне я забуду о хороших манерах. Они здесь ни к чему. Я решила приспособиться к вашей похабной речи. Она ведь вам так нравится!

— …

— А что это вы такие недовольные?

— Яна, тебе не идут все эти слова.

— Да плевать мне на это! Главное, чтобы вы чувствовали себя хорошо.

— Мы вовсе не чувствуем себя хорошо.

— Да что вы? А как, вы думаете, чувствуют себя воспитательницы, когда вы так с ними разговариваете?

На этот раз они действительно все поняли, но для этого мне пришлось применить насилие. К счастью, подобные вещи случаются не часто: обычно девочки не дожидаются последней стадии «наказания-сюрприза»… Так, после случая с пирсингом Николета присмирела. Чтобы она снова наладила диалог со своей матерью, я организовала в приюте несколько их свиданий. В ходе этих встреч, во время которых я служила посредницей, мне удалось понять, что в этом дуэте «мать — дочь» ребенком по сути была мать. Как правило, многое становится понятным, когда знакомишься с родителями девочек. Я часто слышу вокруг, как люди осуждают тех, кто занимается проституцией: у этих детей порочные задатки, мол, что заслужили, то и получили. Как будто Господь посылает на землю определенное количество хороших детей и плохих, наугад распределяя их по семьям. «Вы вытащили несчастливый билет? У вас нет шансов, вы стали жертвой божественной воли и не сможете ничего изменить!» Стыдно вот так сдаваться при первом же препятствии, оправдывая свое бессилие. Лично я убеждена, что родители несут полную ответственность за выбор своих детей. В случае с Николетой это был очевидный факт. Тем не менее беседы пошли им обеим на пользу. Видимо, они впервые разговаривали по душам. Несколько месяцев спустя мать решила, что все проблемы улажены.

— Яна, я благодарна вам за все, что вы сделали, но теперь я хотела бы забрать Николету к себе.

— Все не так просто.

— Почему? Я вижу, что моя дочь очень изменилась за последние месяцы. Она вполне готова вернуться домой.

— Прежде всего, Николета изменилась не так сильно, как вам кажется: ей еще предстоит уладить множество проблем с поведением. И потом, вы должны понять, что ваша дочь является лишь частью проблемы. Другая ее часть — это вы. А взрослому человеку измениться гораздо сложнее, чем подростку.

Мать Николеты вышла из моего кабинета крайне недовольной. Было видно, что она не понимала причин моего отказа. Она? В чем-то виновата? Что еще за глупости? Я думала, что на этом дело закончилось. Но два дня спустя Николета не вернулась из колледжа. Я сразу поняла, в чем дело: мать встретила ее после занятий и убедила вернуться домой. А ведь Николете оставалось всего две недели до сдачи экзаменов для перехода в третий класс! Она снова появилась в поле видимости три недели спустя. Вначале она скрывалась у своей тетки, затем у матери, куда вернулась со своим так называемым парнем. В итоге полиция нашла ее у бабушки. Когда полицейские привезли Николету в приют, было слишком поздно сдавать экзамен. Оставшись на второй год, она потеряла всякий стимул к учебе. Участились случаи, когда утром она уходила в колледж, а днем мне звонил классный руководитель и сообщал о ее отсутствии в классе. Я наняла шофера, чтобы он отвозил ее к колледжу и дожидался, пока она войдет внутрь. Вечером он приезжал за ней к пяти часам и привозил в приют… Однажды водитель позвонил мне и сказал расстроенным голосом:

— Мне очень жаль, но Николеты не было на выходе из колледжа.

Она снова удрала. В очередной раз ее привела обратно полиция. Несколько недель спустя Николета опять сбежала, чтобы вернуться с виновато опущенной головой в сопровождении двух полицейских… В итоге она бросила учебу. Тем временем в приют прибыла Иоана, девочка ее возраста. Иоана ходила в школу, и Николета все больше чувствовала себя не у дел. Видимо, по этой причине она решила поиграть в командира. Теперь она была в приюте старожилкой, что, несомненно, давало ей некоторые преимущества. Проблема была в том, что Николета начала вовлекать в свои глупости других девочек. Однажды утром они с Иоаной попросили у воспитательницы разрешения пойти покурить на улицу. Девушки вышли во вьетнамках и шортах и больше не вернулись. Пока воспитательница подняла тревогу, девочки были уже далеко. Теперь оставалось только ждать. В тот же вечер около полуночи звонок воспитательницы выдернул меня из постели. Две несовершеннолетние девочки были замечены в одном из отелей за пределами города. Я поехала в полицейский участок, где в мою машину сели двое полицейских: у полиции недостаточно средств, чтобы оплачивать бензин, вот и выкручиваются, как могут… Мы присоединились к другим полицейским из того квартала, где располагался злополучный отель. Я ждала в машине. Наконец под усиленной охраной девочки вышли на улицу. Они были явно недовольны, что их веселье прервали. Николета была просто вне себя от злости. Я вышла из машины с улыбкой на губах.

— Добрый вечер, девочки, пора возвращаться домой!

— Да пошла ты! Мы только начали развлекаться, даже потрахаться еще не успели.

Я лишь рассмеялась, не собираясь участвовать в ее игре. Когда они сели в машину, изрыгая ругательства, один из полицейских одернул их:

— Следите за своей речью, дамочки!

— Да пошел ты!

— Что? Может, вы мне еще по морде съездите, раз уж такое дело? Ну давайте, ударьте меня и увидите, что будет!

Девочки лишь пожали плечами. Сидя на заднем сиденье, они демонстративно успокаивали друг друга с вызывающим видом:

— Ну и плевать. По крайней мере, успели выпить целую бутылку вина.

На следующее утро Николета с гордостью демонстрировала всем засос на своей шее.

— Вы видели? Этот парень целуется как бог! Я до сих пор чувствую его запах на своей коже.

Поймите меня правильно: в этом нет ее вины. Николета, как и все жертвы сексуального трафика, по сути является ребенком, сломанным внутри. Этим подросткам, вывалянным в грязи, наплевать на то, что с ними будет дальше, они не испытывают уважения к себе, каждый день разрушая себя все больше и больше, поскольку уверены, что не заслуживают лучшей доли. Сколько раз Николета задавала мне вопрос:

— Зачем ты каждый раз возвращаешь меня в приют?

— Потому что я беспокоюсь о тебе.

— Да пошла ты! Я не прошу тебя беспокоиться обо мне!

— Ты не можешь указывать, что мне делать или о чем думать. Твоя судьба мне небезразлична, в этом все дело.

Очень важно постоянно присутствовать в их жизни. Именно стабильности родители никогда им не давали. Эти девочки должны знать, что их не бросят, что их будут поддерживать до конца. К сожалению, этот конец все же наступил для Николеты. В новогоднюю ночь она снова убежала, выпрыгнув со второго этажа из окна своей комнаты. Как водится, она направилась прямиком к волку в пасть. Несколько недель спустя ее след обнаружила полиция Кэлэраши возле болгарской столицы в ходе обыска на квартире мелкого торговца, подозреваемого в хранении краденого. Этот преступник оказался никем иным, как дружком Николеты. Последняя, с распухшей щекой после падения со второго этажа, была заперта в одной из комнат квартиры. Ее принц из сказки сильно избил ее и неоднократно изнасиловал. По возвращении в приют Николета оказалась беременна и была полна решимости родить ребенка. Еще месяц назад она отказывалась разговаривать со своей матерью:

— Когда она умрет, это будет самый счастливый день в моей жизни, о чем я и напишу на могиле! — говорила она.

Однако, узнав о своей беременности, Николета принялась мечтать о том, что теперь мать, будущая бабушка ее ребенка, возьмет ее к себе. Я попыталась предостеречь девушку:

— Знаешь, мне кажется, для твоей матери ничего не изменится.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Я просто уверена, что, увидев моего ребенка, она его тут же полюбит.

Пока же она оставалась под моей опекой: это была не первая девочка, готовящаяся стать матерью в приюте. Но, в отличие от других, вела она себя иначе. Очень быстро Николета заявила, что ее состояние не позволяет ей выполнять домашнюю работу. Целыми днями она бездельничала, валяясь перед телевизором. Три месяца спустя Николета снова попыталась сбежать, сговорившись с Иоаной, по-прежнему готовой следовать за ней повсюду. На этот раз мне удалось расстроить их планы. Меня предупредил подозрительный звонок телефона: чтобы ограничить контакты с внешним миром, девочкам было запрещено иметь мобильные телефоны. Тем не менее иногда им удавалось их раздобыть. Я сразу заподозрила Николету, все еще находящуюся «под колпаком» своего дружка. Однажды вечером я попросила работников службы безопасности обыскать комнаты, пока девочки были в гостиной. У Иоаны они нашли телефон, рюкзак с вещами, среди которых была пижама и нож. Иоана быстро раскололась. Идея принадлежала Николете; ее приятели передали телефон Иоане при выходе из школы. Они должны были связаться с девочками позже, чтобы назначить встречу. Нож нужен был для того, чтобы открыть окно.

На этот раз Николета подвергла опасности жизнь другой девочки; так не могло продолжаться дальше: нельзя терпеть все под предлогом того, что эти девочки — жертвы. Это случилось весной. Пока я раздумывала о том, чтобы подать запрос на ее перевод в государственный приют для юных матерей, Николета снова взялась за свое, но на этот раз все было гораздо серьезнее. В ее сумке были обнаружены три билета на самолет в Испанию на ее имя, а также на имя Иоаны и Андреи, двух других девочек приюта. Там их должна была встретить шайка ее дружка…

Теперь Николета оказалась по другую сторону баррикад. Жертва, которая становится вербовщицей для своего торговца, — это классический случай, но в приюте такого еще не случалось. Я моментально исключила ее из программы и подала жалобу на нее и ее приятелей. Мой долг — защищать жертв секс-трафика и, если потребуется, от других жертв тоже. Бабушка Николеты согласилась взять ее к себе. Неделю спустя девушка собрала вещи, не забыв прихватить все бабушкины сбережения. По последним сведениям она до сих пор находится в бегах.

Сломанные куклы

Под грубым внешним видом жертв сексуального трафика скрываются сломанные детские судьбы: это хрупкие куклы, разбитые изнутри. В них нужно все восстанавливать заново, порой с применением силы. Именно так произошло с Мируной, маленькой блондинкой с боевым характером, которая в свои двадцать лет оставалась незрелым ребенком. Я бы даже сказала, что у нее была небольшая задержка умственного развития, причиной которого, по всей видимости, стало ее ближайшее окружение. В детстве ее нещадно лупил отец-алкоголик. Ее мать, также постоянно избиваемая мужем, не могла защитить свою дочь. Уроженка Молдавии — сельскохозяйственного региона, где уровень безработицы был особенно высоким, — Мируна приняла предложение работы от одного дальнего деревенского знакомого. Так она оказалась в борделе, расположенном в сорока километрах от ее дома. Через несколько месяцев Мируне удалось бежать. В полицейском участке ей сказали, что ничего не могут для нее сделать, и направили ко мне. Мируна была на пятом месяце беременности. Неприятности начались после рождения ее дочери Крины: Мируна упорно отказывалась следовать советам специалистов. Врач-акушер тщетно пытался объяснить ей, что грудь ребенку следует давать с регулярными интервалами: Мируна все делала по своему усмотрению. Она кормила ребенка грудью всего несколько секунд и прекращала при первых признаках его засыпания. Поскольку за первый месяц Крина совсем не набрала в весе, молодой матери предложили перейти на бутылочное кормление, от чего она наотрез отказалась. Тогда же, в разгар зимы, Мируна начала оставлять младенца перед открытым окном гостиной, чтобы «проветривать ему легкие». Все в один голос твердили ей, что так нельзя, что температура слишком низкая для новорожденного. Мируна лишь пожимала плечами. Как и предполагалось, малышка простудилась, к тому же ее начали мучить сильные поносы. Врач прописал микстуру на основе риса. Когда воспитательница приюта готовила ее на кухне, Мируна отреагировала очень агрессивно:

— Я не дам эту гадость своему ребенку! Я лучше знаю, что ему нужно, я мать!

— Мируна, у тебя нет выбора. Ты должна делать то, что велел врач. Он разбирается в этом лучше тебя.

Мируна ворча поднялась в свою комнату, чтобы покормить Крину. Несколько минут спустя воспитательница услышала отчаянный крик ребенка и бросилась наверх, где увидела, как Мируна вне себя от злости ругается и трясет Крину как грушу.

— Мируна, ты сошла с ума?

— Она не хочет есть!

— Но это не значит, что нужно на нее орать, она всего лишь ребенок!

Мы отвезли малышку в больницу, где я обратилась за советом к социальной помощнице педиатрической службы, чтобы понять, как действовать дальше. Та поговорила с Мируной, понаблюдала за тем, как она обращается с младенцем, и решила временно поместить Крину в приемную семью: Мируна сможет навещать ее, когда захочет, и таким образом научится ухаживать за дочкой. Сообщить ей об этом решении было непросто: Мируна не понимала, что она сделала плохого, и отказывалась признать свою вину.

— От свежего воздуха еще никому не становилось плохо!

— Младенец реагирует на перепад температур не так, как ты, Мируна.

— Я не виновата, я об этом не знала!

— Тебе говорили, но ты отказывалась слушать.

— Потому что вы все смеетесь надо мной. Вы мне не доверяете, думаете, что я не способна вырастить своего ребенка.

— У тебя нет опыта, и это нормально. Мы даем тебе советы не для того, чтобы выставить тебя на посмешище, а чтобы помочь.

— В приюте невозможно нормально заботиться о ребенке.

— Почему же? Здесь есть все необходимое.

— Это Сорина во всем виновата. Если бы она мылась, у меня бы не было таких проблем.

Сорина — еще одна обитательница приюта. Ей двадцать шесть лет, но она абсолютно не следит за собой. Когда она просит у меня сигарету, я вынуждена прибегать к шантажу: дам сигарету при условии, что она примет душ. И все же я не видела никакой связи между Сориной и младенцем Мируны.

— При чем здесь Сорина?

— Ее рана на ноге загноилась, потому что она не моется. Я делала все возможное, чтобы убедить ее принимать душ, поэтому не могла заботиться о своей дочери.

— Ты несешь ответственность за своего ребенка, а не за Сорину. Никто не просил тебя заниматься ее проблемами. Ты одна виновата в том, что неправильно кормишь свою дочку.

— Что мне нужно сделать, чтобы у меня ее не забрали?

— Теперь уже поздно. Служба защиты детей решила, что так будет лучше для Крины, и мы ничего не можем изменить. Теперь ты должна доказать, что являешься ответственной матерью, если хочешь, чтобы тебе ее вернули. Мы также подыщем тебе работу: ты должна встать на ноги, чтобы иметь возможность вырастить ребенка.

Мое сердце сжалось при виде расстроенного лица Мируны. Я сама была разлучена со своим сыном в течение трех месяцев и семнадцати дней и, наверное, умерла бы, если бы мне не удалось его забрать. К сожалению, я не могла ей ничем помочь. Когда врач запретил Мируне спать в больнице со своим ребенком, она горько разрыдалась:

— Я хочу остаться с дочкой! Вы не имеете права!

Это было душераздирающее зрелище. Мируна по-прежнему отказывалась смиряться с разлукой. В последующие дни она была очень агрессивна по отношению к другим девочкам, несколько раз ходила в больницу, чтобы проведать своего ребенка. Однажды во второй половине дня мне позвонила воспитательница из педиатрической службы. Она только что беседовала с Мируной, которая в итоге во всем призналась.

— Яна, Мируна сказала мне, что била свою дочь. Она давала ей пощечины и шлепала по попе.

— Меня это не очень удивляет. Я ей уже задавала этот вопрос. Она яростно отрицала, но ребенок плакал слишком громко, мне это казалось подозрительным. С ним все в порядке?

— Да, врач осмотрел его, у него только синяк на ножке.

Определенно, нужно было как можно скорее найти приемную семью для малышки Крины: мы больше не могли допустить, чтобы Мируна причиняла ей вред. Разлука пойдет на пользу как Крине, так и самой Мируне. Решение далось нелегко, но мы не видели другого способа разорвать этот порочный круг. Мируна не была злой девочкой и не хотела делать больно своему ребенку. Просто никто не показал ей правильный путь. Она воспроизводила поведение людей своего ближайшего окружения, начиная с отца и заканчивая сутенерами: выйдя из жестокой среды, она понимала лишь язык насилия. К тому же ее столько раз обманывали, что она уже не могла никому верить.

Верить… Часто именно этому жертвы сексуального трафика должны научиться прежде всего. Когда неправительственные организации рассказывают о моем приюте девочкам, попадающим в их поле зрения, первой реакцией тех бывает недоверие. Одна только вероятность того, что существует место, где о них будут заботиться, поселят в нормальную комнату, станут кормить, отправлять в школу, обучать специальности, не причиняя при этом никакого вреда, кажется им, в лучшем случае, совершенно невозможной, а в худшем — чрезвычайно подозрительной. Поскольку именно таким способом торговцы заманивают их в свои сети:

— Пойдем со мной, и у тебя будет крыша над головой и горячая еда. Вот увидишь, о тебе будут хорошо заботиться.

К этому добавляется тот факт, что все они глубоко уверены, что не заслуживают счастья и годятся лишь для занятий проституцией — якобы такова их судьба. Некоторые девочки даже признавались мне через несколько недель после своего приезда, что первое время тоже считали меня мамкой-сутенершей, а мой приют — обычным борделем, просто чуть презентабельнее, чем другие. Растопить лед недоверия — дело нелегкое. Я не задаю им никаких вопросов о том, что с ними случилось. Я жду, когда они сами придут ко мне. Некоторые вываливают все сразу: избиение, насилие, пытки… Это тоже один из способов проверить мою реакцию. Другим требуется не одна неделя, а то и несколько месяцев, чтобы они смогли раскрыться. Замкнутые в своем унижении и стыде, они не могут никому довериться. Между собой им иногда случается сравнивать ситуации, сутенеров, но они никогда не обсуждают подробностей. Лишь наедине с воспитательницей их в итоге прорывает, и во время тяжелых бесед они вновь переживают все, что с ними произошло, захлебываясь слезами.

Часто за них говорит их истерзанное тело. Физические последствия могут быть самыми разными. Я вспоминаю о бедняжке Константе, двадцатишестилетней девушке, прибывшей в приют несколько месяцев назад: в Германии она эксплуатировалась собственным отцом, который ежедневно избивал ее. Покрытая кровоподтеками с ног до головы, со сломанным запястьем и множественными переломами рук, она вынуждена была провести несколько дней в больнице, прежде чем попала к нам. Там же ей поставили диагноз «шизофрения». Было ли это последствием ее страданий? Этого никто не знает. Сложно остаться здоровым после стольких лет нечеловеческой жизни. Сифилис и другие болезни, передающиеся половым путем, не считаются серьезными физическими последствиями: они лечатся медикаментами. От проблем с желудком, возникших в результате плохого питания, или носовых и ушных инфекций, являющихся результатом многочисленных побоев, избавиться сложнее. Девочки, вынужденные целыми днями стоять на холоде раздетыми, подвержены также различным почечным осложнениям. Но особенно страдает их половая система в результате сексуального злоупотребления, которое приводит к более или менее глубоким вагинальным трещинам. Домашние методы контрацепции, навязываемые многими сутенерами, ухудшают ситуацию: сутенеры убеждают девочек предохраняться от нежелательной беременности, вводя во влагалище перед каждым половым актом небольшой кусочек губки. Разумеется, этот способ не имеет ни малейшего отношения к контрацепции. Проблема в том, что в результате постоянного введения и удаления из влагалища этой губки, на шейке матки остаются ее кусочки. Те, кому повезет, отделываются простой чисткой. Остальным может потребоваться несколько сеансов лазерной терапии, чтобы удалить эти остатки. Я испытываю особое возмущение, когда сталкиваюсь с девочками, у которых развивается рак шейки матки, причиной которого, наряду с другими, является раннее начало половой жизни и слишком большое количество партнеров. Никогда не забуду страданий Виолеты — миловидной блондинки с прозрачной кожей, которой было всего семнадцать лет, когда врачи обнаружили у нее рак шейки матки. Свои восемнадцать лет она отмечала в приюте, лежа в кровати с капельницей. Несколько дней спустя она умерла. Висящий в моем кабинете большой портрет Виолеты ежедневно напоминает мне о жестокости, на которую способны торговцы. К счастью, она была единственной, чью смерть мне пришлось оплакивать, но трагических случаев было больше чем достаточно… Как например то, что произошло с пятнадцатилетней македонкой, раненой в ходе полицейской облавы в борделе, где она работала. Торговец открыл огонь, полицейские начали отстреливаться. Девочка попала под перекрестный огонь, шальная пуля прошила ей ногу и оказалась во влагалище. Врачам пришлось прибегнуть к пластической хирургии, чтобы восстановить ее половую систему. К счастью, операция прошла успешно: на сегодняшний день она замужем и имеет двоих детей.

Не следует забывать и о психологических последствиях. Они бывают скрытыми и порой необратимыми. Среди этих девочек очень распространено членовредительство, поскольку, не имея возможности выразить свой дискомфорт по-другому, они начинают резать свое тело бутылочными осколками или прижигать сигаретами. С этим нужно бороться постепенно. Для того чтобы выжить, им приходилось делать все, что приказывал сутенер, и теперь их мучает глубокое чувство вины. Я не устаю напоминать им, что они не имели выбора и вовсе не «созданы» для проституции, как и любая другая девушка. Им очень сложно приспособиться к иному, незнакомому им миру. Обучение новой жизни идет тяжело. Частенько они опускают руки и принимаются сожалеть о своей прошлой жизни, когда не нужно было ничего решать; они убеждают себя, что, по большому счету, были не так уж и несчастны. Конечно, это самый настоящий регресс, но он вполне естественен. Вынужденные заниматься проституцией, они научились приспосабливаться. Все это время девочки были слишком заняты проблемой выживания, чтобы задумываться о плане бегства или задаваться вопросом о нравственности своего поведения. И это не считая постоянных угроз, на которые не скупился сутенер:

— Будешь себя плохо вести, продам тебя другому, который будет не такой добрый, как я.

В приюте, когда продвижение вперед требует от них много усилий, девочки сдаются:

— Хочу жить, как раньше!

— Ты уверена? Твой сутенер избивал тебя по любому поводу! Тебе так не хватает его побоев?

— Это правда, он бил меня, но на самом деле у него было доброе сердце.

— Да что ты?

— Всякий раз, когда он наказывал меня и я плакала в своем углу, он давал мне конфетку, чтобы утешить. И говорил: «Зачем ты заставляешь меня наказывать тебя? Разве ты не видишь, что причиняешь мне этим боль?»

Находить что-то хорошее в своем палаче стало для них механизмом выживания. Поняв это, можно попытаться разрушить сложившийся стереотип мышления.

— Значит, ты считаешь, что он заботился о тебе, раз давал конфетку?

— Да.

— А тебе не кажется, что он просто пытался задобрить тебя, чтобы ты выполняла все его прихоти? Думаешь, он не боялся, что ты можешь заявить на него в полицию? Он очень хорошо знал, что ты вполне можешь отправить его в тюрьму, если начнешь бунтовать. Ты ведь это понимаешь, не правда ли?

— Да…

Работа четырех социальных воспитательниц приюта заключается в том, чтобы обсуждать все это с девочками. В течение дня я помогаю им, но после пяти вечера они остаются со своими воспитанницами одни до утра. При этом я единственный психолог в команде. У воспитательниц нет никакого специального образования. Первые собеседования с претендентами сразу после открытия приюта были довольно занятными. Когда я объясняла им ситуацию, они смотрели на меня испуганными глазами.

— Вы понимаете, о чем я говорю? Дети, подвергшиеся насилию, очень уязвимы, они чувствуют себя отвергнутыми обществом… Ну, вы ведь понимаете, что я имею в виду?

— …

— Понятно… У вас тоже нет психологического образования?

— Э… нет.

Кандидаты, которых я принимала, изучали право, теологию — что угодно, но только не психологию. Я приехала из Австралии, где все социальные воспитатели были подготовлены должным образом, и теперь я спустилась с небес на землю. Мало того, что здесь почти невозможно отыскать профильного специалиста, так даже когда таковой находился, то узнав, в чем состоит работа, он давал «полный назад».

— Вы хотите сказать, что девочки могут быть жестокими?

— Не волнуйтесь, вам они не причинят никакого вреда! На самом деле, они делают больно только себе. Вам лишь следует проявлять бдительность и следить, чтобы они не поранились. Вам также придется разнимать их, если они вдруг подерутся.

— Мне очень жаль, мадам, но, учитывая условия, я не согласна…

Для других проблемой являлась ночевка в приюте. Или же речь шла об их предубеждениях:

— Я поговорила с мужем. Ему не нравится, что я буду целые дни проводить с проститутками. А уж если я еще и ночевать с ними стану…

В конце концов я постепенно сама обучила своих воспитательниц. На сегодняшний день их четверо: Марьяна, няня по образованию, Ана, Сталуя и Ралука. Помимо своих общих обязанностей каждая несет особую ответственность за четырех девочек во время всего дежурства в приюте: отвозит их в больницу, если те заболели, находит им занятие и служит социальным референтом в большинстве их передвижений. Разумеется, приют является замкнутым пространством, где возникают и неприязни, и симпатии, в зависимости от личности тех, кто там находится. Каждая воспитательница уделяет особое внимание некоторым девочкам. Самым сложным это является для Ралуки: на мой взгляд, у нее слишком мягкий характер для этой работы. Девчонки пользуются этим, чтобы лишний раз обмануть ее, и иногда относятся к ней без должного уважения. Когда Ралука не выдерживает нервного напряжения и начинает рыдать в моем кабинете, я пытаюсь ее успокоить:

— Знаешь, я пойму, если ты захочешь уйти. Раз это слишком тяжело для тебя, просто скажи мне.

— Нет-нет, я хочу остаться. Я должна быть здесь.

У Ралуки такое доброе сердце… Она всегда находит им оправдание! Самое сложное для воспитательниц — установить правильную дистанцию. Их ошибкой будет, если они начнут воспринимать все слишком эмоционально: воспитательница не должна играть роль матери. Она здесь лишь для того, чтобы поддержать жертву и придать ей сил идти дальше. Мы не родители, а простые воспитатели, даже если бывает сложно определить грань. Когда девочки нуждаются в матери, речь идет не обязательно о той, что дала им жизнь, но о неком материнском образе, человеке, который заботился бы о них. Мы всегда побуждаем наших подопечных поддерживать контакт со своими родителями. Последние могут навещать их в приюте. Многие девочки надеются, что однажды смогут уйти вместе с ними домой… Напрасные надежды: даже если родители не против забрать с собой дочерей, мы сами запрещаем им это делать. Ведь однажды навредив своим детям, они сделают это снова. И дело здесь даже не в отсутствии любви, а в неспособности ее проявлять.

Десять дней назад мне позвонили из службы защиты детей по поводу размещения Камелии, маленькой шестнадцатилетней брюнетки с короткими вьющимися волосами. Я навестила ее в педиатрической больнице, где она находилась после попытки самоубийства. Я коротко рассказала ей о приюте — на настоящий разговор у меня в тот день не было времени. Я лишь знала, что несколько лет назад девушка подверглась групповому изнасилованию своими сутенерами. В результате этой первой беседы я заподозрила, что ее отец также совершал над ней насильственные действия. Тогда я еще не знала, что он действительно насиловал ее с семи лет, а родная мать продала Камелию за пять сигарет, когда той исполнилось тринадцать, и что год спустя девочка сбежала и вернулась домой уже беременной. Я также не знала, что ее милая мамочка отвезла дочку в больницу на аборт, после чего снова продала торговцу за бутылку водки. На тот момент я поняла лишь то, что Камелия считалась абсолютно потерянной. Мне рассказали, что ею уже занималась воспитательница в рамках государственной программы и что их отношения вышли из-под контроля: Камелия уцепилась за воспитательницу, как за спасательный круг, начала называть ее мамой и требовать ежедневных свиданий с ней. Когда та попыталась увеличить дистанцию между ними, девочка вскрыла себе вены. Поэтому ее решили направить в другой приют. Мне бы не хотелось, чтобы подобный инцидент повторился. К сожалению, Камелия, похоже, уже остановила свой выбор на другой социальной воспитательнице, Михайле, работающей в педиатрической больнице. Как и в предыдущем случае, Камелия зовет ее мамой, а та не смеет возражать. Я попыталась вразумить Михайлу, с которой хорошо знакома, но она отказалась меня слушать. Но, поскольку отныне Камелия находится под моей опекой, мне решать, что для нее лучше, а что хуже. Поэтому мне придется запретить Михайле видеться с девочкой. Это может показаться жестоким, но я глубоко убеждена, что Камелии вряд ли удастся восстановиться, если эта неразбериха продолжится.

Наша цель — научить девочек продолжать жить без нас и подготовить их к встрече с внешним миром. Достаточно посмотреть на проблемы, с которыми они сталкиваются в школе, чтобы понять, что их ждет вовсе не радушный прием. Месяц назад я отвела пятнадцатилетнюю Иоану — еще одну из моих подопечных — в колледж Питешти, в четвертый класс. На второй день учебы один из ее преподавателей пожаловался на ее поведение: она оскорбила мальчиков в своем классе. Я поговорила с Иоаной, которая утверждала, что эти мальчики насмехались над ней. Я посчитала, что проблема урегулирована. На следующей неделе мне позвонил директор колледжа и сообщил недовольным голосом:

— Послушайте, мадам Матей, мне очень жаль, но Иоана продолжает ввязываться со всеми в драку. Мы не можем оставить ее в колледже.

— Хорошо, я разберусь.

На следующий день я в сопровождении двух социальных работников отправилась в колледж. Все ученики были в классе и ждали своего учителя. Воспитатели остались стоять за дверью, прислушиваясь к происходящему внутри. Они услышали, как мальчики начали смеяться:

— Ну что, Иоана, пососешь нам немножко?

При этих словах социальные работники вошли в класс, попросили Иоану выйти, чтобы самим поговорить с учениками.

— Послушайте, нельзя говорить подобные вещи. Иоана — ваша сверстница, она такая же, как все дети. Просто она стала жертвой, ей повезло в жизни меньше, чем другим. Вам следует встать на ее сторону и постараться помочь, а не дразнить.

Иоана вернулась на занятия. На следующий день она пришла из колледжа вся в слезах.

— Что случилось?

— Три девочки из моего класса… Они оскорбляли меня и сказали, что не сядут со мной на одну скамейку!

Я встретилась с преподавателем, и он пообещал мне поговорить с учениками. К несчастью, я не могу ничего поделать в этой ситуации. Я попросила мать Иоаны взять ее к себе, чтобы она могла сменить колледж, но та категорически отказалась:

— Не может быть и речи о том, чтобы Иоана вернулась домой! От этой девчонки одни неприятности! Мы еще не починили ворота сада, которые проломили торговцы, когда искали ее.

Все это очень грустно… Иоана обожает ходить в школу. Но если ей не дадут спокойно учиться, как она сможет начать новую жизнь? Эта девочка довольно занятна, у нее сильный и живой характер, но она очень уязвима. В другой раз она разразилась передо мной рыданиями:

— Я больше не пойду в школу, я не создана для такой жизни!

— Держись, Иоана, докажи им, что ты сможешь всего добиться.

— Я не знаю…

Бедная Иоана… Очень сложно изменить менталитет людей. Даже если проводить в школах профилактическую работу, рассказывая о проблемах секс-трафика, это ничего не изменит. Если родители дома негативно отзываются о юных проститутках, их дети будут также вести себя в школе. Нужно придумать что-то другое, чтобы изменить отношение общества к жертвам сексуального рынка.

Прошлым летом я повезла девочек в поход в горное ущелье Розия в горах Бихор — восхитительное место! Нас сопровождали инструктор-альпинист и инструктор-спелеолог, чтобы мы могли осмотреть окрестные пещеры, а также моя подруга-фотохудожник. Она объяснила девочкам свой замысел:

— Значит так, вот вам фотоаппарат на весь уикэнд, можете снимать, что захотите. Тема — великолепие природы. Наслаждайтесь!

Несмотря на свою неопытность, девочки сделали прекрасные снимки. Увидев три стога сена, снятые Мируной, один мой знакомый фотограф не поверил, что это работа любителя! Моя подруга фотографировала девочек в течение двух дней: это были даже не портреты, а скорее детали портрета: руки, губы, взгляд… Все эти снимки я собираюсь показать на выставке в Бухаресте.

Для каждой девочки я хочу найти известного артиста или звезду шоу-бизнеса, который согласится стать ее «героем» и расскажет о мечте своей подопечной в прессе. Я считаю, что без поддержки публичных людей в Румынии никогда не начнут относиться к жертвам сексуального трафика с сочувствием… Девочки еще не до конца определились со своей мечтой, но, мне кажется, это будет что-то совсем простое. Некоторые, например, признались, что их заветным желанием является возможность поговорить с актером, не отводя взгляда. Эти девочки часто не решаются смотреть взрослым в глаза, когда разговаривают с ними. Как же они смогут жить в этой жизни, если даже не могут отважиться посмотреть ей в лицо?

Это может случиться с каждой

Вопреки сложившемуся мнению, девушки, занимающиеся проституцией против своей воли, необязательно являются безрассудными юными особами, ставшими жертвами собственной наивности. В приюте мне как-то пришлось решать проблемы двадцатитрехлетней замужней женщины. Ее звали Михаэла, она жила рядом с Питешти. Ее супруг работал на стройке, но его зарплаты не хватало на нормальную жизнь. Будучи безработной, Михаэла решила устроиться поваром в один из ресторанов в Германии. В Румынии, где работы катастрофически не хватает, переезд за рубеж стал частым явлением. Информация о вакансиях, чаще всего незаконных, передается «сарафанным радио»: всегда найдется кто-то — двоюродный брат или дальний знакомый, — кто слышал о неком месте в той или иной европейской стране, где требуются работники. Когда девушке предлагают поехать в Испанию собирать клубнику за 800 долларов в месяц, она не колеблется ни секунды! Как и все остальные, Михаэла не проявила должной осторожности. Муж отпустил ее без колебаний: им предстояло расстаться всего на несколько месяцев, пока жена не заработает немного денег. Сразу по прибытию управляющий так называемого ресторана отобрал у Михаэлы все документы. Когда она попыталась протестовать, он избил ее ногами и запер на ключ в комнате.

— К тебе придет мужчина. Будь с ним полюбезнее, иначе никогда не увидишь своего мужа.

Когда прибыл первый клиент, Михаэла не дала ему к себе притронуться. На этот раз сутенеры пытались вразумить ее уже вдвоем. Они так сильно ее избили, что она осталась лежать на полу вся в крови. Молодая женщина стонала несколько часов, но никто к ней даже не подошел. На следующее утро в комнату вошел второй клиент. Обессиленная, запуганная Михаэла подчинилась. Разве у нее был выбор? Мучения продолжались несколько месяцев. Регулярно торговцы разрешали ей звонить мужу, чтобы сообщить, что с ней все в порядке. Под присмотром своих палачей она рассказывала ему о своей работе или предупреждала о следующем денежном переводе.

— Я отправлю тебе 50 евро. Знаю, это немного… но чаевые на этой неделе были скудными, и я не смогла набрать больше.

Торговцы вовсе не глупы: они никогда не обрывают контактов девушки с ее близкими, если таковые имеются. Отправка небольшой суммы денег семье, оставшейся на родине, является обычной тактикой, способом обеспечить себе прикрытие, не возбуждая подозрений. Однажды Михаэле вместе с другими девочками из ресторана удалось бежать с помощью одной неправительственной организации, которая взяла ее под свою защиту в обмен на сотрудничество с полицией и связалась со мной, чтобы организовать ее возвращение в Румынию. Существовала одна проблема: Михаэла должна была свидетельствовать против своего сутенера, но ее пугала мысль, что муж может обо всем узнать. В ее окружении никто бы не понял, как респектабельная женщина может заниматься проституцией. В Румынии к проституткам относятся очень плохо; люди не делают различий между путаной, добровольно избравшей эту профессию, и жертвой сексуального трафика. Она боялась, что соседи начнут показывать на нее пальцем или что муж уйдет от нее. Самое неприятное, что эти опасения вовсе не были надуманными. Как бы там ни было, пережитое ею унижение касалось только ее одной. Дама из неправительственной организации проконсультировала меня по телефону о том, что следовало сделать:

— Михаэла должна будет выступить свидетелем в суде. Поэтому немецкая полиция связалась с румынскими коллегами, а также с вашим Национальным агентством по борьбе с сексуальным трафиком. Как нам гарантировать анонимность Михаэлы?

— Ей ни в коем случае нельзя подписывать никаких бумаг! Если ее занесут в базу Агентства, утечка информации неминуема…

Как и было предусмотрено, Михаэла вернулась домой. Вдвоем мы придумали историю, которую она расскажет своему мужу: в ресторане, где она работала, вор украл ее дамскую сумочку со всеми документами, которая лежала на стойке. Этот вор оказался опасным преступником, известным в полицейских кругах. Поскольку она была главным свидетелем, ей необходимо опознать его в суде Германии. Я сама сообщила эту новую версию немецким полицейским, которые согласились прикрывать Михаэлу. Увы! Несколько дней спустя после возвращения молодой женщины в Румынию ей домой позвонил офицер местной полиции и сказал, что она должна прийти в участок и дать показания. У мужа моментально возникли подозрения:

— Зачем румынской полиции связываться с тобой по поводу сумки, украденной в Германии?

— Не знаю…

Михаэла позвонила мне, перепуганная до смерти:

— Вы сказали, что никто не будет знать! Вы меня обманули!

— Успокойся, Михаэла, я все улажу.

Я связалась напрямую с офицером немецкой полиции, который вел это дело. Он проявил полное понимание, заверив меня, что не имеет никакого отношения к этому инциденту. Он обо всем предупредил своих румынских коллег, но последние, похоже, не придали значения его рекомендациям. Чтобы исправить ситуацию, у меня оставался всего один выход и этот услужливый офицер должен был мне помочь.

— Хочу попросить вас о небольшой услуге.

— Какой?

— Когда вы снова будете связываться с Михаэлой по поводу предстоящего процесса, предупредите меня заранее. Я буду у нее во время вашего звонка. Она передаст трубку своему мужу, и вы ему повторите нашу выдуманную историю. Он не знает английского, поэтому я буду переводить ему ваши слова. Можете даже добавить, например, что напавший на нее мужчина очень опасен, что Михаэла проявила отвагу и что ее показания важны, чтобы отправить этого типа за решетку…

Наш план прекрасно сработал: муж поверил в выдуманную историю от начала до конца. То, что немецкий полицейский лично подтвердил ему все, избавило его от последних подозрений. После этого я отправилась в полицейский участок Питешти, чтобы переговорить с человеком, которому Национальное агентство по борьбе с сексуальным трафиком поручило вести дело Михаэлы.

— Послушайте, Михаэла не будет ничего подписывать. Она отказывается фигурировать в вашей свидетельской базе. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, но нам необходимо получить от нее информацию, чтобы завести дело на торговца, продавшего ее в Германию.

— Хорошо, только она не станет делать это официально. Она расскажет вам устно все, что нужно, но никаких письменных показаний давать не будет и подписывать тоже ничего не будет. Сотрудничество возможно лишь на таких условиях. Вы и так уже ее достаточно скомпрометировали.

— О'кей, как скажете.

Чтобы муж снова ничего не заподозрил, я сообщила ему, что Михаэла мне нужна, чтобы составить письмо в Германию. Она пришла ко мне одна, и мы вместе отправились в полицейский участок, где она ответила на все вопросы, ничего не подписывая. В Германии она выступила на суде против торговца, и его отправили за решетку. Ее муж так ничего и не узнал.

Я упомянула о случае с Михаэлой только для того, чтобы наглядно показать, что на ее месте могла оказаться любая другая женщина, что такое может случиться с кем угодно, а не только с девочками, которые «сами во всем виноваты». К сожалению, тема сексуального трафика до сих пор остается у нас неким табу. Большинство людей не понимают, как можно продавать себя против своей воли. Как будто пятнадцатилетние девочки могут сами выбрать себе такую участь! Даже благопристойная замужняя женщина может угодить в сети, расставленные мерзавцами.

В своем приюте я видела самые разные лица, девочек всех возрастов, и некоторые из них были хорошо воспитанными, из приличных семей. При этом у них у всех было нечто общее: разлады в семье, тяжелый развод, сложный подростковый период… Подобная хрупкость делает их уязвимыми и толкает к сомнительным знакомствам, поскольку они готовы довериться первому встречному, проявившему к ним хоть какой-то интерес. Мне также известны несколько случаев похищения девочек прямо на улице, но чаще всего их заманивают обещанием хорошей работы. Официантка, няня, домработница… Как только девочка оказывается взаперти, ее легко превратить в рабыню. В одном можно не сомневаться: неспособность сексуальных рабынь противостоять своему сутенеру никак не связана со слабостью характера, отклонениями в поведении, социальным уровнем, интеллектом. Речь идет о простом вопросе выживания. Никто не в состоянии сопротивляться давлению торговца, никто не может сказать «нет» грубому животному, которое избивает вас и угрожает убить, если вы не подчинитесь. Самые сильные личности, как ни странно, капитулируют первыми. Торговцы, как правило, вычисляют тех, у кого характер лидера, и начинают «ломать» их на глазах у остальных, подвергая самым изощренным унижениям, прибегают к самым позорным и грубым практикам. Они мочатся на них, насилуют скопом, иногда используя палку или пластиковую бутылку, чтобы показать остальным, что их ждет при неповиновении. Довольно часто, особенно в случае с юными жертвами, физическое насилие и не требуется. Их и так легко запугать, ими и так просто манипулировать… Я помню шестнадцатилетнюю девочку, вынужденную заниматься проституцией с 13 лет, которую несколько дней держали в багажнике автомобиля, снабдив всего несколькими бутылками воды. В большинстве случаев эти сволочи просто выкладывают на стол пистолет, словно мобильный телефон. Вид оружия быстро укрощает непокорных. Несколько лет назад девочки мне рассказывали об одном македонском торговце, у которого в клетке был тигр. Когда он хотел добиться от них послушания, он просто показывал клетку…

За границей девочки еще более беззащитны: оторванные от своей семьи, без документов, они оказываются лишенными привычной опоры в незнакомой среде, языка которой они не понимают, и не знают, к кому можно обратиться за помощью. Некоторых целыми днями держат взаперти в каком-нибудь заброшенном доме или сарае на окраине города, где никто не слышит их криков. Жаловаться клиентам они боятся из страха получить наказание. Те, кто работает на улице, находятся не в лучшем положении. Убежать? Но куда? Без денег они даже не смогут сесть в автобус. Обратиться в полицию? Очень часто она находится в сговоре с торговцами, которые пользуются снисходительностью некоторых офицеров на всех иерархических уровнях. Я уже не вспомню точное число девочек, рассказывавших мне, что им не раз приходилось обслуживать полицейских в форме в клубах, где они работали. И я сейчас говорю не о Македонии, а об Испании и Англии! Не зная, куда податься, эти девочки приходят к выводу, что доверять нельзя никому. К тому же довольно часто торговцы гоняют их по всей Европе, избегая подолгу оставлять на одном месте, чтобы они не успели освоиться, завязать контакты или узнать что-нибудь о местном законодательстве. В приюте многие девочки признавались мне, что они в конце концов убедили себя, что рождены для такой жизни, что это их судьба и они не в силах ничего изменить. По сути это тоже было способом выживания, возможно, единственным…

Кто же тогда виноват? Уж точно не эти девочки-подростки. Прежде всего ответственность несут родители, которые плохо выполняют свои обязанности. Но они не единственные виновные. Должна быть организована профилактическая работа во всех румынских общественных институтах, начиная с воспитательной системы, которая обязана давать адекватное образование и позволять детям овладевать нормальной профессией. К сожалению, здесь очень много крупных недочетов. Например, школа является бесплатной лишь в теории. Покупка учебников, тетрадей и формы остается обязанностью родителей. Для некоторых это оказывается непосильной ношей. Я не говорю об общепринятых подарках учителям, которые пытаются таким образом компенсировать свою низкую зарплату. В Румынии Международный женский день 8-е Марта возведен в школах в ранг профессионального праздника: в этот день все родители преподносят подарки учителям своих детей. В лицее им приходится складывать деньги сообща, чтобы купить что-нибудь более существенное. Учитывая количество преподавателей, приходящихся на одного ученика в системе среднего образования, сумма оказывается непомерной! Мода на дополнительные занятия также опустошает кошельки. Для перехода в четвертый класс, например, приходится сдавать серьезный экзамен. Чтобы не остаться на второй год, ученикам настоятельно рекомендуют брать частные занятия у преподавателей колледжа. Последние активно побуждают к этому: нередко можно увидеть, что оценки в течение года резко снижаются и снова повышаются, как только неуспевающий ученик записывается на дополнительные занятия! Час таких еженедельных занятий стоит около 300 леев[23], а теперь умножьте его на количество учителей…

Следует также сказать, что система не способствует школьному обучению, считающемуся при этом обязательным. Так, если ребенок не посещает школу более двух лет, ему не разрешат снова включиться в учебный процесс. И наконец обучение на дому запрещено. Хотя это могло бы решить проблемы моих девочек, по крайней мере, тех, кто предпочитает отказаться от школы, только бы не выходить за пределы приюта. А ведь без образования нет будущего: подростки, лишенные школьного обучения, не получают никакой профессии и готовы взяться за первую попавшуюся работу…

Роль школы становится все более важной, поскольку жертвы сексуального трафика «молодеют» с каждым годом. Когда я открывала свой приют, 20 % девочек были несовершеннолетними и 80 % были старше восемнадцати лет. На сегодняшний день все с точностью до наоборот. На улицы выходят работать двенадцатилетние девочки. Последней прибывшей в приют Руксандре едва исполнилось четырнадцать лет. Как можно считать их ответственными в этом возрасте? Несколько лет назад ко мне попала девочка тринадцати лет, настоящая красотка… Заниматься проституцией ее заставляла мать, сдававшая жилье: она одевала свою дочь в черную одежду, чтобы та выглядела старше, и предлагала тому из квартирантов, кто давал больше денег. На заработанное девочкой она обновляла мебель!

В нашей стране продолжают действовать жесткие табу: политики отказываются признавать, что сделать из ребенка проститутку не составляет особого труда. В 2007 году один британский журналист снял документальный фильм о сексуальном трафике в Румынии, Венгрии и Чешской республике. Выдав себя за покупателя, он проник в несколько подпольных организаций, в том числе в Иаси — городе на севере Румынии, расположенном рядом с молдавской границей. В итоге ему удалось купить шестнадцатилетнюю девочку Анку, занимавшуюся проституцией с девяти лет. Не зная, что с ней делать, он связался со мной и попросил ее приютить. Через три недели Анка сказала, что не создана для такой жизни и что ей лучше жить у подруги в Иаси. Я купила ей билет на поезд и попросила звонить мне. Я также обратилась в полицию Иаси с просьбой присмотреть за девочкой. Все было напрасно. В течение нескольких месяцев Анка звонила мне регулярно. Она была беременна, родила ребенка, у нее все было хорошо. Но потом вдруг связь с ней прекратилась. Последний раз я видела ее по телевизору: отвечая на вопросы румынского журналиста, она заявила, что ей двадцать девять лет и что английский репортер забрал ее с собой насильно! Вне всякого сомнения, эти ответы ей кто-то подсказал…

Показ британского документального фильма повлек за собой серию арестов в Венгрии и Чешской республике, а румынская полиция не придумала ничего лучше, как подать в суд на автора фильма за похищение человека! А ведь он, сняв в своем репортаже торговцев на скрытую камеру, был готов дать официальные показания! В Англии ему начали угрожать расправой, и он вместе с семьей был взят под охрану полиции. Возмущенный Евросоюз потребовал от Румынского национального агентства по борьбе с сексуальным трафиком объяснений по данному факту. Ответственные румынские лица даже предстали перед специально созданной комиссией. В итоге обвинения в киднепинге с репортера были сняты. В действительности Румыния, только что присоединившаяся к Европе, просто не хотела признавать существование проблемы детской проституции в пределах своих границ. Это было три года назад…

Плаксивые журналисты

Британский репортер был не единственным, кому удалось проникнуть на сексуальный рынок. В течение последних лет целая орда иностранных журналистов потянулась в Румынию с целью проведения тайного расследования. Одним из них был Питер Ван Сант, журналист американского канала CBS, прибывший в начале 2005 года. В Бухаресте для своей операции он привлек двух журналистов из Румынского центра расследовательской журналистики — Паула Раду и Даниэла Неаму. Они должны были играть роль посредников и переводчиков, а сам он собирался изображать иностранца, решившего купить девочку. Все трое, снабженные микрофонами и скрытыми камерами, отправились в квартал Матасари в центре города и принялись общаться с различными торговцами. Торговля телом там буйно процветает, поэтому достаточно обратиться к любому местному завсегдатаю:

— Мне нужна девочка, желательно несовершеннолетняя.

От шоферов такси до прохожих все знают, где можно купить девочку. Переговоры ведутся прямо на улице, на глазах полицейских, патрулирующих квартал, которые чаще всего являются сообщниками. Паул и Даниэл, в течение нескольких месяцев проводившие расследование для международной организации IWPR[24], хорошо знали местность. Все сутенеры, с которыми они общались, имели девочек для продажи. Разумеется, журналисты задумались о том, что они будут делать с купленной девочкой. Вначале Питер рассчитывал отправлять тех, кого им удастся спасти во время своей миссии, по домам. Однако Паул убедил его не делать этого: первым делом сутенер отправится к девочке домой, чтобы снова прибрать ее к рукам. В итоге они связались со мной и я согласилась принять всех, кого они освободят. В конце января они наконец заключили сделку с маленьким бородачом по кличке «Карлик». Он занимался трафиком на пару со своей женой. В первый раз супружеская чета приняла их в старинном здании с элегантным фасадом и показала нескольких девочек, расхваливая достоинства каждой:

— У этой хорошая репутация и нет болезней.

— У этой очень упругая грудь. Скажи своему другу, пусть потрогает. Только взгляни: ни одной царапины.

Как и большинство торговцев, Карлик раздел подростков, чтобы покупатель видел, что у них на теле нет никаких повреждений. Журналисты сократили церемонию осмотра, и Карлик прогнал девочек, чтобы обсудить условия покупки. Он ответил на все вопросы журналистов, которые представились новичками в торговле «белым товаром»:

— Мы, в некотором роде, дебютанты. Можешь нам рассказать, как надо обращаться с девочкой?

— Это очень просто: скажи своему американскому другу, что он должен давать ей только еду. Ее обязательно нужно держать в квартире и никуда не выпускать одну. У меня никогда не было с ними проблем, значит, и у него не будет.

— А если полиция станет его расспрашивать о девочке?

— Пусть отвечает, что ей восемнадцать лет и у нее украли документы.

Журналисты распрощались и через некоторое время вернулись с деньгами. В тот вечер у Карлика не было девочки на продажу и он отвел их к так называемому Бурику. Тот лежал на диване, находясь под воздействием героина. Он тоже вел совместный бизнес с женой, которая с ребенком на руках невозмутимо принялась разговаривать с посетителями:

— В настоящее время из-за конкуренции дела идут плохо. Все вокруг заполонили украинки. Они стоят дороже, но зато и красивее, с длинными ногами. В результате больше никто не хочет моих девочек. Бизнес страдает.

С этими словами сутенерша отправилась за девочкой наверх. В гостиной она безжалостно вытолкнула ее в свет лампы.

— Вот, этой девятнадцать.

Несмотря на свою мини-юбку и высокие каблуки, девочка выглядела максимум на шестнадцать.

— Как ее зовут?

— Элизабета. Ну так как, берете или нет?

— Да-да…

— Она ничем не болеет, но должна предупредить: много ест.

— На ней нет колготок… Вы не могли бы дать ей куртку? На улице пять градусов мороза.

— Куртку? Да на какие деньги я куплю ей куртку? Не беспокойтесь, она привычна к холоду.

— Хорошо, держите 1000 евро, как договаривались.

— А, нет! 1000 евро — это у Карлика. У нас девочка стоит 1800 евро.

— Что ж… мы согласны.

Трое журналистов не были удивлены этим внезапным увеличением суммы: Карлик, должно быть, решил, что покупатели повезут девочку за границу. Само собой разумеется, экспортируемая девочка стоит дороже. Элизабета безропотно последовала за ними, неловко поскользнувшись на обледенелом тротуаре. Внутри машины ее язык неожиданно развязался:

— Что вы собираетесь со мной делать? Вы потом привезете меня обратно к Бурику?

— Нет, ты больше к нему не вернешься.

— Тем лучше! Я не хочу туда возвращаться. В рождественскую ночь они заперли меня голышом в собачьей будке. Они все время меня бьют, даже ножом резали. Смотрите! — сказала она, показывая еще не зажившие рубцы на животе.

— Не волнуйся, мы отвезем тебя туда, где о тебе позаботятся.

Журналисты направились в Питешти. По дороге все еще напуганная Элизабета продолжала забрасывать их вопросами:

— Я выйду за кого-то из вас замуж, да?

— Нет, ни за кого ты не выйдешь, успокойся.

— Но вы ведь не привезете меня обратно? Я уже целый год не выходила из квартиры…

Ничего не поделаешь, Элизабета отказывалась им верить. На трассе Питер остановил машину, чтобы взять у нее интервью, прежде чем передать мне. Когда он вышел из машины, чтобы взять в багажнике камеру, Элизабета, сидевшая впереди, быстро скользнула на заднее сиденье. Паул, служивший переводчиком, спросил у нее:

— Элизабета, что ты делаешь?

— Сексом удобнее заниматься на заднем сиденье.

— Сексом? Нет, Элизабета. Эти люди не хотят секса.

— Зачем они тогда меня купили?

— Чтобы отпустить тебя на свободу.

— Они не хотят спать со мной? Я им не нравлюсь, да? Скажите им, что я сделаю все, что они попросят. Я хорошая девочка, вот увидите.

— Конечно, ты хорошая, но эти люди не имеют отношения ни к торговцам, ни к клиентам. Они журналисты. Понимаешь?

— Не понимаю. Я хорошая девочка, со мной не будет проблем.

Совершенно растерянная, Элизабета без конца повторяла одну и ту же фразу. Паул терпеливо объяснил ей, что она не должна их бояться, что ей больше не придется заниматься проституцией, что ее отвезут в приют, где о ней позаботится милая женщина. Питер, вернувшись на свое сиденье, направил объектив камеры на Элизабету, взяв крупным планом ее лицо. Когда загорелся красный огонек, он, держа микрофон в руке, спросил напыщенным голосом:

— Элизабета, отныне ты свободна. Можешь нам сказать, что ты сейчас чувствуешь?

Девушка повернулась к Паулу, который перевел ей вопрос. Похоже, он не произвел большого впечатления на Элизабету, которая с безумным видом продолжала повторять:

— Я буду хорошей девочкой, я сделаю все, что захотите.

Напрасно Паул пытался ей снова объяснить, почему она оказалась в этой машине. Его слова, казалось, приводили Элизабету все в большее смятение. Потеряв терпение, Питер отказался от своей затеи с интервью. А на что он рассчитывал? Что Элизабета разрыдается и начнет его благодарить за спасение?

Все это Паул рассказал мне позже, в приюте. Было уже около полуночи, когда они приехали. Элизабета — маленькая блондинка с короткой стрижкой и испуганными голубыми глазами, жадно доедала огромный «бигмак»: чуть раньше они остановились на автозаправке, чтобы купить «все, что ей захочется».

— Это правда, все-все, что мне захочется? — недоверчиво переспросила она.

Радуясь нежданной удаче, она попросила шоколадку, газировку и… несуществующую марку сигарет. Было очевидно, что она не курит, но ей хотелось проверить благожелательность своих так называемых спасителей. Я подождала, пока она доест свой сэндвич, чтобы представиться и задать ей несколько вопросов. Она рассказала, что у ее семьи в Тимисоаре возникли проблемы, что тогда же она разлучилась со своим братом и родителями и в течение нескольких лет жила на улице. Она также показала мне еще видимые следы от уларов на теле.

— Бурик с женой все время били меня, — повторила она.

Видя озадаченные лица журналистов, я решила им объяснить:

— Вполне вероятно, что она преувеличивает свои страдания, но это нормально. Столько людей лгали ей и пользовались ее беззащитностью. Она ищет доказательства нашей искренности, прежде чем начнет нам доверять. Даже если девочки иногда привирают о своем прошлом, в том, что касается пережитых мучений, они, как правило, правдивы. Впрочем, их тела говорят сами за себя.

Я быстро поняла, что Элизабета была умственно отсталой. Она едва осознавала, что эти журналисты освободили ее. Их камера продолжала снимать малейшие ее движения. Подобная назойливость меня угнетала: освободили жертву сексуального трафика — хорошо; сделали это, обогатив торговца, — это уже более сомнительно; но пытаться извлечь выгоду из ситуации, чтобы выжать, как лимон, и без того сломанную девочку, — я бы назвала это эксплуатацией. Если бы этот Питер действительно заботился о судьбе подростка, он просто обратился бы в полицию. В конце концов, то, что он снял на скрытую камеру, представляло собой совокупность улик, вполне достаточных для того, чтобы прокуратура начала расследование. Разумеется, это не так зрелищно, как покупка девочки, заснятая в репортаже с места событий…

Как бы то ни было, чтобы сделать свой фильм более полным, Питер решил задать мне несколько вопросов. Для большей проникновенности ему захотелось взять у меня интервью в каком-нибудь символическом румынском месте. Так мы снова оказались в Бухаресте, где Питер установил свою камеру возле Афинского Палас-Отеля — исторического и роскошного здания в центре города. Повернувшись к объективу, Питер произнес вступительные слова мелодраматичным голосом:

— Мы находимся перед Афинским Палас-Отелем, в самом сердце столицы европейской страны. Вчера, всего в нескольких шагах от этого места, мы купили человека. Как такое возможно в XXI веке? Яна Матей, что вы об этом думаете?

— Я не знаю, это вы мне скажите. Что чувствуешь, когда покупаешь девочку?

— Э… Стоп! Яна, это не совсем тот ответ, которого я ждал от вас.

— Да что вы?

— Яна, прошу вас…

— О'кей, о'кей…

— Хорошо, начнем сначала.

В итоге я сказала то, что от меня хотели услышать, и через несколько минут мой банальный ответ был уже на пленке. Прежде, чем попрощаться, я захотела удостовериться, что дело этим не ограничится.

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Вернемся в США и будем монтировать фильм.

— Нет, я хотела узнать, что вы собираетесь делать с сутенерами Элизабеты?

— То есть?..

— Вы ведь свяжетесь с полицией?

— Разумеется, как и предполагалось! Конечно же, мы расскажем им все, что нам известно об этих типах. А потом, через несколько месяцев, мы вернемся сюда, чтобы снять продолжение.

Через несколько недель после их отъезда мне позвонил офицер полиции Бухареста. По всей видимости, американский фильм уже вышел в прокат и был показан в Румынии по кабельному телевидению. Увидев его, некоторые высокопоставленные лица спустились с небес на землю. Учитывая эти обстоятельства, звонивший мне полицейский был не в лучшем расположении духа.

— Вы хоть понимаете, что стали соучастницей преступления? Эти журналисты купили девочку, привезли ее к вам, и никто не счел нужным известить полицию!

— Но они пообещали мне, что сделают это!

— Значит, вы признаете эти факты?

— Да, я была в курсе.

— Тогда почему вы ничего не сказали нам о торговцах?

— Это не входит в мои обязанности. Моя работа состоит в том, чтобы заботиться о девочках, попавших в беду. Расследование проводили журналисты CBS, они и должны были к вам прийти.

— И все же вы могли бы нам помочь: эта девочка, Элизабета, наверняка располагает важной информацией.

— К несчастью, Элизабета не сможет вам ничем помочь. Это умственно отсталая девочка, которая едва ли осознает, что с ней произошло.

— Хорошо, но я все равно не понимаю, почему вы не удосужились нас известить.

— Я была уверена, что это сделали американские журналисты…

Позже я узнала от Паула, что полиция также вызывала на допрос обоих румынских журналистов: в фильме было хорошо видно их посредничество между торговцами и «покупателями» — к его ужасу монтажер не потрудился скрыть их лица. Если эти кадры увидит торговец, неизвестно, что он предпримет… Паул был очень зол на Питера, который не обратился в полицию, как обещал.

Полгода спустя Питер со своей командой снова вернулся в Румынию, чтобы снять продолжение на тему «Что с ними стало?» Их идеей было показать обманутому торговцу кадры, снятые скрытой камерой. Перед этим они захотели увидеть Элизабету и услышать ее новые впечатления. По телефону я не сумела скрыть своего недовольства:

— Питер, вы знаете, что поставили нас в затруднительное положение?

— Мне очень жаль, Яна. Мы действительно собирались пойти в полицию, но в последний момент передумали, испугавшись неприятностей.

Когда Питер прибыл в приют, мы с Элизабетой пекли на кухне блины. Она радостно поприветствовала его:

— Добрый день! Я вас узнала: это ведь вы привезли меня сюда?

Обрадованный таким началом, Питер тут же достал свой микрофон.

— Здравствуй, Элизабета! Как поживаешь?

— Отлично!

— Элизабета, мы собираемся вернуться в Бухарест. Через несколько часов мы встретимся с палачами, которые мучили тебя. Хочешь им что-нибудь передать?

— О да! Скажите им, чтобы отдали мои черные брюки, я их там забыла.

Питер так и остался стоять с озадаченным видом. Он явно ожидал услышать более мелодраматичную тираду, типа: «Передайте им, пусть горят в аду! Скажите им, что я наконец свободна благодаря таким людям, как вы!»

Видя расстроенное лицо американского журналиста, я еле удержалась от смеха. Признав свое поражение, репортер с улыбкой убрал свой микрофон: он наконец понял, что ничего не добьется от этой девочки. А я была так довольна ответом Элизабеты! У этой очень спокойной, скорее покорной девочки под наивными и вежливыми манерами скрывалась немалая интуиция. Я чувствовала себя в некотором роде отомщенной за все эти плаксивые репортажи, которыми разражалась пресса, как только речь заходила о сексуальном трафике. Я не имею ничего против их метода внедрения, за исключением того, что они при этом обогащают подонков. Но мне в высшей степени неприятно их стремление выставить себя героями, вырвавшими девочку из лап преступников. К чему кричать «Волки!», если при этом не делаешь ничего, чтобы их поймать? Каждый раз повторяется одна и та же история: в любой статье на эту тему, будь то в румынской прессе или в иностранных изданиях, внимание заостряется вовсе не на том, на чем нужно. Журналисты, берущие интервью у проституток, как правило, хотят знать самые пикантные подробности:

— За какую сумму тебя продали? Сколько клиентов у тебя было? С каким количеством мужчин ты должна была переспать за ночь? Что ты им делала? Сколько тебе платили за фелляцию? Тебе было страшно? Как тебя заставили заниматься проституцией? Тебя били? Тебя насиловали? Сколько раз? Тебе было больно? У тебя была кровь? Шрамы остались?

Меня воротит от этого вуайеризма[25]! Когда уже оставят несчастных девочек в покое? Эти подростки побывали в аду. В большинстве случаев они даже неспособны понять, что с ними произошло и как это фатальное стечение обстоятельств разрушило их жизнь. Для всех очень мучительно снова вспоминать ужасные подробности. Меньше всего на свете девочки хотят, чтобы все узнали о том, что они пережили. Им абсолютно не нужны ни жалость читателей, ни снисходительность тех, кто видит в них лишь «бедных девочек», подразумевая, что торговцы выбирают только потерянных и наивных людей, неспособных постоять за себя.

Вот уже десять лет разлаются эти пустые рыдания, но никто не решает саму проблему. Сексуальный график снизился? Вовсе нет, скорее наоборот! Зачем говорить о девочках, когда следует обратить внимание на торговцев? Зачем гоняться за сенсацией вместо того, чтобы проводить расследование? Когда, наконец, начнется детальное изучение методов действия этих негодяев? Пусть покажут их лица, их дома, их машины и все, что они купили на деньги, заработанные сексуальной эксплуатацией женщин! Пусть их снимут в тот момент, когда они кладут в карман свои деньги, пусть оценят их достаток, пусть следят за их передвижениями и раскроют их тайные квартиры и контакты! Я имею в виду тех репортеров, которые хотят знать, зависит ли цена девочки от ее внешности или сексуальных способностей. Мы попросту говорим с ними на разных языках. В Румынии одна девочка стоит от 10 леев. Это означает, что кто угодно может дать ей оплеуху и заставить следовать за собой, чтобы затем передать в руки мелкого торговца менее, чем за 3 евро. Этот мелкий торговец, в свою очередь, перепродаст ее другому за двойную цену и так далее. Если девочку будут использовать в Румынии, цена может дойти до 1 000 евро. Если она должна будет пересечь границу, покупателю следует рассчитывать на сумму от 800 до 2 000 евро. Две тысячи евро за власть над жизнью и смертью человека — разве это цена? Тем более что она моментально окупается. За одну ночь девочка может принести 500 долларов прибыли своему сутенеру. И это совершенно не связано с ее сексуальными способностями, а зависит лишь от количества клиентов, которых направляет к ней сутенер. Если она не может выдержать такого темпа, на смену ей приходит другая — все очень просто. Сексуальная рабыня — товар скоропортящийся, но очень легко заменяемый.

Необходимо исследовать всю систему в целом, а не только ее «сырьевую базу». В Румынии журналисты интересуются лишь одним аспектом системы — покупателем. В остальной части Европы правительства больше озабочены ограничением притока румынских мигрантов, чем проблемой сексуальных рабынь. К тому же предубеждение против цыган, глубоко укоренившееся в народном сознании и ежедневно подкрепляемое средствами массовой информации в рубриках происшествий, окончательно путает все карты. Изгнание цыган, практикуемое в некоторых странах Западной Европы, лишь еще больше клеймит всех румын в целом. «Румынские проститутки? Такие же цыганки, как и остальные! Сексуальный трафик? Это проблема цыган! Пусть эти воры и мошенники сами копаются в своем грязном белье!» Подобный расизм процветает на всех уровнях. Доказательством тому служат проблемы, с которыми сталкиваются многие социальные работники негосударственных организаций, сотрудничающие со мной. Так, они утверждают, что в государственных учреждениях некоторых стран уроженке Румынии сложнее попасть на прием к врачу, чем девушке другой национальности.

Действительно, цыгане часто находятся в центре проблемы сексуального трафика, но при этом речь идет вовсе не о жертвах. Однажды международная организация, занимающаяся борьбой с сексуальным трафиком, обратилась ко мне в связи с введением информационной программы о дискриминации цыган. Я тут же попросила собеседницу уточнить свою мысль:

— Что вы имеете в виду под «дискриминацией цыган»? О каких цыганах вы говорите?

— Я имею в виду жертв секс-трафика. Необходимо объяснить широкой публике, что проданные в сексуальное рабство цыганские девочки являются такими же жертвами, как и все остальные, — ответила она.

— Но это неправда!

— Простите?

— Да, это неправда. Я работаю с жертвами секс-трафика уже двенадцать лет и могу вас заверить, что побывавших у меня цыганских девочек можно пересчитать по пальцам. Цыгане — это в основном торговцы!

Дама спустилась с небес на землю. А ведь я ничего не выдумываю. Основываясь на своем опыте, я бы даже сказала, что 80 % румынских торговцев «живым товаром» являются цыганами. Знаю, что это не очень приятно слышать. И тем не менее это факт. Прошу обратить внимание: я не имею ничего против цыган и, естественно, не утверждаю, что все они являются секс-торговцами. Я просто констатирую факт, что большинство торговцев являются цыганами. Просто в наше время, когда все вокруг яростно защищают этнические меньшинства, подобные заявления считаются политически некорректными. Европейские средства массовой информации столь же косноязычны и редко делают различия между румыном и румынским цыганом, когда затрагивается тема торговли женщинами. Даже в самой Румынии полиция отказывается признавать этот факт. Девочки, которых я принимала у себя в приюте, почти всегда были проданы цыганами другим цыганам в семьи или целые организации, обосновавшиеся во многих европейских странах. Сколько полицейских подпрыгивало от возмущения, когда я им об этом говорила!

— Нет, Яна, вы не можете так говорить, не существует никакой официальной статистики, позволяющей утверждать подобное!

Как решать проблему, если никто не осмеливается посмотреть правде в глаза? Давно известно: цыганские истории никого не интересуют. «Пусть они сами улаживают свои проблемы», — думает большинство людей… Вместо того, чтобы заняться настоящим делом, средства массовой информации предпочитают смаковать грязные подробности, чтобы произвести впечатление на толпу. После того как я получила премию «Ридерз Дайджест», журналисты всех национальностей принялись звонить мне, чтобы сделать репортаж о моей работе в приюте. Бесцеремонность некоторых меня просто поражала:

— Мадам Матей, мы приедем завтра. Мы встретимся с вами в приюте, где хотели бы поговорить с несколькими девочками.

Для них такая возможность была очевидной. Они даже не спросили у меня разрешения на беседу с девочками, ни на секунду не задумываясь, что я могу им отказать! Пришлось расставить все точки над «i» с присущей мне твердостью: я даже полицейским не позволяю допрашивать моих подопечных без их разрешения и не подпущу к ним ни одного репортера, не спросив предварительно их мнения. Как я и предполагала, ни одна из девочек не согласилась отвечать на вопросы журналистов. Господа репортеры, ради Бога, оставьте этих детей в покое! Не заставляйте их вновь все переживать с единственной целью — удовлетворить вуайеристские инстинкты широкой публики! Позвольте им строить свою жизнь дальше! И зарубите себе на носу раз и навсегда: преследовать нужно самих торговцев, а не их жертв.

Румынская (не)справедливость

Более четырехсот девочек побывали под моей опекой, и почти все они давали свидетельские показания в суде как в Румынии, так и за границей. Самое долгое судебное разбирательство велось против клана Яна Клампару по прозвищу «Папа» или «Свиная голова». Сегодня признанный испанской Гражданской гвардией[26] «одним из самых крупных торговцев "живым товаром" в мире», Клампару сотнями продавал румынок в Европу, в частности в Испанию и Италию. Вдохновленный методами его кумира Аль Капоне, он установил свой режим террора.

В течение трех лет я вместе с тремя девочками осуществляла многочисленные поездки между Питешти и Сибиу, где проходил процесс. Двум из них, Стеле и Миреле, которым было по семнадцать и девятнадцать лет соответственно, невероятно повезло в их несчастье. Оказавшись запертыми вместе в одной квартире, они сумели сбежать и добраться до ближайшего полицейского участка. Полицейские приняли их показания и отпустили. Девочки спрятались в деревне у бабушки Стелы. На следующий день помощники Клампару разыскали их у старушки: по всей видимости в полиции произошла утечка информации. Стелу и Мирелу отвезли в Венгрию, где снова заперли в доме сестры Клампару, тоже сутенерши. Зная, что их ожидает, хитрые пленницы заверили хозяйку в своих благих намерениях:

— Послушайте, зачем нам сидеть здесь сложа руки, когда мы можем зарабатывать деньги на улице?

Час спустя сутенерша, радуясь нежданной удаче, отправила их на панель. Стела с Мирелой тут же сбежали. Не имея ни гроша в кармане, они автостопом добрались до венгерской границы, пройдя пешком под проливным дождем последние семь километров. Там их встретили пограничные полицейские, которые позвонили мне с просьбой приехать за ними.

Оана, еще одна девочка, тоже отделалась легким испугом, учитывая обстоятельства. Она также жила в окрестностях Сибиу. Ее родители приняли в семью мальчика-сироту после смерти его родственников. Став взрослым, он убедил мать Оаны отправить дочь на заработки в Испанию. Мать знала, что девочек там могут вынудить заниматься проституцией, но она слепо поверила своему воспитаннику:

— Я слышала столько ужасных историй… Ты ведь позаботишься о моей дочке, не правда ли?

— Не беспокойся, я с нее глаз не спущу.

В аэропорту этот мнимый родственник передал двадцатичетырехлетнюю девушку другому мужчине. Это был вербовщик, работавший на одного из помощников Клампару. Оана ничего не заподозрила.

— Оана, это мой друг. Ты поедешь с ним. Встретимся в Испании.

Продолжение этой истории я вам уже рассказывала раньше: приезд в Мадрид, в квартиру с двумя сутенершами, конфискация паспорта и посещение знаменитой парковки Каза дель Кампо — нового места работы девушки. Оана, находясь в шоке от побоев, которых не пожалели для нее надсмотрщицы, сначала совсем отчаялась: ее предупредили, что с завтрашнего дня она начинает работу. Вечером, вернувшись в квартиру, девушка взяла себя в руки. Чтобы усыпить бдительность сутенерш, она сделала вид, что заинтересовалась их прибыльной деятельностью, расспрашивая, сколько они зарабатывают за ночь, и даже попросила совета, как избежать тех или иных ловушек. Ночью, когда те уснули, Оана бесшумно встала и оделась в темноте. Она осторожно открыла ящик ночного столика, куда, как она видела, положили ее паспорт. Там же лежала пачка денег — 800 евро. Некоторое время она колебалась, не решаясь взять заработок какой-то девочки, но в итоге взяла, так как у нее не было выбора: для возвращения в Румынию ей нужны были деньги. Она нашла ключи от квартиры, тихо открыла замок и выбежала на улицу. Ранним утром она с трудом отыскала посольство Румынии, где рассказала свою историю. Служащий выслушал и бесцеремонно осадил ее:

— Ну и в чем проблема? Вы же в итоге не пострадали? Это не наше дело.

Выскочив из посольства, она прыгнула в такси и поехала в аэропорт, где купила билет до Румынии. Тем же вечером Оана вернулась в Бухарест с деньгами в кармане, не проработав при этом ни часа! Она прямиком отправилась в полицию, где приняли ее показания и связались со мной. Два дня спустя мужчины с бандитскими физиономиями заявились с угрозами к матери Оаны: если она не скажет, где прячется дочь, они ее убьют. Несомненно, пропажа 800 евро встала им поперек горла… Учитывая факты, следователь, ведущий дело, очень серьезно отнесся к этим угрозам и включил Оану и ее семью в программу защиты свидетелей.

Клампару, главарь банды, так и не был пойман. Зато оба его ближайших сообщника, а также большинство вербовщиков, включая тех, кто занимался Стелой, Мирелой и Оаной, были привлечены в качестве обвиняемых в течение нескольких следующих месяцев. Судебный процесс стартовал в 2005 году в Сибиу, городе, расположенном в двухстах километрах севернее Питешти. Всего должны были выступить свидетелями шесть девочек: три из моего приюта и три из Сибиу. В первый раз, когда я входила в зал суда, адвокат обвиняемых был настроен очень агрессивно:

— Кто эта дама и что она здесь делает?

Взглядом судья предложила мне ответить.

— Яна Матей, президент неправительственной организации «Reaching out», созданной для защиты жертв сексуального трафика. Я сопровождаю свидетеля, как позволяет мне это закон.

Ничуть не растерявшись, адвокат ответил:

— У вас есть соответствующий документ?

— Да… Одну секунду…

Обернувшись, я попросила у сидевшей сзади меня женщины лист бумаги. От руки я торопливо написала: «"Reaching out" предоставляет все полномочия Яне Матей для сопровождения Стелы в суде, и т. д.». Внизу я поставила печать нашей ассоциации, которую всегда ношу в своей сумке, и все было готово.

— Пожалуйста! — с насмешливой улыбкой продемонстрировала я всем свой листок.

Судья молча взяла лист бумаги, и судебное заседание продолжилось. Было глупо таким способом пытаться вставить мне палки в колеса. Никогда раньше от меня не требовали никаких специальных разрешений. Понятно, что адвокат торговца стремился изолировать свидетеля: чем беззащитнее будет девочка, тем сложнее ей будет устоять под его натиском. В суде очень просто оказать давление на бывшую проститутку. В сложных случаях я даже прошу полицию сопровождать нас в зал суда, где не предусмотрено никакого безопасного коридора для несовершеннолетних. Все дела рассматриваются в одном месте, и коридоры, как правило, забиты народом. Перед залом суда жертвы часто оказываются рядом с торговцами и их ближайшим окружением. Подобная близость пугает девочек: никогда не знаешь, что могут предпринять секс-торговцы, чтобы попытаться запугать свидетелей…

Вот почему мое присутствие рядом с девочками так важно. Страх, стыд, который они испытывают, рассказывая о своих мучениях на публике, боязнь дать неправильный ответ, ужас при виде тех, кто их истязал… В большинстве случаев они оказываются буквально парализованы, когда предстают перед судом. Я сижу сзади них в течение всего процесса и не свожу с них глаз. Они должны знать, что не одиноки, что я поддержу их, что бы ни случилось. Оказаться напротив своих палачей — настоящее испытание для них. Для этих девочек, столкнувшихся с лживыми речами торговцев, недоверием и продажностью полицейских и равнодушием судей, я являюсь единственным человеком, которому они доверяют.

Стела как раз была очень взвинчена в тот день. Она знала, что допрос не сулит ей ничего приятного. Вместе с адвокатом, сотрудничающим с «Reaching out», я всегда тщательно готовлю девочек к тому, что их ждет в суде: вопросы-ловушки, уточнение разных подробностей, резкость адвокатов обвиняемых. Некоторые судьи призывают к порядку тех, кто заходит слишком далеко, но адвокаты, как правило, очень нахальны, без стыда и совести, и не боятся спорить с судьей, чтобы отстоять свое мнение.

— Адвокат торговца может тебя спросить, занималась ли ты проституцией до отправки в Венгрию. Он попытается заставить тебя признать, что ты делала это из-за денег, что никто тебя к этому не принуждал. Он даже будет утверждать, что кто-то видел тебя на улице, когда ты зазывала клиентов. Не давай сбить себя с толку. Возможно, будет несколько адвокатов для защиты обвиняемых. Они будут повторять одно и то же и пытаться давить на тебя. Они также будут стараться вывести тебя из равновесия, задавая коварные вопросы. Это их работа. Их наняли для того, чтобы они представили торговца в выгодном свете. Они будут утверждать, что ты искала работу, что ты была готова делать что угодно, лишь бы заработать денег, что торговец оказал тебе услугу, желая помочь. Не комментируй! Что бы они ни говорили, не смотри им в глаза, на торговцев тоже старайся не смотреть. Прежде чем ответить на очередной вопрос, всегда смотри на судью: он даст тебе знать, когда ты должна ответить.

Перед самым заседанием я дала Стеле пилюлю, которую рекламирую как «самое действенное лекарство от стресса». На самом деле речь идет о простых витаминах, но эффект плацебо творит чудеса! Перед судьей Стела вела себя безупречно. Несколько раз я видела, как она пошатнулась, но сумела остаться очень спокойной и ответила на все вопросы. В конце допроса, когда судья спросила, хочет ли она что-нибудь добавить, Стела отрицательно покачала головой и ответила бесцветным голосом:

— Нет, я закончила. Если можно, я уйду.

Бледная как смерть, она торопливо вышла из зала суда. Я последовала за ней, ощущая легкую тревогу. Оказавшись за дверью, Стела опрометью бросилась к туалету, где едва успела склониться над раковиной, как ее вырвало. Сказалось нервное напряжение…

С Оаной все сложилось иначе. Поскольку она входила в программу защиты свидетелей, необходимо было сохранить ее анонимность. Согласно процедуре, вся личная информация о свидетеле хранится в запечатанном конверте в кабинете прокурора. Свидетель дает показания под другим именем и не в зале суда, а в отдельной комнате; его слова записываются на пленку и синхронно транслируются в зал суда с помощью камеры. Оана, сидящая против света, с волосами, убранными под кепку, с голосом, измененным преобразователем, была неузнаваема. Обвиняемый вербовщик, который привез ее в Испанию, никогда бы не смог ее опознать. Я находилась в комнате вместе с ней, согласно закону; был также полицейский. Когда адвокат торговца взял слово, чтобы начать задавать вопросы, клиент тут же перебил его, что вызвало раздражение судьи:

— Одну минуту! Почему вы не даете своему адвокату говорить за вас?

Последний принялся его защищать:

— Являясь непосредственным участником событий, мой клиент сможет задать более точные вопросы, ваша честь.

— Хорошо, продолжайте.

Все пошло плохо с самого начала: почему судья разрешила подобное? Торговец продолжил. Услышав его голос, Оана принялась сильно дрожать. С первых же вопросов я почувствовала какой-то подвох.

— Вы утверждаете, что я отвез вас в Испанию.

— Да.

— Сколько еще девочек было с вами?

Запаниковав, Оана посмотрела на меня, словно спрашивая, что ей говорить. У этого вопроса была только одна цель: идентифицировать свидетеля. Оана была одна во время этой поездки. Если она скажет правду, вербовщик сразу ее узнает. Судья молчала, ожидая ответа Оаны. Это было возмутительно! Я прошептала:

— Не лги, но и не отвечай на вопрос.

Оана произнесла нерешительным голосом:

— Мне очень жаль, но я не могу вспомнить.

В ту же секунду обвиняемый подпрыгнул на месте.

— Лгунья! Я знаю, кто ты! Ты — Оана!

От шока Оана чуть было не лишилась чувств. С торжествующим видом торговец продолжил дальше:

— Ты гнусная лгунья! 28 января ты заявила агенту по пробации[27], что не помнишь, кто сопровождал тебя в Испанию. А сегодня ты утверждаешь, что это был я. К тебе внезапно вернулась память? Думаешь, тебе кто-нибудь поверит?

Шокированная Оана не смогла больше произнести ни звука, и ее выступление было отложено. Меня трясло от злости: откуда торговец узнал, что Оана встречалась с агентом по пробации 28 января? Более того: как он узнал, что именно она говорила во время этой беседы, считающейся конфиденциальной? Мне нужно было срочно переговорить с агентом по пробации. Это была женщина, которую я оставила вместе со Стелой и Мирелой в комнате свидетелей, где они ожидали своей очереди, чтобы отправиться в зал судебных заседаний. Войдя в комнату, я тут же набросилась на нее:

— Вы можете мне объяснить, что все это значит? Откуда обвиняемый знает про 28 января?

— Ну, я указала это в рапорте, который передала ему по требованию судьи.

— Что?! А по какому праву?

— Я являюсь также агентом по пробации обвиняемого.

— Что?!

Такого я еще не видела! Следует уточнить, что с момента вступления Румынии в Европейское сообщество, наша юридическая система дополнилась положениями, привнесенными, в частности, из законодательства Соединенных Штатов и щедро сдобренными местным соусом. За океаном агент по пробации назначается только преступникам, чтобы не допустить рецидива, когда их освобождают условно. Здесь почему-то решили, что жертвы перед процессом тоже должны консультироваться у агента по пробации, поскольку его услуги бесплатны. Правительство по-прежнему сдержанно относится к помощи негосударственных организаций, даже если она ничего не стоит. Однако мне еще не приходилось слышать об агенте, консультирующем одновременно жертву и обвиняемого! Как вообще возможен такой абсурд?

— Хорошо, вы консультируете обоих. Но зачем нужно было сообщать пособнику Клампару сведения, предоставленные Оаной?

— …

Что она могла на это ответить? Больше не обращая на нее внимания, я окликнула полицейского, стоявшего на посту в коридоре.

— У нас возникла проблема. Мне нужно поговорить с прокурором.

Так мы все оказались в кабинете судьи — одни женщины, включая прокурора и агента по пробации! Я спросила:

— Кто принимает решение о том, чтобы жертва обязательно посетила кабинет пробации?

— Я, — ответила судья. — Таков закон.

— Но почему один и тот же агент у торговца и жертвы?

— Хм-м… В принципе, закон это не запрещает…

— Хорошо, но почему агент передала торговцу информацию, предоставленную Оаной?

— Судья попросила меня составить психологический портрет жертвы и обвиняемого, — попыталась оправдаться агент по пробации. — Я должна их консультировать одинаковым образом.

— Но как вы можете составить два психологических портрета, отталкиваясь от двух противоречивых версий?

Прокурор, которая читала эти отчеты, тихо сказала:

— Вы еще не видели психологического портрета обвиняемого. Судя по ее выводам, это мужчина, положительный со всех сторон, настоящий подарок для женщин земли!

Нам причинили вред, но ирония прокурора согрела мне сердце: эта дама на нашей стороне, я чувствовала. Что касается судьи, она спряталась за очередным: «Таков закон». Ей было абсолютно наплевать на последствия своего поступка. Даже сегодня меня не покидает уверенность, что она получала деньги от торговцев. Гораздо позже я прочла в одной газете, что Клампару потратил около полутора миллионов долларов, чтобы подкупить в Европе лиц, в большей или меньшей степени связанных с судебным разбирательством по его делу. Одной румынской судьей больше, одной меньше… Последняя подтвердила мои подозрения, решив три года спустя отпустить обвиняемых на свободу до рассмотрения их дела судом. Даже наш президент Траян Бэсеску не смог сдержать своего возмущения. Во время одной из пресс-конференций он обратился к Верховному суду:

— Мне непонятно, почему наша судебная система спокойно отпускает опасных субъектов, для ареста которых потребовалось сотрудничество полицейских служб трех стран!

Разумеется, упомянутые «опасные субъекты» быстро растворились в пространстве. Девочки были в шоке: угнетающие слушания, бесконечные поездки — все было зря! Стела, которую мне с трудом удалось уговорить давать показания, не раз упрекала меня в этом:

— Я ведь тебя предупреждала. Торговцы, полицейские, судьи… они все заодно! У торговцев полно денег, закон всегда будет на их стороне, что бы ни говорили.

Напрасно я пыталась ей объяснить, что не все полицейские коррумпированы и что есть судьи, которые пытаются честно делать свою работу, — она не изменила своего мнения. И я ее понимаю. Как заново выстраивать свою жизнь, зная, что Клампару или один из его сообщников однажды может найти тебя? Всю жизнь им придется провести под Дамокловым мечом, нависшим над их головой. Я даже не знаю, было ли закрыто это дело. Одно было ясно: Оана, Стела и Мирела больше никогда не вернутся в зал суда. В Румынии девочке приходится представать перед судом несколько раз. Иногда это происходит из-за болезни одного из адвокатов обвиняемого. Судья переносит заседание, не считаясь с тем, что свидетели приехали издалека и с соответствующим багажом волнений, усталости и страха. Когда себя плохо чувствует адвокат жертвы, судья просто вызывает другого, назначенного судом, который вступает в процесс, порой толком не ознакомившись следом. Однажды даже был случай, когда суд назначил одного адвоката для торговца и для жертвы! И этот идиот никому об этом не сказал. В день заседания он появился в суде как ни в чем не бывало… Кроме того, торговцы постоянно подают апелляции и, если потребуется, доходят до Верховного суда. В результате слушание затягивается надолго: на три, четыре и даже пять лет. Когда все-таки в конце туннеля забрезжит свет, свидетели к тому времени уже давно покидают приют, работают или учатся в университете, выходят замуж и обзаводятся детьми, и всеми ими движет лишь одно желание — забыть о прошлом. Они давно махнули на все рукой. Когда Стела уходила от нас, она бросила полушутя-полусерьезно:

— Наверное, мне следует стать сутенершей. По крайней мере, тогда меня точно никто не тронет.

По последним сведениям она работает стриптизершей в одном из клубов в Румынии… Но проблема не в этом. В действительности румынская судебная система ущербна: она вся поражена коррупцией. Европа же предпочитает «страусиную политику», субсидируя фальшивые правительственные программы и довольствуясь заведомо сфальсифицированными отчетами. В том случае, когда проблема не связана с коррупцией, недостатком является отсутствие связи между различными активными участниками борьбы с секс-трафиком. Например, недоверие полиции к негосударственным организациям порой доходит до абсурда. Когда полицейские регистрируют показания юной проститутки, они забрасывают ее унизительными, часто немотивированными вопросами. Я знаю, что их работой является проверка, правду ли говорит девушка, но они делают это так грубо! Когда она начинает путаться в деталях, отказываться от ранее сказанного, забывать даты, имена, места, они тут же обвиняют ее во лжи. Эти люди не хотят понять, что в подобной ситуации все силы девушки всегда направлены на то, чтобы выжить, а не запомнить номерные знаки машины. Они также редко учитывают последствия полученной травмы. Когда жертву берет под опеку служба защиты детей или такая неправительственная организация, как моя, полицейские названивают каждый день, чтобы узнать, не вспомнила ли девушка что-нибудь еще, подозревая нас в сокрытии от следствия важной информации. Мне также непонятно это навязчивое стремление узнать самые неприятные подробности.

— С каким количеством мужчин вы спали? Что вы делали с клиентами? Оральный секс? Вагинальный? Анальный? Сколько они вам платили за один акт? А за полную ночь?

Меня, к примеру, меньше всего интересуют тарифы фелляции, содомии или массажа в джакузи. Я могла бы еще это понять, если бы судьи назначали жертвам финансовую компенсацию, эквивалентную их заработкам во время сексуальной эксплуатации. Подобный деградирующий вуайеризм лишь еще больше унижает жертву: получается, что речь идет об обычной проститутке, не заслуживающей никакого уважения.

Я вспоминаю одного офицера полиции, который подошел ко мне как-то вечером, когда я сидела в засаде в своей машине около одного ночного клуба, бывшего борделем. Одна беглянка дала мне номер мобильного телефона своей подружки, которая тоже здесь работала: проституток часто снабжают телефоном для связи с клиентами. Я связалась с девушкой, предложив вытащить ее оттуда. Она должна была найти предлог, чтобы выйти на улицу, например, покурить и быстро забраться в мою машину. Я как раз ожидала ее, припарковавшись около тротуара, выключив все огни, с работающим мотором, когда полицейский, совершавший обход, постучал в мое окно.

— Что вы здесь делаете, мадам?

— Я работаю с жертвами сексуального трафика. Сейчас я жду одну девочку, чтобы увезти ее с собой. Прошу вас, отойдите, вы можете все испортить.

— Да ладно! Неужели вы думаете, что нужны этой девчонке? Если она сейчас там, то только потому, что сама этого захотела! А ее сутенер — ловкач, который придумал хороший способ заработать себе на жизнь!

— Назовите ваше имя, пожалуйста.

— Ладно-ладно, не будьте смешной. Оставляю вас в покое, но уверяю, что вы зря тратите свое время.

Очень сложно бороться с этими изжившими себя предрассудками. Что касается более высоких чинов, все еще исполненных коммунистической надменности и стремящихся выслужиться перед начальством, пуская им пыль в глаза или составляя рапорты об успешной борьбе с секс-трафиком, то настоящее положение дел их нисколько не интересует. В 2000 году при содействии европейских консультантов и экспертов ФБР мы организовали обучающий семинар для полицейских и социальных работников. Его целью было примирить оба лагеря и таким образом облегчить их сотрудничество, предложив высказать друг другу взаимные претензии. Исполняя роль массовика-затейника, я попросила представителей негосударственных организаций изложить на бумаге их пять основных требований к представителям порядка; полицейским я предложила сделать то же самое. Последние очень организованно выполнили задание через четверть часа. Социальные же работники долго не могли прийти к согласию! В итоге я вслух зачитала предложения, выдвинутые теми и другими. Полицейские требовали, чтобы негосударственные организации активно сотрудничали с офицерами, связывались со следователями сразу же, как только девочка вспомнит новую подробность… В лагере противников просьбы были совершенно нереальными: одни хотели, чтобы их постоянно держали в курсе о ходе расследования, что противоречит закону, другие требовали, чтобы полиция передавала каждую жалобу в суд, тогда как решать это должен прокурор… Было очень интересно сопоставить их точки зрения. Когда они объяснили друг другу свои методы и основные цели работы, большинство недоразумений было исчерпано.

В течение последних десяти лет мы несколько раз проводили подобные семинары, приглашая на них также прокуроров. У них тоже есть особый дар задавать жертвам неуместные вопросы. В Питешти, к примеру, был один прокурор, который всегда устраивал один и тот же цирк во время дачи показаний девочками:

— Нуте-с, посмотрим… какого цвета ваш бюстгальтер? Красного? Черного? Он из хлопка? Надо же, какой красивый! А скажите-ка мне, дорогуша, в каком возрасте вы начали заниматься проституцией? Вам ведь это нравится?

Если мы хотим покончить с сомнительными предрассудками, необходимо работать со всеми участниками процесса. Это важно еще и потому, что в Румынии право на адвоката имеют лишь несовершеннолетние жертвы. Считается, что остальным это не нужно, в то время как торговцы оплачивают себе целую толпу адвокатов, где один злее другого.

Во время таких семинаров атмосфера бывает очень напряженной. Помню один семинар для представителей негосударственных организаций и пограничной полиции, который очень плохо начался. Закрытые для любой дискуссии, полицейские закусили удила:

— Как вы не понимаете, что эти девицы — путаны? Что вы тут выдумываете? Разумеется, они знают, что будут заниматься проституцией, когда отправляются за границу! Они сами выбирают эту профессию!

Их безапелляционность меня возмутила. Во время перерыва на обед я поднялась в свой номер в отеле и набрала на компьютере: «Раз существует столько анекдотов о полицейских, значит, все полицейские в мире тупые. Зачем тратить свое время, пытаясь им что-то объяснить, если они все равно не в состоянии ничего понять?» Я распечатала мое маленькое сообщение, сделала копии в тридцати экземплярах, которые затем разложила по конвертам. Во второй половине дня я раздала конверты всем присутствующим полицейским, предупредив их:

— Я хочу, чтобы вы прочитали то, что лежит в конверте, не комментируя. Затем напишите на обратной стороне все, что вы думаете обо мне, авторе этого текста.

Когда они распечатали свои конверты, я увидела всеобщее возмущение! Все как один гневно написали несколько слов, затем вернули мне свою мстительную прозу. Я принялась читать вслух:

— Отлично, значит, я глупая женщина и… о! чертова баба! Хорошо… И к тому же невежда, которая не имеет ни малейшего представления о том, в чем состоит работа полиции. Хорошо! Теперь посмотрите на меня. Как всем вам известно, я — психолог. О психологах тоже ходит много анекдотов. Я пытаюсь вам объяснить, что мы все относимся к более или менее дискриминируемой группе. Теперь я предлагаю вам поставить себя на место девочек, которых вы допрашиваете в полицейском участке. Что они думают о вас, когда вы их оскорбляете?

— О'кей, мы поняли: 1 % девушек не является проститутками. Но остальные 99 % сами решили продавать свое тело.

— Пусть так, но мы с вами собрались здесь сегодня, чтобы научиться работать с тем 1 % девочек, которые как раз не хотели становиться проститутками.

В итоге они поняли, что я имела в виду, и мы смогли начать работу. Не так давно я попыталась организовать учебные семинары для судей… Напрасный труд — никто из них не согласился принять участие. Это очень прискорбно: судей, которые хорошо выполняют свою работу, очень мало. Эти люди возомнили себя полубогами, в то время как абсолютно ничего не смыслят в сфере секс-трафика. В Румынии судьи не имеют узкой специализации. У нас нет даже детских судей. Дела, где несовершеннолетние были проданы сутенерам, проходят через них десятками каждую неделю. Они рассматривают их как случаи классической проституции и отправляют дальше, даже не удосуживаясь изучить материалы следствия. На основании закона, позволяющего не заключать под стражу обвиняемое лицо до суда, они тут же отпускают торговца, который спешит оказать давление на свидетелей. Свидетель исчез? Судья видит в этом доказательство того, что обвинение было необоснованным:

— Мы же вам говорили, что эта девица несерьезна.

Следует столько всего изменить в судебной системе… Почему судьи не объединяют различные законодательные разделы, чтобы увеличить наказание торговцам? Сутенерство или насилие — всегда либо одно, либо другое, никогда одновременно! В случае суда над торговцем, эксплуатирующим девочек в течение многих лет, необходимо учитывать нанесенные раны, удары, попытки самоубийства как отягчающие обстоятельства и умножать количество лет тюремного наказания на количество проданных девочек! Ныне существует несметное число европейских положений, дополнивших румынское законодательство. Но судьи даже не утруждаются с ними ознакомиться!

С одной неправительственной организацией мы договорились, что я запишу на видеокамеру рассказы девочек о том, как они давали свидетельские показания в суде, с тем чтобы показать кассету судьям. Эта организация заверила меня, что соберет некоторых из них за круглым столом. Что ж, поживем — увидим.

Европейское сотрудничество

В приюте живет маленький мальчик трех лет — это Николае, сын Аурелии. Без помощи полицейских и социальных работников Дании эта обаятельная мордашка прозябала бы сейчас в каком-нибудь детском доме. Его маме Аурелии было двадцать два года, когда она на время разлучилась с ним. Она жила на юге Румынии, в деревне возле Констанцы, на берегу Черного моря, где одна воспитывала своего сына после развода с мужем-алкоголиком. Безработная Аурелия встретила цыганку, которая пообещала найти ей работу за границей:

— Мой муж трудится в строительной отрасли в Дании. Поезжай к нему. Он найдет тебе там высокооплачиваемую работу. Вам с сыном будет на что жить.

— Даже не знаю… Кто позаботится о Николае?

— Тебе некому его оставить?

— Нет. Моя мать… пьет.

— Нет проблем. Оставь своего сына у меня, пока не подзаработаешь немного денег. Будешь присылать мне по 300 евро в месяц на его содержание.

— Вы правда это сделаете? Спасибо вам!

Не спрашивайте меня, как эта женщина могла оставить своего сына незнакомке. Наверняка у нее были большие финансовые трудности. Как бы то ни было, Аурелия отправилась в Данию, где муж-сутенер быстро ввел ее в курс дела:

— Если хочешь снова увидеть своего сына, делай, что тебе говорят. И учти, тебе придется работать больше, чем остальным, чтобы твой сын не умер с голоду.

Аурелия оказалась в ловушке. Эти люди завладели самым дорогим, что у нее было; выбора не оставалось. Через месяц позвонила жена торговца:

— Я не получила 300 евро. На что должна растить твоего сына?

— Я все отдала вашему мужу, он сказал, что отправит вам деньги.

— Ты должна отдавать деньги не ему. Отныне присылай 300 евро мне напрямую почтовым переводом.

Для Аурелии жизнь превратилась в кошмар. Сутенер считал, что она зарабатывает слишком мало, а сумма, которую она откладывает для своего сына, слишком велика. Чтобы заставить работать больше, он постоянно избивал ее. Однажды его жена приехала в Данию навестить его. Аурелия, полная надежды, бросилась к ней:

— Где Николае? Вы не привезли его с собой?

— Твой сын? Он в надежном месте у моей матери.

— В Констанце?

— Нет… кое-где на севере Румынии.

— Вы не имели права!

— Но это так, дорогуша, придется тебе с этим смириться.

— Когда я с ним увижусь?

— Не думай об этом. Лучше работай, если хочешь когда-нибудь снова его увидеть.

В тот день Аурелия поняла, что могут пройти долгие годы, прежде чем она снова обнимет своего сына. Решение было принято за одну минуту. На следующий день Аурелия сбежала и пришла в полицейский участок. Она бы вернулась в Румынию, но ей необходимо было знать, где находится Николае. Чтобы отыскать его, нужна была помощь. Полиция приняла заявление и передала женщину на попечение одной местной неправительственной организации, а также связалась с румынской полицией, попросив установить местонахождение ребенка. В Дании, в отличие от Румынии, жертвам секс-трафика помогают без всяких условий: им предоставляют медицинскую, социальную, юридическую и финансовую помощь независимо от того, соглашаются они давать показания в суде или нет. Там, впрочем, как и в Италии, считают, что жертва, которую ни к чему не принуждают, быстрее согласится на сотрудничество. Датская полиция даже утверждает, что с момента принятия этого закона количество судебных процессов по делам секс-графика выросло на 80 %!

Проблема в том, что информационные запросы, направленные Интерполом и датской полицией, остались без ответа. Как обычно причиной стал румынский бюрократизм, где дела, передающиеся из отдела в отдел, в итоге теряются где-то в глубинах перегруженных административных служб. Запрос, пришедший из какой-либо иностранной организации должен пройти множество инстанций, прежде чем будет рассмотрен. Это одна из причин, по которой на сегодняшний день сотрудничество Румынии с остальной Европой не сдвинулось с мертвой точки. Аурелия поселилась в датском приюте в декабре 2008 года. В июле она по-прежнему ничего не знала о своем сыне, несмотря на многочисленные запросы Интерпола. В данный момент ее дело, наверное, погребено под кипой ста пятидесяти других дел в каком-нибудь кабинете Бухареста.

В начале лета 2009 года мне позвонила Анка, социальная работница приюта Аурелии, решив, что у меня больше шансов отыскать мальчика. Информация, которой она располагала, была скудной: Николае изначально находился у цыганки возле Констанцы, но она утверждала, что отправила ребенка к своей матери на север Румынии. Я попытала счастья, позвонив в полицию Констанцы, где у меня был один знакомый офицер. Этот полицейский, на удивление, оказался в курсе дела. Он даже выразил свое недовольство:

— Похоже, эта девица забыла вам сказать, что она приезжала сюда и забрала своего сына.

— Что?

— Да. Она вам об этом не сказала? Приехала в марте и сразу же покинула страну.

— Хорошо, спасибо.

Аурелия обманула датскую полицию — уму непостижимо! Я тут же перезвонила Анке.

— Аурелия забрала своего ребенка! Он должен быть в Дании!

— Не может быть! Когда это произошло?

— В марте.

— Яна, это невозможно. Аурелия попала к нам в декабре и с тех пор не покидала приют.

Кто-то говорил неправду, это было очевидно. По всей видимости, у торговцев были связи в полиции. Я снова сняла трубку, чтобы позвонить своему полицейскому в Констанце.

— Послушайте, Аурелия не забирала своего сына. Вы можете проверить в Интерполе: она не покидала Данию.

— Не знаю, что вам сказать…

— Ну что ж, послезавтра я приеду в Констанцу. Я сама встречусь с этой цыганкой. А также поговорю с вашим коллегой, который вас информировал, чтобы проверить всю эту историю с матерью, живущей на севере Румынии.

Как ни странно, полицейский сам перезвонил мне на следующий день.

— Яна, представляете? Мы только что нашли мальчика, кто-то бросил его на улице! Можете подъехать забрать?

Таким образом, мои подозрения подтвердились. Коррумпированные полицейские наверняка предупредили торговцев, что больше не могут их прикрывать. Позже я узнала, что мать цыганки умерла три или четыре года назад… Когда я забирала маленького Николае в приюте Констанцы, он был очень напуган.

— Николае, меня зовут Яна. Я отвезу тебя в твой новый дом. Скоро приедет твоя мама.

— Нет, я не хочу туда ехать!

Николае все время плакал. Неизвестно, как с ним обращались торговцы. Сомневаюсь, что они были очень нежными. Ему понадобится время, чтобы прийти в себя. Через две недели в аэропорту Бухареста я встречала Аурелию. Вернувшись в приют, мы позвали малыша:

— Николае, твоя мама здесь!

Он отказывался смотреть на мать, опустив взгляд на ботинки, и все время повторял: «Нет, нет, нет…» Лишь через несколько месяцев Николае наконец поцеловал ее и начал снова называть «мамой», а также играть с подарками, которые она ему привезла. Их отношения постепенно наладились. В датском приюте с Аурелией обращались очень хорошо. У нее даже осталось немного денег из помощи, которую она там получила. В Дании, Италии и Германии правительство субсидирует негосударственные организации, чтобы они помогали жертвам, гарантируя при этом их независимость. Система работает очень хорошо. Почему Румыния не может взять с них пример?

Коррупция является настоящим бедствием в Румынии. Как румынская полиция могла ответить Интерполу, что мать забрала своего ребенка? Почему Интерпол ни на секунду не усомнился в правдивости ответа? Чтобы облегчить обмен информацией между странами в рамках подобных расследований, необходимо создавать соответствующие службы, проводить больше международных семинаров. Как раз на одном из таких совещаний, проходившем в Германии, прокурор упомянул об одном сотруднике румынского посольства, вовлеченном в дело, связанное с секс-трафиком в Германии. Мои немецкие коллеги были в шоке, отказываясь в это верить. Коррупция в Румынии наводит страх на всю Европу. К тому же она затрудняет легальное сотрудничество в случаях международных расследований.

А ведь подобное взаимодействие просто необходимо. Могу навскидку сказать, что 70 % девочек, побывавших в моем приюте, эксплуатировались за пределами нашей страны. Многим пришлось давать свидетельские показания в той стране, куда их отправляли работать. Каждый год я сопровождаю девочек на суд в Данию, Италию, Англию и даже в Люксембург. В случае с Германией все иначе: свидетелю необязательно приезжать на место, он может дать показания в письменном виде из Румынии. Учитывая растущее число торговцев, судебных процессов ведется по-прежнему очень мало.

Страны назначения должны принимать более активное участие в борьбе с секс-трафиком и чаще предъявлять обвинение торговцам. Ни одна из моих девочек, например, ни разу не была в суде Испании, тогда как это одна из основных стран, куда попадают проданные за границу румынки. В Испании, так же как во Франции и Великобритании, помощь жертвам, сопровождаемая видом на жительство, который часто ограничивается сроком процедуры, оказывается только в случае предоставления ими свидетельских показаний или подачи жалобы на сутенеров или подпольные организации. Девочки, которые уже никому не доверяют, не решаются подать жалобу, тем паче, что пресловутый вид на жительство предоставляется очень редко. На деле первостепенное значение имеет борьба с нелегальной иммиграцией, как например во Франции, откуда девушек без документов отправляют на родину целыми чартерами. Пока Румыния не вошла в Шенгенское пространство, Европа требовала от нашего правительства заняться проблемой цыган с тем, чтобы снизить подпольную иммиграцию. С тех пор были попытки интегрировать их в общество, отправить в школу их детей. Но это не сработало. Сегодня страны в массовом порядке высылают цыган за пределы государства, расписываясь, таким образом, в невозможности урегулировать эту проблему на своей территории. Но так вместе с водой можно выплеснуть и ребенка! Поскольку среди высылаемых лиц наверняка есть и торговцы, и их жертвы. Первых следует передавать в руки полиции. А жертв необходимо защищать и призывать свидетельствовать против своих сутенеров. В Румынии мафиозные структуры встречают высланных девушек у трапа самолета и тут же отправляют в другую страну. Даже Италия, где от проституток не требуют свидетельских показаний в обмен на помощь и поддержку, все чаще высылает из страны девушек без документов, не вникая в их историю.

В итоге большинство румынских торговцев, бороздящих просторы Европы в целях поддержания своего трафика, арестовываются в Румынии, где вернувшиеся девушки подают на них в суд. Впрочем, это редко бывают главари организаций: те предпочитают дергать за ниточки, находясь в другой стране. В результате судебное разбирательство происходит у нас, и Европа считает, что мы сами должны стирать свое грязное белье. Но это неправильно! Мне очень не нравится, что Брюссель, который содействовал организации Румынского национального агентства по борьбе с торговлей людьми и созданию базы данных жертв трафика, ни разу не проверил результаты и используемые методы работы, слепо принимая на веру информацию, передаваемую Агентством. В Италии и Нидерландах подобные базы не содержат никакой личной информации. Там девушки чувствуют себя более защищенными и охотнее дают свидетельские показания…

Некоторые общественные деятели призывают запретить проституцию или, наоборот, легализовать ее, чтобы сократить секс-трафик. Но это мало что изменит. В странах, где традиционная проституция разрешена[28] и даже частично регламентируется[29], развиваются формы невидимой проституции в клубах и на частных квартирах, которые более выгодны для трафика и делают девушек еще незащищеннее: в четырех стенах избивать проститутку гораздо проще, чем на улице. Такое скрытое сутенерство развивается также в Голландии и Германии, где проституция легализована. Часто приводят в пример Швецию, где торговля иностранными женщинами была сведена почти на нет после упразднения проституции в 1999 году. Норвегия и Исландия тут же последовали ее примеру. Но при этом почему-то умалчивается о том, что теперь из Швеции клиенты регулярно ездят на пароме в датские бордели. Я хочу сказать, что не всегда можно оценить побочный ущерб в результате применения подобных мер. Проститутка, решившая подать жалобу на жестокого клиента, откажется от своей затеи из страха потерять остальных клиентов. Иначе говоря, если наказывать тех, кто платит за секс, это приведет к еще более жестокому обращению с проститутками. Я также признаю, что следует наказывать за сексуальные отношения с несовершеннолетними, но как доказать, что клиент знал о возрасте девочки? Как взять его с поличным? Осматривать все машины? Когда наконец полиция начнет проверять подлинность документов, которые предъявляет девушка, утверждая, что она совершеннолетняя?

В общем, идеальной модели для подражания не существует. Но что нужно делать обязательно, так это четко разграничивать добровольную проституцию и сексуальную эксплуатацию женщин против их воли. Запретить приставание к прохожим?[30] Наказывать клиента?[31] Почему бы нет? Но в любом случае эти меры не смогут заменить общей политики, направленной против торговли людьми. Вместо того чтобы до бесконечности спорить о достоинствах шведской модели по отношению к итальянской, лучше сконцентрироваться на самих торговцах. Прежде всего посадив их под арест. А до этого еще далеко, учитывая отсутствие взаимодействия между странами-поставщиками и странами-получателями девушек. Некоторые службы национальной полиции, как например в Нидерландах или Великобритании, работают рука об руку со своими соседями, но ситуация обстоит так далеко не везде. Необходимо срочно согласовать законодательные системы стран, членов Евросоюза, чтобы учредить модель сотрудничества, которая облегчила бы обмен информацией и обеспечивала совместные расследования. У Европейской комиссии есть для этого все необходимые средства, не хватает лишь желания. Она предпочитает решать проблему, перечисляя по 5 евро то одной, то другой неправительственной организации. Если эти разрозненные акции не будут так или иначе централизованы, это ни к чему не приведет.

И наконец, невозможно говорить о судебных разбирательствах по делам торговцев, не упомянув о сроках их наказания. Осужденный в Дании мужчина, эксплуатировавший Аурелию, мать Николае, получил всего полтора года тюремного заключения. Помню, как прокурор, очень милая женщина, радостно сообщила нам эту хорошую новость. Полтора года… Если бы Аурелия знала, что он так легко отделается, она бы даже не села в самолет, чтобы отправиться в суд. Полицейский, сопровождавший нас, лишь пожал плечами с видом фаталиста.

— Да, это так: один год, если вы продаете женщину; десять лет, если воруете деньги у государства.

В целом сроки наказания, назначаемые торговцам, в Европе очень занижены: в среднем три года, если основываться на моем опыте работы с девочками из приюта. Это просто недопустимо, и здесь необходимы группы лоббирования, готовые кричать об этом в полный голос. Рабовладелец заслуживает того, чтобы провести десять, двадцать, пятьдесят лет за решеткой! Самый длительный тюремный срок, назначенный в судебном разбирательстве с участием одной из моих девочек, составил девять лет. Речь шла о неком Лекуле, суд над которым состоялся в Италии — там судьи комбинируют различные действующие законы. Насилие, преступление против несовершеннолетних, сексуальные злоупотребления, сутенерство, эксплуатация… Зачем выбирать тот или иной пункт обвинения? Возьмите все, суммируйте максимальное наказание по каждому из них и умножьте количество полученных лет на количество эксплуатируемых девочек! Именно так Пужа, мерзкий торговец, осужденный заочно в 1998 году, был приговорен к семнадцати годам тюремного заключения. Но для начала его следовало бы поймать…

Даже тюрьма является недостаточным наказанием, когда остаются мафиозные связи этих преступников. Всем известно: торговцы очень часто продолжают вести свой бизнес прямо из камеры. Эти люди работают семьями: их жены, братья, кузены принимают эстафету. Единственный способ помешать им наносить вред — перекрыть кислород: без денег не будет и девочек, а значит, и экспортировать станет нечего. В суде им назначают немалые штрафы, но обвиняемые оказываются неплатежеспособными: все их имущество записано на третьих лиц. Ну и что? Блокируйте банковские счета, конфискуйте машины, наложите арест на недвижимость, даже если они записаны на родственников! У цыган жены всегда являются соучастницами: супруга торговца считает деньги в доме, а его любовница занимается проституцией на улице, получая вознаграждение за то, что следит за другими девочками и поддерживает порядок.

Конфискованные деньги следует отдавать жертвам. В течение долгого времени ни один адвокат не осмеливался потребовать компенсацию ущерба, опасаясь сыграть на руку защитникам торговца. Адвокаты обвиняемого тут же использовали это, чтобы скомпрометировать свидетеля:

— Ваша честь, очевидно, что эта девушка лжет! Вы же видите, что ею движет лишь жажда наживы!

Тем не менее в течение последних лет жертвы секс-трафика начинают просить финансовую компенсацию за нанесенный вред. Разве искалеченная жизнь является недостаточным поводом для этого? На сегодняшний день ни одна из моих девочек не получила ни сантима, но я слышала, что в Германии жертва секс-трафика сумела выиграть дело. В этой стране правительство субсидирует организации, помогающие возвращаться на родину иностранным проституткам, за счет крупных штрафов, присуждаемых сутенерам. Это пока немного, но начало положено. Конечно, сумму ущерба оценить довольно сложно. Лично я взяла бы за основу деньги, заработанные торговцами на продаже девочек. Исходя из того, что одна девочка за ночь может переспать с десятком мужчин за пятьдесят евро с каждого и что она работает семь дней в неделю, конечную сумму подсчитать несложно… Сексуальный трафик является одним из наиболее рентабельных видов торговли: рабочая сила практически бесплатна, особенно если ее набирают в этой же стране, легка в содержании, пригодна для жилья в грязных лачугах, заброшенных вагонах или даже в картонных коробках; может быть многократно использована и заменена по желанию, и риски при этом, даже с учетом взяток, минимальны. Если вычесть расходы сутенера на аренду квартиры, пищу, охрану и взятки полицейским, доход все равно огромен. С четырьмя девочками торговец может зарабатывать более 10 000 евро в неделю! Эти люди богаты, пусть все это знают, даже если речь идет о небольших семейных предприятиях! На улицах Румынии таких легко можно узнать по массивным золотым кольцам, которыми унизаны их пальцы…

Можно даже пойти дальше и наказывать торговца, одновременно возмещая убытки его жертве: я слышала, что в Италии правительство конфисковало оливковые рощи, принадлежащие мафиози, чтобы дать работу его бывшим жертвам. Почему бы не сделать то же самое с торговцами «живым товаром»?

Сегодня Николае — прелестный, всегда сияющий малыш. Аурелия зарабатывает на жизнь мытьем машин. Скоро она покинет приют и поселится с сыном в квартире, но ее зарплата, разумеется, не позволит им жить на широкую ногу. Если бы она получила хоть какую-нибудь финансовую компенсацию, ее жизнь стала бы намного легче. Учитывая все, что ей пришлось пережить, вряд ли это можно будет считать роскошью.

Жизнь после улицы

Пребывание жертвы в моем приюте длится определенное время: несколько недель, для большинства один год, иногда два, для некоторых больше. Когда-нибудь все девочки в итоге уходят. Прежде всего потому, что в приюте немного тесновато и нужно освобождать место для других. К тому же наша цель — не опекать этих девочек вечно, а облегчить их социальную реадаптацию. Самые юные возвращаются жить к своим родителям или другим родственникам, остальные находят себе работу. В приюте я подталкиваю их к тому, чтобы они начинали работать с семнадцати лет: так они приобретут нормальную профессию и смогут накопить немного денег для налаживания жизни после выхода из приюта. Большинство получают профессиональное образование, выбирая курсы по кулинарии или по оказанию первой помощи и обучаясь с выплатой стипендии. Их зарплаты, достигающие 250 или 300 евро в месяц, перечисляются на банковский счет, и я настоятельно рекомендую им не трогать эти деньги. К моменту ухода из приюта набирается сумма около 2 000 евро. Это позволяет им прежде всего снять квартиру, которую они часто делят с другими девочками. В Румынии можно арендовать трехкомнатную квартиру за 100 евро в месяц.

Двадцатипятилетняя Доина сейчас как раз находится в поисках жилья. Эта высокая брюнетка с ясным суровым взглядом отличается чрезмерной серьезностью. Она работает в ресторане официанткой, а свободное время проводит в своей комнате, избегая общества девочек, и спускается только для того, чтобы поесть. Она словно тень: ее не видно и не слышно. Доина — это ее ненастоящее имя. По прибытии в приют она сразу попросила дать ей другое имя, опасаясь преследования со стороны своих сутенеров. Девушка никогда не рассказывала, что ей пришлось пережить в Англии. Я знаю лишь, что она была удочерена и ощущала себя нелюбимым ребенком по сравнению со своими братьями — биологическими детьми семейной пары — и что она воспользовалась первой же подвернувшейся возможностью получить работу официантки в Англии, чтобы покинуть семью. Ей удалось сбежать от торговца и подать жалобу в Англии. Судебное разбирательство по ее делу длится до сих пор, и сейчас она собирается ехать в Лондон, чтобы дать свидетельские показания. По возвращении в Румынию у Доины уже были некоторые сбережения благодаря карманным деньгам, полученным от неправительственной организации, взявшейся заботиться о ней. С тех пор она не потратила на себя ни сантима. Это сильная девушка, и я чувствую, что она готова начать самостоятельную жизнь.

Единственное, что лишает ее здравого ума, — это парни. Доина старше других девочек, и у нее в Питешти были бойфренды, которым она оплачивала все: бензин, одежду… Для нее это способ купить любовь, которой у нее никогда не было. Этим девочкам с хрупкой психикой построить личную жизнь часто оказывается сложнее, чем найти работу. Некоторые, став финансово независимыми, продолжают приходить ко мне за советом, рассказывая о своих душевных переживаниях. Одной из них, Аделине, повезло встретить мальчика, положительного во всех отношениях, искренне влюбленного в нее, но она никак не могла решиться рассказать ему обо всем, что с ней случилось. У нее была маленькая дочка, родившаяся в результате изнасилования сутенером, и она боялась, что молодой человек отвернется, узнав о ее прошлом.

— Яна, а если он узнает об этом от кого-нибудь? Он больше никогда не захочет меня видеть, я уверена.

То, что кто-то может узнать о прошлом этих девочек, является у них навязчивой идеей. Они старательно скрывают это от своего окружения. Я попыталась переубедить Аделину:

— Если он действительно тебя любит, то все поймет. Поговори с ним.

В итоге Аделина все рассказала своему жениху. Испытав шок, он попросил «сделать паузу» в отношениях. Аделина в слезах позвонила мне:

— Вот видишь, я же говорила! Не нужно мне было тебя слушать!

Неделю спустя молодой человек перезвонил. Он все обдумал: прошлое осталось в прошлом, а сейчас его интересовала женщина, которой она стала. Они поженились, и он удочерил малышку Бьянку…

Все покинувшие приют девочки знают, что всегда могут позвонить мне в случае возникновения проблем. Я поддерживаю контакт с 86 % из них. Не так давно общалась с первыми тремя девочками, с которых началась моя программа помощи жертвам сексуального трафика. Марьяна вышла замуж через год или два после того, как покинула приют. Когда я построила наш дом на холме, она приезжала ко мне за советом: ее муж, добрый малый, начал прикладываться к бутылке, а затем и бить ее, превратившись в итоге в полную копию отца Марьяны. Ей пришлось несколько недель провести в приюте, после чего она вернулась домой, чтобы попытаться сохранить семью. Через три года она позвонила мне и сказала, что муж попросил ее уйти с работы, чтобы уехать с ним жить в деревню. Марьяна очень боялась остаться без работы и потерять свою финансовую независимость. Я так и не узнала, что она в итоге решила. Илинка, вторая девочка из того трио, рассказала мне в прошлом году, что Марьяна до сих пор живет со своим мужем. Сама Илинка вышла замуж и родила двоих детей. В телефонном разговоре она сказала, что сейчас ищет работу, но в целом у нее все хорошо.

С огромным удовлетворением я констатирую, что большинство из четырехсот двадцати девочек, побывавших в моем приюте, судя по их рассказам, успешно включились в жизнь общества: они нашли работу, вышли замуж, родили детей. Многие даже продолжили учиться: одна получила диплом историка, другая поступила в коммерческое училище, чтобы затем переехать в Италию вместе с матерью. До сих пор со смехом вспоминаю девочку, которая собиралась стать психологом. Я тогда с энтузиазмом предложила ей:

— Получишь диплом, приходи работать к нам в приют. Учитывая, что ты пережила то же самое, ты станешь прекрасным работником.

Предложи я ей работу на Марсе, она бы и то не так опешила.

— Что? Ты хочешь, чтобы я работала с этими девицами? У тебя как вообще с головой? Они настолько неуправляемы, что, если бы мне, не дай Бог, пришлось с ними возиться, я бы их колотила по три раза на дню! Нет, я хочу работать с детьми.

В итоге она устроилась психологом в одну социальную службу Бухареста, оказывающую помощь социально неустроенным людям.

Журналисты часто спрашивают меня, чем занимаются девочки, добившиеся наибольших успехов. Для меня самым важным является не вопрос высшего образования или зарплаты. Девочка, переставшая заниматься проституцией, — это уже большая победа. Я считаю эксперимент успешным, когда мои подопечные достигают поставленных ими целей. Мне вспоминается, например, девочка, которая была продана в Германию в несовершеннолетнем возрасте, насиловалась по очереди сутенерами, эксплуатировалась в течение нескольких лет и которая мечтала, как и большинство девочек, стать женой и матерью. Ей было всего восемнадцать лет, и мне казалось, что она никогда не оправится от травмы. Сегодня ей двадцать один год, она замужем, имеет детей и очень счастлива.

Конечно, не все добиваются таких результатов. Среди 14 % девочек, о которых я ничего не знаю, наверняка есть те, кто снова принялся за старое. Я часто задумываюсь о том, что могло стать с Элизабетой, умственно отсталой девочкой, которая была выкуплена у сутенера американским журналистом CBS. К сожалению, ее способности были ограничены. В приюте она проводила свое время в швейной мастерской, где старательно утюжила обрезки тканей, используемые для мелких изделий, таких как салфетки для стола. Кроме этого она ничего не умела. Через год после ее прибытия в приют одна из наших девочек предложила ей отправиться в город за покупками. После похода по магазинам она оставила Элизабету на вокзале и вернулась в приют. Вечером, узнав новость, я не смогла скрыть своего возмущения:

— Но почему ты оставила ее одну? Ты же знаешь, что она не ориентируется в городе!

— Мне очень жаль… Элизабета сказала, что хочет поехать к своей тетке в Браилу, поэтому я и отвезла ее на вокзал…

— Браила? Да это на другом конце страны!

Я не знала даже имени этой тетки и больше никогда не слышала об Элизабете. Если бы она попала в лапы торговца в Питешти, рано или поздно мне стало бы об этом известно, но если она села в поезд, кто знает, с кем она могла там встретиться… И все-таки моей самой большой неудачей стала Ионела, девочка, которую я похитила возле почтового отделения Кэлэраши. Я действительно вложила в нее много сил. Ионела оставалась в приюте около двух лет. В школе у нее были хорошие оценки. Тем не менее она не чувствовала себя счастливой. В минуты депрессии ей хотелось все бросить. Ее навязчивой идеей стало приобретение собственной квартиры. Пеппи, испанская дама, с которой Ионела продолжала поддерживать отношения, взяла в банке кредит и купила ей квартиру. Я не возражала против ее проживания там при условии, что она будет продолжать свою учебу. Ионела хотела работать в службе социальной помощи. Стремясь поддержать ее на этом пути, я наняла девушку в приют в качестве ассистентки, когда ей исполнилось девятнадцать лет. Она знала, что испытали девочки, и быстро налаживала с ними контакт, но через пять месяцев не выдержала:

— Яна, это очень трудная работа. Я больше не могу…

Итак, Ионела уволилась. Некоторое время спустя она продала свою квартиру под предлогом того, что хочет купить другую, поменьше и обставить ее мебелью с дохода от продажи. Тем не менее я узнала, что она снимает комнату в центре Питешти. Когда я ее спросила об этом, она была убедительной:

— В данный момент моя квартира сдается в аренду. Я жду, пока жильцы съедут.

Я не удосужилась проверить правдивость ее слов. После последнего визита Ионелы я больше не получала от нее известий. Одна девочка из приюта как-то призналась мне, что Ионела находится в Италии, где работает сотрудницей клуба, в обязанности которой входит встречать посетителей. Я не могла ничего поделать: она была совершеннолетней и независимой. Несколько месяцев спустя мне удалось связаться с ней по телефону. Все было гораздо хуже, чем я думала: в этом клубе она занималась проституцией. У нее больше не осталось средств: квартиру она действительно продала, чтобы одолжить денег своему парню. Они собирались жить вместе, но он исчез в неизвестном направлении, так и не вернув ей долг. На остаток денег Ионела сделала себе липосакцию живота. По телефону она жалобно мне объясняла:

— Я хочу купить другую квартиру! Но у меня больше нет сбережений. Эта работа — мой единственный шанс скопить денег.

Я не знаю, что с ней в итоге стало. Думаю, она до сих пор работает в Италии. Возможно, даже вернулась на улицу. К сожалению, она пробыла там слишком долго: тем, кто годами занимается проституцией, бывает очень сложно завязать.

К несчастью, девочки, как правило, даже не знают о существовании центров реабилитации, открываемых для них. Таких приютов, как мой, в Румынии должно быть гораздо больше. Многие жертвы предпочитают оставаться жить в стране назначения, если удается сбежать от своих сутенеров. Во-первых, потому что они боятся возвращаться домой, где торговцы быстро их найдут. Во-вторых, потому что о них хорошо заботятся в подобных приютах, в частности в Германии, Нидерландах и Италии. Там их защищают, дают образование, специальность, и там им проще найти работу. Учитывая то, что румынская молодежь все чаще отправляется учиться по программе «Эразмус Мундус»[32], многие люди уезжают работать за границу, а эмигранты — добровольные или нет — считают, что в остальной части Европы трава зеленее, Румыния вскоре рискует столкнуться с демографической проблемой.

Гостиница в Карпатах

С момента создания Румынского национального агентства по борьбе с сексуальным трафиком и вхождения Румынии в Евросоюз правительственные средства, выделяемые общественным институтам для помощи жертвам, значительно возросли. На сегодняшний день существует двадцать три государственных приюта, расположенных по всей стране. Из-за принуждения жертв к легальному сотрудничеству они в большинстве своем пустуют. Для правительства это не важно, ведь главное — показать Европе, что Румыния активно работает над проблемой сокращения сексуального трафика. Для таких приютов, как мой, деньги остаются главной проблемой, а поиск новых спонсоров — приоритетной задачей. Удивительно, но факт: несмотря на то, что мое поле деятельности ограничивается Европой, средства я получаю в основном от организаций, расположенных в Соединенных Штатах. Так, в первые два года АМР США перечислило нам около 70 000 долларов, половину из которых собрали с помощью LIFT — американской организации, которая организовала для нас множество конференций с участием американских экспертов и румынских представителей. Поначалу это было настоящее столкновение культур. Во время подготовки первой конференции в 2000 году, Кэти, мое контактное лицо в LIFT, позвонила мне, чтобы передать просьбы, касающиеся в основном материально-технического обеспечения, взяв на себя хлопоты по приглашению гостей. До сих пор я вспоминаю ее нелепую затею:

— Яна, мы, разумеется, пригласим румынского премьер-министра.

Премьер-министра! Мне до сих пор смешно… Американцы уверены, что борьба с сексуальным трафиком является у нас национальным приоритетом и поэтому все как один официальные лица страны обязательно откликнутся на приглашение американцев. Поразительная наивность! За неделю до начала конференции Кэти в панике позвонила мне:

— Яна, я ничего не понимаю, нам никто не ответил!

— Хм… Меня это почему-то не удивляет.

— Но что же делать? Нам придется все отменить!

— Хотите, я найду гостей для этой конференции?

— Да, конечно…

Я была рада неожиданному везению. На этой конференции я собиралась наряду с остальными вопросами затронуть проблему обращения полицейских с жертвами секс-трафика. Пригласить на наше совещание офицеров полиции, работающих именно в этой области, казалось мне намного разумнее, чем позвать премьер-министра. В назначенный день представители нескольких местных неправительственных организаций и различных служб полиции прибыли на конференцию. Ее проводила эксперт из США, светило в области сексуального трафика, как мне сказали. В течение получаса эта очаровательная дама описывала нам методы работы американцев. Когда она рассказала, что их приюты для жертв оборудованы веб-камерами, установленными в каждой комнате, и что все они подключены к контрольному центру, а директриса, удобно устроившись перед экраном, может вызвать полицию простым нажатием кнопки, у румынских полицейских отвисла челюсть. Один из них прошептал мне:

— Яна, это научная фантастика! Дама издевается над нами! Вы объяснили ей, как обстоят дела у нас в Румынии? Они вообще знают в Соединенных Штатах, что у нас в кабинете не то что компьютера нет, а даже бумаги для пишущей машинки? Им известно, что ни у одного полицейского нет мобильного телефона?

Если бы эксперт говорила на китайском языке, она произвела бы точно такой же эффект. Это было почти комично! Американцы, полные энтузиазма, потратили на нашу конференцию 30 000 евро, тогда как румынское правительство не оплачивало даже бензин своим полицейским. С тех пор я приняла участие в десятках и десятках конференций, которые не принесли никаких существенных изменений. В последнее время я значительно снизила темп. Каждый раз все проходит по одному и тому же сценарию: я сажусь на самолет, целый час распинаюсь перед членами Евросоюза, которые добросовестно все конспектируют, но никогда ничего не делают, и возвращаюсь домой еще более разочарованная. По крайней мере, американцы относятся к делу серьезнее.

После LIFT мы получили около 70 000 евро от Немецкого бюро технического сотрудничества GTZ[33] государственного подчинения. Почти такую же сумму нам вскоре перечислил ЮНИСЕФ. Нашего последнего спонсора «Make Ways Partners» мы нашли благодаря показу телевизионного репортажа американского журналиста CBS. Это частное американское агентство позиционирует себя как христианскую ассоциацию и финансирует различные проекты по всему миру, специализируясь на борьбе с рабством во всех его проявлениях. В сентябре прошлого года они перечислили нам 83 000 долларов, что равняется эквиваленту годового бюджета приюта. Для меня это огромное облегчение. С ними я чувствую себя защищенной.

Самое главное, что теперь я могу не думать о материальных проблемах до конца года, а сосредоточиться на проекте, к которому лежит душа: я собираюсь открыть отель в Карпатах, чтобы принимать многочисленных туристов, каждый год приезжающих в этот живописный горный район. Цель проекта — зарабатывать деньги, чтобы в итоге самостоятельно финансировать деятельность приюта, а также претворять в жизнь множество планов. Мне хотелось бы расширить территорию приюта и снабдить его настоящим складом, снова запустить швейную мастерскую, а еще соорудить во дворе небольшой хлев, чтобы выращивать кур, овец… Идей у меня хватает!

В самом начале проекта я планировала построить ферму, чтобы обучать своих подопечных сельскохозяйственным специальностям. Не найдя подходящего участка земли под Питешти, я расширила круг поисков и, следуя слухам, наткнулась на кусок земли, расположенный в Карпатах, ниже пика Молдеовану, на берегу реки, петляющей среди леса. Это уголок поистине потрясающей красоты!

Именно в этот момент у меня возникла мысль об отеле: девочки могли бы здесь работать официантками, горничными или портье вдали от Бухареста и его плохого влияния, вместо того, чтобы ехать в Испанию собирать клубнику. Мы могли бы также покупать молоко, яйца, мясо, овощи и мед у местных производителей, заодно помогая им рекламировать свой продукт и развивать свои фермы — это тоже один из способов остановить экономическую миграцию… Идея казалась мне замечательной.

В 2006 году я купила участок земли размером 2 500 кв. м, который обошелся мне в кругленькую сумму 32 000 евро. Это дорого, но место просто идеальное в туристическом плане. Действительно, окрестности богаты достопримечательностями. Например, старых монастырей в Карпатах бесчисленное количество. Куртеа де Аргес, пожалуй, самый известный из них. Выстроенный из резного белого камня, он был королевской усыпальницей. Его полностью восстановили в 1875 году. Также англиканская церковь, воздвигнутая еще в XIV веке, когда город стал столицей Валахии[34]. Легенда гласит, что супруга строителя была живьем замурована в стенах церкви по обычаю, согласно которому каменотес хоронит любимого человека внутри своего здания, чтобы оно не разрушалось. Сегодня Куртеа де Аргес, расположенный в тридцати километрах к северу от Питешти, открывает доступ к горам Фэгэраш. Туда можно легко попасть по большой дороге, ведущей из аэропорта Бухареста. Зимой, заснеженная, она становится непроезжей для подъема к вершине, достигающей двух тысяч метров в высоту; летом с дороги открывается необыкновенный вид на Карпаты. Поднявшись в горную долину, можно дойти до Крепости Поенарь — настоящего замка Дракулы! Принц Влад Тепес построил свою готическую цитадель силами взятых в плен турок. Это стратегическое место, которое позволило ему защищать проход между Трансильванией и долиной Аргес. Теперь от нее остались только развалины, но восхождение по 1480 ступенькам само по себе оправдывает такое путешествие. Сюда я несколько раз в июле привозила девочек с палатками. История Дракулы впечатлила их гораздо больше в своем натуральном контексте, чем в классе. В километре на север искусственное озеро Видрару обозначает начало знаменитого Трансфэгэрашского шоссе, ведущего к самому высокому ущелью Карпат. Именно там, чуть выше озера, я и нашла свой участок земли.

Благодаря правительственной организации GTZ, перечислившей мне в целом около 120 000 евро, я смогла приобрести эту землю и начать строительство отеля. Поначалу я думала о скромном здании. Однако, когда я сказала эксперту GTZ, что планирую построить здесь конференц-зал для проведения семинаров, он убедил меня увеличить размеры отеля. Так, по окончании строительства в нем будет двадцать три номера для туристов, а также шесть комнат личного пользования — для девочек моего приюта и меня самой. В настоящий момент заканчивается строительство второго этажа и закладывается третий. К сожалению, денег катастрофически не хватает. Помимо помощи от GTZ я получила 150 000 евро от «Renovabis» — немецкой благотворительной католической организации, которая также пообещала мне дополнительные 50 000 евро для меблировки отеля по завершении строительства. Однако до этого еще далеко… По расчетам подрядчика требуется еще 600 000 евро, чтобы все закончить. Впрочем, он предложил мне взять расходы на себя в обмен на его участие в доходах: 87 % — ему, 13 % — «Reaching out». Как видите, невыгодно… А пока я не знаю, где найду такую сумму. Эта книга тоже послужит вкладом в данный проект.

Я не понимаю, почему мой проект с отелем не заинтересовал возможных партнеров. Чуть ниже, в долине, Европа несколько лет назад финансировала создание престижного SPA-центра: я уверена, что спонсоры ни разу не приехали проверить, на что они потратили свои деньги! Сооружение больше напоминает железнодорожный вокзал, возникший ниоткуда прямо возле автодороги, и, думаю, мало у кого возникнет желание приехать сюда на отдых. Мой же проект прекрасно вписывается в логику долгосрочного развития. Так, я хочу, чтобы мой будущий отель закупал провизию исключительно у местных фермеров, поскольку это перекликается с борьбой против сексуального трафика. Ведь большинство девушек эмигрируют в Европу в поисках более оплачиваемой работы. Румыны должны научиться быть самостоятельными и наконец восстановить свою экономику.

Три года назад я участвовала в сельскохозяйственной программе, начатой в Карпатах при содействии Евросоюза. В сопровождении немецкого эксперта я отправилась на встречу с землевладельцами долины, чтобы убедить их объединиться в кооператив и вместе управлять всем производством. У большинства этих фермеров было по нескольку овец, молоко которых они продавали розничным торговцам из города. Мы предложили им инвестировать средства в строительство совместной скотобойни, чтобы они могли выращивать скот и для продажи на мясо. Нам возразили, что румынские овцы дают много молока, но они не настолько жирные, чтобы производить достаточно мяса. Чтобы убедить их, мы вместе с немецким экспертом организовали визит на ферму, где выращивали немецкую породу овец для молока и норвежскую — на мясо. Лишь увидев внушительные размеры животного, весящего сорок килограммов, пощупав его собственными руками и убедившись, что им это не снится, наши животноводы, привыкшие к двенадцати килограммам максимум, признали, что скотину следует выбирать с умом.

И это не говоря о туристическом потенциале Карпат! Во время многочисленных совещаний, организованных мной в долине, я предлагала жителям открывать гостевые комнаты, как это делается уже повсеместно. Агротуризм в настоящее время развивается, и этим надо пользоваться. Я до сих пор помню изумленное лицо немецкого эксперта, когда я сказала ему, что здесь нельзя взять велосипед напрокат. Почему не сдавать в аренду велосипеды, которые позволят туристам путешествовать по этим местам? Почему не продавать карты с указанием многочисленных горных троп, предлагая прогулки с экскурсоводом? Почему не организовать, к примеру, какой-нибудь фестиваль в честь празднования периода стрижки овец?

К сожалению, менталитет меняется очень медленно. Одной мне не сдвинуть дело с мертвой точки. А очень жаль, ведь можно было бы столько сделать… Даже сын проникся моими идеями. Сдав после окончания средней школы свой экзамен на степень бакалавра в Румынии, Стефан взял годичный отпуск, прежде чем вернуться в Австралию изучать коммерческий менеджмент, где находится уже три года. Он мог бы найти себе высокооплачиваемую работу в Перте, где вырос, и поселиться там окончательно. Забавно, но, похоже, ему передалась моя социальная жилка. Так, Стефан мне уже заявил, что получив диплом, он планирует вернуться работать в Румынию, где собирается развивать проекты по социальной реадаптации молодежи, оказавшейся в затруднительном положении. Он утверждает, что множество его знакомых прогуливали уроки и в итоге бросали учебу, и нужно обязательно что-то делать, чтобы помочь этим подросткам без будущего. Напрасно я пытаюсь над ним подшучивать, он не отступает:

— Знаешь, Стеф, ты ведь можешь встретить в Перте девушку и остаться жить в Австралии…

— Ни за что! Женщина, на которой я женюсь, обязательно поддержит мой проект. Она приедет со мной в Румынию.

В глубине души его призвание наполняет меня счастьем. Я часто спрашиваю себя, что я делаю здесь, в этой стране, которую так долго отвергала. Моя жизнь в Австралии была такой комфортной… Но потом я снова объясняю себе, что кто-то должен делать эту работу: ведь столько детей нуждается в помощи! Если еще и мой сын станет работать бок о бок со мной, я буду самой счастливой женщиной на земле!

Рутина

Еще один сумасшедший день…

Сегодня снова поджимает время, как и каждое утро с тех пор, как я воспитываю Андреу и Каталину — моих трехлетних девочек-близнецов. Я удочерила их сразу после рождения. Я обожаю дочурок, но мне не всегда удается хорошо исполнять свои материнские обязанности, учитывая мой ритм жизни. Однажды, когда я поехала за ними в садик, мое внимание привлек мужчина, сидевший в припаркованной на аллее машине. Он наблюдал, как я выхожу из машины и явно не собирался покидать свой автомобиль. Замечать подобные детали стало моим рефлексом: я прекрасно понимаю, что моя работа с жертвами секс-трафика многим не дает покоя, и не теряю бдительности круглые сутки. Этого мужчину я раньше не видела, из чего сделала вывод, что он приехал не за своим ребенком, как другие родители. Когда я вышла из садика, он был все еще там. Я посадила девочек в машину и поехала, глядя в зеркало заднего вида, в котором увидела, как мужчина тоже тронулся с места и поехал в том же направлении, что и я. Он ехал за мной четыре или пять километров. Мне приходилось и раньше бывать объектом слежки, но ни разу вместе с дочками. В этот раз на улице уже стемнело, и я чувствовала себя уязвимой. Чтобы избежать любого риска, я проехала мимо дома и направилась к ближайшей автозаправке, где остановилась возле колонки. Автомобиль незнакомца проехал мимо. В целях безопасности я выждала еще минут пять, затем уехала. Возле ограды моего сада я припарковала машину и погасила огни, не выключая мотора. Через десять минут, не заметив на улице ничего подозрительного, я вернулась домой, так и не поняв, следил ли за мной этот мужчина, но было ясно одно: я буду относиться серьезно к любой угрозе теперь, когда от меня зависят две крошечные жизни.

Этим утром, бегая между Андреей, дувшейся на меня за то, что я ее наказала, и Каталиной, отказывающейся слезать с горшка, я здорово опаздывала. Когда мы вышли из дому, на часах уже было больше девяти. По дороге я получила звонок из службы защиты детей.

— Яна, у нас плохая новость…

— Ох…

— Руксандра сбежала.

— Черт, только этого не хватало!

Руксандра должна была переехать в приют завтра. Девочка, за которую я отвечаю и которая сбегает, даже не доехав до приюта, — такое в моей практике впервые! Руксандре четырнадцать лет, ее передали мне из государственного приюта десять дней назад именно потому, что она постоянно исчезала по поводу и без повода. Бедную девочку всю ее жизнь перетаскивали из одного дома в другой. Мать бросила ее, когда малышке не исполнилось и трех лет. Отец, чувствуя, что не сможет один вырастить ребенка, доверил ее своей матери. Спустя полтора года бабушка, будучи слишком старой, чтобы заниматься девочкой, отправила Руксандру к своей дочери. В течение многих лет тетка принижала свою племянницу, не упуская возможности лишний раз напомнить ей, что она дочь гулящей женщины. В тринадцать лет Руксандра сбежала и спряталась у парня одной из своих подружек. Этот милый мальчик называл ее «моя принцесса» и осыпал мелкими подарками. Однажды он дал понять своей принцессе:

— Тебе придется на меня поработать. Иначе как я смогу продолжать тебя баловать?

Всего несколько оплеух, и судьба Руксандры решилась. Между тем тетка связалась со службой охраны детей. Не для того, чтобы забрать девочку, но чтобы избавиться от надоевшего балласта.

— Я с ней не справляюсь. Эта девчонка неуправляема. Теперь вы займитесь ею…

Социальным службам удалось выйти на след Руксандры, и они поместили ее в государственный приют. Она сбежала при первой же возможности, бросившись к своему Роману, мелкому торговцу, которому продолжала беспрекословно подчиняться. Полиция снова ее отыскала, Роману предъявили обвинение, и Руксандра вернулась в приют. Разумеется, она снова удрала… Вот почему служба защиты детей направила ее ко мне на консультацию. Когда я пыталась ей объяснить, в чем состоит моя программа, Руксандра, в обтягивающих фирменных джинсах и гордо выставленной напоказ новенькой черной куртке, принялась распинаться, насколько она любит моду и как важен для нее ее внешний вид. То, что я не даю девочкам карманных денег, представляло для нее большую проблему. Запрет на выход в город ее тоже не радовал. Тем не менее мне удалось ее урезонить. На следующий день я подтвердила, что принимаю ее в приют, как было условлено со службой защиты детей, которая была рада избавиться от такой занозы. Руксандра разразилась слезами.

— Почему ты плачешь?

— Я не хочу сюда ехать…

— Почему?

— Это слишком далеко от колледжа.

— Не волнуйся, ты сменишь колледж.

— Вот именно! Как я буду видеться со своим парнем? Я смогу, по крайней мере, ездить к нему в город?

— Боюсь, что нет.

— Тогда я не хочу здесь жить!

— Руксандра, ты не хочешь ехать к бабушке, ты отказываешься от всех приютов, которые тебе предлагали, а также не хочешь жить здесь. И что же мы будем делать?

— Ты хочешь поехать в другой приют?

— Нет.

— Тогда вопрос решен.

Вчера я провела в суде полтора часа, чтобы получить ордер на ее перевод. Официально Руксандра отныне находится под моей опекой, даже если она еще не прибыла на место. Необходимо предупредить Марьяну, которая сегодня дежурит.

— Андреа, Каталина, маме нужно еще позвонить. Ведите себя хорошо, ладно?

— …

Мне повезло, мои дочки редко капризничают. К тому же они привыкли видеть маму с мобильным телефоном возле уха…

— Марьяна? Это я. Руксандра сбежала. Можешь узнать, что следует делать в таких случаях? Я думаю, нужно сообщить судье.

— Хорошо. Ты когда будешь?

— Отвезу девочек в садик и сразу приеду.

Когда я присоединилась к Марьяне, было уже десять часов. В гостиной стоял жуткий холод.

— Только не говори мне, что нам не включили газ!

— Нет…

— Да что ж это такое! Вчера они мне пообещали, что решат проблему в течение двадцати четырех часов!

Это происходит уже третий раз за год: в воскресенье GDF[35] без предупреждения отключил газ. По телефону нам сказали, что у нас не оплачен счет за предыдущий месяц. Вчера утром, прямо к открытию, я отправила Марьяну в газовую компанию с квитанцией об оплате. А ведь сначала я решила, что она забыла оплатить счет! На самом деле я не знаю, что бы я без нее делала. Марьяна больше, чем моя правая рука, — она стала мне подругой. Часто присматривает за Андреей и Каталиной, когда мне приходится уезжать за границу на какую-нибудь конференцию или сопровождать девочек на судебное заседание. Иногда она даже заезжает за близняшками в ясли: это единственная воспитательница, которая водит машину… Служащая GDF признала, что произошла ошибка, и пообещала возобновить подачу газа во второй половине дня. Вчера вечером мы все еще ждали… Я позвонила в GDF вне себя от возмущения:

— Скажите, в чем проблема? Утром мы предъявили вам доказательство платежа. Вы обещали включить газ!

— Нам очень жаль, мадам, но в компьютере этого не видно.

— Да плевать мне на ваш компьютер! Вы уже в третий раз такое творите! Я оплачиваю все счета вовремя, это вы плохо выполняете свою работу! Между прочим, на улице зима, всего два градуса тепла, а вы смеете отключать газ в приюте для подростков!

— Мне очень жаль… Мы уладим эту проблему.

— Когда?

— До наступления вечера…

— Очень на это надеюсь.

Разумеется, они снова меня обманули. Вечером девочки, сидя в пальто, ели холодную еду. Придется самой туда ехать… Как будто у меня мало других дел! В одиннадцать утра я должна быть у нотариуса: возникла новая проблема с участком земли в Карпатах. По всей видимости, хозяин, продавший мне землю, забыл установить ее четкие границы. В итоге строители заложили фундамент отеля, прихватив кусочек чужой земли. Чтобы исправить положение, мне пришлось купить прилегающий участок: эта маленькая ошибка обошлась мне в 19 000 евро… Я думала, процедура займет не более получаса. Но это, не считая зачитывания вслух всех пунктов договора! Когда я вышла из кабинета нотариуса, был уже час дня. В газовую компанию я не успевала. Зато смогла заскочить в банк: в пятницу представительница «Ридерз Дайджест» в Румынии позвонила мне, чтобы подтвердить перевод 5 000 евро — моей «премии». Но вчера банк сообщил, что деньги на мой счет не поступали. Необходимо было с этим разобраться. Я уже просила у Марьяны денег в долг на оплату газа, нужно было срочно что-то делать. В банке операционистка заставила меня подписать кучу бумаг. В итоге она нашла след злополучного перевода, зачисленного, к сожалению, на другой счет. Все благополучно разрешилось, но я потеряла еще один час.

С пустым желудком я рванула в супермаркет, чтобы сделать закупки провизии: в приюте не осталось еды. Должна вам сказать, что обеспечить продуктами восемь девочек — дело нелегкое. Десять литров растительного масла, двенадцать пакетов макарон, восемь упаковок риса, четыре коробки какао-порошка, столько же муки, семь пачек сливочного масла, семь банок варенья, три килограмма сосисок… За один час я наполнила первую тележку. Последующие действия всегда требуют осторожности: необходимо толкать одну тяжеленную тележку, наполненную до краев, и одновременно тащить за собой другую тележку, которая постепенно становится такой же полной и тяжелой. Я как раз набирала в пакет замороженные куриные крылышки, когда зазвонил мой телефон. Это снова была Марьяна:

— Иоана вернулась из школы в слезах. Похоже, у нее возникла проблема с преподавателем физики и химии.

— Как, опять? Ее товарищи в классе издеваются над ней?

— Слава Богу, нет. Сегодня утром не пришел учитель французского языка. Преподаватель химии заменял его в течение часа, после чего перешел к своим двум положенным часам. Так ученикам пришлось три часа кряду заниматься химией. Иоана вслух выразила свое недовольство, сказав, что это уже слишком, и попросила посвятить последний час физике. Учитель воспринял это свысока: «Значит, ты считаешь, что очень хорошо знаешь химию? Почему же тогда не отвечаешь на вопросы?» На что Иоана заметила, что это не вопрос. Она рассказала мне, что все ученики подбивали ее броситься на амбразуру, но никто не поддержал открыто. Учитель обозлился на Иоану, та в свою очередь пригрозила, что расскажет все директору колледжа.

— И что, она это сделала?

— В том-то и дело, что нет. Учитель ей ответил: «Ну что ж, иди! Тебе все равно никто не поверит. И заруби себе на носу, что никто в этом классе не станет свидетельствовать в твою пользу. А знаешь, почему? Потому что иначе я завалю всех на экзамене в конце года. Что касается тебя, то я позабочусь, чтобы ты не набрала средний балл».

— Ты шутишь?

— Нет, он ясно дал понять, что ей придется остаться на второй год.

— Вот черт…

Бедная Иоана… не везет ей в школе. А очень жаль, учится она неплохо. Придется мне встретиться с директором, чтобы найти какое-то решение…

Проведя два часа в неуклюжем лавировании между прилавками, я в конце концов привезла наполненные доверху тележки к кассам, после чего загрузила все в машину и села за руль с трясущимися руками и ноющей поясницей. На обратном пути, толкаясь в пробках, я поморщилась, подумав о реакции Иоаны, которая ждет, что я привезу ей новые джинсы. Вот уже неделю я обещаю ей этим заняться, но мне все не хватает времени доехать до магазина в центре города. Что ж, значит в следующий раз… Где-то на полпути до дома мой мобильный снова разразился звонком.

— Это опять Марьяна. У Мируны очередной нервный срыв: она хочет видеть своего ребенка. Спрашивает, когда ей его вернут.

— Ладно, пусть ждет, сегодня я не успею с ней поговорить, я и так опаздываю в садик за Андреей и Каталиной! Скажи девочкам, что я приеду через полчаса, пусть будут готовы освободить багажник.

— О'кей.

Мируна преувеличивает свои страдания. Вместе со службой защиты детей мы нашли альтернативу приемной семье для ее малышки Крины: скоро Мируна со своим ребенком будет переведена в приют для юных матерей. Там она сможет заботиться о своей дочери под строгим контролем профессионалов. Разумеется, придется подписать все необходимые бумаги… Я понимаю ее нетерпение, но она должна считать себя счастливицей, поскольку ее не разлучат с ребенком. Я даже не знаю, осознает ли она всю серьезность своих поступков.

В приюте я ждала, положив руки на руль, пока девочки разгрузят багажник. Я не могла задерживаться надолго. Мируна с нагруженными руками все же нашла время похныкать у моей машины. Эта своего добьется! Когда я уехала, было уже темно. В яслях из детей остались только Каталина и Андреа. Воспитательницы давно привыкли к моим опозданиям и не сердятся на меня. Когда я звоню предупредить, что в очередной раз немного задержусь, директриса мило подшучивает надо мной:

— Нет проблем. Не беспокойтесь, мы оставим ваших дочек за дверью!

— Спасибо, вы так любезны!

— Не за что… Яна! Будьте осторожнее на дорогах. Не гоните, чтобы выиграть пять минут.

Время 19.30. Наконец-то я еду домой. На заднем сиденье спят мои девочки. Их головки начали склоняться, как только загудел мотор… Я думаю, не оставить ли их без ужина. Мой желудок свело от голода, и мне не терпится проглотить тарелку супа и рухнуть в кровать. Подумать только, со всей этой беготней, я не успела проведать мать в доме престарелых! Я не была у нее уже четыре дня, должно быть, она умирает с голоду. Там каждый за себя: медсестры ставят подносы с едой около кровати в 11.30 и убирают их час спустя. Те, кто слишком слаб для того, чтобы сесть, или не может принимать пищу самостоятельно, остаются ни с чем: если их еда лежит нетронутой, медсестры делают вывод, что они не голодны. Бедная моя мама… У меня сердце разрывается видеть ее такой тщедушной. Всякий раз, когда я навещаю ее, она с жадностью съедает пирожки, которые я приношу. Когда я ее спрашиваю, почему она не обедала, она отвечает, что продукты были слишком жесткими. Еще бы! Несколько недель назад я обнаружила, что у нее нет вставных зубов. По словам медсестер, она их «потеряла». Тайна, покрытая мраком… У моей матери действительно все симптомы болезни Альцгеймера. Именно по этой причине я год назад поместила ее в дом престарелых. Меня не бывает дома, а ее стало невозможно оставлять одну даже с сиделкой. Но все же потерять вставные зубы… В доме престарелых я складываю все вещи моей матери в шкафчик, который закрываю на ключ, а ключ беру с собой. До этого ее вещи без конца пропадали. Иногда я видела их на одной из соседок по палате. Мне приходится также следить, чтобы ее не забывали мыть раз в неделю. В последний мой приход на ее голове был толстый слой перхоти: это говорит о том, что волосы не мыли целых две недели. Я подозреваю, что именно медсестры коротко обрезали ей волосы в прошлом месяце. На мои вопросы они лишь пожимали плечами:

— Нет, это не мы. Ваша мать сделала это сама.

— Откуда у нее ножницы?

— Поди узнай…

В этом отвратительном месте никто ничего не знает. Когда я думаю об условиях жизни этих пожилых людей… Зловонный запах вызывает тошноту уже на первом этаже обветшалого здания. Первым делом, заходя в палату моей матери, которую она делит с четырьмя другими женщинами, более или менее старыми, я распыляю дезодорант во всех углах комнаты. Это позор — заставлять жить их в таких условиях. Как можно обращаться со стариками подобным образом в современном обществе? Когда я закончу работать с жертвами секс-трафика, сразу же займусь проблемой пожилых людей в Румынии…

Погруженная в свои мысли, я наконец приезжаю домой. Когда паркуюсь возле своей ограды, внезапно в свете фар вырисовывается чья-то фигура. Это Доина, одна из девочек приюта. Черт! Я о ней совершенно забыла! А ведь она предупредила, что заедет ко мне домой. Сегодня вечером она ожидает звонка из Англии, где через месяц будет свидетельствовать против своего сутенера. Поскольку Доина уже не единственный свидетель судебного процесса, ее попросили еще раз приехать в суд и подтвердить, что речь идет о том же обвиняемом: ей придется повторить судье то, что она говорила два года назад, когда давала свидетельские показания в первый раз. Разумеется, я буду ее сопровождать. Из лондонской полиции должны позвонить сегодня в девять вечера, чтобы обсудить последние детали. Доина очень скрытная, она не хочет, чтобы кто-нибудь в приюте знал об этом. Поэтому у меня ей будет спокойнее…

Сегодня все это совершенно некстати, но ее тревога настолько ощутима, что я мигом забываю о своих мелких проблемах. В гостиной Доина помогает мне накормить малышек, которые, вопреки ожиданию, вдруг оказались голодными. Доина с замкнутым выражением лица ест в полном молчании. Только мы успеваем уложить девочек спать, как звонит телефон. Это английский полицейский. Переводчик, находящийся рядом с ним, переводит его слова. Поэтому я оставляю Доину одну в кабинете на втором этаже. Через двадцать минут она спускается вниз, уже не такая напряженная, как вначале. Улыбаясь, садится на диван и закуривает сигарету. Я безумно устала, но чувствую, что ей нужно выговориться.

— Мне не терпится туда попасть.

— Я знаю. Остался всего месяц. А потом сможешь вздохнуть спокойно. Ты довольна?

— Да…

— Тебе страшно?

— Немного.

— Не волнуйся, я буду с тобой. Адвокат тебя подготовит, и все пройдет хорошо.

Я всегда обращаюсь к своему адвокату с просьбой консультировать девочек, вызываемых в суд в качестве свидетелей. Это стоит недешево, но я не доверяю адвокатам, назначенным судом. Хорошей новостью явилось для меня желание «Ридерз Дайджест» взять на себя все расходы по услугам адвоката на предстоящих процессах. Я лишь сожалею о том, что несмотря на современные технологии, до сих не придумали способа брать свидетельские показания у жертв на расстоянии, например через веб-камеру. Проехать две тысячи километров, чтобы оказаться напротив своих бывших палачей, — удовольствие не из приятных. Судебные разбирательства сопряжены с большой нервной нагрузкой, а жертвы секс-трафика очень уязвимы. Здесь, в безопасной обстановке, это было бы менее травматично. Ну, не будем гневить Бога! Самое главное, что процесс состоится и еще один торговец сядет за решетку.

Уже поздно, мои глаза слипаются. Ласково, но твердо я напоминаю Доине, что ей нужно поторопиться на последний автобус. Завтра я должна купить одежду для Иоаны и Камелии, забежать в газовую компанию, составить рапорт о бегстве Руксандры, заполнить …надцатый запрос на аккредитацию для Министерства труда, о чем меня попросила судья, не знаю из каких соображений, и поговорить с Мируной о ее будущем переводе. Скорее бы выходные! Зарывшись в подушку, я снова, как и каждый вечер, обещаю себе взять отпуск. В последний раз это было в 2003 году, когда я ездила в Сан-Диего, в Соединенные Штаты, к своей подруге Каролине. С тех пор я довольствовалась несколькими выходными просто для того, чтобы отдохнуть, ничего не делая, в шезлонге в моем саду. В глубине души я понимаю, что в этом году мне тоже не удастся поехать в отпуск. С таким объемом работы в приюте я никогда не решусь бросить все и уехать. Борьба с сексуальным рабством идет каждую секунду, а в Румынии мало кто относится к этой проблеме со всей сознательностью. Возможно, однажды я найду человека, который сможет меня заменить?

Король, у которого был маленький хвостик

Послесловие

Наконец-то поймали балканского короля! Эта лучшая новость дня! Вот уже несколько лет я ждала этого момента. Такие подонки, как он, не ходят по улицам. Или, точнее, ходят слишком быстро: этот был в бегах целых пять лет. Его настоящее имя Миллиможе Зарубика, но все зовут его «Пужа». Он начал свой бизнес в 90-е годы прошлого века. Уже тогда этот серб, которого средства массой информации окрестили «балканским королем человеческого трафика», отправлял женщин в Италию на надувных лодках. За десять лет он стал главной пружиной всех подпольных сетей по торговле «белым товаром» в регионе. Почти все мои девочки в приюте прошли через его руки. Одна из них, Маринела, которой был 21 год, если мне не изменяет память, свидетельствовала против него на одном из судебных процессов. Дело было в Белграде, в Сербии. Здание суда было переполнено, прибыло много иностранных журналистов освещать этот процесс. Пужа с насмешливым видом сидел в окружении трех или четырех адвокатов. Маринела, дрожащая, но решительная, рассказала перед судом, как Пужа ее насиловал. Когда судья, а это была женщина, предоставила слово защите, адвокат Пужи попытался заманить свидетеля в ловушку:

— Жертва утверждает, что мой клиент совершил над ней насильственные действия. Мадемуазель, полагаю, что в таком случае вы сможете нам рассказать о каких-либо особых приметах на теле моего клиента.

В ту же секунду судья вмешалась:

— Какое это имеет значение? Мадемуазель, вы можете не отвечать на этот вопрос.

— О, я как раз очень хочу ответить на этот вопрос, ваша честь.

— Хорошо, мы вас слушаем.

— Ну что же, у Пужи действительно есть особые приметы: у него пять… Нет, прежде всего у него есть маленький хвостик. А еще у него на груди пять шрамов, оставшихся от пуль.

Все в зале покатились со смеху. С невозмутимым видом судья обратилась к секретарю суда, повторяя слова Маринелы очень медленно, так, чтобы все могли услышать снова:

— Зафиксируйте слова свидетеля: у обвиняемого есть маленький хвостик и пять шрамов на груди от пулевых ранений.

Я ликовала, и уверена, что судья в душе ликовала тоже, несмотря на свой бесстрастный вид. Девчонка унизила балканского короля на глазах у всех — вот это был номер!

Я уже не помню, какой срок получил тогда Пужа. Мне известно, что он скрылся из виду, даже не попав в тюрьму. Впоследствии были другие судебные процессы. В 2005 году, в частности, белградский суд, предъявивший обвинение ему и одиннадцати его подельникам, знаменитой банде из Пансево[36], приговорил его к четырем годам лишения свободы за трафик одиннадцати уроженок Молдавии. Пуже снова удалось сбежать. 12 марта 2010 года полицейские разыскали его на тайной квартире в Белграде и наконец отправили за решетку. Теперь ему придется отсидеть свои четыре года, что, конечно же, пустяк по сравнению со сломанными жизнями сотен девочек, которых он успел продать за эти последние годы. Утешает лишь то, что по окончании своего срока он может получить другой: в 2008 году суд Болоньи в Италии заочно приговорил его к семнадцати годам тюремного заключения и обязал выплатить штраф 150 000 евро за торговлю людьми и создание мафиозной организации. Никогда еще торговец не получал такой срок! Для этого Италия должна будет через четыре года запросить экстрадицию Пужи. Я не поверю в это, пока не увижу собственными глазами. И все же подобные процессы наглядно доказывают, что можно сдвинуть дело с мертвой точки, если действительно этого захотеть.

Рабство. Здесь. Среди нас. В XXI веке

Восточная Европа стала основным поставщиком в страны Евросоюза… живого товара. 300 000 девушек занимаются проституцией на Западе. Сколько из них были проданы в сексуальное рабство? Возможно, большая часть. Представители власти, судьи, политики громко возмущаются, выражают свое недовольство и… бездействуют!

По телефону я чувствую… ее нерешительность.

— Я за тобой приеду.

— Нет, это невозможно! Они убьют меня! Они сказали, что, если я еще раз попытаюсь сбежать, меня привяжут к машине и будут тащить, пока я не умру…

— Никто этого не сделает, они просто пытаются тебя запугать.

— Нет, сделают! Когда они пришли за мной к моей тетке, Рамон бил меня кулаками. А еще они в наказание отрезали мне волосы. Я сказала, что все расскажу в полиции, а бабушка рассмеялась, сказав, что полицейские — ее друзья.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Имена изменены в интересах конфиденциальности. (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2

Озеро Текиргиол в Румынии. (Примеч. ред.)

3

Ежегодно в мире от 800 тысяч до 2,4 миллиона людей, преимущественно женщин и детей, становятся жертвами торговли «живым товаром».

4

Согласно международному исследованию проблемы секс-работников в Европе, проведенному в 2006–2008 годах.

5

Денежная единица Румынии.

6

Обычно «базовый пакет услуг» — фелляция и проникновение в одной позиции — стоит от 30 до 100 евро.

7

Начиная с 1996 года главные редакторы двадцати одного европейского отделения издания «Ридерз Дайджест» избирают «Европейца года» среди выдающихся личностей, наилучшим образом воплощающих традиции и ценности Европы. Яна Матей получила свою премию 20 января 2010 г. Она стала первой жительницей Румынии, удостоенной этого звания.

8

Аболиционизм — общественное движение, добивающееся отмены какого-либо закона. (Здесь: отмены сексуального рабства.) (Примеч. ред.)

9

Григорий Гика IV — первый правитель Румынской Земли. (Примеч. ред.)

10

Эта площадь стала местом наиболее ожесточенных сражений в 1989 году.

11

В то время одна из республик Социалистической Федеративной Республики Югославии.

12

Гидравлическое заграждение Железных ворот, расположенное в центре заповедника, находящегося по обе стороны границы.

13

Социалистическая Федеративная Республика Румыния.

14

Гегемонизм — политика, основанная на стремлении к мировому господству. (Примеч. пер.)

15

Тасманийский дьявол, или сумчатый черт — хищное млекопитающее семейства сумчатых, размером с небольшую собаку. Туристы часто принимают его за щенка и становятся добычей хищника. (Примеч. ред.)

16

«Протянуть руку».

17

«Город надежды».

18

На сегодняшний день ни одна страна не осталась в стороне от секс-трафика. В Австралию, например, привозят женщин из Таиланда и Филиппин.

19

Область в Румынии. (Примеч. ред.)

20

Юго-Восточноевропейская Инициатива Сотрудничества.

21

1 200 евро.

22

National Agency Against Trafficking in Persons.

23

75 евро.

24

Institut for Women's Policy Research.

25

Сексуальное извращение, характеризуемое влечением к подглядыванию за половым актом или обнаженными представителями избранного пола, а также за интимными процессами. (Примеч. пер.)

26

Испанская жандармерия. (Примеч. пер.)

27

Уголовный надзор (уголовная опека) за исполнением наказания. (Примеч. пер.)

28

Франция, Испания, Италия, Португалия, Бельгия, Люксембург и Дания.

29

Греция.

30

Франция и Великобритания.

31

Швеция, Норвегия, Исландия и Великобритания.

32

Международная образовательная программа. (Примеч. пер.)

33

Gesellschaft fur Technische Zusarnmenarbeit.

34

Историческая область на юге Румынии, между Карпатами и Дунаем. (Примеч. пер.).

35

Французское предприятие «Газ де Франс» имеет монополию на поставки в Румынию.

36

Город в Сербии. (Примеч. пер.)

Content

Яна Матей в соавторстве с Анной Бертход
Марьяна
Проданная в рабство

Предисловие

Ионела

Торговля «живым товаром»

И у стен есть уши

Революция

Беженка

Под небом Австралии

Дети улиц

Проданные

Югославская житница

Дом на холме

Паника

Десять заповедей

Сломанные куклы

Это может случиться с каждой

Плаксивые журналисты

Румынская (не)справедливость

Европейское сотрудничество

Жизнь после улицы

Гостиница в Карпатах

Рутина

Король, у которого был маленький хвостик

Примечания