Евгений Рудашевский

Бессонница

© Рудашевский Е. В., текст, 2018

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», оформление, 2018

* * *

In angello cum libello

Это была ночь, необъятная задумчивая ночь, матерь одиночества, смывающая с нас пятна.

Томас Вулф. Взгляни на дом свой, ангел

Свобода лишь означает, что тебе нечего терять.

Крис Кристóфферсон. Me and Bobby McGee

Пролог

Всё началось два или три года назад, просто ты не замечала. Никто не замечал. Не думай, что моё решение было поспешным. Я его давно принял, только сам до какой-то поры не понимал этого.

Мне следовало заехать или хотя бы позвонить, но я знаю, что ты будешь плакать, а я к этому не готов. Лучшее, что я сейчас могу сделать, – отправить тебе свой дневник. Ведь это ты посоветовала мне завести его, помнишь?

И да, я не жалею о том, что сделал. Надеюсь, прочитав дневник, ты это поймёшь, и, когда мы опять встретимся, нам будет проще взглянуть друг другу в глаза.

9 сентября

Меня всегда пугали люди, слишком уверенные в своих желаниях, а тут, в общежитии, таких людей много. Спроси их ночью, и они даже спросонья перечислят свои мечты – в точном порядке, от главных до второстепенных. Заодно продиктуют адреса магазинов, где всё это можно купить со скидкой или в рассрочку.

Мы едва познакомились с Мэтью, но я уже знаю, что он мечтает о чёрном рояле «Steinway Spirio». Хочет по вечерам играть для друзей что-нибудь расслабляющее. При этом на корпусе непременно должен стоять бокал не допитого им вина. Желательно «Château Cheval». Даже не знаю, откуда он всего этого понабрался.

Мой сосед, Мэкси, мечтает о полной экипировке в цветах «Chicago Bears». Это его любимая команда по американскому футболу. Мэкси и сам играет за университет. Ещё он мечтает о семидесятидюймовой плазме.

Мэкси – неплохой парень, я даже обрадовался, когда узнал, что меня поселят в одной комнате с двухметровым чернокожим футболистом. Думал, будет интересно. А потом Мэкси стал возвращаться с тренировок, весь взмыленный. Это было бы не так страшно, если б он первым делом шёл в душ, который, кстати, находится через одну комнату от нашей. Однако в списке его дел посещение душа не стоит ни первым, ни вторым, ни каким-либо ещё. Он просто забрызгивает себя приторной ванилью и, довольный собой, идёт на занятия. Так что у нас всегда пахнет его по́том и его духами, больше похожими на освежитель воздуха. А сентябрь в Чикаго стоит жаркий, не спасают даже распахнутые окна.

Вообще, наша комната – одна из самых убогих в Солбер-холле. Тут все обставляются как могут: привозят из дома ковры, пуфики, стереосистему и всё в таком духе. А у нас нет даже занавесок. Зато есть телевизор. Старый «Samsung» с заляпанным корпусом и чуть более новым, но таким же заляпанным DVD-проигрывателем. Мэкси привёз его в первый день заселения. Долго возился с проводами, настраивал каналы, а на днях я зашёл в комнату и увидел, как Мэкси лежит перед телевизором и наяривает себе, толком не прикрывшись простынёй. Я притворился, что говорю с кем-то в коридоре, – задержался на пороге, дал Мэкси возможность спешно натянуть трусы и выключить экран. Мне, в общем-то, всё равно, чем он тут занимается, пока меня нет, хотя всё это довольно мерзко, но закрывать дверь на ключ ему бы точно не помешало. А теперь Мэкси мечтает купить семидесятидюймовую плазму. Не хочу даже думать об этом.

Синди, с которой мы ходим на американскую литературу, мечтает… Да о чём она только не мечтает! О бордовом «Cadillac Fleetwood» девяносто шестого года, об абонементе в фитнес-центр на Мичиган-авеню, о домике на берегу Мичигана или Гурона – о таком, чтоб окна спальни непременно выходили на восток. Синди даже нашла в интернете подходящий особняк. Два этажа, веранда, бассейн во дворе и своя огороженная пристань. Вот только непонятно, куда там выходят окна спальни, и Синди из-за этого переживает, будто в самом деле не сегодня завтра купит этот дом со всеми его верандами и бассейнами. У неё нет денег даже на фитнес-центр, какой уж тут дом, а она мечтает – со всей серьёзностью.

Вообще, от Синди можно было ожидать чего-то менее прозаичного. Она всё детство провела в Японии, её родители – миссионеры или что-то в этом роде. «Они несут слово Христово». В нашем университете такое встречается сплошь и рядом.

Университет Северного парка прежде был христианским. Главное здание, Олд Мэйн, построили не то священники, не то проповедники из Миннеаполиса ещё в 1894 году – оно оказалось самым высоким в этом районе. Олд Мэйн тогда стоял за чертой города, а его купол долгое время служил ориентиром для самолётов, заходящих на посадку в Очард Филд, где потом, в годы Второй мировой, построили современный аэропорт О’Хара. Изначально в Олд Мэйн обучали шведских эмигрантов, а вокруг лежали самые настоящие пустыри, но за сто с лишним лет он разросся: побывал и колледжем, и академией, затем стал полноценным университетом с огромным кампусом и со своей богословской семинарией. Так что христианские традиции тут сохранились, а статуя Иисуса и большая часовня в кампусе никого не смущают. Интересно, отец, отправляя меня сюда, знал об этом?

Впрочем, христианские традиции, как видно, не мешают студентам мечтать обо всех этих кадиллаках, особняках и плазмах на всю стену. Послушаешь их, и становится тошно. У меня так не получается.

На прошлой неделе звонил домой, в Москву. Говорил с мамой, а потом немного с отцом. Сказал ему, что не знаю, чего на самом деле хочу. Вроде бы говорили о какой-то ерунде, о том, чем здесь кормят и какие преподаватели, а я взял да и сказал – честно, без утайки. Сам не ожидал. Отец тоже не ожидал. Он вообще не любит, если я резко меняю тему, говорит, что для будущего юриста это плохо. А тут промолчал. Понял, что я серьёзно. И ведь долго молчал, сосредоточенно. Может, думал, я что-то добавлю или как-то поясню свои слова. Но я больше ничего не добавил, и он наконец сказал, что мне нужно сходить на профориентацию. Говорит, запишись на консультацию, расскажи о своих проблемах и пройди соответствующие тесты. Так и сказал: «соответствующие тесты».

– В вашем университете с этим не должно быть сложностей.

А ещё отец сказал, что университет подтвердил оплату за первое полугодие. Мог бы не говорить, но сказал.

Профориентация… И ведь я ждал от отца чего-нибудь в этом духе. Конечно, ждал. Он всегда так говорит и действительно думает, что это мне поможет. Моей сестре вот помогло. Теперь она работает с ним в одной компании и, кажется, счастлива. По крайней мере, голос у неё счастливый, когда я спрашиваю про работу и про новых коллег. Впрочем, сестра всегда была из тех, кто твёрдо знает, чего хочет.

Ну и что я мог сказать отцу? Сказал, что профориентация – удачная мысль, что я обязательно схожу и пройду все нужные тесты. А когда я положил трубку, уже точно решил, что отступать некуда. Всё, что я тут задумал, ещё неделю назад казалось каким-то безумием, но теперь я вижу, что это единственный выход. Нужно действовать, пока эта трясина не засосала меня целиком. Потом будет поздно.

17 сентября

Люблю случайные взгляды и улыбки. Иногда где-нибудь в метро пересечёшься взглядом с незнакомой девушкой, не отведёшь его, а потом вы так и смотрите друг на друга – открыто, без стеснения. В какой-то момент девушка не сдерживает улыбку, и ты улыбаешься в ответ, будто увидел старого друга, с которым связано только всё самое приятное. И тут понимаешь, что девушка – красивая, но не так, чтобы её сразу фотографировать для журнала или рекламного стенда, а просто красивая, как у Джо Кокера: «you are so beautiful to me»[1], только без всех этих надежд и прочей романтики.

Между вами ходят какие-то люди, шумит метро, а вы улыбаетесь. И всё. Больше ничего. Ни слов, ни знакомства. Просто улыбаетесь, отводите взгляд, а потом опять смотрите друг на друга. Светло и радостно. Ты никогда не узнаешь, что она жуткая привереда, готовая целыми днями обсуждать своих подруг или какие-нибудь покупки, а она не узнает, что ты даже не покупаешь зубную нить, а если и покупаешь, то всё равно ленишься ею пользоваться. Но вам сейчас хорошо вместе. И когда где-нибудь на «Куинси» или «Рэндолф» вагон набивается пассажирами и вы теряете друг друга из виду, между вами всё равно остаётся тёплая нерушимая связь. А выходя на своей станции, ты протискиваешься между какими-нибудь клерками в душных костюмах и опять смотришь на неё – с неожиданным волнением заподозрив, что тебе эта связь лишь почудилась. Но вот она поворачивает голову, и вы опять встречаетесь взглядом. И ты чувствуешь, что действительно счастлив. По мне, так это чувство лучше всех разговоров, обещаний, поцелуев и уж точно лучше букетов, свиданий и знакомства с её друзьями. Чистое, непроросшее зерно. Я и детей за это люблю. Странно, да? Люблю в них свежесть и возможное будущее, а вот то, чем они станут, я не люблю. И сам не хочу никем становиться. Хочу навечно застрять в мгновении чистой свободы.

Как-то рассказал об этом Мэту. Думал, он будет смеяться, а Мэт промолчал. Задумался о чём-то своём. С ним такое бывает. Он мне поэтому и нравится. Люблю за ним наблюдать. Когда он думает. Или когда играет на фортепьяно. Иногда вечером Мэт возвращается в учебную комнату – отрабатывает произведения, не вошедшие в учебную программу. Я иду с ним. Смотрю и слушаю. И сегодня мог бы пойти, но отправился на вечеринку Стива.

Стив целый год учился по обмену в Москве и теперь взял меня под опеку, что ли, даже не знаю, как это назвать. Но опека у него не очень получается. Первое время он объяснял мне, как тут всё устроено: где купить выпивку, где знакомиться с девушками, как пробраться в бар с чужим ID, ну и всё такое.

– У нас тут некоторые сдают свою карточку в прокат. Главное, чтобы на фотографии был человек одного с тобой цвета. Это работает. Охранники особо не придираются. Видят, что ты белый, и пропускают. Так что ID у цветных не бери, ничего не получится.

Стив говорил с таким видом, будто наставлял меня в древней китайской мудрости, и, наверное, думал, что я весь трепещу перед его знаниями, а мне хотелось смеяться, потому что всё это было как-то глупо и даже пошло, но я слушал и один раз назвал Стива сэнсэем – думал, он улыбнётся и наконец поймёт, что я не воспринимаю его всерьёз, и Стив в самом деле улыбнулся, только в его улыбке сквозила до того непоколебимая уверенность в собственном превосходстве, что мне окончательно стало неловко. А потом Стив позвал меня к себе на вечеринку.

Он живёт в отдельном доме на окраине кампуса. Там шесть домов. В каждом – по шестнадцать студентов. Они платят больше, чем мы за общагу, но им, конечно, веселее. Заселиться в дом сложно, там целая очередь. В общем, живут они неплохо, а по выходным закатывают вечеринки. Ничего такого, им нельзя слишком шуметь, но многие в кампусе им завидуют.

Вот на одну из воскресных вечеринок Стив меня и позвал. Я отказался – придумал какую-то вполне достойную отговорку. Потом отказался ещё раз. А на третий раз отказаться не смог – Стив поймал меня у Кэролайн-холла и буквально потащил к себе. Я только и успел написать Мэту, чтобы он меня не ждал.

В доме было шумно и тесно. Гремела музыка. Правда, музыка мне понравилась. Играл «Oasis». «Cigarettes and alcohol» – песня вполне соответствовала тому, что я увидел. Алкоголя тут было предостаточно. Разве что сигарет не было – в доме стояли датчики дыма, всё-таки дом университетский, и курить разрешалось только на веранде.

Мы протискивались через веселившихся студентов, среди которых были и совсем взрослые ребята, а я с наслаждением слушал, как младший Галлахер тянет своё неповторимое «ши-ен» в словах «imagination», «action», «situation» и уж совсем непередаваемое «ши-яйн» в слове «sunshine», да и фраза «Is it worth the aggravation to find yourself a job when there’s nothing worth working for?»[2] казалась как никогда уместной. Но это было единственное, что доставляло удовольствие. В остальном я был явно не в своей тарелке.

Дальше хуже. Стив затащил меня в свою комнату и закрыл дверь на замок – музыка с первого этажа будто ушла под воду и только продолжала отчётливо вибрировать в стенах. Комната оказалась вполне просторной и уютной. На удивление много тряпья: вещи лежали по всем четырём кроватям, по тумбам, стульям, столам, на полу, даже стены были завешены тряпичными флагами университета и «Chicago Bears».

Мы остались наедине, и Стив открыл свою тумбочку. Святая святых. Тайник. В ней стояла водка. Много водки, привезённой из России. А ещё перцовка и какие-то наливки в неподписанных бутылках. Стив выглядел очень гордым. Думал, что такая картина меня впечатлит. И я постарался его не разочаровать – изобразил удивление, хотя сделать это было непросто. Мне стало скучно. А Стив со смехом рассказал, как пронёс водку через таможню, как прятал бутылки в носках, потому что на досмотре приходилось полностью открывать чемодан:

– Я почти как Кристофер Уокен с вьетнамскими часами. Понимаешь, да?

Изображать восторг было всё сложнее, и я обрадовался, когда Стив предложил перейти к делу – выпить. Не то чтобы я любил пить, и уж тем более водку, но искренне понадеялся, что так для Стива закончится его неуклюжий ритуал гостеприимства, и, в общем-то, оказался прав.

Мы выпили по одной полной рюмке. Стив сказал, что бережёт бутылки для особых случаев, и я мог только порадоваться, что мой приход оказался для него не таким уж особым и был оценён лишь в одну рюмку, а потом… Потом Стив наконец отстал от меня. Думаю, мой восторг всё-таки выглядел наигранным, а благодарность – фальшивой. Так или иначе, Стив сказал, что ему нужно отойти, и больше в этот вечер мы уже не общались.

Я бы сразу ушёл из дома, но меня разморило. И я отправился бродить по коридорам. Просто ходил, смотрел на людей. Слушал, как они смеются. На меня никто не обращал внимания. Даже не стеснялись целоваться при мне и всё такое. Ни танцевать, ни играть в настольные игры или «PlayStation» я не хотел. Так и маялся без дела. А потом увидел её. Эшли. Она сидела на полу, возле закрытой двери. Я мог бы пройти мимо – разговор с такими красивыми девушками у меня обычно не клеится, – но почему-то остановился и просто сел у стены напротив. Поблизости никого не было, и мы как-то разговорились. Точнее, Эшли сама начала говорить, а я подхватил.

Сказала, что её зовут Ashlee – с двойным «e» на конце. Я не придумал ничего лучше, чем сказать, что меня зовут Дэн с одной «н» на конце. Я не умею шутить в ответ. Всегда хочу ответить так, чтобы и весело, и остроумно, но никогда не получается. Если только подумать хорошенько, то через час-другой могу подобрать что-нибудь забавное, а вот так, сразу – это не про меня. В такие моменты хочу удавиться. Я бы тогда ушёл, но Эшли усмехнулась – просто, без претензии, будто я в самом деле неплохо справился и сумел поддержать разговор, и уходить уже не было причин. Я остался, и нам даже было весело.

Собственно, Эшли не то чтобы очень красивая. Лицо у неё самое заурядное. Гладкое, аккуратное, но ничего особенного. А вот стоит ей улыбнуться, и оно оживает, становится каким-то тёплым, весенним. Как-то сразу проявляются и губы, и нос, и глаза. Будто её изначально создали такой – улыбающейся. Не могу точнее объяснить. Просто бывают люди, которые родились с улыбкой, и если они не улыбаются, то будто исчезают, перестают существовать. Эшли была именно такой. И я как никогда прежде жалел, что не умею по-настоящему шутить или рассказывать забавные истории.

Мы как-то без суеты, спокойно обсудили учёбу. Выяснилось, что оба ходим на профессора Тёрнера, только раньше друг друга не видели. Наверное, на занятиях Эшли не улыбалась, вот я и не замечал её. А меня не заметить легко.

Потом выяснилось, что мы читаем одну книгу – «В дороге» Керуака. И тогда уже весь дом и этот шум – всё пропало. Я сейчас даже не вспомню, какая играла музыка. Мимо нас изредка проходили парочки, и они что-то говорили, а в конце коридора, кажется, был туалет, и возле него собиралась очередь, но мне казалось, что мы с Эшли остались вдвоём. Сидели на полу у закрытой двери. В комнате что-то явно происходило, я слышал звуки и даже догадывался, что именно там происходит, но меня это не интересовало. Я ожил. Со мной в последний год это случалось редко. А Эшли была в белой футболке с потрескавшимся рисунком Бетти Буп – почти как у Меркьюри на «Уэмбли» в 1986 году, в рваных джинсах, через которые проглядывала светлая кожа её худых ног. И от неё пахло чем-то цветочным. И день оказался вполне себе неплохим.

Мы всё говорили про Керуака, и я на память процитировал любимый отрывок – пришлось говорить чуть громче, потому что музыка с первого этажа отчасти заглушала мой голос: «Я плёлся сзади, как всю жизнь плетусь за теми, кто мне интересен, потому что интересны мне одни безумцы – те, кто без ума от жизни, от разговоров, от желания быть спасённым, кто жаждет всего сразу, кто никогда не скучает и не говорит банальностей, а лишь горит, горит, горит, как фантастические жёлтые римские свечи, которые пауками распускаются в звёздном небе, а в центре возникает яркая голубая вспышка, и тогда все кричат: „Ого-о-о!“»

– Здорово! – Эшли пересела поближе ко мне. Мы теперь сидели бок о бок – на ковролине, пыльном и давно стёртом в одну сплошную бесцветную плешь и лишь по углам сохранившем изначальный зелёный цвет. – Ты заучил этот отрывок!

– Нет… Просто запомнил. У меня хорошая память.

И это была чистая правда. Я не красовался, ничуть. Память у меня действительно хорошая. Я всегда почти в точности запоминаю понравившийся отрывок, а уж если прочитаю его несколько раз, так он отпечатывается даже визуально: закрыв глаза, я вижу каждую прочитанную строчку и саму страницу со всеми её пятнами и пометками.

На какое-то мгновение я испугался, что Эшли подумает, будто я всё-таки красуюсь, но она поняла, что я не пытаюсь как-то её впечатлить, а говорю искренне. И мне захотелось её обнять, но я сдержался, не стал этого делать даже в шутку. И всё равно был доволен происходящим.

– Ты всё запоминаешь?

– Не всё, но многое.

– Круто… У Капоте тоже была хорошая память. Он запоминал девяносто четыре процента из всего прочитанного. Ну, если верить фильму. Видел? Так и называется: «Капоте».

– Нет.

– Посмотри. Если хочешь стать писателем, тебе пригодится.

– С чего ты взяла, что я хочу стать писателем?

– Не знаю… А что, это не так?

– Ну… Так, наверное.

– Ну вот! – Эшли торжествующе хлопнула меня по колену.

Я тоже развеселился. Меня удивило, что Эшли спокойно, ничего не уточняя, признала моё право на то, чтобы однажды стать писателем, будто в этом не было ничего необычного.

– А ты такой же? – спросила Эшли.

– В смысле?

– Ну… Тоже горишь, как римская свеча?

– Что?! – я хохотнул.

Потом, посерьёзнев, ответил:

– Нет. На самом деле я боюсь таких людей.

– Боишься?

– Да. Всех этих людей, горящих как римские свечи. У которых баки всегда полны, а газ от малейшего прикосновения выжимается в пол.

– Почему?

– Почему боюсь? Ну… Не знаю. Наверное, потому что сам не такой. Мог бы и хотел бы, но не такой. Может, у меня газ тоже выжимается в пол, только вот двигатель барахлит.

Эшли рассмешило моё сравнение.

Мы ещё поговорили о Керуаке, а потом дверь открылась. Из комнаты вышли Кристен, подруга Эшли, и какой-то парень в шортах – явно старше их обеих. Кристен и парень были помятые и весёлые. На меня не обратили внимания. Несмотря на весёлость, Кристен не выглядела счастливой. Я это хорошо чувствую в людях. Ну, или мне только кажется, что чувствую, не знаю. Но мне иногда приятно думать, что я могу вот так, одним взглядом понять, счастлив человек или нет. И Кристен точно не была счастлива.

Она ушла к туалету, а парень остался с нами. Сел рядом с Эш у стены. У него была фигурная чёрная щетина, и он улыбался, будто готовился сказать что-то очень остроумное. Мне никогда не нравились люди с такой улыбкой. Ещё я не люблю слишком позитивных людей, которые при первой же встрече обрушивают на тебя весь поток своего позитива, будто ты их лучший друг, ну, или будто знают, что завтра умрут под колёсами грузовика, и поэтому торопятся использовать каждую из оставшихся секунд. Я много раз замечал, что безудержные весельчаки потом оказываются смертельными занудами, когда дело доходит до каких-то настоящих проблем или когда нужно поговорить спокойно, а ещё они обидчивы до одури и чуть что одаривают тебя осуждающим взглядом, будто ты нагадил у них под кроватью. Не то чтобы этот парень мне показался именно таким, но мне он как-то сразу не понравился. Наверное, из-за того, что я хотел побыть с Эшли наедине.

Мне не хотелось молчать, и я наконец, глядя на его фигурную щетину, спросил, сам ли он бреется. Вопрос, конечно, глупый, но мне было важно развеять молчание.

Парень не сразу понял вопрос, а потом кивнул:

– Сам. Всё сам. А ты?

– Я тоже сам.

И это прозвучало вдвойне глупо, потому что брить-то мне пока что особо было нечего. Нет, конечно, я знал парней, которые уже в десятом классе пытались начесать себе бородку Ван Дейка или как она там называется – вроде козлиная, а смотрится не так плохо, если есть на что смотреть. Но у меня и в девятнадцать лет волосы на подбородке и щеках растут убогими рассеянными пучками, которые приходится тут же срезать, чтобы не выглядеть как какой-нибудь фрик – из тех, кто со старших классов ходит с длинными китайскими волосками.

– Всегда нужно бриться самому, – многозначительно сказал парень и провёл ладонью по щеке, будто выщупывая, стоит ли ему прямо сейчас отправиться в туалет и там подровнять щетину или всё-таки подождать до завтра.

Глупый разговор. Но Эшли улыбалась. Ей разговор казался забавным.

– И вообще, – впервые за всё это время парень посмотрел прямиком на меня, – брейся везде, где можешь. Это, чёрт возьми, важно. Слышишь?

Я кивнул, не совсем понимая, почему он об этом говорит с такой серьёзностью.

– Запомни, главное правило: ясень без кустов кажется выше.

Я не сразу понял, о чём идёт речь. Думаю, это читалось по моему лицу, и парень, усмехнувшись, хлопнул себя по шортам. Я наконец догадался, о каком ясене он говорит, и поморщился. Парень, довольный тем, какое впечатление на меня произвела его мудрость, рассмеялся. Не знаю, куда бы нас завёл этот разговор, но тут Эшли предложила мне выйти на веранду, проветриться, и я с радостью согласился.

На веранде было по-вечернему свежо, а возле фонарей беззвучно вились обезумевшие мотыльки. Эшли сразу закурила. Я тоже закурил. Собственно, курить я начал именно в Чикаго. Сам не знаю зачем. Подумал, что так будет проще. Правда, выглядел глупо – даже фольгу из пачки не вырывал, не знал, что все так делают, да и затягиваться старался чересчур жадно, отчего меня поначалу подташнивало.

Мы с Эшли какое-то время смотрели на тихие глыбы университетских зданий – все как один из красного продолговатого кирпича, с белыми окнами, многоскатной черепичной крышей, а порой и с неуклюже торчащим дымоходом. Смотрели на чёрные улочки кампуса – днём всегда заполненные студентами, а сейчас начисто вылизанные безлюдием. Потом разговорились про занятия. Выяснилось, что профессор Джей, преподававший мне американскую литературу, – дедушка Эшли. Это было неожиданно и очень странно. Они были совсем не похожи.

Вообще, профессора зовут Йовица Югович (Jovica Jugović по-английски). Он так и представился на первом занятии. Попросил всех по очереди произнести его имя. Ни у кого не получилось. Только у меня. Я не единственный иностранец в группе, там ещё сидят две кореянки и один палестинец, но с полным именем профессора справился только я. Глупая затея, а профессору, кажется, понравилось, как все коверкали его имя. В итоге студенты стали называть его «профессор Джей», а он и не сопротивлялся. Да и потом выяснилось, что он не такой уж зануда и, кажется, очень гордится тем, что сорок шесть лет назад первым из своей семьи приплыл в Нью-Йорк. Два года отработал простым докером, три года ходил рыбачить, потом женился на американке, с которой и переехал в Чикаго, где они живут уже тридцать один год, из которых он семнадцать лет преподаёт американскую литературу. И все эти сроки из своей жизни он называл очень точно – не просто «много лет» или «почти два десятка», а именно «семнадцать» или «тринадцать», ещё и с какой-нибудь отсылкой к тому, что тогда происходило в Штатах, и с обязательным упоминанием, что в Нью-Йорк он приплыл без гроша в кармане и совсем не зная английского языка. Иногда мне кажется, что профессор Джей с удовольствием посвятил бы парочку занятий своей биографии, которая ему самому, наверное, кажется даже интереснее разговоров о Драйзере или Фицджеральде, но он ничего подобного не делал, а про свою семью рассказывал лишь на семинарах, и то урывками.

Мне понравилось, как профессор Джей сказал: «Чем больше слов мы знаем, тем более глубокими становятся наши мысли». Тут не поспоришь. Я и сам в последнее время обо всём бытовом и повседневном думаю только по-английски, но, когда дело доходит до чего-то действительно сложного, я пока неизбежно перехожу на русский. Профессор Джей советовал запоминать новые слова, встречающиеся в книгах, – если и не вывешивать их на бельевых верёвках, как это делал Джек Лондон, то хотя бы расклеивать на стикерах, просто чтобы они каждый день попадались на глаза. Многим студентам идея пришлась по душе.

Я рассказал обо всём этом Эшли. Думал, ей будет приятно, но она почему-то погрустнела. Мы ещё поговорили о занятиях, о столовой, о случае, когда в начале сентября под мостом в кампусе нашли мешок со щенками, а потом вдруг Эшли сказала, что два года назад нарочно прыгнула под машину. Что у неё был сложный перелом ноги. Врачи напророчили ей, что она будет хромать, но она никогда не хромала, да и с костылями ходила только два месяца, а не полгода, как ей обещали. Эшли даже прошлась по веранде, и я не смог сказать, какая именно нога у неё была сломана. Эшли понравилось, с какой искренностью я это признал. А я подумал, что хочу быть рядом с ней. Просто стоять рядом, слушать, как она говорит. Видеть её лицо. И не так уж важно, о чём именно мы разговариваем и что происходит вокруг.

20 сентября

Лучше не признаваться вслух в том, что тебя действительно волнует. Люди начинают считать тебя странным, становятся какими-то неспокойными: им хочется над тобой посмеяться или унизить тебя, будто им вдруг делается страшно, что они тоже станут странными, и они пытаются себя защитить. Не то чтобы меня ранили насмешки, нет, я уже привык, тут другое. А может, и ранят, не знаю. Но в любом случае мне жалко этих людей. То, как они пугаются, то, как начинают защищаться… Я ведь стараюсь сдерживаться, а тут на американской литературе не сдержался, сказал, как думаю, и даже не сомневался в том, что поступаю правильно. Это на меня Эшли повлияла. С ней можно говорить всякое и не бояться, что она не так поймёт, вот я и подумал, что с её дедушкой можно говорить так же свободно.

Мы обсуждали «Великого Гэтсби», и профессор Джей сказал, что весь текст очень музыкальный, что это настоящий джаз со всеми его синкопами, только переведённый с языка нот на язык букв, а я заявил, что тут всё наоборот, что на самом деле музыка – тоже текст:

– Да и вообще всё вокруг – это текст. И люди, дома, и то, как летят птицы. Даже картины. Это всё текст, который ты читаешь.

– Картины – это картины, – возразила Синди, та самая, что провела детство в Японии. Она всегда подвязывает волосы цветной лентой и, в общем-то, выглядит не очень серьёзно, поэтому я удивился, что она решила со мной спорить. – При чём тут текст?

– При том, – я пожал плечами. – Это тоже набор символов, который мы читаем как прозу. Ну, или как поэзию.

Я ещё много чего сказал, а потом добавил:

– А когда понимаешь, что мир вокруг – это набор строчек, и вообще, чем больше об этом думаешь, тем отчётливее видишь, что ты сам – тоже текст.

Мне бы стоило остановиться. Я уже сказал достаточно, чтобы показаться странным, но никто меня не останавливал и даже не смеялся надо мной. Наверное, все подумали, что на занятиях по американской литературе это звучит вполне допустимо – не то что на международной политике или на какой-нибудь социологии. Скажи я такое где-нибудь в столовой – на меня, уверен, посмотрели бы косо, но тут даже Ти Джей не стал отпускать свои плоские шутки, а ведь это единственное, что ему действительно удаётся. Так что я честно и без опасений закончил:

– Поначалу это пугает. А потом успокаивает. Когда становишься текстом, когда весь обрастаешь цитатами, у тебя ничего не болит. Да и вообще жить проще, потому что понимаешь, что как текст ты всегда можешь совершенствоваться.

Вот это уже точно было слишком, даже для занятий по американской литературе. В аудитории ещё долго молчали, а потом профессор Джей вернул нас к обсуждению Фицджеральда. Он никак не отреагировал на мои слова, но я был только рад. С меня хватит и того, что я всё это сказал вслух.

Вообще, дедушка Эшли неплохой. Весь худой, я бы сказал иссохший, с короткими седыми волосами. И у него длинные холёные ногти на правой руке. А на левой – остриженные под самый корень. И я знаю, что это значит. И даже хотел рассказать об этом Синди, но сдержался. Решил, что эта деталь останется моей. Приятно, когда ты знаешь чуть больше, просто потому что видишь и считываешь то, чему другие, может, и не придают значения.

Профессор Джей продолжал говорить про то, как музыкальный строй «Великого Гэтсби» пересекается с «Ночь нежна», а я думал, что дедушка Эшли мне нравится куда больше, чем профессор Тёрнер, хотя занятия у него, в общем-то, проходят интересно. Профессор Тёрнер ведёт психологию. И он толстый. Когда он садится на стул, поначалу ставит ноги вместе, а на них почти до колен ложится живот. Постепенно ноги расходятся, и живот опускается всё ниже. К середине лекции ноги у профессора Тёрнера всегда стоят по сторонам, а живот выпучивается до самого сиденья – пуговицы на рубашке готовятся выстрелить, и в щели проглядывает майка. Профессор Тёрнер всегда читает лекции сидя. Думаю, ему было бы трудно провести полтора часа на ногах.

Я вообще не очень люблю толстых людей. Как будто в их тяжёлом животе прячется всё то, что я не люблю в людях: удовлетворённость и бессмысленность. Всегда считал, что для настоящего счастья нужно поменьше есть, хотя это, наверное, глупо. А ещё я не люблю, когда едят в метро или просто на ходу. Как будто все эти люди очень голодные. Почему-то их жизнь мне представляется пустой, даже не могу объяснить почему.

И всё же мне нравится то, что профессор Тёрнер рассказывает о межличностном общении. Мне даже нравится это словосочетание – «interpersonal communication», будто речь не о простых семейных ссорах, а о какой-то сложной науке. Смешно подумать, что вот ссорятся где-нибудь муж с женой из-за какой-нибудь ерунды, обсуждают поцарапанную машину или нашествие термитов и не знают, что это они участвуют в «межличностном общении» и что в Университете Северного парка с полсотни студентов со всей серьёзностью разбирают их фразы и рисуют подробную поведенческую модель, по которой живут эти самые ссорящиеся муж с женой. На занятиях профессора Тёрнера всегда смешно представлять именно живых людей за игровыми схемами и моделями Эрика Берна или кого-то ещё.

Мы теперь с Эшли садимся за соседние парты. Иногда обмениваемся записками. Я написал ей про то, как расползаются ноги профессора Тёрнера. Она ответила, что раньше этого не замечала. А потом я поступил очень глупо. Профессор дал всем задачку, и я уже знал, как её решить. Суть задачки простая – нужно соединить девять точек, используя четыре прямые, но так, чтобы провести их не отрывая руки:

Тут весь секрет в том, что люди сами загоняют себя в рамки, которые для них никто не устанавливал, – все пытаются проводить линии внутри условного квадрата. Люблю эту задачку. Она не про логику, а про свободу. Про то, как люди боятся перейти через черту, которой на самом деле нет. И не потому что опасаются какого-то наказания, а потому что привыкли, что нельзя за флажки, даже если они ненастоящие. Я так и сказал, когда меня вызвали к доске. Никто не решил задачку, поэтому я поднял руку. И всё это подробно объяснил. Наверное, даже слишком подробно.

Вообще, получилось нечестно, ведь я уже знал решение – года три назад наткнулся на эту задачку в одной не самой интересной книге. Но ведь я и вправду тогда сам решил её и подумал о свободе, о флажках, а теперь лишь притворился, что сделал это сейчас, на занятиях. Всё равно я почувствовал себя обманщиком, и чем больше меня хвалил профессор Тёрнер, тем мне становилось паршивее. А потом и Эшли меня похвалила, и я ей всё рассказал – сразу, как только мы вышли на Кармен-авеню и отправились на обед в Магнусон-центр. И она поняла. Сказала, что это не ложь, что я вообще молодец, потому что справился с задачкой ещё три года назад, а профессор Тёрнер сказал, что даже для нашего возраста она сложноватая.

Меня всё это приободрило. Я уже давно не получал удовольствие от того, что могу вот так открыто говорить правду, показывать, что на самом деле чувствую. Наверное, поэтому я с такой лёгкостью заговорил на американской литературе про то, как мир превращается в набор строчек, а после занятия подошёл к профессору Джей и признался, что не хочу писать эссе по «Ночь нежна».

– И почему же?

А я сказал, что «Ночь нежна» ненастоящая. То есть, может, она и была когда-то настоящей, но сейчас я в неё не верю:

– Слишком рафинированная.

Да, я так и сказал: refined, хотя по-английски это не совсем то. Добавил ещё, что все эти метания сытых людей навевают скуку. И что это довольно глупая жизнь, когда ты поначалу только жрёшь, а потом только и думаешь, что бы пожрать этакое, ещё не жратое. Я почти буквально процитировал Стругацких, но профессор Джей, конечно, этого не понял – не думаю, что он их читал. Не знаю даже, переведён ли «Град обречённый» на английский. Но тогда я подумал, что не смогу точнее высказать свою мысль.

Профессор Джей чуть вытянул губы и насупился. Я уж решил, что он опять не отреагирует на мои слова, а он отреагировал. Сказал, что без эссе мне не обойтись, но я могу написать что-нибудь другое – главное, чтобы я использовал всё, что мы прошли по средствам художественной выразительности: метонимии, гиперболы и всё такое. Я даже не успел согласиться, а профессор Джей уже предложил написать зарисовку по какой-нибудь картине:

– Заодно наглядно покажешь Синди, что значат твои слова про текст.

И мне эта идея понравилась, хотя поначалу я не представлял, как это сделать, да и писать зарисовку, только чтобы доказать Синди свою правоту, считал глупым. Так или иначе, я согласился и окончательно решил, что профессор Джей не такой зануда, каким показался при первом знакомстве.

25 сентября

Вечером зашёл Луис. Сказал, что мои деньги пойдут по назначению:

– Скоро всё получишь. Только нужно будет отъехать.

– Куда?

– Потом скажу.

– В кампус принести не сможешь?

– Нет. Не хочу рисковать.

– Понимаю.

– И тебе не советую держать это в кампусе. Сам знаешь: если найдут, будут проблемы. Большие проблемы.

– Понимаю.

Мы с Луисом сидели на нижнем ярусе моей кровати. Сам я сплю на втором, то есть верхнем ярусе, а нижний пустует, обычно я складываю там свои вещи. Пока что никто не захотел к нам подселиться, и это неудивительно. У Мэкси – одноярусная кровать. Он частенько задерживается допоздна, и я засыпаю один. Не знаю, чем он там занимается, и, честно говоря, не хочу знать.

Луис спросил, чем у нас воняет, а я сказал, что это не его дело. С Луисом можно так говорить, он хороший парень, не обижается. Потом он сказал, что если я передумаю, то всех денег уже не вернуть:

– Только часть.

Я не стал выяснять, какую именно. Ответил, что точно не передумаю. Тогда Луис спросил, зачем мне это, но тут же отмахнулся – сказал, что не хочет иметь к этому никакого отношения, чего бы я там ни задумал. Мы ещё поболтали пару минут, а потом Луис ушёл.

Да, он хороший парень. Родители у него мексиканцы и живут не то в Техасе, не то в Нью-Мексико, только Луис с ними не общается. Ещё у него два брата и сестра. С ними он тоже не общается. И он слушает кантри-госпел, вроде Чарли Дэниелса, что для мексиканца, в общем-то, дико, но у Луиса вся жизнь необычная, так что я этому не удивляюсь. А на капоте его фордика – большой Иисус с распростёртыми руками и подписью: «Я умер, чтобы ты мог жить». И да, Луис ходит в белой майке, джинсах, а на шее у него висит крестик, и выглядит это пошловато, не хватает банданы и каких-нибудь наколок. Я ему так и сказал, а Луис только рассмеялся. Он любит, когда я так говорю. Называет меня crazy Russian guy, сумасшедшим русским парнем; звучит довольно забавно. И Луис приучил меня говорить «Que pasa», когда заходишь в магазин, где работают латиносы. А вообще Луис может раздобыть всё что угодно – он мне так и заявил, когда мы только познакомились:

– В пределах разумного, конечно.

Думаю, он и не надеялся, что я это учту, ведь я не похож на того, кому вдруг может понадобиться нечто такое, что нельзя легально купить в магазине. Но мне понадобилось, а Луис не показал, что удивлён, хотя я уверен, что на самом деле он удивился, и я был ему за это благодарен.

Когда Луис ушёл, я погасил свет и забрался на верхний ярус. Вообще, там удобно, но прямо надо мной висит пожарная сирена, и, когда она сработала впервые, я спросонья чуть не вывалился из кровати, а на улицу выбежал с таким чувством, будто меня простирнули в стиральной машинке на полных оборотах. В Солбер-холле уже дважды поднимали учебную тревогу, и каждый раз – ночью, что, в общем-то, логично, но о логике и всяких там предписаниях в такие мгновения думаешь в последнюю очередь.

В этот раз никакой сирены не понадобилось. Я надеялся уснуть пораньше, потому что утром меня ждали занятия по конституционному праву. Но ведь бывает так: ложишься, ждёшь дрёму, успокаиваешься, и тут в голову влетает какая-то суетливая мысль, будоражит другие, уже сонные мысли, а через мгновение они все галдят, и всякий сон забыт, даже глаза сами открываются. Вот и со мной сейчас было так же.

Долго не мог уснуть. Думал о Луисе. Нет, не о том, что он должен мне передать, и не о том, что я задумал, – об этом и так передумано слишком много… Просто вспомнил его историю. Луис любит рассказывать о себе: как сбежал из дома, как бродяжничал, как разносил по домам печенье и однажды наткнулся на одинокую, довольно полную и сильно надушенную женщину:

– Я думал, задохнусь – сколько она на себя выливает! А потом ничего, привык. Мне теперь иногда не хватает этого запаха.

Женщина напоила Луиса апельсиновым соком и попросила его на следующий день принести ещё одну коробку с печеньем. Он целый месяц приносил ей эти коробки. Они по целому часу сидели за столом, разговаривали обо всём на свете, пили сок, и у неё в доме было много чего ценного, но Луис ничего не брал, даже если она уходила на кухню или в туалет, а он оставался один и понимал, что какой-нибудь подсвечник тут дороже сразу тысячи коробок с печеньем, даже если продавать их по верхней цене. Старший брат Луиса три года отсидел за кражу, и он решил, что никогда не повторит его судьбу.

– Хотя там столько всякого добра! Она бы и не заметила, если б я взял какую-нибудь безделушку.

А потом эта женщина сказала, что поможет Луису. Вот так, просто – они сидели у неё на веранде, говорили о какой-то ерунде, а она вдруг наклонилась над чайным столиком, взяла руки Луиса в свои и сказала, что он замечательный мальчик и что она ему поможет. Я обожаю такие истории. И больше всего в них люблю, когда что-то важное происходит невпопад. Конечно, может, всё было не так и Луис упрощает, но это и не важно. Ещё она сказала, что Луис должен бросить своих дружков, держаться подальше от наркотиков, полностью отказаться от алкоголя и приезжать к ней на все каникулы. И это были единственные условия. Взамен она обещала оплатить Луису учёбу и всё остальное, что ему понадобится, а на случай, если она вдруг умрёт, прописать все выплаты в завещании.

По словам Луиса, она не то чтобы старая и все эти разговоры про завещание могли бы показаться глупостью, но уж такой она была – хотела всё предусмотреть. Хотя иногда Луису казалось, что она болеет, потому что он видел у неё какие-то таблетки, только говорить с ней об этом не решался.

И вот Луис уже третий год в нашем университете, и всё благодаря той женщине. И это она подарила Луису крестик. Она вообще очень религиозная и на каникулах обязательно водит его в церковь – так, чтобы он исповедовался и причастился. А крестик большой и некрасивый, и Луис мог бы его снимать, когда уезжает учиться, но я ещё ни разу не видел его без крестика – думаю, он с ним и спит, и моется, хотя это, наверное, не очень-то удобно.

В этой истории ещё много деталей, но я сосредоточился на женщине. Лежал на верхнем ярусе, под пожарной сиреной, и пытался представить её жизнь. Почему она такая толстая и одинокая? Почему заливает себя духами? И почему вдруг решила помочь Луису?

Я ещё какое-то время думал о ней, потом вспомнил своих родителей, свою сестру, а потом окончательно растревожился. Не люблю это чувство. Дурацкое чувство ненаполненности. Будто не сделал что-то важное. Что-то такое, без чего и жить нельзя. И только не можешь понять, что именно. В итоге спрыгнул с кровати. Спустился на первый этаж, к торговому автомату, накупил себе шоколадных батончиков. Съел один за другим. А наполненность так и не появилась.

Вернулся в комнату. Мэкси по-прежнему не было, а мне как никогда хотелось, чтобы рядом кто-то находился, пусть даже Мэкси. Даже думал пройтись по коридору – посмотреть, кто ещё не спит. Но вместо этого лёг в кровать и стал слушать Джонни Кэша. Я всегда его слушаю, когда мне грустно. А в последнее время слушаю всё чаще. «Four strong winds» в его исполнении успокаивает, могу раз десять прокрутить эту песню. Нет, я не начинаю думать, что всё хорошо. Просто я начинаю понимать, что всё это было неизбежно, и мне становится легче.

But our good times are all gone,

And I’m bound for moving on[3].

Растворяюсь в хандре. Представляю, что сам написал эту песню и что сам её пою. Вижу себя Джонни Кэшем – старым, потрёпанным, но ещё живым, каким он и был на всех альбомах, записанных с «American Recordings». Так проще. Мне нравится думать, что всё уже прошло, а мне остаётся только вспоминать об этом. Хотя голос у меня совсем не такой, как у Кэша. Мне бы представлять, что я Джон Леннон, но не хочется. Он мне не нравится. Но я его всё равно иногда слушаю. Ведь бывает так: не нравится, а всё равно слушаешь. Но если меня спрашивают, говорю, что слушаю «Radiohead» или «Queen». С ними ни у кого не возникает вопросов. Их можно любить просто так, без пояснений. Про Кэша обязательно спросят, почему я слушаю именно его, а я не хочу отвечать. А если о таком спрашивают, надо отвечать, иначе все подумают, что я сноб. А я не сноб. Просто не хочу объяснять, почему слушаю именно «Four strong winds», «Wayfaring Stranger» или вообще что-нибудь из его последних альбомов. Хотя мне, в общем-то, всё равно, что обо мне подумают. Такие дела. У меня всегда всё так сложно.

Ещё я иногда представляю, что это я написал какой-то роман или рассказ. «Сто лет одиночества» или «Хорошо ловится рыбка-бананка». Представляю, что вот так – взял и стёр эту книгу из истории, а может, заодно стёр и её автора, а единственный экземпляр остался у меня. И вот я перепечатываю его, подписываю своим именем и отправляю в какое-нибудь издательство. Все охают, ахают, восхищаются, говорят, что почти невероятно, чтобы кто-то в столь юном возрасте написал нечто подобное. Хотя это тупо. Тупик какой-то. Вот только я не знаю, будет ли разница, если я сам напишу такую книгу. Не знаю, я и рассказ-то нормальный написать не могу.

Надо ложиться спать.

Если засыпаешь с чувством, что всё бессмысленно, это не так страшно. А вот если с таким чувством просыпаешься, значит, на тебя веет смертью. И не обязательно физической.

Мэкси так и не вернулся. Я знал, что, если записать всё это в дневник, станет легче. Действительно стало. Накатывает сонливость. Я начинаю теряться в тексте своей жизни. Самые простые слова вдруг утрачивают смысл – как стикер с названием отклеивается от предмета и валяется отдельно, а я не знаю, к чему его прикрепить. Вот, слово «смысл». Произнёс его вслух раз двадцать и теперь не понимаю, что это слово означает. Какое-то неуклюжее, непонятное. И «мысль». Смысл, мысль, бессмысленный, мыслить. Мысление. Или мышление? Я уже не знаю.

Надо спать.

28 сентября

В общежитии всегда шумно. Гремит стерео, кто-то смеётся, кричит. На первом этаже, в холле, играют на синтезаторе или банджо. Да, у Энди с третьего этажа есть самое настоящее банджо, а ещё он стучит по дарбукам. Вчера я узнал, что даже Карлос, наш уборщик, играет на гитаре. Он пуэрториканец и с тех пор, как переехал в США, всегда был уборщиком. У себя в Пуэрто-Рико он играл, а тут как-то не задалось. Правда, он всё равно играет – вместе с сыном. Они выступают в барах и даже записали диск со своими песнями, правда, продают его только с рук. Карлос звал меня как-нибудь прийти послушать их. Он мне нравится: весь такой аккуратный, спокойный и немного грустный. Я иногда беру гитару у Роберта со второго этажа и прошу Карлоса сыграть. Он играет. И весь преображается. Играет по-настоящему, с быстрыми переборами и всё такое. Только вот поёт слишком тихо. Когда он выступает с сыном в барах, поёт сын. Наверное, у него голос посильнее. А я играть не умею.

Ещё в Москве как-то записался на курсы, ходил целый месяц, но без толку. Запомнил два десятка аккордов и на этом остановился. Всё равно сбиваюсь с ритма. С ритмом у меня не очень. Всегда хотел играть на фортепьяно, но понимал, что по-настоящему слиться с музыкой можно, если играешь не по нотам, а свободно. Пальцы должны сами скользить по клавиатуре. У меня так никогда не получится.

Недавно рассказал об этом Мэту, а сегодня пришёл к нему в учебную комнату слушать, как он оттачивает вступительную часть второй партиты Баха. Мэт открыл для меня Гленна Гульда. Он и для Эшли его открыл. Мы теперь иногда вместе слушаем его исполнение «Вариаций Гольдберга». А у Мэта фамилия вполне подходящая – Шуман.

Его прапрадедушка был немцем и всю жизнь торговал зерном, а в 1935 году, на следующий год после смерти Гинденбурга, продал хозяйство и перевёз всю свою семью в Нью-Йорк. Мог бы уехать один, и тогда у него осталось бы много денег, и он бы неплохо устроился, но прапрадедушка Мэта взял всех, кого смог, и в итоге денег ему хватило только на хороший костюм – такой, что можно было пойти на биржу и опять торговать зерном, правда, уже к самому зерну не прикасаясь. Мэт говорит, что костюм до сих пор висит у них дома и что выглядит он не очень, но в его семье знают, что без этого костюма семья Шуманов умерла бы с голоду. К тому времени Рузвельт встал у власти и активно боролся с последствиями Великой депрессии, но им всем пришлось довольно туго и жить долгое время приходилось в одной тесной комнатушке. Впрочем, судьба тех, кто остался в Германии, была ещё менее завидной. В конце концов прапрадед Мэтью справился со всеми трудностями, а теперь его праправнук решил стать пианистом, хотя раньше у них в семье не было музыкантов – только мелкие брокеры, клерки, бухгалтеры и один боксёр, двоюродный дядя Мэта.

Когда я прихожу слушать Мэта, мне хорошо. Даже если он сбивается и подолгу отрабатывает какой-то один сложный отрывок. Обычно я сажусь в кресло с виниловой обивкой, закидываю ноги на пластиковый стол и слушаю. Иногда ложусь на пол, даже засыпаю. Точнее, опускаюсь в приятную пульсирующую дрёму.

Я вчера начал писать эссе для профессора Джей, сказал об этом Мэту, а он спросил, нравится ли мне девятый ноктюрн Шопена. Я сказал, что не помню их по номерам. Мэт наиграл, и я сразу вспомнил. Этот ноктюрн я любил.

– Да, нравится.

– Садись ко мне.

– Чего?

– Ты же говорил, что хочешь играть, но так, чтобы свободно, не напрягаясь?

– Да.

– Ну вот, садись.

Я не сразу понял, чего Мэт добивается. Поначалу решил, что он хочет заняться моим обучением. Это было бы большой глупостью. Но я послушался – сел перед фортепьяно на краешек стула, а потом всё понял.

Мэт сел сзади. Прижался к моей спине. Я почувствовал тепло его тела. Спокойное сердцебиение.

Здесь, в учебной комнате, стоял старенький «Schimmel» с отделкой под красное дерево. Конечно, не «Steinway Spirio», о котором мечтал Мэт, но тоже неплохо.

– Вытяни левую руку.

Я вытянул. Мэт положил сверху свою. И обмотал скотчем наши руки от локтя до запястья. Плотно – так, чтобы у нас получилась одна общая рука. Затем так же соединил наши правые руки: моя – снизу, его – сверху. Дальше было сложнее. Нужно было соединить пальцы, каждую фалангу – отдельно, при этом двигаться приходилось синхронно. Поначалу смех мешал нам, а потом вдруг, не сговариваясь, мы посерьёзнели и стали делать всё очень бережно.

Когда мы закончили, Мэт прошёлся по клавишам, а меня как током ударило. Ведь получилось так, что я своими пальцами извлёк эти звуки. Пусть и не контролировал себя.

Мэт проворчал, что ему неудобно, и пришлось заново перевязать руки. Больше всего проблем было с большими пальцами – скотч то и дело сползал. Мэт что-то бубнил себе, а я никак не мог отойти от того первого созвучия, будто сам был струной, на которой впервые сыграли и она до сих пор вибрирует.

– Закрой глаза.

Я закрыл. Расслабился. Чувствовал, как наши тела сплавились в одно, довольно неуклюжее, но живое, тёплое тело. В этом чувстве была свобода. Я подумал, что, когда люди по-настоящему любят друг друга, они могут вот так же слиться во что-то единое – неуклюжее, уязвимое, но настоящее. Я невольно вспомнил Эшли. Представил, что это она сейчас прижимается к моей спине. Что это её сердцебиение, её руки стали моими. А потом Мэт начал играть. И меня опять ударило током. Будто подбросило в воздух и не отпустило – я застыл в каком-то непрерывном падении. Провалился в бездну. В белую тёплую бездну.

Я в самом деле играл девятый ноктюрн Шопена. Я знал эту музыку. Знал слишком хорошо. Она всегда была во мне. Я мог в любой момент услышать её внутри, а тут сам творил её вслух. Вслушивался, вдумывался в каждое созвучие. Летел с ним, становился им. Сколько печали, сколько жизни! Тело не выдерживало, вибрировало вместе с фортепьяно. Мне никогда не было так легко и просторно. Вот только казалось, что я могу не выдержать, рассыплюсь на тысячи белых слезинок.

Никто и никогда не слышал этой музыки, каждая нота была девственной, звучала впервые. Ноктюрн моей грусти, моих шёпотов. Всего одно произведение, а для меня – целая жизнь.

Скотч всё-таки сполз с больших пальцев и с мизинцев, и под конец Мэтью больше играл сам, но это было не так уж важно.

Не помню, как мы распутывались. Не помню, что говорили друг другу и как прощались. Помню только, как вышел на пустые дорожки кампуса, как жёлтыми пятнами горели окна общежитий, а я обхватил руками грудь, в которой ещё тлело испытанное чувство. У меня и сейчас по телу проходит дрожь – остатки того полёта. Но я должен был всё это записать. А текст какой-то сухой. Мне надо тренироваться. Тут как с музыкой. Чтобы была лёгкость, нужно не думать о буквах. Нужно стать текстом.

Уже поздно, а я всё-таки попробую написать эссе для профессора Джей. Сдавать на следующей неделе. Но дело даже не в сроках. Мне просто нужно это сделать.

30 сентября

С девушками у меня всегда получается как-то глупо. Бывает, что девушка мне нравится, я ловлю её взгляд, радуюсь, если она со мной говорит, думаю о ней перед сном и всё такое. Доходит до помешательства: я стараюсь поймать лёгкое прикосновение, просто вдохнуть, как она пахнет. Наверное, это не очень нормально, но у меня всё именно так. А если вдруг эта девушка проявит ко мне интерес, всё резко меняется. Когда мы сближаемся, очарование проходит, и я начинаю думать о её недостатках. Ничего не могу с собой поделать. И ведь подмечаю всякую мелочь: зубы у неё неровные, или смеётся она слишком громко, или не знает каких-то книг. Я будто нарочно ищу причину, по которой мне эта девушка не должна нравиться. Нахожу вот такую мелочь, цепляюсь за неё, постоянно о ней думаю и в итоге разочаровываюсь в девушке. И ещё день назад я мечтал о том, чтобы обнять её, а тут избегаю. С Крис было так же.

Крис не любит, если её называть полным именем. Считает, что Кристен звучит как-то угловато. Да, это та самая Кристен, которая была в комнате за закрытой дверью, пока мы с Эшли говорили про Керуака. Они с Эшли подруги, не то чтобы совсем близкие, но общий язык находят и много времени проводят втроём: Крис, Эшли и Мэт. Теперь и я добавился.

В субботу мы вчетвером отправились в подвал Солбер-холла. Мэт в шутку называет моё общежитие Соубер-холлом, то есть Холлом Трезвости, но это скорее ирония – его бы впору называть Хэновер-холлом, то есть Холлом Похмелья. Тут пьют не так часто, но от похмелья мучаются многие.

В подвале было людно. Мы подождали, пока все наиграются в пинг-понг, бильярд, пока доедят пиццу. Маркус, студент из Австрии, особенно долго играл в настольный теннис. Всех обыгрывал и этим злил меня. Меня тоже обыграл. Но дело даже не в этом. Маркус весь какой-то типичный. Настоящий студент по обмену из какой-нибудь тухлой голливудской комедии. Красавчик с пирсингом в носу, с татуировками. Даже в помещении носит бейсболку «NY» козырьком назад. И выше меня на голову. Он нравится девушкам. Такой не может не нравиться. Даже Эшли рассмеялась, глядя, как он издевательски, почти зевая выиграл партию и объявил мне второе поражение подряд. Хотелось бросить в него ракеткой. Раздражало, пожалуй, даже не то, что он весь такой из себя, а то, что он действительно счастлив. Это сразу чувствуешь, стоит только на него посмотреть. От него буквально пахнет счастьем, как от свежего белья – персиковым ополаскивателем. Просто не верится, что можно вот так ничего из себя не представлять, носить бейсболку «NY» козырьком назад, будто ты какой-то Фред Дёрст, и быть счастливым.

Когда все ушли, мы сели смотреть фильм. Мы уже несколько раз так сидели до поздней ночи. Чаще – вдвоём с Мэтом. Иногда – с Крис, если она не уезжала к друзьям. Ещё реже – с Эшли, обычно на выходные её забирал парень. Да, у Эшли есть парень. Только у них как-то всё странно. Он старше её лет на пять. И живёт где-то в Норт-Сайде. Приезжает сюда редко, но, как говорит Мэт, у них всё серьёзно:

– Серьёзнее, чем можно подумать. Они даже живут вместе, хотя в учебное время Эш чаще ночует в общаге.

Я не стал уточнять, что значит «серьёзнее, чем можно подумать». Поначалу мне было неприятно, хотя это, конечно, глупо. Я решил, что будет проще ничего не знать о парне Эшли. Сделать вид, что его вообще не существует. Ну или притвориться, что это нормально, что у неё есть парень, как если б это был её брат, или кузен, или ещё кто-то из родственников.

Фильмы обычно выбирала Крис. Выбор тут большой. Библиотека Брэндел – всего в двух минутах от Солбер-холла. Нужно только спуститься в видеотеку и занырнуть в бесконечные ряды с дисками. В прошлый раз мы смотрели «Мертвеца» Джармуша, в позапрошлый – «Дорогу» Феллини. Крис уже видела эти фильмы, но, по её словам, ей понравилось следить за нашей реакцией, а потом расспрашивать, какие эпизоды нас озадачили больше всего. На этот раз выбор фильма доверили мне. Вчера я думал взять «Капоте» Миллера, но, узнав, что с нами будет Эшли, взял «Сталкера» Тарковского. Почему-то захотелось поделиться этим фильмом.

Телевизор в подвале большой. Мечта Мэкси. Плазма. Не семидесятидюймовая, но всё же. Тут он мог бы увидеть, что захочет, во всех деталях. Пока мы расставляли кресла, я рассказал Эшли, что на днях уже второй раз застукал Мэкси:

– Теперь я уронил ключ и притворился, что не могу его найти.

– Почему не скажешь ему, что это мерзко?

– Не хочу.

Эшли явно позабавило моё описание того, как перепуганный Мэкси начинает торопливо натягивать трусы и пытается совладать с пультом.

– Может, он нарочно? – спросила она.

– Что?

– Ну… Хочет, чтобы ты всё видел, и поэтому не закрывает дверь.

– Ещё не хватало…

Мы рассмеялись. Мэт заинтересовался нашим разговором. Пришлось ему всё пересказать. Потом ещё раз всё повторить для Крис.

– Извращенец, – только и сказала она.

История перестала быть смешной. Мы уже не смеялись, а я подумал, что глупо было вот так всё это рассказывать.

Сели смотреть фильм. Так получилось, что перед телевизором в двух креслах сидели Мэт и Эшли, а мы с Крис – сзади. У Мэта плохое зрение, однако очки он носит редко. Поэтому и сел так близко. Но всё равно должен был щурить глаза, чтобы читать мелкие субтитры.

Было необычно смотреть «Сталкера» здесь, в Чикаго. Ещё и с английскими субтитрами.

К тому мгновению, как на экране появилась дрезина, я уже понял, что фильм выбрал неправильный. Нет, сам фильм я люблю, но тут он был не к месту. Впрочем, меня быстро затянуло в его атмосферу, и мне было уже всё равно, что потом скажет Мэт, а Мэт в итоге заснул – саундтрек к этому располагал, да и свет в подвале мы выключили.

Я положил правую руку на подлокотник и даже толком не заметил, как Крис перетянула её к себе. Так и сидела: держала мою руку на своих коленях и пальцами поглаживала мне ладонь. В другой обстановке я бы непременно отреагировал на это, ведь Крис была привлекательной девушкой, а тут всё случилось так просто, естественно, что я не придал этому значения.

Вообще, Крис мне понравилась ещё в ту секунду, когда я впервые её увидел – когда она вышла из комнаты вся помятая и по-своему грустная, хотя и старалась выглядеть счастливой. Крис не то чтобы худенькая, но и, конечно, не толстая. Хотя моя бабушка, глядя на её лицо и ноги, сказала бы, что у Крис склонность к полноте, что с возрастом она обязательно располнеет. Бабушка любит говорить что-нибудь в этом духе. В общем, Крис была нормальной, хоть и не худенькой. Да и ей уже было двадцать четыре, она была старше нас всех.

И она была из тех людей, кто на общей фотографии выглядит как-то уж совсем заурядно, – таких замечаешь в последнюю очередь, а потом даже не можешь вспомнить, стояли они на этой фотографии или нет. На таких, как Крис, нужно смотреть вживую. Не знаю, в чём тут дело, но, когда видишь Крис вот так, вблизи, в ней появляется что-то важное, контрастное, и она начинает казаться очень даже привлекательной. И самое странное, что из-за этого хочется смотреть на неё постоянно – просто чтобы наконец понять, в чём тут дело и что в ней так цепляет: глаза, улыбка или вообще манера держаться.

Эшли, заметив, что Мэт спит, толкнула его в плечо и беззвучно рассмеялась, глядя на то, как он притворяется, будто не спал вовсе. Мне стало отчасти обидно, но не из-за того, что Мэт засыпает, и не из-за того, что Эшли веселится, хотя фильм совсем не весёлый, а из-за того, что я не взял «Капоте». Потом Эшли обернулась к нам с Крис – хотела что-то сказать про Мэта, но увидела, что моя рука лежит у Крис на коленях, и промолчала. Только, улыбнувшись, закусила нижнюю губу и отвернулась. Больше к нам не поворачивалась. А я только в этот момент окончательно осознал, что моя рука – на коленях Крис, что это не так уж невинно и что-то значит. Только сейчас почувствовал шершавую ткань её лосин и ребристую кайму юбки. Крис тоже оживилась. После того как Эшли посмотрела на нас, всё как-то изменилось.

Крис перегнулась ко мне через подлокотник и прошептала, что ей нравится моя рука. А я подумал, что у неё действительно красивые глаза, даже не красивые, а какие-то выразительные – в такие посмотришь, и кажется, что Крис всегда есть что сказать. Вот только она, если встать, едва доставала мне до плеча, хотя я и сам-то не великан. В Крис было метра полтора, ну или чуть больше. Я всегда это знал, но только сейчас серьёзно об этом подумал. И вспомнил, что она из семьи фермеров и раньше жила в Небраске, а потом её забрали у родителей, потому что они много пили и однажды чуть не спалили свой дом, и Крис стала уже четвёртым приёмным ребёнком в новой семье – они ей на совершеннолетие подарили квартиру в пригороде Чикаго, а на учёбу Крис пришлось взять кредит и даже подписать договор, чтобы после университета ещё пять лет работать в какой-то конторе. Мне об этом рассказывал Мэтью, но все эти факты будто жужжали где-то за стеклом, внутрь не проникали, а тут я открыл окно, и они все разом залетели в моё сознание, и я понял, что Крис интересная.

Крис опять что-то говорила про мои руки и теперь ещё более настойчиво гладила мою ладонь, даже перебирала пальцы. А я подумал, что у неё такой рост из-за пьющих родителей. Это не могло не сказаться. Может, её мать во время беременности пила. И меня это расстроило. Потом я порадовался тому, что утром постриг и вычистил ногти, – сейчас можно было не переживать из-за того, что делает Крис. Главное, в подвале было не так уж душно, и ладонь у меня совсем не потела, а если б вспотела, стало бы неловко.

И чем больше Крис наваливалась на подлокотник, тем больше я к ней прижимался и думал о том, что, сидя в полумраке, совсем забываешь про её рост. Теперь уже всё моё предплечье лежало у неё на коленях, а я краем глаза поглядывал на Эшли. Потом Крис меня поцеловала. Наверное, думала, что я сам это сделаю, но в конце концов устала ждать. И поцелуй был приятным. У неё хорошо пахло изо рта, и было очень влажно. Я почувствовал, как тепло растекается по телу. Подумал, что нельзя вот так сидеть без инициативы, и стал рукой гладить её ногу, хотя делать это в таком положении было неудобно.

– У меня нет совести. У меня есть только нервы, – с экрана говорил Писатель, а мы целовались.

У Мэта завалилась голова, и он стал похрапывать, а Эшли будто только сейчас по-настоящему заинтересовалась фильмом – сидела неподвижно, даже не пыталась его разбудить.

– Обругает какая-нибудь сволочь – рана. Другая сволочь похвалит – ещё рана. Душу вложишь, сердце вложишь – сожрут и душу, и сердце.

Мой любимый монолог в «Сталкере», а я целовался. Но про себя всё равно проговаривал каждую строку. Я мог бы так полфильма пересказать, а может, и две трети. Слово в слово. И сейчас говорил вместе с Писателем, в точности повторяя его интонации и паузы, и продолжал целоваться с Крис, и гладил её ногу – пожалуй, куда смелее, чем думал, что могу себе позволить.

– Мерзость вынешь из души – жрут мерзость. Они же все поголовно грамотные, у них у всех сенсорное голодание. И все они клубятся вокруг: журналисты, редакторы, критики, бабы какие-то непрерывные. И все требуют: «Давай! Давай!..»

Мы никак не останавливались, и наши губы были влажные, мягкие, слились в единую пульсацию чего-то тёплого и сытого, как летний ветер. А я закрыл глаза и думал об Эшли. Думал, что мне сейчас хорошо, а Эшли совсем рядом. Крис наконец вся прильнула ко мне, обхватила руками мою шею, стала пальцами поглаживать мне затылок. Если б не подлокотники наших кресел, так, наверное, вовсе перебралась бы ко мне на колени.

– Какой из меня, к чёрту, писатель, если я ненавижу писать. Если для меня это мука, болезненное, постыдное занятие, что-то вроде выдавливания геморроя. Ведь я раньше думал, что от моих книг кому-то становится лучше. Да не нужен я никому! Я сдохну, а через два дня меня забудут и начнут жрать кого-нибудь другого.

Это был действительно долгий поцелуй. Настоящий. Мне даже на мгновение показалось, что я люблю Крис. Правая рука окончательно затекла, и хотелось сменить положение, но я знал, что буду терпеть до тех пор, пока Крис сама не остановится. А потом я подумал, что моя правая рука при деле, а левая просто лежит, и это как-то глупо. Всего лишь мимолётная мысль, а мне стало тошно. Мерзко и буднично. Крис, кажется, почувствовала, как что-то изменилось, и чуть отстранилась от меня, но недалеко – всё ещё дышала мне в лицо, смотрела в глаза, не отстраняла моей руки и не позволяла сменить её положение.

– Ведь я думал переделать их, а переделали-то меня! По своему образу и подобию.

Затем Кайдановский читал «Вот и лето прошло», и я про себя читал вместе с ним. И мы ещё раз поцеловались с Крис, но уже не так порывисто, не так жадно, и я наконец размял затёкшую руку. Хотел сделать это незаметно; Крис заметила и усмехнулась, но по-доброму, без обиды.

Остаток фильма Крис лежала головой на подлокотнике и гладила мою руку, иногда прижимала её к губам, а я только и думал о том, что у неё совсем уж маленький рост, что она, наверное, так ярко одевается, чтобы скрыть этот недостаток. Все эти разноцветные лосины, юбки, рубашки, шарфики, этот пирсинг на ушах. А ещё я думал об Эшли, о её парне и о том, что она наверняка догадывалась, что тут, за её спиной, происходит.

Когда закончился фильм, мы разбудили Мэта. Он стал извиняться, сказал, что дело не в Тарковском, а в том, что он устал после тяжёлой недели, но его никто не слушал. Эшли заявила Мэту, что он испортил нам весь вечер, потому что своим храпом перекрывал голоса актёров, хотя это было неправдой. Мэт видел, что мы смеёмся, но оправдывался вполне искренне, и мне даже стало его немного жаль. При этом Крис вела себя спокойно – так, будто между нами ничего не произошло, – а я всё ещё чувствовал на губах застывшую влагу нашего поцелуя.

Мы с Мэтом сыграли короткую партию в пинг-понг. Я, кривляясь, изображал Маркуса с его бейсболкой козырьком назад и в итоге чуть не проиграл, хотя Мэт играл довольно плохо. Эшли смеялась, а потом Мэт сказал, что в самом деле хочет спать, и мы решили расходиться.

Крис попросила меня проводить её до Андерсон-холла. От Солбер-холла идти было далеко, на другой конец кампуса, и в этой просьбе не было ничего особенного, но я почему-то испугался и с такой мольбой посмотрел на Мэта, что он всё понял. Даже не знаю, как это у него получилось, – должно быть, мой взгляд в самом деле выражал многое, хотя Мэт ведь и не знал о том, что тут происходило за его спиной во время фильма. В итоге он сказал, что прогуляется с нами, и сделал вид, что не замечает недовольства на лице Крис. Я не хотел оставаться с ней наедине. Знал, что комната – в её полном распоряжении, Крис ещё днём сказала, что её соседка уехала на выходные.

Прогулка через кампус была странной. Разговор не клеился. Поначалу Крис молча шла рядом со мной. Я чувствовал, что это глупо, что в такой ситуации нужно хоть о чём-то с ней поговорить, но я совсем этого не хотел, поэтому притворился, что мне интересно слушать, как Эшли пересказывает Мэту сюжет «Сталкера». Получалось у неё так себе, и это даже не было смешно, а потом Эшли позвонил её парень. У него изменились планы, и он сказал, что заедет за ней, так что Эшли с нами распрощалась. Крис явно надеялась, что и Мэт уйдёт, но он не ушёл, за что я был ему благодарен.

Шли молча. Когда мы проходили по мосту, Крис оказалась чуть впереди, и Мэт шёпотом спросил:

– Что происходит?

– Мы целовались.

– Что?! Ты с Крис?

– Да.

– Дела…

Мэт явно повеселел. Хотел сказать что-то ещё, но тут мы поравнялись с Крис, и разговор опять утих.

Мы так и шли до Андерсон-холла, а потом Крис позвала меня к себе, потому что я ей однажды сказал, что ни разу не заглядывал в женскую общагу, а ещё рассказывал о том, какая у нас с Мэкси убогая комната. Эти два факта, по сути, не были связаны, но у Крис как-то так хорошо получилось их связать, что мне и самому показалось вполне логичным откликнуться на её предложение – зайти, посмотреть, как живут в Андерсон-холле. Мэт, слава богу, пошёл с нами, мне даже не пришлось бросать на него отчаянные взгляды. Крис это никак не прокомментировала – всё-таки они с Мэтом дружили, и в том, что он пошёл с нами, не было ничего особенного, – но в её молчании угадывалось настолько сильное недовольство, что мне стало неловко. Однако я ничего не мог с собой поделать. С тех пор как ушла Эшли, мне стало совсем тоскливо. Хотелось скорее вернуться к себе, в свою вонючую комнату в Солбер-холле.

У меня никогда не было девушки. То есть девушки, конечно, были, но не было секса. Наверное, поэтому я так испугался, что мы с Крис можем оказаться в одной комнате. Тут, в университете, для девятнадцатилетнего студента немного странно быть девственником. Ну, не то чтобы странно, в общем-то, ничего особенного, но это не то, чем ты будешь хвастать перед парнями в общаге. Я представил, как завтра скажу Мэкси, что переспал с Крис. А он спросит: «Это та самая коротышка из Небраски?» А я скажу ему, что не такая уж она коротышка, это просто он высокий. На самом деле мне бы и в голову не пришло ничего такого говорить Мэкси – если б я вообще захотел всё это с кем-то обсудить, он бы точно был последним в списке, да и Мэкси, скорее всего, понятия не имел, кто такая Крис, – но я всё это представил и окончательно решил, что нужно линять. И, когда мы поднимались по лестнице, я схватил Мэта за руку. Он посмотрел мне в глаза и, кажется, всё понял. А потом мы зашли в комнату Крис.

Я и вправду прежде не был в женском общежитии, но не удивился тому, как там всё аккуратно и что вокруг много всего мягкого и цветастого. Если б я раньше вдруг задумался, как именно выглядит комната женского общежития, я бы, наверное, представил себе нечто подобное – с кучей всяких тряпок, с фотографиями, постерами, мягкими игрушками и розовыми наушниками на подставке.

В комнате было всего две кровати, и кровать Крис стояла возле окна. Над изголовьем у неё висела фотография с её приёмной семьёй, фотография какого-то парня, может, сводного брата или просто знакомого, и вообще на половине Крис было много фотографий, и много пёстрых рисунков, и сразу два плюшевых медведя – один фиолетовый, другой зелёный. Но меня все эти фотографии и медведи не интересовали, я просто смотрел на кровать – знал, что, если Мэт вдруг уйдёт, мне нужно будет на неё лечь. Я уже как-то лежал на такой кровати, ещё в Москве, сразу после выпускного; ничем хорошим это не закончилось. Наверное, поэтому я так боялся. Подумал, что, если б с нами была Эшли, мне было бы легче. Даже если б она просто сидела за дверью, на полу, и ждала, пока мы с Крис выйдем к ней – помятые, довольные и обменивающиеся только нам одним понятными взглядами. Но Эшли не было, и я здесь чувствовал себя чужим.

Крис уже несколько раз напомнила Мэту, что он хочет спать и что именно из-за его сонливости мы ушли из Солбер-холла, но Мэт, вместо того чтобы оставить нас наедине, вдруг начал рассказывать о том, как встречался с девушкой из России и как она впервые отвела его в русскую баптистскую церковь. Крис то и дело замечала, что знает эту историю, что сама помнит ту девушку, потому что она училась в нашем университете, но Мэт не останавливался, шутил, смеялся, звал как-нибудь съездить в ту церковь, потому что «там душевно», и я был ему благодарен.

Я поначалу слушал Мэта, а потом мне стало скучно, и я почему-то начал думать о «Тартюфе». Прочитал про себя:

Ужели вам соблазн так трудно побороть

И столь чувствительно на вас влияет плоть?

О вашей пылкости не мне иметь сужденье,

Но я не так легко впадаю в вожделенье

И, даже если б вы разделись догола,

Всей кожей, что на вас, прельститься б не смогла.

Меня развеселил этот отрывок, и я, не сдержавшись, усмехнулся, а Мэт подумал, что я смеюсь над его шуткой, которую я на самом деле даже не услышал. Впрочем, это было весьма кстати, потому что разговор, точнее, монолог Мэта начинал выглядеть совсем уж странным. Он ещё что-то говорил, теперь про девушку, с которой играл в школьном оркестре, а я вспомнил, как читал «Тартюфа», вместо того чтобы готовиться к экзамену по алгебре в девятом классе, и как прятал его под обложкой учебника – не хотел расстраивать отца. Потом Мэт опять заговорил о своей русской девушке, а потом мы ушли. Просто в какой-то момент стало тихо, и я вдруг понял, что если сейчас уйти, то это не обидит Крис – можно будет сделать вид, будто ничего такого не задумывалось, будто мы просто зашли посмотреть её комнату, а теперь отправились спать. Уже на улице я сказал Мэту, что всё вышло как-то глупо, но Мэт сказал, чтобы я не забивал себе голову, что так бывает.

1 октября

Воскресенье я провёл в библиотеке, в отдельной комнате на третьем этаже. Писал эссе для профессора Джей. Долго не мог выбрать художника, а потом понял, что и выбирать особо не нужно. Поль Гоген. Не то чтобы я был в восторге от постимпрессионистов, но Эшли изучает их на истории искусств, и в последнее время мы с ней часто говорили именно о Гогене – я даже прочитал «Луну и грош» Сомерсета Моэма. Книга, правда, оказалась не совсем биографической, но Эшли она увлекла, а главное, её увлёк сам Стрикленд, что неудивительно.

Вообще, Эшли учится на декоратора, но интересуется прежде всего изобразительным искусством и сама пишет картины, по её словам, в духе урбанистического модернизма – что-то вроде Оскара Блюмнера, только с более явным уклоном в архитектуру и куда более мрачные. Я видел её работы и пока не могу определить, нравятся ли они мне, но одно знаю точно: мне нравится сам факт, что Эшли рисует, и нравится то, как она говорит об искусстве.

Из-за всего этого урбанизма она и взяла психологию профессора Тёрнера, хотя этот предмет и не входит в обязательный список для декораторов. А в прошлом году сразу три картины Эшли стояли на выставке в арт-центре «Hyde Park» в их новом здании на Корнелл-авеню, и, как говорит Мэт, это очень даже круто, потому что туда редко берут начинающих художников.

Сейчас на занятиях Эшли пишет натюрморты – всякие фрукты, вазочки, веники и всё в таком духе. Только Эшли не любит слово «натюрморт». Nature morte – «мёртвая природа». Предпочитает голландский вариант «stilleven», ну или простой английский «still-life», то есть «застывшая жизнь». На эти темы она может говорить долго. И ей нравится, как Гоген сказал: «Я закрываю глаза, чтобы видеть».

Эшли мечтает со временем написать цикл самых обыкновенных заправок – из тех, что стоят в тихих уголках Иллинойса, вроде как домики Блюмнера, которые он находил в городках Нью-Джерси. Говорит, что хочет зарисовать их по-особому, будто рисует и не заправку, а какой-нибудь архитектурный памятник для альбома исторического наследия. Я не представляю, как такое возможно, но сама идея мне кажется интересной. Я так и сказал Эшли, а она, рассмеявшись, ответила, что пока и сама всё это не очень представляет, но думает, что так даже интереснее.

Поначалу я хотел выбрать одну из картин Блюмнера, но в итоге предпочёл именно Гогена – он мне ближе, а Блюмнер, о котором я до Эшли даже не слышал, меня как-то не впечатлил.

Взял в библиотеке альбом с репродукциями Гогена. Почти сразу выбрал «Вазу с цветами возле окна». Видел эту картину в учебнике Эшли. Тут вопросов не возникло. А вот с эссе, которое, в общем-то, и эссе назвать нельзя, я провозился долго. Порвал несколько неудачных вариантов. Наконец решил сначала написать по-русски – всё-таки я ещё не так хорошо чувствую английский язык. Но даже по-русски пришлось выбросить первые два черновика.

Вот что в итоге получилось.

«Воскресный день. Непогодится. Мистраль вылизывает с деревьев последнюю листву. В доме суета. Пьер и Мари торопятся закрыть ставни. А мне спокойно. Я застегнул рубашку на все пуговицы, поднялся в мезонин. Тут одиноко и просторно.

Сел в кресло напротив растворенного окна. Знаю, что скоро сюда поднимется матушка – потребует и здесь закрыть ставни. Не буду противиться, сделаю, как она велит, а потом выйду гулять на побережье. В ненастье море живописно.

Сижу затаившись. Смотрю на соседский дом. Там наверняка так же суетятся, спешат укрыться от непогоды. Боятся за керамику и стекло. Не умеют насладиться ветром. Люди там живут простые. Старик Клеман скучен, и все разговоры у него – об урожае, о скотине. А дочь у него красивая, особенно в вечернем полусвете. Она будто вся напитана соками пашни, виноградников. Сколько раз я целовал её пальчики, её плечи. Она не противится, смеётся, но большего пока не позволяет. Ей невдомёк, что большего мне и не надо.

В воздухе шепчется песок. Вскрипывают деревья. Скатерть пустила под себя ветер, и он игриво ходит под ней, вылизывая столешницу своим гладким языком. Ваза вздрагивает, но стоит твёрдо, не опрокидывается. Цветы в ней – последняя дань увядающего лета. Они пахнут влагой. Рядом лежит томик Мишле. Мне спокойно.

Густые сливочные облака мажутся по небу, размыкаются, потом опять скатываются в маслянистый ком. Если б только я мог всё это зарисовать! Коричневые тона, мазки жёлтого, красного. Ухабистое небо, букет пряных цветов и пожухлые листья…

Мишле понял бы мои чувства. Что же до Мари, Пьера, старика Клемана и моей матушки… Они не чувствуют жизнь. Им дороже сохранить фамильные чашки. Они трусливо запираются в домах, едва заслышав посвист бури.

Закрываю глаза. Глубже вдыхаю осень. Впускаю внутрь и холод ветра, и обрывки торопливых слов – это рыбаки на берегу прячут лодки, скручивают снасти. Слышу, как по лестнице ко мне поднимается матушка. Сейчас зайдёт. Сейчас спрячет меня от холода и непогоды. А я не хочу прятаться. Хочу сам стать непогодой и так обрести свободу».

Остановился на таком варианте, потом ещё два часа провозился с переводом.

Профессор Джей меня похвалил, но поставил «B», так как я использовал не совсем те художественные приёмы, о которых мы говорили на занятиях. Затем он предложил мне написать ещё одну такую зарисовку, и я с радостью согласился. Обещал, что в этот раз буду ориентироваться на конспекты из учебника.

На занятии я прочитал зарисовку вслух, а Синди сказала, что я так ничего и не доказал, что картина у меня не стала текстом, что я просто сделал новеллизацию, хотя сам текст ей вроде бы показался удачным. Мне понравилось, что Синди говорит так открыто и не боится, что я откажусь воспринимать её всерьёз.

Мы даже вместе пошли в столовую после занятий – продолжали говорить о тексте, о символах, об интертекстуальности (intertextuality – её любимое словечко). А в столовой я увидел Крис. Это была наша первая встреча после той ночи, и всё прошло как нельзя хуже. Крис не поздоровалась со мной. Даже не посмотрела на меня. Честно говоря, я не ожидал такой реакции. Это было странно. Мы стояли в соседних очередях: она – за овощами, я за – супом. И я смотрел на неё, хотел просто взглянуть ей в глаза, но Крис делала вид, что меня вообще не существует.

Синди продолжала что-то говорить, но я её не слушал – гадал, почему Крис так себя повела. Быть может, ждала, что я позвоню на следующий день, что хотя бы пришлю sms. Или поняла, что Мэт тогда не отставал от нас именно по моей просьбе. А может, увидела меня с Синди и подумала, что я свинья. Хотя это глупо. В конце концов я решил, что всё не так уж плохо, только боялся, что Крис и с Мэтом поругалась, но Мэт потом сказал мне, что у них всё хорошо, что они общаются, как и прежде. А вечером уже Эшли сказала мне, чтоб я не переживал, что у Крис такое бывает и она со временем отойдёт.

– Так почему ты ей не позвонил?

– Не знаю. Не думал, что она ждёт.

– А почему потащил с собой Мэта?

Мэт ей, конечно же, всё рассказал.

– Не знаю. Просто подумал, что всё это неправильно.

Я испугался, что в ответ Эш назовёт меня странным, но она не сказала ничего подобного, только улыбнулась, а я решил в следующий раз следить за тем, чтобы мои руки не оказывались на чужих коленях не по моей воле. Это, конечно, приятно, но, если ты не готов играть по правилам и до конца, лучше вовсе не вступать в игру.

7 октября

Мэт сегодня был непривычно грустным. Он расчесал с пробором свои крашеные жёлтые волосы, нацепил очки, надел странный коричневый костюм с широкими бортами и бабочкой, обул лакированные туфли и с семи утра сидел со мной на ступеньках Солбер-холла. Мы курили, и Мэт курил чаще меня. Я ещё не видел его таким взволнованным. Потом он сказал, что ровно пять лет назад умер его отец. Я не знаю, что говорить в таких случаях, поэтому промолчал. Наверное, стоило сказать, что мне жаль, и спросить, как Мэт себя чувствует, но мне показалось, что говорить всё это по́шло. Достаточно было и того, что мы просто сидели вместе на ступеньках Солбер-холла.

Мэт сказал, что через час за ним приедет отчим, заберёт его домой до вечера. У них было принято в этот день вспоминать отца Мэта, и Мэт ненавидел отчима – ему казалось, что отчим хочет полностью занять место отца, даже присвоить себе память о нём:

– Он теперь будто жрец, понимаешь? Собирает друзей, развешивает фотографии, везёт всех на кладбище. Будто он сам там похоронен. Маме это нравится. Она любила отца.

Мэт ещё несколько минут рассказывал об отчиме, а потом предложил поехать в церковь. Сказал, что не хочет сегодня никого видеть. Мне это показалось странным, ведь на службе уж точно не посидеть одному, но потом я понял, что он не хочет видеть именно родственников, и согласился.

Думал, мы поедем на метро, но Мэт попросил Крис отвезти нас на машине. У неё серебристый «Lincoln» девяносто седьмого года с потёртыми подголовниками и резиновым Микки-Маусом под лобовым стеклом. У Мэта вроде как тоже есть машина, но она почему-то всегда стоит в гараже у его матери. Ни разу не видел его за рулём.

Крис опять со мной не поздоровалась, да и вообще вела себя так, будто в машине, кроме неё и Мэта, никого нет. А сегодня она была действительно красивой: по-прежнему хотелось разглядывать её, пытаясь понять, почему вблизи она так притягательна. Поймал себя на мысли, что хотел бы вернуться в тот вечер, опять её поцеловать. Всю дорогу вспоминал вкус её губ и то, какими шершавыми были её лосины, и настроение у меня упало. Я окончательно запутался. А потом мы втроём пришли на службу, и тут уж было не до всей этой путаницы.

Не то чтобы я часто бывал на всяких церковных встречах, но всё равно удивился. Это была та самая русская баптистская церковь, в которую Мэта привела его бывшая девушка. И то, что мы приехали туда вместе с Крис, мне показалось довольно ироничным. Я даже представил, будто мы только что сидели в комнате Крис в Андерсон-холле, и Мэт своим рассказом об этой церкви защищал меня от мягкой цветастой кровати, а потом мы сразу перенеслись сюда, будто провалились в его слова, как в трясину, и это развеселило меня куда больше, чем цитата из «Тартюфа».

Церковь стояла милях в тридцати к западу от Чикаго, и была она довольно-таки большой – вытянутая, как ангар, обложенная белым сайдингом по низеньким стенам и покрытая коричневой кровлей по высоченной двускатной крыше. На проповедь съехалось человек сто пятьдесят, а то и двести, и, прежде чем занять места в зале, пришлось изрядно потолкаться.

Мы сели в заднем ряду.

Проповедник говорил со сцены, и было сразу понятно, что он давно не летал в Россию. Дело даже не в акценте, а в том, как он строил предложения. Для тех, кто не знал русского, шёл синхронный перевод в наушниках. Наушниками воспользовались пятеро, из них трое – мы с Мэтом и Крис. Переводчик сидел в застеклённой будке сразу за последним рядом, то есть за нами, будто комментатор на каком-нибудь футбольном матче. Это был молодой парень, и слушать его гладкий английский было куда приятнее, чем комканый русский проповедника, поэтому я не снимал наушники.

Проповедник то и дело просил открыть конкретную главу Библии, чтобы обсудить какой-то стих, но перескакивал от текста к тексту слишком быстро, поэтому Мэт едва поспевал. Он только-только находил нужный фрагмент, показывал его мне, а проповедник уже торопился к следующему фрагменту. Я делал вид, что читаю Библию, но, конечно, мне всё это было неинтересно, просто я хотел показать Мэту, что он не один, что я тоже принимаю участие. Правда, мне казалось, что Мэт и сам не очень-то интересовался тем, что слышал, а страницы искал, только чтобы занять время. Крис и вовсе переписывалась с кем-то по телефону.

– Тебе идут очки, – сказал я Мэту. Надеялся приободрить его, но сразу понял, что это прозвучало неуместно.

Мэт улыбнулся, однако сделал это с неизменной грустью. А ведь я сказал правду. В очках и с этим пробором он смотрелся интересно. Даже коричневый костюм с широкими бортами ему по-своему шёл. Вот только бабочка выглядела глупо, будто Мэт собрался на праздничный утренник или что-то подобное, где веселят детей и громким голосом объявляют выход очередных клоунов.

Через час проповедь закончилась, и мы с облегчением отложили Библию.

На сцену вышла музыкальная группа. Два парня и две девушки. Барабаны, синтезатор, гитара и вокал. Они стали петь, а слова песни транслировались на большом экране за сценой. Все им подпевали. Все, кроме нас с Мэтом и Крис.

«Дух Святой к сердцам взывает, грех оставить побуждает».

«Мой Господь, спасибо, за меня ты жизнь отдал».

«Господь грядёт силою и славою. Господь грядёт на облаках».

«Иисус, Иисус, Иисус».

«Все грехи на крест забрал, любовь мне дал».

«Ты умер ради нас, мы будем жить ради тебя».

И всё в таком духе. Прихожанам нравилось, и они, кажется, были счастливы. Хотя я не очень понимаю, как можно быть счастливым, если живёшь для кого-то, кто уже умер. К тому же умер две тысячи лет назад. Впрочем, так ли уж важно, что делает тебя счастливым? Не знаю.

Я думал об этом и не заметил, как вокруг всё изменилось. Прихожане стали раскачиваться, хлопать, вытягивать перед собой пальцы, будто старались ощупать что-то невидимое. Кто-то даже плакал. А потом проповедник раздал цветные флаги. Мэт взял розовый. И теперь все танцевали под музыку, размахивали флагами и подпевали в голос. Мне стало не по себе. Я предпочёл думать о девушке, которая впервые привела сюда Мэта. По его словам, она теперь жила не то в Детройте, не то в Кливленде. И всё это было необычно. Я подумал, что Мэту с той девушкой, наверное, было хорошо, если он до сих пор сюда приходит. А ещё я подумал, что хочу так же приходить куда-то и думать, что мне там было хорошо с Эшли. Почему-то мне приятнее думать о ней в прошедшем времени – так, будто у нас уже всё было, а теперь прошло. Порой я сам себе кажусь странным.

Последнюю песню сыграли три раза подряд, и там было очень много слов про то, как они любят Иисуса. Старушка, сидевшая передо мной, уже тряслась от слёз, и мне было неловко. А потом все стали обниматься. Музыка стихла, музыканты и проповедник ушли, а прихожане ходили по рядам, и обнимались, и говорили друг другу по-русски: «Храни вас Господь». И Мэт обнимался. Даже Крис к этому отнеслась спокойно, а мне стало тошно. Но меня тоже обняли – сначала та плачущая старушка, а потом ещё три человека. И все говорили мне «Храни вас Господь», а я притворялся, что не понимаю русского, и с вымученной улыбкой отвечал по-английски: «Спасибо».

Когда наконец охранник открыл двери, я первым вышел из церкви. В машине ехали молча, а Мэт совсем не выглядел счастливым. Он, кажется, стал ещё более угрюмым, и я подумал, что вся эта поездка была довольно глупой, тем более что вечером Мэт всё равно уехал домой, я даже мельком увидел его отчима – он был в чёрном и улыбался очень осторожно, будто боялся улыбкой поранить Мэта, а может, мне это лишь показалось и улыбался он вполне нормально.

17 октября

Отправил отцу свою зарисовку по Гогену. Получил ответ.

«Рад, что у тебя всё складывается. Расстроен, что ты ничего не пишешь о занятиях по конституционному праву и международной политике. Напомню, мы с мамой были не против твоего выбора посещать ещё и американскую литературу с условием, что в следующем семестре ты возьмёшь только профильные предметы. Надеюсь, ты не забыл, что тебе ещё сдавать экзамены в Москве? Их, как я понимаю, много. Не расслабляйся.

Ты знаешь, я не против твоего увлечения литературой. Только я не хочу, чтобы у тебя были проблемы, а они будут, если ты и дальше станешь столько времени уделять этому направлению.

Твою „зарисовку“ я показал специалисту. Он сказал, что даже для студенческой работы это слабо, так как в ней нет ни структуры, ни чёткой мысли, а для будущего юриста это никуда не годится. Вспомни, какой резонанс в университете вызвала твоя курсовая по развитию понятия „государственность“. Почему бы тебе не двигаться в этом направлении? В Штатах такая тема не менее актуальна.

Что же до твоих слов, что изучение литературы становится для тебя всё более интересным, то я за тебя рад. Важно иметь интересное хобби, без этого никуда. Ты знаешь, я и сам собираю авиамодели и даже летал на профильную выставку в Дортмунд. Не забывай, это должно быть приятным дополнением, а не чем-то, мешающим идти в выбранном направлении.

Если же речь опять зайдёт о смене профиля, то я тебе напомню то, о чём мы с мамой говорили уже много раз. На переправе коней не меняют. Ты уже слишком много сил вложил в то, что на самом деле любишь, – в юридические науки. Не дай минутной слабости тебя обмануть. После твоих успехов на первом курсе я уже не сомневаюсь, что юриспруденция – действительно твоё, от природы. Святослав Валерьевич до сих пор о тебе спрашивает, а это значит, что он в тебя тоже верит. В конце концов, после окончания университета у тебя будет достаточно времени ещё раз всё взвесить.

Надеюсь на твой скорый ответ, так как мы с мамой немного взволнованы.

Привет тебе от сестры. Она получила своё первое крупное дело. Надеюсь, ты поздравишь её лично».

Я знал, что отец напишет нечто подобное, с этими его конями, и сестрой, и Святославом Валерьевичем, моим преподавателем по истории государства и права зарубежных стран, да и мало ли ещё с чем. Ни на секунду не сомневался. И всё равно отправил ему свою зарисовку.

Получив ответ, поначалу злился. Даже на сестру злился, хотя она тут совсем ни при чём. Отец с детства ставил её мне в пример. Наверное, поэтому мы никогда толком не общались, хотя она ко мне хорошо относилась, а когда в девятом классе мама отправила меня к психологу, сестра сразу предложила помощь: сказала, что будет заниматься со мной и готовить меня к экзаменам. Вот только на следующий год она уехала учиться в Германию, и общаться мы совсем перестали.

Прочитал письмо несколько раз, и злость ослабла. Внутри пусто. Будто я превратился в большой мыльный пузырь.

Да, я добился своего. Ещё раз перечитал письмо и ничего не почувствовал. Будто вытравил на себе каждое слово и смирился. Интересно, что бы сказал отец, если б узнал, что я веду дневник? А если б прочитал его?

21 октября

День был насыщенный. Собственно, всё началось вчера вечером, когда у нас в подвале отметил свой день рождения Маркус. Я сам там не был, но слышал, что австриец опять обыгрывал всех в настольный теннис, ходил в своей проклятой бейсболке козырьком назад и устраивал какие-то конкурсы.

Я бы вовсе не обратил внимания на все эти истории, но там была Крис. Об этом мне рассказал Энди с третьего этажа. Я поначалу не понял, почему он упомянул именно Крис, ведь там наверняка была куча других девчонок. Энди спустился в подвал уже под конец вечеринки. А Крис там была с самого начала, и, когда все ушли, она осталась с Маркусом. В общем, они ночевали в подвале. Им вроде даже кто-то принёс подушки и всё такое. С утра об этом говорил весь Солбер-холл. По словам Энди, к семи часам Маркус вышел на веранду и даже тогда был в своей дурацкой бейсболке козырьком назад.

– У него там, наверное, плешь, – сказал я и тут же рассмеялся – до того жёлчно прозвучал мой голос.

Конечно, было немного странно, что Крис и Маркус ночевали ровно в том месте, где мы с ней целовались, но я не был уверен, что это имеет ко мне хоть какое-то отношение. Куда более странным было другое. Я теперь чуть ли не гордился, что Крис тогда обратила на меня внимание и даже пригласила к себе в комнату, – получается, я привлёк девушку, которая сама привлекла Маркуса, а ведь он красавчик, со всеми его татуировками, пирсингом и бицепсами. И мне стало тошно от самого себя…

Я был собой недоволен, но никак не мог отделаться от чувства, что теперь Крис мне нравится ещё больше. Наверное, поэтому я так легко ввязался в драку. Да, мы с Маркусом подрались этим вечером. И всё произошло очень глупо.

Напротив Солбер-холла, через дорожку, – открытая лужайка, обрамлённая кустами. Там по выходным занимаются студенты. Там же носятся кролики, которые живут где-то под деревьями, в глубине кустов. На лужайке часто играют во фрисби, а раз в месяц проходит пикник, на котором студенты болтают с преподавателями о чём-нибудь неформальном, вместе едят гамбургеры, хот-доги и всё такое. Там же мы иногда играем в футбол, то есть в соккер.

Этим вечером на футбол собралось не так много людей, и поначалу всё было хорошо, я даже уговорил Мэта встать на ворота, хотя никаких ворот у нас, конечно, не было – ворота были только в спортивном зале, но там играть приходилось на искусственном покрытии, а мне хватило одного раза, чтобы, сделав подкат, оставить на правой ноге самый настоящий ожог, я даже не думал, что на синтетике так бывает. Мэт в футбол никогда по-настоящему не играл, так что две сумки вместо штанг и условная перекладина на высоте поднятых рук его вполне устроили. Да и мы больше смеялись, чем играли, хотя в этот раз у нас были настоящие зрители – в основном девчонки, среди которых стояли Крис с Эшли, и парочка зевак на балконе семейной общаги. А потом пришёл Маркус. И конечно же, он был в своей неизменной бейсболке козырьком назад.

Оказалось, что Маркус любит футбол. Собственно, мы с ним тут были едва ли не единственными, кто действительно умел играть. Не знаю, как там Маркус, а я даже выступал на городских соревнованиях за свою школу – играл на позиции опорника. Ну, там не то чтоб было такое чёткое распределение, но мне всегда нравилось считать себя именно опорником – кем-то вроде Пирло или Виейра, – и временами я выдавал неплохие матчи. Впрочем, в одиннадцатом классе родители посоветовали мне отказаться от тренировок, так как нужно было готовиться к поступлению. Я к их совету прислушался.

Мы с Маркусом оказались в разных командах, и вся игра сразу преобразилась. Первое время всё шло гладко, а потом я сбил Маркуса в подкате. Подкат был чистый, но Маркусу не понравилось, что его вот так, со всеми бицепсами и пирсингом, уронили на траву. Мы поспорили, даже потолкались и вернулись к игре. А с подкатами у меня всегда было хорошо. Я и в сборную-то попал, наверное, только из-за этих подкатов; с игрой головой или дальними ударами у меня было куда хуже. И вот я ещё раз сбил Маркуса – подкатился без нарушений, в мяч, но сделал это по-настоящему, будто мы действительно играли в футбол, а не просто катали мяч по лужайке. И тут уж Маркус разозлился. Схватил меня за футболку, стал дёргать. Я даже толком не понял, как сам раззадорился и стал отвечать ему тем же.

Маркус был явно сильнее, но меня это не остановило. Я знал, что за нами наблюдают Эшли, Крис, да и остальные ребята. Никто и не думал нас разнимать – все решили, что это забавно и настоящей драки тут быть не может. И мне тоже на какое-то мгновение стало весело, потому что мы с Маркусом кричали по-английски и, думаю, ругались мы не очень складно, а главное, как-то однообразно, чуть ли не повторяя ругательства друг друга. И когда я понял, что вот сейчас, ещё два-три слова, и наша стычка закончится, у меня в голове перемкнуло.

Щёлкнул переключатель – громко, отчётливо, даже вибрация прошла от груди до живота. Я это ощутил физически, всем телом, будто по нему разлили что-то вязкое и горячее.

Меня взяла тяжёлая колючая злость – и я стал бить Маркуса кулаками.

Разом вспомнил, как в десятом классе мама сказала, что я не буду смотреть финал Лиги чемпионов, если не постригусь, и как потом она меня стригла прямо перед телевизором, а я болел за «Порту» и плакал, потому что хотел отрастить длинные волосы. И как бабушка заставляла меня в младшей школе по воскресеньям пить полрюмки неразбавленного свекольного сока, потому что прочитала где-то, что это важно для обмена веществ, а потом, когда я уже учился на первом курсе, бабушка сказала, что ничего подобного не было, что она бы никогда не стала меня поить свекольным соком, потому что сама его недавно попробовала и её чуть не вырвало, а ведь меня в детстве тоже рвало, но я знал, что если не выпью чёртовы полрюмки, то останусь без сладкого и меня не пустят гулять. И как в восьмом классе я впервые шёл на свидание, а отец сказал, что не выпустит меня из дома, пока я не надену нормальные брюки, а я хотел пойти в своих любимых – драных и испачканных в краске. Единственные брюки, которые мне разрешили самому для себя выбрать, и только потому, что у меня был день рождения и мама обещала, что купит мне любые брюки, пусть даже самые дорогие, а я не хотел дорогие и выбрал именно эти – сразу драные и сразу испачканные в краске. А когда я вернулся после свидания, на котором всё, в общем-то, прошло не так плохо, выяснилось, что отец мои брюки вообще выбросил и обещал на следующий день купить мне сразу две пары новых – в дорогом магазине костюмов, потому что я уже ходил на занятия по праву и должен был привыкать выглядеть подобающе… И всё это и ещё десятки разрозненных картинок зашумели в моей голове единым гулом, и я стал не просто бить Маркуса, а бить с ожесточением. Хотя, думаю, со стороны это смотрелось не так ужасно.

К счастью, Маркус старше и сильнее меня, иначе я мог бы действительно сделать что-нибудь плохое. Он отступал, но, наверное, больше от удивления. Ведь он ничего не знал про меня и про Крис, да и про все эти письма от отца с его «специалистами» и «переправами», про бабушку с её свекольным соком, про мои любимые брюки и финал с «Порту», где Аленичев забил третий гол, а ещё раньше сделал голевую передачу на Деку. Маркус думал, что мы спорим только из-за футбола и моего грубого подката, а в этом случае так махать кулаками было бы действительно странно.

Не думаю, что я сделал Маркусу больно. Пару раз мне удалось его хорошенько задеть, но до лица я так и не дотянулся, а в какой-то момент сбил с него бейсболку. Увидел, как она упала на траву, и замер. Никакой плеши у Маркуса не было, и этот факт меня отрезвил. Я только растерянно посмотрел на свои кулаки, как если б не понимал, чего вдруг они устроили драку. И подумал, что наверняка выглядел очень глупо, хотя и позабавил зевак на балконе семейной общаги.

Закончилось всё как нельзя лучше. Я и сам не понял, как так получилось, но уже в следующее мгновение мы все смеялись. И я даже пожал руку Маркусу, а он сказал, что я ему своей игрой напомнил Дженнаро Гаттузо, и мне было приятно, хотя, конечно, это ерунда. А потом все разошлись. Остались только мы с Мэтом, Эшли и Крис.

Мэт и Эшли, кривляясь, изображали мою драку с Маркусом, смеялись, и мне было легко. А Крис впервые за эти дни посмотрела на меня и даже сказала, что я забавный. Я понял, что мы с ней помирились. И опять всё произошло без слов, без объяснений. Просто теперь мы могли общаться, как прежде, будто ничего такого между нами не было. Странное чувство. Словно вокруг что-то происходит и я даже участник всего этого, только вот ничего не понимаю и лишь могу порадоваться, если результат меня устраивает а тут меня результат явно устраивал.

У меня поднялось настроение, и я почти целый час считал, что всё задуманное – глупость, что можно отказаться от своих планов, но потом все ушли спать, а за мной зашёл Луис, и я понял, что обратной дороги нет. Её никогда не было.

– Хочешь китайскую лапшу? – спросил Луис.

– Сейчас?

– Да. Я знаю хорошее местечко.

– Поздно уже…

На самом деле я сразу понял, зачем пришёл Луис, – понял по его глазам, по голосу, – но почему-то всё равно изобразил удивление и вообще строил из себя дурачка. Не знаю, зачем я это делал. Будто надеялся, что Луис махнёт на меня рукой и больше никогда со мной не заговорит. Я буду злиться, говорить себе, что Луис меня обманул, что я просто потерял деньги, что ничего другого и не стоило ожидать, и вся эта история как-то сама по себе закончится. Но Луис с наигранной безмятежностью сказал, что сейчас самое время перекусить, и посоветовал взять с собой рюкзак – на случай, если я куплю что-нибудь навынос. Я согласился, и дальше всё было как в каком-то глупом голливудском фильме. Ну, или не в фильме, а в сериале.

Луис действительно отвёз меня в китайский ресторанчик, и мы действительно ели лапшу, и я никак не мог управиться с китайскими палочками и всё ждал, что кто-нибудь надо мной сжалится и даст мне нормальную вилку. Потом Луис ненадолго отошёл в туалет, а на его место сел совсем незнакомый парень в толстовке. Он ничего не сказал. Взял зубочистку из пластиковой коробочки, будто только для этого и приходил, ковырнул пару раз в зубах и бросил зубочистку на стол, а зубы у него были какие-то уж чересчур белоснежные, и это единственное, что я запомнил из его внешности. Когда он ушёл, я увидел, что на стуле лежит свёрток из чёрной масляной тряпки. Мне показалось, что весь ресторанчик уставился на этот свёрток, хотя, уверен, никому до меня не было дела. Я схватил его, торопливо сунул в рюкзак и почувствовал, что задыхаюсь: сердце колотилось до того быстро и гулко, что у меня онемели щёки. Не знал, что так бывает.

Когда вернулся Луис, он первым делом смахнул со стола зубочистку, и мы какое-то время сидели, доедали лапшу. Точнее, лапшу доедал Луис, а я с ещё меньшим успехом пытался хоть что-то подцепить непослушными палочками. В ресторанчике пахло какими-то приправами, в углу работал телевизор, и под ним сидело сразу шестеро или семеро азиатов – они были очень шумные, – а за другими столами почти никого не было, и повар за стойкой больше зевал, чем нарезал в кипящий котёл новую лапшу. На входе висели красный бумажный дракон и колокольчик – почему-то я понял, что он звякнул, только когда мы уже подошли к машине, а рюкзак казался слишком уж тяжёлым, и хотелось бросить его на дорогу, но я ничего подобного не сделал. Луис сел за руль и ни слова не сказал обо всём случившемся, только со смехом вспоминал мои попытки управиться с палочками, словно это было единственное событие всей ночи, достойное упоминания.

– Не расскажешь? – спросил Луис, когда мы сели на ступеньках перед Солбер-холлом.

– Нет, – я качнул головой.

– Смотри сам… Но ты осторожней. Штука серьёзная.

– Знаю.

– Хорошо, что знаешь.

Я уже спрятал рюкзак в комнате, переоделся и теперь сидел в майке, шортах и шлёпанцах – доедал лапшу, которую взял навынос и теперь мог накручивать нормальной стальной вилкой.

Октябрь в Чикаго стоял тёплый. Луис говорил, что похолодает только в январе, хотя снег может выпасть и раньше.

Я уже доел лапшу, а мы так и сидели на ступеньках, нам ведь даже толком говорить было не о чем, но почему-то не расходились. Такие штуки для забавы не покупают, и Луис, наверное, думал, что должен хотя бы просто посидеть со мной. А я смотрел на фонари возле Хэнсон-холла. Их было пять: два низких и три высоких. Они стояли так, что были похожи на созвездие Кассиопеи. Небо в Чикаго затянуто картоном – тяжёлая коричневая крышка, будто сидишь на дне огромной коробки. Звёзд тут не видно, а я всегда любил рассматривать звёздное небо и, где бы ни оказался, первым делом искал Кассиопею. Меня это успокаивало. Что бы ни происходило, куда бы меня ни занесло, она всегда висела надо мной – неизменная, холодная. А тут её не было. Приходилось довольствоваться таким вот незамысловатым заменителем.

– Мне нужно опуститься на самое дно бессонницы, и тогда всё будет хорошо, – зачем-то сказал я вслух.

Луис ничего не ответил, и я добавил:

– Синди тут сказала, что в одном из штатов человек, не спавший семьдесят два часа, приравнивается к сумасшедшему.

– Синди? Это которая ходила с повязкой на глазах?

– А по-моему, всё наоборот. Только на дне бессонницы мы становимся настоящими. Там не боишься быть собой. И мысли там остаются твои, настоящие, а не такие, за которыми прячешься от своих же чувств.

– Не знаю. Не слышал о таком законе.

Мы ещё несколько минут говорили, не слыша друг друга. А Синди в самом деле как-то ходила по кампусу с повязкой. Все выходные ходила. Проводила исследовательскую работу о том, каково быть слепым. Синди любит подобные штуки. И над ней никто не смеялся. Тут к таким вещам относятся с пониманием, хотя выглядело это довольно забавно.

– Интересно было бы посмотреть на неё в кимоно. Ведь она жила в Японии. Думаешь, она там носила кимоно?

Наверное, Луис устал от того, что я говорю всё это невпопад, поэтому ушёл. А я ещё какое-то время сидел на ступеньках. Думал о свёртке. Я его даже не развернул, потому что в комнате уже спал Мэкси. Вообще, стоило бы заглянуть в свёрток, но я доверял Луису, знал, что он не обманет. Хотя сейчас мне кажется, что, может, лучше бы он меня обманул. Но это во мне говорит слабость. Когда я опущусь на дно бессонницы, слабость уйдёт.

27 октября

Последняя неделя была чудесной, что довольно странно, ведь я ни на минуту не забывал о чёрном свёртке, который лежит под столешницей моего стола. И это напомнило мне «Петербург» Андрея Белого: «Над бездною пьём кофе со сливками». Не то чтобы я любил Белого, да и кофе со сливками не пью, но сам образ мне сейчас оказался близок и понятен.

Все эти дни мы с Эшли, Мэтом и Крис просидели в библиотеке, в отдельной комнате для занятий на третьем этаже. Занятия у всех были разные, так что в комнате чаще всего стояла тишина, но каждый час мы делали небольшой перерыв и, отложив учебники, говорили обо всём подряд: о музыке, о художниках, о литературе, о кино. И так получалось, что я говорил о литературе, Мэт – о музыке, Эшли – о художниках, а Крис – о кино, но всё равно нам было уютно и мы друг друга хорошо понимали. Иногда спускались в аудиотеку послушать что-нибудь из того, о чём говорил Мэт, потом шли в изобразительный отдел и рассматривали репродукции, а к вечеру переходили в подвал Солбер-холла смотреть очередной фильм.

Но больше всего я любил оставаться наедине с Эшли. Нам было хорошо вдвоём. Никогда прежде я не чувствовал себя так свободно.

Признался ей, что иногда прячу в людных местах записки для незнакомых людей и пишу в них что-нибудь приятное. Эшли сказала, что это круто и что она бы не отказалась найти такую записку.

Потом я сказал, что люблю пустые переходы ночью. И перроны, и залы ожидания. Люблю, что ночью там мало людей и можно ходить, ни с кем не толкаясь, и думать, что вот уже утром тут будет толпа торопящихся куда-то пассажиров. Эшли кивнула, и я тут же, совершенно невпопад сказал:

– Никогда не мог понять, как можно быть культурным человеком: пропускать девушек, вежливо ко всем обращаться, чихать в ладошку и морщиться, если кто-то чихнул не прикрывшись, – а потом, оставшись наедине, жадно ковырять в носу, доставать козявки, разглядывать их и мазать куда-нибудь под стол или просто отщёлкивать куда подальше. Мерзко это. Да и вся эта культурность мерзкая. Нет, я не говорю, что нужно грубить и харкать под ноги прохожим. Просто мне кажется, что вся эта напускная вежливость – жутко пошло.

И Эшли меня слушала, будто я действительно говорил что-то важное. Смеялась, соглашалась или спорила, но никогда не заявляла, что я странный или что-то в этом духе. А ещё в библиотеке она распускала волосы, и мне нравилось, как Эш склоняется над учебником и заглаживает за уши выбивающиеся пряди. Кажется, я мог бы наблюдать за ней бесконечно. Просто сидеть рядом и смотреть, как она оправляет волосы. Как прикусывает нижнюю губу, как чуть подрагивает кончик её носа, если она смеётся. Как Эш, задумавшись, приоткрывает рот и языком прикасается к зубам, а главное – как улыбается, если слышит или читает что-то интересное.

Вдвоём мы тоже спускались в аудиотеку, слушали музыку, и в такие минуты я радовался, что с нами нет Мэта. Нет, с ним тоже было хорошо, но, когда Эшли рассказывала мне о деталях, которые подмечает в каких-то песнях, мне становилось особенно тепло. Даже не знаю почему. Просто казалось, что в этих деталях собрано всё самое светлое и радостное, точнее – в том, что Эшли их подметила, а теперь делилась со мной. И если б меня в такой момент тронули за плечо и спросили, кто я и как здесь оказался, то мне бы потребовалось время обо всём этом вспомнить, потому что тогда это не имело никакого значения. Мы просто были. Были вместе. А вспоминать о прошлом или думать о будущем казалось чем-то диким, да и почти невозможным.

Эшли поставила мне «Like a soldier» из бокс-сета «Unearthed», где Джонни Кэш поёт с Вилли Нельсоном, а потом сказала, чтобы я внимательно послушал, как они дуэтом вытягивают последнюю строчку в припеве. Я прослушал несколько раз и наконец понял, что в этой строчке Нельсону уже не удавалось петь так низко, и Кэш последние три слова, «his lawless ways», допевал за него – отдельно записал несколько низких нот. И получилось, что там, в конце припева, поют сразу два Кэша. И это совсем незаметно, если не прислушиваться. А если прислушаешься и заметишь, то становится очень радостно и в то же время грустно.

– Почему грустно? – удивилась Эшли.

– Потому что Кэш пел с Нельсоном. И у них всё хорошо. И вообще, это чуть ли не лучшая из всех песен Кэша. А в самом низу диапазона он всё равно оставался один. И не потому что Нельсон плохой, просто он при всём желании не мог туда дотянуться. Наверное, так и в жизни: мы иногда остаёмся одни не потому, что нас предали или что-то ещё, а потому что никто не в состоянии дотянуться до той глубины, куда мы провалились. И это очень грустно.

И Эшли понравилось, как я это сказал, а мне было приятно, что она меня поняла. Мне вообще казалось, что Эшли понимала куда больше, чем я мог выразить. От этого становилось просторно, легко.

Музыка важна для Эшли, она помогает ей работать над картинами, и каждый раз, оставшись вдвоём, мы обсуждали подобные детали. Я с удивлением понимал, что многие, в общем-то знакомые мне песни я прежде слышал как-то поверхностно. Вот, «I see a darkness» в исполнении Кэша мне всегда нравилась, но я не знал, что этот звонкий, немного ломаный голос, который подпевает Кэшу, принадлежит Уиллу Олдхэму – тому самому, кто эту песню написал. Эшли рассказала мне историю Олдхэма, поставила «I see а darkness» в его исполнении, и теперь я иначе слышу исполнение Кэша. Будто раньше слышал его голос из-за стены, а тут оказался совсем рядом и смог по-настоящему почувствовать его боль.

Мне нравится, как Эшли безошибочно угадывает даже на официальных записях Гульда моменты, где он начинает подпевать. Это Мэтью её научил. Гульд вообще часто подпевал себе, но на официальных записях его голоса быть не должно, а он там есть. И музыка начинает звучать совсем иначе.

Я сказал Эшли, что хотел бы чаще общаться с ней, с Мэтом и Крис. Эшли ответила, что со следующего семестра я могу записаться в клуб свободных искусств, в котором они все познакомились. Сказала, что там бывает интересно, когда речь заходит о том, как пересекаются самые разные виды искусства, от литературы до музыки. Сказала, что там мои размышления о тексте придутся кстати. Я только кивнул. Не сказал, что не смогу этого сделать. Если б я хотел с кем-то поделиться своими планами, рассказать про чёрный свёрток, то выбрал бы именно Эш, но я молчу. Боюсь, что Эшли станет меня отговаривать. Наверное, она бы поняла, что отговаривать бессмысленно, но всё равно так просто не оставила бы меня в покое, потому что это уже не странность или какая-то блажь, это уже за гранью того, что можно вот так просто принять. Даже не хочу об этом думать.

А ещё мы с Эшли много говорили о Маккьюэне. Нам нравится его лёгкая старческая грусть. Она у него чувствуется почти во всех песнях и всегда сводится к тому, что он один, где-нибудь на острове или просто на отшибе, и при этом с улыбкой оглядывается назад – вспоминает девушек, которых любил, и места, где ему было хорошо. И мы много раз слушали его «Love’s been good to me». Слушали во всех исполнениях, какие только могли найти, а их много, но нам больше понравились исполнения Кэша, Синатры и самого Маккьюэна. Кажется, можно целую вечность говорить о том, какие оттенки появляются в этих столь разных и всё же очень похожих исполнениях. Разные оттенки грусти, но грусти не тяжёлой, а светлой, счастливой. «Love’s been good to me» мне теперь кажется лучшей песней из всех, что я слышал. Это моя песня. О том, как я хотел бы прожить свою жизнь. И, наверное, Маккьюэн мог бы больше ничего не писать, только эту песню, потому что в ней он точнее всего выразил всё то, что звучит и в других его песнях.

Он поёт, что был бродягой, что прошёл сотни дорог, что так и не нашёл себе настоящий дом. И всё же он счастлив, потому что иногда на этих дорогах встречал любовь. И вот он вспоминает девушку из Денвера, а потом девушку из Портленда, девушку из Хьюстона, а я не могу сдержать слёз, потому что всё уже прошло, ничего не вернуть и, конечно, не изменить, и всё же он счастлив, по-настоящему счастлив.

Even though she’s gone away,

You won’t hear me complain[4].

Ещё можно включить «For the good times» Криса Кристофферсона, только не в классическом исполнении семидесятого года, где он поёт как-то уж слишком мягко, протяжно, а с альбома «The Austin Sessions», записанного двадцать девять лет спустя, – там больше зрелости, да и голос Матраки Берг звучит на удивление уместно. Слушаешь, и уже трудно сдерживать слёзы, потому что это тоже очень грустная песня, хотя и счастливая. Да я и не сдерживаюсь, потому что Эшли совсем не пугается, если я плачу от музыки, – не отстраняется, не называет меня чудаком, а порой сама начинает тихо плакать, потому что чувствует то же, что и я. В такие минуты мне кажется, что я оплакиваю жизнь, которой у меня никогда не будет. Хотя это глупо, ведь мне всего девятнадцать, но я-то понимаю, что при всём желании уже ничего не изменить.

Сказал Эшли, что «Love’s been good to me» очень простая, прозрачная песня, однако на русский её не перевести, потому что у русского не хватит для этого гибкости. Просто у нас глаголы так не работают.

She could smile away the thunder,

Kiss away the rain[5].

Очень просто и поэтично. Когда я слышу эти строки, каждый раз чувствую дрожь, до того красиво это написано. А если перевести на русский, то всё прозвучит как-то пошло, слишком буквально. А ведь эти строчки едва ли не главные, вместе с другими:

She could laugh away the dark clouds,

Cry away the snow[6].

Когда ты их слышишь, понимаешь, что Маккьюэн действительно любил, что это не была какая-то там влюблённость или просто забава, потому что так можно написать, только если по-настоящему любишь. И нельзя не заплакать, когда он поёт, что не жалеет о том, что любовь прошла. Он просто радуется, что она у него была. И теперь ему не страшно умирать.

– Ты будешь обо мне так же вспоминать? – спросила Эшли.

Я не ожидал этого, потому что мы никогда не говорили о том, что чувствуем, мне казалось, что об этом и говорить не надо, всё и так очевидно, но вопрос прозвучал так естественно, так легко, и я честно сказал, что буду. И это было больше, чем признание в любви. Гораздо больше. И ведь я сказал правду. Эшли тогда сидела в кресле, я – на полу, и мы даже не смотрели друг на друга, а казалось, что мы обнимаемся. Я не знал, что так бывает.

Больше мы об этом не говорили. Эшли готовилась к занятиям, я читал книги, продумывал новое эссе для её дедушки, а иногда ложился на пол. Просто лежал рядом со стулом Эш, и мне было хорошо. Смотрел на неё или дремал. Иногда она опускала на меня взгляд, улыбалась мне или говорила что-нибудь незначительное вроде: «Нужно будет сегодня лечь пораньше» или «Поехали в молл, Крис хочет купить себе новые джинсы», и я был рад, что она не говорит ничего серьёзного, ни о чём не спрашивает – позволяет лежать на полу перед её стулом и смотреть на неё.

Для нового эссе я выбрал одну из зарисовок Ван Гога, и Эшли одобрила мой выбор. И я начал говорить о профессоре Джей, о том, как хорошо, что мне попался именно такой преподаватель, а Эшли вдруг загрустила. И это уже не в первый раз. Я давно заметил: когда речь заходит о её дедушке, Эш начинает грустить. Я спросил её, почему так происходит, а Эшли сказала, что дедушка трогал её, когда она была маленькой. Сказала просто, без надрыва или слёз, – так, будто опять говорила что-то совсем незначительное. Сказала, что дедушка завязывал ей глаза и трогал её, а потом об этом узнали родители и был большой скандал, после которого папа Эшли от них ушёл, потому что он хотел всё передать полиции, а мама Эшли слишком любила своего отца и даже отказалась сводить Эш к психологу.

– Мы как-то помирились. Дедушка стал иногда заглядывать к нам. Я ведь поначалу и не знала, что это плохо – то, что он меня трогал. Может, вообще забыла бы об этом, если б не все эти разборки. А потом я увидела, что дедушка страдает, что он чувствует себя виноватым, и стала думать, что всё-таки это важно и плохо – то, что он позволял себе такое.

Я растерянно посмотрел на Эшли. Не знал, что сказать в ответ. Только вспомнил длинные холёные ногти профессора Джей. Я понял, что уже никогда не приду на его занятия. И не буду показывать ему новое эссе. И на письма не буду отвечать. Он иногда делал рассылку на университетские адреса студентов и теперь наверняка поинтересуется, куда я пропал. А я не отвечу. И не поздороваюсь, если увижу где-нибудь в кампусе, потому что сразу буду думать о его ногтях и о том, как он трогал Эшли, когда она была маленькой.

– Дедушка помог мне получить скидку в университете. Я даже думала, что у нас опять всё будет хорошо, что мама его окончательно простит. Ведь с тех пор мы ни разу вместе не отмечали ни День благодарения, ни Рождество, да и вообще виделись редко. А два года назад я была у него в квартире. Сама не знаю, как так получилось, но я стала копаться в его столе. Даже не помню, что там искала. Наверное, думала, найду что-нибудь важное – нечто такое, что объяснит, почему дедушка так со мной поступил. А нашла фотографии.

– Фотографии?

– Да. Фотографии, как он меня трогает. Я даже не знала, что он тогда всё это снимал. Завязывал мне глаза и… даже столько лет спустя хранил все эти снимки. Или не все; может, их было больше, я не знаю.

– Ты поэтому два года назад прыгнула под машину?

– Да.

– И никому про фотографии не сказала?

– Нет. Даже дедушке. Они, наверное, ещё лежат у него в столе.

Я больше ни о чём не спрашивал. Только думал о том, что не хочу ни на шаг отходить от Эшли. Быть всегда рядом. Каждую минуту. И я, конечно, знал, что больше при ней ни слова не скажу про её дедушку. Собственно, теперь не будет и повода. А то, что я перестану ходить на его занятия, так это не страшно. Я и так уже многие занятия прогуливал. Почти не ходил на конституционное право. Итоговая оценка меня теперь не интересовала. Я знал, что не буду сдавать итоговые тесты и эссе, не буду готовиться к зимней сессии в Москве. Меня всё это уже не интересовало.

4 ноября

В эту пятницу мы с Эшли, Мэтом и Крис участвовали в благотворительном ужине – кормили бездомных. Всего собралось двадцать студентов. Первым делом нас отвели в Уилсон-холл и целый час объясняли, как себя вести. Эшли, Мэт и Крис уже бывали на таких выездах, но всё равно слушали внимательно, и мне показалось, что это забавно, потому что говорили нам, в общем-то, банальные вещи. Сказали, что главное на благотворительном ужине – наша безопасность.

– Никаких кошельков. Никто не берёт с собой денег. Это раз, – перечисляла одна из организаторов.

Это была очень бодрая женщина с тяжёлой причёской из африканских косичек. Я всегда боялся таких людей – слишком уверенных в себе и в окружающем мире, если и не горящих, как римские свечи, то уж точно готовых каждый день выжимать в пол свою педаль газа и при первой возможности цеплять к себе сразу несколько гружёных прицепов.

– Я ещё повторю, но уже сейчас слушайте внимательно. Никто не ходит поодиночке. Это два. Что бы ни случилось, кто-то из ваших друзей должен быть рядом. И никто не принимает никаких подарков. Это три. Всё понятно?

Кроме этих трёх правил, было ещё пять или шесть, но я почти не слушал их, а только разглядывал женщину и думал, всегда ли она такая и как ей удаётся говорить так строго, чётко и при этом улыбаться, показывая, что она доброжелательная. Мне захотелось увидеть, какая она дома, когда на неё никто не смотрит. Почему-то я был уверен, что даже наедине с собой она оставалась такой же заряженной, прямолинейной и очень живой. Наверное, таким людям нельзя останавливаться. Они не умеют стоять. А если остановятся, то упадут, как какой-нибудь велосипед без подножки. Собственно, весь час я только об этом и думал и почти ничего не уловил из инструкции. В итоге это сыграло со мной злую шутку.

Вечером, к семи часам, мы на двух угловатых «Ford Transit» спустились под один из чикагских мостов и там, возле мусорных баков, устроили открытую столовую. Растянули по раскладным столикам скатерть, поставили баки с газировкой, вытащили большие изотермические контейнеры и стали раскладывать еду по пластиковым тарелкам. На вывоз бездомным пошло всё, что осталось от ужина в студенческой столовой. Вообще, еды было много, и я думал, что людей тоже будет много, но в первые двадцать минут к нам никто не подошёл.

В одном из фургонов включили Синатру. Когда заиграла «A man alone», мы с Эшли переглянулись, и было приятно, что никто другой этого взгляда не прочитал бы, а мы так ничего и не сказали вслух – одного взгляда было достаточно, чтобы понять друг друга. А когда заиграла «Lonesome cities», тут даже обмениваться взглядами не понадобилось – мы оба знали, о чём сейчас думаем.

«And there’s a few more lonesome cities that I’d like to see… Bridge or two I’d like to cross»[7].

Я уж решил, что мы так и простоим в одиночестве под ночным мостом и что в конце концов сами начнём есть привезённую еду, и это было бы забавно – получилось бы, что мы просто выехали на такой урбанистический пикник. Сказал об этом Эш – предложил ей сделать соответствующий рисунок. Она рассмеялась. Потом сказал Крис, которая отходила о чём-то говорить с той самой женщиной с тяжёлой причёской, но Крис сказала, что ничего весёлого тут нет, что бездомные стесняются приходить, хотя все знают о традиции нашего университета по пятницам устраивать бесплатные столовые. Правда, всякий раз столовые были в разных местах, наверное, это вносило определённую путаницу. Но потом появились первые бездомные, и тут уж было не до Синатры и не до шуток.

Каждый студент должен был выбрать себе подопечного, показать ему, где что лежит, и обязательно ужинать вместе с ним. Женщина с тяжёлой причёской ещё по дороге сказала: для бездомных важно, что мы будем есть одну пищу – так, будто мы друзья. И попросила не задавать слишком личных вопросов и ни с кем не спорить – слушать, что тебе говорят, а в случае чего – отходить в сторону или обращаться к ней. Мэт сказал, что однажды пришлось вызвать полицию, потому что к столовой пришло несколько наркоманов и все тогда испугались, что они сделают что-нибудь плохое. Правда, они ничего такого не сделали, просто набрали еды и ушли, но организаторам это не понравилось, потому что по их правилам бездомные должны были всё съедать на месте и при этом обязательно общаться со студентами.

Я какое-то время стоял один и чувствовал себя глупо, будто уступал всем в каком-то необъявленном соревновании. Эшли, Мэт и Крис чуть ли не первые схватили себе бездомных и сразу нашли, о чём с ними говорить, а я в итоге ел в одиночестве. Но потом подошли другие, и теперь каждый мог выбрать себе подопечного.

Моим бездомным оказался Джим. Мужчина лет пятидесяти. На первый взгляд – здоровый, не сумасшедший. И одет нормально. Даже не верилось, что он бедняк. У него было куда больше опыта во всех этих мероприятиях, чем у меня, поэтому он сам начал разговор. Навалил себе на тарелку побольше сладкой картошки и сосисок, залил всё это кетчупом и первым делом рассказал, как умерли его родители. Сходив за добавкой – ел он довольно быстро, – сказал, что дом пришлось продать за долги, а без образования он не смог подыскать себе работу и вот уж двадцать четыре года живёт под этим самым мостом. У него тут есть своё местечко, за которое три раза пришлось драться.

– Я бы тебе показал, у меня там всё неплохо. Только вам нельзя так далеко ходить.

Джим лучше меня знал все правила, так что я мог расслабиться. Хотя, в общем, не отказался бы посмотреть, как он живёт. Джим сходил за газировкой, а я неспешно доедал тушёные овощи и думал, что у Джима свежее лицо и никаких следов алкоголя или чего-то подобного. Да и вообще, все бездомные тут были какие-то свежие, опрятные. Разве что два чернокожих старика были одеты в явно потрёпанные драповые пальто, но даже они выглядели скорее бутафорскими бездомными из какого-нибудь фильма, чем настоящими бедняками, вынужденными круглый год скитаться по улицам и просить милостыню.

Наевшись, Джим с улыбкой сказал, что хочет однажды уехать поближе к Техасу:

– Там потеплее. Мне в Чикаго нравится, но зимой тут, знаешь, прохладно, когда спишь под мостом.

Потом он рассказал, что в прошлом году его лучший друг так и сделал – уехал в Даллас, и Джим теперь надеялся к нему присоединиться. А я спросил Джима, читал ли он Керуака. Джим сказал, что слышал об этом авторе, но не более того. Я сказал, что ему непременно стоит прочитать «В дороге», и тут же отругал себя за глупый совет. Кому-кому, а Джиму едва ли был смысл читать эту книгу. Теперь я окончательно сник и мог только порадоваться, что Джим лучше меня исполнял свою роль – продолжал со мной общаться, хотя и поглядывал на меня с некоторым разочарованием, будто актёр на сцене, убедившийся, что его партнёр – бездарь, но вынужденный держать марку, чтобы окончательно не испоганить весь спектакль.

Джим сказал, что постарается не забыть имя автора, что он раз в неделю ходит в бесплатную библиотеку и там читает книжки про космос. Я сделал вид, что мне это интересно, хотя в общем-то сам факт, что бездомный ходит в библиотеку и читает что-то там про космос, меня удивил. Джим начал рассказывать мне про сложности перелёта на Марс, про реликтовое излучение и про то, с какими трудностями столкнутся первые переселенцы, когда прилетят на Красную планету. Меня это развеселило, потому что Джим с восторгом просветителя рассказывал самые обычные факты из школьной программы, делиться которыми постеснялся бы даже девятиклассник.

Тут я вспомнил вечер у Дайверов из «Ночь нежна» и решил, что сейчас самое время сыграть любознательного невежду, чтобы подарить Джиму «миг вожделенного превосходства». Я даже представил, что говорю с Макиско – каким он мог бы стать, если б оказался на улице. И всё пошло куда веселее. У нас получился настоящий разговор, каким он был запланирован организаторами благотворительного ужина. К девяти вечера почти все бездомные разошлись, а Джим, давно управившись с едой и влив в себя не меньше пяти стаканов газировки, продолжал увлечённо рассказывать мне про линии на Марсе, которые так похожи на гигантские оросительные каналы. Я заметил, что Эшли и Мэт с улыбкой поглядывают на нас, и надеялся, что они присоединятся к этому спектаклю, но к нам никто не подходил, потому что считалось, что у меня с Джимом получилось «найти контакт» – то, к чему так призывала женщина с тяжёлой причёской из африканских косичек.

Наконец я изобразил удивление, когда услышал, что на Марс нужно лететь в тот период, когда он находится на одной с нами стороне от Солнца, и на этом Джим, очень довольный собой, сказал, что должен идти. Странно, но под конец я понял, что по-своему получаю удовольствие от нашего разговора. И моё притворство уже не казалось чем-то смешным. Я всё сделал правильно.

Мне захотелось что-нибудь подарить Джиму. Несмотря на запрет, у меня был с собой кошелёк, а в нём, в кармашке для мелочи, лежала юбилейная десятка с Гагариным. Остальные монеты я уже раздарил, а эту почему-то оставил и, когда вспомнил о ней, чуть не подпрыгнул на месте – понял, что лучшего повода подарить её уже не будет. Пришлось на ощупь выковыривать десятку из кармашка, так как доставать кошелёк я боялся. И дело даже не в организаторах, а в том, что сам Джим мог бы подумать, что я решил дать ему денег, это было бы неправильно.

И вот я подарил ему монету и сказал, что на ней изображён космонавт Гагарин. Джим признался, что никогда о таком космонавте не слышал, и я расстроился, потому что подарок уже не выглядел таким удачным. Но когда я объяснил Джиму, что Гагарин первым из людей побывал в космосе, Джим обрадовался и пообещал обязательно что-нибудь прочитать об этом космонавте. В ответ подарил мне бронзовую монетку с дыркой – двадцать пять песет. Сказал, что лет шесть назад нашёл её на дороге под Эванстоном и с тех пор носил на удачу.

Когда мы уже сели в фургон, я сказал Эшли, что всё прошло не так уж и плохо, а на следующее утро я узнал, что женщина с тяжёлой причёской из африканских косичек запретила мне ездить с ними на благотворительные ужины. Кто-то из студентов увидел, как я дал Джиму монету, и рассказал ей об этом. Я нарушил едва ли не главное правило, о котором нам твердили целый час в Уилсон-холле: «Не давать бездомным деньги». И никому не было дела до того, что десять рублей – это как два четвертака, что подарок был символическим. Но я не расстроился, так как всё равно не планировал больше участвовать в таких поездках. А на обеде мы с Мэтом смеялись, представляя, как Джим пойдёт искать обменник, чтобы обменять мою десятку и потом с шумом прогулять её в каком-нибудь баре.

10 ноября

Пролетела ещё одна неделя.

Я почти перестал ходить на занятия. У меня было достаточно времени всё продумать, и я наконец определил план действий. Теперь знаю точную дату, когда всё начнётся.

1 декабря.

Для моего плана, в общем-то, не так важно, куда именно ехать – главное, подальше от Чикаго. Но я боюсь пользоваться автобусами, потому что на автовокзале могут найти мой свёрток. Не хочу рисковать. Ведь там наверняка будут металлодетекторы, полицейские собаки и всё такое. Поначалу эта проблема стала настоящей головной болью, но теперь я с ней разобрался. Всё складывается как нельзя лучше. Меня даже по-своему увлекла проработка плана, я будто стал персонажем какого-то дешёвого триллера. Главное, гнать от себя последние сомнения. Их с каждым днём становится меньше. Я слишком хорошо себя знаю, поэтому всё рассчитал. Теперь даже при большом желании мне было бы трудно отказаться от задуманного.

15 ноября

Первое, что я усвоил в Университете Северного парка, – это то, что каждый день ты должен начинать в чистой футболке. У тебя может быть всего три футболки, не так важно, насколько богатый у тебя гардероб, но ходить ты должен только в чистой и желательно, чтобы от тебя пахло свежестью, то есть ополаскивателем для белья – персиковым, хвойным или каким-нибудь ещё, всё равно. Чёрт возьми, даже Мэкси придерживается этого правила. Моется он нечасто, но рубашку всегда надевает чистую. А мне это поначалу было непривычно. Не то чтобы я был какой-то свиньёй, нет. Но в Москве с этим не было никаких проблем. Можно было ходить в одних брюках и в одной футболке два, три и даже четыре дня, и никому до тебя не было дела, если не считать всяких модников, уверенных, что мир рухнет, если они не появятся в чём-нибудь новом и желательно украшенном яркой надписью. А в Чикаго это оказалось важным. Стиральные машинки в общежитии работают постоянно. Три четвертака – и через полтора часа перекладывай свои вещи в сушилку. И нужно занимать очередь, потому что стирают все и постоянно. Как правило, приносят огромные корзины с бельём; даже не верится, что за неделю можно сносить столько одежды. Потом я увидел, что некоторые из моих соседей полностью переодеваются по два раза в день, и перестал этому удивляться.

Думаю, в женской общаге всё ещё хуже. И когда Синди, взглянув на меня из-под своей неизменной чёлки, с удивлением спросила: «Ты же вчера ходил в этой футболке?» – я понял, что тоже буду занимать свою очередь к стиральным машинам. И ведь она сказала это без осуждения или какого-то высокомерия, а с самым искренним удивлением, будто увидела, что я надел носки вместо перчаток или повязал вокруг кепки бандану, – её действительно удивил сам факт, что я пришёл на занятия в той же футболке, в которой приходил и вчера. С тех пор я ни разу не ходил два дня в одной одежде. Всегда менял и футболку, и шорты, и бельё, хотя уж о нём-то можно было не заботиться. Мне, в общем-то, всё равно, что думают другие, и не скажу, что мне так уж нравилась Синди со всеми её кадиллаками, чтобы по первому её слову отказываться от своих привычек, – просто я понял, что здесь такие правила игры, и не нашёл ни одной причины этими правилами пренебрегать. В конце концов даже привык, что от меня пахнет ополаскивателем – купил себе целую канистру в полтора галлона за сорок пять долларов, – и уже несколько раз было так, что я полностью переодевался по два раза в день.

Мне бы стоило прикупить новую одежду, чтобы, как и другие, приходить в прачечную Солбер-холла с большой корзиной, но за всё это время я купил лишь одну футболку с Сирс-тауэр и надписью «Chicago» – просто потому что её тогда купили все приезжие студенты, с которыми я ещё до учёбы отправился в даунтаун. Футболка на самом деле дурацкая. Как-то по́шло жить в Чикаго и ходить с этой надписью, будто я боюсь забыть, в каком городе живу. Да и в другом городе это выглядело бы глупо, будто я хвастаюсь или просто говорю: «Смотрите, я, конечно, не имею ничего против вашего города, но по-настоящему хорошо мне было только в Чикаго, и, когда я надеваю эту футболку, мне кажется, что отчасти я всё ещё там. Вам, конечно, не повезло так, как мне, вы живёте в дыре, совсем на Чикаго не похожей, но вот этой своей футболкой я на самом деле даю вам надежду: может, и вы однажды побываете в Чикаго и сможете, как я, потом носить вот такую футболку с такой надписью». Ну или что-то в этом духе. Одним словом, футболку с Сирс-тауэр и надписью «Chicago» я так ни разу и не надел, а других не покупал. Откладывал деньги.

Перед моим отлётом в Чикаго отец дал мне карточку, выпущенную на моё имя. Синяя карточка «City Bank». Раньше я даже не слышал о таком банке. При этом отец не сказал мне ни слова. Просто дал карточку. В общем-то, слов и не требовалось – и так было понятно, что я могу пользоваться ею при необходимости. Отец доверял мне, и, конечно, у него и мысли не возникло, что я буду его обманывать. А может, и была мысль, однако он предпочёл ей не поддаваться. Так или иначе, он просто дал мне карточку, написал пин-код и больше о ней никогда не упоминал, будто её и не было. Наверное, хотел, чтобы я почувствовал себя взрослым и по-своему самостоятельным. И это сработало бы, если б я не начал его обманывать.

Собственно, обман был условным, и всё же он был. Просто я каждую неделю снимал больше, чем мне могло потребоваться, да и денег при этом почти не тратил. Экономил на всём. Иногда разом снимал большую сумму. Знал, что отцу приходят оповещения, и выдумывал объяснения. О тратах он меня не спрашивал, так что обманывать напрямую не было никакого смысла. И меня это успокаивало. Я просто писал, что побывал с друзьями на Джазовом фестивале, потом – на Шотландском фестивале. Писал, что каждую пятницу в Миллениум-парке устраивают показ старых чёрно-белых фильмов. И всё это было правдой: и джаз, и старые фильмы, которые показывали на большом экране, а все зрители сидели на траве, лежали на подстилках, и это было больше похоже на кинематографический пикник, где одновременно собрались пара сотен человек, – Крис нравилась такая традиция, и она изредка звала нас туда с Мэтом и Эшли. И Шотландский фестиваль был, после которого мы с Мэтом целую неделю всюду напевали марш «Scotland the Brave». Всё это было. Просто вход везде был бесплатным. Я не платил там ни цента. Даже не покупал себе еду для кинематографического пикника – говорил, что не голоден и вообще не люблю жевать, когда смотрю кино.

Так всё и происходило. Я снимал с карточки двести долларов, а на следующий день писал отцу, что здесь до безумия дорогие учебники, что я стараюсь, как и большинство студентов, брать книги б/у и только злюсь, что некоторые учебники не найти дешевле, чем за сто долларов. И всё это было правдой. Один из учебников по международной политике стоил девяносто восемь долларов. Его только издали, поэтому покупать бы пришлось новенький – с расчётом, что в конце семестра его можно вернуть в магазин за шестьдесят или даже семьдесят долларов, если на нём не будет следов и пометок. Отец отвечал мне, что в таких ценах нет ничего удивительного, и просил меня не раздражаться по пустякам, а все силы отдавать учёбе. Получался светский, непринуждённый разговор, который для отца звучал примерно так:

– Пап, тут учебники за сто долларов. Придётся покупать. Поэтому я вчера снял много денег с карточки.

– Денис, не переживай. Мы тебя отправили в Чикаго, чтобы ты учился, а не думал о деньгах. Тем более что покупка учебника по международной политике выглядит куда более разумным вложением средств, чем все твои фестивали, шотландские или джазовые.

Я был доволен такой перепиской. Ведь формально я ни в чём не обманул отца. Сказал правду. Только при этом не упомянул, что учебник я покупать не собираюсь, что планирую ходить в библиотеку на групповую подготовку по международной политике и там пользоваться учебником одного из ребят. Возможно, отец прав: со всей этой изворотливостью из меня мог бы получиться неплохой юрист. И мне даже было весело думать, как всё запутанно и глупо. Но в большей степени мне было тошно. Просто тошно от того, что я должен юлить, извиваться. Я бы никогда на такое не решился, если бы не знал, что конечная цель всё оправдает.

Все деньги я держал в конверте, а конверт прятал на своём столе, под ворохом тетрадей и книг. Больше прятать было негде. В кошельке держал только мелкие купюры, чтобы не было соблазна потратить сразу много денег. Но в какой-то момент я стал замечать, что деньги из кошелька пропадают. Поначалу даже не был в этом уверен, просто иногда с удивлением понимал, что не хватает пяти-долларовой купюры или нескольких однодолларовых. Я даже не знал, что думать по этому поводу, – в итоге говорил себе о собственной рассеянности, а потом случилось так, что мы допоздна просидели с Мэтом и Эшли, и назавтра днём я решил поспать у себя в комнате.

Я лежал на верхнем ярусе. Сон никак не шёл, хотя только что мне казалось, что я усну сразу, как только положу голову на подушку, но мысли крутились каким-то непрестанным хороводом, и тут в комнату вошёл Мэкси. Я сделал вид, будто сплю, – надеялся, что Мэкси не будет шуметь, – а когда он вдруг сел на нижний ярус, подо мной, я удивился. Обычно Мэкси сразу шёл к своей кровати, или к своему столу, за которым, впрочем, никогда не занимался, или к своему чёртовому телевизору. Я приоткрыл глаза – точнее, чуть приподнял веки.

На противоположной стене висело зеркало. В отражении хорошо просматривался нижний ярус, и первое, что я увидел, был взгляд Мэкси. Он тоже смотрел в отражение. На меня. И такого взгляда я у него никогда не замечал. Насторожённый и какой-то серьёзный. После этого сонливость окончательно ушла, и я продолжал через полуприкрытые веки наблюдать за тем, что происходит.

Мэкси одной рукой держал телефон, будто собирался кому-то звонить, а второй начал перекладывать мои вещи – бережно, стараясь не шуметь. Отложил толстовку, приподнял футболку, вытянул штаны. И я всё понял. Я бы тогда многое отдал, чтобы не видеть всего этого. Отдал бы и пять, и десять долларов, а может, и больше.

Мэкси уже доставал из кармана мой кошелёк, а я всё лежал. Не сказал ни слова. Понимал, что поступаю неправильно. И сердце у меня колотилось, будто это я решил обворовать своего соседа. И не то чтобы я боялся Мэкси, нет. Он, конечно, большой, играет в сборной университета и всё такое, но страха точно не внушает. Тут просто было желание не участвовать в этой ситуации. Я бы мог вскочить, накричать на Мэкси, сказать, что всё знаю и теперь во всём убедился, но тогда мне бы пришлось всё это расхлёбывать, ведь потом уже не удалось бы сделать вид, что ничего такого не произошло. Нужно было бы идти в администрацию, а никаких доказательств у меня не было. Ну в самом деле, ведь не стали бы они снимать отпечатки с моего кошелька… А потом был бы вкрадчивый разговор, предложение не выносить всё это из университета и «простите, других комнат сейчас нет, вам придётся ещё пожить вместе до конца семестра, но мы все понимаем, как это неловко, и нам самим очень жаль, что всё так получилось, но Мэкси – неплохой парень, да и ведь вам могло показаться»…

Я в несколько секунд представил такие разговоры и взгляды других ребят из общежития и вместо того, чтобы разоблачить Мэкси, просто потянулся. Да, сделал вид, что просыпаюсь. Спугнул Мэкси. Он сразу поднялся с кровати, стал что-то набирать в телефоне. Рассеянно поприветствовал меня, сказал, что устал после тренировки и хочет спать. Затем, не раздеваясь, лёг на свою кровать и отвернулся к стене.

Уснуть я уже не смог.

Наверное, Мэкси подумал, что я конченый дурак, раз ничего не замечаю. Он и дальше копался в моих вещах. Я это знаю, потому что стал за этим следить. А в тот день первым делом выкупил себе шкафчик в тренажёрном зале и всё ценное стал прятать именно там, прежде всего – свёрток Луиса и деньги. В кошельке, кроме одной-двух купюр и отцовской карточки, ничего не держал, и Мэкси перестал воровать. И я подумал, что всё хорошо и можно забыть эту глупость, а вчера Мэкси позвал меня покурить травку. Сказал, что приехали его друзья и привезли с собой хорошую дурь. Я согласился, потому что хотел помириться с Мэкси и потому что ещё никогда не курил травку – подумал, что в конце концов нужно её попробовать, хотя, в общем-то, сразу заподозрил, что ни к чему хорошему это не приведёт.

Мы вышли на задний двор Солбер-холла. Там были Мэкси, ещё два парня из сборной университета и четверо мне незнакомых чернокожих ребят. Я чувствовал себя немного странно, но потом расслабился, потому что они все оказались приветливыми, и я даже подумал, что у Мэкси неплохие друзья. Затем мы курили травку, но я ничего не почувствовал. Ни-че-го. Затягивался, как мне и сказали, задерживал дыхание. Вспомнил, как Эшли говорила о своём опыте и что ей было весело, и ждал, что мне всё начнёт казаться смешным, но ни смеха, ни даже простой весёлости не появилось. После четвёртой затяжки, когда все вокруг уже похихикивали в кулак и толкали друг друга в плечо, я почувствовал, что вся эта история меня начинает раздражать. Почему-то захотелось сказать что-нибудь грубое. Например, пошутить, что я всегда выступал за равноправие людей и афроамериканцев. Но я, конечно, ничего подобного не сказал, а потом мы все пошли в Солбер-холл, в зал на первом этаже, и Мэкси посоветовал мне сесть, расслабиться, чтобы почувствовать, как «по телу идёт тёплое электричество».

В зале к нам присоединились Лори и Рэй с двумя девушками. Они травку не курили, но как-то сразу нашли общий язык с друзьями Мэкси. И только Лори больше общался со мной. Лори – студент из Финляндии, и у него жутковатое лицо, будто неряшливо слепленное из глины и всё утыканное красными рябинами прыщей. А ещё он красит бакенбарды. Собственно, никаких бакенбард у него нет – так, рыжий пух, не более того, – и всё же он их настойчиво красит в чёрный цвет, и выглядит это устрашающе. Мне никогда не хотелось общаться с Лори, но сейчас у меня не было выбора.

Лори слушал, как шутит Рэй, как вокруг все смеются, и сам сдавленно посмеивался: «Сраный педик». А Рэй любит шутить о парнях, с которыми был знаком. И вообще он высокий, худой, при этом – с мясистыми губами и чуть выпирающей челюстью, как у Баббы в «Форрест Гампе». Прежде чем что-то сказать, Рэй всегда приоткрывает рот, кончиком языка задумчиво трогает верхнюю губу и только после этого говорит. И он везде ходит с подругами. Они все одеваются очень ярко – куда ярче, чем могла бы себе позволить Крис со всеми её лосинами и юбками.

Я слышал, как что-то бубнит Лори, как смеются девушки, как Рэй выкрикивает свои «Оу!», «Ау!», «Иу!», а сам сидел в кресле и думал о том, что у вахтёров Солбер-холла довольно скучная работа. Вахтёрами брали только студентов, и они целые сутки сидели на входе, за стойкой. Войти в парадные двери, подняться по ступенькам – и вот он, вахтёр, вечно играющий в «WoW», или готовящийся к занятиям, или просто болтающий по телефону. Нужно показать ему ID и спокойно проходить дальше. Вот и вся работа. Ну, они ещё должны заполнять какие-то бумажки, что-то там подписывать уборщикам и следить за тем, чтобы в зале за их спиной никто не спал. Глупое правило. Можно сидеть в креслах, можно лежать на ковре, можно делать что угодно, но стоит задремать, как вахтёр сразу тронет тебя за плечо и скажет сокровенное: «Спать здесь запрещено. Ты же знаешь. Давай не будем усложнять друг другу жизнь».

Ещё вахтёры печатают на принтере бумажку «Перед Солбер-холлом не курят», вывешивают её снаружи, у дверей, и почти каждый день кто-нибудь из студентов срывает эту бумажку, потому что курить удобнее всего на ступеньках парадного входа, а взамен оставляют что-нибудь своё: «Перед Солбер-холлом не дрочат» или «Перед Солбер-холлом не ссут» и всё в таком духе. И вот я обо всём этом думал и чуть покачивался в кресле. Травка так и не подействовала, лишь во рту пересохло. А потом вернулся Мэкси. Я даже не заметил, что он уходил, – только плутал в пульсирующих, тягучих переплетениях своих мыслей и…

Я встал с кресла.

В голове прояснилось.

Я понял, что какое-то воздействие от травки всё-таки было, правда, обошлось без веселья. Меня просто разморило. Но главное было не это. Я сразу заподозрил неладное и пошёл к себе в комнату. Ещё не знал, что там могло произойти. Достал кошелёк – он лежал в ящике стола, – открыл его и онемел. Не поверил. Сжал кулаки. Всё зашло слишком далеко. Пропала отцовская карточка. И это уже было слишком. Как бы я ни отмахивался от всей этой истории с воровством, она ко мне вернулась. Отступать было некуда.

Я сбежал вниз. Увидел, что Мэкси и его друзья собираются уходить. Схватил Мэкси за руку. Не хотел, да и не мог говорить при всех. Отвёл его в закуток с компьютерами и сказал, как думал: что всё знаю, что это зашло слишком далеко, что я вызову полицию. Наверное, вид у меня был истеричный. Не хочу и представлять, как всё это смотрелось со стороны. Мэкси сказал, что ничего не понимает. Он даже не испугался. И только заторопился к лестнице. А я остался его ждать. Минут через пять он вернулся и сказал, что травка как-то странно на меня подействовала, что мне лучше поспать.

Когда я пришёл в комнату, карточка оказалась на месте. И с тех пор у меня уже ничего не пропадало. Ни один доллар. Даже если их было сразу несколько в кошельке, а сам кошелёк лежал на столе или кровати. И я был этому очень рад. А главное, мы с Мэкси продолжаем общаться – так, будто ничего не произошло. Вообще ничего. Может, и в самом деле ничего не было? Может быть. Мне так проще. Не хочу об этом думать.

20 ноября

Написал ещё одну зарисовку. В этот раз не буду никому её показывать, ни отцу, ни профессору Джей. Дедушка Эшли уже отправил мне два письма с вопросом, почему я не хожу на занятия, и со словами, что ему будет трудно поставить мне итоговую оценку без сданных работ и без отчёта по пройденным темам. Я ничего не ответил.

Для зарисовки выбрал «Пахаря в полях близ Арля». Точнее даже, мы его выбрали вместе с Эшли. Она видела этот рисунок в Национальной галерее в Вашингтоне и теперь пишет по нему итоговую работу – хочет создать своего пахаря, только в стиле урбанистического модернизма. Вообще, Ван Гог её интересовал не так сильно, как Гоген, но Эшли решила, что это будет весьма кстати, ведь по истории искусств ей нужно сдать эссе по переписке Ван Гога с его братом Тео, а эта переписка Эшли действительно понравилась. Она даже читала мне любимые отрывки, когда мы сидели в библиотеке. Точнее, Эшли сидела за столом, а я лежал на ковролине возле её стула и слушал.

«Здешний торговец красками сам грунтовал для меня холсты, но он так ленив, что я решил всё выписывать прямо из Парижа или Марселя и отказаться от его услуг – терпение моё лопнуло (пока он грунтовал мне холст, я успел написать две картины на негрунтованном холсте)».

И вот это «пока он грунтовал мне холст, я успел написать две картины на негрунтованном холсте» восхищает Эшли больше всего, и я её понимаю. Чем больше повторяю себе этот отрывок, тем сложнее сдерживать слёзы, потому что я знаю, что хотел бы жить именно так. Хотел бы, но никогда не буду. А потом мы опять говорили про Керуака с его римскими свечами и жалели, что нельзя вот так, по щелчку, переместиться в Париж, или куда-нибудь в Прованс, или хотя бы в тот же Арль. Я сказал, что однажды мы ещё пройдёмся по набережной Селестен. Эшли только улыбнулась в ответ.

Она не перестаёт удивляться, как так бывает в жизни, что теперь «Ирисы» продают за 54 миллиона долларов, «Доктора Гаше» – за 82 миллиона, «Портрет без бороды» – за 71 миллион и так далее, а в те годы Ван Гог писал брату: «Надо добиться, чтобы мои картины стоили тех денег, которые я на них трачу, и даже больше, поскольку у нас было столько расходов». И «Я совершенно подавлен тем, что живопись, даже если художник добивается успеха, всё равно не окупает того, что она стоит». А ещё Эшли нравится цитата из Ришпена: «Любовь к искусству убивает подлинную любовь». Она даже вынесла эту цитату в эпиграф своей итоговой работы по истории искусств.

После всех этих разговоров я знал, что новую зарисовку буду делать именно по Ван Гогу. Получилось, по-моему, лучше, чем в первый раз. Хотя отцовский специалист, конечно, опять сказал бы что-нибудь заумное насчёт структуры или недовыраженной мысли.

«Очередной день на пашне. Тугие, выглаженные ручки плуга и мои мозоли. Старая кобыла уныло ступает по выжженной земле. Я не помню, который час. Быть может, утро. Быть может, полдень. Мне всё равно.

Поглядываю на ломаные стволы платанов. Порывы мистраля не дают листве прорасти, и деревья здесь всегда стоят голые. Шагаю по свежей борозде, на ней остаются следы моих стёртых подошв. Ещё четверть акра невспаханной земли.

Небо покрыто ровным слоем извёстки. Блеклая, обнесённая пылью округа. Работа изнуряет. Я не чувствую себя. И знаю, что стал своим отцом, как он когда-то – моим дедом. У нас одни руки, одни щёки, рот. Один пот.

Смотрю вдаль и ничего не вижу, но знаю, что там – такие же дома с их сгнившими оградами и покосившимися верандами. Такие же пашни и пахари. А на ужин снова будут бобы и чечевица, а потом будет серая яма сна.

У меня никогда не было зеркала. Зачем? Я и так знаю, что бы в нём увидел. Ведь у меня нет лица, нет тела. Есть только руки и жёлтые мозоли на ладонях. Есть только общий контур меня, и он неизменен. Когда-нибудь я умру, и его займёт кто-то другой, и всё останется прежним. Мой сын лежит в кроватке. Сколько ему лет? У него мои руки, мои щёки, рот. Мой пот.

Солнце выжгло все мысли. Я тихо погоняю кобылу. Она давно привыкла к понуканиям. У неё натруженные белые ноги, и я знаю, что умру, когда остановлюсь.

Утром я лью белую, бумажную воду в свои чёрные, чернильные руки. Тру лицо чёрно-белым полотенцем. Говорю себе, что вечером постараюсь узнать, как на самом деле выглядит моё лицо, – найду зеркало. А вечером говорю себе, что займусь этим в конце пашни. В конце пашни говорю себе о старости. Я не глуп, но мне приятно тешиться такими обещаниями.

Мой плуг. Моя пашня. Плоская жизнь на веленевой бумаге».

Не знаю, зачем я продолжаю писать эти зарисовки. Но мне так спокойнее. Теперь вот поглядываю на «Guinguette». Думаю, Эшли одобрит такой выбор.

24 ноября

День благодарения я провёл с Эшли, в гостях у её мамы; правда, праздник выдался не самый приятный.

Крис уехала к приёмным родителям, Мэт отправился к маме и отчиму. Они меня приглашать не стали, так как я уже сказал им, что поеду с Эшли, зато ещё раньше меня пригласил Мэкси – и настолько этим поразил, что я с радостью простил ему историю с воровством и незакрытые двери с включённым телевизором. Мэкси спросил, есть ли у меня планы на День благодарения, и тут же добавил, что я могу поехать с ним, что его мама готовит отличный тыквенный пирог, а Мэкси знает, что я люблю тыквенные пироги. И всё это: и приглашение, и то, что Мэкси запомнил, с каким удовольствием я ещё в октябре ел тыквенный пирог, которым меня угостила Эшли, – всё это было настолько неожиданным, что я расчувствовался и решил, что у меня не такой уж плохой сосед, разве что с маленькими слабостями. А потом меня в самом деле пригласила Эшли, и я подумал, что у нас будет больше времени, чтобы побыть наедине, но я забыл про её парня, а именно он забрал нас из кампуса на своей машине.

Его оливковый «Buick LaCrosse» с кожаным салоном был настолько ухожен, и так в нём хорошо пахло чем-то фруктовым, и таким удобным оказалось сиденье, что я сразу понял: парень Эшли мне не нравится. Совсем не нравится. Вот ни капельки. Даже музыка в машине раздражала, хотя к Стингу я, в общем-то, относился спокойно.

Парня Эшли зовут Дерек. Не то чтобы я забыл о его существовании, но всё это время он для меня был чем-то вроде литературного героя или призрака, не знаю, как это выразить точнее. Я знал, что он существует в жизни Эшли, знал, что он иногда забирает её на выходные и что вообще-то они живут вместе, хотя Эшли в учебное время чаще ночует в общежитии. Но я никогда не воспринимал его всерьёз, будто у него и плоти-то настоящей не было. А тут увидел его, и даже поздоровался с ним, и пожал ему руку. И это пожатие было каким-то вялым, будто у него вместо руки – холодное рыбное филе в пакетике, а я, конечно же, решил пожать её как можно сильнее, ожидая, что он ответит тем же, в итоге получилось неловко, он наверняка подумал, что я странный, если со всей дури сдавливаю руку при знакомстве, хотя на самом деле мне было всё равно, что он там обо мне думает.

Да и вообще Дерек меня разочаровал, с первого взгляда. Я надеялся, что он будет красавчиком. Почему-то был уверен, что он выглядит примерно как Маркус, разве что без бейсболки козырьком назад и без всех этих глупых татуировок и пирсинга, и что он к тому же умён – действительно умён, и об этом можно сразу сказать, как если б он был весь обвешан дипломами, медалями и всем в таком духе. Наверное, я надеялся, что Дерек будет такой, каким я бы сам хотел быть, и тогда мне было бы проще видеть, как его обнимает Эшли, как они при встрече целуются. Я бы мог совсем расслабиться, а так мне стало тошно, потому что Дерек если и не глупый, то уж точно не красавчик.

Во-первых, он выглядит лет на тридцать пять, хотя ему нет и тридцати. Ростом он ниже меня, но незначительно. У него короткая стрижка и глубокие залысины, из-за которых надо лбом получился округлый полуостров из рыжеватых волос. Во-вторых, он немного полноват. И он носит очки. Я ничего не имею против очков, Эшли и сама надевает очки, когда нужно смотреть вдаль – на экран в Миллениум-парке, где показывают старый чёрно-белый фильм, или на сцену в Карлсон-тауэре, где читают проповедь для студентов. Эшли как-то затащила меня на такую проповедь, и для меня это была уже вторая проповедь за семестр, только теперь её читал не старый эмигрант из России, а живенький и весь такой воодушевлённый чернокожий священник – настолько воодушевлённый, что казалось, он в своей проповеди вот-вот проголосит что-нибудь вроде «Everybody from the 313» и окончательно перейдёт на рэп. Кстати, он тоже был в очках. Да и Мэт носит очки. И Синди их иногда надевает. Так что дело тут не в самих очках, а в том, что на Дереке они смотрятся как-то глупо, будто он их купил, только чтобы казаться образованным, а на самом деле совсем в них не нуждается.

– Ты в порядке? – спросила Эшли, и я понял, что за всю дорогу не проронил ни слова.

Мне захотелось крикнуть как можно громче:

– Почему ты с ним?!

Но я ничего такого не крикнул, а только сказал, что не выспался, и нарочно зевнул, и у меня это получилось вполне естественно – я даже подумал, что действительно не отказался бы сейчас вздремнуть. Но поспать в машине мне не удалось, потому что со мной заговорил Дерек.

Он поглядывал на меня в зеркало заднего вида, ловил мой взгляд и задавал вопросы, а потом сам многое рассказывал, и в какой-то момент я подумал, что он не такой уж мерзкий, хотя и совершенно не подходит Эшли. Чем больше я за ним наблюдал, тем больше в этом убеждался. Вот если смотреть на Дерека как на незнакомца, с которым ты столкнулся где-нибудь в лифте, пока едешь на сто третий этаж Сирс-тауэр, или где-нибудь на Кэдзи, пока ждёшь поезда, то он совсем не вызывает раздражения, даже его имя кажется вполне нормальным. А стоит подумать, что он – парень Эшли, как внутри всё скручивается.

Бесит, что он так строго выдерживает скоростной режим на шоссе. Бесит, что он сразу попросил и меня, и Эшли пристегнуться. Бесит, что он держит руль двумя руками, как на какой-нибудь картинке в автошколе. А если говорит по телефону, то через гарнитуру. И куртка у него дурацкая – выглаженная и с блестящими замочками.

На какое-то мгновение я подумал, что это ревность, и развеселился, потому что ничего подобного прежде не испытывал, но вскоре понял, что никакая это не ревность, а просто обида за то, что Эшли встречается именно с таким парнем. Наконец я решил, что в Дереке должно быть что-то особенное – то, чего я пока не могу разглядеть, ведь не зря Эшли позволяет ему к ней прикасаться, целовать её, не стала бы она с ним жить из жалости или просто по привычке. Подумав так, я успокоился и остаток дороги уже не притворялся сонным, вполне бодро отвечал на вопросы Дерека, а их у него оказалось много.

Дерек расспрашивал меня о России, о том, понравился ли мне Чикаго и сложно ли учиться на английском, какое направление я выбрал, хочу ли остаться в США после учёбы и всё в таком духе. Самое странное, что он только задавал вопросы, а всё равно успевал многое рассказать о самом себе. Это, правда, было очень странно, я так никогда не умел. Вот он спросил, заходил ли я на Корнелл-авеню, в новое здание «Hyde Park», где в прошлом году выставлялась Эш, и тут же добавил, что работает там одним из организаторов, что помог пристроить все три картины Эш и что покупатели остались довольны – предрекли Эш большое будущее и сказали, что покупка таких картин со временем окажется неплохим вложением. Затем Дерек спросил, холодно ли сейчас в Москве, и сразу добавил, что дважды был в Петербурге, а в позапрошлом году сотрудничал с одной из местных галерей и ему очень понравился Невский проспект, а дома у него до сих пор висит китайский плакат с надписью «Разбить собачью голову советских ревизионистов». Спросил, долго ли я учил английский, после чего оговорился, что сам знает испанский и давно хочет выучить португальский, потому что это поможет ему в работе, а зная испанский, не так уж и трудно выучить португальский. Спросил, буду ли я в следующем семестре ходить в клуб свободных искусств при нашем университете, и тут же признался, что раньше сам вёл там занятия и как раз в этом клубе познакомился с Эшли – она была его студенткой.

Я честно отвечал на все вопросы Дерека. Представлял, что говорю только для Эшли, потому что она никогда такие вопросы не задавала, а я был, в общем-то, не против, если она узнает обо мне чуть больше, хотя, конечно, все эти факты из моей жизни звучали пошло и неуместно.

Я готовился к тому, что весь День благодарения пройдёт именно так: Дерек будет расспрашивать меня о жизни, а заодно говорить о себе, хотя мне, честно говоря, было совершенно неинтересно, в какой колледж он ходил, в какой галерее начинал работать, и как он в детстве четыре года прожил в Барселоне, потому что его родители занимались антиквариатом и вообще интересовались всем баскским, и почему он считает, что в нашем университете довольно слабые преподаватели истории искусств. Побыть наедине с Эшли я уже не надеялся, но был доволен и тем, что мы сможем обмениваться взглядами, значение которых будет понятно только нам двоим, как это было, когда Дерек сказал, что в Национальной галерее Вашингтона есть интересные работы импрессионистов и он надеется, что там однажды появятся работы Эшли. Однако всё вышло совсем иначе.

За разговорами я толком и не понял, куда именно мы приехали. Это был какой-то спальный район на окраине Чикаго, а может, и дальше, где-нибудь за границей Вест-Сайда. По всем улицам стояли одинаково уютные, почти игрушечные двухэтажные домики с одинаковыми верандами, лужайками, заездами в гараж и белой изгородью – такой, что, кажется, толкни – и она упадёт.

Асфальт здесь был насыщенно-чёрный, гладкий и чистый, будто его мыли шампунем, а Эшли сказала, что его в самом деле моют, только не шампунем, а каким-то специальным раствором, похожим на шампунь, и если лечь на асфальт, то можно почувствовать, что он пахнет мятой. Я встал на колени и принюхался, но ничего такого не почувствовал – Эшли нашла забавным, что я вот так буквально её понял, а Дерек посмотрел на меня с явным недоумением, но промолчал, хотя в его молчании совершенно отчётливо прозвучало, что он считает меня странным, но готов не обращать на мои странности внимания, раз уж Эшли всё это забавляет, и я подумал, что это даже к лучшему, потому что я был бы противен сам себе, если б Дерек вдруг проявил ко мне настоящее дружелюбие и действительно захотел бы со мной сблизиться.

Пока мы шли от парковки, Дерек умудрился рассказать мне о своих новых проектах, о том, какой успех был у недавно организованной им выставки примитивистов, и даже процитировал рецензию из «Chicago Sun-Times» – с такими отточенными интонациями, будто все эти дни цитировал её по меньшей мере два раза перед завтраком и один раз после ужина. И ведь опять получилось, что он всё это не просто рассказывал, а как бы невзначай упоминал, задавая очередной вопрос. Даже не знаю, как долго я смог бы изображать улыбку и хоть что-то отвечать Дереку, но, когда мы зашли в дом, выяснилось, что бабушку Эшли увезли в больницу, и настроение у всех упало.

Они с профессором Джей расстались ещё после того случая в детстве Эш и с тех пор не обменялись ни словом. Профессора на общие семейные праздники никогда не приглашали, но я почему-то боялся, что увижу в доме какие-нибудь фотографии, где профессор будет молодым и улыбающимся. Знал, что тогда по-настоящему его возненавижу и, наверное, даже не смогу нормально общаться с мамой Эшли, которая вот так взяла и простила своего отца, но фотографий профессора я не заметил, а мама Эшли оказалась приятной худенькой женщиной, и я подумал, что Эшли в пятьдесят будет точно так же приятной и худенькой, и что будет носить такие же забавные брюки с вязаными тесёмками на поясе, и что на кухне у неё тоже будут стоять разноцветные банки для приправ, и мне это очень понравилось. Вообще я был не против получше узнать маму Эшли да и остальных её родственников, которых в доме оказалось не меньше двадцати, но никакого общения не получилось.

Посовещавшись, почти все решили отложить застолье и навестить бабушку Эшли. Она и раньше попадала в больницу, но в этот раз всё выглядело серьёзно. Эшли, её маму, дядю и совсем ещё маленького двоюродного брата Дерек уместил в свой «Buick», остальным пришлось вызвать такси. При этом у Дерека был такой сосредоточенный вид и он так сердечно поддержал идею немедленно выехать в больницу, что мне захотелось его пнуть, хотя я не мог не признать, что он делает всё правильно.

В доме, не считая меня, осталось пять человек, из которых я по имени знал только Сэма – ещё одного двоюродного брата Эшли. Кроме того, с нами была двоюродная бабушка Эшли, которая почти не вставала с инвалидного кресла, однако оказалась довольно живой и разговорчивой, а в больницу не поехала лишь из-за усталости после перелёта из Алабамы. За ней и за сыном осталась присматривать мама Сэма, хотя Сэму было уже пятнадцать и в присмотре он явно не нуждался. Ещё в доме были две женщины, но я даже толком не понял, кому и кем они приходятся.

Мы надеялись, что к вечеру все вернутся, но вскоре позвонила мама Эшли – сказала, что они проведут в больнице всю ночь. Мы нехотя приступили к еде, но вместе просидели недолго, так как говорить нам было не о чем, да и от праздничного настроения не осталось и следа. Постепенно все разошлись по разным комнатам, и в доме стало совсем тихо – было хорошо слышно, как шумят и веселятся соседи.

Я остался в зале на первом этаже. Вообще я хотел зайти в комнату Эшли, посмотреть, как там всё обставлено, но выяснилось, что с тех пор, как Эшли переехала к Дереку, её комнату переделали в гостевую. Я всё равно туда зашёл, вот только ничего интересного там не обнаружил. А ещё Сэм сказал, что у Дерека крутая двухэтажная квартира, и что у них с Эшли всё хорошо, и что мама Эшли за них счастлива. И мне стало совсем паршиво.

Мы с Сэмом остались одни, и он предложил смотреть телевизор, а потом принёс целую стопку дисков. Я поставил перед собой тыквенный пирог и вспомнил про Мэкси. Зачем-то рассказал Сэму о том, как дважды застукал Мэкси в кровати и как в нашей комнате всегда пахнет по́том и ванилью. Мне просто хотелось отвлечься и не думать об Эшли, а Сэм уже был достаточно взрослым, чтобы слушать такие истории. Правда, Сэму моя история не понравилась. Он резонно заметил, что это всё мерзко, я с ним согласился, и мы даже подружились. Не то чтобы мы стали друзьями, но поняли, что готовы провести вместе ещё пару часов, а быть может, и всю ночь – пока из больницы не вернутся Дерек с Эшли и все остальные.

Сэм погасил общий свет, включил торшер, облепленный старыми наклейками с Человеком-пауком, и поставил первый фильм, а я ещё до того, как появилось название, съел полпирога. К середине фильма я съел и вторую половину. Сэма это впечатлило, потому что сам он тыквенные пироги не выносил, да и съеденный мною пирог был довольно-таки большим. Я сказал Сэму, что готов съесть ещё один, но не хочу, чтобы его родственники потом рассказывали, как к ним на День благодарения завалился студент из России и как он жадно поедал тыквенные пироги, пока все сидели с бабушкой в больнице. Это была чистая правда, но Сэм сказал, что это забавно и что я классный. В данном случае это, пожалуй, была наивысшая похвала из всех, что я мог заслужить. Мне даже захотелось сделать или сказать что-нибудь ещё, не менее забавное, чтобы Сэм окончательно убедился в том, что я действительно классный, но ничего такого не придумалось, и дальше мы смотрели фильм молча.

Один раз я встал с дивана и вышел размяться на задний двор. Было уже темно, и меня порядком напугала промелькнувшая тень. Выяснилось, что это енот. И он был какой-то хамоватый, потому что совсем не испугался, когда я притопнул, а потом и шикнул на него. Енот бегал возле мусорного бака и несколько раз приближался ко мне. Я не знал, кусаются ли еноты, но решил, что не хочу это выяснять, и больше во двор не выходил.

Когда закончился первый фильм, Сэм сразу поставил второй, и это был какой-то триллер, и там много стреляли, играла тревожная музыка, но я всё равно уснул. Лежал на диване, прикрывшись пледом, вдыхал такой уютный, домашний запах старой подушки и представлял, что лежу вместе с Эш, слышу, как пахнут её волосы. Это было довольно странно, в таком точно не признаются вслух, но мне было всё равно, а потом я уснул. И мне в самом деле снилась Эшли. Ничего особенного во сне не было, но мне хватило и того, что она стояла рядом и можно было смотреть, как от смеха подрагивает кончик её носа. Потом Эшли куда-то пропала, и я проснулся. Увидел, что по экрану бегут титры под неизменно тревожную музыку. Должно быть, концовка фильма оказалась напряжённой, и там погибло много людей. Так или иначе, Сэм тоже уснул – свернулся в кресле, а голову положил на подлокотник, и выглядело это не очень удобно, но Сэм точно спал, и, кажется, крепко.

Я нехотя оглядел праздничный стол. Там были самые разные пироги, не только тыквенные, но в итоге я открыл банку арахисового масла. Сменил диск в проигрывателе и сел обратно на диван. По первым же кадрам стало ясно, что это комедия и, кажется, по-своему смешная, но я смотрел на неё в каком-то сонном отупении и даже не сразу понял, что арахисовое масло, которое я ел ложкой, без хлеба, оказалось отвратительным. Поставил банку на стол и ещё долго ворочал языком, будто это могло избавить меня от дымного привкуса.

Встал, чтобы проветриться, и только у двери вспомнил про енота. Тихо выругался. Долго смотрел в окно, пытаясь понять, ушёл он или по-прежнему возится возле мусорных баков. Решил не рисковать. Вернулся на диван.

Уныло смотрел на мельтешение чего-то смешного на экране, силился вспомнить, в каком фильме уже видел одну из актрис. Вспомнил, обрадовался и тут же понял, что думал совсем о другой актрисе, а эта только похожа, и то не очень. Потом пытался вспомнить название само́й комедии. В какой-то момент отвернулся от телевизора и стал осматривать зал с его искусственным камином, тёмными картинами, судя по всему нарисованными Эш, а может, и просто купленными на распродаже за пять долларов штука, искусственными цветами в горшках и праздничными украшениями с надписью «Wishing you a harvest of good health»…[8]

Проснувшись, обнаружил, что Сэм по-прежнему спит, а у меня затекла шея. Заметил, что по телевизору идёт другой фильм. Какой-то хоррор. С кровью, кишками и завывающими мертвецами. Значит, Сэм просыпался и менял диск. Фильм показался довольно забавным, но я так толком и не понял, что в нём происходит, так как не видел завязку, а включать его заново было бы глупо, потому что я видел середину. Несмотря ни на что, досмотрел фильм и уже под конец примерно догадался, что было в начале, а затем поставил ещё один диск.

Я даже не знал, который час. Была просто ночь. Бездонная и бесконечная. А я подумал, что готов вот так провести несколько недель и даже месяцев. Смотреть все эти фильмы, проваливаться в сон, просыпаться и думать, что скоро вернётся Эш…

Проснувшись в очередной раз, я невольно затаил дыхание. По телевизору шёл новый фильм. Должно быть, Сэм увидел синий экран, поставил следующий диск и даже не заметил, что я уже ставил этот диск раньше, и теперь в комнате опять мерцала та самая комедия, в которой одна из актрис показалась мне знакомой. Но, конечно, не это так поразило меня и заставило затаить дыхание. Я лежал на диване, а рядом со мной лежала Эшли. Точнее, она сидела на полу, но её голова и руки лежали возле моего живота, и сейчас, при свете торшера, я хорошо видел её лицо.

Боялся пошевелиться. Не хотел будить Эш. И только гадал, почему она так заснула. Подумал, что, когда Эш спит, лицо у неё почти такое же красивое, как и когда она улыбается. Безмятежное и очень родное. Не знаю, как сказать точнее. Я ещё долго рассматривал его, пытался описать – так, будто решил посвятить ему отдельное эссе, – но всякий раз сравнения приходили какие-то неуклюжие, а в голове возмущённо кричал Керуак: «Нет, нет и нет! Ты несёшь абсолютную чушь, романтическую ахинею в духе Вулфа!» И я подумал, что уж Вулф-то смог бы описать лицо Эшли, пусть даже на это ушёл бы десяток, а то и больше страниц, и он бы наверняка упомянул «пробуждение высокой музыки», «эпическую поэзию красоты и отдохновения», «птицу, пролетевшую сквозь её карие глаза и оставившую в них тень своих крыльев», и всё это, наверное, было бы очень поэтично и по-своему точно, и кто-нибудь обязательно восхитился бы музыкальностью его слога, но всё равно он бы не смог передать всего, что я чувствовал. Никто бы не смог. Может, это и к лучшему. Сформулировать и описать – значит отпустить, а я не хотел отпускать. Хотел сохранить в себе это чувство в его первозданном, обнажённом виде, не перетянутом ни словами, ни сравнениями. Я так тогда на диване и подумал – буквально, слово в слово, и мне это показалось бесконечно верным и даже романтичным, а сейчас, когда я всё это записываю, кажется безумно пошлым; даже не знаю, почему так получается.

Я бережно сдвинул руку – так, чтобы прикоснуться к Эшли, чтобы почувствовать её тепло, – и меня вновь окутала дымка сна. Я спал и слышал, как Крис Кристофферсон поёт своим твёрдым, но меланхоличным голосом:

Don’t say a word about tomorrow or forever,

There’ll be time enough for sadness when you leave me.

Lay your head upon my pillow,

Hold your warm and tender body close to mine.

Hear the whispers of the raindrops blowing soft against the window

And make believe you love me one more time[9].

Потом Кристофферсона стали перекрикивать другие голоса, и я понял, что это кричит телевизор. Я разозлился. Попытался схватить пульт, чтобы наконец выключить эту бесконечную вереницу фильмов, но пульт почему-то оказался куском тыквенного пирога, и я весь перепачкался, а заодно испачкал диван. Принялся тереть его влажными салфетками, но пятен становилось только больше. Хотел позвать Сэма на помощь и тут увидел, что дверь на задний двор открыта, а вдоль стены бежит тень оскалившегося енота, и в зале сразу стало шумно, появились какие-то люди, а мне хотелось плакать от отчаяния, потому что я всех подвёл. Раздался смех – и я проснулся.

В зале никто не смеялся. Телевизор был выключен. Сэм сидел в кресле, играл на телефоне и выглядел вполне выспавшимся. На улице уже было светло. Возле окна стояли Эшли, её мама и Дерек. Они о чём-то тихо переговаривались.

Позже я узнал, что у бабушки Эшли был инсульт, но скорая приехала вовремя, и бабушка теперь в порядке, однако из больницы вернётся только к вечеру.

Так что всё закончилось хорошо, но День благодарения, конечно, оказался подпорченным, а главное, у меня так и не было возможности поговорить с Эшли наедине. Я планировал рассказать ей кое о чём из того, что задумал, – надеялся на её помощь. Хотя это нечестно, ведь Эш даже не будет знать, в чём именно мне помогает…

До первого декабря остаётся шесть дней, нужно торопиться. Надеюсь, завтра или по крайней мере послезавтра мы всё-таки поговорим. А пока я чувствую, как свёрток Луиса обжигает меня каждый раз, когда я открываю свой шкафчик в спортзале. Стараюсь заглядывать туда ежедневно. На всякий случай.

Скорее бы всё закончилось.

29 ноября

Утром я обнаружил, что у меня не осталось ни одной чистой футболки, если не считать той дурацкой, с Сирс-тауэром и надписью «Chicago». Конечно, я мог сбегать в прачечную и уже через три часа получить чистую сухую одежду, и ничто не мешало мне это сделать, так как на занятия я всё равно не собирался, но я сразу понял, что ничем подобным заниматься не буду, поэтому определил, какая из футболок пахнет меньше других, надел её и в этот момент понял, что счастлив. Вот так, без всяких причин и даже вопреки всему. Просто понял, что мне хорошо. Остановился, пытаясь разобраться в своих чувствах, однако не смог их объяснить и только вспомнил песню Кристофферсона «Sunday morning coming down», сразу включил её на плеере – в лучшем из всех исполнений, с концертного альбома 1992 года «Live in the Philharmonic» – и уже тогда знал наверняка, что день будет хорошим. Стоя над бездной, я пил свой кофе со сливками.

«Found my cleanest dirty shirt»[10] – обожаю эту фразу, сам не могу понять почему. Есть в ней что-то от Керуака. Она пахнет пылью дорог и свободой – той самой, которая лишь означает, что тебе нечего терять.

«Nothing ain’t worth nothing, but it’s free»[11]. Это точно.

Отправился в библиотеку проверить почту. Увидел Синди и не сдержался. Подбежал к ней и сказал, что надевал эту футболку ещё три дня назад и с тех пор она лежала в грязном белье – я не успел её постирать, а теперь снова надел. Я знал, что выгляжу чудаком, если не сказать помешанным, но мне было всё равно.

Синди остановилась. Взглянула на меня из-под каштановой чёлки. Наверное, думала, что я как-то объясню свои слова, а я только улыбался и смотрел на неё так, будто она была самым расчудесным цветком, на который только и можно что смотреть. Наконец Синди сказала, что я не получу итоговую оценку по американской литературе – профессор Джей поначалу злился, а теперь даже не упоминает моего имени, а Синди готова помочь мне нагнать всё, что они прошли, и заодно написать все необходимые эссе.

Теперь была моя очередь молчать. Ничего подобного я от Синди не ожидал. Мы не так часто общались, а сейчас я решил, что она замечательная, и даже захотел её обнять, но, конечно, ничего такого не сделал, потому что был в нестираной футболке, и на мгновение подумал, что надо было всё-таки её постирать. В конце концов я сказал, что Синди очень идёт её полосатая кофточка, и сказал это вполне искренне. Синди не выглядела такой уж обрадованной, но ей наверняка было приятно. Мы даже вместе зашли в библиотеку, и я сказал, что нам нужно будет как-нибудь на следующей неделе сходить в кафе. Синди ничего не ответила, но улыбнулась. А мне было легко так говорить, ведь я знал, что на следующей неделе меня здесь уже не будет, но так ли это важно, мало ли что случится завтра и послезавтра, главное, что сейчас я был счастлив и смог поделиться этим счастьем с Синди.

Меня даже не расстроило письмо отца.

Я уже дней десять не писал родителям, и отец решил, что я слишком загружен – готовлюсь к итоговым тестам в Чикаго и к зимней сессии в Москве. Похвалил меня за это. Удивительно: он всегда хорошо обо мне думает. Впрочем, раньше я не давал ему повода думать иначе. А в конце письма, сразу после новостей об очередных успехах сестры, отец пообещал мне, что в январе, когда все выйдут после новогодних праздников, лично попросит своего знакомого опубликовать мою зарисовку по Гогену в каком-то корпоративном журнале – вроде тех, где на всю полосу печатают портреты важных руководителей, сидящих в пиджаках и очень перспективно улыбающихся, и где пишут, что их компания лучшая и развивается удивительно быстрыми темпами. Я видел такие у отца и сразу понял, о чём речь. И я улыбнулся – знал, что отцу было непросто на такое решиться, ведь он уже знал, что в моей зарисовке «нет ни структуры, ни чёткой мысли, а для будущего юриста это никуда не годится». Я даже решил, что отец стал бы действительно прекрасным отцом, если б у него был другой сын. Впрочем, у него была моя сестра, и они хорошо друг друга понимали.

На письмо я не ответил, но весь день просидел в библиотеке – читал про амишей. Это такие местные староверы, потомки швейцарских эмигрантов, которые ещё в XVIII веке высадились на американский берег в надежде, что здесь им будет проще жить со всеми их религиозными причудами. В Европе тогда с этим было туго. В общем-то, амиши оказались правы: они не только прижились, но и неплохо расплодились по всей стране. Сейчас их в США насчитывается чуть ли не двести тысяч, и это только по официальным данным – они не очень-то любят всех этих переписчиков с их бумажками. Они вообще не любят современную жизнь с её бюрократией и ипотечными ставками. Амиши принципиально не пользуются электричеством, одеваются в одинаковые чёрные костюмы и продают деревянную мебель собственного изготовления.

Не то чтоб они меня действительно заинтересовали, я вообще побаиваюсь всех этих религиозных людей, однако на прошлой неделе я по телевизору Мэкси увидел об амишах документальную передачу – да, иногда Мэкси использует телевизор по назначению и даже смотрит всякие познавательные программы, вроде тех, где говорят, как быть, если у тебя прыщи, или что делать в случае нападения инопланетян. Так вот, я увидел передачу про амишей и подумал, что они мне пригодятся. Я давно ломал голову, пытаясь придумать вразумительное объяснение своему отъезду из Чикаго, так как надеялся уговорить Эшли, а с ней Мэта и Крис прокатиться со мной. Проще говоря, я хотел, чтобы Крис подбросила меня на машине, так как боялся ехать со своим свёртком в автобусе. Предложение на выходных прокатиться в одну из амишских общин, чтобы посмотреть на них вживую, показалось мне вполне адекватным.

Чтобы моя задумка не вызвала подозрений, пришлось получше ознакомиться с их историей – одной передачи по какому-то сомнительному каналу было недостаточно, вот я и провозился весь день в библиотеке, а под конец подумал, что поболтать с амишами было бы в самом деле любопытно.

Выяснилось, что амиши действительно игнорируют технику, занимаются экологически чистым фермерством, даже ездят на своих конных повозках и женятся только между собой – в общем, как могут, так и поддерживают свои столетние традиции. При этом неплохо уживаются в современной Америке – с её мадоннами, хот-догами, попкорном – и не прячутся по лесам, как какие-нибудь отшельники. Занимаются торговлей, считают доллары и молятся себе по-тихому, никому особо не мешают.

Амиши говорят на своём языке, который сами называют пенсильванским голландским, и там даже есть диалекты, которые звучат совсем по-другому в разных общинах, а общин этих много – они разбросаны от северных до южных штатов. Всё это было как нельзя кстати, потому что давало возможность подыскать какую-нибудь общину поближе – сомневаюсь, что мне удалось бы подговорить всех ехать, например, в Пенсильванию, где амишей больше всего, или в какой-нибудь Огайо, где их тоже немало.

Вечером я пришёл к Мэту в учебную комнату и почти сразу сказал, что собираюсь на выходные к амишам. Мэт ответил, что идея хорошая, что я могу там подыскать себе невесту, надеть широкополую шляпу, которую амиши носят чуть ли не с колыбели, построить дом и круглый год красить заборы в синий цвет. Всё это прозвучало довольно глупо, а потом Мэт признался, что сам амишей никогда не встречал и знает их только по фильму «Свидетель» с Харрисоном Фордом. Предложил мне ограничиться его просмотром и никуда не ездить:

– А у меня хватает забот и без всего этого трёпа про технику, которую нам подсунул дьявол, и фотоаппараты, которые забирают часть души.

Я бы согласился с Мэтью и даже посмотрел бы «Свидетеля», но должен был отыгрывать свою роль – сказал ему, что он бы сейчас говорил иначе, если б его бывшая девушка привела его не в русскую баптистскую церковь, а в общину амишей, на что Мэтью только пожал плечами и продолжил играть на фортепьяно. Он уже второй месяц пытался освоить вступительную часть любимой партиты – 826-й работы из «Каталога работ Баха».

Усевшись в кресло с виниловой обивкой, я поначалу молчал и обдумывал, что бы ещё сказать про амишей, потом решил, что тут главное – заинтересовать Эшли, а не Мэта, а вскоре окончательно расслабился, когда услышал, что Мэт подпевает в такт музыке. Его мычание становилось всё громче, и наконец Мэт начал двигаться, совсем как двигался Гульд: весь горбился над клавиатурой и внимательно наблюдал за тем, как его пальцы бьют по клавишам, будто с трепетом следил, как оттуда появляются звуки. Я понимаю, что звуки появляются не оттуда, что они скорее появляются из того места, где по струнам ударяют молоточки, я только говорю, что всё это выглядело именно так.

Сбившись несколько раз, Мэт остановился. Вскочил со стула и принялся ходить по комнате. Начал втолковывать мне, что «Sinfonia», то есть вступительная часть партиты, во многом отличается от остальных частей. У неё своя особенная структура: собственное вступление и два больших раздела, второй из которых – фуга.

– Тут ведь главная проблема – гармонично выстроить драматургию в этой структуре, понимаешь? Я уж молчу про общую техническую сложность…

Мэт ещё что-то говорил про остинато, про фугу, про нарративный характер мелодической ткани, а я честно признался ему, что все эти слова для меня звучат по-своему красиво, но совершенно непонятно.

Тогда Мэт приблизился ко мне, будто так мог говорить более доступно, и стал рассказывать про фрагмент «Sinfonia», который его всегда завораживал. Видя, что я опять не улавливаю суть, подбежал к фортепьяно, исполнил этот фрагмент, и я наконец понял, о чём идёт речь. Остинато – повторение одной и той же фигуры несколько раз. В «Sinfonia», в са́мой середине, есть фигура, которая повторяется четыре раза, – лёгкий короткий проигрыш, неизменно приводящий к звонкой соль второй октавы. И всё это было бы просто, ничего исключительного, но тут была своя особенность. Об этой особенности Мэт говорил со взглядом тихого безумия и, я бы сказал, вожделения:

– Пойми, здесь на остинато наложена секвенция, то есть сама мелодическая фраза с каждым повторением сдвигается на одну ступень вниз. Но! При этом она всякий раз оканчивается на всё той же неизменной соль второй октавы – идёт всё ниже, но возвращается в одну и ту же точку! То есть секвенция получается с нарушением, с внутренней асимметрией, понимаешь?

И вот эта асимметричность сводила Мэта с ума – до того она была прекрасной. И, когда он после всех объяснений ещё раз продемонстрировал её на фортепьяно, я подумал, что почти понимаю его чувства. В самом деле, было что-то завораживающее в этом настойчивом возвращении к одной главной прозрачной ноте – к холодной вершине непоколебимой соль второй октавы.

Мэт опять сыграл «Sinfonia» целиком, и теперь подпевал в полный голос, и это было весело. Потом Мэт замолчал, и я уже знал, что он готовится сказать нечто странное.

Не знаю, что там творится у него в голове, но всякий раз после такой паузы он выдаёт что-нибудь совершенно безумное – и говорит это так, будто признаётся в чём-то искреннем. Однажды Мэт сказал, что ещё в детстве видел отца с мужчиной и что сам иногда сомневается в своих пристрастиях, однако не хочет об этом никому говорить, потому что не знает, как все на это отреагируют. Я растерялся и только ответил, что мне, в общем-то, всё равно. И я был уверен, что Мэт врёт. Иначе он бы не говорил всё это походя, без эмоций, да и вообще вёл бы себя иначе. В другой раз Мэт заявил, что хочет завязать с музыкой и записаться в ВМФ США, что с детства мечтал стать морским пехотинцем. Потом как-то шепнул, будто сам убил своего отца – якобы тому оставалось не меньше месяца или даже двух, но Мэт уже не мог наблюдать за тем, как он страдает, и решил ему помочь.

Мэт ещё много чего наговорил мне в таком духе. Я всегда отвечал, что мне всё равно, пусть даже он действительно гей-убийца, планирующий стать морским пехотинцем. И мне кажется, что Мэт начинает всё это выдумывать, когда ему грустно. Наверное, произнести с серьёзным видом какую-нибудь ерунду для него проще, чем признаться в собственной грусти, да и он, конечно, понимает, что я во все эти его признания не верю. Вот и сейчас я ждал от него очередной глупости, но Мэт почему-то промолчал. Посмотрел на меня каким-то безжизненным, затуманенным взглядом, и я уже не сомневался, что ему действительно плохо. Возможно, ему сейчас было так плохо, что он даже не смог придумать ничего нового. Вместо этого взялся за «Sinfonia» ещё раз и больше не подпевал – играл жадно, напористо, и мне даже показалось, что Мэт ещё никогда не играл так хорошо, но в какой-то момент, едва добравшись до фуги, он сбился и в единой отмашке раздражения оборвал мелодию уродливым ударом по клавиатуре. А потом пришла Эшли, и всё успокоилось.

Мэт как-то чересчур заторможенно прибрал за собой, долго стоял над закрытыми нотами и ничего не говорил. Затем кивнул, и мы все вместе вышли на улицу.

Дошли до лужайки напротив Солбер-холла, сели под кусты возле того места, где обычно играют во фрисби. Можно было сесть на скамейку, потому что вечером стало прохладно, но мы сидели на траве, и нам было хорошо, хотя мы ничего особенного не делали – просто болтали обо всём на свете.

Мэт развалился на траве и смотрел на картонное небо. Эшли села рядом со мной, никак не могла устроиться поудобнее и наконец положила голову мне на плечо. Мне было неудобно, но я об этом не беспокоился. Эшли перебирала травинки, а я следил за её пальцами, смотрел на то, какие у неё тонкие и белые запястья, и говорил, что хочу стать писателем, но не известным, а каким-нибудь тихим и не привлекающим особого внимания.

– Это как? – спросила Эшли.

– Как в фильме «1408», помнишь?

– С Кьюсаком?

– Да. Помнишь сцену, где к нему на встречу пришли читатели?

– Нет…

Я увидел этот фильм летом, когда только прилетел в Чикаго, и, в общем-то, не особо впечатлился, но эту сцену запомнил хорошо и тогда подумал, что хочу быть именно таким писателем – чтобы на презентацию новой книги пришло только пять или шесть человек, чтобы трое или четверо оказались на встрече из любопытства, а один читатель пришёл из тех, кто прочитал все мои книги и давно хотел задать кучу совершенно банальных, но глубоко искренних вопросов.

– И вообще, я хочу, чтоб меня издавали в обложке. Никаких переплётов или красивых обрезов. Мягкая обложка. Paperback novel – вот о чём я мечтаю.

– Из тех, что продают в аптеке? – спросила Эшли.

Я кивнул и сразу представил голос Лайтфута. Мне всегда нравилось его исполнение «If you could read my mind» – немного дёрганое, напористое, местами занудное, но в целом очень хорошее. Такое можно слушать бесконечно долго. Мне нравилось, что об этом не нужно говорить вслух, ведь в голове у Эшли сейчас наверняка звучали те же строчки в том же исполнении:

When you reach the part where the heartaches come

The hero would be me.

But heroes often fail.

And you won’t read that book again

Because the ending’s just too hard to take[12].

Мы ещё долго сидели на лужайке и говорили всякие глупости, а потом промёрзли и решили, что нужно сходить в «Макдоналдс». Он стоял через дорогу от кампуса, и мы быстро до него добрались, но внутрь нас не пустили, потому что «Макдоналдс» уже закрылся. Окошко для водителей было круглосуточное, и мы попробовали сунуться туда, но чернокожая кассирша, качнув своей бейсболкой-вайзером с фирменной загогулиной «М», сказала, что обслуживает только тех, кто приехал на колёсах. Мэт, который больше всех хотел есть, – собственно, именно он уговорил нас идти в «Макдоналдс» – попытался быть вежливым, сказал, что всё равно никого нет в очереди, и дорога пустая, и ни одной машины не предвидится, а продать нам пару чизбургеров не так уж сложно, но кассирша была непреклонна. Тогда Мэт стал злиться, крикнул, что больше к ним не придёт, если они так обращаются со своими постоянными клиентами, а он у них за последние три года съел чуть ли не тонну картошки и выпил никак не меньше десяти галлонов ванильных шейков. В ответ кассирша посмотрела на Мэта с таким пренебрежением, будто и не посмотрела вовсе, а отвернулась и, выставив ладонь, сказала: «Говори с моей рукой». На такой взгляд Мэту ответить было нечем, а Эшли смеялась, потому что ей показалось забавным вот так ночью кричать в маленькое высокое окошко и доказывать, что мы ничем не хуже водителей.

Мэт не успокаивался, говорил, что не ляжет спать, пока не съест свой законный чизбургер, и даже позвонил Крис – потребовал, чтобы она приехала сюда на машине и помогла нам разобраться с кассиршей. Не знаю, поняла ли Крис, чего от неё хотел Мэт, но в ответ сказала, что сейчас в каком-то ночном клубе на Вест-Онтарио-стрит и приехать не может. Тогда Мэт предложил мне собрать из мусора «нечто на колёсах», вернуться в «Макдоналдс» и наконец добиться желаемого:

– Пусть только скажет мне что-нибудь ещё! Ей нужны колёса, будут ей колёса!

И мы ещё минут сорок ходили по округе, пытались найти что-нибудь такое, из чего можно слепить подобие транспортного средства, даже забрели в один из цветных кварталов, правда, быстренько оттуда слиняли. Потом ходили вокруг кампуса. Мэт со всей серьёзностью отнёсся к своей задумке, а мы с Эшли больше смеялись, но помогали ему, как могли.

У нас ничего не получилось. Только зазря проносили с собой картонные коробки, которые Мэт стащил с заправочной станции. А потом ему позвонила Крис. Оказалось, она всё-таки приехала и теперь ждала нас возле стадиона.

Мы оживились и, побросав коробки, отправились на Норт-Олбени-авеню – прямиком через Вест-Фостер-авеню и Норт-Кэдзи-авеню. Встретили Крис радостными криками, и всё было хорошо, но, узнав, зачем мы выдернули её из ночного клуба, Крис так разозлилась, что ударила Мэта по руке, – ей показалось, что он звонил из-за чего-то действительно важного.

Крис хотела немедленно уехать обратно, в даунтаун, но Мэт не дал ей открыть машину и, потирая ушибленное предплечье, заявил, что нет ничего важнее еды: стал рассказывать про голодающих детей в Африке, крикнул, что со стороны Крис неразумно вот так пренебрежительно отзываться о пище, пусть даже речь идёт о самом обыкновенном чизбургере.

В итоге Крис сдалась, и мы поехали в «Макдоналдс». Там Мэт торжественно заказал четыре чизбургера, четыре картошки, три колы и отдельный шейк для Крис. С кассиршей он говорил до вычурности вежливо, а под конец пожелал ей хорошей ночи. И всё это было действительно смешно.

Возвращаться в кампус мы не хотели и остались есть прямо в машине. Крис опять ткнула Мэта в руку, но теперь без злости, и сказала, что он мог бы догадаться вызвать такси. Мэт хохотнул:

– Хороший заказ, на пятнадцать ярдов. Нам, пожалуйста, машину от дверей в «Макдоналдс» до окошка в «Макдоналдс».

– Думаешь, ты один такой умный? У них уже наверняка отдельная услуга – для полоумных пианистов, которым приспичило поужинать в два часа ночи.

Крис и Мэт ещё какое-то время пререкались, а как только они замолчали, я предложил всем вместе на выходные отправиться в Висконсин. Знал, что лучшего момента не будет.

Сказал, что хочу познакомиться с амишами, посмотреть, как они живут, потому что за всё это время так толком ничего, кроме Чикаго, не видел, если не считать суточной пересадки в Нью-Йорке, где я едва успел пройтись по Центральному парку. Потом добавил, что скоро зимние каникулы и неизвестно, когда мы вообще в следующий раз увидимся.

– Всего три дня. Туда и обратно. В понедельник уже вернёмся.

Я, конечно, умолчал, что сам возвращаться не планирую, как не планирую сдавать итоговые тесты, отчитываться по итоговым эссе, подписывать документы за комнату в общаге, брать академическую выписку и прощаться с теми, кто меня знал. Для меня это был путь в одну сторону.

Мэт и Эшли одновременно, не сговариваясь, посмотрели на Крис.

Крис замерла с трубочкой во рту. Даже не повернулась к нам. Так и смотрела в лобовое стекло. Затем молча пожала плечами и продолжила пить свой ванильный шейк.

– Отлично! – крикнул Мэт, позабыв, что сам изначально к этой поездке не проявил никакого интереса.

Эшли тоже выглядела довольной. И они с Мэтом словами никогда бы не смогли выразить своё отношение ко мне настолько ясно и отчётливо, как сделали это тем, что вот так сразу посмотрели на Крис.

Предчувствие не обмануло, день в самом деле выдался удачным.

Мы разошлись, договорившись завтра обсудить детали поездки.

30 ноября

Не могу уснуть.

Скоро всё рухнет.

Ещё в сентябре начал подпиливать ветку, на которой сижу. Только так. Сделать всё незаметно для себя и остальных, а в конце сказать, что это было неизбежно.

Мэкси спит. Я сказал ему, что уеду на выходные, а он пожелал мне хорошей поездки. Вот так. Смешно и глупо. Хорошей поездки…

Не могу уснуть и теперь сижу, делаю эти записи. А пока лежал в кровати, голова гудела от пульсирующего клубка цитат, песен, разговоров. Когда слишком много запоминаешь, в какой-то момент хочется всё забыть. Моя память меня убивает. Если б не она, я бы не окончил первый курс на «отлично». Не сдал бы все эти истории отечественного государства и права, римское право, конституционное право, потому что они меня никогда не интересовали. Я только прочитывал учебник, толком не вникая в то, что читаю, запоминал детали, о которых говорили преподаватели, и потом все восхищались, какой я старательный, говорили, что из меня получится хороший юрист. Глупо. Если б я провалился на экзаменах, мне было бы проще взглянуть правде в глаза, а главное – показать эту правду другим. Но я этого не сделал. Все меня так хвалили, и я не мог их подвести – родителей, преподавателей, друзей…

«Там на улицах – бешенство автомобилей, и мне кажется, что все они дышат злобой к пешеходам, а пешеходы злятся на них. В спешке суетятся толпы, безыменные и безликие. Огромные дома набиты людьми, скученными в низких душных комнатах, согнувшимися над столами в монотонной и нудной работе. А вечером начнётся погоня за развлечениями, раздастся грохот воющей ритмической музыки, призраки кино, экраны телевизоров, сочащиеся голубым ядом. И выпивка за выпивкой – сотни тысяч людей пропитаны алкоголем, умеряющим нервный спазм нетерпения, ожидания чего-то лучшего, что не приходит, да и не может прийти. И человек видит, что он обманут. Квартира, которую он ждал несколько лет, оказывается дешёвой клетушкой, заработок по-прежнему не обеспечивает исполнения даже скромных желаний, дети становятся не радостью и опорой, а обузой и обидой. И тогда перед человеком встаёт колоссальный вопросительный знак: зачем?»

Я хорошо знаю эту цитату. И знаю ещё сотни других цитат. Могу их с точностью воспроизвести. Могу подобрать почти к любой ситуации. Я будто весь закутан в них, во все эти книги, во все эти мысли – такие чужие, но такие красивые, а меня самого́ за этим ворохом будто и нет. И вот пообщаешься с кем-нибудь, и человеку наверняка покажется, что ты вполне нормальный, здравомыслящий – такой, которому можно дать взаймы и с которым можно обсудить что-нибудь злободневное. И никто не заглянет под все эти одежды, чтобы увидеть там ничтожное, скукоженное существо, которое и человеком-то назвать трудно, а всё потому, что никто не хочет, не может. А я-то знаю, я-то вижу…

И всегда знал, всегда видел.

А ведь я даже не понял, когда это всё началось. Ведь был самым обыкновенным ребёнком, и мне нравилась моя жизнь, хотя я, конечно, об этом не задумывался. А потом как-то незаметно, года три или четыре назад, что-то во мне сломалось. Только что всё было хорошо, гладко, а тут вдруг я понял, что сломан, что вместо прежней жизнерадостности внутри – одна мертвечина. И вроде бы всё работает, я живу, говорю, что-то делаю, а внутри – пусто. Оглушительно пусто. И все эти годы я эту пустоту пытался заполнить: книгами, мечтами, высшими баллами на экзаменах, улыбками родителей, завистью сокурсников.

Порой кажется, что меня уже ничто не спасёт. И поездка, и чёрный свёрток ничего не решат. Но я стараюсь гнать такие мысли. Выжигаю их. Потому что ничего другого мне не остаётся. Это мой последний шанс. Последний рывок, пока я ещё могу ходить.

1 декабря

Выехали позже, чем рассчитывали.

У Крис были какие-то проблемы с итоговой работой по экономике, и я уже думал, что придётся ехать одному. Даже посмотрел в интернете, что билет до Вироквы обойдётся в пятьдесят семь долларов, и это было не так много, а я всё равно переживал, потому что боялся полицейских собак на автовокзале и потому что действительно хотел эти два дня побыть с друзьями. Не был готов расстаться с ними вот так – мимоходом, в спешке.

Когда Крис разобралась с экономикой, мы наконец выехали. Мэт спросил, в чём там было дело, а Крис только буркнула, что её преподаватель – старый козёл, а со старых козлов спрос невелик. Больше она не добавила ни слова, и всем было понятно, что Крис расстроена, так что поначалу мы ехали молча и настроение у всех было паршивое, и уже казалось, что вся поездка будет такой – паршивой.

Мэт сидел впереди, слушал музыку в наушниках. Мы с Эшли сидели сзади, и Эшли переписывалась с кем-то по телефону. Потом я узнал, что переписывалась она с Дереком, что на эти выходные у них было запланировано что-то не очень важное, но такое, что Дерек совсем не хотел отменять, и Эшли даже написала ему, что он может к нам присоединиться, но Дерек, к счастью, отказался.

Мы ехали в одной машине, но как-то порознь.

Молчание угнетало, потому что в голову лезли не самые приятные мысли. Я был в тумане из-за бессонной ночи, из-за того, что не верил в происходящее.

Ещё на рассвете забрал свои вещи из шкафчика в спортзале, разрезал банковскую карточку отца, в последний раз постирал вещи в прачечной и даже перекинулся там парой слов с Мэкси. Пожелал ему успехов в футболе, хотя это прозвучало скорее насмешкой, потому что команда нашего университета была едва ли не слабейшей в лиге, да и, побывав на одном матче, я осознал, что совершенно не понимаю американский футбол со всеми его постоянными остановками, с кучей арбитров и какими-то флажками на палках, но всё равно пожелал Мэкси успехов, и сделал это искренне.

Синди, Мэкси и другие, с кем я говорил этим утром, удивлялись моим словам, не знали, что я прощаюсь с ними навсегда. А мне почему-то действительно захотелось со всеми попрощаться – по-настоящему, но так, чтобы никто не понял, что происходит. Даже думал написать преподавателям. Да, и профессору Джей тоже. Но не стал этого делать.

Мы почти выехали из Чикаго, когда я просунулся между передними сиденьями, выключил радио с его болтливым и неуместно весёлым ведущим. Подключил свой плеер и поставил «Sing a travelling song» Кэша. Подумал, что эта песня сейчас уместна как никогда. Откинулся на потёртый подголовник, закрыл глаза и представил, что песню пою я сам, что голос Кэша – это мой голос.

Передо мной разыгралась настоящая сценка, и это было забавно. Я увидел себя в чёрном плаще, с большим чёрным гитарным кейсом, как на обложке альбома «American Recordings». И вот я стоял на пороге своего дома, вид у меня был серьёзный, а передо мной вся в слезах стояла девушка. Почему-то девушкой я представил Синди, и волосы у неё были с начёсом, как на старых фотографиях Джун Картер, и она была в фартуке с цветочками, будто ещё минуту назад стояла на кухне, готовила мне ужин – лишь в последнее мгновение поняла, что я уезжаю навсегда, что на ужин я не приду, как не приду на завтрак, на полдник, на обед. Синди плакала, а я с твёрдой грустью в голосе пел:

– Послушай, не стоит плакать. Не трать своё время и не спрашивай меня почему. Я и сам не знаю. Знаю только, что должен двигаться дальше. Ты говоришь, что дом – это место, где меня ждёт любовь? Но для меня дом – это место, где я лягу спать. А сейчас… сейчас пришла пора отправляться в путь.

Я не пытался утешить Синди, как бы горько она ни плакала, потому что мои утешения ничего не могли изменить, как не могли изменить её слёзы. Я сделал шаг в сторону, но Синди перехватила мою руку. Она опять умоляла остаться, и в ответ я пропел:

– Послушай, ты хочешь, чтоб у тебя был дом и чтоб он всегда был полон друзей. А я по-настоящему хочу одного – чувствовать, как ветер подгоняет меня в спину. Ты говоришь, что любовь – это друзья, дети и дом? Но пойми, любовь не купишь в рассрочку и не возьмёшь в аренду, так не бывает. И я прошу, не плачь о жизни, которой всё равно не могло быть. Однажды ты встретишь мужчину, который будет так же, как и ты, любить детей, дом и друзей, и он обязательно сделает тебе предложение, и вы будете счастливы. Просто так уж получилось: то, что правильно для других, мне совсем не подходит. И я должен отправляться в путь.

Наконец Синди отпустила меня, и я был этому рад, потому что не хотел её отталкивать, а каждая минута промедления обжигала мне грудь. Синди ещё плакала на крыльце, когда я вышел на дорогу…

Песня закончилась.

Я открыл глаза, и настроение уже было совсем другим.

Следом заиграла «Me and Bobby McGee», и это было как нельзя кстати. Эшли уже не переписывалась по телефону, Мэт снял наушники, и мы вместе слушали Джоплин, а когда песня закончилась, Крис поставила её заново, и мы прослушали её не меньше десяти раз подряд, и теперь уже действительно ехали вместе.

Я почувствовал, что счастлив. И пусть у меня не было ни губной гармошки, ни красной банданы, из-под которой я мог бы эту гармошку достать, и я не оставался на мели в Батон-Руж, но всё это не имело значения: я верил, что моя жизнь могла быть именно такой, и моей Бобби, конечно, была бы Эшли.

Мы заговорили про Керуака. Крис и Мэт его не читали. Эш взялась пересказывать им сюжет «В дороге», но быстро выяснилось, что никакого сюжета там нет, однако Эшли всё равно пересказывала книгу – сбивчиво, путаясь в именах, и это не мешало нам её слушать, потому что Джоплин пела песню Кристофферсона уже бог знает в какой раз, а этого было достаточно, чтобы всё понять без каких-то слишком умных цитат и объяснений.

Потом мы слушали «Can’t help but wonder where I’m bound» Тома Пакстона, и его песня не совсем подходила под ритм дороги, хотя она и была о дороге, но всё равно показалась нам прекрасной, и Мэт даже сказал, что хочет разучить её на фортепьяно. Отчего-то Крис такая идея показалась смешной, и она смеялась, а с ней смеялись и мы с Эшли, хотя я тоже ничего смешного в словах Мэта не нашёл, но под конец уже смеялся и сам Мэт, и всё это было действительно здорово.

Мы слушали ещё много песен, и некоторые из них – по нескольку раз подряд. Эшли заявила, что готова вот так ехать хоть целую неделю или даже месяц, на что Крис ответила, чтобы Эшли нашла себе другого водителя, потому что у неё от долгих поездок начинает болеть попа. Мэт заявил, что готов на остановках разминать Крис всё, что у неё будет болеть, и мы опять смеялись, а Эшли сказала, что хочет вот так сесть в машину и катиться через оба континента – от Мичигана до са́мой Патагонии. И она перечисляла места, в которые нужно заскочить по пути, и мы с Мэтью добавляли что-то своё и даже спорили, когда потребовалось решить, по какому из побережий ехать в Южной Америке, по восточному или западному. Мэт склонялся к Аргентине, а я требовал Перу, так как хотел непременно увидеть Мачу-Пикчу, и мы так громко спорили, что Крис пришлось на нас прикрикнуть, после чего она сказала, что мы дураки, потому что после Патагонии нам всё равно нужно возвращаться назад, а значит, туда можно ехать по одному берегу, а обратно – по другому, и нам это предложение понравилось. Мы ещё какое-то время спорили, с какого побережья начать, но в итоге согласились, что это не так важно. Какое-то время молчали, слушали музыку, а потом одновременно заговорили о совершенно разных вещах и от этого опять рассмеялись.

Мне было хорошо, и всё же я с грустью подумал, что на самом деле никогда бы не решился на такое путешествие. Мне было достаточно о нём мечтать. Я ведь и жить-то по-настоящему не хочу – хочу быть старым и вспоминать ушедшие годы. Эшли спросила, о чём я думаю, и я все эти мысли произнёс вслух. Добавил, что и любить по-настоящему не хочу – хочу вспоминать о любви, как это делал Маккьюэн.

Эшли толкнула меня в плечо и заявила, что я сам себя запутал:

– Тут всё проще! Тебе сейчас нравится думать о себе старом, думающем о своей прожитой жизни.

– Ты называешь это «проще»?

– Я к тому, что тебе хочется и жить, и любить. Просто сейчас ты не можешь вот так, на всю катушку сделать то, о чём мечтаешь, вот и оплакиваешь это старческими слезами – будто отчасти переживаешь всё это по-настоящему, а заодно находишь причину ничего по-настоящему не делать.

– Ты сама-то поняла, что сказала? – с улыбкой спросила Крис. – Ты что-нибудь понял?

– Понял, – с серьёзным видом кивнул Мэт. – Она сказала, что знает о том, что он знает, чего хочет, потому что они оба давно об этом знают, хотя узнали это только сейчас и оба этого хотят.

Эшли не обратила на них внимания. Мы с ней ещё какое-то время поспорили, потом окончательно запутались, смешав и прошлое, и будущее, и то, что было, и то, чего не будет.

Когда я закурил, Крис сказала, что в машине курить нельзя, но, когда я затушил сигарету, Крис сама закурила и нашла всё это очень забавным. На самом деле ничего забавного в этом не было, но мы опять смеялись, курили все одновременно, и пепел разносило по салону, и Крис крикнула, что заставит нас всё убирать, но была довольна поездкой, а про университет уже не вспоминала. Чикаго остался позади. С ним исчезли его тревоги и его картонное небо. Мы поднимались на север, и нам было хорошо.

Заиграл бодрый, но неисчерпаемо однообразный Лайтфут, и мы притихли. Впрочем, однообразность и прямолинейность Лайтфута не мешали слушать его песни бесконечно долго, да и мы уже молчали совсем не так, как в Чикаго, – теперь мы молчали вместе, так что настроение оставалось хорошим, но смех сменился сонливостью, и все, кроме Крис, решили вздремнуть. Крис явно не отказалась бы тоже поспать, но не сказала по этому поводу ни слова, просто смотрела вперёд, на дорогу, иногда сверялась с картой и слушала, как Лайтфут поёт свой «Early morning rain».

Выныривая из дрёмы, я приоткрывал глаза и видел, как вдоль дороги текут города и совсем мелкие поселения с крохотными домами, будто вырезанными из рекламных щитов и расставленными по обочине вместо унылой череды деревьев. Мелькали мотели, моллы, кафетерии, синие и зелёные щиты с указателями и надписями. Блестели озёра, а по узким дорожкам катились велосипедисты. Я даже не знал, где именно мы едем, но спрашивать об этом Крис не было никакого желания, и я опять проваливался в полумрак сна, а открыв глаза, видел только серые поля и голые, будто ощипанные, но всё же по-осеннему красивые кусты.

Проснувшись в очередной раз, я только заметил, что Гордон Лайтфут давно сменился Нилом Янгом, чей слабый голос был едва различим на фоне гудящего двигателя. Крис о чём-то говорила с Мэтом. Эшли спала, но ей было неудобно – она то и дело принималась ворочаться, пыталась получше пристроить голову. А за окном серое полотно полей выкрасилось в изморозь, блестело на солнце и от этого казалось покрытым не травой, а бирюзовым мхом или чем-то подобным.

Эшли наконец открыла глаза. Не размыкая губ, зевнула – сладко, протяжно, до дрожи. Затем хмуро посмотрела на меня из-под сбившихся волос, будто я был виноват в том, что ей никак не удаётся найти удобное положение. Наклонилась, чтобы снять кроссовки, и с ногами забралась на сиденье, при этом спиной упёрлась в меня, а голову склонила в промежуток между подголовниками.

Не могу сказать, что мне было удобно, приходилось твёрже держать левое плечо, но тогда это не имело значения. Я только протянул руку, чтобы коснуться её волос. Эшли не сопротивлялась, и я уже смелее погладил её шею, и никогда прежде я не испытывал такой нежности, такого желания охранять чей-то покой. То, какой Эшли была худенькой, лёгкой, то, как она вся притулилась ко мне и сколько в этом незначительном прикосновении было тепла и уюта, показалось мне достойным лучших текстов Маккьюэна, и я удивился, почему во всех этих песнях, где так много поют о дороге и любви, никогда не говорят, до чего приятно вот так сидеть, прижавшись друг к другу, забывать о мире вокруг, а главное – не желать ничего большего.

Я опять уснул, а когда проснулся, за окном уже появились высокие здания. По улицам шли люди в тёплых ботинках, пальто и меховых наушниках. Я, конечно, знал, что мы отправились на север, что на календаре – зима, но не ожидал, что смена погоды будет настолько стремительной, ведь в Чикаго я мог ходить в одной футболке, а тут не отказался бы от свитера и шапки.

Голова Эшли лежала у меня на коленях, а Крис иногда с улыбкой поглядывала на нас в зеркало заднего вида, и я был благодарен ей за эту улыбку.

– Висконсин, – сказала Крис.

– Я догадался.

– У тебя есть свитер?

– Нет.

– Напрасно.

– А у тебя?

– У меня есть машина.

– Понятно…

Вместо того чтобы смотреть в окно, изучая новый для меня штат, я смотрел на Эш. На её короткие цветные носки, на тонкие запястья, едва прикрытые рукавами клетчатой рубашки, на мягкий покатый подбородок – он был такой аккуратный, маленький, что казался детским.

Я постарался бережно оправить волосы Эшли, но стоило к ним прикоснуться, как она открыла глаза.

– Привет. – Эшли была всё такой же сонной, будто и не спала вовсе, но посмотрела на меня с улыбкой.

– Привет, – усмехнулся я.

Эшли потянулась – я почувствовал напружиненность её тела. Одним движением смахнула с лица волосы, но не стала затягивать их в хвост, да и вообще не стала подниматься. Только закинула одну ногу на другую – пальцами теперь касалась окна. Достала телефон. Так и лежала головой у меня на коленях, что-то писала в телефоне, а я запоминал каждую связанную с ней деталь, будто должен был впоследствии по ним перед кем-то отчитаться.

В Милуоки остановились перекусить и первым делом переоделись во всё самое тёплое из того, что оказалось в наших вещах. Мы с Эшли натянули толстовки с капюшонами и синей эмблемой университета, Мэт надел флисовую рубашку с замшевыми налокотниками, а Крис нашла в багажнике древнюю, растянутую в рукавах розовую кофту с вышитым блёстками Микки-Маусом – с учётом фиолетовых «найков», тёмно-синих лосин, бордовой юбки ниже колена и коротко стриженных, таких же бордовых волос выглядела она, как и всегда, довольно необычно. Картину дополняли браслеты, красная помада и сложный пирсинг в ушах. Мэт шёл рядом с Крис и явно любовался тем, как она выглядит, а я должен был признать, что, несмотря на разницу в росте, они неплохо смотрятся вместе.

В кафе оказалось людно, и мы не сразу нашли себе местечко, а когда нашли, выяснилось, что из еды тут подают только блинчики, и я предложил поискать что-нибудь ещё, но все запротестовали, заверив меня, что блинчики – это не так уж плохо.

Я обратил внимание, что по сравнению с Чикаго тут совсем мало чернокожих. Сказал об этом Мэту. Он пожал плечами. Его куда больше интересовал кофе, который он заказал себе и который теперь пила Крис, изначально заявившая, что хочет только погреть руки. В итоге Мэт заказал ещё один кофе, а когда ему принесли вторую кружку, её сразу перехватила Крис, взамен отдав первую, уже остывшую. Они начали спорить, в итоге расплескали кофе по столу и оба остались этим довольны, хотя ещё несколько минут поглядывали друг на друга с наигранной злостью.

Эшли сидела рядом со мной. Иногда, закрыв глаза, упиралась головой мне в плечо. Потом начинала зевать прямо в мою толстовку – я чувствовал её горячее влажное дыхание. И удивлялся тому, как легко и естественно мы тут все сблизились – вели себя так, будто у нас было не меньше десятка таких поездок.

Наконец нам принесли блинчики, и Крис с Мэтом успели подраться вначале за, в общем-то, совершенно одинаковые тарелки, а затем и за мёд с ореховой стружкой. Эш, взяв мою руку вместо подушки, положила голову на стол. Вся сонная, мягкая. Я склонился к ней, и спросил, будет ли она есть, и прошептал этот вопрос так, что губами коснулся её уха. Эш вздрогнула и рассмеялась, потому что ей стало щекотно, а потом выпрямилась и сама притянула к себе одну из тарелок.

Всё это происходило до того буднично, естественно, что не хотелось ни о чём думать. У нас не было ни прошлого, ни будущего, но мы вели себя так, будто и то и другое у нас было. При этом ни на мгновение не забывали об истинном положении вещей, просто до времени спрятали это понимание куда-то вглубь – знали, что здесь и сейчас мы вместе, а всё остальное не имеет значения, ведь при всей своей будничности этот простой перекус в Милуоки казался чем-то невероятно важным – тем, ради чего и стоит жить.

Мы вышли из кафе и поначалу шли неспешно, наслаждались тем, как прохлада скользит по нашим тёплым лицам, но тепло быстро выветрилось, и мы заторопились к машине.

Когда Милуоки остался позади, спать уже никто не хотел, и мы говорили так жадно и так много, будто нас целый год держали в камерах-одиночках и только сейчас нам наконец разрешили встретиться, предупредив, однако, что не пройдёт и трёх суток, как нас опять заставят молчать и смотреть на однообразные скучные стены. И не имело значения, о чём мы говорили, а говорили мы обо всём подряд, перебивая друг друга или начиная перекрёстные разговоры: я с Крис, а Эшли с Мэтью, или наоборот.

В краткие мгновения тишины мы вновь слышали музыку, и могло показаться, что нам уже нечего обсуждать, но достаточно было выглянуть в окно, чтобы сразу нашлась тема, по своей важности превосходившая всё, о чём мы успели поговорить.

И вот Мэт замечал рекламный плакат с девушкой в бикини, говорил о глупости такой рекламы, и мы наперебой начинали обсуждать то, как вообще много эротики в рекламе, и Крис говорила, что это хорошо, а Мэт заявлял, что это грустно, потому что означает, что люди не такие уж развитые при всех своих университетах и квантовой физике, если вот так легко ведутся на простейшие уловки. Эшли с ним соглашалась и говорила, что в «YouTube» больше просмотров там, где на заставку вынесена фотография из порно – такая, что ничего порнографического там и нет, но все понимают, откуда такая фотография, и что конкретно на ней делает девушка, и чьи там торчат ноги. Мэт признавал, что это тоже печально, а потом глубокомысленно, игнорируя Крис, говорил, что для человека важна причастность к чему-то запретному, ведь эротика на «YouTube» запрещена – ну, такая эротика, чтоб можно было разглядеть гениталии. Наконец Крис удавалось его перекричать, и она объявляла, что Мэт говорит, как старик из шестидесятых, а слово «гениталии» мерзкое, потому что какое-то больничное, и, когда он его произносит, ей хочется надеть на него белый халат плешивого импотента.

И мы ещё минут десять обсуждали, какое слово тут было бы уместно, а я только жалел, что Эшли больше не лежит у меня на коленях и что я не могу вот так, невзначай, к ней прикоснуться. Потом решил, что это до смешного глупо, и положил свою ладонь поверх её руки, и на мгновение задохнулся от неожиданного страха – испугался, что Эшли посмотрит на меня с упрёком, что всё испытанное окажется лишь наваждением, навеянным дорожным сном, но Эшли руку не убрала и даже позволила нашим пальцам переплестись.

Мэт тем временем говорил, что людей притягивает всё постыдное – такое, что запрещено и вынесено за скобки морали. Крис закатила глаза и даже стукнула по рулю, но Мэт продолжал рассказывать о запретном плоде, о естественном любопытстве, о неизменном желании человека разбить стену запретов, с которыми он вполне мог бы ужиться, если б не знал, что это именно запреты, а не какие-нибудь естественные условности.

Я почти не слушал Мэта – весь сосредоточился на том, как неспешно и буднично мы с Эшли перебираем пальцы друг друга. Думал, что это совсем не похоже на то, как Крис гладила мою руку, – тогда мне тоже было приятно, но те прикосновения не были настоящими.

Мэт не успокаивался. Заявил, что человек от природы неизменно тянется к нарушению запретов:

– В этом вся суть ориентировочного рефлекса.

– Чего? – поморщилась Крис.

– Ну, не только в этом, но… Каждого из нас тянет испытать, каково это – переступить черту дозволенного. И если боишься рисковать своим комфортом и достатком, в итоге делаешь всё по мелочам. Ведь смотри, сейчас пожалуйста – тысячи порносайтов, можешь найти что угодно и когда угодно, только кликни мышкой.

– Смотрю, у тебя большой опыт, – усмехнулась Крис.

– Но это неинтересно. – Мэт не обращал на неё внимания. – Потому что доступно и предсказуемо. Человека тут интересует не само порно, а наложенный на него запрет. Увидел картинку в «YouTube» и надеешься, что там действительно что-нибудь промелькнёт. Поэтому сразу переходишь по ссылке и ждёшь.

– Я не перехожу.

– И вся эта реклама, и все эти знаменитости, у которых что-то там подсмотрели под юбкой или…

– «Что-то там»?

– …или у которых украли телефон с фотографиями. И ведь громче всех о разврате кричат как раз те, кто потом с особым вожделением все эти фотографии рассматривает.

– «С особым вожделением»?!

– Хватит повторять за мной слова!

– Просто удивляюсь, что ты такой извращенец.

– Уж кто бы говорил!

– Ты на что-то намекаешь или просто грубишь?

Крис и Мэт продолжали пререкаться, а я не сдержался и процитировал любимый отрывок из Сологуба:

– Даже в рассказе влюблённого в красоту поэта нагота непорочного тела, словно наглая нагота блудницы, вызывает осуждение лицемеров и ярость людей с развращённым воображением. Строгая нравственность всех этих людей навязана им извне. Она не выдерживает никаких искушений и обольщений. Они это знают и опасливо берегутся от соблазна. А втайне тешат своё скудное воображение погаными картинками уличного и закоулочного развратца – дешёвого, регламентированного и почти безопасного для их здоровьишка и для блага их семьишек.

И да, я произнёс это по-русски, отчего заставил всех в изумлении замолчать. Затем Мэт рассмеялся и спросил:

– Ты сейчас говорил по-русски?

– Да.

– Я вообще как-то забыла, что ты говоришь на другом языке. – Крис приоткрыла окно и закурила.

Словно по команде закурили и мы с Мэтом. Я предложил сигарету Эш, но она отказалась. Я пытался прикурить одной рукой, но у меня ничего не получалось – мешал ветер из открытых окон. Я вновь и вновь чиркал зажигалкой, пробовал укрыть её за сбившимся набок капюшоном толстовки, и Эшли наконец поняла, почему я стараюсь прикурить непременно одной – свободной – рукой. Усмехнулась и пересела поближе, прижалась ко мне так, будто старалась укрыться от сквозняка. Когда я наконец прикурил, Эш сама взяла мою руку, и мы опять переплели наши пальцы.

– Это было какое-то русское проклятье, да? – продолжал Мэтью. – Ты нас всех проклял?

– Очень смешно, – поморщилась Крис.

Всё-таки удивительно, до чего разговорчивым да и вообще энергичным оказался Мэт, стоило нам выехать из Чикаго. Подумав об этом, я неспешно, стараясь подобрать соответствующие слова, перевёл цитату на английский. Она, конечно, утратила своё несколько пафосное звучание, но суть я сохранил, и Мэт остался доволен, будто я только для того цитировал Сологуба, чтобы подтвердить всё, что он нам тут наговорил.

Эшли прошептала мне, и теперь её губы коснулись моего уха, и я был уверен, что она делает это нарочно, и мне было приятно, хотя слова её были серьёзными:

– У тебя в голове слишком много цитат.

– Знаю. Так проще.

– Что проще?

– Формулировать мысли. Почему бы не довериться хорошим писателям, если они уже сформулировали то, о чём я думаю, и сделали это куда лучше меня самого?

– Может быть… Но всё же не стоит так доверять цитатам. Даже если они очень точные.

– Почему?

– Не знаю. Что, если однажды ты упустишь мысль, которая будет по-настоящему твоей? Не поверишь в неё, потому что она прозвучит непривычно и… нескладно.

– Может быть, – я пожал плечами. – Но я привык. Мне с детства говорили, что у меня хорошая память, что этим нужно пользоваться.

– И ты пользовался?

– Да. Когда в девятом классе пошёл на юридические курсы, это пригодилось.

– Ты сам пошёл на эти курсы?

– Я не возражал.

– Понимаю…

– Мне так было проще. Я и не знал толком, чего хочу. Ну и доверился родителям. Точнее, отцу.

– Получается, университет за тебя тоже выбрал он?

– Не только университет. Много чего. Но я не возражал. К тому же отец действительно хотел мне помочь. Думаю, он бы меня поддержал, если б я сразу выбрал какое-то другое направление – если б точно знал, чего хочу.

– Но ты не знал.

– Да. А потом было поздно.

– Что поздно?

– Что-то менять. Родители в меня много вложили. Я это знаю и ценю.

– Ты их любишь?

– Не знаю, не думал об этом. Мы просто разные. Но мне их, в общем-то, не в чем упрекнуть.

Прежде я ни с кем вот так откровенно не обсуждал свою семью, и мне стало не по себе. Да, я мог бесконечно долго говорить с Эшли – делиться с ней тайнами своей души, пока нас не разлучит её поворот возле Салинас, но при этом я знал, что нельзя пересекать черту – ту самую, что отделяет мираж, в который мы погрузились, от бездны, на пороге которой я продолжал с улыбкой пить свой кофе со сливками.

Эшли на удивление быстро уловила моё настроение и сменила тему: заявила, что знает, как проверить мою память. Предложила делать ставки на то, сколько я запомню городов из песни «I’ve been everywhere» после одного прослушивания. Мэт, не поворачиваясь, сказал, что затея не самая удачная, но тут же добавил, что ставит десять баксов на то, что я запомню не больше тридцати процентов. Крис была явно лучшего мнения о моих способностях и назвала пятьдесят процентов.

– Половину? – с сомнением протянул Мэт.

– Половину, – кивнула Крис.

Я сказал Эшли, что спор получится не совсем честный, я уже слышал эту песню – она мне попадалась, и не раз.

– Это ничего не значит, – Эшли качнула головой. – Даже Кэш её пел только с листа. Ну, не полностью с листа, но во время концертов подглядывал, это точно. Список-то приличный.

– Это да, – тут я не мог не согласиться, а Эш, рассмеявшись, крикнула:

– Девяносто четыре процента!

Услышав её ставку, Крис и Мэт заговорили одновременно. Крис заявила, что мы в сговоре и что просто решили их обчистить. Мэт стал допытываться, почему именно девяносто четыре, а не, скажем, девяносто три или девяносто пять процентов. Потом мы ещё минут двадцать обсуждали, как именно я буду составлять список, и что делать, если кто-то начнёт подсказывать, и как быть, если какой-нибудь город я напишу с ошибкой, а главное – кто будет засекать время и какой установить лимит.

Наконец включили песню, и я сразу понял, что никаких девяноста четырёх процентов у меня не получится, – из-за шума дороги я разбирал далеко не все названия. Я уж не говорю, что часть городов мне вообще показалась вымышленной. Затем выяснилось, что в машине нет ни листочка, ни ручки. Пришлось остановиться. Я выскочил наружу, открыл багажник и вырвал из дневника две страницы. Торопился скорее взяться за список и слишком сильно хлопнул дверью – Крис стала ругаться, но я её не слушал, нужно было скорее записать самые сложные из городов: Токопилья, Оскалуса, Тексаркана и всё в таком духе. Всякие Бостоны и Канзас-Сити я оставил напоследок.

Пока я составлял список, Эшли, прижавшись ко мне, внимательно следила за каждой новой строчкой, а Мэт слушал «I’ve been everywhere» в наушниках – старательно записывал текст себе в телефон, чтобы потом высчитать точный процент.

Из девяноста одного города я указал лишь сорок семь, если не считать ещё десятка городов, названных мною наугад, – среди них был и Гринбоу, штат Алабама, но никто, даже Крис, не оценил мою шутку.

Мэт с сожалением объявил, что это пятьдесят два процента, а значит, все деньги достанутся Крис. Мы ещё долго гадали, каким был бы результат, если я б догадался слушать песню, как и Мэт, – в наушниках, а не из колонок гудящей машины. И Крис предложила подыскать похожую песню и ещё раз сыграть на деньги, но я сразу сказал, что эта песня наверняка единственная в своём роде, а потом заметил, что вдоль дороги лежит снег. За каких-то восемь часов пути мы попали в настоящую зиму.

С каждой минутой снега становилось больше, затем вовсе началась пурга, застившая окна белым мельтешением. Крис включила дворники, а мы, зачарованные, притихли. И дворники, шаркающие по лобовому стеклу, стали маятником, отсчитывающим время нашей жизни.

После Мэдисона, где мы опять остановились выпить по чашке кофе, нам уже почти не встречались большие города – лишь редкие и, казалось, пустующие селения, дома в которых липли к высоким водонапорным башням и были до того аккуратными, уютными, что я впервые подумал о рождественской поре как о чём-то действительно приятном. Венки из омелы и все эти бутафорские вертепы всегда казались мне довольно пошлыми, но здесь они бы смотрелись гармонично, и я бы, поселившись в одном из этих домов, мог без притворства отмечать Рождество и даже слушать повторяющиеся из года в год рассказы о волхвах и Вифлеемской звезде. Нет, я бы не стал ходить на исповеди и проповеди, но рождественский альбом Синатры, да и госпелы в исполнении Кэша уж точно начал бы слушать с умилением и умиротворением.

Леса в Висконсине стояли на удивление густые, будто мы давно пересекли границу штата, проехали Миннеаполис и теперь, сами того не понимая, углублялись в дебри одного из северных заповедников Миннесоты.

Отправляясь на поиск амишей, мы заранее обсудили, куда именно ехать, и ещё в пятницу выбрали графство Вернон, где располагалась одна из самых крупных общин, Хилсборо. Знаю, когда речь идёт о США, county принято переводить как «округ», но я предпочитаю английский вариант – «графство», потому что ни в какой «округ Вернон» я ехать не хочу, а вот «графство Вернон» – в самый раз. Захолустное местечко, в котором за последние сто лет погибло лишь три сотрудника из управления местного шерифа, и все трое – в автомобильных авариях.

Мэт предлагал навестить амишей из Медфорда, расположенного в графстве Тэйлор, так как эта община была самой старой, основанной ещё в 1920 году, но я вычитал в интернете, что Медфорд давно обнищал и стал едва ли не самой крохотной общиной во всём Висконсине. К тому же он располагался на севере штата, и ехать туда пришлось бы слишком долго. Был ещё вариант с графством Кларк, где также встречались амиши, и на этом варианте настаивала Крис, потому что у неё был знакомый, родившийся недалеко от Кларка. Крис этот аргумент казался довольно хорошим, но общим числом голосов мы выбрали именно Вернон, в который приехали уже поздно ночью.

На территории графства Вернон могли разместиться три таких города, как Чикаго, однако всех его жителей при желании можно было бы спокойно заселить в десяток чикагских высоток, и мы не удивились, обнаружив, что к полуночи здесь закрылись все магазины. О том, чтобы нормально поужинать, не было и речи. Мы даже думали, что придётся ночевать в машине, потому что отелей нам встречалось не больше, чем ресторанов и кафе. Впрочем, тут сказывалась неослабевавшая пурга, из-за которой едва удавалось рассмотреть стоявшие вдоль дороги дома. Карта помочь не могла, но по крайней мере мы знали, что находимся в са́мом крупном городе графства, в Вирокве, хотя слово «крупный» скорее звучит насмешкой.

Мы дважды проехали по главной и отчасти занесённой снегом улице, прежде чем Мэт разглядел слабые огни неоновой вывески. Так мы нашли мотель и были этому очень рады.

Окна центрального блока пульсировали цветными огнями – там работал телевизор. Зелёный керамический гном у входа. Над фрамугой – жёлтый фонарь. Сразу за порогом – два автомата: с газировкой и с презервативами.

За стойкой нас встретил заспанный старичок в синем стёганом халате, надетом поверх майки и полинявших джинсов. Старичок даже не поинтересовался, куда мы едем и на сколько дней планируем у него остановиться. Спросил наши ID, зевая переписал все данные, попросил нас расписаться и выдал ключи от двух номеров.

1 декабря (позже)

Сказал всем, что хочу побыть один, и никто не сунулся задавать мне эти глупые вопросы: «Что случилось?», «Ты в порядке?», «Что-нибудь не так?» Все просто кивнули и позволили мне молча, ничего не объясняя, уйти во второй номер. Мы ещё не обсуждали, кто и где будет спать.

Вошёл в пустой номер. Включил лампу в изголовье застеленной кровати и, не снимая кроссовок, лёг на покрывало. Не хотелось двигаться. Не хотелось дышать. Меня укрыла серая зыбкая апатия. Я устал думать, устал идти. Хотел стать лёгким пёрышком – так, чтобы ветер сам нёс меня, и не так уж важно, куда именно. Просто лететь и смотреть, как на земле, подо мной, суетятся люди. Слушать обрывки их разговоров. Ничего не оценивать, ничего не выбирать. Просто быть.

Лежал на кровати, смотрел на выбеленный потолок. Грудь ввалилась, будто кто-то вдавил её холодными ладонями. Я приоткрыл рот – и всё равно задыхался. По щекам бежали слёзы. Со мной такое уже было, так что я не испугался. Знал, что с каждой минутой дышать будет всё сложнее, в какой-то момент начнёт кружиться голова, но потом станет легче. Потом всегда становится легче. Хотя иногда кажется, что лучше бы и не становилось – пусть бы меня окончательно придавило холодом. Забыть, кто я и как здесь оказался. Забыть свёрток Луиса и всё, что я задумал. Вырваться из своей оболочки и развеять себя по ветру.

Когда грудь отпустило, я смог заняться дневником. Описал наш путь из Чикаго. И, если б кто-то спросил меня, зачем я делаю все эти записи, я бы не смог ответить. Иногда мне кажется, что я пишу для родителей, да и не только для родителей – для сестры и для бабушки тоже. Рассказываю им о себе и своих мыслях так, как хотел бы рассказывать в жизни. Хотя, наверное, это глупо.

Мне трудно общаться. Приходится сдерживать себя, следить за каждым словом. Всякий раз, как я пытаюсь говорить откровенно, получается, что я кого-то обижаю или же меня начинают считать странным. Странным быть плохо. От тебя отворачиваются, и ты остаёшься один. Хуже всего с родителями, и я никогда этого не понимал, ведь нас столько объединяет. В последние два-три года, начиная со старшей школы, я боялся говорить с ними искренне, не хотел их расстраивать. Знаю, они меня любят и готовы для меня многим пожертвовать. И от этого становится только хуже. Потому что я чувствую, будто они любят и не меня вовсе, а кого-то мне незнакомого, но почему-то названного моим именем и говорящего моим голосом. И вынуждают меня каждый день, каждую минуту изображать этого другого Дениса, и я уже не уверен, где начинается моя роль, а где заканчиваюсь я настоящий – тот, что сидит под всеми этими одеждами и боится что-то сказать не так. Раньше как-то удавалось с этим жить, а теперь я просто устал. Вымотался так, будто прошёл тысячи миль, будто одолел пешком весь путь от Мичигана до Патагонии, ещё и нагрузившись тяжеленным рюкзаком.

Я был благодарен Эшли, Мэту и Крис за нашу поездку, да и за всё полугодие в кампусе. С ними я впервые мог хоть отчасти побыть самим собой. Подумав так, отложил дневник, вернулся к ним, и они меня встретили улыбками.

Мы сидели вчетвером в крохотном номере, и я теперь понял, о какой свободе пели и Кристофферсон, и Кэш, и Джоплин, да и все остальные, кого мы слушали по дороге сюда. Это была свобода быть самим собой. Без вопросов. Без сомнений.

Мэт и Крис сидели на полу, возле прикрученной к стене тумбы, и Мэт обнимал Крис сзади, держал её за руки и рассказывал, как мы с ним, перевязав пальцы, играли девятый ноктюрн Шопена. Крис смеялась, говорила, что это как-то по-гейски, а когда Мэт стал возражать и говорить, что у настоящего искусства нет ни пола, ни привязанностей, Крис сказала, что они всё это обсудят, когда вернутся в кампус и проведут такой же вечер за фортепьяно:

– Только никакого Шопена. Я сама выберу музыку.

– Представляю, что ты там выберешь…

– Тебе понравится.

– Я о том и говорю…

Я сидел на кровати. Эшли лежала головой на моих коленях, а моя рука лежала у неё на животе. Потом она привстала, чтобы сделать глоток воды из бутылки, и после этого уже села, обняв меня сзади. Мы переглядывались с Мэтом и Крис, и не надо было никому объяснять, что мы чувствуем и почему ведём себя так, будто не понимаем, что, вернувшись в Чикаго, опять станем прежними и каждый окунётся в свою отдельную жизнь, потому что, хоть мы все и общались в кампусе и были по-своему дружны, всё же каждый из нас шёл своей дорогой.

«Так ли уж важно, что будет за следующим поворотом? Важно лишь, что сейчас мы сошлись на этой дороге и что нам хорошо вместе». Наверняка есть песня с такими словами. Ну или почти такими. Иначе и быть не может. Разве стоит вообще о чём-либо петь, если ты не поёшь о свободе?

Мы так и сидели, Крис с Мэтом, я с Эшли, и опять смеялись, говорили, будто и не было утомительной дороги и этого бесконечного дорожного разговора.

Крис сказала, что хочет скорее расплатиться по кредиту за образование, подкопить денег, продать квартиру и купить отдельный домик где-нибудь в Эдисон-парке. Сказала, что мечтает однажды отблагодарить приёмных родителей – пока не знает, как это сделать, но надеется, что с хорошей зарплатой обязательно что-нибудь придумает. После университета Крис придётся отработать в конторе, которая помогла ей с кредитом на образование, но после этих пяти лет она хочет устроиться в благотворительный фонд – в один из тех, что занимаются сиротами и детьми из сложных семей. А ещё Крис сказала, что два года назад нашла своих настоящих, то есть биологических родителей и даже приехала в район, где они живут. Хотела на них посмотреть. Не знала, как им представиться и что сказать. Просто надеялась, что у них всё хорошо. В итоге так и не решилась – даже не приблизилась к их дому, будто они только и делали все эти годы, что стояли на веранде и поджидали, когда она вернётся.

– Они бы меня даже не узнали. Но я всё равно уехала. Так лучше.

Когда о мечтах заговорил Мэтью, я думал, он опять скажет про чёрный «Steinway Spirio» и про бокал недопитого «Château Cheval», но Мэт сказал только, что хочет скорее начать концертную деятельность – настоящую, без всяких пабов и ресторанов, где он подрабатывал на каникулах. А главное, Мэт хотел уехать из Чикаго. Потому что Чикаго напоминал ему об отце. Мэт недолюбливал отчима, но видел, что маме с ним хорошо, поэтому терпел его и думал, что в другом городе они даже могли бы подружиться. Переехать самому и ещё увезти родителей будет трудно, хотя мама Мэта иногда говорила, что скучает по Денверу, где провела детство и где до сих пор жили их родственники, – Мэт иногда ездил к ним на День благодарения.

– Там, конечно, скучновато, но ничего, разберёмся. Хотя я бы предпочёл Сиэтл. Да, лучше в Сиэтл, но, думаю, на западное побережье мама точно не захочет, если только в Портленд.

Эшли о своих мечтах не стала ничего говорить. Упомянула только, что надеется в следующем году или через год перейти в Американскую академию искусства в даунтауне, что в Университете Северного парка оказалась из-за дедушки, а ей неприятно чувствовать, что она ему чем-то обязана. Крис и Мэт, кажется, не знали всей этой истории с завязыванием глаз и фотографиями, но не стали ни о чём спрашивать – понимали, что, если будет нужно, Эшли сама всё расскажет. Потом Эшли добавила, что предпочла бы держаться подальше от своей семьи, навещать их только по праздникам и что она по-своему завидует тому, как всё сложилось у Мэта и Крис, хоть и понимает, что завидовать там особо нечему.

Все постепенно выговорились и ждали, что я завершу наш разговор, но не подгоняли меня. Иногда зевали – начинала сказываться усталость. В итоге я сказал, что сейчас мечтаю о том, чтобы эта ночь тянулась бесконечно, чтобы можно было тут засыпа́ть, видеть сны, просыпаться, говорить обо всём подряд, потом опять засыпать и чтобы за окном никогда не наступил рассвет и не надо было бы никуда идти и что-то менять. Мэт рассмеялся и сказал, что отправился в эту поездку из-за амишей и не готов просиживать в мотеле целую вечность.

– А если с бесплатной пиццей? – спросила Крис.

– Да хоть с бесплатным «Château Cheval» и… каким-нибудь суперзаплесневелым французским сыром!

Крис с ним согласилась и стала говорить, что непонятно, как вообще люди живут в такой дыре, где даже нет круглосуточных магазинов, а я был рад, что мы сменили тему.

Чуть позже мы с Эшли решили прогуляться. Прошли вдоль стены и сели на единственную скамейку. Она оказалась ледяной, и я сбегал во второй номер за покрывалом и одеялом – покрывало сложил на скамейку, а когда Эшли села ко мне, укрыл нас одеялом. Так было теплее. Эшли обняла меня и положила голову мне на плечо.

Это был самый обыкновенный одноэтажный L-образный мотель – из тех, что никогда не снимают вывешенную у дороги табличку «Vacancy», где все номера представляют собой нанизанные в один ряд крохотные помещения с тонкими газобетонными стенами, а парковку от входных дверей отделяют лишь два-три шага.

Пурга успокоилась, и можно было разглядеть, как дальше по дороге местами горят уютные жёлтые огни домов и холодные белые огни уличных фонарей. В остальном город спал – по-настоящему глубоко и мирно, как никогда не спит Чикаго и едва ли спит Мэдисон. Ни одной машины, ни одного прохожего и единственная мерцающая вывеска – мотеля, где мы остановились.

Парковку завалило снегом. Чистой оставалась лишь узкая дорожка, по которой можно было пройти вдоль всего мотеля, и небольшой закуток, где сейчас одиноко стояли два минивэна.

Мы с Эшли смотрели в тихую ночь, кутались в одеяло и неспешно обсуждали какие-то совершенно незначительные мелочи, которые сейчас почему-то казались важными и даже сокровенными. Говорили, насколько всё-таки важно, кто именно и каким голосом рассказывает историю: как по́шло и крикливо звучит «I hung my head», которую написал Стинг, в исполнении самого Стинга и какой чистой, настоящей она звучит у Кэша. Говорили о том, как Кэш последних лет десяти безошибочно узнаётся в произношении отдельных слов – как, например, в «white», «what», «where» и во всех других словах, начинающихся с «wh», он с придыханием почти произносит эту «h», и это звучит очень даже красиво, а повторить это трудно.

Потом Эшли сказала, что подумывает вместо серии заправок написать серию мотелей – захолустных и дешёвых, как тот, в котором мы остановились. А я рассказал, как всякий раз садился на ступеньках Солбер-холла и представлял, что пять фонарей возле Хэнсон-холла – это звёзды Кассиопеи. Рассказал, что в Чикаго их совсем не видно, и вздрогнул – поднял голову, только сейчас сообразил, что впервые за все эти месяцы надо мной открылось настоящее чистое небо, не загороженное ни огнями, ни испарениями города – всей этой картонной крышкой, делавшей Чикаго каким-то ненастоящим и чужим.

Небо в самом деле было чистое, я сразу увидел ковш Большой Медведицы. Соскочил с лавки, бросился напролом через сугробы. Эшли поначалу растерялась, но быстро поняла, что я хочу отойти от стены, частично закрывавшей небо, и, не сбрасывая одеяла, последовала за мной – старалась наступать в провалы от моих шагов, вскрикивала, когда снег заваливался ей в кроссовки, но не отставала.

– Нашёл? – спросила она.

– Нашёл.

Я стоял, подняв голову, и улыбался. Кассиопея действительно была там, в небе над нами, сияла своей неизменной холодной красотой. И что бы со мной ни происходило, где бы я ни оказывался, она всегда была там. Сказал Эшли, что Кассиопея для меня – камертон спокойствия, тишины. Моя соль второй октавы. И я знал, что это звучит пошло и даже фальшиво, потому что нельзя вот так, в двух словах выразить всё, что это созвездие для меня значит. Пришлось бы рассказать о детстве, о том, как мама привезла меня в школьный лагерь, а я не хотел, чтобы она уезжала, и говорил, что боюсь остаться один, а мама сказала, чтобы я по вечерам искал Кассиопею и всегда думал о том, что в это самое мгновение ещё тысячи таких же мальчиков смотрят на неё и знают, что они не одиноки. Как я в лагере каждый вечер смотрел на неё и мне действительно было спокойно, а потом, в старшей школе, мне уже никогда не было спокойно, но я всё равно смотрел на Кассиопею и думал лишь, что она одна-единственная помнит меня настоящего, каким я был ещё до того, как понял, что люди считают меня странным, до того, как начал натягивать на себя все эти одежды притворства и лицемерия, до того, как начал бояться быть самим собой. И все эти годы, и все эти мысли… Разве можно их вот так взять да рассказать, стоя среди сугробов где-то на восточной окраине Висконсина, возле дешёвого мотеля с его сонным хозяином и разложенными по всем тумбам гедеоновскими библиями? Когда же я посмотрел на Эшли, понял, что слов тут и не нужно.

Я притянул её к себе.

Замер, слушая, как торопится моё сердце.

Увидел, что Эшли больше не улыбается.

Увидел, что она ждёт.

И поцеловал.

Хотел поцелуем выразить всё, что чувствовал, вместить в него годы долгих разговоров, которые нам бы потребовались, чтобы узнать друг друга. Одним поцелуем рассказать Эшли о любви, которой у нас не будет. О будущем, которого мы лишены. Обо всём, что ждало бы нас за следующим поворотом, если б мы отправились туда вместе. О друзьях, которые приходят к нам по вечерам, о детях, которые бегают по нашему дому. О том неприхотливом семейном счастье, которое не знает ни подозрений, ни обид и только ждёт последней минуты, чтобы оглянуться назад, на прожитые годы, и понять, что ты был счастлив и ни о чём не жалеешь.

Когда наши губы разомкнулись, я уже знал, что Эшли не такая хрупкая, какой могла показаться. Знал, что она готова и дальше идти по выбранной дороге – никогда не сворачивать, каким бы заманчивым ни был тот или иной поворот, и никогда не жертвовать своей свободой, даже если взамен предлагают любовь. Я и сам впервые почувствовал себя достаточно сильным, чтобы до конца следовать своему выбору, и это чувство для меня было таким же новым, как и то, что я тогда испытал к Эшли.

Мы молча вернулись на лавку. Говорить не хотелось, да и всё уже было сказано. Мы только сидели, укрывшись одеялом. Не хотели, чтобы всё заканчивалось так быстро.

Почувствовав, что Эшли дрожит, я предложил ей вернуться к Мэту и Крис. Эшли кивнула. Прошла к номеру, но так и не открыла дверь. Увидела, что окна занавешены.

– Нам там не рады, – Эшли улыбнулась.

– Что? – я не сразу понял, о чём речь, а когда понял, тоже улыбнулся.

И мы пошли во второй номер. И тоже занавесили окна. И слов не было. И всё было просто, как в песне Маккьюэна «Jean». И поначалу мне даже казалось, что я слышу эту мелодию, будто кто-то включил её в одном из соседних номеров.

Маккьюэн продолжал шептать про облака, к которым можно прикоснуться рукой, про зелёные листья и солнечные луга – так, будто ничего, кроме них, в этом мире не имело значения. И нам было хорошо. И мы были двумя лёгкими пёрышками, на одно краткое мгновение прижатыми друг к другу потоком тёплого ветра.

2 декабря

Утром повторилась вьюга. Спокойствие крохотной Вироквы с её пятью тысячами жителей, двумя тысячами домохозяйств и единственной нормальной дорогой разре́зали холодные порывы ветра, а редкие следы на тротуаре быстро сгладила снежная стружка – до того крупная, густая, будто кто-то выпотрошил над городом целую тонну перьевых подушек. Но мы всего этого не увидели, так как проснулись лишь к полудню, когда в нашу дверь стали колотить Мэт и Крис. Они что-то кричали, смеялись, а я лениво открыл глаза и сразу встретил такой же сонный взгляд Эшли.

Не хотелось вставать. Не хотелось никуда идти. Но стук в дверь не прекращался, и мне пришлось вылезти из-под одеяла, которое Эшли тут же, повернувшись на другой бок, полностью забрала себе. Вторая кровать в комнате стояла заправленная и почти не тронутая, если не считать разбросанных на ней вещей.

Крис и Мэт ворвались к нам с порывами холода, заодно, распахнув шторы, впустили за собой свежесть солнечного дня. Они, пожалуй, были слишком уж довольными, я бы сказал, счастливыми, и совсем не стеснялись объявлять своё счастье в каждом слове, в каждом движении.

Крис подсела к Эшли и принялась трясти её за плечо, а Мэт взъерошил мне волосы и потребовал скорее одеваться – хотел пройтись до ближайшего супермаркета:

– Перекусим и пойдём искать твоих амишей. Давай!

Зевнув, я подумал, что предпочёл бы весь день провести в мотеле, но Мэтью удалось меня расшевелить, и я признал, что, в общем-то, не так важно, чем именно мы будем сегодня заниматься, главное – быть вместе.

Крис и Эшли остались в номере. Борьба между ними продолжалась. Эш отказывалась просыпаться, стонала, ворочалась, пряталась под одеяло. Наконец Крис всё это надоело: она спрыгнула на пол, огляделась, будто высматривая, на чём бы сорвать свою злость, потом застыла и, когда мы с Мэтом уже выходили на улицу, вдруг стала раздеваться. Последнее, что я увидел, прежде чем закрыть дверь, – как Крис с показным раздражением протиснулась к Эш под одеяло, на то самое место, где не так давно лежал я. Всё это было довольно забавно. Ничто не мешало им вздремнуть ещё полчаса, а то и целый час.

Мэт успел расспросить хозяина мотеля и узнал, что до ближайшего супермаркета меньше полумили. Для декабрьского Висконсина мы были одеты довольно легко, поэтому старались идти как можно быстрее. Моя толстовка и флисовая рубашка Мэта оказались не лучшей защитой от холода. Впрочем, утренняя пурга стихла, и ветер теперь поднимался лишь редкими, пусть и леденящими порывами.

Спрятавшись под капюшоном, я почти не смотрел по сторонам и думал об Эшли. Бережно перебирал ещё свежие воспоминания: звуки, запахи, прикосновения. Гадал, что из этого останется со мной навсегда – так, чтобы вспоминать это даже в старости, и не как фрагмент фильма или книги, а по-настоящему – всей кожей, всем телом.

На подходе к супермаркету нас встретила пустая парковка, обрамлённая худенькими ёлками – их будто нарочно общипывали, чтобы придать им скудный вид под стать всему городку.

В супермаркете пахло свежей выпечкой, и я невольно подумал, что в кампусе сейчас по всем дорожкам тянутся стройные ряды голодных студентов. И там тепло, нет снега. И там дают жареную картошку, брокколи, кукурузу, отбивную со сладким соусом, быть может, тыквенный пирог. И ты стоишь, не зная, что бы пожрать этакое, ещё не жратое, и кажется, что твоя жизнь наполнена, а выбор еды – едва ли не самая сложная и ответственная задача.

Мэтью отправился в продуктовый отдел, а я заглянул в закуток с сигаретами. Здесь они были ровно в два раза дешевле, чем в Чикаго, но всё равно дорогие, три с половиной доллара за пачку. Показал ID, расплатился и тут увидел амиша. Самого настоящего амиша. Как с картинки. Ошибки быть не могло. Он стоял возле лавки с удобрениями. Стоял один. Ничто не мешало к нему подойти.

Я так обрадовался, будто поиск амишей действительно был главной и даже единственной целью поездки, а не наскоро придуманным объяснением моему бегству из Чикаго.

– Здравствуйте, – сказал я с улыбкой.

– Добрый день, – амиш улыбнулся в ответ.

Ему было лет пятьдесят. И взгляд у него был какой-то уж слишком довольный, будто он только что плотно пообедал, а теперь искал, где бы прилечь. На мгновение я почувствовал себя очень глупо. Вдруг понял, что растерялся и не знаю, с чего начать разговор. «Я здесь чужой, нужно уходить». Но я не ушёл. Остался на месте и первое время без слов разглядывал амиша.

Растрёпанная и, кажется, грязная борода с седыми прожилками. Большие ясные глаза, при этом мятое, морщинистое лицо. Чёрная шляпа с горшкообразной тульей и широкими полями. Застёгнутая на все пуговицы синяя рубашка, чёрный пиджак, по крою больше похожий на куртку. Свободные чёрные штаны. Чёрные башмаки с чёрными шнурками. Когда я подошёл к амишу, он закрывал на молнию свой тёмно-синий чемодан, и я успел заметить, что у него там лежит точно такой же костюм. Я этому не удивился, ведь уже знал, что амиши всегда носят исключительно свою, традиционную одежду. Должно быть, это удобно. Никакого выбора и никаких тревог. Не надо подбирать рубашку под брюки и примерять футболки, выбирать ботинки. За тебя уже всё выбрали. Джером Джером писал: «Религия – как готовое платье, висит у нашей колыбели, и любящие руки торопятся надеть её на нас и застегнуть на все пуговицы». Для меня эти слова впервые прозвучали так буквально. И я подумал, что, в общем-то, не сильно отличаюсь от амишей. Вот только мне мой костюм и жмёт, и давит – до того перетягивает грудь и ноги, что они немеют.

Молчание затягивалось, и я стал торопливо рассказывать о том, что мы с друзьями прочитали об амишах, «то есть о вас» в интернете, что их, «то есть ваш», образ жизни показался нам интересным и нам захотелось поговорить с ними, «то есть с вами», вживую, чтобы понять… После «понять» я не смог добавить ничего конкретного. Так и оборвал свою путаную речь этим невразумительным, почти отчаянным «понять». Просто «понять».

Амиш рассмеялся, а смеялся он странно – отрывистыми козлиными смешками, при этом протискивал между темноватыми зубами кончик красного языка. И по-прежнему был таким жизнерадостным, что его поведение начинало раздражать. Разве можно вот так радоваться, если наперёд, во всех деталях знаешь, как сложится твоя жизнь, видишь её насквозь, как видишь железнодорожный тоннель с его упрямо убегающими рельсами?

В супермаркете тихо играла музыка – что-то неразборчивое из мягкого, до приторности стёртого блюза. Неизменно пахло выпечкой, и вокруг всё было жёлтое: и стены, и рекламные плакаты, и даже витрины. А продавец из лавки удобрений неторопливо перекладывал какие-то бумаги и с подозрением поглядывал на меня с амишем. Других покупателей поблизости не было, да и вообще тут было не так много людей. Впрочем, вскоре к нам присоединился Мэт, и я обрадовался ему, потому что сам не знал, как продолжить разговор.

Мэт почти дословно повторил всё, что я уже сказал амишу, но сделал это как-то по-другому, даже не могу точно сказать, в чём разница. Так или иначе, с Мэтом старик показал себя куда более разговорчивым. А может, понял, что так просто от нас не отвяжется. Сказал нам, что амиши – люди приветливые, но не любят, когда кто-то вмешивается в их жизнь. И сказал это с неизменным смешком, всё так же протискивая кончик языка между зубами, и его отповедь прозвучала не так грубо, как могла бы.

Мэт не сдавался, засыпа́л старика вопросами, а тот с улыбкой отвечал на них. Сказал, что среди амишей много тех, кто крепко держится традиций – избегает всего, что могло бы отвратить от веры, – но бывают и такие, у кого нравы мягче:

– Например, моя семья или мои соседи. У нас тут, в Хилсборо, не так строго. Мы свободно общаемся с english, – так он называл всех американцев. – Как видишь, с вами я говорю, не прячусь, – амиш впервые рассмеялся в голос.

Это был хороший знак, и Мэт не преминул напроситься в гости. Сказал, что хочет посмотреть, как живёт семья амиша, задать побольше вопросов, и я не сомневался, что Мэт говорит искренне – для него вся эта задумка с амишами в конечном счёте оказалась забавным и по-своему занимательным приключением. Я думал, что старик нам откажет, так как всё это прозвучало довольно странно, будто мы попросили смотрителя зоопарка проводить нас к клетке с какими-нибудь красноголовыми обезьянами, которых мы прежде видели только на «National Geographic», а теперь захотели увидеть вживую. Но старик, к этому времени назвавшись Якобом, ответил только, что сам тут ничем не поможет, так как ждёт автобуса:

– Я уезжаю к брату в Миссури. Правда, из-за пурги автобус задержался. Как бы совсем не отменили. А так… Зайдите к моему отцу. Может, он захочет с вами поговорить. Это недалеко.

Мне было непонятно, почему амиш, отказавшийся от электричества и всего остального, что было придумано после Иисуса, вдруг решил воспользоваться междугородным автобусом, но спрашивать об этом я не решился, да и подумал, что сейчас это неважно.

Мэт уговорил Якоба нарисовать карту, а я посмотрел на его коротко подстриженные и всё же грязные ногти, на его мозолистые руки, на его чёрный костюм. Вспомнил, как Мэт в шутку предложил подыскать среди амишей невесту и остаток дней провести в глуши: красить заборы в синий цвет, шлифовать табуретки и плодить маленьких амишей славянской внешности. Вспомнив это, усмехнулся и тут же вполне серьёзно спросил себя: вот дай мне возможность надеть точно такой же костюм, отпустить такую же бороду, в общем, дай мне возможность стать одним из амишей – и никакой учёбы, никаких экзаменов, никаких вопросов… Согласился бы я? Нет. Потому что их жизнь не так уж отличается от моей. И сломалось-то у меня что-то внутри, и дело тут не в том, какой именно костюм надеть: амиша или юрисконсульта…

Мысли переплелись в тугой пульсирующий клубок. В груди всё сжалось. Опять навалилась усталость – чересчур резко, неотвратимо. Захотелось лечь на пол, обхватить руками колени и закрыть глаза. И никуда больше не идти, ни о чём не думать.

Когда мы вышли из супермаркета, стало чуть легче. Я жадно вдыхал морозный воздух, надеясь, что грудь онемеет, что боль стихнет. Мэт, кажется, этого не замечал, торопил меня назад, к Крис и Эшли. Бодро размахивал пакетами, а я даже не знал, что он там купил, да и мне было всё равно. Голод отвлекал от мыслей, и я не хотел его утолять. Что бы на это сказал Джим и его приятели-бродяги?

Признался Мэту, что в табачном отделе показывал ID – продавец не поверил, что мне девятнадцать, и на самом деле это не имело никакого значения, и показывать ID мне несложно, но я боялся идти молча, поэтому схватился за первую возможность начать хоть какой-то разговор. Мэт ответил, что здесь так принято. Потом рассказал, как в одном из таких супермаркетов сорокалетняя женщина не могла купить себе сигарет, потому что не захватила с собой права, и продавец сказал ей, что не может вот так просто взять и продать ей сигареты, а женщина если и выглядела чуть моложе своего возраста, то уж явно не на семнадцать и даже не на двадцать или двадцать пять, ей бы и тридцать никто не дал, но продавец настаивал и сказал, что вызовет полицию, если она не успокоится, и женщина задрала топ и прокричала: «Видишь? Видишь?! Понятно?» – а продавец этого не ожидал и так растерялся, что в самом деле продал ей сигареты, будто её грудь была лучше любого ID.

Мэт нашёл эту историю чрезвычайно забавной, а мне смешно не было, но я тоже смеялся, и потом мы ещё несколько минут шутили по поводу того, как бы я мог доказать свои девятнадцать лет, и мне действительно стало легче, но под конец я вдруг спросил, был ли Мэт счастлив в детстве. Не стоило об этом спрашивать, потому что на ходу и невпопад такие вопросы не задают, если только это не часть шутки, а я спрашивал серьёзно, Мэт сразу понял.

Он мог бы не отвечать, пожать плечами или как-то пошутить. Но Мэт ответил. Сказал, что в школе ему было, в общем-то, весело, а детство, по сути, закончилось, когда умер отец. Помолчав, добавил, что в последние месяцы отец не вставал с кровати. Мэт часто сидел с ним, и ему разрешали играть на синтезаторе, который, собственно, отец ему и подарил. Потом Мэт зачем-то сказал мне, что его учитель музыки был похож на Якоба: такой же улыбчивый, чудаковатый и тоже ходил в одинаковых, застиранных костюмах.

– А отцу нравилось, когда я играл. Говорил, что музыка помогает справиться с болью. Может, и так, не знаю. Сейчас как-то слабо в это верится. Но тогда я верил и старался играть как можно более точно. Знаешь, мне казалось, что каждая неправильная нота буквально физически ранит отца, хотя он и без моих промахов достаточно страдал. Когда обезболивающие перестали помогать, отец уже стонал непрерывно, даже во сне. Я всё равно играл. Иногда он стонал в тональность, и это его веселило, он даже пытался улыбнуться. А меня потом целый год водили к психологу. Ведь я действительно вбил себе, что отец страдал из-за моих ошибок, и после его смерти репетировал по десять часов в день, даже есть отказывался.

Рассказывая об этом, Мэт вновь стал тем Мэтью, которого я знал в Чикаго, – по голосу, по движениям и даже по взгляду. Думаю, он сам не обрадовался такой перемене. Я старался больше ни о чём его не спрашивать, а когда мы вернулись в мотель, Мэт сразу приободрился, хотя теперь его бодрость казалась отчасти фальшивой.

Крис и Эшли спали обнявшись, и выглядело это тепло и спокойно. Мэт с порога начал пересказывать наш разговор с Якобом, потребовал немедленно выехать к дому, отмеченному на карте, но Эшли и Крис отказывались просыпаться – пробормотав что-то неразборчивое, стали потягиваться и только глубже прятаться под одеялом. Мэт какое-то время взывал к их совести, пытался соблазнить солнечным днём и пакетами с едой, а в итоге позвал меня: вдвоём мы придвинули к ним вторую кровать, стряхнули с неё вещи и сдёрнули покрывало. Крис и Эшли с подозрением следили за тем, что мы делаем.

– Ночью нас точно никто не пустит, – заявил Мэт. – Если хотим посмотреть на живых амишей, лучше поторопиться. Так что обедаем и выдвигаемся.

С этими словами Мэт сбросил кроссовки, снял рубашку и, прихватив с собой пакеты, прыгнул на большую общую кровать, составленную из двух односпальных. Идея обедать лёжа мне показалась не самой удачной, но спорить не было ни времени, ни желания, так что я последовал за Мэтом, предварительно разувшись и стянув с себя толстовку.

Крис и Эшли никак не отреагировали на наше появление. Мэт сказал, что это возмутительно, и вскоре на сдвоенной кровати началась возня. Прячась под одеялами, хватая друг друга за руки и ноги, стараясь ущипнуть за бок или просто растормошить, мы рассыпали всё, что купил Мэт; впрочем, выяснилось, что накупил он всякой ерунды, из которой действительно съедобной можно было признать только выпечку с фруктовой начинкой и соевые батончики. Всё остальное: чипсы, шоколадки, желейные конфеты и холодный попкорн – едва ли могло заменить полноценный обед, но возмущаться по этому поводу уже не было смысла.

Крис и Эшли окончательно проснулись и потребовали прекратить возню. Убедившись в том, что они не шутят, Мэт наконец успокоился.

Мы так и лежали – вперемешку, не зная, где чьи ноги или руки, выискивая по обеим кроватям рассыпанные упаковки и ворча, если чьё-то колено неудобно упиралось в поясницу. Казалось, можно вот так пролежать весь день, забыв об амишах, об университете, о необходимости куда-то ехать и что-то искать.

Наверное, каждый из нас думал о чём-то подобном, и произносить всё это вслух было необязательно, мы и так хорошо понимали друг друга, поэтому ели молча, а потом Крис, набив рот желейными конфетами, попыталась спросить что-то об амише, которого мы встретили в супермаркете, но слова у неё выходили скомканные, неразборчивые, и это рассмешило Мэта, он принялся её щекотать. Крис не то простонала, не то рассмеялась, и желейные конфеты посыпались у неё изо рта, а Мэт не останавливался, в итоге повторилась возня на кровати, и я тоже щекотал, и даже не знал, кого именно. Одеяла, простыни, подушки – всё перемешалось. Шелестели упаковки от чипсов, ломался и крошился шоколад, а мы смеялись, и наконец Эшли упала на пол, чем окончательно нас развеселила. Потирая ушибленную руку, Эш сказала, что нам всем нужно лечиться, и ушла в туалет, а мы ещё какое-то время возились втроём и остановились, только когда Крис, запыхавшись, скомандовала:

– Хватит! Всё… Устроили тут…

И Крис выглядела бы недовольной и даже строгой, если б вся не перепачкалась в липких конфетах и если бы к её щеке не прилипла красная обёртка от «KitKat». Увидев, что мы над ней смеёмся, Крис с притворной обидой сжала губы и как-то неуклюже, извиваясь, выползла из-под одеяла на пол. Мэт последовал за ней, стараясь в точности повторять её движения.

Я остался один. Растянулся на кровати, прикрыл голову подушкой и подумал, что хотел бы вот так путешествовать. Смотреть, как зима за окном сменяется весной. Как из-под снега показываются первые цветы. Встречать в супермаркетах амишей и других чудаковатых людей, разговаривать с ними, записывать наши встречи, рассказывать в небольших зарисовках о том, как они живут, о чём думают, а потом ехать дальше и никогда не знать, где наша общая дорога закончится и какими будут наши последние слова. И чтоб всё было как у Джонни Кэша:

I don’t care where I ride,

I’ll let my feet decide[13].

Когда вернулась Эшли, я заметил, что она по-прежнему держится за ушибленный локоть. Вспомнил, как она неуклюже, задрав ноги, вывалилась из кровати, и, не сдержавшись, усмехнулся. Эш по моему взгляду поняла, в чём дело, и с возмущением крикнула:

– Эй! Мне было больно!

В следующее мгновение она уже сама не сдержала смех и в отместку за это ударила меня подушкой. Если б не вмешательство Крис, мы бы устроили на кровати очередное побоище.

– Ты в порядке? – спросил я чуть позже.

– Да, пустяки, – Эшли улыбнулась, показывая, что ушиб всё-таки был не такой болезненный.

Собирая вещи, мы с ней опять разговорились про путешествия, про встречи с разными людьми, про моё желание писать об этих встречах, а потом Эш спросила:

– Значит, я была права. Ты действительно хочешь стать писателем?

– Не знаю. Я просто хочу писать.

– Разве это не одно и то же?

– Не знаю.

– Хочешь, чтобы потом кто-то заучивал цитаты из твоих текстов?

– Не знаю.

– Думаешь, так вообще бывает?

– Как?

– Ну, постоянно ездить, ничем толком не заниматься и просто писать?

– Не знаю… Но тут как у Кэша.

– Это как?

И я процитировал, чуть растягивая слова, потому что в голове сразу заиграла музыка:

I’m not a savior and I’m not a saint,

The man with the answers I certainly ain’t.

I wouldn’t tell you what’s right or what’s wrong,

I’m just a singer of songs[14].

– И это всё про меня, – вздохнул я. – Если я буду писать, только так. Не хочу никого учить. Зачем? Буду рассказывать истории – так, как сам их почувствовал. Как братья Лувин с их «Mary of the Wild Moor», как Кристофферсон с его «Darby’s castle», как Пакстон с его «On the road from Srebrenica», как сам Кэш с его «Don’t take your guns to town». Не буду никому объяснять, как поступать и какой делать выбор. Я и сам этого не знаю. Никаких рецептов или оценок. Ведь сейчас каждый стал судьёй. Вначале закажет помидоры с доставкой и выставит им твёрдую шестёрку с комментарием: «Немного мелковаты», – потом пролистает «Сто лет одиночества» и снисходительно оценит его на семь с половиной звёзд, написав: «Не хватило саспенса и более чёткой структуры. Под конец надоедает однообразием, автору следовало поработать над концовкой». Мы будто попали в идеальный мир школьника, где можно встать на место учителя и всё забрасывать своими липкими оценками. Так что нет, оценивать или судить я ничего не хочу.

– А зачем читателю просто читать историю? – спросил Мэт.

– Чтобы увидеть мир другими глазами, узнать, что есть люди, которые живут иначе, почувствовать их боль, их радость. Не знаю… Наверное, как-то так.

– Это как с твоей зарисовкой по Гогену?

– Да, наверное.

– Понятно…

Мы наконец собрались. Кровать оставили в беспорядке – с разбросанными упаковками, с прилипшими к одеялу желейными конфетами. Первое время, отъехав от мотеля, только об этом и говорили, представляли реакцию хозяина – что он скажет, когда увидит весь этот кавардак, и нам было весело, а потом Крис свернула на указанную Якобом дорогу NN, и мы добрались до амишских домиков. Карта оказалась точной.

– Не надо, – Эшли увидела, что я достал сигарету.

Помедлив, я кивнул. Она была права.

Мы стояли на обочине и не знали, можно ли вот так, без спроса, пройти во двор. Ни забора, ни калитки не было, но из высоких, доходивших мне до пояса сугробов получилась естественная ограда, в которой зиял укреплённый досками и утрамбованный проход.

Одноэтажный деревянный дом с длинной верандой и пристройками. Ни спутниковых тарелок, ни электрических проводов, а возле сарая – чёрная повозка, совсем как на фотографиях, которые я видел в интернете. Настоящая крытая повозка амишей, которой они пользовались вместо машин. Других домов поблизости не было, только пустая дорога и хвойный лес.

В тишине было хорошо слышно, как на снегу переминается Крис. Ей было холодно в лосинах, юбка не спасала. Впрочем, нам всем было холодно.

Первым в проход вошёл Мэт. Мы пошли следом.

Пройдя вглубь расчищенного двора, я увидел, что на веранде стоят две женщины. Одна – ещё совсем молодая, другая – лет шестидесяти. Одеты одинаково: белый чепчик, чёрная накидка с укороченными полами, из-под которой виднелись белая рубашка с кружевным воротом и длинная, до самых щиколоток, чёрная юбка, чёрные башмаки.

Мэт уверенно поздоровался с женщинами. Они не ответили. Стояли неподвижно.

– Добро пожаловать.

Голос раздался из затенённой глубины веранды. Там кто-то сидел в кресле-качалке, я поначалу даже не заметил его. Это был Якоб. Автобус всё-таки отменили из-за непогоды, и Якоб вернулся домой. Правда, я думал, что мы пришли в дом его отца, но сейчас это не имело значения.

– Проходите, что же вы встали?

Якоб поднялся с кресла. Вышел на свет. Голос его звучал приветливо, но улыбки на лице не было. Женщины по-прежнему не шевелились. И лишь когда Мэт смело зашагал вперёд, они отошли в сторону, чтобы пропустить его к двери.

Якоб впустил нас в дом. Могло показаться, что всё складывается как нельзя лучше, но я сразу понял, что нам здесь не рады, и почувствовал себя неловко.

Мы оказались в просторной прихожей, из которой сразу, без стен и каких-либо ограждений, начинались кухня и спальня. Дом был обставлен просто. Стоя на пороге, мы с интересом осматривались, а вглубь дома нас никто не приглашал. Якоб первым делом принёс нам два табурета – поставил их возле двери, будто обозначая границу, за которую нам не следует заходить. Эшли и Крис сели.

Деревянные столы, стулья. Чёрная жестяная печка с чёрным изогнутым дымоходом, две железные кровати, заправленные серыми покрывалами. Широкие шкафы с посудой, в дальнем углу – два деревянных сундука и две деревянные двери, обитые чем-то вроде потемневшего дерматина. Ни книг, ни ковров, ни каких-либо украшений, если не считать маятниковых часов и пёстрого настенного календаря. Широкие желтоватые доски пола казались старыми, а в доме пахло дымом, тёплым деревом и чем-то ещё, напоминавшим не то стиральный порошок, не то лимонную газировку.

Пока мы осматривались, удивляясь тому, что в доме всё стоит открытое, будто нарочно выложенное для обзора, с веранды вернулась одна из женщин. Старушка. Мы вновь с ней поздоровались. Она и в этот раз нам не ответила. Просто прошла мимо, сняла накидку и занялась кастрюлями – стала выставлять их на печь.

Якоб был в неизменном костюме, только снял шляпу, показав короткие чёрные волосы и лысину на макушке. Он сел в кресло, заправленное тёмным покрывалом, и, покачиваясь, с едва различимой улыбкой следил за тем, как перешёптываются Эшли и Крис.

На мгновение дверь за нашими спинами распахнулась и на пороге показался мальчик. Ему было лет десять, не больше. Мальчик был одет точно в такой же костюм, как и Якоб, как и все остальные амиши. Увидев нас, он явно испугался, бросил обеспокоенный взгляд на старушку и поспешил вернуться на веранду. Когда дверь закрылась, а закрывалась она плотно, на войлочную прокладку, Якоб призвал нас не терять времени и задавать ему вопросы, с которыми мы пришли.

Всё складывалось не совсем так, как я рассчитывал; впрочем, я бы и не смог сказать наверняка, чего именно ожидал. Честно говоря, я сомневался, что нас вообще впустят, так что случившееся вполне можно считать успехом, но всё сложилось как-то глупо: мы долго молчали, и я уже подумывал, что лучше вообще уйти, но Мэт неожиданно стал говорить о том, с каким интересом мы читали об амишах и как решили непременно узнать их, «то есть ваш», образ жизни. В общем, он повторил всё, что мы уже дважды сказали Якобу в супермаркете, а потом перешёл к конкретным вопросам.

Я поглядывал на старушку, которая теперь взяла короткую метёлку и начала вышаркивать пол возле печки, слушал Якоба и удивлялся тому, что он теперь совсем не улыбается, говорит серьёзно, совсем не просовывает кончик языка между зубами, а сам тем временем думал о мальчике – о том, каково ему живётся в этом чёрном костюме, который с детства ждал его, готовый, у кроватки.

– Мы живём так, как жил Иисус. Всё, что придумали после него, человеку не нужно и ведёт ложной дорогой. Нужно быть ближе ко Христу, а цивилизация уводит в сторону от Спасителя. Когда он придёт, мы будем первыми из тех, кто к нему обратится.

«Опять религия… Слишком много религии».

– Иисус был плотником, он не летал на самолётах, не пользовался электричеством.

«И все они верят в то, что делают. Их не пугает прямой путь – такой, что сразу, от самого рождения, виден насквозь. Виден и понятен».

– Да, мы пользуемся автобусами, но только если нужно ехать куда-то далеко. Нет, почему же. Мой брат живёт в Миссури, так что на повозке было бы долго, а зимой – затруднительно. Так что ничего страшного.

«А ведь для него это звучит логично. Он верит в это. Точнее, кто-то за него решил, что это логично. Тот, кто носил его костюм раньше. Его дед. Прадед. Пращур. Тот, кто вообще всё это придумал».

– У нас свои школы, свои магазины. Мы ничего не имеем против english, но у них свой путь. Они погрязли в грехе, и это их выбор. Ну почему же? Мы не хотим никого к себе зазывать. Мы готовимся к возвращению Христа, и всё. Нам не нужны новые люди. Нет, вы не понимаете. Мы не принуждаем своих детей. У них тоже есть выбор. У всех есть выбор. Да, живут, но потом… Нет, никто их не запирает. Когда им исполняется восемнадцать, мы их везём в город – они должны сами увидеть, что такое грех и как он разлагает людей. Если кто-то из них прельстится такой жизнью – что ж, мы никого не держим. Если в душе зародилось сомнение, в ней не остаётся места для любви ко Христу. Нет, мы им не помогаем. Сами выбрали такой путь, сами пробиваются. Да, бывает, что уходят. Нет, со стороны мы никого не берём. Хотя бывает и так, что кто-нибудь женится на горожанке и живут потом у нас, но это редко.

Я слушал Якоба и никак не мог забыть мальчишку в его взрослом чёрном костюме и широкополой шляпе. «Интересно, его тоже повезут смотреть город? И дадут ему выбор: снять костюм или навсегда остаться в нём? Интересно, что он выберет и почему?»

– У нас в Вирокве свой магазин. Торгуем мебелью. Здесь, в мастерской, делаем, там продаём. Да, у нас есть врач, но если кто-то серьёзно заболеет, то, конечно, везём в город, было бы глупо поступать иначе.

«Да, было бы глупо».

– Да, фотографировать себя мы не позволяем. Потому что это запрещено одной из десяти заповедей. Да. «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху и что на земле внизу». Да, именно эта заповедь.

«Для него и это логично. Как и для моих родителей логичны их заповеди, пусть нигде вот так чётко не сформулированные».

За окном стемнело. Старушка зажгла свечи. По стенам задрожали угловатые тени. Дом теперь казался большим. На печи зашумела кастрюля – в щель между крышкой и загнутым бортиком густо валил пар. Пахло варёными овощами. Хотелось есть, но я понимал, что к ужину нас никто не пригласит.

Эшли и Крис ёрзали на табуретах. Разговор Мэта с Якобом их явно утомил, но они молча терпели. Ждали, когда нас выгонят, а в том, что нас рано или поздно попросят уйти, я уже не сомневался. Не то чтобы я рассчитывал тут заночевать, но мне отчего-то нестерпимо захотелось ещё раз увидеть мальчика. Просто посмотреть ему в глаза.

– Да, мы привыкли, что люди интересуются. Я уже говорил, моя семья не такая строгая, другие не пустили бы вас в дом. Но мы не хотим никого к себе зазывать. Этим летом к нам приезжала девушка. Просилась пожить. Отец её помнит. Да, он здесь, только устал, поэтому не может к вам выйти, но, поверьте, он бы вам сказал всё то же самое. Так вот, та девушка говорила, что хочет получше узнать нас. Говорила, что будет нам мыть полы, стирать одежду и вообще помогать по дому. Но нам этого не нужно. Полы у нас вымыты, одежда постирана. Мы и сами справляемся. Да, она так же сидела у двери. Нет, мы её не оставили. Зачем? Календарь? Да, во времена Иисуса типографии не было, но это тут ни при чём. Календарь – это подарок от хороших людей.

«Для него и это логично».

– Ещё вопросы?

Когда мы вернулись к машине, было совсем поздно. Мальчика-амиша я так и не увидел. Крис и Эшли обсуждали Якоба и его не самую приветливую жену, если, конечно, та старушка была его женой, а я чувствовал, как меня затягивает дымка. Последний вечер. Скоро мы расстанемся. Навсегда. Я больше не мог сдерживать эту мысль. Она густой серой лавиной обрушилась на меня, лишила слуха и зрения. Я даже толком не помню, как сел в машину, как мы отъехали, что я отвечал на вопросы Эшли и о чём она спрашивала.

Мэт предлагал вернуться в мотель, но Крис сказала, что хочет остановиться в нормальном отеле – мы видели его, когда ехали к амишам. Отель был трёхэтажный, хороший. Он стоял на окраине Вироквы, но всем своим видом показывал, что принадлежит исключительно дороге, гордо рассекающей пять штатов и уводящей прямиком в Йеллоустонский национальный парк, а не этому захолустному, недостойному его огней городку.

Неоновая вывеска. Обледеневший козырёк. Двойная дверь. Окошко администратора. На звонке – резиновая голова Барта Симпсона. Дальше по коридору – диван, телевизор, цветок в горшке. За прозрачной стенкой – тёмный бассейн. Чёрная гладь воды, едва различимые надувные круги на бортиках. Приятная девушка-администратор в полупрозрачной блузке, под которой хорошо просматривался белый лифчик. Эшли что-то шептала мне на ухо. Мэт улыбался. Крис спросила, открыт ли бассейн.

– Открыт круглые сутки, – кивнула девушка-администратор.

Весь мир стал каким-то плоским, порвался на отдельные лоскуты. Я будто стоял под дождём из этих лоскутов, падающих на меня, соскальзывающих с моих плеч и покрывающих мои ноги.

Эшли, Мэт и Крис сейчас внизу, плавают в бассейне. Я сказал, что позже присоединюсь к ним. Нужно было записать сегодняшний день. Теперь мне стало чуть легче. В любом случае, это наша последняя ночь.

3 декабря

Крис нашла свёрток.

Пришлось всё рассказать.

Не ожидал, что Крис будет копаться в моём рюкзаке, но сейчас это уже не имеет значения.

Когда я спустился к бассейну, было далеко за полночь. Все понимали, что утром наше приключение закончится: нужно возвращаться в университет, сдавать итоговые тесты, готовиться к рождественским каникулам, планировать следующее полугодие, а заодно продумывать тысячи деталей, о которых сейчас не хотелось даже вспоминать, так что вылезать из бассейна пока что никто не собирался.

Я подошёл к бортику. Крис и Мэтью встретили меня улюлюканьем, потребовали, чтобы я поскорее к ним присоединился. Их голоса звонким эхом расходились под низким потолком. Никого, кроме нас, здесь не было. Только через стекло иногда посматривала девушка-администратор. Кажется, она улыбалась.

Я разбежался.

Едва не поскользнулся возле бортика, но, расставив руки, удержал равновесие, в последний момент оттолкнулся и кувырком полетел над кричащими Крис и Мэтом.

Вода оказалась на удивление тёплой.

Я провалился в бурлящее пространство из пузырьков и смеха. Едва вынырнул, как на меня обрушился вал брызг; пришлось спешно вдохнуть и опять уйти под воду.

Вынырнув возле Эшли, я улыбнулся:

– Привет.

– Привет. Я уж думала, ты там будешь до утра писать.

В бассейне было хорошо. От улицы его отделяла стена из больших стеклянных панелей, а там в свете уличных фонарей вновь танцевала пурга. Тонкая грань между холодом и теплом. Прозрачная, едва заметная, но при этом надёжная.

Эшли приблизилась ко мне, обняла сзади, а я не отводил взгляда от непогоды. Затем подплыли Крис и Мэт, вновь начали поливать меня водой, а я не мог оторваться от мельтешащих снежинок, от пустой, едва различимой дороги. Я знал, что эта дорога – моя. Она ждала, как ждали ночь и холод.

Эшли обхватила меня ещё крепче. Она смеялась, пряталась от брызг. Потом Крис и Мэт объявили нам войну, и я ненадолго вырвался из оцепенения.

Мы устроили настоящую бурю в бассейне. В ход пошли надувные круги. Не сговариваясь, мы стали воевать за них. Выбрали себе угол бассейна, назвали его хранилищем и старались сгрудить там как можно больше кругов.

Подплывали друг к другу, хватали за ноги и плечи, отталкивали.

Стоило нам с Эшли накидать с десяток кругов в своём углу, как туда прорывалась Крис и с криком, пока Эшли пыталась её притопить, начинала расшвыривать их по бортику. Я едва успевал прийти на помощь – обхватывал Крис так, что она уже не могла вырваться, а Эшли принималась возвращать отбитые у нас круги, но ей мешал Мэтью, который умудрялся схватить чуть ли не все круги разом – неуклюже подгребая свободной рукой, плыл назад, в свой угол. Я отталкивал Крис, устремлялся за Мэтью, а догнав его, успевал отнять не меньше половины.

Сражение казалось бесконечным, и победить никому не удавалось. Иногда мы, запыхавшись, расплывались по углам. Тяжело дышали, смеялись, а потом вновь шли в бой.

Окончательно устав, мы отбросили все надувные круги подальше от бортика, чтобы ни у кого не было соблазна объявить очередное сражение. После этого собрались под стеной из стеклянных панелей и, положив голову на руки, стали смотреть на улицу.

Нам было хорошо, и этого было достаточно.

Но голова предательски гудела. Не удавалось ни на чём сосредоточиться. Я только вглядывался в снежную шумень и думал о том, что Эшли рядом – наши руки соприкасались.

Мы проторчали у бортика не меньше часа. Начинали поочерёдно зевать, коротко переговаривались о каких-то мелочах, говорили об амишах, о желейных конфетах в мотеле, а потом затихли и уже молча смотрели на улицу, будто могли там разглядеть меня – уходящего от старой жизни, готового сжечь все оставшиеся позади мосты.

Крис первая поднялась на бортик. Неспешно вытерлась, закуталась в белое полотенце с застиранным значком отеля и отправилась к лифту. Мы с Мэтом и Эшли ещё какое-то время плавали, затем с сожалением последовали за ней.

Крис ждала нас в номере. Она так и не переоделась. По-прежнему была в затянутом над грудью полотенце. Стояла возле кровати. На кровати лежал чёрный свёрток. Раскрытый.

Я замер в дверях.

У Крис дрожали руки.

Эшли и Мэт не сразу заметили, что происходит, а когда заметили, тоже замерли.

– Что это? – спросила Крис.

– Ты рылась в моём рюкзаке?

– Что это? – спросила Эш.

Мэт приблизился к свёртку. Склонился над ним, будто ещё сомневался и не верил своим глазам. Окончательно убедившись, что всё понял правильно, с ужасом посмотрел на меня.

Молчание затягивалось. Сонливости не осталось.

Я сделал шаг к Эшли, попробовал взять её за руку, но Эшли отстранилась.

– Ответь, – прошептала она.

Никогда прежде, с того самого мгновения, как мы впервые встретились на вечеринке у Стива, она не была такой чужой.

– Это ответ на мои вопросы.

– Что… – Эшли поморщилась. – Откуда это у тебя?

– Купил.

– Где?

– Это уже не важно.

– А что важно?!

– Важно, что я сделал выбор.

Мы так и стояли у кровати, на которой лежал раскрытый свёрток из чёрной промасленной ткани. Мэт был явно растерян, не знал, что сказать. Крис хмурилась, но молчала. У неё по-прежнему дрожали руки. Эшли смотрела на меня, ждала объяснений, и я, вздохнув, попробовал объяснить – впервые за все эти годы произнести свои мысли вслух.

Я не знал, с чего начать, поэтому путался. Прерывал самого себя. Торопился. Не закончив одну мысль, хватался за другую. Боялся, что меня прервут. Начал ходить вдоль стены. Старался ни на кого не смотреть. Мне было трудно. Я вновь погружался в дымку отрешения. Временами мне опять казалось, что всё вокруг становится плоским, будто мы превратились в чёрно-белые рисунки на веленевой бумаге.

А в комнате горели тканевые бра с подвесками из стекляшек. Пыльные шторы висели, перетянутые жёлтыми, крашенными под золото кистями. За окном – провал чёрной ночи. И чёрный провал телевизора на стене. И пошлый полиуретановый карниз, имитирующий лепнину. И не менее пошлое фиолетовое покрывало, с виду чистое, но, конечно, хранящее следы сотен других людей, побывавших в этом номере, ругавшихся, любивших друг друга, смеявшихся или уныло ожидавших окончания дня – очередного дня в череде других однообразных дней, среди которых никак не удаётся встретить хоть один, отмеченный судьбой.

Я рассказывал о родителях, о школе, о том, как мама впервые записала меня к психологу, и как я ходил к нему каждый четверг, и как впервые понял, что попал в ловушку.

– Я уже говорил, мне не в чем упрекнуть родителей. И это самое печальное.

– Печальное? – тихо спросила Эш.

– Да. Они меня любят. Готовы для меня многим пожертвовать. Но они меня не понимают. Не чувствуют, что я умираю. Внешне всё так хорошо, так гладко. А ведь меня убивает именно это «гладко». Это хуже всего. Будто родился не в своём теле, не в своей коже. Будто всё, что тебя окружает, такое понятное и хорошее, на самом деле тебе не принадлежит. А тебе даже придраться не к чему. Отец всегда говорил, что из меня получится отличный юрист, и я кивал. Мне нечего было возразить. Всё слишком хорошо. Меня любили, обо мне заботились, а я умирал, и никто, никто этого не видел.

Помнишь мальчика-амиша? Ему проще. Ему, в его чёртовом костюме, проще! Если он захочет что-то изменить, он будет знать, против чего восстать, с чем бороться. В восемнадцать его отвезут в город и он сможет взбунтоваться против семьи, бросить всё, потому что знает, где стоят стены его тюрьмы. Вы все знаете. Вам всем проще. Потому что всегда проще искать себя в противовес чему-то. Вам всем есть что ненавидеть. У вас есть боль, которая всё оправдывает. У тебя, Эш. У тебя, Крис. У тебя, Мэт. Вы сражаетесь с тем, что не любите, и вам кажется, что во всём этом есть смысл. А мне и сражаться-то не с чем. Кому ни скажи, что я чувствую, все только посмеются – подумают, что я просто избалован… нет, не так – что я зажрался.

Родители оплачивают университет, кампус, любые поездки. Если я захочу пойти на дополнительные занятия или снять квартиру, отец поможет. Поддержит, если я провалю экзамен. Мама скажет, чтобы я не расстраивался. Потом отец устроит меня на работу. Познакомит с нужными людьми. Отправит учиться куда-нибудь ещё. И у меня будет работа, карьера, и у меня будет семья, а потом и дети, которых я тоже буду вот так любить, – я знаю все эти ступени наперёд. Я вижу всю лестницу, по которой мне предстоит взбираться до самой старости. И всё это гладко, просто. А меня это коробит, понимаешь?

Когда так гладко и когда видишь всю жизнь наперёд, начинаешь скользить – слишком уж быстро, продвигаясь от одной записи в еженедельнике к другой. А я так не хочу. Хочу жить и замечать каждый день. Ну хорошо, не каждый, так не бывает, но хоть какие-то из них…

Я должен вырваться из этого потока – с кровью, с корнями. Так, чтоб было больно. По-настоящему больно.

Когда я в девятом классе сказал, что не могу уснуть, мама отвела меня к психологу. Когда я в десятом классе сказал сестре, что у меня депрессия, она сказала, что это от безделья, что нужно перейти на строгий режим сна и работы. Когда я в одиннадцатом классе сказал, что не могу найти себя, отец отвёл меня на профориентацию. И ведь я понимаю, что они на самом деле хотели помочь – делали то, что им казалось единственно правильным. Они меня любят. И это самое страшное…

А теперь я чувствую: ещё чуть-чуть – и обратной дороги уже не будет. Я смирюсь. Встану на гладкие прямые рельсы и буду скользить. Может, всё будет совсем не так: случится какой-нибудь оползень, и эти рельсы оборвутся, и жизнь резко изменится, – но ведь дело не в этом. Дело не в том, что будет, а в том, чего ты ждёшь, – это и есть твоя реальность. А я не хочу, как отец, как сестра, видеть всю свою жизнь насквозь, со всеми её трудовыми книжками, договорами, степенями и ежеквартальными бонусами.

Для них это нормально, для них это естественно. А для меня это как свекольный сок, который в меня вливают насильно. И вливают-то с улыбкой, заботятся об иммунитете, обмене веществ, а меня от него мутит, с каждым разом всё больше. Кажется, ещё чуть-чуть – и меня не просто вырвет, а вывернет наизнанку, всеми внутренностями наружу, и я навсегда останусь уродцем, так и буду до конца дней ходить вывернутый.

И ведь я не могу прийти к отцу и сказать, что передумал, что не хочу быть юристом, что не хочу учиться в университете, не хочу всей этой обеспеченной и понятной жизни. Не могу! Он захочет мне помочь. И опять будут психологи, какие-нибудь тесты, специалисты и все эти долгие разговоры – такие, когда говорят сдержанно, стараясь не сделать тебе больно, будто ты дурачок какой-то или психопат. И отец скажет: «Я тебя услышал», – и будет всем этим озабочен, и скажет, что так бывает, что с возрастом эти сомнения проходят, что нужно только перетерпеть, переждать. И я знаю, что в конце концов смирюсь! Вернусь на учёбу, стану чёртовым юристом, пойду работать к отцу или к кому-то из его партнёров, и действительно все эти сомнения уйдут, вся эта боль внутри заглохнет, а с ней умрёт что-то такое, чем я сейчас дорожу больше всего, потому что это и есть я, я настоящий. А по-другому не будет, потому что у меня нет аргументов. Ни одного. Есть просто чувство. А этого мало. Ведь столько сил, денег, времени вложено в то, чем я занимаюсь… Когда у тебя нет аргументов, тебя не слышат. Им только подавай обоснования, доказательства, объяснения, а просто сказать, что ты так чувствуешь, – это всё равно что вообще ничего не сказать, потому что тебе не поверят, потому что у них так не бывает.

– Так ты даже не пробовал поговорить с родителями? – спросил Мэт.

– Поговорить?! Да я кричу так, что сам оглох. Я будто заперт в мыльном пузыре, в каком-то дурном сне – и кричу. А наружу пробивается только тихий стон.

– Не надо кричать. Просто объясни им.

– Объяснить?! И ты туда же… Да я и сам толком всего этого не понимаю! И не могу говорить! Могу только так, молча кричать…

– Зачем тебе это? – Крис указала на свёрток.

Эшли стояла в углу. Ни о чём не спрашивала. Даже не смотрела на меня.

Я ответил не сразу. Чувствовал, как слабею. Нужно было просто уйти, но я сдерживал себя, хоть и понимал, что всё кончено. То, что нас связывало в эти дни, да и во все дни осенней учёбы, оборвалось. Остался лишь холод отчуждения.

– В детстве я играл в компьютерные игры. Ничего особенного. «Проклятие острова обезьян» или «Цивилизация». Разные игры. – Я отвечал на вопрос Крис, но говорил только для Эшли. – На каникулах мог играть целые дни, один за другим. Мне никто не мешал. И мне это не нравилось. Я хотел гулять, читать книги, но вместо этого играл. И не знал, как остановиться. А потом придумал. Отработал целую схему. Всё просто. Я садился играть до рассвета – так, чтоб меня уже тошнило, – а потом ломал диск с игрой. Знал, что момент тошноты – единственный, когда я могу на это решиться. Сломать и больше не возвращаться. Если отложить, то пройдёт день или два и мне опять захочется играть.

– Не понимаю, – Крис качнула головой.

– Родители никогда не требовали от меня сдавать всё на отлично, но они в меня верили, по-настоящему верили, и я чувствовал, что обязан добиваться только самых высоких результатов. Школу окончил с золотой медалью. Первый курс – с высшими баллами. И родители этому радовались. А я больше так не могу. И чтоб из всего этого вылезти, я должен всё разрушить, до основания. Сжечь без остатка. Сломать этот диск и не возвращаться к нему. Я по-настоящему освобожусь только в то мгновение, когда мне уже нечего будет терять.

Я всё продумал. Загнал себя в угол. Мне некуда отступать. За весь семестр я не открыл ни одного учебника по предметам, которые нужно сдавать в Москве. Гражданское право, уголовное право, международное право – всё мимо. Тут не выручит даже хорошая память. И я не подготовил ни одной итоговой работы здесь, в Чикаго. Считай, я провалил обе сессии, в обоих университетах. Но этого мало. Это только пошатнёт мой мир, а он должен быть разрушен целиком.

– И ты купил это? – Мэт опять посмотрел на свёрток.

– Да. Завтра вы вернётесь в кампус, а я останусь в Вирокве. Не буду спать семьдесят два часа. Погружусь на самое дно бессонницы, и тогда у меня хватит смелости. Одно движение – и все мосты сгорят. Я останусь один. Никогда не смогу вернуться к родителям. Не смогу посмотреть им в глаза, услышать их голос.

– Если копы узнают, тебя арестуют, – Мэт качнул головой и отошёл подальше от кровати.

– Всё будет хорошо.

– Это безумие.

– Это моя последняя надежда.

– Я не понимаю…

Эшли впервые за всё это время посмотрела на меня. В её взгляде не было ни осуждения, ни поддержки. Только горечь разочарования. И этот взгляд ранил. Грудь опять сдавило холодом. Стало трудно дышать.

– Ты трус, – прошептала Эшли.

Я не ответил. Чувствовал, как внутри обрываются стальные нити. Обрывалось всё, что ещё удерживало меня над бездной, – какие-то скрытые надежды, невысказанные мечты и обещания. Наша история закончилась. Кофе со сливками допит. Нужно отпустить Эшли. Она была последней из тех, кто мог меня остановить. Кажется, прежде я и сам не верил, что свёрток настоящий, будто он был лишь очередной заученной цитатой, но теперь, когда я высказал всё это вслух, свёрток стал материальным.

– Ты обманывал меня. – Лицо Эшли было серым и некрасивым.

– Я надеюсь, ты найдёшь свой дом. Там, за поворотом, возле Салинас. И будешь счастлива. – Мы ещё стояли рядом, но всё, что нас связывало, оборвалось.

– Ты трус… – одними губами повторила Эшли и опустила взгляд.

Я молча надел толстовку, положил свёрток в рюкзак. Не прощаясь вышел из номера. Никто меня не остановил. Никто бы и не смог. Они, наверное, не поверили, что я вот так уйду, или решили, что нет смысла меня задерживать. Так или иначе, никто за мной не вышел, никто меня не окликнул.

Я подошёл к лифту. Нажал на гладкую пластиковую кнопку, в которой загорелся зелёный огонёк. Мог бы спуститься по лестнице, но предпочёл ещё несколько секунд ждать. На этаже стыла тишина. Только гудел мотор лифта. Потом чуть скрипнули раздвигающиеся двери. Я вошёл. Обернулся. Смотрел на неприкрытую дверь номера, в котором остались Мэт, Крис и Эшли, в котором осталась вся моя старая жизнь.

Двери закрылись.

Мягкий стёртый блюз. За спиной – зеркало. Не стал к нему оборачиваться. Я и так знал, что бы в нём увидел. Ещё рано. Я ещё не освободился. У нас по-прежнему одни руки, одни щёки, рот. Один пот.

Отключил телефон.

Шёл по коридору первого этажа – мимо горшка с разлапистым цветком, мимо бассейна за стеклянной стеной, мимо звонка с резиновой головой Барта Симпсона, мимо девушки-администратора, которая, кажется, что-то сказала мне или о чём-то спросила. Вперёд, через двойные двери, под обледеневший козырёк, к сугробам, едва высвеченным бликами неоновой вывески. И мне не нужно было включать плеер, чтобы услышать Кристофферсона:

Don’t look so sad. I know it’s over.

But life goes on and this old world will keep on turning.

Let’s just be glad we had some time to spend together,

There’s no need to watch the bridges that we’re burning[15].

3 декабря (позже)

Прошли первые сутки без сна. Тяжело. Не уверен, что вытерплю семьдесят два часа.

Нужно всё записывать в дневник, фиксировать каждую ступеньку, по которой я спускаюсь на дно бессонницы.

До сих пор не понимаю, как справился с пургой. Стоило выйти из тёплого отеля, как ветер усилился. Я затерялся в его порывах. Достал из рюкзака запасную футболку, намотал её на шею, набросил и затянул капюшон, но шея всё равно онемела. Мне никогда не было так холодно. Снег забивался в кроссовки, и он не таял, приходилось выгребать его одеревеневшими пальцами. Смотреть вперёд не удавалось – снежный песок царапал глаза, они слезились и, казалось, покрывались льдом.

Быстрый шаг не согревал. Я дышал в кулаки, тёр резиновые чужие щёки.

Пробовал бежать, но выдохся, наглотался стеклянной крошки – она в кровь выскоблила горло. Пришлось остановиться, успокаивать дыхание, и мне стало ещё холоднее.

Достал сигарету, вставил её в слипшиеся твёрдые губы, пытался прикурить, но не мог совладать с большим пальцем – он соскальзывал с колёсика зажигалки, не гнулся. Я нависал над зажигалкой, прятал её под собой, но это не помогало. Кажется, провозился не меньше десяти минут. Сдался. Выбросил сигарету и опять зашагал вперёд.

Нужно было постоянно смотреть под ноги. Боялся, что сойду с дороги. Иногда я всё же сходил с асфальта, но сразу узнавал об этом, потому что на обочине по колено проваливался в сугроб. Возвращался на дорогу и шёл дальше.

Голову стянули ледяные скобы. Неисчерпаемый, неодолимый холод. Разве этот путь мог быть иным? Дрожали руки, живот, ноги, дрожало всё тело. Стоило приоткрыть рот, и начинала дрожать челюсть. Ноздри слипались.

Зачарованно смотрел на указатель: «Восемь миль до Вестби». Ни одной машины. Восемь миль…

Я знал, что, остановившись отдохнуть, уже никогда не дойду до этого городка. Заставлял себя идти дальше. Повторял себе, что дорога к свободе должна быть именно такой. Это был очищающий холод подлинного одиночества.

«Где здесь пропасть для свободных людей?»

В заледеневшей голове метались пустые мысли. Обрывки цитат, песен, разговоров. Они сопротивлялись. Просили одуматься, но я знал, что скорее лягу здесь, на обочине, в сугроб, чем поверну назад. Я впервые сам сделал выбор и не мог от него отказаться, даже если он вёл в самую глубь пурги.

«Ты увидишь машины, многолюдные города, пустые троны, бесплодные ложа, обманные писания, людей, обольщаемых ложной надеждой и мучимых истинной скорбью, поклоняющихся творенью своих рук, но отрезанных от матери своей, Земли, и отца своего, Неба».

– Прочь! Прочь!

Кажется, я кричал в бурлящую пустоту снежной кипени. Не знаю. Помню только, что ветер поначалу бил с разных сторон: то подталкивал вперёд, даря надежду, то захлёстывал сбоку, играя, а потом стал упрямо задувать спереди, трижды усложняя каждый шаг. И я был этому рад. Я бы проклял эту дорогу, если б она оказалась лёгкой, и, когда сквозь пургу мелькнули жёлтые фары, я даже не пытался остановить машину, более того – упал на колени, чтобы остаться незамеченным. Боялся, что кто-то вздумает мне помочь.

«И всё лишь потому, что нет ему нигде пристанища, нет такого места, которое бы ему не надоело, и ещё потому, что некуда ехать, кроме как куда угодно, лишь бы катить вперёд под звёздами».

Я чувствовал, как ветром из меня выдувает эти цитаты, все прочитанные книги – они вылетали лазоревыми сгустками и быстро терялись в ночной мгле. Следом уходили воспоминания.

Я видел, что иду не один. Стоило пройти под очередным фонарём, и мне удавалось разглядеть, как вровень со мной плетутся родители Крис – те, которых она так и не отважилась увидеть. Когда их одолел ветер, взамен появился мёртвый отец Мэта – весь бледный, опутанный прозрачными трубками капельниц, закутанный в белые простыни, он рассыпался белым песком, и его смело́ без остатка. Затем я увидел профессора Джей. Он шёл твёрдо, приосанившись, а я смотрел на него и говорил, что прощаю ему то, что он сделал с Эш. Я прощал своих родителей, которые меня не знали, своих друзей, которые не были моими друзьями, любимых, которых никогда по-настоящему не любил. Родственников, преподавателей, знакомых – всех, кто меня не понял и не услышал. Я их всех прощал. Их абрисы терялись в полумраке пурги, отставали от меня, но в редкие минуты ясности, стоило оглянуться, все эти люди вставали на удивление чётко – сонм воспоминаний, вызванный меня остановить, но вынужденный подчиниться моей воле. Среди них я видел бездомного Джима с его мечтами о космосе, сестру с её твёрдой, чуть насмешливой улыбкой, Синди, Мэкси, Дерека, Луиса, даже Стива и Маркуса с его неизменной бейсболкой козырьком назад – десятки и сотни людей умирающего мира. Но мне не было страшно. Я знал, что не остановлюсь. А потом они исчезли. Я только оглянулся и увидел, что дорога пуста. И единственный силуэт ещё какое-то время проглядывал в стороне – силуэт безликого пахаря, ставшего моим отражением, моей тенью.

Не осталось ни злости, ни обиды. Я мог идти так всю жизнь. Но впереди показались жёлтые огни. Я добрался до Вестби.

Крохотный городок, ничем не отличающийся от Вироквы и всё же отделённый от неё бесконечной пропастью моего одиночества. Сейчас я уже не был уверен, что вообще когда-либо встречал Мэта и Крис. Только Эшли осталась живым воспоминанием – едва ли не единственное, с чем я не захотел расстаться.

Рядом проехало несколько машин. Под ногами теперь лежал вычищенный от снега тротуар. Идти было непривычно легко. Ветер ослаб. И только онемевшее тело напоминало о пройденном пути. Я наконец сумел закурить, но в промёрзшем горле совсем не чувствовался табачный дым. Сделав несколько затяжек, я выбросил сигарету.

Впереди, на пустой улице одноэтажных домов, показались два человека. Они шли ко мне. Чёрные брюки, чёрные зимние куртки с капюшонами. И я не испугался. И это было прекрасно. Мне нечего было терять. Подумал, что это и есть свобода; впрочем, догадывался, что тут просто мог сказаться пропитавший меня холод.

– Привет, – сказал мне тот, что был повыше.

Второй зашёл сбоку.

Я был готов к тому, что меня ударят. Ограбят. Почему бы и нет. Пусть так. Страх всё равно не приходил. Разве что не хотелось терять свёрток, но даже эта мысль сейчас не беспокоила.

– Привет, – хрипло ответил я и не узнал собственный голос.

Одни в ночном опустевшем городке. Затерянные посреди вьюги.

– Ты местный? – говорил только тот, что был повыше.

– Нет.

– Мы из церкви Святого Николая.

Я не сразу понял смысл его слов.

– Что?

– Из церкви Святого Николая.

Парень, которому едва ли было восемнадцать, продолжал что-то говорить об этой церкви, а у меня из горла вырвался тихий, едва различимый смешок. Всё это показалось до того глупым, нелепым, что я ожил. Даже почувствовал, как чуть потеплело в груди. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не засмеяться вслух.

– Вот, возьмите. – Парень протянул мне несколько брошюрок. – Если хотите, можем поговорить о Библии, о Христе.

– Сейчас? – только и выдавил я.

– Да, конечно. Если вас что-то беспокоит, если… вы нуждаетесь в этом, мы готовы.

Я отказался.

Ребята ушли, а я ещё несколько минут стоял на месте, невидящими глазами смотрел на зажатые в пальцах брошюрки. Дышал протяжно, со стоном, и сам не понимал, смеюсь или плачу. Быть может, и то и другое одновременно. Потом я выронил брошюрки в снег и вскоре уже не мог сказать наверняка, привиделась ли мне эта встреча или нет.

Надеялся, что ближе к центру Вестби обнаружится какой-нибудь мотель. Вместо мотеля нашёл прачечную с вывеской: «Открыто 24 часа. Самообслуживание». Внутри горел свет, стеклянная дверь была в самом деле открыта.

Вошёл. Справа – закуток со стеклянной стеной, выводящей на заснеженную улицу. В закутке стояли два автомата с крекерами, конфетами и газировкой, три автомата со стиральными порошками. В углу – телефон, под ним, на столике, – телефонный справочник.

Обстучав с кроссовок снег, прошёл вглубь прачечной. За мной протянулись грязные разводы с узорами подошв. Пахло пластмассой.

По левой стене – большие стиральные машины: опусти доллар с четвертью, и через полтора часа твои вещи будут постираны. Справа – пластиковый стул, стол с пепельницей, дальше – две двери: одна вывела в чулан, другая – в туалет. В туалете – мыло, рулон туалетной бумаги, тюбик с чем-то оранжевым. В дальнем конце прачечной – высокие, выше меня, сушилки: опусти доллар, и через час твоя одежда будет сухой. Напротив стола с пепельницей, под потолком, – чёрный экран телевизора. На стуле – пульт.

Из этих деталей сейчас сложился весь мой мир. Больше у меня ничего не было. У меня не осталось прошлого. Оно обуглилось, рассыпалось в чёрную труху. Я родился здесь, в прачечной, и жил тут все годы.

Ни охраны, ни администрации, ни камер наблюдения. На двери нет ни замка, ни защёлки – она то и дело приоткрывалась, впускала внутрь холодные порывы сквозняка. Пришлось закрыть её на сложенный носок.

Никак не мог одолеть зевоту. В ушах гудело, в глазах собирались слёзы.

Снял мокрые кроссовки, сменил носки. Толстовку снимать не стал. В прачечной было тепло, но я не мог согреться, дрожал.

Сел на пластмассовый стул. Ноги поставил на кроссовки. Закурил. Затянулся покрепче – уголёк на сигарете покраснел, удлинился и стал потрескивать. Серый, шершавый дым внутри. Мерзкое чувство, будто я вылизывал пепел из пепельницы. Не докурив, разломал сигарету.

Знал, что могу вот так, сидя, уснуть, поэтому включил телевизор. Долго переключал каналы. Музыкальные клипы. Загорелые девушки на пляже. Жёлтый песок лета. Реклама декоративных каминов. «Мертвец» Джармуша. Вспомнил, как мы смотрели его в подвале Солбер-холла, и в груди вдруг разлилась такая тоска, такая щемящая боль, будто я пришёл на собственные похороны, чтобы оплакать самого себя.

«Так не должно быть».

Достал из кошелька счастливые двадцать пять песет с дыркой. Я так и не увидел ме́ста, где ночует Джим. Интересно, он когда-нибудь ночевал в прачечной?

Положил монетку на телефонный справочник. Оставил её там.

Спустил всю мелочь в автоматы, накупил крекеров и конфет, но так ничего и не съел. Горло сузилось, отказывалось что-либо пропускать. Даже глотать приходилось с усилием.

Боялся, что сон окажется сильнее, поэтому часто вставал, подходил к стеклянной стене. На улице – ни прохожих, ни машин. Унылый свет фонарей жёлтой плёнкой обтягивал сугробы, выстилал заснеженные тротуары.

Вернулся на стул, продолжил переключать каналы.

– Открой для себя американские блинчики, от которых у тебя голова пойдёт кругом. Нью-йоркский чизкейк. Блинчики с персиками из Джорджии. Блинчики с черникой и ежевикой со всей Америки, которые мы подаём круглый год!

В полу, перед самым стулом, – зарешеченное отверстие. Каждые десять минут в нём начинал жужжать вентилятор. Вверх поднимался ветерок. Я прикрыл отверстие рюкзаком, но это не помогло. Стал придавливать рюкзак ногами, чтобы совсем перекрыть холодный воздух. «Теперь тебе есть чем заняться», – подумал я и улыбнулся. Всё происходящее начинало казаться каким-то глупым, пошлым.

Когда на улице загудел мотор машины, я вскочил со стула. Испугался, что меня обнаружат здесь одного. Спрятался за автоматом с газировкой. Когда звук приблизился, я мельком выглянул – успел заметить, что это патрульная машина. Страх оглушил. У меня тряслись руки. Я представил, как в прачечную входит полицейский, как спрашивает у меня ID, а потом просит открыть рюкзак.

– Ещё никогда выбор блинчиков не был таким богатым. Всё, как ты мечтал. Приди голодный, уйди счастливый.

Поначалу хотел спрятаться в чулане, чтобы уж наверняка укрыться от людей, а потом придумал достать из рюкзака все запасные вещи. Их было не так много. Ещё одна футболка, пара чистых носков, трусы, небольшое полотенце. Скрутил всё это в плотный ком – решил, что при случае заявлю, будто приехал сюда стирать вещи. Такое объяснение показалось мне вполне логичным.

Я успокоился и продолжил смотреть телевизор, а потом взглянул на стиральную машину. «Загрузка не более 30 фунтов сухого белья».

Тридцать фунтов. Тринадцать килограммов. И я – со своим комочком из трусов и полотенца. Не сдержавшись, хохотнул. «Да, я приехал сюда ночью из Чикаго, чтобы постирать носки, а что?» Конечно, такое заявление ни у кого не вызовет подозрений. И опять всё происходящее показалось таким глупым, бессмысленным, что мне стало и больно, и весело одновременно. Я ещё несколько минут сидел на месте, сжимая приготовленный для стирки комок, посмеиваясь, подрагивая, а потом, сам того не заметив, стал плакать. Слёзы катились по щекам, падали на брюки.

– Порадуйте себя и близких. Вы отправитесь в настоящее путешествие, не выходя из дома. Плазма, семьдесят дюймов. Предел ваших мечтаний. Это не телевизор, это окно в мир приключений.

Я был один. И не чувствовал никакой свободы. Только боль и разрывающую пустоту внутри. Повторял себе, что должен вытерпеть. Опуститься на самое дно бессонницы. Не сдаваться. Не отступать. И чем дольше говорил себе об этом, тем сильнее плакал, пока наконец не сжался весь в надрывном стоне – таком, что мог бы привлечь людей из соседних домов. И в натужном порыве, желая притупить внутреннюю боль, а заодно заставить себя молчать, принялся колотить руками по столу. Задел пепельницу, рассёк мизинец. Пепельница отлетела. А я продолжал бить, снова и снова. На столе оставались грязные следы от пореза, кровь перемешалась с рассыпанным пеплом, а я презирал себя, потому что в эти мгновения боялся подцепить заразу и думал о том, что рану нужно обработать, будто всё это действительно имело значение. Я ненавидел себя, потому что где-то глубоко внутри понимал, что не отдаюсь своему безумию целиком – даже удары наношу не в полную силу: боюсь расшибить руку, боюсь сломать стол.

Стиснув зубы, старался бить сильнее, но не мог. Хотел растереть кровь между ладонями, а потом вымазать кровью лицо, закричать во всю силу голоса, разломать стул, разбить телевизор, выбить стекло внешней стены, но ничего этого не сделал.

– Распродажа одного дня. Самые низкие цены сезона и особые утренние предложения – такие как мужские шёлковые рубашки всего за 17.99.

Остановился, чувствуя, как дрожит тело, и понял, что Эшли права. Я всего лишь трус. И обманывал не только её, обманывал самого себя. Каждый день, каждая мысль – всё было ложью. В том, что я делал, не было свободы. Был только страх. Страх потерять обещанный комфорт, обеспеченную жизнь, заботу близких. Я даже боялся потерять отца со всеми его специалистами и профориентациями. Поэтому поехал в Висконсин не один, а с друзьями. Поэтому сделал всё, чтобы кто-то из них нашёл свёрток и попытался меня остановить. Поэтому так разгуливал по ночному городу, а сейчас прятался в открытой прачечной – чтобы кто-то меня здесь обнаружил, полиция или жившие поблизости люди. Обнаружил и остановил.

Вся эта затея с бессонницей – лишь отговорка, отсрочка того, чего я на самом деле не хотел делать. И во всём этом – никакой свободы. И так было всегда. В школе, в университете. Мне было приятно чувствовать себя жертвой, приятно говорить, что никто меня не понимает. Я не хотел, чтобы меня поняли. Боялся ошибиться, поэтому и отказывался сделать выбор. Так проще. Пусть отец выберет за меня специализацию. Пусть мама выберет за меня друзей. Пусть весь мир выберет за меня мою жизнь. И я всегда смогу обвинить их в том, что они сделали неправильный выбор, а сам его делать не буду, потому что боюсь. Боюсь ответственности и не понимаю, что свобода в том и состоит, чтобы делать свой выбор вопреки всему и принимать его последствия, какими бы они ни были.

Ошеломлённый, я стоял возле перепачканного стола. В голове будто лопнула какая-то перепонка, долгие годы сдерживавшая все эти мысли, и они хлынули единым потоком, из которого пока что не удавалось толком выделить ни одной законченной и понятной. Затем поток ослаб, и я почувствовал, что вымотался. Больше не было сил о чём-либо думать. Я рухнул на стул. Забыл и о рассечённом мизинце, и о ненависти к себе. Сидел опустошённый, выпотрошенный, и лишь гулкая тишина внутри пульсировала тяжёлыми ударами ещё живого тела.

– Запланируйте дерзкий побег с набором из пяти чемоданов всего за 49.99.

Я был уверен, что погружение на дно бессонницы принесёт ясность, что в бессоннице всё станет простым и понятным, а мне останется сделать последний шаг, после которого не будет возврата, но ещё не прошли намеченные семьдесят два часа, а я лишь понял, что окончательно запутался. Теперь и желание сжечь мосты казалось трусостью.

«Так и будешь всю жизнь бежать. Только от себя не убежишь, сколько мостов ни сожги. Свобода – это не то, к чему ты в итоге приходишь. Свобода – это и есть та дорога, по которой ты идёшь».

Я представил, что всё это говорит Эшли. Слышал её голос. Закрыв глаза, видел её улыбку. Вспоминал тепло её прикосновений. И плакал. Теперь боль была не такой резкой, истончилась. И я до рассвета ждал, что дверь в прачечную распахнётся, что на пороге появится Эшли, а за её спиной покажутся Крис и Мэт.

– И сногсшибательные бриллиантовые серёжки в полкарата всего за 399. Приходите раньше, чтобы сэкономить ещё больше.

Когда рассвело, я надел влажные кроссовки и отправился на улицу. Больше не мог сидеть в прачечной. Только перед выходом протёр носками столешницу, поставил на место пепельницу и выключил телевизор.

Бесцельно бродил по заснеженным тротуарам. И не сразу заметил, что день просыпался солнечный, ясный. Непогода окончательно улеглась. Небо было высокое и звонкое.

Выйдя на дорогу, увидел, что над Вестби возвышается белый гриб водонапорной башни. Даже не гриб, а гигантский мячик для гольфа на гигантской подставке. И на этом мячике убогонько написано красными буквами: «Westby». И весь этот городок – такой же убогий, как эта надпись, с его растрескавшейся, залатанной дорогой, с полинявшими кирпичными домами, половина из которых обнесена сайдингом, тоже полинявшим, давно утратившим изначальную белизну, и с этой неторопливой, будто сонной жизнью его обшарпанных горожан.

К одиннадцати часам я зашёл позавтракать в придорожное кафе и решил первым делом записать всё в дневник: яичница с беконом уже остыли, но я должен был освободиться от того, что испытал этой ночью. Теперь внутри совсем пусто. Не знаю, как быть дальше. Свёрток Луиса по-прежнему лежит в рюкзаке, а я по-прежнему опускаюсь на дно бессонницы.

В кафе почти нет людей. Только два старика сидят за стойкой и о чём-то болтают с хозяйкой. Официантка протирает столы, расставляет салфетницы. Я сижу возле окна, за круглым коричневым столиком. Передо мной, на подоконнике, – цветы в пластмассовых кашпо, а я поглядываю на улицу в надежде увидеть серебристый «Lincoln» девяносто седьмого года.

4 декабря

Когда пошёл тридцатый час бессонницы, я окончательно утратил контроль над чувствами. По-прежнему сидел в придорожном кафе, пил неизвестно какую по счёту чашку кофе, ел неизвестно какой по счёту салат, а меня бросало от необъяснимой радости к ещё менее объяснимой злости. В какой-то момент я решил, что последние четыре месяца в Чикаго были самыми счастливыми в моей жизни, и опять не сдержал слёз – говорил себе, что готов променять все свои завтра на одно-единственное вчера, что хочу вернуться в август, чтобы вновь прожить все эти недели и ничего в них не менять. Вновь смотреть фильмы в подвале, ходить на занятия профессора Джей и писать для него зарисовки, сидеть в библиотеке с Эшли, а по вечерам слушать, как играет Мэт. Я бы даже не стал отселяться от Мэкси, согласился бы опять жить с ним в одной пахнущей по́том и ванилью комнате. Тёр влажные веки, чувствовал, как тяжелеют, наливаются дымом глаза, а потом про себя признавал, что ничего уже не вернуть, и тогда меня накрывало раздражение. Я вцеплялся в столешницу, начинал заламывать себе пальцы. И когда официантка принесла очередную чашку кофе, я вздрогнул так, будто меня ударило током, – официантку это испугало, она пролила кофе на стол, а я процедил:

– Сука.

Никогда прежде ничего подобного не говорил вслух, всегда избегал ссор, ругани, а тут не сдержался. И ведь по такому ничтожному поводу… Раздражение усилилось, я не мог с ним совладать.

– Простите, – прошептала девушка. – Я сейчас уберу.

И она была такой аккуратной, тихой, а её улыбка была такой горькой, обиженной, что я проклял себя, захотел тут же извиниться, но вместо этого одним движением смахнул чашку со стола:

– Пошла ты…

Руки дрожали.

Чашка упала под соседний столик, разбилась. Девушка вскрикнула. Какое-то время растерянно стояла на месте и смотрела на то, как растекается серое пятно от пролитого кофе, затем прошептала что-то неразборчивое и быстро зашагала прочь.

Я обхватил голову. Сдавил виски. Они пульсировали болью. Мне стало страшно от того, что я совсем не знал себя настоящего. Вечно закутанный в эти улыбки, с золотой медалью и школьными фотографиями, где я кажусь таким счастливым, со всеми этими днями рождения, на которых папа говорил, что гордится мной, и с его шутками, что я ещё обгоню сестру… Стиснул зубы, чтобы не закричать, а потом волна злобы сошла, и я опять сидел опустошённый, тихий.

Понял, что должен извиниться перед девушкой. Она ни в чём не была виновата. Встал из-за столика. Пошёл к стойке, за которой ещё сидел один из стариков. Он хмуро поглядывал на меня, но молчал. Дверь на кухню распахнулась, ко мне вышла хозяйка. За её спиной я мельком увидел, что официантка плачет.

– Вам лучше уйти, – хозяйка сказала это вежливо, но твёрдо.

Я стал говорить ей, что жалею о том, что сделал. Попросил меня понять, зачем-то упомянул бессонную ночь. Сказал, что хочу лично извиниться перед девушкой, что она меня не так поняла. Кажется, я говорил что-то ещё, путаное, невразумительное, а хозяйка только повторила:

– Вам лучше уйти.

И она была права, но я не хотел её слушать. Начал плакать. Просто потому что мне было жалко и себя, и эту девушку, которой я вот так одним движением испортил весь день, а ведь она была такой милой, такой аккуратной.

– Уходите.

И я ушёл. Расплатился за кофе и разбитую чашку, схватил рюкзак и вышел на улицу, но задержался на углу – понял, что даже не знаю, куда идти. Вернулся к кафе. Не рискнул заходить. Сказал себе, что буду стоять здесь до тех пор, пока официантка не выйдет на улицу. Я должен был извиниться перед ней лично. А потом увидел её в окно, и она явно испугалась. И на улицу вышла хозяйка, и сказала, что вызовет полицию, а я опять плакал и говорил, что чувствую себя паршиво, что прошу дать мне возможность извиниться, но, когда хозяйка во второй раз упомянула полицию, я вспомнил о свёртке и понял, что мне в самом деле лучше уйти.

Шёл вперёд по улице, даже не всматриваясь, куда именно иду, и опять погружался в дымку раздражения. Хотелось сорвать с себя одежду, а заодно кожу. В кровь расцарапать своё тело.

Вышел за последний из домов, увидел перед собой заснеженное поле – понял, что дальше идти некуда, что придётся возвращаться, – и застонал от отчаяния, будто оборвавшаяся улица была самым страшным из моих разочарований. Скинул рюкзак, дёрнул молнию. Выхватил свёрток и, размахнувшись, бросил его подальше, на белоснежное полотно сугробов. Испугался. Так и стоял возле расстёгнутого рюкзака, пытаясь понять, что сделал. Простонав от обиды, бросился вперёд. Сразу провалился по колено в снег. Разгребая его, шёл к тому месту, куда упал свёрток, и мне казалось, что я иду целую вечность. Пытался расслышать хоть одну мысль в голове, понять, что со мной происходит, но все мысли, обезумев, кричали что-то неразборчивое, и казалось, что голова, не выдержав такого напряжения, взорвётся кровавым фонтаном, вспыхнет жёлтыми огнями, и весь этот паршивый городок увидит одну голубую вспышку, и тогда все закричат: «Ого-о-о!» Но голова не взрывалась, мысли затихали, а добравшись до провала в снегу, я весь упал в него, будто захотел одним прыжком сразу нырнуть на самое дно бессонницы, о котором мечтал все эти дни.

Не сразу нащупал свёрток. Нащупав, прижал к груди. Встал. Пошатываясь, взглянул назад, на дорогу. Испугался, что за мной наблюдают. Но никого поблизости не было.

И ледяная корка тела. А внутри – тьма, жара, гниль, духота, вонь. И тысячи сожжённых мостов, по которым я не решусь пройти. Копоть скроет моё лицо. И если маску ещё можно снять, то эта копоть впитается в кожу навсегда. Каждый вдох будет с привкусом гари и страха. Вечная трусость. Вечное бегство. Всегда с оглядкой. Всегда в опасении, что кто-то разглядит в тебе того, кем ты стал. Ещё один шаг – и необратимость. Вот она, настоящая бездна, над которой я стоял все эти дни.

Я дрожал. От холода. От слабости. От жалости к самому себе. А потом… Потом развернулся и швырнул свёрток с такой силой, на какую только были способны мои онемевшие руки. На этот раз он отлетел ещё дальше. И я понял, что всё кончено.

Не помню, как возвращался к дороге. Не помню, как брёл по улице. Даже не помню, как нашёл мотель. Он был похож на мотель, в котором мы остановились в Вирокве, только людей здесь оказалось больше. В соседней комнате шумел телевизор, и я этому только обрадовался. Мне было важно чувствовать, что рядом есть кто-то живой.

Я не знал, что делать дальше. Почувствовал себя китом, выброшенным на берег.

Лёг на пол. Закрыл глаза. Уже не боялся уснуть. Представил, что оказался в библиотеке Брэндел, в отдельной комнате для занятий на третьем этаже. Думал о том, как бы всё сложилось, если б я вёл себя иначе – если б ничего не боялся, если б изначально сказал Эшли правду.

Крис, Мэт и Эшли наверняка искали меня. Не поверили, что я могу вот так уйти в пургу, и первым делом отправились в мотель с зелёным керамическим гномом у входа и выслушали немало добрых слов от хозяина о том беспорядке, что мы оставили после себя: о прилипших к простыням и одеялам желейных конфетах, об испачканных подушках. Потом они ездили по городу и спрашивали прохожих, не попадался ли им странный парень с рюкзаком. Прокатились до Вестби, встретили тех ребят из церкви Святого Николая с их брошюрками, узнали о нашей ночной встрече. Потом ещё долго ходили по городку. Добрались до кафе, где я нагрубил официантке, наконец заехали в мой мотель и теперь постучали ко мне в дверь. Я вынырнул из полудрёмы, впустил их, и мы смогли нормально попрощаться. Я рассказал им обо всём, что случилось за последний день, и они меня поняли и больше не осуждали. На прощание я обнял Эш и услышал, как она говорит:

– Знаешь, мы все хотим быть счастливыми. Но этого мало. К счастью нужно быть готовым. Нужно ждать его – каждый день, каждую минуту. Это как сидеть на чемоданах и ждать, что за тобой придут друзья. Нужно быть причёсанным, бодрым, открытым, чтобы не вышло так, что к тебе пришли с дарами, а ты не можешь их принять, потому что тебе их не во что положить. Даже если никто не придёт, если в дверь так никто и не постучит, по крайней мере ты будешь знать, что был к этому готов. Хуже, если счастье придёт, а ты не сможешь его встретить – будешь весь растрёпанный, помятый, чужой. Нужно быть достойным счастья, которого ждёшь. Всё просто. И пусть все мосты будут целы – ты должен знать, откуда пришёл. Оглянувшись назад, важно видеть, что ты не затерялся в тумане, что всё это время действительно шёл вперёд – к своей вершине, к своему счастью.

– Значит, если б я был готов встретить тебя, всё сложилось бы иначе?

– Этого я не знаю.

– И уже ничего не изменить?

– Нет. Но ты должен жить. Сжать кулаки и жить. Потому что однажды мы встретимся вновь, и ты должен быть к этому готов. У меня будет другое имя, другой голос, но это буду я.

Нет, бессонница не заставила меня поверить, что весь этот разговор состоялся на самом деле. Синди говорила, что безумие приходит на семьдесят втором часу, а я продержался лишь тридцать семь и несмотря ни на что всё ещё мог отделить реальность от наваждения, но мне было приятно представить, как я прощаюсь со всеми – как в последний раз целую Эш, жму руку Мэту, обнимаю Крис. Нам было хорошо вместе, и я знаю, что со временем, когда боль утихнет, я буду с улыбкой вспоминать о нашей поездке в Висконсин. Эшли тоже станет воспоминанием – той самой девушкой, которая могла «laugh away the dark clouds», «smile away the thunder», «cry away the snow», той самой девушкой, о которой вспоминаешь в конце пути и понимаешь, что однажды был счастлив.

Я так и лежал на полу. Из всего, о чём я успел подумать за долгие часы бессонницы, я не вынес каких-то определённых и сформулированных решений, до этого ещё было далеко, но во мне появилась твёрдость – уверенность, что теперь я всё делаю правильно. И сделаю это сам. Я уже не сторонний наблюдатель своей жизни. Пока к этому трудно привыкнуть. По сути, мне нужно заново учиться жить. От этой мысли стало действительно легко, просторно. Я улыбнулся, потому что как никогда раньше мне было интересно, что же случится дальше – как сложится моя жизнь и каких людей я повстречаю на этой долгой пыльной дороге.

8 декабря

Купил новый билет – не хочу, чтобы родители знали, когда я вернусь в Россию. Полечу с пересадками в Петербург. Думаю, что ещё не скоро решусь показаться в Москве.

Два дня провёл в Чикаго. Жил в хостеле. Удивительно: за всё это время ни разу не подумал заехать в кампус, даже если оказывался на коричневой линии метро.

Перед отлётом отправлю письмо шерифу графства Вернон. Расскажу про свёрток. Нельзя, чтобы он там так просто лежал. Думаю, шериф разберётся, как с ним поступить.

Высчитал, что денег хватит месяца на четыре. Первое время в Питере поживу в хостеле, потом буду снимать квартиру. И нужно будет сразу найти работу – любую, лишь бы платили, а там уж на месте решу, как жить дальше. Главное, что сейчас мне легко. Теперь всё зависит только от меня, и мне это нравится. Нравится, что я начинаю новую жизнь и могу быть кем угодно, а главное – быть самим собой.

Написал письмо родителям. Сказал им правду. Попытался честно объяснить им всё, что здесь со мной случилось. Не знаю, поймут ли они, но это уже и не важно. По крайней мере, теперь я честен с ними.

Эшли права, нет смысла прятаться от прошлого. В этом нет никакой свободы, одна трусость. Страх – удел рабов. Честному человеку бояться нечего. Как бы по́шло это ни звучало.

Да, Эшли права… Свобода – в движении к тому, что тебя ждёт впереди, а не в бегстве от того, что осталось сзади. Я так и написал родителям и впервые не переживал из-за того, что отец этого не поймёт. А ещё я написал, что сам виноват, ведь мне никогда не хватало смелости рассказать вслух о своих переживаниях. Кто знает, как бы сложилась моя жизнь, если б я ещё в школе поверил в себя и в своё право выбирать собственный путь, а главное – сражаться за него. Впрочем, сейчас меня это волнует меньше всего. Это была бы другая жизнь другого человека, а мне нравится быть собой, и я точно знаю, что всё сложилось именно так, как и должно было сложиться.

Эпилог

Да, прошло полгода, но мне ещё нужно время. В конце концов мы обязательно встретимся. Потому что вы моя семья.

Пока могу сказать, что первое время работал официантом. И знаешь, мне эта работа нравилась. На самом деле нравилась. Может, дело не в самой работе, а вообще в моей новой жизни. Потом я устроился в газету. Ничего особенного. И платят меньше. Но здесь интересно. Думаю, я бы не отказался со временем стать настоящим корреспондентом – таким, чтобы публиковать путевые очерки или что-нибудь в этом духе. Но до этого пока далеко.

А ещё я показал редактору зарисовки, которые писал по импрессионистам, помнишь, я вам отправлял одну? И редактору они понравились. Он предложил сделать что-то вроде небольшой рубрики – выпускать их раз в две недели с подвёрсткой из каких-нибудь подходящих цитат или репродукций. Посмотрим, что из этого получится.

Знаешь, я ведь поначалу не хотел отправлять тебе дневник. Сам не знаю, чего боялся. Но теперь я рад, что ты прочитаешь о том, какой была моя жизнь в Чикаго. Не знаю, напишу ли тебе снова в ближайшее время, но обещаю, что как-нибудь пришлю свои публикации – думаю, папе будет интересно на них взглянуть.

Примечания

1

«Ты так прекрасна для меня». – Здесь и далее – пер. с англ.

2

«Стоит ли напрягаться и искать себе работу, если нет того, для чего действительно стоило бы работать?»

3

«Наши лучшие дни прошли, и я должен двигаться вперёд».

4

«И пусть она ушла, мне не на что жаловаться».

5

«Она могла улыбкой остановить гром, поцелуем отогнать дождь».

6

«Она могла смехом отогнать тучи, криком остановить снег».

7

«Ещё остались одинокие города, в которых я хотел бы побывать… Ещё парочка мостов, по которым я хотел бы пройти».

8

«Желаем вам собрать урожай крепкого здоровья».

9

«Не говори о том, что будет завтра или всегда; у нас ещё будет время для грусти, когда ты уйдёшь. А сейчас ложись на мою подушку, прижмись ко мне, чтобы я почувствовал твоё тёплое, нежное тело. Прислушайся к тому, как дождь шепчется за окном и заставляет верить, что ты опять меня любишь».

10

«Выбрал самую чистую из своих грязных рубашек».

11

«Ничто ничего не стоит, зато оно бесплатно».

12

«Когда ты дочитаешь до того мгновения, где начнутся страдания, знай, что главный герой – это я. Главные герои обычно терпят неудачу. И ты никогда не будешь вновь читать эту книгу, потому что слишком трудно принять её финал».

13

«Мне всё равно, куда ехать, пусть ноги сами выбирают путь».

14

«Я не спаситель, и я не святой. И я не тот, у кого есть ответы. Я не скажу тебе, что хорошо, а что плохо. Я всего лишь пою свои песни».

15

«Не грусти. Я знаю, всё кончено. Но жизнь продолжается, да и этот старый мир из-за нас не остановится. Главное, что какое-то время мы были вместе. Зачем смотреть на мосты, которые мы сжигаем за собой?»

Content

Евгений Рудашевский
Бессонница

Пролог

9 сентября

17 сентября

20 сентября

25 сентября

28 сентября

30 сентября

1 октября

7 октября

17 октября

21 октября

27 октября

4 ноября

10 ноября

15 ноября

20 ноября

24 ноября

29 ноября

30 ноября

1 декабря

1 декабря (позже)

2 декабря

3 декабря

3 декабря (позже)

4 декабря

8 декабря

Эпилог

Примечания