Мария Владимировна Воронова

У тебя есть я

© Воронова М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Маргарита не могла понять до конца, что мужа больше нет и никогда не будет. Он погиб у нее на глазах, но все равно, просыпаясь одна каждое утро, она пыталась услышать рядом его ровное дыхание.

Проходило, наверное, несколько минут, прежде чем она понимала, что дома одна и муж никогда сюда не вернется. Маргарита быстро вставала, стелила постель и бежала готовить завтрак: овсянка, круассан и кофе. Завтрак всегда был одинаковым.

В то утро Маргарита как раз сделала большую порцию слоеного теста и забила морозилку этими пижонскими булочками, которые так любил муж, и довольно странно было думать, что вечером он погиб, сама она провела неделю в больнице, а круассаны мирно ждали своего часа, и ничего с ними не произошло.

И Маргарита их ела, потому что они были из прошлой, счастливой, жизни.

И овсянку варила по той же причине.

После завтрака начинался пустой и бессмысленный день, когда идти некуда и не к кому, да и заняться особенно нечем. Маргарита убирала квартиру, готовила обед, все, как при муже, но времени, которого раньше всегда не хватало, вдруг сделалось неправдоподобно много.

Никто не звонил и не писал ей: друзья и родственники исполнили свой долг, помогли, побывали и у мужа на похоронах, и у нее в больнице, теперь она должна сама обращаться к ним за поддержкой и сочувствием. Но Маргарита не хотела никого обременять, зная, что люди не любят горя.

Она сходила бы в зал, но боялась, что ее сочтут бездушной, или, как говорила мама, «черствой», если она встанет на беговую дорожку так скоро после смерти мужа.

Какое слово – «черствая»… От безделья Маргарита начинала мысленно катать это словечко, как гоняют леденец во рту. Что оно значит? Синонимы, антонимы какие у него? Черствый – мягкий? Нет, это твердый – мягкий, а черствый какой? Сдобный?

И Маргарита поднимала голову, чтобы спросить мужа, и только через несколько секунд вспоминала, что его больше нет.

При выписке из больницы ей дали визитку психолога, и Маргарита думала, что надо бы сходить, но тут же возражала себе, что она не сумасшедшая, так зачем отнимать время у занятого человека? Ни один психолог, даже самый лучший, не вернет ей мужа, а с горем она когда-нибудь справится. Или нет, но это уже не важно.

Странно, но самой крепкой нитью, связывающей Маргариту с миром, оказались полицейские, расследующие дело о взрыве. И то они стали беспокоить ее все реже и реже, наверное, окончательно сняли все подозрения. Поняли, что такая не приспособленная к жизни особа, даже если и хотела избавиться от мужа, не в состоянии смастерить взрывное устройство или заказать его в интернете, и утратили к ней всякий интерес.

Маргарита выставила сигналы телефона на максимальную громкость, и часто проверяла его, но не было ни пропущенных звонков, ни сообщений. Ее будто выкинуло из потока жизни…

* * *

Если бы перед Мстиславом Зиганшиным вдруг появился волшебник или, на худой конец, золотая рыбка с вопросом: «Чего тебе надобно, старче?» – он без малейших колебаний ответил бы: «Спать». Ни на секунду бы не задумался.

Раньше, особенно в молодости, он легко переносил дежурства в авральном режиме и считал себя стойким к бессоннице человеком. Но тогда у него не было маленьких детей.

Фрида предлагала ему ночевать отдельно, в гостиной, например, или у Льва Абрамовича, все-таки муж один кормит семь ртов и имеет право на полноценный отдых, и Зиганшин в принципе был с ней согласен, но покинуть супружеское ложе в самый ответственный момент… Нет, он не слабак и не предатель!

Вот и ходил как зомби, каждую свободную минутку используя на то, чтобы вздремнуть, и, наверное, незаметно для себя перешел на какой-то новый уровень, потому что мог теперь выключиться из любого положения.

Как голодающий с тоской вспоминает о блюдах, которые когда-то мог съесть, но не захотел, так и Зиганшин сокрушался о зря растраченных часах. Как можно было быть такими идиотами, чтобы по полночи смотреть сериалы или, того хуже, лежать и пялиться в потолок, размышляя о всякой ерунде? Непростительная расточительность! Зиганшин чувствовал, что еще чуть-чуть, и секс тоже покажется ему преступной тратой времени, отведенного на сон.

Разобравшись со срочными делами, Зиганшин вернулся к себе в кабинет и сел якобы за компьютер, а на самом деле немножко подремать. Голова плыла, и требовалось дать себе несколько минут быстрого «волчьего» сна, чтобы снова мыслить ясно.

Откинувшись на пружинящую спинку офисного кресла, он закрыл глаза и почти отключился, как вдруг услышал громкий стук в дверь, которая сразу же широко отворилась.

В кабинет стремительно вошла очень полная и очень накрашенная женщина в сером сарафане и яркой шелковой кофточке.

– Здрасте! – сказала она, с грохотом потянув для себя стул. – Наконец-то я до вас добралась!

– Звучит зловеще, – пробормотал Зиганшин.

Посетительница энергично протянула ему руку. Мстислав Юрьевич пожал, отметив, что у гостьи, несмотря на полноту, изящное запястье и тонкая кисть.

Вообще она, наверное, была бы довольно миловидной, если б не тонны жира и косметики.

Женщина села напротив и заговорила:

– Ну вот, наконец-то познакомились лично! А то все по телефону да по бумажкам дела ведем, а ни я вас на улице не узнаю, ни вы меня!

– Теперь-то узнаю, не беспокойтесь. А с кем имею честь?..

– А, точно, точно! Я ж не представилась! Анжелика Станиславовна Ямпольская, новый следователь из комитета.

«Ох ты ж!» – подумал Зиганшин.

– Можно просто Анжела, – улыбнулась Анжелика Станиславовна, – имечко так себе, ну да ты меня понимаешь, Мстислав Юрьевич.

Он хотел заметить, что не переходил на «ты», но не смог вклиниться в ее напористую речь.

– А я к тебе с претензией, – продолжала Ямпольская, – что у тебя опера квелые такие? Еле шевелятся!

– Нормальные опера.

– Да ну где там! А дело-то такое, что шуршать надо будь здоров!

Зиганшин нахмурился. Он понял, о каком деле говорит Ямпольская.

– Ой, я тебя умоляю! Убери мнение с лица! Ничего не получается, когда ничего не делаешь, а когда что-то делаешь, что-нибудь обязательно да получается.

– И ведь не возразишь.

– Ну а то! В общем, давай, родной, накрути своих, пусть работают, и сам подключайся! Не сиди, а мысли! Я слышала, «чайник» варит у тебя.

– Устаревшие сведения, – буркнул Зиганшин, которому, несмотря на злость и изумление, все же трудно было удержать глаза открытыми.

– Что так?

– Ничего. Я вас услышал. – Зиганшин считал, что эта фраза оскорбительна для любого человека, но посетительнице все было нипочем.

– Ну вот и давай, вникни! Посмотри свежим глазом, может, мы что-то пропустили. – Анжелика Станиславовна поднялась. – Поднажми, родимый!

– Да вы что, дамочка, какой я вам родимый, – сказал Зиганшин в спину Ямпольской.

Она точно его слышала, но виду не подала.

Зиганшин вышел вслед за ней в коридор и проводил взглядом шарообразную фигуру. Надев шубу, которую зачем-то оставляла у дежурного, Анжелика Станиславовна из шара превратилась в эллипсоид, или, вернее сказать, геоид, и, подумав так, Зиганшин обрадовался, что кое-какие школьные знания еще держатся в голове.

– Что это сейчас вообще такое было? – спросил он у начальника отдела, как раз вышедшего из туалета.

Начальник взял его за локоть и провел к себе:

– Я сам обалдел, – сказал он задумчиво, – врывается вдруг такое туловище с лицом, и начинает с места в карьер права качать. Но как только вник, сразу ее к тебе отправил.

– Спасибо, товарищ полковник.

– Не за что.

– Откуда она вообще взялась?

– Вынырнула из трясины декретов, – хмыкнул начальник. – Следственный комитет уже воет от нее. Сам знаешь, там люди все интеллигентные, тонкие подобрались, и вдруг такое. Беспардонность, говорят, ее второе имя.

– Да у нее и первое-то не ахти, – улыбнулся Зиганшин.

– Ежу понятно, что это никакой не работник. Всю жизнь просидела следователем в жуткой глухомани, и то либо в декрете, либо на больничном с детьми. Представляешь, какая это была головная боль для руководства?

– Да ужас. Работника нет, а ставка занята, и никого на нее не возьмешь, хоть ты умри.

– В общем, никто бы ее никуда не взял, но у нее муж какая-то шишка. Вот эта Анжелика Станиславовна и наглеет. Ничтожный следователь, даже не по важным делам, а в любые кабинеты вламывается – как к себе домой. Детей навоспитывалась, теперь вот решила проявить себя на ниве профессионализма. Дело о взрыве хапнула, хотя, конечно, никто особо не возражал.

– Ну да, кому охота на себя лишний глухарь вешать…

– Короче, амбиций там выше крыши, так что она из вас душу вынет, а раскрытие обеспечит. Дело-то резонансное.

– Да пусть старшие братья надрываются. Взрыв же, не хухры-мухры.

Начальник покачал головой и взглянул на Зиганшина с ленинской хитринкой:

– Старшие братья пусть как хотят, а тебе громкое раскрытие совсем не помешало бы. Я иду на повышение и буду тебя рекомендовать на свое место.

– Спасибо, товарищ полковник.

Зиганшин думал, что неожиданная новость лишит его сна, но ошибся. Вернувшись от начальника, он первым делом покемарил десять минут, и только потом стал думать о будущем.

Повышение – это, конечно, хорошо, только вряд ли реалистично. Сейчас помашут перед носом перспективой, как морковкой перед ослом, чтобы вызвать в нем всплеск активности, а потом пришлют кого-нибудь со стороны. Дело известное.

Трудись, заслуживай, а мы тебя прокатим.

«А вы любите меня таким, какой я есть, – усмехнулся Зиганшин, потягиваясь в офисном кресле, – вот женщины же обижаются, когда им говорят, что женишься, если они научатся хорошо готовить, убираться и покажут чудеса в постели. Ну да, от такого заявления сразу по морде схлопочешь, если женщина нормальная. А сам должен терпеть и выслуживаться, раскрывать все подряд, пусть всем и так ясно, что я с новыми обязанностями прекрасно справлюсь. Хотя… Куда мне теперь с таким выводком покорять карьерные вершины? Все же это было опрометчивое решение – усыновить троих детей. Альтман, зараза, подловила нас, когда мы еще не способны были мыслить здраво… А теперь все. Обратно, как говорится, не засунешь».

Зиганшин вскочил от первого звонка будильника, как мог тихо вышел из комнаты, чтобы не потревожить Фриду и угомонившихся только к рассвету малышей, в одних трусах выбежал во двор и быстро растерся снегом, чтобы проснуться.

Немножко постоял на крыльце, вдыхая колючий морозный воздух.

– Шесть утра, – вздохнул он, – скотина не доена, баба не мята.

Больше всего на свете хотелось вернуться в кровать, обнять Фриду, почувствовать ее уютное родное тепло, а потом… Нет, пожалуй, все-таки уснуть. Просто уткнуться носом в затылок жены и спать.

Зиганшин протяжно зевнул и вернулся в дом. Стуча хвостом, подбежала Найда, он запустил руки в ее густую шерсть и потерся щекой о холодный мокрый нос. Это были минуты, принадлежащие только человеку и собаке.

Далеко в прошлом остались неспешные сборы на службу, тщательное и приятное бритье, долгий утренний кофеек и плотный завтрак. На эти удовольствия уходил целый час, а то и полтора – непростительная расточительность. Теперь Зиганшин брился и завтракал за рулем, в те минуты, когда это позволяла дорожная ситуация. Пришлось даже купить электробритву, хотя Мстислав Юрьевич презирал мужиков, пользующихся этим прибором, и в свое время клялся, что сам ни за что делать этого не станет. Ох, не зря мама предупреждала его никогда не зарекаться…

От всех утренних удовольствий пришлось отказаться, кроме одного – общения с Найдой. Она была крупная овчарка, не злая, но все же воспитанная как служебная собака, а не как болонка, и Зиганшин немного опасался оставлять ее наедине с Фридой и малышами. Он на девяносто девять и девяносто девять сотых процента был уверен, что Найда не станет проявлять агрессию, но одна сотая так его пугала, что он стал на день отводить обеих собак ко Льву Абрамовичу. «Дедушка старый, ему все равно», – неизменно говорил тот, принимая Найду с Пусиком. Собаки хорошо к нему относились, но для Найды настоящим хозяином оставался Зиганшин, и он считал, что каждый день должен напоминать ей, что любит ее ничуть не меньше, чем когда в доме не было никого, кроме человека и его собаки.

Этот самый Пусик, молодой вельш-корги, был взят специально для племянников, считался детской собакой и Зиганшина не слишком уважал.

Зиганшин отвечал ему тем же, свою искреннюю любовь и уважение отдавая Найде.

– Ты моя хорошая, моя радость, – приговаривал он, чесал Найду за ухом и потихоньку от самого себя дал ей кусочек сахару. Делать это, конечно, было не нужно, потому что собака в последнее время заметно потолстела, но как иначе выразить свои чувства…

Вдруг он увидел девочку, неподвижно стоящую в дверях кухни. Пришлось сделать усилие, чтобы вспомнить, что эта малышка в пижаме с зайчиками и спутанными со сна прекрасными золотистыми волосами – его приемная дочь Света.

Вот так, две девочки Светы в одной семье, и обе слишком большие, чтобы называть одну из них как-то иначе.

Под пристальным взглядом ребенка Зиганшину стало неуютно, и он быстро натянул джинсы и толстовку.

– Ты что не спишь? Попить хочешь?

Не дожидаясь ответа, он налил воды в чашку и дал ей. Девочка послушно попила, глядя на него не со страхом, а как-то завороженно. Зиганшину стало совсем не по себе. Он не знал, что сказать этому ребенку.

– А можно погладить собачку? – вдруг спросила Света шепотом.

Он хотел разрешить, а потом вдруг представил, как маленькая детская ручка исчезает в Найдиной пасти, и так испугался, что быстро притянул к себе собаку.

– Лучше не надо, – сказал он хрипло, – лучше не подходи к ней.

Девочка молча смотрела на него.

– Иди поспи еще, Светик, – Зиганшин растянул губы в улыбке, понимая, что никого этим не обманывает, – успеешь еще вставать в такую дикую рань, уж об этом жизнь позаботится.

Он хотел обнять девочку, но она отпрянула и побежала вверх по лестнице.

Зиганшин выехал с тягостным чувством. Погладить собачку, надо же! Все же как крепко сидит в детях эта потребность гладить, обнимать, любить… Самого Зиганшина в детстве тоже было не оторвать от злых собак и помойных кошек, тоже была какая-то неистребимая тяга коннектиться с живыми существами. Ребенком он любил мир, и мир долго отвечал ему тем же, а вот к этой девочке повернулся спиной.

Близнецы только появились на свет, они не знают, что их биологическая мать умерла, и будут считать настоящими родителями их с Фридой. Потом можно рассказать, что они приемные, а можно не рассказывать, это не так уж важно, настоящей боли от потери матери они не узнают. А Света – совсем другое дело. Ей пять лет, уже сознательный возраст. Каково это – узнать, что мать умерла, и в одночасье оказаться среди незнакомых людей, которых теперь следует считать родителями?

Зиганшин нахмурился, не в силах представить себе состояние души девочки. Вдруг они с Фридой совершили ошибку и надо было усыновить только близнецов, а Свету отдать каким-нибудь родственникам, которых она знает? Троих детей трудно поднимать, это да, не всякий способен, а одну прелестную девочку почему бы не взять в семью? Света красивый и спокойный ребенок, она хорошо воспитана, не стала бы обузой и видела бы вокруг родные лица, а не его угрюмую физиономию.

А с другой стороны, если родственники не готовы взять всех троих, то и одного им доверять опасно.

Впрочем, что теперь размышлять, дело сделано. Надо думать, как девочке помочь.

Но Зиганшин этого не знал, потому что никак не мог представить себя на ее месте.

В пять лет смерть открывалась ему мертвым кротом, бархатистым черным тельцем, неподвижно лежащим среди цветов, и жутким черепом с молнией в глазу на жестяной, чуть тронутой ржавчиной табличке: «Не влезай – убьет», привинченной к столбу линии электропередач. Табличка тоже явилась ему летом, в ясный солнечный день, небо было голубым и ярким, сияло солнце, вокруг цвели иван-чай и лютики, желтые, как солнце. На краю поля росла старая яблоня, в изумрудной листве светились плоды, и почему-то страшный череп с веселым оскалом и пустыми глазницами показался маленькому Мите вполне логичным и необходимым среди всей этой красоты.

Но все это была лишь сказка, пусть и страшная. До его взрослых лет смерть махала своей косой где-то вдалеке, и он о ней почти не думал. А уж в пять лет родители точно казались ему бессмертными богами, которые всегда будут рядом!

Нет, он не знал, чем помочь этой девочке. Оставалось только надеяться, что женщины лучше разбираются в таких вещах, да и вообще ладят с детьми тоже лучше. Фрида сможет утешить Свету, а он мужик, что возьмешь? Его задача – обеспечивать свою семью, чем он и займется.

Как раз открылся ровный и прямой участок дороги, и, чтобы отвлечься от грустных мыслей, Зиганшин глотнул кофе из термокружки, хорошо откусил от половинки батона (для экономии времени он теперь не делал себе даже бутерброд) и стал думать о деле, раскрытие которого якобы сулило ему повышение по службе.

Две недели назад в доме, не так давно построенном на территории их отдела, раздался взрыв. Погиб один человек, двое получили травмы разной степени тяжести.

Одна из них, хозяйка квартиры, до сих пор находилась в крайне тяжелом состоянии, и врачи давали пессимистические прогнозы, а вторая, гостья по имени Маргарита Павловна Рогачева, отделалась легкой контузией, и дала подробные показания.

Около восьми часов вечера в дверь позвонили. Хозяйка решила, что это муж, и отправилась открывать, но через несколько минут вернулась в гостиную, держа в руках пакет. Это оказался «пузырный занос» от бывшего аспиранта мужа из Краснодарского края, благодарного и признательного парня, который при каждой оказии присылает научному руководителю виноградную чачу производства своего дедушки. Напиток волшебный, в магазине такой не купишь.

Оксана Максимовна, так звали хозяйку, очень обрадовалась неожиданному подарку и сказала, что это просто здорово – получить нежданный привет от Алеши Седова именно сейчас, когда у нее такие приятные гости. Теперь она может угостить их чем-то исключительным, таким, что они никогда и нигде и ни за какие деньги не попробуют.

Прежде чем открыть пакет, Оксана Максимовна позвонила мужу, который отсутствовал дома, рассказала про подарок и позлорадствовала, что сейчас будет с гостями вкушать чудесный нектар, пока он «там сидит», а поскольку чача очень уж хороша, то, может, он даже понюхать не успеет.

И муж действительно не успел. Когда стали открывать пакет, сработало взрывное устройство. Гость, Константин Иванович Рогачев, погиб на месте, Оксана Максимовна Дымшиц получила тяжелые травмы, а Маргариту Павловну, жену погибшего, спасло только то, что хозяйка попросила ее принести из кухни что-нибудь для закуски, пока она достает рюмки.

Женщина вышла из гостиной за едой, а вернулась уже на место преступления.

Погибший Рогачев был довольно заметной фигурой в российской культурной жизни. Известный литературовед, он, помимо научных изысканий, занимался еще и публицистикой, писал критические статьи, издал несколько книг о творчестве русских классиков, но сфера его интересов вся находилась в культурном поле. Он хоть и придерживался либеральных взглядов, но ярым политиком не являлся, каких-то острых высказываний себе не позволял и великодержавным шовинистом, равно как и апологетом православия, точно не был, так что вроде как и нечем было ему привлечь к себе интерес террористических организаций.

Только по всему выходило, что Рогачев погиб случайно, а преступление планировалось против хозяина, Давида Ильича Дымшица, который на роль жертвы террористов годился еще меньше.

Кто мог ополчиться на скромнейшего, тишайшего профессора, заведующего кафедрой русской литературы? Какие-нибудь филологи-радикалы, требующие жи-ши писать через Ы? Или, наоборот, ультра-консерваторы, возмущенные тем, что кофе теперь допускается склонять в среднем роде?

Зиганшин усмехнулся. Раньше, до ввода ЕГЭ, вполне правдоподобной выглядела бы версия о мести абитуриента. Обещал профессор устроить в вуз и прокатил, так получи, фашист, гранату, причем в прямом смысле слова. Да, эта версия стала бы ведущей, тем более что лет тридцать назад действительно было совершено такое преступление. Тоже передали заведующему кафедрой бутылку коньяка со взрывным устройством, и тоже погиб случайный человек.

Но сейчас положение дел изменилось. Теперь профессора ничего не решают. Получил низкий балл, и все, пролетаешь, никакие взятки не помогут. С другой стороны, квартира Дымшица куплена явно не на профессорскую зарплату. Три комнаты, высокие потолки, престижный район. А жена – домохозяйка. Со студентов берет? Или диссертации за деньги пишет? Допустим, наваял опус какому-нибудь очень тупому аспиранту, деньги взял, а того на защите прокатили… Вариант, надо покопать в этом направлении.

А терроризмом пусть занимаются представители другого ведомства, они именно за это деньги получают.

Проехав поворот, Зиганшин откусил еще от батона и стал думать дальше.

Хуже нет – разбираться в преступлении, когда даже не знаешь точно, кто именно должен был стать его жертвой.

Идея собраться у Дымшицев возникла стихийно. Утром Оксана Максимовна позвонила Маргарите Павловне с вопросом, как делать холодец.

Рогачева готовила если не как сам бог, то как его заместитель по кулинарным вопросам, к ней часто обращались за консультацией, так что интерес Оксаны не удивил женщину, и она пустилась в подробные объяснения. Оксана только вздыхала в трубке, а потом прервала урок, заявив, что неспособна на такие подвиги. «Зато ты отлично шьешь», – утешила Маргарита. Слово за слово, и из бездны забвения всплыли скатерти, которые сто лет как надо подрубить, и пара Маргаритиных юбок со сломанными «молниями». В результате женщины договорились, что вечером соберутся у Дымшицев. Маргарита приготовит что-нибудь вкусненькое, а Оксана сядет за швейную машинку, мужья как раз обсудят новый сборник статей, и в целом замечательно проведут время.

Только человек предполагает, а бог располагает. Рогачевы прибыли к Дымшицам в назначенное время, но не успела Маргарита вручить хозяйке контейнеры с заготовками для ужина, как прибежала соседка сверху. У мужа случился сердечный приступ, и нужно помочь врачам спустить носилки. Давид Ильич отправился на помощь, а Константин Иванович остался с дамами, потому что еще один доброволец уже нашелся, а больше не требовалось.

Соседка металась: ей хотелось поехать с мужем в больницу, но нельзя было оставить двоих маленьких детей одних в квартире, и Давид Ильич любезно вызвался посидеть с ними, пока она не вернется, тем более врач сказал, что больница, в которую их направили, находится буквально через дорогу и часа за два женщина точно обернется.

Дымшиц остался в квартире соседки с детьми, а внизу Оксана с Маргаритой, решив отложить ужин до возвращения хозяина, расчехлили швейную машину, а Константин Иванович погрузился в научные материалы, которые Дымшиц дал ему, уходя.

Мирная идиллическая картинка, будто со страниц старого английского романа.

И тут раздался звонок в дверь…

Как ни говори про правила личной безопасности, все же в целом люди остаются крайне беспечны. Мы типа филологи, приличные люди, живем в приличном доме, разве может с нами случиться что-то плохое?

И если какой-то незнакомец звонит в дверь и протягивает непонятный пакет, заявляя, что это чача от Алеши Седова, разве может там оказаться что-то другое?

Почему никто не насторожился, что не было предварительного звонка от Алеши, или хотя бы человек, которого попросили передать божественную чачу, сам не позвонил заранее, не уточнил, будет ли кто-то дома?

Алеша Седов – хороший парень, значит, его именем не могут воспользоваться плохие люди, – идиотическая логика, доверчивость, стоившая жизни человеку, а если врачи не помогут, то и двоим!

Ну ладно, Оксана Максимовна не сообразила, но сам Дымшиц? Профессор, а мозгов не хватило насторожиться! Родной муж, неужели нигде не екнуло, не трепыхнулось, чтобы перебить смеющуюся жену: «Ничего не трогай до моего возвращения!»

Ладно, что теперь…

После взрыва Алешу Седова плотно взяли в оборот краснодарские оперативники. Перепуганный парень показал, что последний раз отправлял гонца с бутылкой для Давида Ильича три месяца назад. Он уже семь лет снабжает любимого профессора дедовской чачей – единственный алкогольный напиток, который Дымшиц употребляет с удовольствием. Жена его вообще полная трезвенница, пышных пьянок они не устраивают, живут скромно, так что бутылка обычно не успевает иссякнуть, как Алеша уже присылает следующую.

Он не является закадычным другом Давида Ильича, но во время учебы был вхож в дом, узнал уклад семьи и теперь с большой долей вероятности может предположить, что если бы Дымшиц в тот вечер был дома и без гостей, то открыл бы подарок в своем кабинете, чтобы спокойно наедине с собой посмаковать рюмочку. Оксана Максимовна точно пить с ним не стала бы.

Парня немножко помотали, но, в самом деле, не идиот же он так подставляться! Кто мог воспользоваться его именем, бывший аспирант затруднился ответить. Пока он учился в аспирантуре, его знала вся кафедра и с нетерпением ждала дедушкиных посылок, а теперь он уже три года как дома, и в Питере все давно о нем забыли. Здесь же в курсе дела только те, кого он просил передать чачу. Это двоюродный брат, лучший друг и тетя Лариса. Они часто летают в Питер, но далеки от литературы, и профессора Дымшица знают только как адресата. Тем более Давид Ильич и Оксана Максимовна люди деликатные и всегда договаривались о встрече в удобном для посланца месте, а тетю Ларису Дымшиц вообще встречал в аэропорту и подвозил, куда ей надо. Дома у них бывал только двоюродный брат, который еще молодой, может и побегать.

Оперативники проработали указанных лиц, включая шестидесятилетнюю тетю Ларису, только зацепиться оказалось не за что.

В отчаянии допросили деда, но тут доподлинно установили только одно: свидетели не врали, чача действительно выше всяких похвал и похмелья после нее не бывает.

В остальном старик ничем не помог следствию. Внук просил продукт – он выдавал без всяких вопросов.

Кажется, краснодарские коллеги хотели отличиться, показать класс питерским, потому что сработали быстро и красиво, жаль только, что впустую. По оперативной информации, собранной ими, у Алеши Седова не было причин убивать своего профессора, а у Дымшица и Рогачева не обнаружилось никаких дел в Краснодарском крае, ни настоящих, ни прошлых. Похоже, они даже отдыхать туда никогда не ездили.

Искать нужно здесь, и первое, что необходимо, – найти истинную жертву.

По логике, все указывает на Дымшица. Взрывное устройство не подкладывают спонтанно, в состоянии сильного душевного волнения. Его надо или собрать самому, или купить, а этот товар не продается на каждом углу. Придется поискать, причем с риском, что поймают. Кроме того, у тебя всего одна попытка, поэтому надо хоть маленько изучить свою цель, чтобы в нее попасть. Что ж, если преступник узнал про Алешу Седова, то должен был выяснить и другие привычки Давида Ильича: на какой машине ездит, когда бывает дома…

Допустим, преступник выясняет, что профессор живет замкнуто, вечера проводит дома с женой, а перемещается на «мерседесе» красного цвета номер такой-то. Известно ему и о том, что Оксана Максимовна не пьет, и Дымшиц порой пропускает рюмочку-другую в тиши своего кабинета.

Профессор живет скучно, размеренно, в конце концов, он недавно отметил полувековой юбилей, и каждый его день похож на предыдущий, и разнообразие в эту жизнь привнесут теперь только болезни.

Среда была такой же, как вторник и понедельник, значит, четверг будет, как среда, заключает он и прибывает к дому профессора в девять вечера, когда все добропорядочные граждане сидят дома. На парковке он видит машину Дымшица – и правда, дома. «Скорая» уже уехала, как он догадается, что Давид Ильич сидит с соседскими детьми? Правильно, никак. И о том, что у Дымшицев гости, тоже неоткуда ему узнать. Сейчас люди вообще редко навещают друг друга, а уж в будний день и вовсе почти никогда.

Да, по всему выходит, что жертва – Дымшиц, и спасла его только случайность.

А если нет? Если это Оксана Максимовна? Возможно, но маловероятно. Чачу-то пьет Давид Ильич, он бы и открыл. Или расчет был на то, что хозяйка сама распакует подарок? В любом случае преступник не мог быть уверен, кто из супругов погибнет, так, может быть, он ненавидит всю семью, и все равно, кто пострадает, он, она или оба?

Предположение, что жертвой изначально был Константин Рогачев, хоть и подкупает своей нетривиальностью, но весьма шатко.

Если бы хоть визит к Дымшицам планировался заранее, можно было бы как-то пофантазировать насчет логики злодея, но решение было принято спонтанно, причем женами. Сам Константин Иванович узнал, что идет в гости, только к концу рабочего дня. Значит, за ним должны были неусыпно следить или прослушивать телефонные разговоры, а если у тебя есть на это мощности, то ты можешь и нанять приличного киллера, а не совать наобум святых самодельное взрывное устройство.

Да, вроде бы так изящно все продумал, грохнуть человека в гостях, а Дымшиц взял и жадный оказался. И поставил чачу в кабинет себе, в специальный глобус или что там у него для этой цели служит. Кофейком угостил, и до свидания. Может, только через неделю решил пропустить рюмочку, и взорвался бы. Оно, конечно, поделом ему, раз такой жмот, но истинная цель-то, Рогачев, жив-здоров, коптит небо как ни в чем не бывало!

Нет, слишком уж вычурно, даже если представить, что человек, желающий убить Рогачева, знает, что у его друга Дымшица есть аспирант Седов с бесперебойными поставками чачи.

Достаточно реалистичной выглядела поначалу версия о том, что преступление спланировала и осуществила жена Рогачева Маргарита. В самом деле, жена всегда первой подозревается в убийстве мужа, и, чтобы этого избежать, надо подойти к делу творчески. Вот дама и обставилась. Оксана Максимовна была, к примеру, любовницей Константина, жена узнала и решила отомстить.

Достала где-то взрывное устройство и напросилась в гости. Дымшиц остался у соседки, но это не смутило преступницу, а может, и обрадовало. Наверное, она сама хотела его услать под благовидным предлогом, а тут такая оказия. Дымшиц свалил, Маргарита достала из сумочки якобы бутылку: «Ой, смотрите, что у меня есть! Ах, я и забыла! Скорее открывайте, а я в кухню за закуской метнусь!» Ну а потом уж насочиняла про гонца от Алеши Седова.

Логично все, но куда девать звонок Оксаны мужу? Это улика, от которой не отмахнешься. Женщина четко сказала, что приходил гонец от Седова и принес чачу. Сложно придумать разумные аргументы, с помощью которых можно убедить человека сочинить такое для родного мужа. Зиганшин, как ни напрягал фантазию, не смог. Стало быть, у Маргариты как минимум был сообщник, принесший взрывное устройство. И очень сомнительно, что она рискнула бы использовать его втемную. Взрывчатка – это не наркотики, когда человек ее переносит, он должен знать, что держит в руках, иначе беды не оберешься. И не обязательно это будет взрыв. Посыльный возьмет да и сунет в пакет свой любопытный нос: «А что это у нас такое? Хм-хм, очень подозрительная штучка. Не позвонить ли мне в полицию?»

Был еще один момент, косвенно свидетельствующий в пользу невиновности Маргариты. Если бы женщина находилась в кухне в момент взрыва, то не пострадала бы совсем, но как только она открыла холодильник и стала разглядывать свои контейнеры, выбирая, что лучше подать в качестве закуски, раздался звонок ее мобильного, лежащего в коридоре на тумбочке для обуви.

Рогачева побежала отвечать, и тут все и случилось. Женщину серьезно ударило взрывной волной и посекло осколками зеркала из прихожей.

Если бы она сама организовала это преступление, то спокойно переждала бы на кухне, не бросилась отвечать на звонок. В конце концов, она домохозяйка, а не сапер, и не могла быть уверенной в том, что не погибнет, выйдя в коридор. Нет, не стала бы она выскакивать из безопасного места!

Чудесное спасение Дымшица тоже выглядит подозрительно. Не только жены убивают мужей, мужья тоже небезгрешны. Давид Ильич – литератор, фантазия работает, вот и придумал целый спектакль, но если бы не показания Маргариты Рогачевой, сидел бы сейчас в КПЗ как миленький. А так получается, или он не виноват, или тоже сообщник был, что принес в дом злополучный подарок. А зачем он был нужен, сообщник этот, когда проще самому принести взрывчатку, а потом сочинять про Алешу Седова хоть до посинения? И свидетели зачем? Кто мешал перенести запланированное преступление на другой день или дождаться, пока гости уйдут?

А самое главное, инфаркт соседу он подстроить никак не мог. Все что угодно другое мог, а инфаркт – нет.

Зиганшин вздохнул. Зря Анжелика Станиславовна гонит на его оперативников. Озарений уровня Шерлока Холмса от них, может, и не дождаться, но проверить болезнь соседа ума хватило. Все, конечно, при желании можно инсценировать, но согласиться на операцию, чтобы обеспечить алиби товарищу – это уж сильно чересчур. Нет, инфаркт самый настоящий.

Так что на девяносто девять процентов все замышлялось против Дымшица.

Есть, правда, еще один вариант: преступник хотел убить всех четверых. Что же могло произойти в жизни этих людей, какое зло они совершили?

Это же очень непросто – найти взрывное устройство, потом затаиться, следить за жертвами, выжидать, пока они соберутся вместе… Это труд, риск и время. На подобное идут ради чего-то очень серьезного. Какая же тайна связывает этих четверых?

Подумав так, Зиганшин почувствовал нет, не азарт, конечно, для этого он слишком хотел спать, но слабую тень былого оперативного интереса.

* * *

Вернувшись из магазина, Маргарита сначала разобрала покупки, вымыла руки, приготовила себе кофе, и лишь после этого взглянула на экран телефона, который специально не брала с собой. Ей нравилось надеяться, что кто-то звонил, пока ее нет.

Увы, ни одного пропущенного звонка. Сейчас люди почти не звонят по телефону, больше пишут сообщения и общаются в сетях. Кажется, профилей в «ВКонтакте» и на «Фейсбуке» нет только у нее и у Оксаны. Оксана сама не хотела, понятно почему, а Маргариту муж просил не заводить. Он был известным человеком и в своих статьях, книгах и выступлениях всегда говорил, что думает, иногда острые, нелицеприятные вещи. «Тебя просто заклюют, моя дорогая, а ты у меня такая нежная и наивная, что физически заболеешь от потока гадости, которую выльют тебе на голову разные неадекватные граждане, которых в Сети невероятное количество. Кроме того, тебя станут осаждать просители. Ты не представляешь себе, сколько графоманов мечтает познакомиться со мной, и все они примутся действовать через тебя. А ты человек мягкий, сердобольный, начнешь входить в трудное положение… Нет, для твоего же спокойствия не нужно тебе это».

Маргарита соглашалась. От грязи она, наверное, не заболела бы, а вот просителям точно стала бы помогать, и в результате навредила бы мужу своей активностью.

Что ж, теперь его нет, вредить некому… Можно хоть десять профилей заводить, хоть даже в «Инстаграме» или в ЖЖ. И писать там всякое.

Маргарита в основном смотрела кулинарные сайты, но еще любила читать в блогах статьи, посвященные книгам и сериалам, и сама, прочитав очередной роман, выстраивала в голове целую рецензию на него. Или делала в уме анализ сериала, и самой нравилось, как получается: весело, четко, остроумно. Жаль только, никто не прочтет, потому что опубликовать негде.

Она подошла к столу и шевельнула мышкой компьютера. Экран включился и показал фотографию: они с мужем стоят на фоне Здания Двенадцати коллегий.

Маргарите захотелось поменять заставку, потому что тот день запомнился как один из счастливейших в жизни. Ничего не происходило, просто редкий для Питера погожий летний денек, и они отправились гулять, как в молодости. Константин купил ей эту дурацкую шляпку, сказал, ей очень идет… Маргарита вгляделась в фотографию. Нет, не идет, но какая разница, раз Косте нравилось, он так любил, чтобы она ее носила! А теперь его нет, и шляпку можно не надевать, а подарить кому-нибудь. Только кому?

Маргарита усмехнулась. Нет у нее таких подружек, с которыми приятно «махаться вещичками», да и старовата она уже для этого. И детей нет, которые могли бы играть с мамиными туалетами. Костя утешал ее, говорил, что дети – это не всегда радость, чаще наоборот, горе и страх. Маргарита соглашалась: ей и без Костиных слов прекрасно это известно. Действительно, зачем рисковать, если они с мужем любят друг друга и счастливы вдвоем?

И все было верно, только теперь она осталась совсем одна.

Пришлось сделать над собой усилие, чтобы сесть в рабочее кресло мужа. Там все было подогнано специально под него, Маргарита боялась, что «собьет настройки», и в те редкие моменты, когда ей нужен был компьютер, приносила из кухни табурет.

Она поколебалась – не сделать ли так и сейчас, а кресло поберечь, как память? Просто проводить иногда рукой по прохладной мягкой коже и думать, что владелец скоро вернется…

Только этого не будет, сколько ни притворяйся!

И Маргарита опустилась в кресло, как в холодную воду нырнула.

Открыла страничку ЖЖ и навела курсор на кнопочку «создать блог», но не нажала. Нехорошо так поступать, сразу после смерти мужа делать то, что он просил не делать!

Да и кому будут интересны ее измышления? С чего это она вдруг возомнила себя умной и компетентной особой?

Маргарита закрыла браузер и перешла в «мои документы», зачем-то оглянувшись воровато, словно кто-то мог застать ее за этим неприглядным занятием.

Перед смертью Костя писал серию очерков о классической русской литературе, выход сборника был запланирован на август, и редактор пару дней назад, выражая по телефону соболезнования, тонко намекнул, что неплохо бы вдове посмотреть, как обстоит дело с текстами.

Маргарита не обиделась на него – скорбь скорбью, а жизнь продолжается.

Открыв папку, она вдруг почувствовала детское любопытство и что-то вроде жадности – наберется ли материала на книгу? Выругала себя за меркантильные мысли, но остановиться уже не могла.

Результат не то чтобы разочаровал, а скорее раздосадовал Маргариту. Текста довольно много, но на целую монографию никак не набирается, а тот, что есть, явно недоработан.

Редактор что-то с этим сделает, не даст пропасть, но гонорара, как за книгу, точно не будет. Не попросить ли Давида отшлифовать и дополнить текст?

Она стукнула себя по лбу за такие предательские мысли. Разве можно отдать талантливое произведение в руки посредственности?

Маргарита злилась на себя, что думает о деньгах и ради гонорара готова исковеркать творческое наследие мужа, но словно бес какой-то нашептывал ей на ухо: «Доведи до ума и продай!»

«Как тебе не стыдно! – сказала она громко, вставая из-за стола. – Голод тебе ни при каких обстоятельствах не грозит, а ты думаешь предать память мужа ради лишней копеечки! И не надо мне тут прикрываться, что хочешь на гонорар поставить ему хороший памятник. Когда открывала папку, ты про это не думала. Короче, жадная дрянь, передашь редактору все материалы безвозмездно, пусть делает что хочет!»

Она быстро вышла в прихожую, взять с тумбочки мобильный, чтобы скорее позвонить редактору, но не успела: телефон сам подал голос, как только она протянула к нему руку.

* * *

Человек разговаривал с ней вежливо, приятным голосом, но все равно дорогой Маргарита представляла себе толстого красномордого мента, с пузом, разрывающим форменную куртку, неопределенного цвета ежиком на голове и лежащими по погонам щеками.

Разве бывают другими полицейские начальники? Оказалось, что очень даже.

Хозяин кабинета оказался стройным, великолепно сложенным мужчиной, форма сидела на нем отлично. Он был похож на Джуда Лоу, и Маргарита, уважавшая этого актера, вдруг пожалела, что оделась очень просто и совсем не накрасилась.

Это было новое чувство – она с детства знала, что не слишком привлекательна как женщина и не тщилась произвести впечатление на мужчин. А тут вдруг… Наверное, она просто сходит с ума после гибели мужа и надо срочно звонить психологу. Не просто же так ей дали карточку, когда выписывали из больницы!

– Благодарю вас, что согласились приехать, – полицейский помог ей сесть, и сам устроился не в своем кресле, а за приставным столом напротив нее, – чаю, кофе не хотите?

– Спасибо, не нужно, – улыбнулась Маргарита.

– Вы дали очень толковые показания, и я не стану заставлять вас вновь переживать тот кошмар и задавать вопросы об обстоятельствах взрыва, – полицейский на секунду замялся, – только дело все в том, что мы пока в тупике и нам нужна любая информация, понимаете? Не знаешь, что именно станет ключом к расследованию, поэтому я прошу вас просто рассказать мне о вашей компании. Когда вы познакомились, крепко ли дружили, в общем, такое.

Маргарита снова улыбнулась:

– Мы с Давидом сначала родственники, ну а потом уж подружились.

Полицейский нахмурился:

– Правда? В деле этого нет.

– Не поверите, но я его родная тетка.

Маргарита Рогачева ушла, оставив Зиганшина в хорошем настроении. Он взглянул в свои заметки – сорок семь лет, надо же, а выглядит моложе, несмотря на излишнюю худобу. И лицо притягательное, вроде бы не идеальные черты, а хочется смотреть и смотреть. Редко встретишь такое обаяние, наверное, дама в молодости пользовалась бешеным успехом, и сейчас еще отбоя не знает от мужиков.

По долгу службы Зиганшину приходилось общаться с разными людьми, но только очень небольшая их часть вела себя доброжелательно и искренне хотела помочь. Преступники, понятно, запирались, ну на то они и преступники, но свидетели и потерпевшие тоже далеко не всегда бывали милы и открыты с «ментами погаными».

Маргарита Павловна оказалась счастливым исключением и хоть, возможно, врала как сивый мерин, но разговор с ней пролился бальзамом на душу Зиганшину.

Он пребывал в таком благодушии, что не хотелось даже вызывать оперов и устраивать разнос, что проворонили родственные связи, важнейший момент в расследовании, потому что где родство, там и наследство.

Итак, Рогачева – родная тетка Дымшица, хоть и младше его на четыре года.

Маргарита появилась на свет в интеллигентной семье, когда обоим родителям уже подходило к пятидесяти. Отец – известнейший лингвист, профессор, заведующий кафедрой в университете, мать – не менее крупный искусствовед, один из заместителей директора в Эрмитаже. У супругов был сын Илья, который, на памяти Маргариты, уже не жил дома, потому что сломал традиции и порвал шаблоны, предпочтя рафинированной академической тиши грубую военную карьеру, а девочке из хорошей семьи – простую медсестру.

Впрочем, родители к выбору строптивого отпрыска отнеслись терпимо. Таня, жена Ильи, все лето проводила на родительской даче вместе с маленькими Давидом и Маргаритой, а иногда и зимой приезжала с сыном погостить, отдохнуть от снегов и морозов, которыми место службы Ильи Дымшица было богато через край.

Маргарите нравилась веселая Таня, которая вела себя больше как девчонка, чем как настоящая мама, и она мечтала, как брат вернется из своего Заполярья и они заживут все вместе, большой дружной семьей.

Мечты девочки не сбылись: Илья продолжал служить на своем любимом Севере, пока в восемьдесят третьем году не попал в Афганистан. Через месяц он погиб.

«Это было мое первое знакомство со смертью. – Маргарита покачала головой. – Помню, я не любила гулять одна, а тут ходила целый день по улице и пыталась понять, как это Илья больше не вернется, и ругала себя страшно, какая я эгоистка, грущу не о его судьбе, а что не увижу больше, не посмеюсь с ним… Он такой остроумный был, если бы вы знали… И сейчас ничего не изменилось: я должна скорбеть о судьбе мужа, горевать, что он рано ушел, не успел сделать многое из того, что собирался, а я как дура переживаю, что мне плохо без него!»

Зиганшин не нашелся что сказать, поэтому молча налил в стакан воды и подал Маргарите. Она выпила, благодарно улыбнувшись, и попросила не обращать внимания на ее состояние, а спрашивать дальше, чем окончательно покорила его сердце.

После смерти Ильи вдова с сыном вернулись в Ленинград, но жить стали отдельно, на Васильевском острове, где у Тани имелась комната в коммуналке. Старшие Дымшицы огорчились – Давид хоть отчасти мог бы заменить им погибшего сына, и Маргарита недоумевала так, что даже немного обиделась на Таню – зачем жить врозь, когда можно вместе, дружной семьей?

И все же отношения оставались теплыми. Таня забегала и просто так, и помочь по хозяйству, а Давид очень сблизился с дедом и, хоть не проявлял сверхъестественной тяги к литературе, все же собирался пойти на филфак.

Сразу ему не удалось этого сделать, потому что бедняга загремел в армию, но после демобилизации юный Дымшиц все же поступил в университет.

Тем временем Таня вышла замуж за старого товарища мужа и снова отправилась служить к черту на рога. Видно, на роду было ей написано жить в глухомани.

Вернувшись из армии, Давид поселился в своей коммуналке, а не у деда, но теперь этот выбор никого не удивил – молодой мужчина, студент, понятно, что свобода ему дороже комфорта.

Костя Рогачев был школьным другом Давида. Ему без всякого блата удалось поступить на филфак с первого раза, и теперь товарищи воссоединились, только с разницей в два курса.

Костя подолгу живал у Давида, а тот с удовольствием пользовался старыми конспектами друга – идеальный союз.

Маргарита познакомилась с Рогачевым, когда была еще школьницей, и долго судьба продержала их рядом, прежде чем молодые люди поняли, что любят друг друга. Строго говоря, не такими уж они были молодыми к этому сакральному моменту: Маргарите двадцать девять, Константину – тридцать три. Возраст Христа – время переоценки ценностей и чудесных озарений.

До определенного момента у Кости и Давида была совершенно одинаковая, как под копирку, биография. Студент – аспирант – ассистент кафедры – доцент. Потом Давид стал заведующим кафедрой, а Костя так и остался доцентом. Он увлекся сочинительством научно-популярных книг и подзатянул с докторской, иначе должность непременно досталась бы ему, со вздохом отметила Маргарита Павловна.

Она тоже после окончания университета трудилась на этой кафедре старшим лаборантом, оформила соискательство, но диссертацию так и не написала, потому что вышла замуж, а мама совсем состарилась, вот и пришлось посвятить себя семье.

Несмотря на то, что филфак является признанной кузницей невест, Давид долго оставался холостым, а на первом году аспирантуры женился на однокласснице Оксане, ставшей учительницей физики.

«Видно, это у них семейная традиция – вступать в брак после многих лет знакомства», – предположил Зиганшин, не понимавший подобного подхода. Или сразу влюбляешься в женщину, или никогда. А так, чтобы знать человека десять лет, а потом вдруг понять, что свет без него не мил – нет, глупость какая-то.

И все же обе пары не расстались, несмотря на отсутствие детей, значит, не такая уж и глупость.

Дымшиц с Рогачевым остались верны не только женам, но и старой дружбе. Не помешало даже то, что Давид Ильич стал непосредственным начальником Константина Ивановича. И наследственные вопросы тоже, по словам Маргариты Павловны, эту идиллию не омрачили.

Какими бы хорошими людьми ни были Давид Ильич с Оксаной Максимовной, наверняка бесились, что все достанется Маргарите, а он пролетает, потому что внук. Хоть раз, а помянули недобрым словом военного человека Илью Павловича, который в свое время не прописал сына к своим родителям. Только Римма Семеновна Дымшиц оказалась мудрой женщиной и завещала Давиду несколько принадлежащих ей картин, продажа которых позволила внуку купить отличное жилье.

Достойная жизнь достойных граждан: Давид Ильич преуспел в карьере, Константин Иванович стал известным автором научно-популярных книг, а женщины реализовали себя как жены успешных мужей. Не за что зацепиться в гладком повествовании Маргариты Павловны.

Разве что все слишком уж безоблачно, но хорошие люди так и живут.

И все же кто-то влез в эту благодать с самодельным взрывным устройством!

В начале разговора Зиганшин обещал, что не станет заставлять Рогачеву вспоминать день трагедии, и слово свое сдержал. Опросит ее повторно позже, когда боль немного утихнет, успокоится. Вдруг женщина на холодную голову вспомнит что-нибудь важное? Да и просто будет повод пообщаться с приятным человеком.

Он прошелся по кабинету, пытаясь найти какие-нибудь несообразности в полученной информации, чтобы сразу уточнить у Маргариты, но увы…

Римма Семеновна родила дочь в пятьдесят лет? Ну да, необычно, а полвека назад выглядело даже эксклюзивно, но бывает. На всякий случай нужно проверить, вдруг Маргарита – приемная.

Таня после смерти мужа не захотела жить с его родителями в шикарной квартире? Вполне логично. Она была молодой еще женщиной, хотела устроить личную жизнь, что под надзором свекра и свекрови оказалось бы не так просто. Не прописала Давида к бабушке и дедушке? Тоже разумно. В те годы кто мог предвидеть приватизацию? Наоборот, все старались прописаться где потеснее и похуже, чтобы встать в очередь на жилье. Таня одна так бы и куковала в коммуналке, а с разнополым ребенком в теории имела право на отдельную квартиру.

Римма Семеновна не поленилась составить завещание? Что ж, ответственная старушка. Разве хорошо будет, если дочка получит шикарную пятикомнатную квартиру в центре города, дачу на Карельском перешейке и еще всякие ништячки, заработанные усердным трудом нескольких поколений, а родной внук – фигу без масла?

Бабушка наверняка любила Давида Ильича, а кроме того, понимала, что, оставшись без наследства, он может обидеться и навсегда разругаться с теткой, а хотелось, чтобы семья держалась вместе.

Почему просто не отдала полотна? Да потому что это с гарантией принесло бы раздор в семейство. Как говорится, то ли он украл, то ли у него украли, и мало ли что бабушка имела в виду, старая маразматичка. А так чин по чину: нотариус, гербовая бумага, последняя воля. Если на кого бочку и катить, то только на старушку, которая уже мертва и в скандале участвовать не может.

И в распределении имущества очень разумно поступила бабка: Маргарита получила почти все, что должна была по закону, а внук – приятный бонус.

Оставались только две шероховатости, к которым можно было придраться, и то скорее от безысходности, чем из здравого смысла.

Первая – это очень долгий промежуток между знакомством и вступлением в брак у обеих пар. Ладно, Дымшиц с Оксаной еще куда ни шло. Не виделись с выпускного в школе, потом случайно встретились, и вспыхнуло чувство. Но Маргарита с Константином как познакомились, так и общались одиннадцать лет подряд. Сначала учились вместе, хоть и на разных курсах, потом работали на одной кафедре. Допустим, пока Маргарита была студенткой, виделись от случая к случаю, но потом-то? Пять лет ежедневно бок о бок, и ничего, а потом вдруг прилетает запоздалый купидон.

Что произошло? Неужели Рогачев был так влюблен, что ждал столько лет, пока Маргарита снизойдет до него?

А она рассчитывала на лучшую партию и, только когда все сорвалось, осчастливила старого обожателя.

Зиганшин вздохнул. Да, наверное, так. Если уж понял прелесть такой женщины, как Маргарита, то нескоро ее забудешь.

Но уточнять он не стал. Чувствовалось, что последние силы его собеседницы уходят на то, чтобы держать себя в руках, быть вежливой и улыбаться. Не нужно выбивать у нее почву из-под ног слишком личными вопросами.

Вместо этого Зиганшин включил кофемашину, напугавшую Маргариту своим утробным воем, и поинтересовался совсем другим:

– А как так получилось, что ваш племянник загремел служить? Все же бабушка с дедушкой у него были людьми, мягко говоря, со связями, а в те годы предки костьми ложились, чтобы сыновьям откосить от армии. В деревнях еще оставалась парадигма «не служил – не мужик», а в крупных городах, да еще в интеллигентной среде…

Он развел руками.

Маргарита вдруг лукаво улыбнулась:

– Понимаю, о чем вы. Думаете, у нас в семье были вовсе не такие хорошие отношения, как я вам описала, раз папа не устроил Даву в университет, и я тут рисую вам идиллическую картину жизни любящего семейства, а в реальности мы все друг друга ненавидели. Нет, все объясняется гораздо проще. На нас с Давидом природа хорошенько отдохнула. Мы не очень умные…

– Да ладно, – отмахнулся Зиганшин.

– Это так, к большому моему сожалению. Меня не посвящали в детали, но, думаю, Дава настолько плохо подготовился к экзаменам, что даже авторитет моего отца оказался бессилен. В те времена коррупция, конечно, процветала, но какой-то контроль все-таки существовал. Если человек сделал двадцать ошибок в сочинении, то ставить ему пятерку было крайне опасно.

– Ну как же он не умный, если стал профессором и заведующим кафедрой?

– Мстислав Юрьевич, вы уж простите мой снобизм, но на фоне нынешнего интеллектуального оскудения мой племянник действительно звезда. А в те годы были совсем другие требования… Честно скажу, без отцовской поддержки я никогда не поступила бы в вуз. Ни при каких обстоятельствах. И Давид тоже без протекции дальше учителя средней школы не продвинулся бы. Нет, мы, разумеется, не серая серость, не совсем дно. У нас обоих автоматическая грамотность, а Дава еще обладает хорошей памятью и завидным трудолюбием. Он въедливый исследователь, немножко буквоед… Знаете, я когда-то читала «Открытую книгу» Каверина, и там про одного героя было сказано, что он всегда ставит на один эксперимент больше, чем нужно. Вот Дава как раз из таких.

– Но для поступления в институт не надо ставить эксперименты, – фыркнул Зиганшин, – наоборот, как раз требуются хорошая память и усидчивость.

Маргарита засмеялась:

– Ох, откуда ей взяться в семнадцать лет! Вы себя-то помните в этом возрасте?

Зиганшин тоже засмеялся. Святая правда, об учебе он тогда думал меньше всего.

– Трудолюбие и скрупулезность развились у Давида с годами, а в десятом классе это был обычный нашпигованный гормонами подросток. Кроме того, он после гибели отца считал себя главой семьи и все время где-то подрабатывал, помогал матери.

Маргарита замолчала и нахмурилась, видно, что-то вспоминала.

– Да, сейчас всплывает, – сказала она после долгой паузы, – кажется, он прошел все-таки на вечерний и устроился работать слесарем…

– Где?

– Боюсь соврать, но, кажется, на Кировском заводе. Еще радовался, что будет зарабатывать больше матери, только счастье оказалось недолгим. Суровая рука военкома выдернула его прямо от станка.

Зиганшин снова зарядил кофемашину, чтобы под ее вой кое-что обдумать. Получается, руки профессора знакомы не только с пером и словарем. Интересно, какую военно-учетную специальность уважаемый Давид Ильич получил в армии? Уж не сапер ли? И на заводе чем он занимался, тоже любопытно…

Вот знания и пригодились. Собрал себе спокойненько взрывное устройство и стал ждать, ничем особо не рискуя. Жена при нем в кабинет не заглядывает, а если вдруг сунет свой нос куда не надо в его отсутствие, то это даже и неплохо. У безутешного мужа твердое алиби, и он представления не имеет, откуда в доме бомба. «Вы менты, вот вы мне и скажите откуда!»

Но тут вдруг у соседа случается инфаркт – такая прекрасная оказия, что нельзя пожелать лучше. Ради нее Дымшиц готов даже пожертвовать гостями. Может, они ему никогда не нравились, или он внезапно сообразил, что после смерти Маргариты получит солидное наследство…

Прекрасная версия, только куда девать показания Рогачевой о том, что пакет принес какой-то неизвестный? Она – сообщница Дымшица и врет? Тогда зачем вылезла в прихожую в самый неподходящий момент? Минуточку, а кто сказал, что она была в кухне?

Эксперты считают, что взрывное устройство сработало при открывании, так что все сходится. Дымшиц свалил в безопасное место, Маргарита достала взрывчатку, замаскированную под подарок в сложной обертке. «Вы открывайте пока, а я принесу…» Что? Ну зеркало, допустим, принесу. Или вазу. Или телефон – ваши счастливые лица сфоткать.

Думала, Оксана будет долго развязывать ленточки, а у той ножницы оказались под рукой, вот Маргарита дальше прихожей и не успела отойти, а удачно подвернувшийся звонок использовала, чтобы отвести от себя подозрения.

Что ж, довольно стройная гипотеза. Жаль будет, если подтвердится, больно уж Маргарита дама симпатичная.

К сожалению, Оксана Максимовна пока в тяжелом состоянии, и надежда на то, что она придет в себя, очень мала, а что вспомнит события того вечера – еще меньше.

Пока некому опровергнуть показания Рогачевой, не стоит на нее давить, поэтому Зиганшин перевел разговор на служебные дела Константина Ивановича и Давида Ильича, о которых Маргарита почти ничего не знала.

* * *

Маргарита открыла маленький сейф и достала шкатулку с драгоценностями. Давно она не разглядывала эти памятные с детства вещицы… Вот камея, которая так восхитительно смотрелась под воротничком маминой кружевной блузки, вот девичье колечко с камнем, названия которого она не помнит, вот кулон, невзрачный, но изготовленный, по словам мамы, аж в восемнадцатом веке, а вот еще и еще… Что же продать первым из этой алмазной россыпи?

Маргарита вздохнула, вытянув из сверкающей кучки изумрудный браслет. Господи, прошло почти двадцать лет, а кажется, только вчера она со слезами упрашивала маму его продать. Рыдала так, что два дня пришлось ходить в солнечных очках, но все драгоценности остались на месте.

Она словно наяву услышала мамин голос: «Уверяю тебя, Маргарита, если что-то из шкатулки вдруг пропадет, я обращусь в милицию и укажу на тебя, как на вора. Можешь не сомневаться, я это сделаю».

Она и не сомневалась. Мама была… Нет, не строгая. Неумолимая, вот, пожалуй, самое точное слово. Но у Маргариты не было тогда ничего, кроме мольбы и слез.

Она взяла драгоценности в ладони – получилась полная пригоршня. Как поступить? Сбыть все сразу и вложить вырученные деньги в бизнес? Со своими деловыми способностями она прогорит через месяц. Или продавать потихоньку, лет на десять скромной жизни тут точно хватит.

Она снова услышала маму: «Придет время, и ты мне спасибо скажешь за то, что я не пошла на поводу у твоей безобразной истерики!»

Как тогда Маргарита ни упрашивала, Петенька ничего не получил. Ради чего теперь говорить спасибо? Что теперь трудоспособная, но ленивая недотепа может как-то прокормиться без работы? Стоит ли за это говорить спасибо покойной маме?

Кажется, следовало рассказать про Петеньку тому красивому полицейскому. Но зачем? Никакого отношения к взрыву бедный малыш иметь не может, следователи только Давида измучают бестактными вопросами, а он и так еле держится.

Этот Зиганшин производит впечатление умного человека, он быстро найдет убийц мужа, и не нужно заново открывать грустную страницу в истории семьи.

Маргарита вдруг поймала себя на том, что совершенно не думает о возмездии. Неужели она настолько мягкотелая, что не хочет наказать негодяев, лишивших ее любимого мужа? Это ненормально, она должна чувствовать ненависть, а не только скорбь.

Давид с Оксаной возненавидели же маму после смерти Петеньки. Давид только в самые последние годы маминой жизни стал с ней видеться, а Оксана до сих пор не приходит в эту квартиру, потому что она была маминым домом.

Мама тогда была неправа, хоть и «в своем праве». Маргарита тоже хотела объявить ей бойкот, но струсила. Мама была уже старенькая…

Нет, никогда у нее не хватало силы воли для ненависти и жажды мести!

Маргарита усмехнулась. Прощаясь, полицейский сказал: «Благодарю вас, что нашли в себе силы для этого разговора. Вы очень мужественная женщина!»

Знал бы он, что душевных ресурсов Маргариты Рогачевой хватает только на то, чтобы плакать, хныкать и грустить…

Даже заработать себе на кусок хлеба она не в состоянии. То при маме, то при муже, а оставшись одна, начнет проедать семейные реликвии.

Итак, с чего начать?

После того как думала о Петеньке, прикасаться ко всем драгоценностям стало одинаково противно. Маргарита убрала все в сейф и зачем-то вымыла руки.

Тщательно намыливая каждый палец, она вдруг вспомнила, что на полке шкафа, укрывающего сейф от посторонних глаз, давным-давно лежит компакт-диск с материалами для ее диссертации. Так давно, что, наверное, уже и не прочитается современным компьютером мужа.

С некоторым душевным трепетом Маргарита извлекла диск из конверта и вставила в компьютер. Тот загудел, и все прекрасно открылось.

– Ого! – воскликнула Маргарита и поскорее сохранила файлы на рабочем столе. В носу предательски защипало: она словно провалилась на без малого двадцать лет назад, когда была молодой и думала, что из нее еще может что-то получиться, а из многолетней дружбы с Константином робко начала проклевываться любовь…

Кажется, она ради этого только воспоминания и скопировала себе текст диссертации, когда уходила с работы. Научной ценности текст не имел, но хотелось как-то сохранить то трепетное состояние души, поэтому она записала свои наброски на дискеты, а потом, когда появились лазерные диски, перекинула на CD.

Хватит ли у нее сил прочесть эти тексты, над которыми они столько работали вместе? Вспомнится ли, за обсуждением какого из них Костя впервые ее поцеловал?

Что принесет погружение в прошлое – утешение или тоску?

Только ей сейчас не требуется ни то, ни другое, а нужно выжать из этих файлов страниц тридцать удобоваримого текста, чтобы дополнить материалы мужа и отдать редактору в качестве полноценной рукописи.

Это даже не будет обманом. Ну, почти не будет. Костя приложил колоссальные усилия, чтобы довести до ума ее беспомощную работу, и не его вина, что не получилось.

В сущности, многие фрагменты она записывала под его диктовку, и если они сейчас увидят свет, будет только справедливо.

Она получит гонорар, как вдова, и сможет придержать драгоценности, а если Оксане потребуется дорогостоящее лечение или реабилитация, тогда и продаст все разом. Это будет правильно.

Зиганшин проснулся от плача близнецов. Приподнялся на локте, посмотрел на Фриду – жена не шелохнулась. Что ж, любым силам наступает предел.

Он тихонько поднялся с кровати и подошел к младенцам. Памперсы вроде сухие. Сунул рожок с водой сначала Вове, потом Валере. Дети выплюнули соску и заорали еще сильнее, видно, не хотели пить.

– Что ж из вас вырастет, если вы уже сейчас такие, – вздохнул Зиганшин, взял детей на руки, покачал, пошикал, но все без толку.

Фрида приподнялась в постели, Зиганшин сказал «спи, спи» и вышел из комнаты с близнецами на руках, пока жена окончательно не проснулась.

Мама советовала набраться духу и перетерпеть одну ночь. Дети быстро сообразят, что орать бесполезно, и станут спать как миленькие. Зиганшину такой подход казался вполне разумным, но Фрида сказала, что он дурак, если думает, будто новорожденные младенцы в состоянии построить в голове такую сложнейшую логическую цепочку.

Зиганшин согласился, что это не под силу и некоторым взрослым людям, и не мешал жене подрываться к близнецам, а теперь она истощилась так, что мозг блокирует детский плач.

Он уложил Вову с Валерой в коляску и стал катать по кухне. Близнецы немного повозились и уснули, но Зиганшин знал, что расслабляться рано, и решил позавтракать, раз все равно не спит.

Не прекращая катать коляску, заварил себе чайку, сделал бутерброд с вареньем и залил молоком немного хлопьев, которые терпеть не мог, но варить кашу побоялся, вдруг возней у плиты перебудит домочадцев. Господи, какая ирония…

Зиганшин отпустил коляску и замер. Дети молчали. Он выдохнул и принялся есть, заставляя себя думать о деле. Это было лучше, чем без конца прокручивать в голове вопрос: «Зачем мы усыновили этих несносных детей?» – потому что дальше открывалась правда, что он не любит ни близнецов, ни тихую девочку, которая его боится, а знать про себя эту правду хотелось меньше всего.

Зиганшин заглянул в коляску. Даже спящие, малыши не вызывали в нем нежности и умиления.

«Такой уж я человек, – вздохнул он, – эгоист и свинья. Перед женой только добрым прикидываюсь, и, похоже, до конца теперь придется… нет, лучше уж о работе думать!»

Итак, наиболее вероятный мотив – это наследство. Но при таком основательном поводе для преступления его исполнение выглядит на редкость идиотским.

Некто решил заграбастать куш, разом убрав всех претендентов. Действительно, две квартиры, дача, предметы искусства – есть ради чего стараться.

Зиганшин отодвинул тарелку с хлопьями и нахмурился, вспоминая, чему его учили на гражданском праве. Кажется, ты не можешь наследовать, если умер раньше своего наследодателя. А если одновременно с ним?

Тут начинается праздник адвокатов и нотариусов.

Кроме того, не нужно забывать о мощности взрывного устройства. Преступник использовал такое, при котором моментальная смерть вовсе не гарантирована, и очень сильно рисковал, потому что даже несколько минут разницы во времени могут сыграть роковую роль.

Допустим, Дымшиц умирает на месте, Маргарита Павловна – в карете «скорой помощи», ее муж и Оксана Максимовна – в больнице. Тогда имущество Дымшица наследует родня его жены, а имущество Маргариты – родня мужа.

Ну а если очередность смертей другая, то и порядок наследования меняется, и может так получиться, что ты окажешь огромную любезность посторонним людям, а сам останешься ни с чем. Если ты родственник, например, Давида Ильича и случайно убил его позже Маргариты, но раньше Оксаны Максимовны. Тогда приз уходит родне супруги Дымшица, потому что она успела наследовать за мужем.

Зиганшин почувствовал, что начинает путаться, хотел нарисовать схему со стрелочками, только не нашел ручку. Ладно, сейчас не до юридических задачек, суть в том, что в делах о наследстве очередность смертей крайне важна.

Тут ключом к успеху злодейства является методичность, а не кавалерийский наскок!

С другой стороны, опыт говорит, что преступления совершаются не только умными людьми, но и дураками, причем последними даже чаще.

И все же… Собрать взрывное устройство у человека мозгов хватило, а посмотреть азы наследственного права – нет.

Маргарита сказала, что родни у них с Давидом не осталось совсем. У Константина Ивановича только троюродный брат в Омске, а у Оксаны вроде бы жив еще отец, но он давно развелся с матерью и давал о себе знать настолько редко, что сейчас неизвестно, куда ему сообщить о несчастье с дочерью.

Зиганшин усмехнулся. Надо проверить этого папашу – вдруг настрогал дочери единокровных братьев и сестер, то есть наследников.

И не будем забывать про маму Давида Ильича. Она никого не родила во втором браке, но усыновить детей мужа вполне могла. Вот тебе и претенденты!

Зиганшин взглянул на часы – пять утра. Господи, о чем он только думает!

Таинственный наследник, как в собаке Баскервилей, бред какой-то…

«А с другой стороны, – протяжно зевнул Зиганшин, – я отлично потрудился, генерировал новое направление расследования, так что сейчас приеду на службу и с чистой совестью завалюсь спать!»

Он тихонько сполоснул тарелку и задумался – нести детей обратно в спальню или так и оставить в коляске? Так надежнее, что не проснутся и не заорут, но Фрида устроит ему жуткий разнос, как это он бросил близнецов одних, и бесполезно будет оправдываться, что он их не в сугроб выкинул, а оставил в тепле, комфорте и уюте.

На службе он первым делом вызвал оперативников, работающих по взрыву, и поставил задачу найти всех возможных претендентов на наследство.

Оставшись один, сел так, чтобы с порога лицо его было не сразу видно, и приготовился подремать, но был грубо вырван в реальность телефонным звонком. Экран засветился незнакомыми цифрами.

– Ах ты ж! – выругался Зиганшин, но все-таки ответил. Это оказалась Маргарита.

– Здравствуйте, – сказала она, – вы меня простите за беспокойство, но вы просили сразу звонить, если я что-то вспомню важное.

– Ах да. – Зиганшин свободной рукой ущипнул себя за ухо, чтобы взбодриться. – Да, да, слушаю.

– Не знаю, насколько это важно, но сейчас всплыло в голове, что Оксана всегда боялась погибнуть от взрыва.

Зиганшин молчал.

– Когда мы смотрели вместе фильмы, – продолжала Маргарита, – и там кто-нибудь взрывался, Оксана часто говорила, что это самая страшная смерть. И потом еще… Знаете, с возрастом начинаешь задумываться об этом. Помните стихотворение Ивана Тхоржевского?

– Нет, не помню, – буркнул Зиганшин, – и вообще не знаю, кто это такой.

– Вот уже кончается дорога, с каждым годом тоньше жизни нить, легкой жизни я просил у Бога, легкой смерти надо бы просить, – продекламировала Маргарита. – Ничего удивительного, что люди средних лет порой ведут такие разговоры, так вот Оксана всегда говорила, что больше всего боится взорваться.

– Да? А мне кажется, от рака страшнее, – вдруг вырвалось у Мстислава, – взрыв – раз, и всё, а тут неизвестно сколько мучиться.

– Я бы не хотела продолжать дискуссию на эту тему.

Зиганшин спохватился:

– Я вас понял, Маргарита Павловна. Простите за бестактность.

Разъединившись, Зиганшин сразу заварил себе крепчайший кофе. Что дает звонок Рогачевой? Просто лишнее доказательство поверья, что чего боишься, то с тобой и случается? Или кто-то так ненавидел Оксану Максимовну, что нарочно выбрал способ убийства, ужасавший ее больше всего?

* * *

За почти два десятилетия, прошедших с тех пор, как она пыталась написать кандидатскую, Маргарита напрочь забыла суть своих трудов и теперь читала текст так, будто его создал кто-то посторонний, и самое странное, что ей все нравилось!

Да нет, не могла она писать так логично и легко! Просто Костя вложил в ее работу больше, чем ей сейчас помнится.

Она хмурилась, пытаясь вызвать в памяти процесс создания диссертации, но безуспешно. Единственное, что Маргарита знала точно, – набирала текст она сама. Вспоминался старенький компьютер с выпуклым подмигивающим монитором и жутко завывающим процессором, разболтанная клавиатура, вечно грязная, в крошках и пятнах кофе – другие аспиранты ели без отрыва от производства.

Домашние компьютеры в те годы были роскошью, а ноутбуков, кажется, еще в нашу страну не завезли.

Все-таки странно, что текст сохранился. Тот комп, кажется, он гордо назывался триста восемьдесят шестой, создавался еще до эры компакт-дисков, интернет тоже был экзотикой, и всю информацию приходилось копировать на большие дискеты. Как хорошо, что в ее далекую от техники голову пришла светлая мысль продублировать на диске! Кто-то надоумил же ее, но кто? Как ни старалась, Маргарита не могла этого вспомнить.

Это же надо было купить диск, потом искать компьютер с «пишущим сидюком», кажется, так это тогда называлось… Гигантские усилия ради беспомощной работы, годной только как сентиментальное воспоминание.

Сейчас, правда, работа не кажется такой уж беспомощной, но это потому, что Маргарита с годами поглупела. Превратившись в домохозяйку, она и досуг проводила соответственно, за любовными романами и сериалами, так ничего удивительного, что теперь даже жалкие потуги бездарной соискательницы кажутся ей прорывом в науке. Говорят, что мозги не накачаешь, но от безделья они, увы, атрофируются не хуже мышц.

И все же текст ей нравился. Приятно было читать и понимать, что она нашла частичку Костиного наследия, замаскированную под несостоявшийся диссер. Так жаль, и так обидно, что в памяти ничего не осталось, но зато можно думать, что именно она вдохновляла его на все эти мысли.

Наверное, он диктовал, а она стучала по клавиатуре, немного козыряя своими навыками быстрого набора текста. В аудиториях шли лекции вечерников, но жизнь на кафедре затихала, в окна заглядывал темный осенний вечер, и Маргарите представлялось, что все вокруг призрачно, лишь они вдвоем с Костей реальны. Он ходил по тесной комнатке, заставленной стеллажами со старинными книгами, рядом с которыми серый пластик компьютера казался неуместным, диктовал фразу, а потом склонялся к Маргарите, иногда клал руку ей на плечо, она чувствовала щекой тепло его дыхания, и так хотелось, чтобы это навсегда сохранилось в памяти…

А осталось только сладкое замирание сердца, когда Костя наклонялся к ней слишком близко.

Проснувшись утром, Маргарита вдруг поймала себя на том, что хочет поскорее взяться за текст, и не только потому, что работа отвлекала ее от горя.

Диссертация была посвящена творчеству Юрия Домбровского, а Маргарита очень любила этого писателя, и приятно было думать, что вдруг очерк в посмертной книге Кости снова привлечет к нему внимание читателей.

Только как ни хотелось сесть скорее за компьютер, прежде следовало навести уют в квартире. Это было непреложное правило, еще с детства, когда она была «маминой помощницей». В беспорядке порядочные идеи не рождаются, это всем известно, и Маргарита никогда не садилась за уроки, пока не подметет.

Теперь она одна, некому стало контролировать, так тем больше оснований не отходить от привычного распорядка! Распуститься легко, стоит дать себе малюсенькую поблажку, и дальше покатится…

Руки делали привычную работу, а мысли крутились вокруг текста – что поправить, где пошлифовать. Все-таки не совсем напрасно Костя тогда возился с ее работой. На защиту не вышла, а сейчас пригодилось. А что ей, кстати, помешало?

Маргарита замерла с тряпкой в руке.

Черт, и этого она не помнит! Сейчас, читая текст, она даже сквозь призму самоуничижения видит, что это готовая диссертация, и не самая убогая. Оставалась в основном техническая работа: разбить по главам, четко сформулировать выводы и практические рекомендации, и можно представлять к защите. Не хватает только обзора литературы, но это потому, что научный руководитель требовал, чтобы его аспиранты писали эту главу в последнюю очередь. И это логично – так обзор будет содержать самую свежую информацию, и гораздо легче сделать его структурным и убедительным, когда ты досконально знаком с предметом, а не только приступаешь к его изучению.

Она бы сделала обзор за неделю или даже быстрее.

Что же помешало? Что она не поняла тогда и упускает сейчас?

Господи, вот память-то дырявая!

С тех времен отчетливо вспоминаются только вечера, проведенные вместе с Костей за компьютером, и еще чувство собственной какой-то несолидности, незначимости. Будто все вокруг настоящие филологи, а она – ненастоящая, просто девочка, пришедшая к папе на работу.

Официально ее научным руководителем числился тогдашний заведующий кафедрой, не академик, но тоже корифей, старый друг отца. Умнейший человек, и к ней прекрасно относился, только некогда ему было возиться с аспирантами и соискателями.

«Кандидатская всегда лучше докторской, потому что первая написана доктором наук, а вторая – кандидатом!» – со смехом повторял он, призывая учеников мыслить самостоятельно. В самом начале работы, перед утверждением темы, он вызывал аспиранта к себе и задавал единственный вопрос: «Изюм-то где?» Если в ходе разговора этого так и не удавалось выяснить, незадачливый аспирант с позором отправлялся к другому научному руководителю. А если профессора удавалось заинтересовать, то он давал стратегические указания и в следующий раз смотрел уже готовую работу, и выносил вердикт: «Не стыдно подписывать!» Или молча возвращал текст.

Маргарита вспомнила собственную аудиенцию. Главным было удивление – как быстро и легко ей удалось объяснить страшному профессору, где изюм, другими словами – основную идею и необходимость предстоящего исследования. Наверное, он просто пожалел дочку старого товарища, вот и не стал придираться, а когда Маргарита промямлила, что боится не справиться самостоятельно, привлек к делу Костю Рогачева. Пусть тренируется в научном руководстве.

Даже ради дочери друга профессор не собирался изменять своим принципам и помогать. Да и время тогда было трудное, чтобы как-то жить, приходилось крутиться. До аспирантов ли тут?

Наверное, Костя просто испугался… Нет, не так! Он никогда никого не боялся, а вот чувство собственного достоинства всегда было у него на высоте. Раз уж профессор назначил его помогать недотепе, то он хотел представить работу, за которую действительно не стыдно.

«Надо будет вечером спросить у Кости, что не так с моей диссертацией». Поймав себя на этой мысли, Маргарита вздрогнула и зябко передернула плечами.

Когда она поймет, что Кости нет и больше никогда не будет? Заставляет себя думать: «Он умер, умер», а сама вчера приготовила новую порцию теста для круассанов. Возвращаясь со встречи с полицейским, она спешила, чтобы оказаться дома раньше, чем Костя придет с работы. Костюмы, сорочки, галстуки, куртка на гусином пуху, ботинки… Все это вычищено, выглажено и в полной готовности ждет своего хозяина, который никогда не вернется.

«Моя трусливая детская душа просто отказывается признавать, что случилось горе, – усмехнулась Маргарита. – Когда не стало родителей, я тоже очень долго к этому привыкала и, кажется, так до конца и не поняла, что их больше нет».

То ли от горьких мыслей, то ли от того, что выдался холодный день и тепла не хватало на огромную опустевшую квартиру, Маргарите стало зябко. Закутавшись в пуховый платок, еще хранящий легкий след маминых духов, она пошла на кухню выпить чаю.

Костя не вернется. Все. Конец. Ей было отпущено восемнадцать лет счастья, и теперь оно закончилось. Много это или мало?

Кажется, что это куча времени – целая жизнь человека от рождения до совершеннолетия, но промелькнуло оно, как один день. Только стала невестой и вот уже вдова.

Кажется, она и к счастью тоже долго привыкала, все никак не верилось, что Костя теперь ее законный муж.

Вода закипела, и Маргарита достала заварку. Обдала фарфоровый чайничек кипятком, насыпала чаю и на две трети налила воды. Господи, теперь можно оставить эти ритуалы и купить пакетики, никто больше не упрекнет ее в плебейских вкусах, ни муж, ни мама. Наверное, элитный чай из пачки действительно вкуснее, но, ей-богу, не стоит он той возни!

– А можно спросить тебя, Маргарита, чем ты так занята, что не в состоянии выкроить три минуты, чтобы заварить нормальный чай? – произнесла она вслух.

Ничем она не занята. Восемнадцать лет счастья закончились, начинается пустое бессмысленное существование. Придется заполнять его пустой бессмысленной возней.

Маргарита вздохнула. Горько думать о будущем, но ничуть не веселее мысль, что счастья могло быть на десять лет больше…

Маргарита влюбилась в Костю так давно, что казалось – это чувство было с ней всегда. В тринадцать лет она впервые увидела его, десятиклассника, и в ту же секунду поняла, о ком тосковала душа, кто виделся в мечтах, пока она грезила наяву, читая великие романы о любви.

Но ей было тогда всего тринадцать, и она ничем не могла его привлечь – скромная некрасивая девочка. Страшная даже, с большими ногами и широким тазом.

Она и не надеялась на взаимность, просто жила редкими встречами, когда Давид, навещая бабушку с дедушкой, приводил с собой лучшего друга.

Главное было – запомнить лицо, потому что, когда Костя уходил, Маргарите вспоминалось просто что-то прекрасное в сиянии, и очень может быть, она не узнала бы его в толпе.

Но это было не важно. Все было не важно, даже то, что она глупая серая мышка и в нее нельзя влюбиться. Она «несовременная» и никогда не привлечет к себе внимание такого прекрасного юноши, но есть еще мечты, в которых все иначе…

Мама говорила, что «мальчик из очень простой семьи, но тянется», и радушно принимала Костю.

Маргарита обожала, когда они приходили, шумные, веселые, бегали в магазин за картошкой, или передвигали шкаф, или вешали карнизы во время генеральных уборок. И Маргарита хлопотала: ей так хотелось, чтобы Костя заметил, какая она ловкая и умелая, пусть и не королева красоты.

И он улыбался ей и подмигивал, а один раз они даже вместе протирали люстру в гостиной – она стояла на стремянке, а Костя страховал…

Ох, если бы они стали вместе тогда! Каким полнокровным и сильным стал бы их союз! И дети у них обязательно родились бы!

Как яростно она тогда мечтала, просто жила в грезах о том, что Костя разглядит под невзрачной внешностью сильное и преданное сердце и поймет, что только с ней может быть счастлив. Закрыв глаза, Маргарита ярко представляла себе, как это будет, и сжимала кулачки от отчаяния и бессилия перед жестокой реальностью.

Стыдно сказать, но когда Давида забрали в армию, Маргарита волновалась не о нем. Она не думала ни про дедовщину, ни про Афганистан, ни про иные опасности. Другая мысль заставляла ее страдать – пока Дава исполняет воинский долг, Костя не придет к ним в гости.

Какова же была ее радость, когда она поняла, что ошиблась! Если бы она была не так влюблена и интересовалась не только своими чувствами, то заметила бы, что отец нашел в Косте то, что отчаялся вызвать в детях и внуке – страстный интерес к русской словесности, и сделал его своим учеником.

Костя теперь приходил к папе, они закрывались в кабинете, через некоторое время Маргарита стучалась и предлагала чай, и подавала его на серебряном подносе, стараясь думать, что выглядит не как горничная, а как настоящая английская леди.

Она готовила печенье, знала, что оно очень вкусное, и мечтала, чтобы папа рассказал Косте, какая домовитая у него дочка и как замечательно стряпает. Только вряд ли отец когда-нибудь это сделал – он был слишком увлечен своей работой, чтобы думать о том, что ест.

Маргарите нравилось читать, но в качестве профессии ей хотелось избрать какое-нибудь земное и конкретное дело, стать доктором, например, или поваром. Или милиционером она тоже не отказалась бы служить. Все интереснее, чем рассуждать о каких-то оттенках смыслов, когда все очень просто. Книга или нравится, или не нравится, и никакими научными статьями не убедишь человека полюбить, например, Достоевского, и разлюбить Конан Дойля.

Только для врача она была тупа и нерешительна, а повар и милиционер, наоборот, – слишком тупо для девочки из хорошей семьи, вот и пошла она на филфак, и сделала это по одной-единственной причине – там Костя Рогачев учился на пятом курсе и собирался остаться в аспирантуре.

Папа к тому времени уже умер, но мама подняла все связи, и Маргарита поступила и снова подружилась со своим племянником Давидом ради того, чтобы оказаться поближе к Косте. Только это оказалось лишней предосторожностью – Костя и без того стал заботиться о ней, потому что Маргарита Дымшиц – дочь его покойного учителя.

«Я ваш рыцарь, прекрасная Маргарита!» – провозглашал он, и прекрасная Маргарита не понимала, что делать – надеяться или отчаиваться.

Ох, как много лет она была прекрасной дамой этого рыцаря! Чудесной и замечательной, лучшей девушкой на свете, тонкой, умной, светлой и черт знает еще какой! Иными словами, она была другом. Как теперь говорят, френд-зона.

Маргарита усмехнулась. Скорее всего, так уже не говорят. Молодежный язык тем и хорош, что когда изобретенное юными умами словечко доходит до людей средних лет, то уже безнадежно устаревает.

Но архаизм – не архаизм, а термин очень четко обозначает отношения, бывшие у них с Костей в течение десяти лет.

Он дружил, а она любила, тщательно скрывая свои истинные чувства. Это не трудно делать, когда другая сторона всеми силами старается ничего не замечать.

Костя считал ее таким хорошим другом, что исповедался в любви к красавице Оксане. Оказывается, он много лет надеялся, что она все же поймет его чувства, а Оксана взяла и вдруг вышла за Давида.

Маргарита, как могла, утешала Костю, а в глубине души радовалась, что так получилось, и недоумевала – как Оксана, женщина редкой красоты и обаяния, отвергла Константина и выбрала в мужья Давида, не только невзрачного, но и довольно скучного парня. Неужели оттого, что Давид из богатой семьи со связями, а у Кости есть только одна мама – учительница истории?

Она заставляла себя сочувствовать Косте, потому что знала, какую боль причиняет неразделенная любовь, но испытывала только счастье, что Оксана ему отказала, оставив бледный шанс девушке-другу. И все равно собиралась ненавидеть Оксану, как бы за то, что отказала. А на самом деле конечно же за то, что Костя ее любил.

Только на ненависть у Маргариты никогда не хватало духу. Оксана такая милая, и Давид с ней счастлив…

А когда родился Петенька, злость стала невозможной.

У сына Давида и Оксаны обнаружилась врожденная опухоль. Бедному ребенку не посчастливилось родиться в тяжелое, смутное время. Самые дикие и лихие годы уже отошли, но без денег в больнице все равно делать было нечего, а для лечения той болезни требовались очень большие, просто запредельные суммы.

Средства легко нашлись бы, согласись мама расстаться с коллекцией живописи, собранной в ее семье, но увы… «Только безумец продает сейчас произведения искусства», – отрезала мама.

Приходили Давид с Оксаной вместе и поодиночке, плакали, умоляли, но ничего не добились. Маргарита во время этих разговоров пряталась у себя, не хотела быть свидетельницей их унижения. Один раз попробовал даже Костя. Он пришел без приглашения и надолго закрылся с мамой в отцовском кабинете. Говорили очень тихо, но Маргарита вдруг услышала мамин смех и воспряла духом – неужели Костя пробился?

Нет, у него тоже ничего не получилось, и Маргарита до сих пор не могла понять – над чем можно было тогда смеяться?

Если бы дело было не в спасении жизни ребенка, она ни за что не осмелилась бы поговорить с мамой, а тут вдруг набралась духу.

Мама сказала, что ребенок все равно умрет. Надо смотреть правде в глаза. Хорошо, она поверит лживым обещаниям врачей и продаст коллекцию, несколько поколений бывшую достоянием семьи, и ради чего? Чтобы у родителей не возникло потом чувства вины? Семья сохранила шедевры в блокаду, голодала, лишь бы не утратить бесценные полотна, а теперь она должна все разбазарить ради спокойной совести безутешных родителей? Нет, это, может, и стоит того, если бы не было связано с лишними мучениями для ребенка. «Я не хочу брать на себя такой грех – оплачивать Петеньке несколько месяцев дополнительных страданий, – сказала мама. – Оксана просто законченная эгоистка и этого не понимает. А я понимаю. Маргарита, я тоже потеряла сына, поэтому теперь имею право принимать правильные решения».

Напрасно Маргарита убеждала маму, что врачи лучше знают и просто так деньги вымогать не станут. Что если есть хоть один шанс, надо использовать его, а картины… Да бог с ними!

Если уж мама так не хочет продавать полотна, можно начать с украшений, не имеющих большой художественной ценности.

Как она жалела, что папа не дожил! Он был такой добрый человек, так любил детей, обязательно заставил бы маму хоть чем-то поступиться ради Петеньки. Только папа давно умер, еще когда Дава служил в армии.

В отчаянии Давид с Оксаной продали комнату и стали снимать жилье. Мать ухаживала за ребенком, а отец носился от ученика к ученику.

Это было не то время, которое хотелось удержать в памяти, и, к счастью, многое действительно забылось, так что теперь непонятно, действительно ли она решила не поступать в очную аспирантуру из-за болезни Петеньки или это сейчас видится себе такой благородной? По прошествии лет всегда можно придумать красивое объяснение даже некрасивым поступкам. Нет, постойте, кажется, она вправду отказалась от очной аспирантуры добровольно. Надеялась, если маме не придется больше кормить взрослую дочь, она подобреет. Или нет? Или боялась, что не потянет науку? Ох, если признаваться до конца, то ей просто хотелось работать вместе с Костей, раз уж не выходит стать его женой. Она – однолюб.

Лечение требовало все больше денег, и вскоре в доме снова стали появляться Давид и Оксана с исплаканными лицами. Теперь они не стеснялись унижаться, Оксана падала на колени перед мамой, билась головой о пол, а Маргарита боялась ей сказать, что это не работает. Никогда не работало.

Один раз она видела лицо Оксаны на третий день после такого визита – это был сплошной кровоподтек.

Тогда Маргарита решилась украсть что-нибудь из драгоценностей. Да, мама обещала заявить на родную дочь, но лучше уж сесть в тюрьму, чем все это видеть.

Только вернувшись домой с твердым решением обчистить родное гнездо, Маргарита обнаружила пустые стены и большой несгораемый шкаф в кабинете.

– Оксана совсем обезумела, – улыбнулась мама, – того и гляди наведет на нас каких-нибудь бандитов.

Петенька умер, дожив только до четырех лет. Все эти годы Маргарита помогала Давиду – занималась с его учениками, откладывала немного со своей невеликой зарплаты на Петенькины нужды. Только привязаться к обреченному ребенку у нее, малодушной, не хватило сил. Она старалась не видеться с Петей, впрочем, Оксана к нему и так никого не подпускала.

Со временем Маргарита признала мамину правоту: пусть бы ребенок умер раньше, но без мучений от операции и химиотерапии.

Мама никогда не была жадной и не продала картины только потому, что это было бы неправильно. Хорошо, что малыш умер, когда не мог еще понять, что с ним происходит. Так было лучше для всех.

А следующий день после похорон ребенка вдруг подарил ей счастье… Маргарита помнила его как сказку, как прекрасный сон, потому что в жизни никогда ничего не сбывается.

После обеда Костя пришел на кафедру с огромным букетом роз и опустился на одно колено перед ней, оцепеневшей от изумления и восторга.

Мама сказала бы, что эта «театральность попахивает дурновкусием», но Маргарите было все равно. Принц филфака склонился перед ней, невзрачной и глупой дурнушкой, – сказки иногда становятся былью.

Потом, когда присутствовавшие, в лучших традициях голливудских фильмов, им покричали и похлопали и удалось наконец остаться вдвоем, Костя признался, что давно любит Маргариту, просто, дурак, принимал настоящую любовь за дружбу. Ему всегда было с ней хорошо и легко, как ни с одним другим человеком.

– Обещаю, что мы будем с тобой очень счастливы! – сказал Костя.

И они были. Пока кто-то не решил все уничтожить.

* * *

Зиганшин ел картошку и думал, что сам пожарил бы намного вкуснее. Но сказать об этом нельзя – Фрида устает с детьми и не может готовить ему разные вкусности, как раньше.

Он вдруг заметил, как сильно подурнела жена. Лицо осунулось, появились мелкие морщинки вокруг глаз, и вся она будто полиняла, поблекла. После болезни Фрида постриглась, и ей это шло, но теперь волосы отросли и лежали как попало. Похоже, она сегодня вообще не причесывалась. На плече футболки Зиганшин увидел пятно – кто-то из близнецов срыгнул, а она и не заметила. Мстиславу показалось, что от пятна пахнет кислятиной, и он отодвинул тарелку.

– Спасибо, Фрида, сыт.

– Чаю?

Он покачал головой и встал. Десятый час, дети разошлись по своим комнатам, и близнецы, редкий случай, спят. Можно и самому на боковую.

– Славочка, нужно купить новую стиральную машину, – мягко сказала Фрида, усаживая его обратно, – наша уже на ладан дышит и вообще не справляется с возросшими объемами.

Зиганшин кивнул. Стиральная машина хорошо служила ему много лет, но теперь действительно выжимала из себя последнее. Она адски выла и стучала на весь дом и, хуже того, стала протекать. Зиганшин приспособился засовывать под нее противень и сливать накопившуюся воду (все равно Фрида теперь пирогов не пекла), но это, конечно, был жалкий паллиатив. У него-то рука твердая, а Фрида разливала все, не донеся до таза.

– И давай тогда посудомойку сразу закажем, хорошо? Во многих местах дают скидку на вторую покупку.

Фрида хотела его обнять, но Зиганшин отстранился – пятно на ее футболке было очень противное.

– Все? – спросил он. – Посудомойку только или еще что-то хочешь?

Фрида нахмурилась:

– Это сарказм, что ли, я не поняла?

– Все ты поняла, – буркнул Зиганшин.

– Нет. Слава, мне правда очень нужна посудомойка! Нас стало теперь семеро…

– А близнецы уже пользуются ножом и вилкой? Кажется, я что-то пропустил!

– Боже, какой искрометный юмор! – фыркнула жена. – Они едят, на минуточку, шесть раз в день, то есть я мою их рожки двенадцать раз, плюс бутылочки с водой. Славочка, ну правда! Света мне очень помогает, но нельзя же превращать девочку в прислугу, тем более мы ее не спрашивали, когда усыновляли этих детей.

«Лучше бы спросили, – с горечью подумал Зиганшин, – вдруг у Светки хватило бы ума нас остановить». Вслух же он произнес совсем другое:

– Фрида, мы сейчас живем хорошо если в ноль, а чаще в минус. Не в плюс точно. С коррупционными схемами я завязал. Почти. Почти совершенно, – подумав, уточнил он, – не хочу говорить заранее, чтобы не сглазить, но не исключено, что меня повысят, и тогда я хотел бы иметь руки свободными.

– В смысле?

– Не хочу быть повязанным, Фрида. Я не дурак, и если меня назначат, мог бы сделать много, но для этого нужно, чтобы на меня не было компромата.

– Это правильно, Слава.

– Ага, – сказал Зиганшин кисло, – если вдруг меня назначат, то я стану получать очень неплохо, но пока давай повременим с крупными покупками.

– Слава, ну пожалуйста! У меня уже в глазах темнеет от этой посуды!

– А у меня от того, что я один кормлю семь ртов!

Зиганшин знал, что потом пожалеет, но остановиться уже не мог:

– Я не сплю точно так же, как и ты, но каждое утро встаю и еду на службу, и не потому, что очень этого хочу, а потому, что делаю свое дело. Выполняю свой долг и не ною: купите мне то, купите это. Обхожусь тем что есть и не шарахаюсь целыми днями всклокоченный и в пижаме!

– Это не пижама, а домашний костюм.

– Это пижама, Фрида! Причем заблеванная!

– Где? Ой, да, – жена заметалась, оглядывая себя, и покраснела, – прости, не заметила. Сейчас переодену.

– А надо замечать! – Из-за детей повышать голос было нельзя, приходилось орать шепотом, что придавало ссоре какую-то нелепую театральность. – Ты опустилась, Фрида, и не хочешь ничего делать, вот и всё!

Жена молча вышла из кухни. Зиганшин посидел, подышал, потрепал подошедшую Найду по широкому лбу и взялся мыть свою тарелку, размышляя о том, какая он скотина.

Сполоснуть один прибор за собой и то требуется время, а Фриде сколько всего приходится мыть! Кастрюли, сковородки, страшно подумать! По полдня тратит на одну только посуду, а надо еще еду приготовить, постирать, погладить, причем пеленки с двух сторон, потому что Фрида считает памперсы злом и пользуется ими только для прогулок и в исключительных случаях. Надо подмести, вытереть пыль, помочь детям с уроками, приголубить маленькую Свету и сделать еще кучу разных женских дел, о которых он даже не знает, а просто пользуется результатом.

Так если есть возможность хоть немного облегчить человеку труд, надо это сделать, а не взывать к героизму и не унижать, чтоб знал свое место!

Да, пора ему на повышение, ибо науку управления людьми он, кажется, вполне освоил!

Зиганшин поморщился, так ему стало стыдно. Малюсенькое пятнышко, в другой раз он бы его и не заметил. Прическа не идеальная – так можно подумать, он хоть раз отвез жену в город! Сидит она тут с малышами как пришитая, а в их глухомани парикмахеров нет.

Зиганшин вышел в гостиную. Фрида переоделась в нарядный халатик, слишком легкий для зимы, и гладила пеленки на столе, подложив старое армейское одеяло, которое Зиганшин когда-то где-то стащил, но уже не помнил, когда и где.

Волосы она пригладила, как могла, и прихватила Светиным обручем, но они упрямо торчали в разные стороны.

– Сама выберешь или мне заказать?

– Ничего не надо.

– Нет, ты права. Хочешь, я доглажу, а ты пока посмотри, где лучше.

– Да подавись ты своими деньгами! – вдруг выплюнула Фрида.

– Что значит «подавись»? Будто я эти деньги пропиваю!

– Все, я сказала, ничего не надо. Разговор окончен.

– Нет, Фрида! Ты вот реально лучше бы ударила меня сейчас, чем сказать такое! Ты же знаешь, для чего мы бережем деньги.

Она вздохнула и примирительно улыбнулась:

– Да, прости. Я просто подумала, что до весны еще далеко.

– Я же говорю, мы живем в ноль, и если сейчас разбазарим эти деньги, то снова не скоро соберем.

– Ну, может, попозже чуть-чуть. Не ранней весной.

Глаза жены наполнились слезами. Несколько капель упали на пеленку и испарились под утюгом.

– Все говорят, лучше ставить, когда земля осядет, – всхлипнула она.

– Господи, Фрида! Я просто хочу поставить хороший памятник нашему сыну, вот и все. А ты говоришь – подавись. Тебе все равно?

Она покачала головой.

– Иногда мне кажется, что ты забываешь о том, что у нас с тобой был ребенок. Ты поглощена близнецами и не думаешь, что у нас с тобой был сын, который теперь лежит на кладбище. Ты даже ни разу не просила меня съездить к нему с тех пор, как появились эти дети.

– Но сейчас зима, все занесло снегом.

– Нет, не занесло. Там хорошо. Я расчистил дорожку и как следует укутал могилку еловыми лапами, чтобы у нас было место, где мы могли бы его вспоминать, потому что он у нас был, и будет предательством, если мы о нем забудем.

Фрида молча продолжала гладить.

Зиганшин разглядывал веселенький рисунок детской фланели: множество одинаковых собак, высунув языки, ехали куда-то на велосипедах. Совсем скоро ему придется учить близнецов этому нехитрому искусству.

Будет бегать, вывалив язык, как те собаки, и страховать детей, пока они не научатся держать равновесие, а его собственный сын так и останется лежать под землей.

И красивый памятник ничего не изменит. Абсолютно ничего.

– Знаешь, Слава, – сказала Фрида задумчиво, – тебе важно ходить на могилу, а для меня наш сын всегда со мной. Я полюбила этих детей, потому что люблю его и помню, и когда я счастлива, что у меня есть все вы, я думаю и о нем тоже. Помнить – это не значит горевать и отчаиваться, а совсем наоборот.

– Что наоборот?

Фрида сложила пеленку вдвое и стала методично водить по ней утюгом.

– Мне кажется, ты просто наказываешь меня, – вздохнула она, – считаешь, что я не имею права радоваться жизни, раз больше не могу тебе родить, вот и все.

* * *

Отправив текст редактору мужа, Маргарита почувствовала себя немного преступницей, но не злодейкой, а обаятельной мошенницей из хорошей комедии, персонажем, которому она всегда сочувствовала.

Кроме переработанного текста своей неоконченной диссертации, Маргарита отослала редактору и другие очерки мужа. Она ничего там не исправила, только убрала парочку лишних запятых, к которым Костя питал слабость, но после прочтения в голове засела лихая мысль, что она сама тоже способна написать что-нибудь подобное, если как следует постарается.

При жизни Кости у них был уговор – она не читает его книги, потому что это для широкой аудитории, а она все-таки филолог. «Не хочу, чтобы мне пришлось перед тобой краснеть», – говорил Костя.

Она держала слово, пока он был жив, а теперь пришлось вторгнуться в его внутренний мир, который Костя при жизни так тщательно оберегал от посторонних.

Отец тоже никому не позволял заглядывать в свои бумаги. Маргарита грустно улыбнулась. Говорят, что девушки влюбляются в мужчин, похожих на своих отцов. Что ж, внешне Костя и папа были совсем разные, а характеры и привычки у них оказались один в один.

Оба терпеть не могли, когда «чужой мои читает письма, заглядывая мне через плечо».

Когда папа умер, маме из-за его скрытности пришлось пережить немало неприятных минут. На кафедре была создана комиссия по папиному научному наследию, и эти бестактные люди требовали, чтобы мама выдала им папины бумаги, которых, по их расчетам, должно быть много, а не только черновики и наброски. Им якобы доподлинно известно, что папа готовил фундаментальный труд по русской классике.

Они с мамой честно перетрясли всю квартиру, съездили на дачу, но ничего не нашли. Костя принес из дому несколько тетрадей, где записывал папины мысли, и на этом всё.

Что-то обнаружили на кафедре, в рабочем кабинете папы, но это оказались всего лишь заметки, обрывочные записи, понятные только их автору.

Маргарита не удивилась – у отца была замечательная память. Он сначала весь текст выстраивал в уме, а потом только садился и записывал. Так что ничего он не почивал на лаврах последние годы, а напряженно работал, просто не успел перенести на бумагу результаты своего труда.

Наверное, и Костя тоже держал в голове множество идей и замыслов, о которых теперь никто и никогда не узнает.

От этой мысли стало так грустно, что Маргарита поехала в гипермаркет.

…Подойдя к холодильнику с хорошими сырами, Маргарита улыбнулась продавщице и хотела, как обычно, спросить двести граммов рокфора, но вдруг вспомнила, что Кости больше нет и есть сыр некому.

Взглянув в свою тележку, она чуть не ахнула. Задумавшись, Маргарита набрала привычный ассортимент, будто Костя ждет ее дома. Утка, кусок печени для паштета, помидоры черри и рейхан, который она терпеть не может. Даже бутылку крымского вина не забыла, дура!

Раскладывать товар обратно на полки показалось ей неуважительным по отношению к другим покупателям, и Маргарита покатила на кассу, пока не нахватала в забытьи что-нибудь еще.

Возле полок с шампунями ее вдруг окликнули:

– Маргошка!

Она вздрогнула, услышав это имя из студенческих лет. Озорное и энергичное, оно никогда ей не подходило…

– Привет! – толкая перед собой тележку, ощетинившуюся горлышками бутылок, как пиратский корабль пушками, к ней неслась Лена Сиваева, однокурсница и подруга. Хотя таких подруг, как Маргарита, у красавицы Лены была целая толпа.

Маргарита натянуто улыбнулась.

Хорошо, что она надела шубку, и сейчас выглядит не беднее Лены, хоть и далеко не так элегантно. Ну что тут поделать, не всем дано… Ладно, главное, сейчас придумать, как не дать вовлечь себя в тайфун сплетен.

Оттолкнув свою тележку, Лена крепко обняла Маргариту и расцеловала.

– А это Вадим, – сказала она, выпустив старую подругу из объятий.

Маргарита посмотрела. На заднем плане маячил плюгавенький мужичок без шапки в расстегнутой куртке «пилот». Ноги в светлых не по сезону джинсах имели легкую кавалерийскую кривизну.

«Смешной», – неожиданно подумала Маргарита. Лицо у мужичка было некрасивое, треугольное, рот тонкогубый и тоже слегка кривой, будто прорубленный одним небрежным сабельным ударом, а волосы над непропорционально большим лбом топорщились трогательным детским вихром.

Вадим улыбнулся ей, показав морщины, резкие, тоже будто прорубленные.

Маргарита удивилась, что Лена, с ее-то стандартами, вышла за такого страшка, и тоже выдавила из себя улыбку.

Вот дернул же черт поехать в магазин!

– Ну как ты, держишься? – спросила Лена, заглядывая ей в глаза с участием, показавшимся Маргарите показным.

– Держусь.

– Я хотела тебе звонить, но, сама знаешь… Боялась показаться навязчивой, все же столько лет мы не виделись с тобой.

Маргарита неопределенно пожала плечами.

– Может быть, что-то нужно? – не унималась Лена. – Ты скажи, и вообще звони, и в гости приходи, не пропадай! Друзей юности забывать нельзя!

Маргарита кивнула, трусливенько порадовавшись про себя, что горе искупает невежливость и апатичность.

Она покосилась на тележку Вадима: тоже доверху набита. Или большая семья у них, или закупаются к какому-нибудь приему, на который Маргариту, естественно, не пригласят. Ее теперь больше вообще никуда не пригласят, потому что все друзья семьи были со стороны мужа.

Лена предложила подвезти, но Маргарита уже устала от бурного и неискреннего сочувствия и соврала, что вызовет себе такси. Якобы она всегда так делает.

На прощание Лена еще раз обняла ее и воскликнула:

– Обязательно звони, не пропадай!

«Я бы не пропала, – подумала Маргарита, оставшись одна возле стойки такси, – если бы ты в свое время не хотела увести от меня мужа».

Брать машину – ненужное барство, но будет неприятно, если Лена увидит, как бедная вдова чешет с сумками к маршрутке.

Маргарита поднялась на второй этаж торгового центра, откуда открывался прекрасный вид на парковку.

Почему-то у нее никогда не было близких подруг, ни в школе, ни в университете, и потом, на работе, тоже как-то не сложилось.

Маргарита искренне хотела доверять людям, но раз за разом они доказывали, что делать этого не стоит. Та же Лена – вроде добрая и умная девушка, но заигрывала с Костей у Маргариты за спиной, надеялась очаровать его своей карамельной прелестью.

А теперь лезет с поцелуями как ни в чем не бывало: «звони, не пропадай!»

«Не пропаду!» – усмехнулась Маргарита.

Мама была права, когда говорила, что умному, интеллигентному и порядочному человеку очень трудно найти себе друзей. Нужно крепко держаться семьи и искать близких в родственном кругу, а не где попало. Девять из десяти предадут и продадут, и не поморщатся.

«Помни, Маргарита, когда человек оказывается к тебе слишком близко, он может не только обнять, но и ударить».

И все же она не чувствовала себя одинокой. У нее был Костя Рогачев, сначала недосягаемый прекрасный принц, к которому она убегала в своих мечтах от грустной жизни, потом – настоящий и преданный друг, почти брат, а потом – муж, с которым она была счастлива так, как редко выпадает на долю земной женщины.

Только он ушел, и она тоже убежит из реальности, теперь не в мечты, а в безнадежные воспоминания…

Тут наконец на парковке показались Лена с Вадимом. Подойдя к шикарному джипу, они выгрузили покупки в багажник, а потом Лена села на водительское место.

Маргарита слегка позавидовала и вдруг сообразила, что тоже может взять со столика в прихожей ключи с дорогим кожаным брелоком, спуститься во двор, открыть «мерседес» мужа, сесть за руль и поехать. Права у нее есть и машина куплена на ее имя, Костя ездил по генеральной доверенности.

Пожалуйста, Маргарита, рули сколько хочешь! Никто теперь не предостережет, что она слишком нерешительная и рассеянная, чтобы водить машину.

Маргарита усмехнулась. Хорошо, если она доедет до первого столба, а если до первого пешехода?

Если вдруг попадет в аварийную ситуацию, ни за что не сумеет сосредоточиться и найти правильный выход, а не попадет, так не замедлит сама эту ситуацию создать. Нет, вождение – это не для нее. Кстати, вот и решение насущных финансовых проблем на первое время – продать машину. «Мерседес» дорогой, муж ездил очень аккуратно, так что миллион рублей за него можно будет выручить, а это хороший памятник и год жизни. Или даже полтора.

Странно, почему она сразу не вспомнила о машине как об источнике денег? Про драгоценности подумала, а про «мерседес» – нет, хотя тысячу раз перекладывала ключи от него с места на место, вытирая пыль в прихожей.

Она еще немного понаблюдала, как к машинам и от машин идут люди. В основном парами, но есть и с детьми. Вот молодая мать толкает перед собой тележку, оскальзываясь на ледяной корочке асфальта, а отец несет на плечах ребенка в ярком комбинезоне. Вот еще муж с женой, держат за руки малыша, и даже отсюда, с высоты, видно, что второй у них на подходе. Есть и одинокие, но мало, и, судя по нагруженным тележкам, дома их кто-то ждет.

Жизнь… Каково оно на вкус – простое человеческое счастье? Не выстраданное, не вымечтанное, а просто упавшее на голову в двадцать лет?

Пожениться «по залету», а не по великой любви, родить здорового ребенка, а потом второго, когда мужу станет ясно, что совместная жизнь выносима и даже иногда приятна.

Понимают ли эти люди, что счастливы, или не ценят своего благоденствия и сытости и втайне томятся по чему-то настоящему? По тому, что довелось пережить ей и что теперь никакая смерть у нее не отнимет…

Тут размышления Маргариты были прерваны телефонным звонком. Она даже вздрогнула от неожиданности – так редко оживал ее мобильный. Оказался редактор мужа, отчитался, что текст получил, но пока с ним не работал, и спросил, все ли это материалы Константина Ивановича или есть что-то еще?

– Я не знаю, – вдруг вырвалось у Маргариты, – я еще не разбирала документы мужа.

– Понимаю и нисколько вас не тороплю.

– Это было в папке «новая книга», – вдохновенно врала Маргарита дальше, изумляясь самой себе, – поэтому я так быстро вам переслала. Знаю, что написание книг – это творчество, а издание – производство, и оно не должно простаивать, вот и открыла компьютер мужа, но пока не в силах смотреть все его документы. Кроме того, он много писал от руки…

Выслушав обещания редактора ждать столько, сколько потребуется, Маргарита зашагала на остановку. Конечно, она не станет писать статьи и продавать их как творчество мужа! Ни за что не станет. Это низко. Но, черт побери, приятно хоть на секунду почувствовать себя человеком, способным на такое.

* * *

Зиганшин сидел в кабинете мрачный и искал на чем бы сосредоточиться, чтобы не думать о Фриде. Никак у них не получалось помириться по-настоящему!

Он извинялся, заказал лучшую стиральную машину и посудомойку из тех, что мог себе позволить, но ничего не помогло. Фрида держалась с ним спокойно, но холодно, и в конце концов он сам вспылил, наорал, что если ей что-то мерещится, то это ее личные проблемы, а он не обязан постоянно разгонять чужие галлюцинации. И в конце концов, он дома имеет право быть самим собой, а не ходить все время вывернутым наизнанку, лишь бы только Фридочка ничего плохого не подумала. Жена ответила, что разрешает ему быть любой сволочью, как только его душеньке будет угодно, и взамен просит одно – чтобы он оставил ее в покое.

Зиганшин оставил и чувствовал себя очень плохо. Они ссорились и раньше, но после этой размолвки между ними будто появилось что-то страшное, холодное и чужое, и Зиганшин знал, что просто помириться теперь будет недостаточно. Прежде они должны будут вместе посмотреть в глаза этому чужому и уничтожить его, иначе оно затаится и потихоньку будет расти, пока не окрепнет и не сожрет их обоих.

«Неужели она не понимает, что я хотел одного своего ребенка, а получил троих чужих? – думал Зиганшин с горечью и обидой. – У нее материнский инстинкт, соски-пеленки, все это на уровне биологии. А мне что делать? У меня таких гормонов нету, чтобы скорбь моя заглохла. Не производит их мой мозг или что там ответственно за всю эту лабуду. Она уже всерьез думает, будто сама родила близнецов, а мой сын – для нее его будто бы и не было. Когда его достали, она была в наркозе, и хоронил я его один. Вот она и несет всякую чушь – когда земля осядет. Так гробик был крошечный, меньше колыбельки, земля давно над ним осела… Но она ничего этого не видела, потому что была на грани жизни и смерти. Конечно, ей удалось себя убедить, что это она близнецов выносила, а не нашего с нею ребенка. Здоровый мозг защищается от горя, и слава богу!»

Макс Голлербах, мощный специалист в области психиатрии, когда-то говорил ему, что у молодых матерей блокируется негативная информация, чтобы они могли сосредоточиться на ребенке. Биологический механизм, обеспечивающий потомству выживание. Хорошо, если так, но у него-то этого механизма нет! Только всем плевать. Никто в семье и не подумал, что он тоже страдает.

Сначала пришлось держаться из-за Фридиной болезни, потом появились эти дети… Не дали ему распуститься и погоревать. Но разве сказали спасибо, что он удержал семью, когда все готово было рухнуть? Черта с два! Опять упреки, видите ли, он не так весел, как Фриде теперь хотелось бы!

Ей теперь не нравится, что он грустит! «Ты мне мстишь, что у тебя полные штаны генетического материала, а я не могу его воспринять!» – в сердцах выкрикнула Фрида. Он ответил, что мысль о бесплодности жены – единственное, что как-то скрашивает его существование, потому что если вдруг в доме появится еще один ребенок, он пойдет и застрелится.

После этих слов супруги не разговаривали, и Зиганшин не знал, как все исправить, а главное, как перестать злиться на Фриду.

Вдруг эти горькие мысли перебил звонок Анжелики Станиславовны. Зиганшин поморщился, но трубку все-таки взял.

– Привет, дорогой! Я что звоню… Ты берега-то видь, родимый!

Зиганшин нажал на отбой. Через секунду ожил городской телефон.

– Слушай, тут что-то связь барахлит, разъединилось…

– Не «лось», а «лся».

– Что? Какой лось?

– Анжелика Станиславовна, меня зовут Мстислав Юрьевич. Если трудно выговорить, то товарищ подполковник. Когда мне в служебное время тыкают и говорят «родимый», я считаю, что люди ошиблись номером. Или дверью.

– А, да?

– Да, Анжелика Станиславовна.

– Ну не знаю, я привыкла, чтоб по-простому…

– Деловой этикет – это довольно просто.

– Ну ладно, товарищ подполковник, Мстислав Юрьевич, что ты себе позволяешь, родной? То есть позволяете!

Она сделала эффектную паузу, видно ждала, что собеседник вскипит или начнет оправдываться, но Зиганшин молчал.

– Что это за партизанщина? Опера роют, а я знать не знаю. Разве так делают, род… товарищ подполковник?

– Вы хотели, чтобы я вник. Я вник.

– Ну так со мной надо было обсудить, родной ты мой! То есть вы! Вы-вы-вы!

Зиганшин засмеялся. Упрек был не совсем несправедлив.

– Хорошо, Анжелика Станиславовна, буду помнить, что вы лицо процессуально самостоятельное.

– Ну то-то! Слушай, а может, пересечемся? Потрещим? Обменяемся информацией да и наметим стратегию? А? Так-то оно веселее пойдет! Знаешь что, давай-ка ты ко мне прямо сегодня в гости приходи! Ой, прости, приходите! Вы, Мстислав Юрьевич, товарищ подполковник, приходите в гости!

– Не могу, Анжелика Станиславовна. Спасибо, но я человек семейный.

– Ну так с семьей и приходи! Познакомимся как раз, дело-то у нас, чай, не последнее!

Зиганшин сдержанно проинформировал настырную даму, что обременен семьей с маленькими детьми, и поэтому служебными вопросами занимается исключительно в служебное время. Он дал расследованию новый толчок, а дальше Анжелика Станиславовна пусть сама глобалит.

– Обидно как! Ты вроде парень башковитый, да и вообще я считаю, что коллеги должны дружить семьями. Это великая сила. Что, неужели один жалкий вечерок не выкроишь?

– Боюсь, что нет. Дети совсем еще маленькие. Давайте мы по мере накопления информации встретимся или у меня в кабинете, или у вас, и спокойно все обсудим.

– Не азартный ты человек, – вздохнула собеседница, – ну, может, все-таки соберетесь вместе с супругой. В выходные, например.

Зиганшин сдержанно попрощался, но упрек задел его, поэтому пришлось вызвать Васю Шаларя и спросить, как там продвигаются поиски таинственного наследника.

Вася сказал, что пока никак. Мать Дымшица не усыновляла детей мужа, потому что к моменту ее вступления в брак пасынки были уже совершеннолетние. Сейчас один живет в Новосибирске и является вполне состоятельным человеком, а другой так вообще депутат. Троюродного брата Рогачева сейчас проверяют омские оперативники, но там тоже, похоже, глухо. Приличный человек, работает невропатологом, жена – медсестра. Есть двое детей, но они еще слишком маленькие, чтобы в чем-то их подозревать.

Небольшие сложности возникли с поисками отца Оксаны Максимовны. Выяснилось, что в советское время он сделал неплохую карьеру, дорос до директора домостроительного комбината. Потом началась перестройка, приватизация, отец самозабвенно включился в эти игры и какое-то время рулил крупным бизнесом, но потерял осторожность, и все рухнуло.

Глава семьи вроде бы не умер, но бесследно пропал, и оставалось только гадать – то ли убит конкурентами и закопан где-нибудь в лесу, как было заведено в те непростые годы, то ли добровольно исчез, чтобы защитить жену и дочь. В общем, судьба его была не так важна, потому что никаких детей, кроме Оксаны, за ним не числилось.

Мстислав Юрьевич вздохнул. Если бы преступник достиг своей цели, сейчас нотариусы бы метались в поисках наследника и уголовному розыску осталось только проверить его на причастность. Но что-то пошло не так, Маргарита с Дымшицем остались каждый при своем, поэтому оперативникам самим придется составлять генеалогическое древо и искать на нем гнилой побег.

Может, проще зайти с другой стороны? Зиганшин спросил, как продвигаются поиски сообщника, и получил ожидаемый ответ, что тот как сквозь землю провалился.

Хотя это странно… Да, установить личность на основании одних только свидетельских показаний удается редко, но всегда находится человек, который что-то заметил. А тут – полный ноль, а ребята тщательно искали. Провели несколько поквартирных обходов, говорили с продавцами близлежащих магазинов и официантами кафе через дорогу. Шаларь, артист своего дела, выяснил, что в кафе гуляла свадьба, и не поленился опросить гостей, не видели ли они случайно человека, несшего пакет с картинкой из ярких роз или просто большую сумку.

Нет, никто ничего не заметил, даже глазастые пенсионерки. Ни подозрительного человека, ни пакета.

А это странно, вдруг сообразил Зиганшин, если учесть, что звонок раздался сразу в дверь, а не в домофон. Так показала Маргарита, и пока нет оснований ей не верить.

Как может чужой человек попасть в парадное? Или войти с кем-то, или позвонить в другую квартиру. Мол, надо к Дымшицам, а они не отвечают. Или: здрасте, я ваш новый почтальон, откройте, пожалуйста, а то мне ключа еще не дали.

Допустим, так. Но где тогда свидетели? Неужели настолько боятся признаться, что из беспечности впустили злоумышленника?

Зиганшин представил себя на месте злодея. Если бы он отдал людям сумку со взрывчаткой, то постарался бы свалить как можно скорее. Но никто не видел торопящегося человека ни непосредственно перед взрывом, ни сразу после.

О чем это говорит? Действовал профессионал? Или просто гражданам на все плевать?

Зиганшин очень хотел помириться с женой. На выезде из города джип немножко закрутило по льду, он еле удержал руль и чуть не выехал на встречку. Скорее всего, обошлось бы максимум мятым боком, но все равно возникло в душе чувство почти невыносимой чистоты и свежести, как бывает, когда только-только избежишь опасности.

Все обиды на Фриду показались глупой шелухой и тут же исчезли. Она женщина, а он – сам дурак, вот и все. И совершенно зря он бесился, что один терпит. Так и надо, потому что физически пострадала Фрида, а не он, она приняла на себя удар, поэтому ему сам Бог велел терпеть все остальное.

По дороге Зиганшин придумывал разные варианты своей капитуляции, и все они казались такими хорошими, что не терпелось поскорее обнять жену.

Только когда он вошел в дом и сказал: «Фридочка!» – она окатила его таким ледяным взглядом, что слова застряли в горле.

– Мстислав, разреши попросить тебя об одной вещи, – процедила жена, войдя вслед за ним в ванную.

Зиганшин застыл с намыленными руками.

– Ты можешь делать все, что тебе вздумается, но я бы хотела, чтобы ты выбирал себе таких любовниц, которые не станут звонить мне и учить жизни.

– Не понял?

Он опустился на край ванны, бестолково комкая в руках полотенце.

– Я не вправе тебе что-то запрещать, – продолжала Фрида звенящим от ненависти голосом, – только когда любовница звонит жене с требованием предоставить мужу больше свободы, это, согласись, несколько чересчур. Я, кстати, сказала ей, что не удерживаю тебя.

Зиганшину стало казаться, что он спит или сошел с ума.

– Фрида, а ты ничего не путаешь?

– Ничего.

– Но у меня нет никаких любовниц.

Она поморщилась:

– Слава, я тебя не осуждаю. Живи как хочешь, только избавь меня от подобных оскорбительных ситуаций.

– Зайчик, я чист перед тобой, клянусь! Понятия не имею, кто это мог быть.

– Некая Анжела.

– Да иди ты!

– Прямо хрестоматийно как-то даже, – холодно усмехнулась Фрида, – ни прибавить, ни отнять. И знаешь что, кроме наставлений, она трогательно предложила мне дружбу. Так я начинаю думать, почему бы и нет?

Зиганшин наконец сообразил, в чем дело.

– Ах, это! – воскликнул он. – Ну конечно! Только откуда она узнала твой номер…

– Действительно, какой досадный недочет!

– Фридочка, тебе совершенно не о чем волноваться! Это коллега, психопатка одна из Следственного комитета.

– И?

– И она приглашала меня в гости, чтобы обсудить сложное дело, а я отказался, потому что у меня семья. Ну а ей, видимо, вступило в ум… – Зиганшин нахмурился, пытаясь постичь дикую логику Анжелики Станиславовны. – Короче, не знаю я, о чем она думала!

– Да уж.

– Хочешь, сейчас прямо наберем ее и спросим.

Фрида покачала головой:

– Нет, Слава, давай я тебе поверю.

– Давай!

– А ты постарайся, чтобы больше этого не повторилось.

– Конечно, Фридочка! – Зиганшин хотел обнять жену, но она отстранилась.

– Прости, Слава. Пока не могу.

* * *

Маргарита поехала к мужу на работу. Никто ее не торопил, не требовал, чтобы она поскорее забрала Костины личные вещи, но ей самой захотелось побывать там, где прошла юность и молодость.

Поправляя перед зеркалом беретик, Маргарита задержала взгляд на ключах от «мерседеса». Может, попробовать? Тут ехать недалеко, по второстепенным улицам, дорога прекрасно ей известна…

Она протянула руку и сразу отдернула. Маргарита – шофер! Ха-ха-ха, чушь несусветная! Топай-ка, дорогая, пешком, не создавай проблем ни себе, ни людям.

…Интересно, что чувствуешь, переезжая или меняя место работы? Маргарита этого не знала. Всю жизнь прожила в одной квартире, и работать осталась там же, где училась, в университете. Так мало было в жизни перемен…

И на кафедре почти ничего не изменилось. Все те же широкие коридоры и тесные кабинеты, старинные шкафы, дубовый паркет. Только люди уже другие, и, кроме Давида, никто не помнит, что когда-то она тоже здесь работала.

Не оставила она следа в науке.

Маргарита подошла к массивной двери с тяжелой медной ручкой и постучала. Никто не ответил. Что ж, подождем.

Она опустилась на узенькую скамеечку в простенке.

Господи, как же давно она последний раз сидела под этой дверью!

Маргарита улыбнулась, вспоминая свой ужас перед тогдашним завкафедрой. Все время казалось, что сейчас он разоблачит ее, самозванку, папину дочку, глупого ребенка, пытающегося играть на равных со взрослыми людьми.

Да, похоже, именно из-за этого страха она не показала руководителю свою диссертацию.

А потом вышла замуж, и Костя сказал, что не надо мучиться. Он обеспечит семью, так что жене ни к чему страдать на нелюбимой работе.

Работа была не так чтобы совсем уж ненавистна, но Маргарита подумала: «Действительно, какой смысл в диссертации ради диссертации? Ну, получу степень, должность ассистента, мне доверят читать лекции, станут требовать научной продукции… И буду я, как белка в колесе, выжимать из себя всякую муть, лишь бы только удержаться на кафедре. Всю жизнь пытаться прыгнуть выше головы, доказывать, что соответствую занимаемой должности и званию дочери своего отца? Нет, лучше уж позабочусь о маме и муже!»

Маргарита уволилась и не жалела.

Непонятно только, почему собственная убогая диссертация теперь представляется ей прямо-таки шедевром?

Тут двери аудитории распахнулись, и коридор заполнился студентами. Маргарита смотрела, как они сбиваются в группки, страстно что-то обсуждают. Кто-то несется к кофейному автомату, кто-то остается один, уткнувшись в телефон. Молодежь такая, молодежь сякая… Точно такая же, даже мода не так уж сильно изменилась со времен Маргаритиной юности.

Во всяком случае, среди молодых больше хороших людей, чем среди старых. Горечь потерь еще не отравила их, и Маргарита мысленно пожелала этим детям, чтобы все у них в жизни складывалось удачно.

Давид вышел последним. Заметив Маргариту, быстро направился к ней, худенький, сутулый, с блеклым лицом и уныло повисшим носом.

В молодости Давид одевался как попало, но когда стал заведующим кафедрой, понял, что положение обязывает. Оксана повела его в магазин, но вот странность, чем элегантнее смотрелся костюм на вешалке, тем явственнее превращал Давида в подгулявшего деревенского гармониста.

Маргарита сама была свидетельницей этого необъяснимого феномена.

Хотя почему необъяснимого? Это семейное, потому что она тоже не умеет носить вещи, всегда несуразно выглядит.

Убедившись, что костюмы мужу категорически не идут, Оксана стала одевать его в твидовые пиджаки с замшевыми заплатами на локтях. Любому другому мужчине этот фасон добавляет академичности, интеллигентного шика, только не Давиду.

Он всегда выглядел как Акакий Акакиевич в старой шинели.

Маргарита улыбнулась неожиданно пришедшему в голову литературному примеру, расцеловала племянника и вошла вместе с ним в кабинет.

– Ну как ты? – спросила она как можно мягче.

Давид заботился о ней, навещал в больнице и привез домой. Первые три дня, пока в квартире шли следственные действия, Давид ночевал у Маргариты, и она звала его остаться, но он хотел поскорее ликвидировать разрушения, причиненные взрывом, чтобы, когда Оксана выпишется из больницы, ничто не напоминало ей о пережитом.

– Ты уже лекции читаешь?

Он развел руками:

– Ты же знаешь, что трудоголизм это прямо вот мое.

Давид изучал классическую русскую литературу, но любил попробовать на вкус современные слова и выражения.

– Знаю, – сказала Маргарита тихо.

Когда болел Петенька, Давид просто сжигал себя работой.

Он легонько погладил Маргариту по плечу, но вдруг словно опомнился, отдернул руку и сказал:

– Ты не звонишь.

– И ты.

– Я боюсь. Мне кажется, ты на меня сердишься.

– Господи, Дава! За что?

– Что Костя погиб. Он же хотел пойти со мной, а мы его отговорили.

– А я думаю, это ты на меня злишься. Оксана должна была выйти в кухню, а не я. Мне очень хочется поговорить с тобой, только когда я беру в руки телефон, сразу представляю, как ты меня ненавидишь, что я спаслась, потому что взялась хозяйничать.

– Да ты что, Рита! Выброси из головы!

– И ты выброси.

– Хорошо. Все-таки мы с тобой похожи. Думаем одинаково.

– Ага.

– Хорошо, что выяснили, правда? Но такая тоска берет, как подумаю, что Костя мог вместо меня пойти к этим детям…

– Он же их не знал.

– Какая разница? Главное, что я все равно не пострадал бы, потому что Оксана заставляла меня ехать за вином. Она забыла, оказывается, купить.

– Странно.

Маргарита нахмурилась. Это действительно странно. Оксана не любит и не умеет готовить, но при этом хозяйка на редкость хлебосольная и тщательно следит, чтобы гости остались довольны. Всегда к их приходу были наготове бутылочка крымского вина для Кости и коробочка восточных сладостей для Маргариты.

– Забыла напрочь, – повторил Давид, – спохватилась только когда вы уже пришли, и стала меня выпихивать из дома – съезди да съезди. Как это взрослые люди собрались и не выпьют? Ради чего тогда Рогачевы на такси приехали?

– А ты?

– А мне было лень. Но пока препирались, к соседям приехала «cкорая», и стало не до вина. Ох, Рита, я каждую ночь просыпаюсь от мысли, что, если бы сразу послушался Оксану, Костя был бы жив сейчас! Я бы поехал за вином, и тогда ему пришлось бы подняться к соседям. А вы бы, оставшись одни, не стали открывать незнакомому человеку! Все могло сложиться иначе, если бы не моя лень, поэтому, наверное, я и не звоню тебе, Ритуля.

Не находя слов, Маргарита молча обняла Давида.

Да, ей жаль, что погиб Костя, а не Давид, и ему тяжело смотреть на нее, здоровую, когда жена борется за жизнь в реанимации.

Только терзать душу бесплодными сожалениями, почему так, а не иначе, еще тяжелее.

Они немного посидели молча, а потом Давид повел ее в преподавательскую, к столу мужа. Маргарита вспомнила, какой несправедливостью ей казалось, что Костя сидит вместе со всеми. Даже немножко злилась на Давида, отчего ему не приходит в голову уступить половину своего кабинета. Ну и что, что Дава – завкафедрой, зато на Косте держится вся научная работа!

Дава – хороший и порядочный человек, добрый, отличный семьянин. Но он получил кафедру по одной-единственной причине: не постеснялся выйти на защиту с серой и блеклой докторской, в которой интерес представляла только фамилия автора. Дымшиц! У кого поднимется рука закатить черный шар этой франшизе?

Ну а Костя был слишком требователен к себе.

Ах, не зря говорят, что таланту надо помогать, а бездарность сама пробьет себе дорогу. Если бы она была чуть настойчивее, совала нос в дела мужа чуть больше, чем он ей позволял, пилила бы его, вдохновляла, убеждала в том, что каждая буква, написанная им – гениальна, он поборол бы свой перфекционизм и защитился. И получил бы кафедру, не эту, так другую, в другом вузе, где фамилия Дымшиц не вызывает такого благоговейного трепета!

А теперь Костя умер, и никогда не станет доктором наук. От этой мысли защипало в глазах, пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не разрыдаться.

Давид побежал читать следующую лекцию, и Маргарита осталась одна среди незнакомых людей, чувствуя себя какой-то мародеркой.

Посмотрела внимательнее – нет, ни одного знакомого лица. Никто из этих женщин не работал здесь при ней. Наверное, они были на похоронах и выражали соболезнования, но тогда она ничего не видела от слез.

Она села за стол, провела пальцем по клавиатуре компьютера. Давид сказал, что все документы уже скопировал себе, и для вдовы там нет ничего интересного, но пусть она на всякий случай проверит, прежде чем айтишники отформатируют диск.

Поеживаясь от неприятного ощущения, будто что-то ворует, Маргарита открыла папку с документами. Планы работы кафедры, индивидуальные планы, какие-то отчеты, списки научных работ и прочая бюрократия.

Она поискала на другом диске: ничего. На всякий случай прогнала поиск по тексту, вбив в строку поиска «Гоголь Пушкин Толстой». Мало ли где Костя запрятал папку с текущей работой.

Нет, ничего нового. Такое впечатление, что Костя дома писал свои научно-популярные книжки, а на кафедре просто отсиживал часы. Но невозможно, чтобы так было!

– Простите, – обратилась она к девушке за соседним столом, тем самым, за которым когда-то сидела сама.

Та холодно взглянула и ничего не ответила. Маргарита подумала, что чем-то девушка напоминает ее саму в молодые годы. Маленькая, невзрачная, одетая скромно, чтобы не обнаружить отсутствие вкуса, но робко пытающаяся заявить о своей женственности с помощью стильных очков и распущенных волос.

– Пожалуйста, помогите мне разобраться с файлами Константина Ивановича, – улыбнулась Маргарита.

Девушка молча подошла и села за Костин компьютер, довольно бесцеремонно вытеснив Маргариту. Пальцы запорхали по клавиатуре.

– Это все, – буркнула она, – если бы было что-то еще, я бы знала.

– Спасибо. А вы не могли бы помочь мне освободить стол Константина Ивановича?

Девушка кивнула.

– Спасибо, – повторила Маргарита, – у меня самой не хватило бы духу.

Девушка резким, мужским движением вытянула из стола верхний ящик. Там оказалось на удивление мало вещей: несколько методичек и авторефератов вперемешку с мелкой канцелярской дребеденью. Ручки, скрепки, пустые файлы.

В следующем ящике Костя хранил авторские экземпляры своих книг, а в последнем лежали туалетные принадлежности. Маргарита сама настояла, чтобы муж имел аварийный комплект. Вдруг внезапно вызовут вышестоящие инстанции, или сами нагрянут, и доцент Рогачев должен предстать перед ними аккуратным и свежим.

Она вздохнула. Что делать с этим теперь?

И неужели это – все? Ни одной личной вещи? Ни фотографии жены, ни сувенира из поездки?

Может быть, полицейские забрали, когда проводили обыск?

Она вынула стопку книг и под ними увидела небольшую кипу бумаг.

Приободрилась, но, оказалось, тоже ничего интересного – в основном черновики с расчетами часов для индивидуального плана работы преподавателя, расписания лекций и прочее такое.

Все старое, лет десять прошло, как Костя это писал, а то и больше. Сейчас не нужно считать на бумаге, компьютер все сделает сам.

Маргарита взяла бумаги, собрала их в аккуратную стопочку и перелистнула. Вдруг показалось, что она видит почерк отца. Проверила: так и есть, на обратной стороне одного черновика несколько фраз, которые явно писал папа, его твердый четкий почерк ни с чем нельзя перепутать.

Она улыбнулась. Папа всегда приходил на помощь, когда трудно, вот и сейчас сумел подать весточку…

Смахнув легкие, светлые слезы, она вчиталась:

«…рассуждают о благородстве. Не устают превозносить важность воспитания, однако же, по моим наблюдениям, низость человеческая не имеет никакого отношения ни к образованию, ни к манерам. Встречались мне и неграмотные крестьяне, чьи души были исполнены благородства, и академики, совершавшие такие дикие подлости, до которых, казалось бы, человек не способен опуститься в силу брезгливости. Видел я и потомков дворянских родов, которые так страстно кичились своим происхождением, так задирали нос, что не могли уже различать низкое и высокое.

Великая русская литература, инженеры человеческих душ… Наивное заблуждение.

Все гораздо проще. Подлые люди жалки в слабости и безжалостны в силе, потому что счастье для них равно удовольствию. Благородные же натуры понимают, что это не так.

Литература может успокоить мятущуюся душу, но возвысить низкое не в силах. Подлец изучит наследие классиков вдоль и поперек и будет рассуждать, но когда придет время действовать…»

Дальше несколько строк были вымараны, а ниже – набросок лошади. Папа всегда рисовал коней, когда был раздражен или в плохом настроении. Маргарита улыбнулась мрачной лошадиной морде. Похоже, отец готовился к очередной программной речи об исключительной важности русской литературы в воспитании молодежи и слегка разбавил пафос этим едким замечанием.

Как хорошо, что этот листочек затерялся среди Костиных бумаг и попал ей в руки именно сейчас, когда она осталась совсем одна и так нуждается в утешении.

Текст злой и ни к чему, а лошадь она поставит в рамочку, или нет, лучше просто приколет кнопкой к стене над письменным столом, будто папа жив и нарисовал картинку, чтобы дочь не грустила.

Задумавшись, Маргарита не заметила, как к ней подошла пожилая женщина, протянула чашку и мягко сказала:

– Возьмите, это Константина Ивановича.

Маргарита хотела отмахнуться, но вспомнила, как тщательно выбирала эту вещичку в фирменном магазине императорского фарфорового завода, как радовалась, что нашла экземпляр с литературной тематикой. Почему-то интеллигентные, возвышенные картинки изображались в основном на кофейных чашках, а чайные были гораздо проще: цветы или абстрактные узоры. И вдруг Маргарита наткнулась на настоящую мужскую чашку, как говорят в народе, бокал, прекрасной формы, с изображением раскрытой книги и летящих строк. Ох, как она радовалась своей покупке!

Она огляделась – во что бы завернуть, чтоб не разбить?

Все куда-то разошлись, с ней осталась только молчаливая девушка.

– А вы не отдадите мне эту чашку? – вдруг спросила она.

Маргарита растерялась.

– Пожалуйста! – с нажимом повторила девушка. – Мне бы так хотелось оставить что-то на память о Константине Ивановиче!

– Но… – Маргарита развела руками, – я даже не знаю…

– Господи, да неужели вам недостаточно памятных вещей? – выкрикнула девушка. – Я ведь тоже его любила!

– Простите?

– Да, я любила вашего мужа! И он любил меня!

Маргарита нахмурилась. Вся мизансцена слишком сильно отдавала дешевой мелодрамой, чтобы уязвить ее по-настоящему.

– И у вас с ним что-то было?

– Господи, ну, конечно же нет! Константин Иванович – благородный человек, он хранил вам верность!

– Рада это слышать, – сказала Маргарита, удивляясь своему спокойствию.

Почему она не чувствует боли от признания девушки? Не верит? Но это вполне могло быть правдой. После восемнадцати лет брака почему бы не побаловать себя влюбленностью в юную, одухотворенную деву? Жена женой, но рядом с ней сердце давно бьется ровно, а хочется еще ощутить молодой восторг, почувствовать себя сильным и живым.

– Мы с Константином Ивановичем любили друг друга слишком сильно, чтобы опуститься до служебного романа, – произнесла девушка высокомерно.

Маргарита кивнула и улыбнулась. Девушка так похожа на нее саму, и любит так же. Чисто и самоотверженно. Надо отдать ей чашку, пожалеть и пообещать, что она будет еще счастлива.

Так решила Маргарита, но руки вдруг сами проворно завернули чашку в листы университетской многотиражки и убрали в сумку.

Проверив, что взяла все, она направилась к выходу, но в дверях обернулась:

– Пейте чай из собственных чашек, дорогая.

* * *

Зиганшин, бледный от ярости, влетел в Следственный комитет, но кабинет Анжелики Станиславовны оказался заперт.

Она появилась секунда в секунду к началу рабочего дня, и, если и удивилась, увидев его подпирающим свою дверь, то никак этого не показала.

– Привет, – сказала она, – вам привет конечно же, я имею в виду!

Войдя к себе, Анжелика Станиславовна сбросила шубу прямо ему на руки в манере роскошной женщины, пришлось стоять и ждать, пока она откроет шкаф, достанет плечики и аккуратно расправит на них свое гигантское манто.

– Анжелика Станиславовна, – процедил Зиганшин, когда она наконец уселась за рабочий стол, – не смейте больше звонить моей жене.

– Почему?

– Потому что это недопустимо!

Судя по изумленной физиономии, Анжелика Станиславовна этого не понимала.

– Да почему? – повторила она. – Мы, жены, всегда держались вместе! Женсовет не зря придумали, и это великая сила! Это же так здорово, когда есть кому помочь, а когда маленькие дети, так вообще святое дело! Ты садись, кстати, чего маячить.

– Это не святое дело, а вопиющая бесцеремонность! – выпалил Зиганшин и остался стоять.

– Ну как иначе-то? Вы, мужики, всегда при деле, то в море, то где, а с кем-то надо душу отвести, посоветоваться. С детьми пособить. Сегодня я с твоими посижу, завтра – ты с моими, взаимовыручка! Детские вещи опять же. Если все новое покупать, так разоришься. У тебя, кстати, кто?

– Конь в пальто!

Анжелика Станиславовна засмеялась:

– Не, у меня на девочек. Целый пакет, надо тебе?

– Вам.

– Да-да, вам, товарищ подполковник.

– Нет, не надо.

– Ты у жены сначала спроси. То есть спросите.

– Анжелика Станиславовна, настоятельно прошу ограничить наше общение рамками служебных вопросов.

Она отмахнулась:

– Да ну тебя! Я как лучше…

– Лучше держитесь от нас подальше и удалите телефон моей жены из памяти раз и навсегда! Откуда вы, кстати, его взяли?

– Ха! Или мы не следователи?

– У оперативного дежурного, верно? Так что не надо меня впечатлять своей дедукцией. Анжелика Станиславовна, моя жена дала свой телефон на самый крайний случай, а вовсе не для того, чтобы ей в душу лезли всякие!

– Спасибо, – улыбнулась собеседница.

– Вы же сами женщина, и должны понимать, что в нашей ситуации жена болезненно реагирует на многие вещи…

– О чем ты говоришь?

– Сами знаете.

Анжелика Станиславовна взглянула на него с недоумением.

Зиганшин удивился:

– Неужели вам не рассказали?

– Нет. А что?

– Ничего! Не знаете, и отлично! И не нужно вам. Нет, правда не знаете? Реально никто не насплетничал?

– Нет.

– Ну хотя бы о том, что я сволочь, с которой опасно связываться, проинформировали?

– О, в этом не сомневайся.

Она улыбнулась, и Зиганшин вдруг не удержался, фыркнул.

– Я в курсе, что ты просто ужас, летящий на крыльях ночи! То есть вы ужас, товарищ подполковник. Ладно, я хотела как лучше. Так рассуждаю: кто-то должен сделать первый шаг навстречу, почему не я? Всегда отлично получалось, но раз ты говоришь, что не надо, так не буду. Не побеспокою больше, разве что вы сами к нам в гости соберетесь. Вы это сейчас не вы конкретно, а вы с женой. Ты когда закончишь беситься, подумай, что это будет очень хорошо, если мы подружимся семьями.

– Да неужели?

– Истинно так, мой дорогой. Хорошим людям важно держаться вместе, особенно когда у них маленькие дети. Я только благодаря взаимовыручке смогла на службе удержаться.

– Аргумент вообще сомнительный, – буркнул Зиганшин себе под нос.

– Что ты там бормочешь?

– Ничего.

– Конечно, с тремя детьми карьеры я бы так и так не сделала, – вздохнула Анжелика Станиславовна и вдруг улыбнулась ему почти по-человечески, – но хоть на месте следователя усидела, не скатилась в домохозяйки, и только благодаря поддержке других жен. Сколько раз они моих девок из сада забирали, не сосчитать! Они в будни, а я зато в выходные с их ребятишками отдувалась, чтобы соблюсти баланс.

Зиганшин пожал плечами.

– Ты думаешь, зачем такие жертвы? – фыркнула Анжелика. – Типа дура несусветная, сидела бы уж лучше дома, утирала детям сопли, а не лезла в следственный процесс!

Зиганшин снова пожал плечами.

– Только я работу свою люблю, и всегда делала ее хорошо.

– Ага. Все пять дней, которые не пришлись на декреты и больничные по уходу за детьми.

– Справедливо, – кивнула Анжелика Станиславовна. – Прямо вот не в бровь, а в глаз. Ладно, товарищ подполковник, скажу начистоту. Конечно, я не такой профессионал, как вы, и, несмотря на большой стаж, опыта у меня, в общем, немного. Хоть и старалась я усидеть на двух стульях, но семья всегда была у меня в приоритете, а теперь девки подросли, и я думаю, может, в профессии потеряно еще не все и не совсем?

– Как говорил Гёте, ничто не потеряно, пока не потеряно все.

– Ну именно! Не зря я сразу почувствовала в тебе родственную душу! Пардон, в вас! Головокружительной карьеры мне, конечно, не видать, тут будем реалистами, но состояться как крепкий профессионал мне бы очень хотелось.

– Все возможно.

– Как-то без энтузиазма ты это говоришь.

– Да нормально все, просто не надо было сразу за такое резонансное дело хвататься. Сначала бы потренировались, что называется, на кошках, вжились в коллектив, а потом уж…

– Вообще-то я сама так и хотела! Но сунули, так не отказываться же от возможности сразу проявить себя. Дали шанс, надо действовать.

Зиганшин вздохнул. Что ж, дело, при всей своей внешней привлекательности, по сути, прямо скажем, не конфетка. Вполне логично, что искушенные товарищи сбагрили его неофитке. Чем рисковать и надрываться ради очень призрачных лавров, лучше наблюдать бой со стороны.

Сказав духоподъемную банальность с пожеланием успеха, он повернулся уходить, но Анжелика Станиславовна его остановила:

– Слушай, раз уж ты здесь… У меня тетка вызвана по взрыву, хочешь поприсутствовать?

Зиганшин вздохнул и согласился.

Кажется, требовать от Анжелики уважительного обращения бессмысленно. Она так и будет сбиваться на фамильярность, а он, упорствуя, выставит себя напыщенным дураком. Ладно, будем утешаться максимой, что хорошее воспитание – это в первую очередь умение терпеть плохое воспитание в других.

За несколько минут, что остались до прихода «тетки», следовательница напоила его довольно сносным кофе и ввела в курс дела. Анжелика Станиславовна не поленилась опросить хозяйку квартиры, которую Дымшицы снимали до того, как приобрели собственное жилье. Она охарактеризовала их как людей тихих, аккуратных и обязательных. Образцовые жильцы. Давид Ильич исправно привозил деньги и оплаченные квитанции ей домой, иногда вносил за два месяца вперед, но ни разу не задержался с оплатой. Первое время хозяйка устраивала внезапные проверки, но быстро поняла, что волноваться не о чем. Узнав, что Дымшиц зарабатывает репетиторством, она стала направлять к нему знакомых с детьми, бизнес процветал, все были довольны, кроме одной подружки, сын которой получил низкий балл на ЕГЭ, несмотря на то, что целый год занимался с Давидом Ильичом.

Дама была в ярости и многократно желала бедному профессору самой черной доли.

Зиганшин насторожился. Мало что обладает такой разрушительной силой, как родительская слепота. Человек как угодно будет искажать себе реальность, видеть мир наизнанку, вверх ногами и задом наперед, лишь бы только не признать грустный факт, что произвел на свет дурака или негодяя.

– Надо было оперативную проверочку сначала провести, – буркнул он.

– А то без вас не догадались! – Анжелика Станиславовна рассказала, что дама – просто на редкость среднестатистическая женщина. Работает медсестрой, после развода одна воспитывала сына, мечтала дать ему высшее образование, и мечта сбылась. Сейчас парень учится в магистратуре. «Интересно, – подумал Зиганшин, на пальцах подсчитав, что ребенок все-таки поступил в университет сразу после школы, – почему она проклинала Давида Ильича, если в итоге все получилось? Если бы сын так и не стал студентом, другое дело – родитель, доведенный до отчаяния постоянными неудачами любимого отпрыска, способен на все».

Дама никогда не попадала в поле зрения полиции, не имела долгов и кредитов, жила скромно и одиноко. Нет, тут, похоже, пустышка, он только зря потеряет время.

Дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошла женщина такой стати, что Зиганшин сразу вспомнил классические строки про коня и избу.

– Ну что опять? – спросила она резко, без приглашения усаживаясь напротив Анжелики Станиславовны.

Зиганшин посмотрел в гладкое, молодое лицо, перевел взгляд на мощный бюст и подумал: «Хорошо, что я остался».

– Почему опять? – Анжелика Станиславовна удивленно приподняла бровь.

– Да мы уже к вам как на работу ходим. Таблетки не горькие, улыбки не сладкие, а уколы больные. Что на этот раз?

– Ах, вот что… Нет, я не по жалобе пациента вас вызвала.

– Ого! Становится любопытно! – Посетительница рассмеялась.

– Скажите, пожалуйста, какого рода отношения связывают вас с неким Давидом Ильичом Дымшицем?

Женщина подскочила:

– Господи, неужели вы наконец взяли за жопу эту скотину? Пожалуйста, скажите мне, что это так!

Зиганшин ничего не смог с собой поделать и рассмеялся. Какое странное дело: все фигурантки в нем очень симпатичные женщины, один их вид поднимает настроение.

Анжелика Станиславовна нахмурилась и постучала по столу кончиком ручки:

– Отвечайте, пожалуйста, на мои вопросы.

– А, да, конечно. Он был репетитором моего сына по русскому и литературе. Я сама видела его пару раз, не больше, ну и денег, конечно, ему напередавала кучу, сволочи такой! Так а в чем дело-то? Если он стал жертвой преступления, тогда пардон, ничего, кроме хорошего, но и притворяться, что сильно расстроена, тоже не буду.

– Нет, Давид Ильич, к счастью, жив. А вы разве не знаете, что произошло? Это дело довольно широко освещалось в новостях…

– Та я не смотрю новости, зачем? Если родине что-то от меня понадобится, она сама меня найдет.

– И то верно, – кивнула Анжелика. – Расскажите нам подробно, как складывались ваши отношения.

Женщина развела руками:

– Ну как… Мой сын – умный парень, но я решила подстраховаться. Все говорили, что без репетиторов не сдать ЕГЭ, а тут тем более у коллеги снимает квартиру целый профессор, к которому еще хрен попадешь. И вроде как грех не воспользоваться, раз так совпало. Мы пошли к нему, прямо как к королю на аудиенцию, он с сыном посидел и милостиво так говорит, мол, умный мальчик, знающий, я готов с ним заниматься. А я, дура, уши развесила, нет бы сообразить, что коли так, то на фига с ребенком заниматься в принципе? Нет, я чуть из штанов не выпрыгнула от счастья, о, думаю, путевка в жизнь! Сын стал ходить два раза в неделю, не за спасибо, сами понимаете, но главное, что эта сука Дымшиц учил его там черт знает чему…

Зиганшин встрепенулся:

– Чему?

– Он должен был натаскать мне ребенка на ЕГЭ. Чтобы все по стандарту. От сих до сих. По схеме и лекалам. Строго по образцу. Там же проверяют такие дуры толстожопые, у которых есть шаблон, а все остальное – неправильно. Станут они свои куриные мозги напрягать, ага, сейчас! Да и даже если станут, все равно не поймут ничего.

– И не говорите, – горестно вздохнула Анжелика Станиславовна, – нам через год сдавать, так я уже извелась вся.

– Понятное дело. Но вы учтите, что изучать предмет и сдать ЕГЭ – это совершенно разные вещи. Абсолютно. В точных науках еще туда-сюда, там с цифрой не поспоришь, а у гуманитариев вообще мрак. Ну, как всегда у нас, когда привлекается человеческий фактор.

– Допустим, система ЕГЭ еще несовершенна, но при чем тут Давид Ильич?

– При том, что он должен был дать ребенку этот трафарет. И все. Больше от него ничего не требовалось. А вместо этого они сливались в литературном экстазе далеко за пределами школьной программы, и, пожалуйста, итог: шестьдесят четыре балла.

– Ну это не так уж и плохо.

– Не для моего сына! Но взбесило меня совсем другое. Дымшиц состоял в комиссии по апелляциям, и, если честно признаться, мы ради этого в основном к нему и ходили. Он же брал вдвое против среднего по городу, но я думаю, ладно, заплачу, зато в случае чего он замолвит словечко. Случай настал, и что?

– Что?

– Эта тварь язык в задницу засунула! Знал прекрасно, кто пришел на апелляцию, чья работа, видел, сука, что она отличная, просто проверили черт знает как, а накинул всего три балла!

– Возможно, вы преувеличиваете…

– Да если бы! Он сам сказал, что объективно работа стобалльная! Точнее, девяностошестибалльная, потому что сын все-таки одну ошибку сделал, перепутал ямб с какой-то там хренеей. А остальное – это тупость и ограниченность проверяющих. Ну я говорю, раз так, то давайте исправляйте, потому что мы пойдем поступать не с вашим мнением, а с официальной оценкой, а он: нет, не могу. Им запрещено, оказывается, добавлять больше трех баллов.

– Почему? – удивился Зиганшин.

– Потому что если будет много исправлений, то станет ясно, что система ЕГЭ несовершенна. Придется тратить время, силы и средства на ее доработку, а зачем, если можно просто сливать талантливых детей и делать вид, что все в порядке. Холопская психология, короче говоря. У рабов и квадратное катается. Вот мог же Дымшиц защитить моего сына! Сказал бы: девяносто шесть баллов, и точка! Но нет, страшно! Трус поганый! Смелости для борьбы с государственной машиной хватало только деньги с меня брать и налоги не платить. Тут прямо орел!

– То есть вы остались недовольны и сохранили к Давиду Ильичу неприязнь?

– Неприязнь, товарищ следователь, не то слово! Меня прямо трясет, когда я его вспоминаю! Сволочь! Урод комнатный! Хоть бы уж действительно молчал, что хорошая работа…

Зиганшин улыбнулся. Вряд ли настоящий преступник станет так глупо палиться.

– Но он всего лишь выполнял указание.

– Так в этом и суть! Что все готовы выполнять чужие указания, а не свои обязанности! – с азартом воскликнула женщина, – гнида ваш Дымшиц, короче говоря. До сих пор жалею, что не подала в суд на него и всю эту шоблу бестолковую.

– И что было дальше? – спросила Анжелика Станиславовна.

– Вот тоже, кстати, показательно. По истории и обществоведению, которыми сын вообще не занимался, он получил кучу баллов и без проблем поступил на юрфак.

– Ну так здорово! Пусть к нам на практику приходит.

– Спасибо. Но я к тому, какая валидность у ЕГЭ. Литературу парень знал не хуже учителя, а по истории и обществоведению – ни в зуб толкни, а экзамены показали, что все наоборот. Но в принципе, хоть Дымшиц и скот, – женщина улыбнулась, – глобально он сделал нам добро. Ну пошел бы Алик в филологи – и что дальше? А так нормальная человеческая профессия в руках.

Анжелика спросила, не знает ли она других родителей, недовольных педагогической деятельностью Дымшица, но свидетельница отрицательно покачала головой и сказала, что то был последний год, когда Давид Ильич «барыжил репетиторством». Он как раз получил наследство и всем хвастался, что больше не нуждается в подработках. Правда, счастливым он при этом не выглядел. Женщина вспомнила, как сын удивлялся: вроде бы прошло уже полгода после смерти бабушки, оставившей наследство, но внук не успокаивается, а все грустнее и грустнее с каждым днем. И жена, Оксана Максимовна, так горевала, что порой Давид Ильич отменял занятия. Один раз парнишка даже испугался: они с профессором занимались по интеллигентскому обыкновению в кухне, а жена в единственной комнате листала каталог недвижимости. Вдруг Давид Ильич замолчал и прислушался. Из-за стены доносился плач. Дымшиц выбежал из кухни, через минуту вернулся и буквально вытолкал ученика из квартиры, так что куртку пришлось надевать уже на лестнице.

– Хороший у вас сын, – улыбнулась Анжелика Станиславовна, – другой бы шлялся по улице до конца урока, а деньги прикарманил, вот и все.

Женщина расхохоталась. Видно, такой вариант показался ей абсурдным.

* * *

Входная дверь не пострадала от взрыва, и снаружи все выглядело так, будто ничего еще не случилось. Маргарита постояла несколько секунд, превозмогая противную трусливую пустоту в груди, и только потом нажала кнопку звонка.

Давид открыл, и Маргарита оказалась на том же самом месте, где застал ее взрыв. Закружилась голова от страха, и, кажется, она пошатнулась, потому что Давид мягко взял ее за локоть и спросил, не лучше ли будет им погулять на улице.

Маргарита разозлилась на себя за то, что она такая малодушная трусиха, и решительно сняла шубку.

Позвони Ирочка на секунду позже или раньше… Или сейчас не было бы ее уже в живых, или, наоборот, осталась цела и невредима, что еще хуже.

Маргарита не помнила момент взрыва, только как услышала в кухне звук мобильного – а в следующую секунду ее уже трясет за плечи врач «скорой помощи». Дальше все происходило, как под темной водой, Маргарита только помнила, как звала Костю, а врачи отводили глаза. Она очнулась только на следующее утро в больничной палате с мыслью: «Какой странный и нелепый сон мне вчера приснился».

Давиду пришлось хуже: он прибежал на звук взрыва и первым вошел в дом, еще до приезда «скорой», увидел обезображенное тело Кости и истекающую кровью жену. Потом лечащий врач говорил Маргарите, что только благодаря его грамотным действиям Оксана не погибла до появления «скорой».

Маргарита поежилась: если бы не спасительное сотрясение мозга, она умерла бы от разрыва сердца, увидав такое. А Давид не потерял присутствия духа и спас жену.

Оттого что в квартире царило ремонтное оживление и пахло свежей штукатуркой, ужас немного рассеялся, и Маргарита прошла на кухню вслед за Давидом. Ноги подкашивались только слегка.

– Я тебе голубцов накрутила, Давочка. Доставай потихоньку и кушай. Котлеты вот еще, блинчики…

Маргарита вынимала из сумки контейнеры с едой и размещала их в холодильнике. «Совсем как тогда, перед взрывом», – подумала она, и от этой мысли стало нехорошо.

– Понимаю, что тебе тяжело здесь, – сказал Давид, усаживая ее на диванчик.

Маргарита заставила себя улыбнуться:

– Ничего. Пройдет. Все равно об этом не забудешь.

Давид принялся заваривать чай. В старых джинсах и вытертой шерстяной кофте с круглыми деревянными пуговицами он стал так похож на своего деда, что у Маргариты защипало в носу. Папа любил за чашкой чая поболтать с дочерью, и Маргарита рассказывала ему обо всем, кроме, конечно, своей любви к Косте.

– Не знаю, поможет ли ремонт? – Давид неторопливо размешал сахар в своей чашке. – Сначала я возлагал на него большие надежды, но теперь, боюсь, когда Оксаночка вернется из больницы, ей будет так же неуютно, как тебе сейчас.

– А тебе самому?

– Я мужчина, Риточка, и не особо чувствителен к подобным вещам. Разумнее всего было бы продать эту квартиру и купить новую, только кто мне позволит это сделать, пока жена болеет?

– Ну да. Вы могли бы жить у меня.

– Спасибо, но это невозможно.

– Господи, Дава, мамы давно нет на свете, я там одна!

– И все же Оксана ни за что не войдет в ту квартиру. Взрыв – это, знаешь ли, детский лепет по сравнению с тем, что нам пришлось пережить в вашем доме.

– Это да. – Маргарита погладила племянника по руке.

Они молча пили чай, глядя в темноту за окном. Маргарита думала, что скоро сороковины. Хватит ли у мрачной влюбленной девушки наглости явиться в дом? Что она скажет? Извинится или предъявит какие-нибудь доказательства великой любви? Отнимет мертвого мужа, раз уж не вышло увести живого? Только мысли эти были холодными и отстраненными, Маргарита никак не могла заставить себя терзаться от возможной измены Кости. «Ну и переспал, ну и что, так не ушел же! А что любил другую, так это для меня не новость. Оксану же сколько лет он любил, и ничего! Переварила я это. А уж ты-то, шмакодявка, и подавно не заставишь меня плакать».

Тут рука Маргариты дрогнула, так что пришлось поставить чашку на стол, пока не пролила. Воспоминание пришло внезапно и будто ударило ее под дых.

День свадьбы Давида. Гости, заполнившие лестницу дворца бракосочетаний, кругом цветы, прекрасная невеста в изысканном платье и без фаты, но с белыми цветами, искусно вплетенными в сложную прическу, такая красивая, что жених совершенно теряется где-то на заднем плане. Всем кажется, что этой удивительной девушке гораздо больше подходит стройный и высокий молодой человек с красивым лицом и открытым смелым взглядом. Он – жених ей под стать, но это всего лишь свидетель, Костя Рогачев.

А вот она сама, стоит невидимкой где-то в углу, даже страшненькая не настолько, чтобы обратить на себя внимание. Взгляды молодых людей скользят мимо, к миловидным Оксаниным подружкам.

Невидимая в своей непривлекательности, она впивается глазами в Костю, замирая от робкой надежды: а вдруг сегодня? Сейчас?

Но Костя в вестибюле выдал дежурную фразу про прекрасную Маргариту, а после ни разу на нее не взглянул.

Он был поглощен Оксаной, ловил последние минуты, когда она еще не принадлежит другому, и до последней секунды надеялся, что она передумает.

Перехватив его взгляд, тоскливый, молящий, но одновременно повелительный и отважный, Маргарита утонула в волне бессильной завистливой ненависти. Стоя в светлом зале с прихотливой лепниной среди праздничной толпы, она вдруг так страстно пожелала Оксане зла, что сама испугалась силы своего чувства.

А потом у молодых появился Петенька…

Вот почему она так плохо помнит свою диссертацию! Выкидывает из головы все, происходившее в те годы, лишь бы забыть, как в загсе проклинала счастливую новобрачную. Но разве могла она представить, что Бог пошлет им такое… «Могла, – перебила себя Маргарита, – все ты могла представить, потому что тебе невыносим был вид счастливой и красивой Оксаны, которая украла Костино сердце прямо у тебя из-под носа. И плевать тебе было, что выходит она не за него. Главное, выходит, а ты остаешься старой девой. И ты пожелала ей всего самого плохого, что только есть на свете. Этими самыми словами. Вот самое плохое и случилось. Просто удивительно, как столько лет удавалось об этом не помнить!»

* * *

Под утро близнецы угомонились и подарили Зиганшину и Фриде несколько безмятежно-сладких часов сна. Зиганшин разнежился и так не хотел вылезать из-под одеяла, что даже не вышел поздороваться с отчимом, хотя слышал сквозь дрему, как тот привез маму, попил чаю и быстро уехал, пока не припахали нянчиться с детьми.

Фрида принесла ему кофе в постель, он выпил залпом и снова задремал. Услышал в кроватке какое-то шевеление, сказал «цыц», и снова стало тихо. Зиганшин потянулся и подумал, что жизнь идет, ничто не длится вечно, и скоро близнецы станут спать как люди. Надо только потерпеть еще пару месяцев, и всё.

Только в одиннадцатом часу он наконец оделся и спустился в кухню, где мама с Фридой готовили обед.

– Спят? – спросила жена, быстро шинкуя лук.

– Угу. – Зиганшин заглянул в кастрюлю, не осталось ли каши.

Мама фыркнула:

– Кто рано встает, тому Бог дает.

– Ну Бог не дал, так ты накидай что-нибудь пожевать.

Фрида зажгла газ под сковородкой:

– Яичницу будешь?

Зиганшин кивнул.

– Митя, как покушаешь, отвезешь нас со Светочкой в райцентр? – спросила мама.

– С которой из?

– С маленькой. Я хочу отвести ее в салончик, девочке сделают чудную стрижечку…

Зиганшин нахмурился:

– Зачем?

– Ну, во-первых, это полезно.

– У нее и так прекрасные волосы.

– Так и представь, каково Фриде каждый день ее расчесывать! Это же целое дело! – воскликнула мама. – А со стрижечкой хлопот гораздо меньше, и девочка будет выглядеть очень стильно. Гораздо интереснее, чем сейчас.

– Она сама захотела?

– Ну да… – Уверенности в мамином голосе не было.

Зиганшин позвал Свету, и она вошла, робко остановившись на пороге.

Он опустился перед девочкой на корточки:

– Ты хочешь подстричься?

Глаза ребенка наполнились слезами, губы сжались, но Света мужественно кивнула.

– Точно хочешь?

Новый кивок.

– Не бойся, никто тебя не заставляет. Иди пока поиграй.

Зиганшин уселся за стол, но оттолкнул тарелку с яичницей, которую Фрида ему подала:

– Вы что творите, ведьмы?

– Митя…

– Сдурели, что ли, совсем? Ребенок все потерял, остался среди чужих людей, так вы его последнего лишить хотите! Контрольный выстрел!

– Да стрижка же хорошо…

– Дело не в том, что хорошо, мама, а в том, что она не хочет! Или ты сразу решила поставить точки над «i»? Чтобы девчонка понимала, что она тут никто и звать никак? А ты, Фрида, если неспособна смотреть за детьми, так бы и сказала! Никто нас не заставлял усыновлять этих детей, а раз уж взялась, так немножко и о них тоже думай, а не только о собственных удобствах! А если уж никак, то я сам буду ее расчесывать.

Он быстро оделся и вышел во двор убирать снег, пока в запальчивости не сказал что-нибудь еще.

Впрочем, злость его быстро прошла, оставив тупую саднящую досаду. Зиганшин тоскливо и вяло сердился на Фриду, которая оказалась совсем не такой доброй и душевной женщиной, как он считал. И, главное, за то, что дала ему это понять, и теперь уже никак невозможно сделать так, чтобы этого не было – и снова можно было бы думать о жене хорошо. «Как бы это развидеть, – думал он, гоняя снег широкой фанерной лопатой, – как бы не знать, что из лени она готова нанести ребенку психологическую травму».

Дети тоже вышли во двор. Старшая Света, как большая, стала катать коляску с близнецами, Юра занялся снежной крепостью, а маленькая Света остановилась на крыльце, пристально глядя на Зиганшина. Ему стало неловко под детским взглядом, который он никак не мог понять, и Зиганшин присел на корточки, протянул к ней руки, но девочка развернулась и убежала к Юре в крепость.

– Юра, поиграй со Светой, – крикнул он, – нормально поиграй!

Вышла заплаканная Фрида, но Зиганшин отвернулся. Зачем они взяли этих детей? Схватили, чтобы как паклей заткнуть ими дыру, через которую все утекало. Хотели спастись сами, а что девочка тоже нуждается в спасении, о том не думали.

Он понуро толкал лопату. Ах, если бы можно было вернуться в сегодняшнее утро, когда еще никто никого не хотел остричь…

Дорожки давно уже стали проходимы, а Зиганшин все убирал снег, пока не заломило пальцы от мороза.

Вернувшись в дом, он хмуро взглянул на нетронутую яичницу, которую Фрида оставила на столе, и заварил себе чаю, но пить не стал, просто сидел и грел ладони о теплые шершавые бока кружки.

– Митенька, – мягко сказала мама, входя, – ты только Фриду не ругай. Стрижка – это целиком и полностью мой проект. Твоя жена была не в курсе.

– Какая разница? Она должна была вперед меня вступиться.

– Ты не понимаешь… Новая стрижка, новый имидж, женщины это воспринимают совсем не так, как мужчины, даже если им всего пять лет.

Зиганшин постучал пальцем по лбу:

– Какой имидж? Ты видела, что ребенок чуть не рыдал?

– Ой, ладно, что ты заводишься? Ведь понимание, что я плохая мать, не стало для тебя сенсацией?

– Не стало.

– А бабушка вообще отстой, и об этом я тоже сразу вас предупредила. Митенька, мы бы поехали втроем, подстриглись бы, накупили ребенку кучу всяких бантиков и заколочек и всего, что бы она ни захотела. Я помню, как меня первый раз подстригли, и поверь, я очень счастлива была. Целый день носилась в экстазе, как легко голове.

– Твоей голове всегда легко.

– Стараюсь. В общем, ты не прав.

– Прав.

– Тогда возьми гребенку и расчеши Светочкину гриву хотя бы один раз, а потом уже начинай! – вскипела мама.

Зиганшин с кружкой в руках вышел в гостиную. Фрида гладила, а Света сидела на диване с куклой и тихонько с нею разговаривала. Старый резиновый младенец с увядшими щеками и следами шариковой ручки на лысой голове один остался из прошлой жизни девочки, и она всюду таскала его с собой. С ужасом поглядев на толстенную косу, Зиганшин понял, насколько опрометчивым было его обещание ежедневно причесывать ребенка. Во-первых, он не умеет. Во-вторых, когда? Сегодня суббота, выходной, а в будни что делать? Поднимать ребенка в пять утра? Заплетать с вечера, чтобы она целый день потом ходила растрепкой?

– Света большая, поди сюда, – позвал Зиганшин.

– Чего? – Девочка вошла с лыжными ботинками в руках.

– Не чего, а что, – наставительно произнес Зиганшин. – Скажи, пожалуйста, Света, тебя когда-нибудь стригли насильно?

– Меня, меня стригли, – вскричал Юра из-под руки сестры, – тыщу раз!

Зиганшин строго посмотрел на него:

– И тебе это нравилось?

– Нет, конечно, ты что!

– И ты не хочешь, чтобы так поступали с близкими тебе людьми?

– Не…

– Отлично! Тогда будешь каждый день заплетать маленькой Свете косички.

– Я?

– Ты-ты! Делегирую тебе эти полномочия.

– А че Светка…

– А то Светка, что она и так много делает по дому. Все работают, один ты как сыр в масле катаешься. Поэтому отставить разговоры. Получи у Фриды инвентарь, инструкции и вперед!

– Ладно, – вздохнул Юра.

– То-то же.

Мама вдруг протянула ему деревянную ложку.

– Что это? – удивился Зиганшин.

– Это строптивых домочадцев по лбу щелкать, – засмеялась она, – чтобы уж совсем как при домострое.

Повисло неловкое молчание. Дети ушли, Фрида молча гладила, не отрывая глаз от утюга, Зиганшин, прислонившись к косяку, пил чай, а мама так и осталась с ложкой в руках.

– Так, ладно, все, – вдруг сказала мама, бросив ложку на диван, будто та была горячая, – всё, валите отсюда.

Зиганшин нахмурился.

– Я сказала, валите, и чтобы до завтрашнего вечера я вас обоих тут не видела! Фрида, брось утюг!

– Но, Ксения Алексеевна…

– Не обсуждается. Марш отсюда оба! Без разговоров!

– А дети?

– Уж как-нибудь! Серьезно, ребята, поезжайте в город, сходите куда-нибудь, а нет, так просто поспите. Ничего плохого, Фрида, с Батончиками за сутки без тебя не случится.

Батончиками мама называла близнецов.

Зиганшину вдруг так невыносима сделалась мысль о том, что придется целый день быть вдвоем с женой, что он достал телефон и набрал Анжелику Станиславовну.

– Собирайся, Фрида, в гости поедем. Увидишь, что за Анжела тебе звонила.

Ямпольская жила на Петроградской стороне, в старом темном доме с узкими окнами. Двор-колодец, рассохшаяся дверь, в которой едва держался кодовый замок, битые стекла в окнах старой обшарпанной лестницы. Все это наводило уныние, а Фрида, кажется, даже испугалась, потому что невольно прижалась к мужу.

В квартире тоже оказалось темно и узко. Высокие потолки были обрамлены лепниной, красивой, но давно потрескавшейся, старые обои бледных пастельных тонов и аскетичного рисунка кое-где отходили пузырями, паркет потускнел, и повсюду громоздились коробки и связки книг.

– Мы только переехали, – пояснила Анжелика Станиславовна.

Фрида натянуто улыбнулась.

Хозяйка провела их в большую комнату в два окна, просторную от отсутствия мебели, но все равно темную, бросила Зиганшина одного и, взяв Фриду под ручку, стала страстно рассказывать ей, что и как она хочет со временем устроить. Фрида вяло кивала. Зиганшин глядел в окно на глухую кирпичную стену противоположного дома. Лучше, когда стемнеет, и этот безнадежный пейзаж погрузится во тьму, а в стеклах будут отражаться веселая физиономия Анжелики Станиславовны и милые рожицы трех ее дочерей. Все похожи друг на друга, старшая так вообще красотка, и маленькие от нее не отстают. Анжелика сказала, что они «все в отца», и действительно, на первый взгляд имеют мало общего со своей шарообразной мамашей, но, повнимательнее приглядевшись, можно совершенно ясно понять, какой милахой была хозяйка в юности, пока трое детей и врожденная наглость не превратили ее в пушечное ядро.

А чьи черты искать ему в лицах близнецов и Светы? Их матери, которую Мстислав видел только один раз на фотографии с уголком, перетянутым черной лентой? Или папаши, о котором вообще ничего не известно?

Зиганшин вздохнул, но тут муж Анжелики Станиславовны, тихий человек с невыразительным, но породистым лицом, попросил его принести стол.

В закутке за туалетом, между прекрасным гоночным великом и древним, как из музея, сундуком стоял стол-книжка. Зиганшин покорно взялся за один угол этого раритета, муж Анжелики – за второй, и они быстро притащили стол в гостиную.

Хозяйка разложила его, быстро смахнула пыль и накрыла скатертью. Белое льняное полотно стало почти прозрачным от времени, и то ли от этого, то ли от мрачной темноты квартиры, то ли от девочек, которые так мельтешили, накрывая на стол, что казалось, будто их десять человек, а может, из-за сундука с окованными углами, но Зиганшину вдруг померещилось, что он провалился в какой-нибудь роман Диккенса и оказался в семье мистера Уилфера, например.

Он улыбнулся, вспомнив, как в детстве Наташа читала ему вслух «Лавку древностей», плача над смертью сиротки Нелли, а он лежал в кровати, стиснув зубы, и показывал, что ничуть не тронут безвременной кончиной девочки, и басом рассуждал, что это все сентиментальная ерунда. А ночью конечно же плакал, куда деваться.

«Ох, как я любил, чтобы мне читали, когда был маленький! Папа только приходил с работы, я тут же на него набрасывался с книжкой, а он, бедняга, вставал в пять утра, и вечером хотел только спать. Начинал читать, и сразу вырубался, а я тряс его за уши и верещал: читай-читай-читай!!! И родители, бедные, не могли даже наподдать малолетнему придурку, ибо у него тяга к знаниям. А ее так легко отбить. Мама, хитрюга, боялась, что я ее привлеку к этому занятию, поэтому говорила: «Ну, Юра, ну что ты в самом деле!» И бедный папа, как Вий, стонал: поднимите мне веки, но держался до последнего и потом обязательно читал еще главу. Господи, как же я был богат и не понимал этого! У меня были любящие родители – роскошь, за которую теперь я обязан расплатиться. И никого не волнует, что я чувствую, просто я должен дать этим детям то, что мама с папой дали мне. Только как? У них это шло от сердца, а я ничего не чувствую».

Анжелика Станиславовна тем временем наставляла Фриду, как сэкономить на праздничном столе:

– Когда нарежешь для оливье картошечку и морковь, налей туда половничек бульона и дай настояться. Мяса потом можешь покрошить чисто символически.

Зиганшин поморщился: он представил жену по имени и отчеству, надеясь, что Анжелика станет хотя бы через раз называть ее на «вы», но она, похоже, не понимала, что такое вообще возможно.

«Ладно, сейчас Фрида убедится, что у меня ничего нет с этой мегерой, посидим, обсудим дело, да и пойдем, и больше никогда сюда не вернемся!»

– Дорогая, а что ты ставишь эти стаканы? – спросил муж.

– А какие же еще?

– Но…

– У тебя там мясо не горит?

– А, да, точно, пупсик!

Муж убежал в кухню, а Зиганшин усмехнулся про себя, услышав домашнее прозвище Анжелики Станиславовны. Не в бровь, а в глаз.

«Пупсик» вышла, и через секунду Зиганшин с Фридой услышали ее громкий голос:

– Так, если я что-то подала на стол, значит, я то, что надо, подала!

– Но можно же фужеры…

– Щаз!!!

Зиганшин с Фридой потупились, будто застигнутые на подслушивании. Ямпольские переехали недавно, и еще не изучили звукопроводящие свойства своей квартиры.

– Но у нас же гости, пупсичек!

– Вы нажретесь, и я останусь без хрусталя!

– Да почему сразу нажремся?

– Ну не сразу. Но нажретесь. Все, отставить! Мясо жарь свое!

Зиганшин громко кашлянул, но услышан, похоже, не был.

– Двадцать лет живем, а ты все суешь мнение свое великое! – доносилось из-за стены. – Уже пора бы понять, что оно тут ничего не значит.

– Хорошо, пупсичек. Постараюсь.

– То-то же!

Анжелика Станиславовна вернулась в комнату и в самом безмятежном расположении духа стала раскладывать салфетки. Зиганшин с Фридой не знали, куда глаза девать.

Вскоре муж снова появился на пороге с известием, что на плите не горит одна конфорка.

– Так, я ничего не хочу об этом знать! – отрезала хозяйка. – Сам заметил, сам и исправляй, а то знаю я твою манеру – гудок подал и доволен. Жена прибежит на звук и все сделает, а ты герой, потому что вовремя заметил и доложил. Нет уж, дома ты свои генеральские замашки брось! Увидел неисправность – устранил! Причем молча!

Муж растерянно топтался на пороге.

– Все, я сказала! Знать не хочу ни о какой конфорке!

Бедняга ретировался.

– Давайте я посмотрю, – вызвался Зиганшин, который чувствовал себя все более неловко.

– Да сиди! – отмахнулась Анжелика Станиславовна. – Это у меня утром каша сбежала.

Зиганшин почувствовал сильнейшее желание крепко пожать руку несчастному мужику, а может, даже обнять его. Бедолага, настрогал трех дочерей, теперь деваться некуда.

Сели обедать. Зиганшин был уверен, что сейчас его начнут насильно поить вином, или как минимум долго и нудно выяснять, почему он не пьет, и агитировать покончить с этой пагубной привычкой к трезвости, но реакция хозяев оказалась на редкость адекватной.

Муж, разливая вино, просто обносил его стакан.

Фрида пригубила и с непривычки раскраснелась, подалась вперед и стала слушать разглагольствования Анжелики Станиславовны о тяготах жизни «боевых подруг». На девяносто процентов речь состояла из самовосхваления, как бедная Анжелика в военном городке поднимала троих детей, не оставляя работы, пока муж бездельничал на службе, непонятно как получив в конце концов генерала.

Зиганшин сделал вывод, что мадам была дикой занозой в заднице всего гарнизона, ни одна молодая семья не обходилась без ее помощи и мудрых советов, и жены до сих пор не верят своему счастью, что она уехала и больше не вернется.

А в мегаполисе все живут обособленно, Анжелике негде развернуться, вот она и набросилась на них с Фридой.

«И, похоже, не отвяжешься, – с тоской подумал он, глядя, как жена с воодушевлением смотрит фотографии в Анжеликином телефоне, – крепкая женская дружба, увы, родилась».

Зиганшин улыбнулся девочкам. Ему понравилось, как они вели себя за столом: не скованно, но и не развязно, ели спокойно, тихонько переговариваясь между собой.

Еда у Анжелики была довольно вкусная, но что сразило Зиганшина наповал, так это компот. Он и не думал, что где-то еще хозяйки его варят, и от удивления выпил три стакана.

Сладковато-терпкий вкус сухофруктов напомнил детство, школьную столовую, оторванный ремень сумки и прочую бузу, и за это Зиганшин многое простил Анжелике Станиславовне.

– Странно все-таки поворачивает жизнь, – элегически вздохнула хозяйка, покручивая в руке стакан с вином, – я так мечтала в Питер вернуться, но все никак не получалось. Ну, думаю, нет так нет, взяли квартиру, ремонт, то-се, и только последнюю полочку повесили, извольте! Мужу дают генерала и переводят сюда! Честно скажу, я уж и не знала, радоваться или огорчаться, ну да оно всегда так бывает: вроде бы чего-то ждешь, надеешься, а потом перестаешь и начинаешь жить с чем есть, и только обустроишься как следует, вдруг раз! И все меняется!

– Да, мы имели случай это заметить. – Зиганшин под столом пожал руку Фриды, но она не ответила.

Девочки встали из-за стола, и Анжелика Станиславовна вышла с ними. В коридоре послышались смех и голос матери: «По пятьсот рублей на нос! На мороженое не налегать, дома быть не позже половины десятого!»

Муж долил вина и чокнулся с Фридой. Зиганшин поддержал компотом.

Грустно улыбнувшись, хозяин посетовал, что сегодня получит крупный нагоняй, после того как жена увидела наглядный пример абсолютной трезвости.

Зиганшин развел руками.

Хлопнула входная дверь, и Анжелика вернулась.

– Надо срочно худеть, – сказала она, допив вино, – а то Анька уже с мальчиками встречается. Того и гляди, приведет жениха в дом, а тут раз – мамаша! И он такой – не-не-не! Мужики сейчас женской полноты как черт ладана боятся, им идеальные формы подавай!

Зиганшин хотел заметить, что с точки зрения геометрии шар как раз и есть идеальная форма, но прикусил язык.

– Слушайте, тут такая странная ситуация, – продолжала Анжелика Станиславовна, – я привыкла, что мужики дела обсуждают, а жены с женами. А сейчас так по-дурацки сложилось, что, Коля, жена, – это вроде как ты. А я типа мужик.

Коля улыбнулся:

– Хорошо, пупсик, вы разговаривайте, а мы с Фридочкой пока кинчик посмотрим.

Анжелика увела Зинганшина на кухню, темное помещение с закопченным потолком и древней метлахской плиткой под ногами, вытертой так, будто она раньше мостила улицы Древней Греции.

На стене сиротливо висела эмалированная раковина с черными сколами, рядом стояла плита, такая же, как Зиганшин помнил из времен своего раннего детства, и грубый деревянный стол, за который Анжелика его усадила.

Он заметил, что поверхность тщательно выскоблена ножом, и с удовольствием провел ладонью по чистой доске.

– Ничего, не пройдет и полгода, как тут все преобразится!

– А мне нравится. Все-таки есть в старых домах очарование… Даже не знаю, какое слово подобрать. Надежности, что ли.

– Парадокс в том, что аутентичность дороже новодела.

– Да, – согласилась Анжелика Станиславовна. – Ладно, перейдем к рабочему моменту.

Зиганшин кивнул.

Понукая его, Анжелика все это время сама тоже не ленилась, плотно беседовала с окружением Дымшицев и Рогачевых, которое у них, к счастью, оказалось одно и то же.

Коллеги, однокурсники и даже пара одноклассников, которых следователь разыскала через одноименную социальную сеть, все с небольшими вариациями рассказывали историю о симбиозе таланта и посредственности.

Звезда класса Костя Рогачев почему-то взял под крыло новичка Давида Дымшица, серого, тихого, да к тому же еще дремучего провинциала, и покровительство довольно быстро переросло в крепкую дружбу. После школы Рогачев без всякого блата поступил на филфак, а Давида не спас даже дед академик. Такой результат удивил всех, но в хорошем смысле – значит, есть еще на земле крупицы справедливости!

В университете Костя сразу заявил о себе как о талантливом и активном студенте: он не только не прогуливал лекции, но посещал научное общество, писал статьи и не брезговал выполнять на кафедре обязанности лаборанта, если его об этом просили.

Дымшиц, после армии все-таки севший на студенческую скамью, оказался совсем другого рода – скромный середнячок, знающий материал «от сих до сих», словом, без искры божьей. Спасала его только возобновившаяся школьная дружба с Костей. Тот помогал товарищу как мог.

Рогачев поступил в аспирантуру благодаря своему таланту и трудолюбию, а Дымшиц – по блату, но так или иначе оба ее окончили и в положенный срок предъявили готовые работы. Костя яркую и новаторскую, а Давид – серенькое ни о чем, зато оформленное по всем правилам ВАК.

Обоих молодых людей оставили работать на кафедре. Костя, теперь уже Константин Иванович, трудился как проклятый и был очень хорош во всех сферах: выдавал научную продукцию отменного качества, с блеском проводил лекции и семинары, а кроме того, писал научно-популярные статьи, что не входило в его прямые обязанности, но являлось приятным бонусом, обозначая, что кафедра не затаилась в академической тиши, а ведет активную просветительскую работу среди населения.

Другое дело Давид Ильич. Несмотря на скромную внешность и интеллигентное поведение, он оказался лютым «раздолбаем и пофигистом». Вечно то опаздывал, то уходил пораньше, а порой вообще прогуливал работу. На кафедре существовала незыблемая традиция – не брать больничных, если ты не «не в шутку занемог», а так, прихворнул. Сотрудники просто отзванивались, что не придут один-два дня, и всё. Люди все подобрались сознательные и ответственные, не злоупотребляли этой опцией, например, в эпидемию гриппа оставались дома, только когда совсем уж не могли передвигаться, и, если предстояла важная лекция, тоже приползали на работу в любом состоянии. Все, кроме Давида Ильича. Тот не стеснялся, а взять его за жабры, не порушив удобную для всех традицию, казалось проблематичным. Сегодня с Дымшица потребуют бюллетень, а завтра он погонит волну, что профессор Николаева осталась дома. Какая разница, что ей восемьдесят пять лет и у нее давление! Закон один для всех!

И авторитет деда был еще силен, поэтому Давида Ильича терпели, и вялость в научной работе тоже ему прощали. В конце концов, академик Дымшиц написал столько трудов, что хватит и на внуков, и на правнуков, и еще останется.

Константин как мог прикрывал и выручал старого друга: включал его соавтором в свои работы, подменял на семинарах и вообще всячески поддерживал, будто не понимал, что, когда придет время нового заведующего, выбирать будут из них двоих и, оставаясь верным старой дружбе, он уменьшает свои шансы занять кресло руководителя.

Такое поведение казалось тем более удивительным, что в этой дружбе была замешана любовная история. Дымшиц женился на девушке, в которую Рогачев был много лет безответно влюблен. Обычно после такого хорошие отношения сходят на нет, но Константин повел себя прямо как Сирано де Бержерак, вдыхал жизнь в бесплодную деятельность Давида, лишь бы только любимая женщина была счастлива.

Редкое по нынешним временам благородство, но, как бы там ни было, Рогачев действительно сильно любил Оксану и, может, надеялся, что она уйдет от мужа, потому что долго еще не женился, пока наконец не связал свою жизнь с родственницей Давида, дочкой академика Дымшица, блеклой серой мышью, тоже сотрудницей кафедры, но такой редкостной тупицей, что ее не повысили даже до ассистента. К тому времени академик давно умер и, хоть оставался крупнейшей фигурой литературоведения, в практическом плане ничем помочь не мог, так что Константин вступил в брак явно не из корыстных побуждений.

Довольно долго сотрудники пребывали в убеждении, что следующим завкафедрой станет Рогачев, как вдруг совершенно неожиданно вперед вырвался аутсайдер Дымшиц.

Словно по волшебству в нем появились бешеное трудолюбие и активная жизненная позиция, он как подорванный принялся выпускать статьи и методички и, главное, перестал пренебрегать кафедральной рутиной. А меньше чем через два года представил готовую докторскую, такую же серую и безупречно оформленную, как и кандидатская, и защитился без всяких проблем.

А вот Рогачев хотел гордиться своей работой, за что и поплатился. Когда умер прежний заведующий и понадобился новый, Константин Иванович, будучи безусловным лидером, формально оставался кандидатом наук, поэтому должность занял остепененный Дымшиц.

Дружба дружбой, а посредственность беспощадна к таланту. То ли Давид Ильич не понимал новаторских идей Константина Ивановича, то ли просто не хотел второго петуха в своем курятнике, то ли еще что, но он, став научным консультантом Рогачева, все никак не хотел выпускать его на защиту, и, похоже, бедняга от тупых придирок выдохся, потерял к работе интерес и сосредоточился на просветительской деятельности: писал научно-популярные книги, публиковал статьи и рецензии и стал весьма востребованным человеком.

Об «ученом малом, но педанте» профессоре Дымшице знали только сотрудники, а неостепененного Константина Рогачева любила вся страна.

Несмотря ни на что, школьная дружба, подкрепленная родственными связями, продолжалась.

Дымшиц с Рогачевым вместе ходили обедать, помогали друг другу проверять курсовики, а пару раз Константин Иванович даже пригласил старого друга для участия в телепередаче, посвященной упадку культуры, но бедный профессор оказался слишком робким, чтобы вклиниться в жаркую дискуссию, никак себя не проявил, культуру не реанимировал и звездой экрана не стал.

Семейная жизнь у обеих пар протекала гладко. Обе супруги не работали и вели замкнутую жизнь, но мужья у них всегда выглядели ухоженными, сытыми и довольными. Дымшиц, будучи мужчиной неказистым, чтобы не сказать плюгавым, не пользовался успехом у женщин и, женатый на редкой красавице, сам за девушками тоже не гонялся.

А Константину Ивановичу хранить целомудрие было значительно сложнее. Все женщины, начиная с первокурсниц и заканчивая профессором Николаевой, были влюблены в него, но Рогачев не поддавался ни на какие чары, а спешил домой к своей страшненькой супруге.

Он очень ценил верность во всем, в любви, в дружбе, в профессии.

* * *

По дороге домой Зиганшин обдумывал свою беседу с Ямпольской. Столько информации тетка собрала, и все зря – на преступление это свет никак не проливает.

Чем благороднее человек, тем проще на нем паразитировать, поэтому симбиоз Дымшица и Рогачева не сказать чтобы из ряда вон выходящее явление. Немножко удивляет, что Константин стерпел откровенное хамство старого друга, когда тот зажал его докторскую, но мало ли какие соображения им руководили. Может, пожалел свою супругу, у которой Давид остался единственным родственником, и не стал обострять, или согласился с замечаниями своего научного консультанта. Талант всегда сомневается в себе.

Или он терпел-терпел, а потом в знак протеста решил взорвать всех, в том числе себя самого? Давид придушил карьеру, Оксана бортанула, и вообще жизнь не мила, так нате получите! Да нет, бред какой-то! Чтобы провернуть подобное, надо быть полным психом, а Константин Иванович производил впечатление уравновешенного и спокойного человека.

Любовная линия? Страсти – дело опасное и непредсказуемое, но фигуранты давно уже не дети. Какими бы сильными ни были когда-то чувства, время должно было притупить их остроту. Или нет?

Дымшиц ведь, по сути, украл жизнь у старого товарища. Завладел женщиной, которую тот любил, а потом занял предназначавшуюся ему должность. Но и этого мало, он еще и выпендривается, не пускает на защиту! В подобной ситуации ничего нет естественнее, чем вернуть себе хотя бы женщину, соблазнить Оксану Максимовну, которая наверняка скучает с унылым мужем и рада будет окунуться в беспечную атмосферу юной страсти. Великолепная месть, никакой взрыв не нужен!

Выстраивается отличная конструкция: Константин с Оксаной затусили, а обманутые супруги узнали об измене и решили сурово наказать прелюбодеев. Все сходится тогда: и выбор жертв, и слаженность показаний тетки и племянника.

Дико думать, что два интеллигентных человека решились на такое, но других вариантов пока не видно.

Только Маргарита не производит впечатления изощренной преступницы, ну никак. И впечатления серой мыши она, кстати, тоже не производит. Не Анджелина Джоли, конечно, но очень миловидная и обаятельная дама. Почему свидетели с трогательным единодушием твердили, что она страшненькая и вообще никакая?

Тут Фрида кашлянула на пассажирском сиденье, и Зиганшин опомнился:

– Что, Фрида?

– Ужасная женщина, правда?

– Зайчик, ты врешь. Она тебе понравилась, и ты бы тоже так хотела мною помыкать.

– Ну да, вру. И ты мне врешь, что любишь.

Зиганшин промолчал.

– И ты не признаешься?

– Нет, Фрида, не признаюсь.

– Хорошо.

В молчании они доехали до городской квартиры. Отчим уже лег, оставив им на кухне блюдо с сырниками, что почему-то очень тронуло Зиганшина, и он съел половину, хотя после гостей не был голоден.

Кроме того, радушный Виктор Тимофеевич постелил им на диване, и не абы как, а тщательно расправил простыни, взбил подушки, а для Фриды положил на тумбочку большую шоколадку.

Ложась на чистое белье, чуть слышно пахнущее лавандой, Зиганшин задумал тоже сделать отчиму как-нибудь приятный сюрприз, и в блаженстве вытянулся на постели. Господи, как хорошо засыпать, когда точно знаешь, что через минуту тебя не поднимет детский крик!

Зиганшин обнял жену.

Она замерла под его руками, напряглась, а когда он захотел поцеловать ее, отвернулась.

– Ты что, Фрида? – прошептал он.

– Не знаю. Просто не хочется.

– А если так?

Он попытался приласкать ее, но жена будто заледенела.

– Ну нет так нет. Подольше поспим.

Зиганшин отвернулся, закрыл глаза, но сон не шел, и не хотелось лежать рядом с женщиной, которой ты противен.

Натянув джинсы, он вышел в кухню и включил чайник, зная, что шум не достигнет спальни Виктора Тимофеевича.

Телефон остался в комнате, возвращаться туда не хотелось, и, чтобы отвлечься, Зиганшин взял с подоконника журнальчик и начал решать кроссворд.

Когда он почти разгадал все слова по горизонтали, в кухню осторожно вошла Фрида, прикрыла за собой дверь и остановилась в нерешительности.

– Что? – спросил Зиганшин.

– Слава, извини меня. Я нехорошо повела себя сейчас.

Он пожал плечами. Будто кто-то вынул из него батарейку – просто не стало сил убеждать жену в очевидных вещах, и всё.

Фрида взяла его за руку:

– Пойдем в постель.

– Да я тоже что-то уже не хочу.

– Ладно.

Она заварила ему чаю, как он любил, и поставила кружку прямо на журнальчик.

– Ты не видишь, я разгадываю кроссворд.

– Извини. Пойдем тогда просто спать, Славочка. Не часто нам выпадает такая возможность.

– Иди. Я попозже. Площадь в Древней Греции только впишу и приду.

Фрида села напротив него:

– Я вот что хочу сказать тебе… не думай, что я не вижу, как ты держишь всех нас. Знаю, что я последняя женщина в мире, с которой тебе хотелось бы быть, но ты остаешься со мной и не уходишь, и никогда не уйдешь.

– Ну ясен пень! Пятеро детей, куда я пойду, – буркнул Зиганшин.

– И я тоже останусь с тобой, хоть меня от тебя тошнит.

Он покачал головой:

– Наверное, Фрида, это и есть настоящая любовь. То, что не дает остановиться, пока не приходит второе дыхание.

– А оно придет?

– Не знаю. Но все равно не остановлюсь.

– И я. Слушай, сейчас реально плохо вышло, но я подумала, что у нас с тобой всегда был хороший секс. Все остальное мы изговняли, а секс – нет.

– Секс – нет, – подтвердил Зиганшин.

– А сейчас если бы занялись в таком настроении, то точно испортили бы, и совсем ничего не осталось. А с другой стороны, рано или поздно все равно испортим, так почему не сегодня?

– Нет, Фрида, секс – это святое. Мы должны его сохранить в неприкосновенности.

Она улыбнулась:

– Только я как специалист вижу тут порочный круг. Чем дольше мы будем сохранять, тем больше у тебя накопится тестостерона, ты станешь злой, грубый и вредный.

– Слушай, дорогая, мне уже не двадцать лет, и я полностью управляю своими гормонами.

– Да неужели? Управляет он!

Фрида засмеялась и пошла спать. Зиганшин последовал за ней.

– Управляет! Никто в мире не может, а он может! – не унималась жена, закутавшись в одеяло, как куколка, – новое слово в науке прямо. Повелитель гормонов! Царь гипофиза и щитовидной железы!

– Вот именно. Дай хоть уголок накрыться.

– Обойдешься.

– Так я и знал, – вздохнул Зиганшин и потянул на себя шерстяное покрывало.

* * *

В очередной раз вытирая пыль в прихожей, Маргарита взяла ключи от машины, да так и замерла с ними в руках. «А что я теряю? – вдруг озарило ее, – одинокая баба, муж умер, детей нет, впереди только мрачная безысходность. Почему же я так боюсь сесть за руль? Если стану скрупулезно соблюдать правила, то виновницей аварии не стану, а не хватит мастерства уклониться от чужого удара, так и ладно. Что бы ни случилось, все останется на совести другой стороны. Машина застрахована вдоль и поперек, стало быть, на деньги я не попаду… Ничто не мешает мне сейчас просто взять и поехать! Надо только купить наклейку «У» или «70», наклеить на заднее стекло и можно в путь!»

Маргарита подбросила ключи в руке. Костя умер, а без него жизнь не имеет большого смысла. Впереди ждет унылая череда тоскливых однообразных дней, так что, если она сегодня разобьется, будет не намного хуже.

Закончив уборку, Маргарита по привычке направилась в кухню – готовить обед, но вдруг вернулась в коридор, к стеллажу с разными справочниками, и быстро нашла там тонкую брошюрку Правил дорожного движения.

«Костя не придет вечером с работы и не съест твой обед, – прикрикнула на себя Маргарита и раскрыла правила, – готовить не нужно».

Правила восстановились в памяти на удивление легко. Что ж, она была прилежной ученицей в автошколе, инструктор ее хвалил. Просто у них не было таких ситуаций на дороге, чтобы она обнаружила свою трусость и нерешительность. Все шло гладенько и по плану, а в реальности на дороге встречаются такие ребята, что спасайся кто может! Конечно, она не успеет молниеносно среагировать, и хорошо, если сама поплатится жизнью за свое ротозейство, а если кто-то другой?

Маргарита будто наяву увидела покойную маму, как та, ласково улыбаясь, произносит: «Риточка, у тебя просто нет для этого данных», и тяжело вздохнула. Данные не были ей даны, увы, ни для чего. Не давались ей ни танцы, ни спорт, ни изобразительное искусство (неспособность Маргариты к рисованию особенно огорчала маму). Музыкальный слух был вроде бы неплохой, но одних ушей мало. Необходимы ловкие руки, усидчивость, воля, сообразительность – словом, качества, которыми она ни в малейшей степени не обладала. Из всех талантов Бог дал только автоматическую грамотность, но кому она нужна, тем более теперь, когда проверка орфографии есть в любой программе?

Даже ума и внешности ей отсыпали по минимуму. Мама говорила, это потому, что она поздний ребенок, жизненные силы родителей были на исходе, и не только мамы с папой, но и всего их благородного рода, почти под корень истребленного в революцию и войну, вот и получилась она такая неприспособленная, несуразная. Несовременная.

Вот и прожила так, будто смотрела сказку по телевизору: ничего не делая, ни на что не влияя, только мечтая, что кто-то пробьет стекло и возьмет ее туда, на другую сторону экрана.

И прошло много лет, прежде чем Костя сделал это… Но сделал ли? Мысль оказалась такой пронзительной, что Маргарита поежилась и взяла мамину шаль. Не слишком ли все было сказочно для настоящей жизни?

Она нахмурилась и с силой потерла лоб, выгоняя глупые мысли. Просто у нее стресс, неадекватность, вот и лезет в голову всякий бред! Костя действительно был таким хорошим человеком, что казался ненастоящим…

Семейное счастье, такое, как у них, это действительно редкость, и надо благодарить судьбу, что дала ей редкий шанс испытать его, а не рассуждать, бывает так или не бывает.

Маргарита оделась и вышла за хлебом, твердо уверенная, что никогда не сядет за руль, но первым, что попалось ей на глаза, оказалась вывеска маленького автомагазинчика, расположенного в парадном соседнего дома. Прежде чем она успела что-то сообразить, ноги сами повернули туда, и через секунду Маргарита стала счастливой обладательницей наклейки «70».

Отчаянно труся и втайне надеясь, что ничего не получится, Маргарита открыла машину и залезла на водительское место. Повернула ключ в замке зажигания, и мотор приятно заурчал. Так, зеркала, фары, поворотник, и, кажется, можно ехать.

«Ну, с Богом!» – Маргарита энергично перекрестилась, подождала еще секунду и тронулась.

Только выехав из двора, она вспомнила, что зима – не самое удачное время года для начинающих водителей. Но, с другой стороны, она училась в марте, много ездила по снегу, а Костя хвастался, что приобрел какую-то космическую зимнюю резину.

Маргарита проехала вокруг квартала. Ничего не произошло, пешеходы и собаки не кидались пачками ей под колеса, и со всех перекрестков не неслись на дикой скорости машины, управляемые лихими, по брови накачанными алкоголем автомобилистами. Все спокойно. Остановилась на красный, поехала на зеленый, где главная – там едешь, где уступи дорогу – уступаешь, где нет знака – пропускаешь помеху справа, а видишь белую стрелочку в синем кружочке – поезжай, куда она показывает.

Стало быстро темнеть, но фонари и витрины хорошо освещали дорогу, и Маргарите не удалось воочию убедиться, что «пешехода в свете фар не видно». Эту фразу преподаватель теории повторял едва ли не на каждом занятии.

Маргарита осторожно двигалась в крайнем правом ряду и никак не могла набраться смелости для левого поворота, как вдруг из двора вынырнул велосипедист и покатил прямо перед ней.

«Что за сумасшедший, – злилась она, – зима, а он на велике! Вылез откуда-то и нет чтобы по тротуару ехать! Развесился по всей полосе! Придется обгонять, потому что плестись за ним совсем уж глупо. Ладно, вдруг он на перекрестке свернет».

Коварный велосипедист никуда не свернул, а Маргарита, не включившая вовремя поворотник, побоялась это сделать, и снова поползла вслед за спортсменом, надеясь только, что никто не снимает ее на телефон. В отчаянии она повернула голову – вроде сзади никого.

Маргарита лихо перестроилась и газанула. Велосипедист остался позади, и она поздравила себя с этой маленькой победой.

Немного приободрившись, она решила заправить машину. Если у поездки будет цель, это даст ей больше прав считать себя настоящим водителем, чем если она просто прокатится вокруг квартала.

Чтобы доехать до знакомой заправки, надо решиться на один левый поворот. Иначе никак. Маргарита нахмурилась, прикинула маршрут – нет, никак. Ладно, перекресточек маленький, авось проскочит!

Все получилось, и с колотящимся сердцем Маргарита остановилась возле заправки. Вдохнула, выдохнула и сообразила, что понятия не имеет, как заливать бензин. А тут – полное самообслуживание. Надо выйти из машины и так небрежно прогуляться между колонок, поглядеть, как люди это делают.

Когда Костя заезжал сюда вместе с ней, она сидела в салоне, словно королева, ни разу не полюбопытствовала, как тут все устроено, и сейчас ей доподлинно известно только одно – на заправке нельзя курить.

Выйдя из машины, она поежилась от холода. Собираясь на героический подвиг, а возможно, и на верную погибель, Маргарита тщательно продумала свой наряд. Надела лучшее белье (вдруг реанимация или морг, а на ней трусы в горошек), самые удобные ботиночки без каблука, черные джинсы и короткую осеннюю куртку, не стесняющую движений. Надо было шубу взять с собой…

Тут она увидела приближающегося велосипедиста, того самого, которого обогнала. Что-то в нем вдруг показалось знакомым, Маргарита всмотрелась внимательнее, заглянула под козырек шлема и узнала Вадима из гипермаркета.

Она бросилась ему наперерез.

– О! – сказал Вадим, не слезая с велика. Одну ногу он поставил на поребрик, а другую так и держал на педали, и Маргарита невольно обратила внимание, как рельефно выступают его икры под тонкими спортивными брюками, – приятная встреча!

– Простите, Вадим, вам, наверное, нельзя останавливаться, чтобы не простудиться…

– Ничего. Ради того чтобы обменяться с вами телефонами, я готов рискнуть.

– Честно говоря, у меня проблема посерьезнее, – смутилась Маргарита.

Услышав суть дела, Вадим расхохотался и с помощью специального троса пристегнул велосипед к креплению водосточной трубы.

– Надеюсь, не оторвут, – усмехнулся он и сел на пассажирское место, – поехали.

Маргарита тронулась, поеживаясь от стыда. Сейчас Вадим увидит, как она водит, и скажет, что нечего лезть, обезьян на дороге и без нее хватает. Посоветует сидеть дома и вызывать лучше такси. Или, как деликатный человек, промолчит, а дома все расскажет Лене, и растяпа Маргарита станет хитом года.

Она припарковалась возле колонки, заглушила двигатель и вышла. Вадим последовал за ней, обогнул машину и рассмеялся:

– Все отлично, Маргарита, только для начала надо подъезжать с той стороны, где лючок.

– Что, простите?

– Крышка бензобака.

Маргарита подошла и с интересом посмотрела, куда указывает рука Вадима в кожаной велосипедной перчатке.

– Ах, вон что… А так не дотянется?

Он пожал плечами:

– Никогда не проверял. Давайте лучше подъедем как надо.

«Вот я ворона!» – думала Маргарита, послушно перепарковываясь, вставляя пистолет в бак и говоря «под пробочку» хмурой кассирше.

Вадим тем временем купил в местной лавочке два стакана кофе.

– Давайте отметим первый водопой стального коня, – улыбнулся он, – чтобы дальше без сучка без задоринки. Семь футов под килем, попутный ветер в паруса вашей души, в общем, такое.

– Вряд ли я отважусь снова выехать на дорогу, – призналась Маргарита.

– Ой, что вы! Для первого раза просто отлично! Супер! Не сомневайтесь в себе! Ну что, садимся или на улице попьем?

Костя никогда не разрешал пить и есть в своем любимом «мерседесе» с бежевыми сиденьями из натуральной кожи. Даже воду не приветствовал. И мама говорила, что это плебейская манера – принимать пищу где попало. Благородный человек, как бы ни был голоден, всегда может потерпеть до дома. «Быдло оно на то и быдло, что идет на поводу у своих инстинктов», – не уставала повторять она.

– Скорее в машину, – закричала Маргарита, – если вы в такой легкой одежде после физической нагрузки выпьете на холоде горячего, то неминуемо простудитесь!

– Справедливости ради замечу, что не такой он и горячий, но спасибо за заботу.

Маргарита немного отъехала, припарковалась возле глухого бетонного забора и включила лампочку. Здесь начиналась промзона, город с яркими огнями отступил, наползала темнота, и слабый огонек возле зеркала заднего вида создавал обманчивое чувство общности и уюта.

Маргарита осторожно взяла в руки бумажный стаканчик. Несколько секунд поволновалась, как бы Вадим не пролил свой кофе, а потом решила, что наплевать. Незачем портить единственное в жизни приключение тревогой о чехлах.

– Как вы догадались, что я люблю американо?

– Никак. Просто налички только на него наскреб. Как жлоб поступил, конечно, надо было вам на все капучино взять, но испугался, что так вы еще хуже обо мне подумаете, будто я реальный нищеброд.

– Ну что вы, Вадим.

– Дадите шанс исправиться?

– Простите?

– Разрешите, я вам позвоню на днях. Сходим куда-нибудь, посидим.

– Господи, конечно же нет! Как вы можете предлагать мне такое!

– Простого «нет» было бы достаточно. Хотя бы потому, что вам придется везти меня обратно к моему велосипеду и ваше бурное негодование создаст между нами ненужную неловкость.

– Да при чем тут мое негодование! – вспылила Маргарита. – Вы предлагаете мне встретиться за спиной у Лены!

– При чем тут Лена?

– Она ваша жена.

Вадим засмеялся:

– Прикольно получилось! Нет, я в разводе, а Лена вообще мне не жена. Мой сын женился на ее племяннице, вы нас встретили, как раз когда мы к свадьбе закупались. Честно говоря, я надеялся там увидеть вас.

Маргарита поморщилась, потому что хорошее настроение ушло, как не бывало. Вот тебе и «не пропадай»! Она же этой племяннице когда-то писала сочинения, и ошибки проверяла, и вдалбливала, где надо ставить запятую, а где нет. Но этого, конечно, недостаточно, чтобы получить приглашение на свадьбу. Ну да, что обижаться. Когда женятся молодые, гостей всегда больше, чем они могут себе позволить.

Это им с Костей пришлось выискивать кого позвать, чтобы не праздновать свадьбу втроем с мамой, потому что Оксана категорически отказалась приходить. Давид прибежал в загс как свидетель и ушел домой, тоже не мог с мамой вместе находиться. Коллеги только были, и то не все соизволили прийти.

– Увидите Лену, передайте мои поздравления. – Стремясь придать своим словам бодрости, Маргарита почти выкрикнула их. Получилось ужасно фальшиво.

– Передам, – кивнул Вадим. – Так я позвоню?

Маргарита не ответила. Человек просто проявляет галантность на всякий случай. Ритуал такой, а звонить он никуда не собирается, и совершенно не нужно разыгрывать перед ним дешевую мелодраму. Сначала заламывать руки по поводу жены, потом напирать на свою тяжкую вдовью долю. Мило улыбнуться, обменяться номерами и расстаться навсегда, вот и все.

Маргарита продиктовала свой номер, Вадим набрал, чтобы его телефон высветился у нее, на том и расстались.

У Кости во дворе было неофициально закрепленное за ним парковочное место, права на которое он тщательно оберегал. Всегда ругался с теми, кто имел наглость посягнуть на его территорию, и со временем соседи поняли, что связываться не стоит. Маргарита надеялась, что по инерции люди еще какое-то время не будут занимать этот закуток, и действительно, въехав во двор, она обнаружила, что место пустует, зато справа и слева машины стоят довольно плотно.

Маргарита слегка струхнула. Получится ли заехать, не помяв бока? Может, загнать на платную стоянку? Тогда прощай, парковочка! Место сразу займут добрые люди, и назад уже не отвоюешь.

Она вспомнила, что в автошколе инструктор всегда хвалил ее езду задним ходом, даже называл королевой разворота и говорил, что у нее редкое для женщины умение чувствовать габариты. А училась она не на «мерседесе», а на какой-то жуткой колымаге, и камеры заднего вида не было. И не так уж плотно машины стоят, это ей от страха показалось.

Закусив губу от напряжения, Маргарита очень-очень медленно вползла между соседями. Зато встала ровно посередине.

Дома она достала телефон, и сердце екнуло – один пропущенный вызов! Оставшись одна, Маргарита стала радоваться любым весточкам от людей. Но это оказался всего-навсего вызов от Вадима, которым он сообщил ей свой номер.

Подумав немного, она не стала сохранять его в контактах, но и из памяти не удалила. Черт, ей так редко звонят, что он и через год не успеет далеко уехать в ленте и затеряться среди других безымянных номеров.

Чтобы перебить во рту отвратительный вкус заправочного кофе, куда, похоже, для аромата добавляли окурки дешевых сигарет, Маргарита налила себе молока и с кружкой в руке подошла к кухонному окну. Вжавшись лицом в стекло, посмотрела вниз. Там змеилась поземка, и то ли шел снег, то ли снежинки взлетали от ветра и кружились в свете фонарей, с высоты было не разобрать. Задувало так сильно, что трепало полы пальто позднего прохожего и раскачивались провода. Маргарита вдруг схватила телефон.

– Вадим, вы добрались домой?

– Спасибо, нормик все.

– Просто я посмотрела в окно, увидела, что погода резко испортилась, и подумала, как вы там на велосипеде.

– Успел. Только как к дому подъезжал, началось, прямо хоть парус ставь. – Вадим засмеялся.

– Рада, что у вас все в порядке. Простите, что побеспокоила.

– Ну что вы, мне очень приятно.

Маргарита попрощалась, но Вадим вдруг закричал:

– Стойте, стойте! Может, о встрече договоримся? Завтра вы как?

Маргарита замялась и снова посмотрела во двор. Нет, ну как же она хорошо поставила машину, загляденье! Ровненько, как по линеечке, и симметрично, и справа и слева места достаточно, чтобы открыть дверь. «Надо как-нибудь поделикатнее и без лишнего трагизма объяснить ему, что я – вдова и не могу встречаться», – подумала Маргарита, а вслух произнесла:

– Хорошо, с удовольствием выпью с вами чашечку кофе.

* * *

По дороге домой Зиганшин попал в небольшую пробку. От скуки съел шоколадный батончик, бог знает сколько времени валявшийся в бардачке, и стал разглядывать пейзаж. Старые дома, истоптанный снег, вдалеке купол Троицкого собора, величественно-красивый, но, увы, за много лет Зиганшин пресытился этим зрелищем. Тут взгляд его упал на витрину большого книжного магазина. Внутри соблазнительно виднелись стеллажи, уставленные яркими томиками, глобусы, рулоны оберточной бумаги, разноцветные коробки и еще всякие интересные штуки. Люди внутри почему-то казались не такими, как снаружи, а счастливыми и праздничными, и даже сквозь двойное стекло Зиганшин разглядел блаженство на физиономии пацана, прижимающего к себе груду детской канцелярии.

«А ну-ка», – хмыкнул он, припарковался и вошел в магазин. Давненько не приходилось бывать в подобных местах! Последний раз он ходил в библиотеку школы милиции, получал учебники, а в книжные магазины и вовсе с детства не заглядывал. Дома хватало всякой литературы, мама активно обменивалась книгами со своими подружками, так что и ему перепадало. А в зрелые годы он разлюбил читать, утратил интерес к выдуманным историям, так, брал классику иногда, и не столько ради сюжета, сколько ради рассуждений. А вообще интернета хватало за глаза, особенно когда стало можно смотреть сериалы. Зиганшин немножко стеснялся, что подсел на «Игру престолов», «Ходячих мертвецов» и «Фрейзера», и никому об этом не рассказывал, кроме Фриды.

Он улыбнулся, вспомнив, как они любили вместе посмотреть перед сном пару серий, лежа в кровати, обнявшись и синхронно вздрагивая на особенно страшных моментах. Теперь это ушло навсегда.

Зиганшин посмотрел на улицу: пробка почти не шевелилась. Приметный грузовичок продвинулся вперед всего на полдома и снова застыл.

Он взял корзинку и прошелся возле стендов с канцелярией. Когда Наташа была еще жива, он ездил с ней собирать Свету в школу. Девочка хотела тетрадки обязательно с мишкой Тедди, от которого тогда была без ума, а он молча стоял возле кассы и бесился от детской привередливости. Так и подмывало рассказать о собственном ужасном детстве, когда тетради украшали максимум портретом Маяковского, и то в виде карандашного рисунка и обязательно с мудрой цитатой. Интересно, что сказали бы мама с папой, если бы он заявил, что желает тетрадку не с Маяковским, а с Толстым?

Да, кажется тогда он всем испортил настроение своей угрюмой мученической рожей. Юра тогда был совсем маленький, устал, пришлось таскать его на руках, и Зиганшин ясно помнил, как наливался желчью и бормотал про себя, что это обязанность отца, а не дяди.

В конце концов, ему, кажется, удалось справиться с собой, он выжал улыбку и повел Наташу с детьми в «Шоколадницу», где они сносно посидели, но злость его успела передаться сестре, и потом она, наверное, тоже думала, что собирать дочь в школу должен родной отец, а не посторонний человек. В общем, радостное событие превратилось тогда в какую-то повинность.

Бедные дети, как они, наверное, испугались, попав в лапы такого злобного говнюка, как он!

Зиганшин положил в сумку альбом, пачку листов бумаги для акварели, краски, набор кисточек, точнее, выражаясь по-художественному, кистей, и несколько блокнотиков с пронзительно «девчачьим» рисунком на обложке. Большая Света уже утратила к этому интерес, живет по принципу «с прошлого года еще не все тетради кончились, полкарандаша осталось, а ручку я в классе на полу найду», а младшим еще нравятся подобные штучки. Юра любит рисовать, может, мелкую Свету приохотит. Кстати, фломастеры еще надо, карандаши, точилку, ластик, ну а заодно уж клей и цветную бумагу, чтобы десять раз не ездить.

«Все такое красивое, – думал Зиганшин, – прямо я сам вот возьму и поиграю, когда детям надоест».

Вдруг мучительно захотелось купить что-то отдельно для маленькой Светы. Зиганшин огляделся, понимая, что это будет непедагогичный шаг. Племянники могут обидеться, они ребята хорошие, но черт его знает, какие мысли бродят в детских головенках? Вдруг решат, что Митя с Фридой решили завести себе «настоящих» детей, а их отодвинуть на второй план? А с другой стороны, объективно малышке сейчас хуже всех, и она должна чувствовать, что ее любят.

Поколебавшись чуть-чуть, Зиганшин все-таки взял с полки роскошный фолиант о каких-то феях и волшебницах, полистал, но положил обратно. Картинки оказались такими кричащими, что совсем не давали простора детскому воображению. И вообще он даже не знает, умеет ли девочка читать, папаша хренов!

К счастью, в соседнем небольшом зале оказался отдел с игрушками, что отвлекло Зиганшина от самобичевания.

Племянники уже большие, значит, игрушка для Светы не вызовет у них вопросов. Им уже не надо, а ей надо. Так, что бы взять?

«Девочка повсюду таскает своего уродского пупса. – Тут Зиганшин вспомнил пупсика Анжелику Станиславовну и расхохотался, напугав молодую мамашу с дочкой. – Дураку понятно, что заменять его нельзя, а вот если купить какой-нибудь приклад… Колыбель или коляску… Отличная мысль!»

Он выбрал колясочку немногим хуже настоящей и отправился на кассу. Когда проходил мимо книг, взгляд уперся в толстый корешок томика Диккенса. Как раз «Лавка древностей».

«Черт возьми, почему нет?» – хмыкнул Зиганшин и присовокупил книгу к своим покупкам.

Улыбчивая и расторопная продавщица насчитала ему восемь тысяч, и Зиганшин слегка обалдел. Он почему-то думал, что вся эта бумажная дребедень стоит копейки, и поэтому не смотрел на ценники, убежденный, что разорится максимум на тысячу. Ладно, с учетом коляски на тысячу двести.

Был серьезный соблазн сунуть девушке пустую карту, а когда платеж не пройдет, разыграть изумление и свалить якобы разбираться в банк. А потом на всякий случай всю жизнь ездить другой дорогой.

Он медленно полез за кошельком. Если купить всю эту глупость, придется влезть в деньги, отложенные на памятник, а они и так уже взяли оттуда на посудомойку.

Ладно, бытовая техника нужна, особенно в доме с кучей маленьких детей, а без блокнотиков люди прекрасно обходятся. Нет, ну надо такое! Восемь тысяч за канцелярию!

«Ты еще завопи про грабеж среди бела дня, как Киса Воробьянинов», – поморщился Зиганшин и оплатил чек.

Пока он был в магазине, пробка рассосалась, и в итоге он оказался дома чуть раньше обычного. Дети еще не ложились, и, быстро поев, Зиганшин вывалил перед ними свои приобретения. Старшие отнеслись к ним совершенно равнодушно.

– Ой, какой миленький блокнотик, – произнесла Света с фальшивым воодушевлением, а Юра даже этим не стал себя утруждать.

Маленькая Света взглянула на Зиганшина своим непонятным взглядом, под которым он совершенно терялся, и одними губами произнесла: «Спасибо».

– Так, ладно, – сказал Зиганшин, страдая по напрасно выкинутым деньгам, – идите сюда, дети. Будем читать вслух.

– Ну Митя!

– Не ну Митя, Юрочка, а сели и раскрыли уши. Мне это нравится, может, еще меньше, чем вам, но я не ною, а молча выполняю свой долг.

– Как это ты собираешься молча читать?

– Вот я сейчас ремень сниму и узнаешь.

Света засмеялась:

– Серьезно, Мить, ты что? На собрание в школу ходил, и тебя там родители покусали? Ремень, главное. Шок вообще.

– А и покусали, ну и что?

– Да ничего. Может, лучше тогда кин какой-нибудь посмотрим?

– Света, это, конечно, лучше, только кин будет всегда, а я нет. Лет через тридцать захочешь обо мне вспомнить, а нечего будет. А так хоть расскажешь своим детям, какая я был сволочь, терзал вас классической литературой.

– Ладно, терзай. Только недолго.

– Одну главу максимум. Идите сюда поближе. Светик, хочешь ко мне на ручки?

Девочка молча вжалась в противоположный угол дивана.

– Итак, дети, слушайте. – Зиганшин раскрыл книгу и приступил к чтению.

…А в следующую секунду открыл глаза от звонка будильника. Он лежал на диване в гостиной, заботливо укрытый одеялом. Фрида принесла ему телефон и старый будильник, который он всегда заводил на случай, если электроника откажет, и даже сняла с него брюки и поставила на журнальный столик стакан воды. Книга лежала тут же, закрытая, так что удалось ли дочитать до конца главы, осталось неясным.

Потянувшись до хруста в костях, Зиганшин почувствовал себя совершенно выспавшимся – ощущение, подзабытое в последнее время.

Он вскочил, выбежал на крыльцо, растерся снегом и вернулся в дом одеваться.

Только влез в штаны, как на пороге появилась маленькая Света.

– Ты что не спишь?

Она молча подошла ближе.

– Что, малышка?

– Вы скоро уйдете? – еле слышно спросила она.

– Минут через десять.

– И не вернетесь?

– Почему, детка? Надеюсь, что буду вечером, как обычно.

– А вы вчера сказали, что будете не всегда.

– Да я просто, – начал Зиганшин и осекся. Наверное, сейчас не самое подходящее время рассуждать с ребенком о быстротечности и бренности бытия.

Он поднял Свету на руки.

– Это я просто так, чтобы заставить вас слушать. Ты вообще поменьше обращай внимание на то, что я говорю.

– И вы точно не уйдете?

– Точно. Я всегда буду с тобой, не бойся. Всегда-всегда.

Он отнес девочку в кровать, уложил тихонько, чтобы не разбудить большую Свету, подоткнул одеяло и посидел несколько минут, глядя, как она засыпает.

Потом опомнился, разбудил Найду, стремительно потрепал по загривку и помчался с ней ко Льву Абрамовичу.

Интересно, он своими обещаниями обрадовал или напугал Светочку? Может, она как раз хотела, чтобы он свалил. Он большой, угрюмый, злой, что тут может нравиться ребенку? Еще и про ремень вчера вякнул, идиот старый!

Девочка с Фридой давно на «ты», а ему все выкает, никак не может перестроиться. Мать хорошо ее воспитала, в уважении к старшим.

Зато пупсик Анжелика Станиславовна ровно наоборот. И тут, похоже, безнадежно.

Зиганшин поставил в проигрыватель флешку с лекцией Константина Ивановича и начал слушать. Бессмысленное занятие, если не считать новых знаний о русской классике, но покамест, кроме личностей потерпевших, копать негде.

Отсмотрев несколько программ с участием Рогачева, Зиганшин составил о нем приятное впечатление. Высокий, статный, красивый мужик, чем-то похожий на Алена Делона, Константин Иванович держал себя со спокойным достоинством, не пытался переорать других участников, у которых от стремления спасти русскую культуру только что пена изо рта не шла. Зиганшин сначала подумал: «Боже, что за идиоты», а потом невольно втянулся. Речь шла о самовыражении художника, и Зиганшин даже немного пригорюнился, что свобода слова у нас находится в такой заднице, но быстро опомнился. «Всё просто, ребята, – сказал он экрану айпада, – кто платит, тот и музыку заказывает. Если тебе государство выделяет деньги на общественно-важный проект, так ты или отработай по полной, или не бери, а самовыражайся на свой страх и риск. А вы все хотите и на елку влезть, и жопу не оцарапать, и именно в невозможности это сделать видите упадок и разрушение русской культуры».

На всякий случай он отсмотрел еще одну передачу. На сей раз либералы с упоением пинали Сталина, который был давно мертв и ничего не мог им за это сделать. И снова Рогачев оказался на высоте, заявив, что для того, чтобы это ужасное время не вернулось, надо осознать свою личную ответственность здесь и сейчас.

В Сети было выложено еще несколько программ с участием Рогачева, но Зиганшин малодушно предпочел их не заметить, потому что после просмотра этих двух чувствовал себя так, будто всю ночь вагоны разгружал.

«Похоже, все эти ток-шоу существуют для избавления людей от остатков жизненной энергии, чтобы они не только не могли что-то делать, кроме работы, но и не хотели», – сообразил Зиганшин и дал себе зарок больше никогда не смотреть телевизор, а для того, чтобы составить полное представление о Константине Ивановиче, прослушать одну его лекцию.

Наверное, виноваты было невежество и отсутствие привычки к чтению, захламленность мозга сериалами или еще какой-нибудь дефект в культурном облике подполковника Зиганшина, но лекция совершенно не понравилась ему, как сказала бы Света: «Не зашла».

Остроумно, дерзко, но поверхностно. Какие-то смелые сравнения, грубые аналогии, стоны о величии и особом пути русской души, подающиеся, как водится, в соусе из похмельной блевотины, и конечно же ерничание по поводу нынешней власти, куда без этого интеллигентному человеку. Но это было заигрывание, а не борьба. «Смотрите, как легко и приятно я покусываю, а полизать сумею еще лучше». В конце концов Зиганшину сделалось противно, и он выключил лекцию, нисколько не подняв свой культурный уровень.

«Но объективно лекция хорошая, это я такая дубина в погонах, – вздохнул он, – патриот квасной, вата, или как там говорят люди с активной гражданской позицией. А, еще православие головного мозга у меня. Это я считаю, что думать надо только о том, на что ты можешь воздействовать, а на что не можешь – над тем голову ломать нечего. Вот были выборы – я думал, а прошли – перестал. Другие-то иначе живут, им лекция Рогачева – самое то. Главное, что ни одна мысль, высказанная Константином Ивановичем, не могла произвести эффект разорвавшейся бомбы как в переносном, так и в прямом смысле слова. Какой же я циник, прости господи!»

Насколько Зиганшину было известно, ни одна политическая сила не пыталась снять сливки с гибели Рогачева. Никто никого не обвинял, не орал и даже особенно не призывал найти и наказать преступников.

Реакция оказалась довольно вялой, пара блогеров повздыхали о том, что личная безопасность в наше время не более чем хрупкая иллюзия, кто-то особо креативный наехал на полицию, которая не умеет ни раскрывать, ни предотвращать, Фрида говорила, что на пациентском форуме появилась статья о врачах-убийцах, что сидели и курили, вместо того чтобы спасать жизни, и вообще, скорее всего, сами бомбу и подбросили.

Вот и все. Подобная апатия намекала, что искать надо где-то в другом месте.

Отработка версии убийства из корысти продолжалась, но пока результатов не давала. Все возможные наследники оказывались до тошноты порядочными людьми с убедительным алиби.

Оставались личные мотивы, и Зиганшин чувствовал, что запутывается в них, как в трех соснах.

По опыту он знал, что в таком случае надо вернуться к истокам. Жить прошлым нельзя, но иногда, заглянув в него, получаешь потрясающий результат.

Пожертвовав обедом, Зиганшин отправился в школу, где когда-то учились Рогачев и Дымшиц.

Теперь это учреждение называлось гимназией и выглядело чрезвычайно респектабельно, совсем не похоже на обычные школы – настоящие чашки Петри, в которой дети кишат, как микробы.

Показав охраннику удостоверение, он по широкой мраморной лестнице поднялся в учительскую, где застал двух молодых женщин. Они сказали, что только учительница музыки работает здесь столько лет и вряд ли что-то помнит, но разрешили подождать конца урока на диванчике. Зиганшин не стал их смущать и направился в актовый зал.

Встал под тяжелыми дубовыми дверями, из-за которых доносились детские голоса, и закемарил стоя, как лошадь.

После звонка, грубо выдернувшего его из приятных сновидений, учительница так стремительно вылетела из зала, что он еле успел ее перехватить.

Эта высокая нескладная женщина выглядела на удивление элегантно, прямо как Коко Шанель на пике формы, Зиганшин даже слегка оробел и довольно сбивчиво изложил, что ему надо. Немного подумав, учительница отвела его в пустой класс, судя по стенам, увешанным разными формулами, кабинет математики.

Она села на учительское место, а ему пришлось устраиваться за первой партой.

«Крепкий орешек, – подумал он с уважением, – случись что, так и не расколешь».

– Я хорошо помню Костю Рогачева, – произнесла учительница так, будто вела диктант, – хороший парень, умный, открытый, с задатками лидера. Но такие дети встречаются в каждом выпуске, и в конце концов сливаются в единый образ. Я так хорошо запомнила его только потому, что его мать преподавала здесь историю.

– А Давида Дымшица помните?

– Только как тень Кости, – улыбнулась учительница, – о нем могу сказать одно: у него был абсолютный слух при полном отсутствии музыкальности.

– Как это?

– Такое бывает. Насколько мне помнится, он поступил в нашу школу только в восьмом или девятом классе, а до этого жил с родителями в глухомани, где музыкальная школа – это экзотика. Музыку в старших классах уже не преподают, но Давид приходил на репетиции нашего хора, я заметила, что у него абсолютный слух, и хотела развивать…

– А разве не надо начинать с раннего детства?

– Это предпочтительно, но не обязательно. Можно и в сорок лет научиться играть на фортепьяно, а петь так и вовсе лучше после полового созревания. Только у Давида совсем не было интереса к музыке, он легко угадывал любую ноту, но красоты мелодии не чувствовал.

– Зачем же тогда ходил на хор?

Учительница улыбнулась:

– Ради девочки. Такая была красотка, пока она у меня пела, мы не испытывали недостатка в мужских голосах. К сожалению, не помню, как ее звали.

– Оксана?

Учительница нахмурилась:

– Боюсь соврать, но, кажется, да. А вы откуда знаете?

– Дымшиц женат на своей однокласснице по имени Оксана.

– Надо же! – всплеснула руками учительница. – Такая красивая девочка! Парнишка вроде был хороший, но ведь не на что посмотреть! Низкоранговый самец, как теперь дети выражаются. Или, как говорило наше поколение: ни кожи ни рожи, ни ума, ни фантазии.

– Понятно. Попробуйте, пожалуйста, вспомнить что-нибудь об этих детях. Все что угодно.

Помедлив, учительница вздохнула:

– Нет, ничего. Остались только стереотипы: первая красавица, первый красавец и серое пятно.

– Стало быть, серое пятно был влюблен в первую красавицу, а она?

– Оксана, кажется, была серьезная девочка, но точно не могу вам сказать. Единственное, думаю, если бы с этими детьми была связана какая-то история, я бы запомнила. Возможно, не подробности истории, но самих детей точно помнила бы лучше, чем сейчас. Ни беременности, ни дуэлей, ни попытки суицида точно не случалось, это могу гарантировать.

– Хорошо, а первый красавец?

– Рогачев-то? Не помню, чтобы он по кому-то сох. Наверное, нет, потому что иначе мне мамаша в учительской все уши прожужжала бы, а предмет его страсти загнобила по самую шляпку. Жуткая была баба, и, как Бог послал ей хорошего сына, совершенно непонятно.

– Жуткая в каком плане?

– Во всех. Просто космическая ханжа, из тех, которые первыми схватят, что плохо лежит, потому что лучше пусть честному человеку достанется, чем настоящие воры приберут. Редкая была мастерица на духоподъемные речи, ученикам так объясняла про высокие идеалы, что лучше не придумаешь, но со звонком превращалась в дикую мразь. Все время прибеднялась, что вдова, одна поднимает ребенка. Мы сначала смеялись, нашла чем удивить, у нас девяносто процентов педсостава матери-одиночки, а десять – физрук и военрук, но оказалось, суть не в этом. Мы разведенки или родили без мужа, то есть сами виноваты, а она вдова, безвинная жертва злого рока, поэтому педагоги просто обязаны ей заранее давать варианты контрольных для сына. Везде ведь блат, все куплено, честному человеку не пробиться, так пусть у несчастного, но гениального сиротки появится хоть маленький шансик.

– И давали?

– Кто как, – усмехнулась учительница, – я-то, слава богу, не участвовала в этом флеш-мобе, музыка ни на что не влияет, большинство шло у нее на поводу, зато математичка держалась как партизан. Говорила, что четверки с ее стороны – уже акт гигантского уважения к вдовьей и сиротской доле. Рогачева до последнего надеялась, что та одумается и исправит отметки, но после того как Костя выпустился без медали, она как с цепи сорвалась. Жалобы и кляузы хлынули потоком, так что бедной Зое Михайловне пришлось перейти в школу попроще, и то Рогачева бесилась, что рук не хватает там ее достать.

Зиганшин оставил учительнице свою визитку, попросив сразу звонить, если вспомнит что-нибудь интересное, и вернулся на службу.

«Лучше бы пожрал, – с раздражением думал он, – тоже еще патер Браун выискался! Узнал ты, что у Давида Ильича абсолютный слух, а мамаша Рогачева – стерва, и что дальше? Что ты вообще хотел? Какую версию родить? Что какой-то псих взорвал Дымшица с Рогачевым, потому что те сорок лет назад не дали ему списать домашку? Или потомки математички решили вернуть справедливость? Господи, какая глупость! Нет, как сказала бы Анжелика Станиславовна, давай-ка, родимый, соберись и ищи не там, где светло, а там, где потерял!»

* * *

Маргарита волновалась перед встречей с Вадимом и тысячу раз хваталась за телефон, чтобы все отменить. Нельзя это, нехорошо, но теперь так редко удается поговорить с живым человеком!

Кости не стало, а больше она никому не нужна. Все друзья семьи были его друзьями и не собираются нянчиться с бедной вдовой. Даже Дава… Они с Оксаной терпели ее, как жену Кости, а сама по себе она им неинтересна. Хуже того, противна, и нельзя на это обижаться, потому что она бездействовала. Не заставила маму тогда продать картины.

Наверное, Давида с женой тошнило от каждой ее улыбки, но ради Кости они терпели, а теперь его нет.

И она тоже скоро исчезнет, потому что была только Костиной тенью…

Почему-то сделалось очень грустно от этой мысли.

Маргарита открыла шкаф, чтобы выбрать для встречи такую одежду, которая ясно покажет Вадиму, что никакой романтики между ними нет и быть не может, и вдруг заметила, что Костина половина шкафа гораздо больше, чем у нее. «Так нельзя говорить, – усмехнулась Маргарита, – половины равны по определению, но суть в том, что почти все пространство занято Костиными костюмами, а мои три платья сиротливо жмутся в углу. Ну ладно, еще сарафан, юбочка и брючный костюм. Все. Интересно, почему я восемнадцать лет не замечала этой асимметрии?»

Заглянула в отделение с полками: та же картина. Сплошные Костины джемперы, свитера с высоким воротом, тонкой шерсти и грубой вязки, разных цветов. Отдельно лежат нераспечатанные сорочки – Косте нравилось, когда есть запас, и только одна полочка занята Маргаритиным хабаром: несколько пуловеров и шерстяная жаккардовая кофта, дорогая, качественная, но невыносимо старушечья.

Ящики тоже заполнены бельем мужа, все аккуратно сложено, скрученные бомбочкой носки в ячейках (специально была куплена такая штука в магазине «Икея»). А ее колготки лежат будто подброшенные.

Маргарита захлопнула шкаф. Какая глупость лезет в голову, господи! Костя был публичный человек, много выступал, общался с высокопоставленными людьми, естественно, он должен был выглядеть безупречно. Да, если сейчас она откроет обувницу, тоже увидит ботинки мужа, ну и что? Именно обувь создает облик человека, ею ни в коем случае нельзя пренебрегать.

«И одеколон, – будто какой-то черт шепнул ей на ухо, – его парфюмерия в три раза дороже твоей».

«Потому что я сама ему все это покупала, – отрезала Маргарита. – Косте плевать было на свою внешность, только нужно выглядеть соответственно общественному положению. Он зарабатывал деньги своими выступлениями, а я сидела дома и ни черта не делала. Так у меня в комоде целый ящик домашней одежды, и не каких-то там фланелевых халатов за пятьсот рублей, а красивых платьев, купленных в дорогих магазинах. Жаловаться нечего».

Она снова открыла шкаф и выложила на кровать брючный костюм и темное платье. Классическое платье цвета маренго в мелкую клетку они выбрали вместе с мужем, Маргарите оно не очень нравилось, и сидело, на ее взгляд, плоховато, но Костя был в восторге. А брючный костюм она купила сама. Маргарита улыбнулась, так ясно вспомнился тот день. Она получила деньги за корректуру (Костин редактор подбрасывал ей иногда халтурку, гонорары задерживали и задерживали, а потом вдруг раз! И выплатили сразу огромную сумму).

Маргарита отправилась в торговый центр с твердым намерением купить подарки маме и Косте, но, увидев этот костюм в витрине, оказалась заворожена им, как Буратино видом театра. Вообще она была равнодушна к шопингу, но иногда случались озарения: Маргарита видела вещь и понимала, что она должна ей принадлежать во что бы то ни стало. Редко такое бывало, наверное, раз пять-шесть за всю ее жизнь. Блузочка с вышивкой, туфли из кожаных лоскутиков, юбка-солнце с широким поясом и шнуровкой, теперь вот костюм.

В том, что он стоит почти ровно столько же, сколько составил ее гонорар, Маргарита увидела знак судьбы, а что оказался именно ее размера, – сигнал провидения, пренебречь которым просто преступно.

На подарки ничего не оставалось, и совесть подняла голову, но Маргарита успокоила ее обещанием приналечь на корректуру. Прямо из примерочной позвонила редактору с просьбой о новой работе. Редактор обещал давать столько, сколько она захочет, и даже немножко больше, потому что лучше Маргариты корректора нет.

Немного опьянев от похвал, и от вида себя в новом костюме, и от казавшегося искренним одобрения продавщицы, Маргарита оплатила покупку.

Почему-то ей представлялось, что домашние обрадуются, но увы…

Мама строго заметила, что предпочла бы видеть дочь не в красивой одежде, а доброй и ответственной женщиной, которая понимает, что раз уж живет на чужой счет, то не имеет права баловать себя, когда ей случайно подворачиваются деньги. Другая бы внесла сумму в общий семейный котел, по крайней мере полюбопытствовала, нет ли у людей, которые ее много лет обеспечивают, какой-нибудь потребности, более насущной, чем броская и безвкусная шмотка.

Костя, наоборот, засмеялся, сказал, что любит быть кормильцем семьи и только приветствует мотовство супруги, только лучше бы ей ходить на шопинг вместе с ним или хоть с Оксаной. Потому что костюм на ней совершенно не сидит, подчеркивает недостатки фигуры и бледность лица, и добросовестная продавщица должна была предложить клиентке что-то другое, более подходящее, а не втюхивать залежалый товар.

После этих слов мужа Маргарита почти не носила костюм, только все равно приятно было думать, что он у нее есть.

А редактор, кстати, не выполнил свое обещание, никогда больше не предлагал работу.

Опустившись на краешек кровати, Маргарита попыталась заплакать. Ничего не вышло. И привычное чувство вины тоже куда-то испарилось.

«Ты давай осознай свое поведение! – воскликнула Маргарита в тщетной надежде вернуть в сердце боль и раскаяние, – у тебя умер муж, а ты возмущаешься, что у него было больше одежды, чем у тебя! И собираешься на свидание, что вообще не лезет ни в какие ворота! Ты – холодная и бездушная эгоистка, и имеешь право только на отчаяние! Вместо того чтобы бежать на гулянку, задравши хвост, перечитай-ка лучше Уайльда!»

Маргарита передернулась. Все-таки Уайльда в ее детстве было многовато, особенно сказки «Великан-эгоист», которую мама заставляла перечитывать при каждой провинности.

В уме она понимала, что ведет себя отвратительно, а сердце почему-то билось ровно и спокойно, и совершенно не хотелось думать, какая она ужасная, а только лишь о том, что выбрать – костюм или платье. Эх, не зря мама называла ее психопаткой!

Маргарита потянулась к платью – серое, простое, оно идеально подходит для вдовы, но нет. Лучше она наденет костюм, и пусть он подчеркнет недостатки фигуры и бледность лица, Вадим увидит, что она совсем непривлекательная, и не захочет больше с ней встречаться.

Одевшись, она покрутилась перед зеркалом и не нашла в своем облике особых изъянов. Но Косте виднее, он мужчина. На лацкане была приколота очень красивая брошка в виде букетика цветов, подарок мужа. Вдруг Маргарита вспомнила эпизод из любимого сериала, где главная злодейка говорит недотепе-героине, что брошки носят только пенсионерки.

«Глупости, – улыбнулась она, – сериал-то американский, а у нас не так».

Но брошку все-таки сняла и убрала в шкатулку с драгоценностями.

Они договорились встретиться в кофейне на Васильевском острове, и Маргарита, предвидя трудности с парковкой, поехала на трамвае, но теперь, глядя в окно, замечала не прекрасную архитектуру домов, а дорожные знаки, и думала, как станет действовать на перекрестке.

«Скажу ему, что только что овдовела, выпью кофе и уйду, а вечером покатаюсь, – решила она, – вот прямо здесь и проеду, пока помню. Или нет, лучше в «Ленту» махну, потому что у любого путешествия должна быть цель. Главное, алкоголь не буду ни под каким видом».

Прекрасный план, но, войдя в кофейню и в тусклом освещении зала едва разглядев за столиком Вадима, Маргарита вдруг поняла, как по-идиотски будут выглядеть ее запоздалые признания.

Вадим ничего еще ей не предлагал, кроме чашки кофе, так что верещать о потере мужа и своей глубокой скорби будет неуместно.

Поэтому она просто улыбнулась и села на стул, который Вадим вежливо подвинул для нее.

Кроме кофе, он заказал блюдо с маленькими пирожными, и Маргарита взяла одно, чтобы не обижать. В детстве у нее была небольшая склонность к полноте, но Костя ценил в женщинах стройность и изящество, так что Маргарита не ела сладкого и мучного с тех пор, как Костю полюбила. А когда вышла замуж, пришлось удвоить усилия, ведь не хотелось превращаться в одну из тех теток, которые, считая, что цель достигнута, расслабляются и начинают жрать все, что не приколочено.

После многих лет воздержания вкус сахара показался неприятным и навязчивым, и Маргарита поскорее запила его глотком кофе.

Неловкая пауза, всегда предшествующая диалогу малознакомых людей, оказалась у них совсем короткой: от чашек еще поднимался дымок, а Маргарита с Вадимом уже болтали о прочитанных книгах, перескакивая с темы на тему так, будто знали друг друга с детства.

Она вдруг поняла, что испытывает редкое для себя состояние душевного покоя. Угрызения совести почему-то не мучили, но и романтика тоже не будоражила.

Просто приятный человек и интересный собеседник. Он даже не сказал дежурную фразу, что она прекрасно выглядит. Вероятно, костюм делает из нее такую каракатицу, что Вадим не захотел опускаться до откровенной лжи.

Маргарита улыбнулась, и Вадим улыбнулся ей в ответ.

«А Костя обязательно спрашивал, что именно меня развеселило». И даже от этой скверной мысли она не почувствовала себя предательницей, хотя давно должна уже была.

Тут ожил мобильный Вадима. Извинившись, он ответил и, послушав несколько минут, нахмурился.

– Нет… Ну нет… Ну нет-нет-нет… Ладно, буду. Готовьте стол.

Он быстро поднялся и жестом подозвал официанта.

– Простите, Маргарита, вынужден уйти по работе. Вы не за рулем?

– К сожалению, нет.

– Хорошо, сейчас вызову нам такси, только вам отдельную машину, потому что время дорого. Не сердитесь, пожалуйста.

Он одновременно расплачивался по счету и заказывал машины через приложение в мобильнике, и выходило так четко, что Маргарита невольно залюбовалась.

К сожалению, она не помнила точную цитату из Булгакова про свою тезку, которая обожала мужчин, умеющих что-то делать превосходно, но сейчас возникла именно та самая ситуация.

– Простите еще раз, но отказаться нельзя.

– Конечно, Вадим, мне даже приятно, что вы такой незаменимый специалист.

– Да ладно вам! Не так часто подобное случается, – засмеялся он, – не каждый месяц и даже не раз в квартал, а только когда я планирую чрезвычайно важные и радостные дела. Тут к бабке не ходи, позовут.

Одевшись, он направился к выходу, и Маргарита последовала за ним, понимая, что мыслями он уже не с ней, а там, где ждут его помощи. Интересно, кем он работает? В начале вечера не догадалась спросить, а теперь неудобно.

Она уступила ему первую машину и осталась ждать своей на крыльце. Вадим посетовал, что приходится жертвовать галантностью ради дела, и предупредил, что оплата автоматически спишется с его карты.

Фонари выхватывали куски из вечерней питерской тьмы, и было очень хорошо видно, как медленно кружат хлопья снега, будто нехотя опускаясь на землю.

Ветви кленов, стоящих вдоль тротуара ровным рядом, были покрыты снегом, он лежал даже на проводах, на прихотливом узоре чугунных ворот, и от этого пейзаж вокруг казался волшебным и таинственным. И луна, выглядывая из-за облака, будто подмигивала, обещая, что жизнь не кончилась и кое-что еще может в ней случиться.

Маргарита усмехнулась. Эти лунные послания предназначены другим, молодым и сильным.

Тут подал голос телефон: Вадим прислал сообщение, в котором пространно извинялся и просил дать ему еще один шанс.

«Нет, никакого шанса я тебе больше не дам», – подумала Маргарита, но написала, что даст. Человека выдернули на работу явно не ради ерунды. Вадиму предстоит сложное, а может, и опасное дело, не нужно его расстраивать. А там, глядишь, он и сам о ней забудет.

Только она хотела убрать телефон, как экран снова засветился. Звонил редактор Кости.

– Маргарита Павловна, спасибо за материалы, только извините, но вы что-то напутали…

– В чем дело? – отрывисто спросила Маргарита, а сердце екнуло от страха.

– Понимаете, Маргарита Павловна, последняя часть…

Редактор замялся.

– Что с ней не так?

– Все так, она превосходно написана, только для книги не годится.

«Ну естественно, разве могло быть иначе», – с горечью вздохнула Маргарита.

– Хорошо, забудем о ней.

– Нет, напротив, я обязательно куда-нибудь ее пристрою, уж больно хороша! Станет жемчужиной любого сборника. Но в материалы для новой книги вашего мужа она попала явно случайно.

«И как ты только догадался?» – с удивлением подумала Маргарита. Тут наконец подъехало такси, и она, продолжая разговор, нырнула в теплый салон.

– Почему случайно?

– Маргарита Павловна, простите за назойливость, ибо единственное мое желание – сохранить и наиболее полно представить публике творческое наследие вашего мужа.

Поморщившись от выспренного слога редактора, Маргарита сказала:

– Я тоже этого хочу.

– Вы, наверное, отправили мне файлы, не заглядывая в них?

Она промолчала.

– Тогда все понятно. Я вас не тороплю, но все-таки посмотрите внимательно. Возможно, Константин Иванович что-то писал от руки, а не в компьютере, или готовые тексты сохранял на диске D, а то и вообще на флешке. Знаете, многие авторы посылают текст сами себе на почту, чтобы не пропал, если вдруг техника подведет.

Маргарита обещала поискать и отключилась.

Настроение испортилось: стало быть, она настолько бездарна, что ее произведения «не прокатывают» даже под именем признанного мастера. Надо срочно признаться редактору, что она случайно отправила ему наработки к собственной диссертации. Не заметила сразу, а теперь проверила и поняла, в чем дело. Простите и забудьте.

Нет, надо быть такой сволочью! Ради денег готова испортить репутацию покойного мужа, приписывая его перу собственные бездарные тексты! Как хорошо, что редактор это заметил и сорвал ее подлые планы.

* * *

Только Зиганшин сосредоточился на отчете, как дверь открылась и вошла Альтман.

– Товарищ полковник! Какая интересная встреча! – воскликнул он и пошел навстречу гостье.

Та отступила.

– Добрый день, Мстислав! Рада вас видеть, но предлагаю выражать взаимную симпатию исключительно вербально.

– Согласен. – Зиганшин помог коллеге сесть и принялся готовить кофе. Переорать вой кофемашины было невозможно, поэтому он просто с удовольствием смотрел на свою гостью. Все как всегда: на ее щуплой фигурке джинсы и футболка, волосы стянуты в хвостик, и лицо такое серьезное, что не понять, красивое или нет. По случаю зимы кеды заменены на грубые ботинки, а вечная ветровка – на какой-то лагерный ватник.

Никогда не подумаешь, что перед тобой целый полковник ФСБ, математический гений, ведущий специалист по киберпреступлениям.

– Что ж вы не позвонили, товарищ полковник? Я бы с удовольствием встретил вас в аэропорту, – улыбнулся Зиганшин, ставя перед Альтман чашку и коробку с кусковым сахаром.

– В прошлый приезд я разобралась с вашими службами такси и нашла подходящее. Очень удобно.

– Ну, все равно приятно, когда встречают.

– Вы правы, Мстислав. Но моя радость была бы не настолько велика, чтобы ради нее стоило вас затруднять.

Он засмеялся.

– Как дети?

– Спасибо, здоровы.

– Хорошо.

– Товарищ полковник, а приезжайте к нам! Сами посмотрите. Посидим как следует, я баню затоплю. А? Давайте?

Альтман покачала головой:

– Не забывайте, Мстислав, что я социопат и не люблю общаться, но ради вас с Фридой согласилась бы на эту пытку, если бы только располагала временем.

Он снова засмеялся.

– Спасибо, товарищ полковник.

– К счастью, у меня алиби. Очень много работы, и в шесть утра я уже улечу.

– Проводить вас в аэропорт?

– Ни в коем случае.

Зиганшин развел руками. Ему хотелось сделать этой безумной женщине что-нибудь приятное, только никогда нельзя понять, что нравится ей, а что – нет. Да что там, он даже не знает, как развлечь ее интересным разговором!

– Я привезла вам рыбы, – сказала Альтман, – икра в это время года уже не слишком хороша.

Она достала из рюкзака увесистый пакет из промасленной бумаги, обмотанный пищевой пленкой, и протянула Зиганшину.

Он, как водится, смутился и забормотал, что не стоило.

– Рыба очень полезна, особенно детям.

– Мы с супругой так и не поблагодарили вас, товарищ полковник, за помощь с усыновлением.

– Я думала о детях, так что вы ничем мне не обязаны, – сказала Альтман серьезно и снова полезла в свой рюкзак. – Возьмите, пожалуйста. Мы собрали всем Камчатским управлением.

Зиганшин стал отмахиваться от узкого, но довольно пухлого белого конверта.

– Полковник Шляхов предупредил меня, что вы станете отказываться, и хотел перевести деньги вам на карточку.

– Так вы ж не знаете моих реквизитов! – выпалил Зиганшин и впервые в жизни увидел на лице Альтман что-то вроде улыбки. Действительно…

– Я плохо разбираюсь в нюансах человеческого поведения, но думаю, что это обидело бы вас, поэтому выкроила окно в своем плотном графике, чтобы лично завезти вам деньги. Но на пререкания по их поводу у меня времени уже нет.

– Все-таки это вы зря.

– Нет. И вы сами это понимаете. Или поймете чуть позже, если внимательно рассмотрите вопрос.

Зиганшин хотел еще поотнекиваться, но тут дверь открылась, и вбежал Шаларь.

– Ой, вы заняты.

– У вас что-то срочное, товарищ капитан? – спросил Зиганшин.

– Да нет, просто по Дымшицу хотел спросить…

Зиганшин поморщился. Непосредственность Васи раздражала его, но делать замечание подчиненному в присутствии посторонних недопустимо, а потом он забудет.

– Ладно, я попозже зайду, – сказал Вася и исчез.

«Будто дома у себя», – хмыкнул Зиганшин.

Альтман сосредоточенно размешивала сахар в кофе.

– Дымшиц, знакомая фамилия, – сказала она после небольшой паузы. – Это же академик такой был.

– Так точно, товарищ полковник.

– Помню-помню. Когда я была маленькой, к нему как раз был всплеск интереса широкой публики. Вы, может, и сами помните ту волну? Академик Сахаров, академик Лихачев, Лев Гумилев, культурное наследие, борьба с ненавистным режимом, такое все.

Зиганшин покачал головой. В те годы он уже был на свете, но интересовался совершенно другими вещами. Странно, что Альтман помнит, она ведь если и старше, то не намного. Гениальный мозг, наверное, виноват.

– Из академика Дымшица тоже делали икону стиля, хотя и не так активно, потому что он был к тому времени уже покойный.

– Странно, обычно это плюс, – улыбнулся Зиганшин, – у нас такое правило, что гении и герои должны быть мертвыми.

– Не скажу про живых, но покойников мы бережем, – процитировала Альтман серьезно. – Так этот академик имеет какое-то отношение?

– Насколько может иметь мертвый гений.

– Ну тогда на всякий случай скажу. Мне тогда было пять или шесть лет, но вы можете положиться на мои детские воспоминания. Как-то мы смотрели по телевизору передачу, посвященную академику Дымшицу, и дедушка сказал в сердцах, что его представляют образцом порядочности, а между тем он был женат на женщине, в годы блокады Ленинграда занимавшейся спекуляцией продуктами.

Зиганшин прикинул:

– Но она была совсем девчонкой тогда!

– Мои родители отреагировали так же. Мстислав, я почти дословно передам вам тот давний разговор, и у вас сложится впечатление, будто я фантазирую, но это не так. Я не только социопат, но и савант.

– Кто?

– У меня чрезвычайно хорошая память, и интеллект тоже намного выше среднего. Я не хвастаюсь, просто такая особенность, благодаря которой я с ранних лет помню почти все, что со мной происходило.

– Я вам верю, товарищ полковник. Только вот ваш дедушка откуда это знал?

– Ему было положено знать.

– А, понятно.

– Ну да, если бы не он, я бы вряд ли стала товарищем полковником. Но в нашей семье это давняя традиция и честь. В те годы дедушка уже вышел на пенсию, а наше ведомство как раз шельмовали в хвост и в гриву, поэтому он иногда позволял себе подобные замечания в кругу семьи. Насколько мне помнится, а помнится мне хорошо, дедушка рассказал, что доказать вину девушки не удалось, и перед судом она так и не предстала.

– Думаю, у нас нет права судить о том времени, – тихо сказал Зиганшин, – мы можем только склонить голову перед подвигом ленинградцев, и все.

– Это правда.

Альтман одним глотком допила кофе и резко поднялась. Зиганшин хотел предложить свои услуги в качестве извозчика, но возле отдела ее ждал служебный автомобиль, поэтому он проводил товарища полковника только до двери. Почему-то захотелось обнять ее на прощание.

Вернувшись к себе, он пересчитал деньги и присвистнул. Почти двести тысяч. Наверное, Альтман поэтому так быстро и уехала, знала, что, узнав сумму при ней, он сразу начнет совать конверт обратно. А теперь где ее искать?

Сначала деньги показались ему обидной подачкой – теперь это его дети, и он сам должен обеспечивать их, но, поостыв, Зиганшин понял, что неправ. Теперь дети его, но женщина, родившая их, имеет право на то, чтобы коллеги помнили о ней и помогали ее детям, и Альтман как-то знала, что он это поймет.

Зиганшин улыбнулся. Странная женщина, не от мира сего, сама первая называющая себя социопаткой, она помогла им с Фридой, как никто другой, и дело не только в том, что она вспомнила о них, когда в родах погибла сослуживица и трое детей остались круглыми сиротами.

И не только в том, что помогла быстро и безболезненно пройти процедуру усыновления, и уж точно не в деньгах дело. Непонятно почему, но ему жаль, что товарищ полковник служит на Камчатке и, скорее всего, они больше никогда не увидятся.

Зиганшин быстро сбегал в банк, оформил вклад, чтобы не было соблазна потратить на текущие нужды, а после зашел к Васе, который ничего сенсационно нового ему не сообщил, кроме того, что очередной поквартирный обход не дал результатов. Никто не вспомнил человека, принесшего посылку, и дальше терзать соседей бессмысленно – время идет, события и лица пропадают из памяти.

Он поехал домой, размышляя о словах Альтман насчет Риммы Семеновны. Бабушка Зиганшина пережила блокаду, но рассказывала об этом очень мало и скупо. У нее была только строгая заповедь не говорить про еду «гадость», и еще Митя рано понял, как мучительно для бабушки, если он оставляет что-то на тарелке, и хоть она никогда не заставляла его и не ругала, он, будучи у нее в гостях, съедал все до конца. Вспомнилось еще, как на даче разбирали аптечку, и мама хотела выкинуть, кажется, этазол, мол, не жалко, копеечное лекарство, а бабушка улыбнулась и сказала, что когда-то отдала за этот препарат половину фамильного золота.

И, кажется, бабушка так никогда и не жалела об утраченном богатстве.

Люди ведь не просто выживали, они, находясь в нечеловеческих условиях, еще работали, делали для фронта снаряды, выхаживали раненых, строили Дорогу жизни.

Было так трудно, что крысы должны были сами сбежать с этого корабля. Жадные и беспринципные люди обычно трусоваты.

Зиганшин не любил, когда пытались принизить подвиги и шельмовать героев, поэтому не хотел думать о спекулянтах, но менты вообще чаще имеют дело с низким, чем с высоким.

Итак, допустим, Римма Семеновна Дымшиц, тогда еще не Дымшиц, а какая-то другая (кстати, надо узнать ее девичью фамилию), спекулировала провизией. Наверняка в составе преступной группы: сама она была еще слишком мала, чтобы занимать должность, дающую доступ к продовольствию. Может, мама или папа всем рулили, а дочку просто подставляли из соображений, что малолетняя, меньше дадут в случае чего.

Не исключено, что дедушка Альтман просто сболтнул лишнего в сердцах, теперь не спросишь, насколько хорошо он был осведомлен. Римма Семеновна возглавляла преступную сеть, участники которой воровали продукты со складов и магазинов, а потом сбывали изголодавшимся людям в обмен на ценности и произведения искусства, – спекуляция? Безусловно. Или у Риммы Семеновны оставалось два килограмма овсяной крупы, и один из них она отдала соседке за картину Левитана, которая давно ей нравилась, – по тем понятиям это тоже спекуляция. И, увы, жизнь такая штука, что при втором варианте Римма Семеновна попалась бы скорее, чем при первом.

Ну как бы там ни было, а доказать действительно очень трудно. Кто-то умер от голода, кто-то погиб, кто-то эвакуировался, а те свидетели, что остались, может, и не хотели топить человека, благодаря которому выжили. Они не думали о другой стороне медали, о том, что эти продукты украдены у них же, зато твердо знали, что, если бы не та буханка хлеба, полученная у Риммы в обмен на золото, сейчас они были бы мертвы.

В конце концов, те таблетки, о которых говорила бабушка, тоже достались ей не даром, но она ни разу не сказала ни одного худого слова в адрес человека, который их ей продал.

Возможно, следствие зашло с другой стороны, и взяли того, кто воровал продукты, но он не дал показаний на сбытчицу. Где теперь искать информацию, в каких архивах, и что это даст для раскрытия нынешнего дела?

«Больше, чем тебе хочется, – угрюмо сказал себе Зиганшин, – пережив лютое время, начинаешь ценить то, что действительно важно, и воспоминания об утраченных богатствах мало волнуют и не портят радость существования. Но у тебя родятся дети, и ты рассказываешь им о прошлом, и внукам тоже рассказываешь, как у тебя была коллекция яиц Фаберже или каких-нибудь царских бриллиантов, которую в годы блокады ты удачно выменял на мешок сушеной морковки. Внуки вырастают, и им, не знавшим настоящих лишений, эти самые бриллианты не дают покоя. Кому-то не удалось преуспеть, скучная работа, ипотека, туповатый ребенок без надежд на бесплатное высшее образование, дешевая тачка, и никакого просвета в будущем. А вот если бы тогда прабабушка не отдала фамильные драгоценности за кусок хлеба… О, тут жизнь пошла бы совершенно иначе! И так страшно становится признать, что дело не в бриллиантах, а в тебе, и так не хочется меняться, что быстренько воздвигаешь огненную стену праведной мести между собой и реальностью. Как это – потомки проклятой спекулянтки благоденствуют, а ты, благородный и честный человек, сидишь в заднице! Непорядок!»

Зиганшин поморщился. Версия вырисовывалась слишком убедительная, чтобы можно было от нее просто отмахнуться. Только как ее разрабатывать? Разбираться в архивах времен Великой Отечественной войны – это задача уже для историков, а не для полицейских. Ну ладно, поднимет он уголовное дело, если, конечно, оно существовало в реальности, а не только в фантазиях старого чекиста дедушки Альтмана. Прошло семьдесят пять лет, почти все участники тех событий мертвы, кого спрашивать?

Надо, наверное, пошуршать среди старых семейных связей – дети сослуживцев Риммы Семеновны могут что-то знать или потомки подруг ее юности.

Среди знакомых родителей были два человека, про которых знали, что они спекулировали продуктами в блокаду. Вернее, не так. Про этих двоих было известно, что они пережили блокаду и после нее сделались существенно богаче. Но ведь после этого не значит, что именно по причине этого, правда? Один – прекрасный педиатр, вполне мог заработать частными консультациями еще до войны, а второй – из семьи богатых купцов, прятал свои сокровища от красных, а после победы перестал. Только, несмотря на презумпцию невиновности, мама с папой избегали общения с этими людьми, хоть и состояли с ними в отдаленном родстве, и со временем все связи оборвались, Зиганшин потом стороной слышал, что ни тому, ни другому нажитое счастья не принесло. У педиатра оказалась совершенно безбашенная внучка, выжила родителей из квартиры на дачу, а сама связалась с каким-то охламоном, который быстренько обнес хату, причем так грамотно и тщательно, что от ценностей не осталось и следа. А второй, наоборот, – проклял сына и внуков, оставил завещание в пользу соседки и доживал в одиночестве и безумии.

Нет, не приносят благоденствия сокровища, добытые чужим горем, вот не приносят, и всё!

Впрочем, не в этом суть. Главное, что в близком окружении всегда известно о тебе больше, чем ты думаешь.

Только где торчит кончик веревочки, необходимый, чтобы размотать весь клубок? Социальные сети потрясти? Только как сформулировать запрос?

Зиганшин так глубоко задумался, что едва не сбил Льва Абрамовича, несущегося ему наперерез. Сердце нехорошо екнуло, он быстро затормозил и выскочил из машины.

– Ну что такое?

– Славочка, полюбуйся, что натворили твои собаки!

– Никого не покусали?

– Нет, дорогой, совершенно даже наоборот! Пойдем ко мне, пожалуйста, полюбуешься!

Зиганшин усмехнулся. «Полюбуешься», казалось бы, у этого глагола однозначно позитивный смысл, он сулит человеку эстетическое наслаждение, но Зиганшин не помнил такого, чтобы его позвали «полюбоваться» и показали что-нибудь приятное.

– Абрамыч, дай я хоть пожру, ладно? А потом детям почитаю и сразу приду.

– Почитаю, ха! А ты в курсе, что Фрида с детьми устроили на тебе тотализатор – на какой минуте ты вырубишься?

– А ты в курсе, что на зоне со стукачами делают? – Зиганшин засмеялся. – То-то я смотрю они меня прямо затаив дыхание слушают, а оно вон в чем дело! А ты сам ставишь?

– Не без этого. Слава, если тебя просит старый человек, значит, это не просто так, чтобы ты подольше голодал…

– Ладно, сейчас Фриде скажу, что приехал, и сразу к тебе.

Быстро загнав машину во двор, он вошел в дом.

Фрида сидела в гостиной с маленькой Светой на руках. Девочка рисовала акварельными красками, жена помогала ей, время от времени покачивая коляску с близнецами. Зиганшин подошел и обнял сразу всех.

– Сейчас подам ужин, – сказала Фрида.

Так приятно было ощущать ее тепло своей замерзшей щекой…

– Не спеши, зайчик, мне надо к деду срочно зайти.

– А, да! Он еще днем звонил какой-то взъерошенный, сказал, чтобы я тебя на порог не пускала, а сразу гнала к нему.

– Господи, страшно-то как! – Тут Зиганшин поймал взгляд маленькой Светы и как всегда смутился. – Детка, а может, ты со мной пойдешь? Защитишь меня в случае чего?

Девочка важно кивнула, слезла с Фридиных колен и побежала одеваться.

Зиганшин помог ей застегнуть «молнию» на комбинезончике, повязал шарф и, крепко держа за руку, повел по утоптанной тропинке.

Вдруг заметил, что на улице пронзительно хорошо. Над почти сказочной избушкой Льва Абрамовича высокое черное небо с россыпью звезд, и белый лунный свет заливает белый снег, рисуя причудливый узор из длинных ночных теней. В свете единственного фонаря искрится, радуется морозный воздух, и снег поскрипывает под ногами, будто напевает.

Зиганшин остановился, поднял голову, посмотрел ввысь, в бесконечность, и глубоко вдохнул сияние голубых звезд.

Маленькая ручка в его ладони осторожно шевельнулась, Зиганшин опомнился и пошел дальше.

– Итак, я готов любоваться, – крикнул он, входя, – где твое грандиозное зрелище?

– Сейчас увидишь! О, кто пришел! Светочка! Какая ты молодец, что навестила дедушку Леву! Ну, гости дорогие, извольте подняться на второй этаж, там самая экспозиция.

Лестница была крутая, и Зиганшин взял девочку на руки.

Поднявшись, Лев Абрамович рывком распахнул дверь в комнату Фриды. Там, на диванчике, лежала Найда в окружении новорожденных щенков.

– О, господи! – воскликнул Зиганшин и покрепче прижал Свету к себе.

Найда глухо заурчала.

– Да-а, именно так, мой дорогой!

Зиганшин заметил, что дед встал между собакой и ребенком, и отступил на шаг, а Света потянулась к щенкам.

– Ой, какие хорошие!

– Да, очень хорошие, детка, но сейчас можно на них только глазками смотреть.

Зиганшин отступил еще.

– А погладить нельзя?

– Нет, солнышко, ни в коем случае. Найда сейчас защищает своих деток ото всех. Потом они немножко подрастут, и ты, если захочешь, выберешь себе щеночка, который будет только твой. Захочешь?

Девочка кивнула.

– Ну вот и умница. А пока пойдем.

– А можно еще немножечко посмотрим?

Зиганшин взглянул на Найду. Собака успокоилась, положила голову на Фридину любимую подушку и прикрыла глаза. Щенки начали сосать. Похоже, опасности нет.

– Хорошо, постоим еще три минутки.

Он перехватил ребенка поудобнее и попытался сосчитать новорожденных, которых от неожиданности ему показалось очень много. Нет, всего шесть черных комочков, двое – с рыжими пятнами, красноречиво указывающими на отцовство подлого Пусика.

Господи, кажется, будто взял этого щенка только вчера… Он тогда был одиноким угрюмым мужиком, тосковал по умершей сестре, бесился из-за того, что пришлось взять на себя заботу о племянниках, и, не зная, как их утешить, купил в питомнике щенка вельш-корги – вот этого самого Пусика. С тех пор Зиганшин успел освоиться со своим inlocoparentis, жениться на Фриде, узнать радость ожидания отцовства и боль потери – словом, много чего произошло, а Пусик, которого он до сих пор считал щенком, вырос во вполне взрослую собаку.

«Даже более чем взрослую, – усмехнулся Зиганшин, – а нам с Фридой ведь и в лоб не влетело, что у него с Найдой может что-то получиться. Она в четыре раза больше него, а вот поди ж ты… Интересно, как будут выглядеть эти щеночки, когда подрастут? Страшно подумать!»

Света затаилась у него на руках, полностью поглощенная щенками, она, кажется, забыла, что боится его.

Зиганшин улыбнулся и вдруг почувствовал такой страх, что еле устоял на ногах. Внезапно его окатила волна ледяного ужаса, острой тоски оттого, что он не сможет от всего защитить это существо, так доверчиво прижавшееся к нему. Даже если воздвигнет вокруг нее вал из собственной плоти, примет на себя все удары и упадет мертвый, все равно не сможет.

Это чувство оказалось страшнее боли, оно прошило его насквозь, как молния, и что-то изменило в нем навсегда.

Выйдя из комнаты, он осторожно прикрыл дверь, спустил Свету на пол и сел на верхнюю ступеньку лестницы.

– Сейчас, малышка, переведу дух.

Голова кружилась. После первого боя он не был так потрясен, как сейчас.

– Так, одного щенка, стало быть, сбагрили, давай думать, куда остальных девать. Ах, Пусик-Пусик, что же ты натворил? – сокрушался внизу Лев Абрамович. – Разве мог дедушка подумать, что приличная детская собака способна на такие непотребства! Да и хоть бы и неприличная, но вы посмотрите, какие у него коротенькие ножки! Разве можно делать дела, имея такие ножки?

– Давай не при ребенке, – буркнул Зиганшин.

Пусик, не вынеся упреков, взбежал по лестнице и остановился рядом с ним, вывалив язык и энергично размахивая хвостом. В полумраке Зиганшину почудилась на его морде самодовольная и циничная ухмылка.

Света осторожно погладила собаку между ушей, Пусик застучал хвостом еще сильнее и хотел в избытке чувств прыгнуть девочке на плечи, но Зиганшин перехватил его, потрепал по загривку, и пес с громким топотом умчался.

Зиганшин все сидел на лестнице, не зная, как быть дальше, и Света устроилась рядышком. Он закрыл глаза и понял то, что не выразить ни словами, ни мыслями.

* * *

Совесть молчала, будто ее ампутировали, и Маргарита не призналась редактору в подлоге, а, совсем наоборот, села за компьютер и написала большую статью о творчестве Салтыкова-Щедрина так, как это мог бы сделать Костя.

«Просто я хочу отвлечься, – уговаривала она себя, – просто убить время, а показывать эту ерунду я никому не буду, а если и покажу, что с того? Редактор – опытный специалист, за много лет изучил Костин стиль, он мгновенно раскусит всю мою аферу. А я так… Все жены любят по-тихому вторгаться в личное пространство мужей. Кто читает сообщения супруга, кто спит на его половине кровати, кто носит мужнины свитера, кто пьет из его любимой чашки, а я лезу в любимую работу».

Костя в основном занимался классикой, но не оставлял без внимания и современную литературу, время от времени публикуя пространные рецензии на интересные новинки. Маргарита легко и с удовольствием продолжила бы это дело, но увы… не может человек анализировать произведения, вышедшие в свет после его смерти.

Подумав так, Маргарита чуть не отхлестала себя по щекам. «Как ты смеешь шутить над этим, бездушная психопатка! Ты потеряла самого близкого человека, который составлял смысл твоей жизни, ты обязана умирать от отчаяния, а ты сидишь и смеешься! Бездушная, беспринципная, неблагодарная дрянь!» Маргарита изо всех сил пыталась погрузить себя в черную тоску, но ничего не получалось.

Стоило хоть на секунду отвлечься от самобичевания, мысли устремлялись к житейским делам. Почему не звонит Вадим и действительно ли его вызвали с работы или это всего лишь инсценировка, чтобы не тратить вечер на общение с женщиной, которая при ближайшем рассмотрении не понравилась ему? Да, наверное, его сразил сельский шик ее брючного костюма, и бедняга быстренько поставил в телефоне будильник, или секундомер, чтобы сымитировать вызов.

Это предположение неожиданно зацепило Маргариту. Она не сердилась на кавалера за мошенничество, напротив, такой способ отшить девушку более элегантен, чем исчезнуть после поцелуев, а то и, не дай бог, секса. Тем более что она тоже не хотела встречаться с Вадимом, так что все устроилось очень даже хорошо.

Гипотеза о подстроенном телефонном звонке тревожила ее без всякой связи с поклонником. Почему-то казалось, если она додумает до конца, разгадает задачку, то поймет что-то важное, ускользающее от нее.

Но что именно и как это поможет, пока оставалось неясным.

От Вадима мысли переходили на вождение, которым Маргарита не на шутку увлеклась. Пора осваивать кольцевую автодорогу. Страшно выезжать на магистраль, но если не преодолеть себя, так и будешь кружить по подворотням.

Пусть она неумеха и недотепа, но в крайнем правом ряду найдется местечко и таким! «Ах, если бы потренироваться и стать хорошим водителем, тогда можно устроиться в такси, – ухмыльнулась Маргарита, – и любимая работа, и потребность в общении удовлетворяется. Только это невозможно, дорогая. Ты не имеешь права отвечать за чужую жизнь!»

На сорок дней Маргарита не стала никому звонить, решив, что настоящие друзья сами вспомнят последнюю дату товарища. Она тщательно прибралась в квартире, приготовила несколько салатов, буженину, пирог и навела тесто для блинов, хотя не была уверена, что они полагаются по обычаю.

Утром поехала на кладбище и по узенькой тропинке дошла до Костиного последнего пристанища. Временный памятник почти занесло снегом, на черных крестах других могил со стершимися от времени надписями лежали высокие снежные шапки, в белых кронах деревьев проблескивали алые гроздья рябин, устоявшие в морозы, и солнечные лучи обещали скорую весну. День выдался нарядным, светлым, и это, наверное, для Костиной души было хорошо.

Сняв рукавичку, Маргарита голой ладонью очистила низенькую бетонную стелу. Как хорошо, что снег укрыл грубо перекопанную, вывернутую наизнанку землю, еловый лапник и венки. И все равно выглядывают из сугроба черные кончики траурных лент.

Она разложила по холмику красные гвоздики, смахнула снег со скамеечки и села. Скамеечка была чужая, но Маргарита решила, что это ничего.

Она пристально смотрела на могилу и пыталась вызвать в душе хоть какие-нибудь чувства, хоть слабый отклик боли, но ничего не получалось.

Хотелось только поскорее уйти, и хорошо бы больше никто не пришел помянуть Костю.

Маргарита заставила себя сидеть дальше.

Минут через десять появился Давид, а вместе с ним – давешняя девушка с кафедры. Увидев Маргариту, она заносчиво вздернула подбородок, мол, попробуй только прогнать меня! Это живым он был твой, а теперь смерть разлучила вас, и он принадлежит всем.

Маргарита отвела глаза.

– Кафедра передает тебе самые искренние соболезнования, – мягко сказал Давид, положив цветы на могилу, – все хотели прийти, но сегодня рабочий день, сама понимаешь…

На узенькой скамейке еще оставалось место, Давид сел и притянул ее к себе.

Девушка с кафедры осталась стоять в отдалении, между двух высоких покосившихся крестов, и так и держала в руках свои цветы.

Зачем она пришла? Хочет получить какой-то знак свыше? Обещание встречи на том берегу? Господи, какое же, в сущности, болезненное это чувство – безответная любовь, и как жаль, что в юности понять этого нельзя…

Маргарита вздохнула. Ну ладно, она хоть дождалась, а девушке ничего не светит, по крайней мере в этой жизни, а существует ли та, еще большой вопрос.

С молоком матери впитав сказки Оскара Уайльда, Маргарита считала, что жертвовать собой во имя любви – это прекрасно, а сейчас впервые подумала, что не очень. И даже как-то ненормально, если вдуматься.

Мужская неразделенная любовь действительно красива, потому что предполагает активные героические действия по завоеванию предмета страсти, а у женщин немножко другая ситуация.

Женское обожание – это либо молчаливое страдание, либо «служение», а Пушкин не зря сказал: «Нет ничего безвкуснее долготерпения и самоотверженности».

Некстати пришедшая на ум цитата заставила Маргариту поежиться от стыда. Сколько лет, боже мой, сколько лет она проявляла эти качества… Зачем? Почему решила, что Костя ее половинка только на том основании, что сердце подпрыгивало в груди всякий раз, как она его видела? Да что там лукавить, любовь к Косте была просто способом спрятаться от реальности, не жить, не принимать решений, потому что, когда тебе не отвечают взаимностью, все остальное уже неважно.

Так и девушка станет прятаться от жизни за широкой спиной призрака…

Маргарита поднялась со скамейки и решительно двинулась к девушке. Та отступила. Маргарита поднажала, по пути задела низкое дерево, растущее возле тропинки, и получила за шиворот небольшой водопадик снега.

– Стойте, куда же вы! – Голос прозвучал странно громко в белой тишине кладбища.

Девушка остановилась.

– Давайте вернемся, – Маргарита взяла ее за локоть, – постоим еще немного, а потом прошу вас поехать к нам. Константину Ивановичу это было бы приятно.

– Но… – смешалась девушка.

Маргарита перешла на шепот:

– Слушайте, раз ничего не было, то и стыдиться нечего. Все хорошо.

Девушка нахмурилась:

– Извините, но это не моя заслуга. Это Константин Иванович…

– Важен результат, – перебила Маргарита.

Тут подошел редактор. Маргарита виделась с ним редко и в перерывах между встречами забывала, какой он симпатичный человек. Он носил старомодное прямое пальто и меховую шапку, так одевались папы времен Маргаритиного детства, и, может быть, поэтому она чувствовала к нему инстинктивное доверие.

Подойдя, редактор обнял ее, ткнул в щеку густой заиндевевшей бородой и, по журавлиному подняв одно колено, поставил на него очень старый дипломат и извлек оттуда четыре красные гвоздики.

Все вчетвером они постояли возле могилы, как почетный караул. Ноги у Маргариты совсем застыли, но никто не шевелился, пока она не поняла, что должна первая отойти.

– Люди помнят, Риточка, – сказал редактор, когда они вышли на главную дорожку, – просто сегодня рабочий день, они позже подойдут.

Она кивнула и украдкой взглянула на экран мобильного, не вынимая его из сумочки. Ни одного пропущенного, помнят, ага!

Только войдя в квартиру, все поняли, как замерзли. Маргарита бросилась за шерстяными носками и шалью для девушки, а Давид быстро достал из холодильника водку и разлил в рюмки.

Стол Маргарита сервировала утром, чтобы не смущать гостей хозяйственными хлопотами, и, наверное, сделала это зря, потому что сейчас они четверо смотрелись потерянными за большим столом, уставленным тяжелым хрусталем и столовыми приборами.

Выпили стоя, не чокаясь, Маргарита закашлялась и побежала в кухню за закусками и, пока несла, совершенно охмелела. Давид тем временем налил по второй. Редактор отсалютовал Костиной фотографии, сказал: «Ну, земля, как говорится, пухом» и замахнул рюмку, сделав это так технично и аппетитно, что Маргарита тоже выпила одним глотком.

В голове тут же образовалась радостная и приятная легкость, сквозь которую она с трудом понимала, что собравшиеся чего-то от нее ждут. Кажется, она главная персона здесь, как вдова, и должна вести себя соответственно. Надо как минимум расчувствоваться, а лучше заплакать.

– Ой, у меня ж блины, – подхватилась Маргарита.

Она зажгла газ под двумя чугунными сковородками, достала из-под стола кастрюлю с тестом, которое от долгого ожидания вспенилось даже как-то гневно, и быстро очистила половинку картофелины, чтобы смазывать сковороды маслом.

Тут в кухню вошла девушка и мягким, но решительным движением отобрала у Маргариты половник.

– Я сделаю, сделаю, – сказала она.

Выдав девушке лопаточку и блюдо для готовой продукции, Маргарита вернулась к столу. Мужчины сидели рядышком, пили, закусывая маринованными грибочками, и о чем-то вполголоса говорили.

Она опустилась на стул возле редактора. Голова покруживалась, но вдова храбро протянула Давиду пустую рюмку.

«Ему, бедняге, сейчас просто необходимо напиться до отключки, – решила она, – положу его в кабинете, пусть выспится. Я-то ладно, со мной ясно, вдова, а он? Оксана так и зависла между жизнью и смертью, врачи говорят то одно, то другое, и он по десять раз на дню ее хоронит, бедняга… Она же для него вся жизнь, не то что Костя… Так, стоп! Что это еще за пьяная мысль! Костя тоже был для меня жизнью, просто нам с ним не пришлось вместе пережить такие страшные испытания… Нет, ну что это за мысль, что у них – настоящее, а у нас с Костей – нет! Просто не надо пить, если не умеешь, дорогуша…»

Подумав так, Маргарита выпила до дна.

– Слушайте, – вдруг сказала она редактору, – но неужели же последний кусок, что я вам прислала, оказался так плох, что его прямо вот никак никуда нельзя было пристроить?

Редактор взглянул на нее изумленно и потянулся к бутылке. Маргарита придержала его руку:

– Нет, Давочка, ты наливай. Я слышала, что руку менять нельзя.

– Совершенно верно, – улыбнулся Давид.

– Хорошо, что больше никто не пришел. Близкие здесь, а лицемеров нам не надо.

– Ну, давайте за это.

– Давайте.

– Так что не так с тем куском? – наседала Маргарита с пьяной настойчивостью.

– Все так, Риточка, все так! Я вам больше скажу: это эссе – лучшее, что выходило из-под пера Константина Ивановича…

– Да? – Маргарита от изумления покачнулась на стуле.

– Великолепный текст, просто жемчужина в творчестве вашего покойного супруга.

– Так в чем тогда дело? Почему его нельзя включить в книгу?

– А вы разве не поняли?

Маргарита энергично покачала головой.

– Ну как же, голубушка! Он же представляет собой сжатый вариант первой книги Константина Ивановича.

Она быстро налила себе морса и выпила, надеясь этим хоть немного протрезвиться и понять, что происходит.

– Но это невозможно.

– Риточка, вы, верно, давно читали «Жертву героя», и не помните.

Маргарита поморщилась, услышав название, которое категорически ей не нравилось, и подумала, нельзя признаваться в том, что Костя просил ее не читать своих книг.

– Я тоже решил, что память меня подводит, и внимательно все проверил, так что с полной ответственностью теперь заявляю, что эссе про Домбровского – это конспект первой книги Константина Ивановича.

Маргарита нахмурилась и сильно ущипнула себя за ухо. Где-то она читала, что таким образом можно выгнать из головы хмель.

– Прекрасная статья, логичная, стройная, легкая, самобытная, – разливался редактор дальше, – но читатели, приобретая книгу, надеются найти новый материал, а не пересказ старого. Вы согласны, что помещать это эссе в новую книгу было бы не совсем этично?

– О да! Да-да! Я, пожалуй, посмотрю, как там наши блины, – сказала Маргарита, неуверенно поднимаясь, – сменю девушку, а то неудобно.

Она остановилась на пороге кухни и с удовольствием стала смотреть, как гостья ловко управляется со сковородками. На блюде уже высилась ровная стопка аккуратных тонких блинов.

Маргарита заметила, что черное платье девушки все покрыто белыми пушинками от шали, которую она давала ей, чтобы согреться.

Взяв из тумбочки в прихожей ролик, она подошла, решительно выключила газ и энергично провела роликом по платью.

– Хватит, дорогая, мы все равно столько не съедим. Пойдем, помянем Константина Ивановича.

– Я домой, наверное, пойду.

– Ни в коем случае! – воскликнула Маргарита. – Ты обиделась, что я на «ты» и «дорогая»? Прости.

Девушка молча понесла блины в столовую. Маргарита нетвердыми шагами двигалась следом, не понимая, как лучше: протрезветь и все обдумать или напиться вдрызг, чтобы завтра не помнить об этом разговоре.

Хотя куда дальше? За сорок семь лет она впервые была так пьяна.

Давид с редактором сели еще ближе друг к другу и разговаривали о чем-то тихо, но увлеченно. Маргарита не хотела знать, о чем – наверняка не про Костю, и это очень грустно.

Давид встал навстречу девушке, принял у нее блины, помог сесть и налил всем.

Маргарита только пригубила.

Странно, обычно лишний спирт находит выход со слезами, но Маргарите никак не удавалось выдавить хоть одну.

Съев горячий блин, она почувствовала себя лучше. Наступившая в голове ясность давала надежду на то, что сейчас тому, как ее диссертация превратилась в Костину книгу, найдется какое-то приемлемое объяснение.

Оно есть, потому что его не может не быть! Если бы она только чуть лучше помнила то время…

Но четко всплывало в памяти только одно: Костя ходит по аудитории, сочувственно качая головой, и повторяет: «Риточка, дорогая, ну нельзя же показывать такую беспомощную работу!»

Наверное, после этих слов она все переписала под его диктовку, а потом вышла замуж, бросила службу, и Костя решил – зачем добру пропадать? Авторство, по сути, его было…

Если бы она хотела защититься, так защитилась бы. А почему она, кстати, не хотела, при готовой-то диссертации? Потерпела бы лишний годик и гордо ушла кандидатом наук. Что ее остановило? Не так уж она напрягалась на своей невеликой должности, чтобы надо было делать срочный выбор между семьей и работой.

Ладно, все это очень хорошо, но почему тогда Костя не сказал, что использует ее диссертацию для своей книги? Почему даже читать эту книгу не разрешил? Чтобы это не вскрылось?!

Не может такого быть…

Просто она сейчас пьяна, мысли путаются, вот и мерещится черт знает что. И редактор тоже сильно подшофе и несет околесицу, как всякий нетрезвый человек.

Маргарита вышла в кабинет и взяла с полки книгу мужа. Открыла, но буквы расползались по странице, и ясно было – если продолжит читать, стошнит.

Ничего, завтра на трезвую голову она проштудирует текст и поймет, что редактор все напутал. Во всяком случае, нормальное объяснение точно найдется.

С томиком в руке Маргарита прошла в спальню и опустилась на край кровати. Сколько она так просидела, неизвестно, но очнулась от того, что девушка тронула ее за плечо:

– С вами все в порядке?

– Абсолютно!

Маргарита встала, пошатнулась и распахнула шкаф:

– Простите, что пожалела вам чашки, – сказала она, стараясь четко выговаривать слова, – а знаете что, возьмите лучше свитер. Вот этот, он очень теплый.

Она достала с полки любимый свитер мужа, большой, белый, с рельефными косами, в котором он становился похож на полярного летчика. Девушка отрицательно покачала головой, и Маргарита почти насильно впихнула подарок ей в руки.

– Возьмите, возьмите! Я хочу, чтобы у вас осталось на память что-то о моем муже, раз вы любили его.

Девушка вздохнула и ничего не сказала.

– Ну так и всё.

Бог знает, как вышло, но Маргарита вдруг обнаружила себя лежащей на кровати. Девушка вытянулась рядом, на Костиной половине, и, по-покойницки сложив руки на груди, смотрела в потолок. Похоже, Давид с редактором изрядно напоили бедняжку.

– Пусть у тебя останется память, – упрямо повторила Маргарита, – ты будешь помнить его лучшим, чем я. Лучше, чем он был, таким, каким он только хотел стать.

Девушка вздохнула.

– Ты сильно его любила?

– Да.

– А он? Скажи.

– Вы простите меня за тогдашнюю истерику на кафедре. Я вообще не такая…

– Забыли!

– Ну и за то, что я сегодня приперлась…

– Фи, какие выражения! Наоборот, хорошо, что сказала, потому что я и так бы все поняла. Ты классная.

– Он не любил меня как женщину, клянусь! Просто говорил, что я умница и тонко чувствую литературу, иногда жалел, что я несовременная и слишком ранимая. Вот и всё.

– Ты классная, – повторила Маргарита, – только мир не бывает слишком плох ни для кого из нас. Мне сейчас кажется, что он вообще прекрасен.

– Да?

– Да, прости, не знаю, как тебя зовут.

– Какая разница.

– И то правда. Ты знаешь что, как бы там тебя ни звали, ты отпусти Константина Ивановича. Сейчас как раз такой день, что надо это сделать. Поблагодари его, что подарил тебе возвышенное чувство, отпусти и живи.

Девушка посмотрела на Маргариту как собака, у которой хотят отобрать кость.

– Возможно, я просто сильно пьяна, но сейчас ясно вижу твое будущее, – протянула Маргарита, – когда-нибудь у тебя будут дети, и ты повезешь их на дачу. Есть у тебя дача?

– Угу. Развалюха в деревне.

– Повезешь их в развалюху, потому что детям необходим свежий воздух. И когда наступит золотая осень, воздух похолодает, ты захочешь надеть что-нибудь теплое, и в куче старых вещей найдешь этот свитер и удивишься, какой он приятный и теплый, и не сразу вспомнишь, откуда он у тебя взялся. А когда вспомнишь, улыбнешься, и Костя с неба улыбнется тебе в ответ.

Девушка тяжело вздохнула.

– Ты могла бы быть моей дочкой, – вдруг сообразила Маргарита.

– Это вряд ли.

– Ну да, если бы я родила, я бы знала. Я в том смысле, что ты мне в дочери годишься. И вот что я скажу тебе, как потенциальная мать: живи с живыми. Я вдова, ладно, а у тебя все впереди. Не заслоняйся мечтами и призраками.

Тут на пороге появился Давид.

– Устали, девчонки? – спросил он, садясь в ногах кровати, и Маргарите вдруг спьяну показалось, что это – плот, на котором они втроем отправляются в интересное путешествие.

Девушка хотела подняться, но Давид мягко придержал ее за плечо:

– Лежи, лежи.

– Неудобно…

– Я сам тебе наливал, а водка, знаешь ли, никого не щадит. Поэтому все удобно.

– Скажи ей, что жизнь – это не ожидание чуда! – заявила Маргарита.

– А что тогда?

– Просто чудо. Скажи, а то мне она не верит.

– Позвольте мне прервать ваши вечные споры, – негромко затянул Давид своего любимого БГ, – позвольте расшатать скрепы и опоры. Время беспощадно, оно как волчица, мы сидим здесь, а оно мчится…

Маргарита погладила его по плечу. После смерти Петеньки она ни разу не слышала, чтобы Давид пел, и совсем забыла, какой у него хороший голос.

– Дальше, Давочка!

– А дальше там не для дамских ушей, – улыбнулся Давид, – но суть в том, что сегодня мы всё сделали правильно.

* * *

Зиганшин вдруг обнаружил, что незаметно для себя попал в паутину какого-то страшного бабского синдиката и вряд ли когда-нибудь сможет вырваться. Мама, Фрида, Анжелика Станиславовна и обе Светы объединились и выступали против него могучим единым фронтом, и сегодня утром, когда Фрида, приоткрыв один глаз, сказала ему: «Анжела просила тебя вечером заехать к ней домой, возьмешь детские вещи, а заодно что-то вам там надо по работе», Зиганшин окончательно понял, что сопротивление бесполезно.

Жену он понимал – Фрида реаниматолог, работала в мужском коллективе, поэтому подруг не завела, вот и тянется к Анжелике Станиславовне, опытной многодетной матери.

Но что его собственная мама теперь не может студня сварить без мудрой консультации Ямпольской – это вызывало шок.

Но делать нечего, и в назначенный час Зиганшин, с трудом приткнув машину на небольшой парковочке возле сетевого магазина, звонил в дверь Анжелики Станиславовны.

Она уже успела переодеться в домашнее – спортивный костюм такого запредельно бирюзового цвета, что Зиганшин дернулся, словно от удара током.

– Пошли, я обещала Фриде тебя покормить. Вас, если угодно, товарищ подполковник.

– Да уже не угодно.

– Ну слава богу!

Она провела Зиганшина в кухню, где ничего не изменилось со времен его первого визита, и усадила за тот же самый выскобленный до белизны деревянный стол. Через секунду перед ним оказалась большая тарелка густого куриного супа с лапшой.

Зиганшин вдохнул упоительный аромат и без дальнейших дискуссий заработал ложкой. Он обожал это блюдо, но почему-то ни мама, ни жена никогда его не готовили, так что сейчас он наслаждался любимым вкусом, а сознание, что этим он как бы немножко предает своих женщин, служило приятной приправой.

Анжелика смотрела на него, словно бабушка на любимого внука и, как настоящая бабушка, налила добавки.

– Мы с дочками тебе две коробки приготовили. В одной всякие вещички отобрали, что получше, а в другой – коллекция Барби. Девчонки вчера весь вечер отмывали кукол, так что они совсем как новые, и одежда тоже, нераспечатанная вообще есть. Поверь, родной, меняться детскими вещами не зазорно. Все нормальные люди так поступают, – говорила Анжелика, подавая ему чай с огромным куском яблочного пирога.

Зиганшин откусил и зажмурился от удовольствия.

– Слушай, а как же так получилось, что у вас обе дочки Светы? – вдруг спросила Ямпольская.

– Фантазия бедная.

– Нет, серьезно. Вроде адекватные люди, и вдруг такое.

– А ты сама не догоняешь? Пирог, кстати, сказка.

– Так, погоди, – нахмурилась Ямпольская, – это что же, кто-то приемный у тебя?

– Все. Только не обсуждай эту тему на службе, пожалуйста.

– Будь спокоен. Нет, ну ни фига себе! Ого! – Она всплеснула руками. – Ну, Фрида партизан! И сама я ни за что бы не подумала. Они же на вас так похожи.

Зиганшин пожал плечами и решил не объяснять, что старшие – его родные племянники.

– Особенно младшая Света, – продолжала она, – старшие больше в Фриду, а девочка – вылитый ты.

– Что, правда? – спросил Зиганшин, чувствуя, как против воли губы расползаются в глупую улыбку.

Анжелика не успела ответить, потому что в кухню вошел муж.

– Пупсик, – начал он, быстро ответив на неловкое приветствие Зиганшина, – а где моя белая майка?

– Коля, ты понимаешь, что преступность распоясалась? Фактически родина в опасности, а я все брошу и побегу тебе майку искать?

Зиганшин съежился от неловкости, стараясь занимать как можно меньше места.

– Хорошо, сам поищу, пупсик, работайте.

– Ладно, пусть преступный элемент еще три минуты побесчинствует, – вздохнула Анжелика и вышла.

Оставшись вдвоем, мужчины переглянулись. Сказать было нечего.

Видно, Ямпольская была хорошей хозяйкой, потому что вернулась буквально сразу, держа в руках аккуратный белоснежный квадратик.

Зиганшин отодвинул кружку:

– Давай по-быстрому обсудим, что ты хотела, и я поеду.

Дело о взрыве буксовало, и с какой стороны подтолкнуть, чтобы сдвинуть его с места, пока оставалось не ясно. За наследников не уцепиться, об исполнителе, принесшем взрывное устройство, известно только одно – его никто не видел, а где еще рыть – черт знает. Анжелика справлялась о состоянии Оксаны Максимовны Дымшиц – врачи сказали, что непосредственной угрозы жизни в настоящее время нет, только разговаривать с нею бесполезно. Насколько сильно пострадала ее психика от травмы, говорить пока рано, но ясно одно – на прежний уровень она не вернется.

Зиганшин нахмурился, думая, где бы еще поискать. Свидетели и окружение опрошены, обыски проведены…

– Стоп! А на хате Рогачева? – спросил он. – Не у жены, а в его девичьей квартирке?

Анжелика пожала плечами:

– Так он там и не бывал. Вдова сказала, что, как его мать умерла, муж забыл туда дорогу. Сдавать им было не надо, денежки в семье водились, поэтому выключили коммуникации, дали ключи на всякий случай соседям снизу и успокоились.

– Надо там жалом поводить.

– Да что ты хочешь найти?

– Понятия не имею. Только за грибами надо идти в лес, а не сидеть дома и гадать, найду – не найду.

– Логично, – кивнула Анжелика.

Зиганшин спросил насчет трудовой деятельности Дымшица и Рогачева, но Ямпольская с тяжелым вздохом призналась, что не знает, за что там можно зацепиться. Даже если не учитывать, что работники культуры в основном ребята травоядные, тихие и уничтожают конкурентов с помощью бумаги, а не оружия, все равно, как она ни старалась, не смогла найти даже намека на мотив. Константин Иванович коллег не подставлял, никому кислород не перекрыл, и все его немногочисленные аспиранты вполне успешно защищались. Он не валил студентов на экзамене, наоборот, слыл либеральным преподом, у которого всегда можно ликвидировать «хвост». Дымшиц был чуть построже, но тоже не лютовал, единственным человеком, пострадавшим от его научной принципиальности, оказался лучший друг Рогачев.

Впрочем, коллеги в один голос утверждали, что Константин Иванович не обиделся на Давида Ильича за излишнюю придирчивость, а, наоборот, отнесся к ситуации с доброй иронией. Кому-то удается подняться благодаря собственным достижениям, а кому-то приходится для этого наступать на других, дело известное. Рогачев – ученый с мировым именем, популярный автор, в его случае титул доктора наук ничего не значит, а Давиду надо как-то потешить самолюбие. «Немножко покуражится и пропустит, – смеялся Рогачев, – главное, чтобы я сам окончательно не потерял интерес к этому проекту».

Завистники у Рогачева были, как у любого успешного человека, но настоящих врагов он, похоже, не нажил.

– Может, какой непризнанный гений подсуетился? – вяло предположил Зиганшин. – Типа Рогачев – знаменитый писатель, а я в заднице сижу.

– Ну, родной, Константин Иванович у нас все-таки не Гарри Поттер, – фыркнула Анжелика, – но эту тему я тоже прокачала, будь спокоен. В редакции сказали, что он был слишком самобытный автор и прямых конкурентов не имел.

– Откуда они знали?

– Смотри, – Анжелика, не спрашивая, налила ему еще чаю и положила огромный кусок пирога, – мы с тобой, допустим, пишем детективы. Ты автор, и я автор. Только у меня миллионные тиражи и слава, а твои пять книг пылятся где-то в углу и сто лет никому не нужны.

– А чего это у тебя деньги и слава, а я лох? – вдруг обиделся Зиганшин.

– Для наглядности. В общем, ты страдаешь, а потом вдруг решаешься. Может, чувство справедливости тебя заело и обида за настоящую литературу, или ты из чисто практических соображений хочешь устранить конкурента, но суть в том, что ты убиваешь меня. Так вот у Рогачева была совершенно иная ситуация. Он выдавал уникальный продукт. Никто больше не предоставлял таких увлекательных литературоведческих историй, понимаешь? Он создал уникальный бренд на пустом месте, никого не подвинул и не обошел.

– Этого никогда нельзя утверждать с гарантией, – вздохнул Зиганшин, – просто пока у нас нет резона думать иначе. Может, хитрый преступник сначала в стол накатал сто книг а-ля Рогачев, а потом раз – и освободил себе нишу. Редакция горюет, а он такой: «Граждане, без паники! Вы хочете песен? Их есть у меня!»

Анжелика сочувственно покачала головой:

– Ты устал и осовел от моей лапши, вот и лезет в голову всякое. Знаешь, что, родимый, поезжай-ка ты спать, а завтра на свежий ум подумаем.

Зиганшин поднялся.

– Слушай, Анжел, а что там со спекуляцией? – спохватился он на пороге. – Появилась какая-нибудь ясность?

Ямпольская поморщилась:

– Ой, не спрашивай! Всю голову уже себе сломала, и так и не придумала, как подступить. С чего начать-то?

– С выяснения девичьей фамилии Риммы Семеновны.

– И то правда. Но я как подумаю, что надо в архив идти, и не с конкретным запросом, а принеси то – не знаю что, так тошнит прямо. Маргариту я пока трогать не хочу, все-таки она у нас еще под подозрением, да и не станет она чернить покойницу-мать, обеспечившую ей царскую жизнь. Вот внук – уже другое дело, тем более внук, обойденный наследством. Родной, а может, ты поговоришь с Дымшицем? Так, знаешь, по-мужски, по-свойски?

– Да я не пью, – усмехнулся Зиганшин, – какие свойские разговоры. Но допросить могу, почему нет.

– Вот и отличненько! Только лампой ему в глаза особо не свети, наоборот, так деликатненько потрогай за влажное вымя.

– Фу!

– И лучше на его территории. Типа ты начальник, взял дело на контроль, хочешь знать, нет ли у глубокоуважаемого профессора претензий к работе, в общем, такое… Интеллигентные люди любят, когда их уважают больше других. И, кстати, обычно чтут свои корни, так что бабушкину фамилию он точно знает.

– На одном архиве сэкономим, – кивнул Зиганшин, – как минимум. А там как знать, может, он и вломит нам старушку.

Кроме коробок с вещами, Анжелика сунула ему еще оставшийся кусок своего пирога изрядного размера и банку морошкового варенья. Зиганшин обещал алаверды в виде сухих грибов и поклялся, что завтра же договорится с Давидом Ильичом.

* * *

Проснувшись, Маргарита затаилась в ожидании ужасов похмелья, которого никогда раньше не испытывала, но утро оказалось совершенно обычным. О вчерашнем напоминала только легкая сухость во рту, и та быстро прошла, как только Маргарита выпила утренний кофе. Увидев на тумбочке Костину книгу, Маргарита отшатнулась от нее, как от змеи.

Вчера она дала себе зарок: как только очухается, сразу откроет свою диссертацию, статью, что послала редактору, книгу «Жертва героя» и тщательно сравнит все три текста. Правда, Маргарита надеялась, что тяжелое похмелье даст ей отсрочку минимум в один день…

Она встала и принялась за уборку, действуя тщательнее и медленнее обычного.

«Глупость несусветная все эти редакторские инсинуации! – пыхтела Маргарита в такт своим движениям, надраивая ванну. – Слишком уж он щепетильный, если общая тема и общая идея, это ничего еще не значит… а если вдруг он и окажется прав, все равно я только записывала. Жена Льва Толстого тоже сто раз переписывала «Войну и мир», но не обвиняла своего мужа в плагиате! Если бы только вспомнить, как Костя мне диктует… Хоть одно предложение…»

Она протерла до блеска зеркало в прихожей – последнее движение в уборке. Так, какие еще у нас есть срочные дела? Не мешает возобновить запас круассанов. В морозилке, правда, еще куча, потому что она давно их не ела – казалось глупым гонять целую духовку ради одной несчастной булочки, но запас должен быть.

И мука если долго стоит, нехорошо, не говоря уже о масле.

Телефон молчал неделями, поэтому естественно, что подал голос именно в тот момент, когда руки Маргариты были по локоть в тесте. Почему-то она сильно испугалась, что абоненту надоест ждать, и стремительно обтерла пальцы фартуком, чего раньше никогда не делала.

– Привет, – сказала Лена Сиваева, – как ты? Сегодня же сорок дней…

– Вчера.

– Да нет, сегодня.

– Послушай, Лена, наверное, я лучше знаю. Но все равно, спасибо, что позвонила.

– Погоди-ка, день смерти считается?

– Да, Лена.

– А Вадим сказал, не считается. Это профессиональное у него. – Лена засмеялась, отчего Маргарите стало неприятно.

– Спасибо, что позвонила, – холодно повторила она.

– Не за что. Слушай, Маргош, Вадим от тебя в полном восторге.

Маргарита ничего не ответила. Прижав телефон плечом к уху, она заработала скалкой.

– Он просил меня ненавязчиво выяснить, простишь ли ты его внезапное бегство со свидания?

– Конечно, – сказала Маргарита, пытаясь придать тесту форму идеального квадрата, – только это было не свидание. Лена, прости, что тебе приходится играть роль почтового голубя, но не могла бы ты не менее ненавязчиво сообщить Вадиму, что я не могу встречаться с мужчинами?

Лена в трубке тяжело вздохнула:

– Больно уж он хороший человек, Маргошенька. Ты ему очень сильно понравилась, это видно, но вечно ждать никто не станет. Ты сама поговори с ним откровенно, объясни, и я уверена, что вы найдете выход из ситуации.

– Нет, Лена, это нехорошо, – заявила Маргарита решительно, потому что слова о том, что она нравится Вадиму, оказались неприятно приятными.

– Маргоша, я все понимаю, свежая рана, скорбь, то-се… В горе твоем никто не сомневается, но, с другой стороны, ты двадцать лет угробила на этого нарцисса, мне кажется, вполне достаточно. Как говорил Дон Кихот: мертвый в могилу, а живой за стол.

– Лена, ты здорова? Как ты вообще можешь мне такое говорить?

– Нет, если хочешь, я выдавлю из себя тяжелый вздох, выжму слезу и скажу полный пакет подобающих банальностей, только легче тебе от них не станет. А я хочу тебе помочь, вот и говорю, что Костя живой тебе жизнь заедал, а ты хочешь, чтобы еще и мертвый! Остановись!

– Лена, я не могу продолжать в подобном тоне. Если хочешь общаться со мной, не смей оскорблять моего мужа.

– Да я просто тебя хочу вытряхнуть из этих цепей!

– Не надо. – Тут следовало отключиться, но руки испачканы мукой, телефон прижат к уху, так что не было никакой возможности нажать кнопку отбоя, и Маргарита произнесла вслух совсем не то, что собиралась: – Я очень рада, что судьба снова нас столкнула и что ты звонишь, не забываешь, потому что, Леночка, у меня никого не осталось. Я совершенно одна, и если бы мы с тобой возобновили дружбу, это было бы счастье для меня.

– Так ты одна, потому что твой драгоценный Костя от всех тебя отсек.

– Но дружить я могу только в том случае, – с нажимом заявила Маргарита, от волнения раскатав тесто в лист не толще папиросной бумаги, – если ты не станешь чернить память моего покойного мужа и говорить глупости, не имеющие ничего общего с реальностью.

– Маргоша, очнись!

– Я знаю, что ты пыталась соблазнить его…

– Вот уж бред!

– Ты хотела увести его от меня.

– Бред бредовый! Никогда такого не было! Это он специально тебе наврал, чтобы мы не общались!

– Прости, но я склонна верить мужу, а не женщине, с которой не виделась пятнадцать лет.

Отряхнув руки, Маргарита все-таки разъединилась, немного гордясь, как хорошо и с достоинством произнесла последнюю фразу. Пусть у нее нет никаких других доказательств Лениного предательства, кроме слов мужа, ну и что? Зачем ему было лгать?

Она скомкала испорченное тесто и выбросила в мусор. Можно реанимировать, только зачем? Безупречной слоистой структуры уже не будет.

И Лена больше никогда не позвонит. И Вадим тоже.

Тяжело вздохнув, Маргарита пошла в спальню, взяла книгу и поставила на место, с силой задвинув томик в тугой ряд Костиных книг.

Ничего у нее больше нет, кроме прошлого, и, черт возьми, она имеет право на то, чтобы оно оставалось таким, как ей хочется.

…Дороги почему-то оказались свободными, и Зиганшин позвонил в квартиру Давида Ильича ровно в половине седьмого вечера. Отметил, что дверь в парадное стоит хорошая, железная, замок надежный, и злоумышленнику преодолеть это препятствие очень сложно, если не невозможно. Интуиция подсказывала, что когда они поймут, как преступник проник в подъезд, то поймут и все остальное, но сейчас он не особо доверял своему чутью.

Заглянув в лифт, Зиганшин стал подниматься по лестнице, чтобы оценить обстановку в подъезде, но никак не мог сосредоточиться. В голову лезли грустные мысли о том, что последние дни он часто задерживается, приезжает, когда дети уже спят, а Фриде это нравится. Приятно, что не надо кормить его ужином, а можно просто оставить еду в кухне под салфеточкой, словно для приблудного кота или домового, а потом притворяться, будто спишь. Муж, конечно, скотина, но не до такой степени, чтобы растолкать уставшую жену ради утоления своей похоти.

Зиганшин прекрасно отличал, когда жена спит, а когда усиленно делает вид, но ни разу не уличил ее во лжи, а тоже делал вид, будто дико устает и, добравшись до кровати в час ночи, ничего уже не желает.

Что-то поселилось между ними, тихое, но страшное, и у обоих не хватало мужества посмотреть в глаза этому чему-то.

А может быть, так у всех. Счастье и любовь длятся миг и быстро растворяются в повседневных заботах, в недосыпе, детском крике, усталости. Нельзя же всю жизнь заглядывать друг другу в глаза и ловить каждый вздох. Он был для Фриды центром мира, но теперь появились дети и сместили его с пьедестала, и это правильно. Так и надо. Если по-честному, то он тоже спешит домой не ради жены, а чтобы поскорее взять за руку маленькую Свету и бежать с ней «смотреть щеночков».

Они с Фридой теперь родители, и надо думать о детях, а не о своих сложных взаимоотношениях, и все наладится рано или поздно.

Задумавшись, он едва не проскочил нужный этаж, только стоящая возле открытой двери унылая щуплая фигура в мешковатых брюках и вязаной кофте заставила его опомниться и остановиться.

Оказавшись в квартире, Зиганшин довольно нагло осмотрелся. Он не присутствовал при осмотре места преступления и невнимательно смотрел фототаблицы, поэтому не знал, насколько сильно пострадала квартира от взрыва, но поспешный ремонт скрыл все разрушения.

Обстановка в доме вообще была уютная и простая. Заметив интерес гостя, Давид Ильич тут же устроил ему маленькую экскурсию, показал удобный кабинет с шикарным компьютером и великолепнейшим офисным креслом, как раз таким, о котором Зиганшин тайно мечтал, гостиную-столовую, пустую после ремонта, и спальню, куда Зиганшин из деликатности не стал заходить.

Показав «удобства»: просторный санузел с гигантской угловой ванной и отдельно душевой кабиной, похожей на космическую капсулу, хозяин заметил, что в квартире прохладно, и предложил расположиться на кухне, ибо там теплее всего.

Зиганшин не возражал. Кухня оказалась особенно хороша, лаконически выдержанная в средневековом стиле, так что глаза невольно искали очаг с котлом и вертелом.

В общем, уют и простота не могли скрыть того факта, что в квартиру вложено очень много денег. Гораздо больше, чем может позволить себе профессор университета.

Зиганшин сел на деревянную скамью, оказавшуюся неожиданно удобной, и задумался, с чего бы начать. На службе он закрутился, не успел продумать стратегию допроса, а пока ехал, в голову лез всякий хлам, какие-то обидки на Фриду, злость и прочие гадости.

Дымшиц зажег плиту и немножко подержал ладони над голубым газовым огоньком.

– Чай или кофе? К сожалению, кофе могу предложить только растворимый, – улыбнулся он, – машина сломалась, а у нас в семье за технику отвечает Оксана Максимовна. Я, увы, классический филолог-недотепа, не то что Оксана… Вы знаете, что после института ее единственную пригласили инженером-испытателем?

Зиганшин отрицательно покачал головой.

– К сожалению, у нее развился пневмоторакс, и врачи запретили ей летать, а иначе она достигла бы больших высот в самолетостроении.

– А разве она не могла просто перейти в КБ?

Дымшиц развел руками:

– Могла, и товарищи уговаривали ее остаться, но в молодости некоторые вещи воспринимаются слишком остро. Или небо, или ничего, максимализм…

Дымшиц открыл холодильник, что-то достал, захлопотал, так что Зиганшину пришлось перебить:

– Это чисто деловой визит, поэтому только кофе.

– Как угодно.

Давид Ильич поставил перед ним банку с яркой этикеткой, сахарницу и пакет молока и уставился на чайник, который уже начинал робко подсвистывать.

Зиганшин положил себе одну ложку кофе и подумал, что не видел в доме ни одной антикварной или просто старой вещи. Кружка, которую подал ему Дымшиц, была красивой, дорогого фарфора, но вполне современной. Зиганшин точно это знал, потому что на заре своей супружеской жизни ходил с Фридой в магазин посуды, и она пришла в восторг от такого же сервиза, он хотел купить, но увидел ценник и притормозил. А Давид Ильич, значит, не смутился.

– Давид Ильич, прошу прощения, что побеспокоил, – сказал он, лихорадочно вспоминая правила хорошего тона. Дуть на кофе, понятно, нельзя, а помешать ложкой? Ударить лицом в грязь перед интеллигентным человеком не хотелось, и на всякий случай класть сахар Зиганшин не стал, только аккуратно подвинул к себе кружку и продолжал, – к сожалению, по горячим следам нам ничего раскрыть не удалось, поэтому теперь необходимо сосредоточиться на поисках мотива, а для этого, уж простите, надо видеть максимально полную картину вашей жизни.

Сказав это, Зиганшин поморщился. То, что он беседует с филологом, еще не повод говорить так заумно и витиевато.

Дымшиц вздохнул:

– Картина моей жизни не изобилует яркими красками, увы… Поверьте, Мстислав Юрьевич, я задумывался о причинах этого дикого взрыва не меньше вашего, но так и не понял, кого и чем смог так сильно прогневить.

– Одного человека мы нашли, – улыбнулся Зиганшин и рассказал про мамашу, ребенок которой получил незаслуженно низкий балл на ЕГЭ.

Давид Ильич развел руками и ничего не ответил. Видно, это была не та часть его биографии, которой он гордился.

– Корни преступления могут корениться в прошлом, – сказал Зиганшин и снова поморщился, удивляясь, как это он теряет лицо перед этим плюгавым мужичонкой с унылым носом-огурцом, – корни коренятся… Кажется, это называется «тавтология»?

Дымшиц улыбнулся:

– Совершенно верно. Частный случай плеоназма. Но зато я вас понял, а это главное.

– Да? А как же великий и могучий? Культурное наследие?

– Ага, Зина, подскажи мне что-нибудь по-славянски. – Дымшиц быстро улыбнулся, и Зиганшин вдруг заметил в нем то же обаяние, что и у его тетки Маргариты. – Жизнь течет, меняется, а вместе с ней меняется и язык, новые понятия требуют новых определений, и, слава богу, приживаются только те, которые передают смысл с максимальной точностью. По этой же причине борьба с матерщиной терпит полное фиаско. Эти прискорбные эпитеты никогда не исчезнут из языка, покамест дают людям возможность выразить мысль кратко, емко и филигранно точно. Нецензурщина – язык-воин, язык-солдат, он приходит на помощь в критических ситуациях, и все филологи мира не способны отнять его у человечества.

Зиганшин пожал плечами и глотнул кофе, без сахара показавшегося ему горьким и невкусным.

– Вы скажете, что пьяница у ларька, фонтанирующий матерными выражениями, вызывает омерзение, – продолжал Давид Ильич, лекторски приосанясь, – что ж, соглашусь, но замечу, что докладчик на трибуне, который запутался в наукообразных терминах, раздражает и оскорбляет слух немногим меньше, потому что в обоих случаях человек пытается словами замаскировать отсутствие мысли, а заниженная у него лексика или завышенная – это уже второй вопрос.

– Кто ясно мыслит, тот ясно излагает.

– Именно! Как говорил Пушкин: «Если все уже сказано, зачем же вы пишете? Чтобы сказать красиво то, что было сказано просто? Жалкое занятие! Нет, не будем клеветать разума человеческого – неистощимого в соображении понятий, как язык неистощим в соображении слов». Что ж, – перебил сам себя Давид Ильич, – все это очень интересно, но, насколько я понял, вы пришли ко мне не ради светской болтовни.

– Не ради.

– Тогда спрашивайте, Мстислав Юрьевич.

– Если бы я точно знал, что спросить, мне не понадобились бы ваши ответы, – вздохнул Зиганшин, – давайте по классике, что ли, начнем, с детства, с предков.

Бабушкину девичью фамилию Давид Ильич назвал без затруднений, но на этом всё. Римма Семеновна не любила рассказывать о своих молодых годах. О более далеких предках Дымшиц знал только, что у нее была мать, жившая с ней и фактически вырастившая его отца, Илью, но прабабушка умерла, когда он был совсем маленьким. Илья часто и с любовью вспоминал свою бабушку, рассказывал сыну разные интересные эпизоды своего детства, но о семейных корнях молчал. То ли не знал ничего, то ли не считал нужным рассказывать. Впрочем, Давид особенно не интересовался своим генеалогическим древом. Есть мама и папа, с которыми он живет, есть бабушка с дедушкой, у которых так здорово проводить лето, и совершенно не важно, откуда они произошли.

Зиганшин заметил, что Давид Ильич, минуту назад с воодушевлением рассуждавший о пользе мата, о бабушке заговорил скупо и неохотно. Эта перемена насторожила Зиганшина, но он решил не форсировать и, сделав вид, что принял сусальный рассказ о большом и дружном семействе, попросил показать старые фотографии.

Дымшиц нахмурился:

– Весь архив у Риточки. Да и там в основном снимки бабушки и дедушки, когда они были уже при должностях. Да, действительно, получается, что я знаю о своих корнях постыдно мало, но в семье не было культа памяти далеких предков, и я не приучился. – Дымшиц развел руками.

– Ваша бабушка пережила блокаду, наверное, рассказывала вам?

– Нет, никогда.

Зиганшин кивнул. Молчание Риммы Семеновны свидетельствовало скорее в ее пользу, чем против. Его собственная бабушка молчала о том страшном времени, и бабушки и дедушки его друзей тоже не делились воспоминаниями.

Напутал что-то старый чекист дедушка Альтман, если бы Римма Семеновна была спекулянткой, то постаралась бы потом создать себе геройский образ, а раз молчала, то ничего плохого, скорее всего, не делала.

Только почему Дымшиц говорит о ней сквозь зубы, вот вопрос!

Зиганшин перевел беседу на юношеские годы Давида Ильича, и тут не узнал ничего принципиально нового по сравнению с тем, что уже сообщила ему Маргарита.

Когда Дымшиц с матерью после смерти отца вернулись в Ленинград, дед устроил внука в лучшую английскую школу города. В военном городке, где Давид провел детство, школа была самая обычная, но благодаря тому, что отец заставлял ребенка заниматься языком самостоятельно, уровень его подготовки позволил продолжать учебу в элитном заведении. Давид бегло читал по-английски, но с произношением у него была беда. Со многим вообще была беда у этого маленького, щуплого, скромно одетого «периферийца». О том, что он внук академика, Давид умалчивал, считая, что прежде всего сын своего отца, героя, отдавшего жизнь за Родину.

Дымшиц был умный, начитанный мальчик и знал, что дети жестоки, поэтому приготовился к положению отверженного, как вдруг самый крутой парень в классе захотел с ним дружить. Костя в тот период жизни как раз, словно Печорин или Чайлд-Гарольд, разочаровался в свете и любви и искал чего-то настоящего.

Парни быстро стали неразлучны, и дружба их не поколебалась, даже когда они влюбились в одну и ту же девушку. Впрочем, совпадением это назвать нельзя, поскольку от Оксаны сходила с ума вся школа. Давид понимал, что ему ничего не светит ни при каких обстоятельствах, поэтому обожал девушку молча и на расстоянии, а Костя пытался ухаживать открыто, получил решительный отпор и, страдая, приналег на учебу, особенно на литературу.

Давид этого не понимал. Воспитанный в военном городке, он привык, что мужики занимаются серьезным, ответственным и часто опасным делом, к каковому изучение литературы отнести никак нельзя, и мечтал стать летчиком или врачом. Кем-то настоящим, одним словом. Только быстро выяснилось, что в военное училище он не годится по здоровью, а нужные врачу дисциплины, такие как химия и биология, совершенно ему не даются, равно как физика с математикой. Даже странно – он легко запоминал десять новых английских слов, а одна несчастная формула никак не хотела цепляться за извилину. Правило буравчика так и осталось тайной за семью печатями, а попытка осмыслить закон химического равновесия вызывала шок и интеллектуальный ступор.

– Да там же просто, – изумился Зиганшин, – чем больше лошадь моешь, тем больше она пачкается.

– Я знаю, что просто, просто мне не понять, – вздохнул Давид Ильич смиренно и продолжал рассказ.

Не преуспев в точных и естественных науках, юный Дымшиц не особо стремился и к гуманитарным, что весьма огорчало деда. Павел Львович и Римма Семеновна по-разному переживали смерть единственного сына. Бабушка замкнулась в себе, отстранилась, с невесткой Таней оставалась любезна, но холодна, исподволь давая понять, что я тебя, дуру неотесанную, привечала, пока ты была женой моего сына, но теперь его нет, так что катись на все четыре стороны.

Таня не сердилась, наоборот, считала, что матери, потерявшей сына, нужно простить все, и не навязывалась, но Давида отправляла к родителям мужа, считая, что юноша смягчит их горе. Она оказалась права ровно наполовину. Бабушке внук был не нужен, а дедушка радовался, оттаивал рядом с Давидом и Ритой.

Один раз Давид привел с собой Костю, помочь деду перебрать библиотеку. За работой разговорились, Павлу Львовичу пришелся по душе умный парень, так же увлеченный литературой, как и он сам, с тех пор Рогачев сделался в доме частым гостем.

Костя мечтал поступить на филфак университета, но понимал, что если не получит медаль, то мечта так и останется мечтой, а Давид, наоборот, ни к чему такому не стремился, но знал, что благодаря деду поступит.

Ситуация казалась неправильной, несправедливой, и Дымшиц, которому в глубине души вообще не хотелось поступать, упросил деда замолвить в приемной комиссии словечко не за родного внука, а за Костю Рогачева.

От Давида филфак никуда не убежит, а для лучшего друга это единственный шанс получить ту профессию, к которой у него призвание.

Про армию никто не подумал, решили, что раз хилого Даву не взяли учиться на офицера, то в солдаты он тоже не годится. Повестка из военкомата быстро развеяла эти иллюзии.

Узнав, что придется отдать два года Родине, Дымшиц не пришел в восторг. Договоренность с дедом о протекции Рогачеву хранилась в глубокой тайне, и, чтобы это не вскрылось, Давид ходил на вступительные экзамены и каким-то чудом протиснулся на вечернее отделение. Он устроился на завод, попал в новый мир взрослых отношений, а после работы бежал на лекции и неожиданно втянулся, почувствовал к будущей специальности жгучий интерес. В общем, как то всегда бывает, стоит тебе принять реальность и возрадоваться тому, что имеешь, как оно резко меняется.

Давид Ильич очутился в армии.

– ВУС какая у вас? – осторожно поинтересовался Зиганшин и засмеялся, так нелепо это прозвучало – ВУС у вас.

Дымшиц тоже фыркнул:

– ВУС у нас «радист радиостанций малой мощности специальной радиосвязи».

Зиганшин уважительно присвистнул.

Дымшиц показал на свои довольно большие уши и заметил, что абсолютный слух – это заслуга природы, а не его личное достижение.

«Главное, что не сапер, – подумал Зиганшин, – хотя мало ли каких он знаний нахватался».

– А где службу проходили?

– Успел еще побыть воином-интернационалистом, – улыбнулся Давид Ильич краешком рта, – абсурдное словосочетание, если вдуматься. Либо ты воин, либо интернационалист, но не то и другое вместе. Так же как воин-строитель.

Зиганшин промолчал. С каждой секундой Дымшиц становился ему все симпатичнее, а этого допускать нельзя.

– Ну я так, ушами в основном… не та фигура, чтобы душманы вдруг подхватились мне мстить через тридцать лет, – неловко сказал Дымшиц, видно, не расположенный говорить о своем боевом прошлом. Зиганшин тоже этого не любил, поэтому не стал выяснять подробности.

После срочной службы Давид Ильич опять поступал в военное училище, но чудесным образом снова вдруг резко ослаб здоровьем. Пришлось возвращаться на филфак. Мама к тому времени вышла замуж, тем самым сняв с Давида бремя главы семьи, можно было с чистой совестью переводиться на дневное отделение, благо теперь с армией за плечами это было несложно. Только пришлось снова идти на первый курс, потому что Давид не успел сдать первую зимнюю сессию.

Павел Львович умер незадолго до возвращения Давида, но все равно парень был внук академика, и преподаватели относились к нему доброжелательно или с показной, несерьезной строгостью. «От вас, Дымшиц, я этого не ожидала! Вы же внук такого человека! Ай-ай-ай!» – но после такой отповеди в зачетке все равно появлялась пятерка.

Это было несправедливо. Гораздо больше особого отношения заслуживал Костя Рогачев, ставший помощником и учеником Павла Львовича, и, может быть, отчасти заменивший ему покойного сына.

Костя мыл окна, таскал картошку, возил продукты на дачу, потому что в последние годы старший Дымшиц любил работать только там, записывал за Павлом Львовичем, напоминал о важных событиях – словом, помогал как только мог, но если об этом его служении и знали на факультете, то после смерти академика моментально забыли.

Павел Львович несколько раз хотел включить Костю в соавторы своих статей, но редактор безжалостно вычеркивал фамилию студента – не дорос еще красоваться рядом с академиком.

Впрочем, Костя не унывал. У него есть любимое дело, закадычный друг, Павел Львович подарил ему опыт общения отца и сына, потому что собственный Костин отец умер, когда тот был еще совсем младенцем. Все прекрасно. Надо только работать, и признание обязательно придет.

Давид опасался, что разница в два курса разрушит их дружбу, но этого не произошло. Ребята держались вместе, а когда Давид получил диплом и влился в коллектив кафедры, то стали просто как братья. Так и трудились плечом к плечу, пока неизвестный злоумышленник не оборвал жизнь Константина Ивановича.

Картинка оказалась столь приторной, что Зиганшин поскорее хлебнул остывшего кофе и покатал на языке кислую горечь.

– А почему же вы не выпустили Рогачева на защиту? – спросил он, специально без обиняков, чтобы Дымшиц не думал, что перед простофилей-ментом можно безнаказанно рисовать разные идиллические картинки.

Давид Ильич пожал плечами:

– Как говорится, дружба дружбой, а служба – службой.

– И что, Константин Иванович проявил такую же объективность? Не обиделся на вас?

– Надеюсь, что нет. Я объяснил, что работа еще сырая, он согласился со мной, взял на доработку, а потом увлекся публичной деятельностью и забыл. А я, каюсь, не напоминал, потому что, на мой взгляд, там все надо было переделать.

– И что же там было такого ужасного? – заинтересовался Зиганшин, припомнив жалобы своего друга Макса, что в большинстве диссертаций научная мысль даже не ночевала.

– Как вам сказать… Понимаете, Костя был очень одаренный человек, и талант проявился у него с детства. Все давалось ему легко, он к этому привык, и в результате не приобрел один очень важный навык, усидчивость. А ведь если хочешь достичь результатов, всегда надо преодолевать какое-то сопротивление, что в спорте, что в науке. Костя хватал все на лету, там, где я целый вечер чахнул за учебниками, ему достаточно было пробежать страницу по диагонали, и он не только все знал, но и мог сформулировать изящнее и точнее меня. Курсовая писалась за ночь и оказывалась лучшей из всех, диплом не уступал ни в чем кандидатской, а кандидатская вышла уровня докторской. Костя был блестящий ученый, но, к сожалению, на одном таланте можно ехать только до станции «как все», а чтобы вырваться вперед, необходимо запрячь в свою телегу труд и упорство. Я говорю вам это не для того, чтобы очернить или как-то унизить Костю…

«Ну, конечно», – мысленно усмехнулся Зиганшин.

– Он увлекся писательством и там проявил и труд, и упорство, но в науке сохранил, к сожалению, легкомысленный подход. Я же стою на материалистических позициях, то есть считаю, что надо изучать не творца, а его творения. Мы изучаем художественную литературу как явление человеческой культуры, а вопросы «что хотел сказать автор» давайте оставим для школьных сочинений. Что автор хотел сказать, он и сказал, и не надо искать зловещего подтекста с тайным смыслом и приводить «Пиковую даму» к общему знаменателю с «Преступлением и наказанием». Вообще легко впасть в соблазн и вместо бережного хранения литературных памятников заняться неистовой герменевтикой, но я против подобного подхода.

– Другими словами, вы не одобряли творческую деятельность вашего друга?

– Видите ли, мы с ним договорились, что я не стану читать его научно-популярных книг.

– Почему?

– Он сказал, что боится меня разочаровать. Я слишком дорожил нашей дружбой, чтобы поссориться с ним из-за культурных разногласий, но просьбу выполнил. Мне вполне хватило того разочарования, что принесла его докторская. Честно говоря, я даже заподозрил, что либо она написана не Костей, либо он серьезно заболел. Если бы подобную работу прислал мне для оппонирования незнакомый автор, я, может быть, дал бы ему хороший отзыв с замечаниями, но Костя… – Дымшиц покачал головой, – после блестящей кандидатской представлять непонятно что… Все-таки я советский ребенок, а нас учили, что настоящие друзья так не поступают. Это ложный друг утешит и поддержит, а истинный выскажет все от начала до конца и еще от себя прибавит. А главное, быть ли Косте доктором наук, решал не я, а ученый совет, члены которого были настроены к нему не слишком доброжелательно. Ничто человеческое не чуждо даже маститым профессорам, они завидовали популярности его книг, гонорарам, которые он не считал нужным скрывать, и были бы рады утереть этому выскочке нос, что очень просто сделать, имея работу такого невысокого уровня. Я все это объяснил Косте, он согласился с моими аргументами, вот и все.

– А вы знаете, кто завидовал ему особенно сильно?

– Настолько, чтобы устроить в моей квартире взрыв – никто, – покачал головой Давид. – Кроме того, сейчас есть интернет, куда можно вылить весь свой яд и на какое-то время успокоиться. Приятно, безопасно, уголовно ненаказуемо, и даже из дома выходить не надо. Утром прошел мимо новой машины ненавистного коллеги, а вечером написал в отзыве на его книгу, что она полное говно, и как-то полегчало. А попозже увидел комментарии к своему тексту, что да, говно, и даже еще говнее, чем вы думаете, тут вообще именины сердца.

– Никто не угрожал, не ненавидел, не жаловался вам на Константина Ивановича?

Дымшиц снова покачал головой:

– Те, с кем он был близко знаком, знали, какой он порядочный, добрый и отзывчивый человек. Костя всегда был готов помочь, порой даже в ущерб себе. Например, у нас одна ассистентка написала художественную биографию Рылеева, так Костя передал ее своему редактору, хотя понимал, что сам создает себе конкурента.

«Ага!» – подумал Зиганшин и на всякий случай взял данные ассистентки, хоть это уже граничило с паранойей.

– И что сказал редактор?

– Пока ничего. Это процесс небыстрый.

– А вы сами не хотели написать что-то подобное? Вас не соблазнял успех товарища?

Дымшиц развел руками:

– Видите ли, я серая библиотечная мышь, и мне претит, когда из литературоведения делают легкий жанр, оперетту, особенно когда исполняют канкан на костях великих. Вот скажите мне, в чем разница между передачей «Пусть говорят» и оравой пушкинистов, с пеной у рта выясняющих, дала Наталья Николаевна Дантесу или не дала?

Зиганшин отвел глаза.

– Вот то-то и оно! – азартно вскричал Давид Ильич. – Это личное, частная жизнь, а совать в нее нос всегда считалось недостойным занятием. Мне кажется, что предание огласке подробностей биографии великих писателей и поэтов плохо сказывается на восприятии их произведений. Мстислав Юрьевич, в детстве вы любили читать, угадал?

– В принципе да. Но стихи ненавидел, – признался Зиганшин, – я про мушкетеров читал, капитана Блада, всякое такое. А Пушкина как-то я не очень…

– Ну и вас волновало, как жил Дюма?

– Да ну что вы, я о нем вообще не думал.

– И правильно делали. Понимаете, я вижу свою цель в том, чтобы сохранить первоисточники, а не самовыражаться за счет их авторов, приписывая им собственные идеи. Все эти поиски закономерностей, общих сюжетов, философских смыслов служат только к тому, что иссушают литературу, затрудняют людям непосредственность восприятия. Например, «Дон Кихот». Даже если вы не прочли ни одной критической статьи, вы знаете, о чем роман, и, открыв его, невольно ищете подтверждения своих стереотипов. В результате теряете совершенно уникальное переживание от этой книги, чувство, которое почти невозможно выразить словами. «Дон Кихот» звучит, как музыка, но чем больше анализируют книгу, тем труднее читателю услышать эту мелодию.

– Слушайте, а я ведь не читал…

– Завидую, что вам еще предстоит это знакомство, – Дымшиц улыбнулся, и, заметив, что кофе гостя совсем остыл, включил чайник, – короче говоря, великие произведения на то и великие, что каждый человек способен их понять самостоятельно, без подсказок. В школе немножко другое дело, там уроки литературы в большой степени – уроки жизни, и задача педагога помочь ребятам нащупать верную тропку в жизненном болоте, где добро и зло так перемешаны, что трудно отличить их друг от друга. Но взрослые люди – совсем другое дело. Я заметил, что когда они в зрелые лета перечитывают что-то из школьной программы, реакция удивительно однотипная: «Да это же не о том!» Да нет, и о том тоже, просто сейчас для тебя стало важным другое, а еще через двадцать лет перечитаешь – появится что-то еще. И не нужно посредников, а то получается как в старом анекдоте: «Ой, как плохо поет Карузо! Ни слуха, ни голоса нет. – А ты разве его слышал? – Нет, но мне вчера Рабинович напел».

Зиганшин подумал, что Давид Ильич слишком уж разгорячился, обличая литературных критиков, прямо как булгаковский Мастер.

– Впрочем, я отвлекся, – сказал Дымшиц, будто прочитав мысли собеседника, – и забыл, что вас интересует информация совсем другого рода.

Он встал и, пока чайник закипал, быстро сполоснул кружки и, вытерев белоснежным полотенцем, поставил назад. Потом сдвинул короткие серенькие брови, покачал головой и, не спрашивая гостя, нарезал хлеб и сыр.

– Давайте перекусим, а то кто знает, сколько нам еще сидеть, хотя обещаю больше не предаваться пустопорожним разглагольствованиям, а нацелиться на результат.

– Если бы еще видеть цель, – вздохнул Зиганшин, – в общем, вы убеждены, что Константин Иванович стал случайной жертвой?

– Абсолютно.

– Но тогда получается, что преступление было направлено против вас. Кому вы насолили, Давид Ильич? Подумайте как следует.

Дымшиц снова сдвинул брови, сделал вид, что думает.

– Одного недовольного ученика мы нашли, возможно, были еще? – наседал Зиганшин. – Вы брали за свои уроки дорого, для большинства людей это серьезные деньги.

– Согласен. Только я уже пять лет как отошел от этого бизнеса, и, насколько мне помнится, никто не жаловался. Дети поступали, иначе мне не удавалось бы держать цену в полтора раза выше средней по городу. Попадались тупые, куда без этого, но в таком случае я сразу оговаривал с родителями, что толку не будет.

– А разве так просто понять, что ребенок тупой?

Дымшиц засмеялся:

– Если вы его родитель, то нет. Но вы правы, иногда бывает, что человек просто кажется тупым из-за низкой самооценки, а поговоришь с ним немного, и раскрывается. Но в целом нет, Мстислав Юрьевич, мои ученики не могли мне такое устроить. Возможно, у кого-то были основания для ненависти, но никто из них не знал про моего аспиранта Алешу Седова.

– Точно не знал?

– Абсолютно. Посудите сами: с Алешей я знаком около семи лет, а репетиторством не занимаюсь уже пять. Вы скажете – два года пересечение, но в тот отрезок времени Алеша был очным аспирантом, и всегда сам приносил дедовский подгон мне на кафедру, а с учениками я занимался исключительно дома, так что столкнуться они никак не могли.

– Слабовато, чтобы полностью исключить эту версию.

– Хорошо, Мстислав Юрьевич, – вздохнул Дымшиц, – только я больше ничем не смогу вам помочь. Как вы понимаете, бухгалтерию я не вел и контакты учеников не хранил. Я даже не запоминал, откровенно говоря, как их зовут, поэтому если мне звонила незнакомая мамашка и начинала рассказывать, что меня ей порекомендовала какая-нибудь Тамара Михайловна, мама Люси Ивановой, я просто верил на слово.

– А записные книжки?

– Да что вы, откуда? У меня только список контактов в айфоне, и то я его периодически чищу. Возможно, Маргарита кого-нибудь вспомнит, она иногда подхватывала моих учеников, а больше я не знаю, как их искать. Не интересовался даже, в какие вузы они поступили.

Зиганшин немного удивился подобному равнодушию. Сам он любил наставничество, с удовольствием занимался с молодыми операми, передавал им секреты мастерства и потом следил за их карьерой с почти отеческим чувством. А для Дымшица, стало быть, ничего личного, чистый бизнес.

– Только я не стал бы слишком рассчитывать на мою тетушку, – задумчиво продолжал Давид Ильич, – она помогала мне очень давно, еще когда Петенька был жив…

Зиганшин встрепенулся.

– Петенька? Кто это?

– А, вы не знаете… Действительно, мы с Оксаной поселились здесь через много лет после его смерти. А когда меняли паспорта, тоже нам его, конечно, не вписали. Да, время идет и стирает следы. Петенька был нашим сыном, Мстислав Юрьевич, но умер, когда ему еще не исполнилось пяти лет.

Зиганшин стиснул зубы. Собираясь к Давиду Ильичу, он был готов, что придется причинить боль, но не знал, что сам получит удар.

– Авария? – спросил он.

– Нет, врожденная опухоль. Мы боролись, но победить не смогли.

– Простите.

– Ничего.

Чтобы скрыть волнение, Зиганшин положил сахар в кофе и стал очень внимательно его размешивать. Странно, как схожа оказалась судьба Дымшица с его собственной судьбой. Один – профессор, другой – мент, все разное, но для обоих первая любовь оказалась сильным чувством, только Давиду Ильичу в конце концов повезло, а ему – нет. Подумав так, Зиганшин поскорее захотел вычеркнуть эту мысль, удалить из сознания все ее следы, потому что это было предательство Фриды и детей – так думать.

Оба они – участники боевых действий, только разных войн, и оба потеряли сыновей. Зиганшин получил удар сразу, наотмашь, а Давид Ильич с Оксаной Максимовной… У него закружилась голова, как подумал, через что им пришлось пройти. Пять лет борьбы, жизни между отчаянием и надеждой, смотреть, как угасает твое дитя, и быть не в силах этому помешать, знать, что даже твоя смерть его не спасет… Пришлось больно ущипнуть себя за ногу, чтобы очнуться.

– Съешьте бутербродик, – сказал Дымшиц, – вы же наверняка целый день голодный.

Зиганшин послушно положил сыр на кусок хлеба, откусил и не почувствовал вкуса.

– Скажите, а Оксана Максимовна? – спросил он осторожно. – У нее могут быть враги?

– Очень сильно в этом сомневаюсь. Жена ведет очень замкнутую жизнь, в сущности, я, Костя и Маргарита составляли все ее контакты с внешним миром.

– А раньше?

– Раньше, конечно, было иначе. Оксаночка отлично ладила с людьми. Возможно, из моего рассказа о школьных годах у вас создалось о ней впечатление как о заносчивой красавице, но это не так. Моя жена по-настоящему хороший человек.

– Если бы враги были только у плохих, то полиция не нужна.

– Тоже верно. Но Оксаночку действительно не за что было ненавидеть. Да, был в ее жизни довольно короткий период, когда отец ее стал много зарабатывать, но он так быстро прогорел, что люди и позавидовать толком не успели.

«Господи, бизнес! Какой я идиот! Зачем полез в какие-то дебри, когда всем нормальным сыщикам известно – где деньги, там и мотив. Где мотив, там и деньги. Только тридцать лет-то почему надо было ждать? Что за библейские замашки?»

Услышав это предположение, Давид Ильич надолго замолчал, а когда Зиганшин окликнул его, сказал «я думаю» таким тоном, что ничего не оставалось, кроме как доедать свой бутерброд.

– Нет, нереалистично. Тесть был человек рисковый, азартный, но в то же время порядочный. Он ни за что не подставил бы жену и дочь. Кроме того, когда случилась катастрофа с бизнесом, он, прежде чем пуститься в бега, продал все, чем владел, а даже самый закоренелый преступник знает, что нельзя взять с человека больше, чем у него есть.

– Далеко не всякий, Давид Ильич. Об обществе, в котором ненавидят исключительно негодяев, а злодеи обладают логическим мышлением и здравым смыслом, мы пока можем только мечтать.

– Убедительно.

– Кроме того, вы с супругой много лет жили скромно, элитное жилье приобрели сравнительно недавно, и ничего удивительного, если это насторожило бывших партнеров по бизнесу вашего тестя.

– Уверяю вас, деньги на покупку квартиры мы взяли совсем из другого источника.

– Но враги-то об этом откуда знают? – воскликнул Зиганшин. – Они видят, что дочь нехорошего человека вдруг, после долгих лет скромной жизни, переселяется в роскошную квартиру. Ясно дело, скрывалась, выжидала, а потом решила, что уже можно.

– Убедительно. Но тогда это какие-то совсем тупые или бескорыстные бандиты, потому что мы с Оксаночкой не получали никаких угроз, и после взрыва никто не выходил со мной на связь, что было бы разумно. «Ты видел, на что мы способны, так что отдавай заначку тестя, иначе хуже будет». Если бы хоть намек в подобном духе, я, безусловно, согласился бы с вашей версией, но… – Дымшиц театрально развел руками, – а месть ради чистой мести – занятие какое-то слишком уж литературное. Тем более что Оксаночка не имела никакого отношения к отцовскому бизнесу, ей мстить не за что.

– Вы запишите на всякий случай мой мобильный, и если вдруг заметите хоть тень угрозы или вообще подозрительной активности вокруг вас, сразу сообщайте.

Дымшиц сказал, что забил в контакты, когда договаривались о встрече.

Зиганшин знал данные отца Оксаны Максимовны, но на всякий случай уточнил, и задал еще несколько вопросов, но Давид Ильич ничего не помнил. Вроде бы фирма называлась «Вектор», а может быть, и нет. Пик папашиной бизнес-активности пришелся на те годы, когда Давид с Оксаной еще не были женаты, поэтому молодой человек не был знаком с партнерами будущего тестя, и ничего не мог о них сказать.

Что же делать? Рыть самому, нырять в смутные девяностые, когда документация велась еще хуже, чем в блокаду? Или ждать, пока поправится Оксана Максимовна?

Зиганшин вздохнул и допил свой кофе. Кажется, всё. Хорошая, достойная жизнь в достойном окружении. Немножко настораживает бизнес-зигзаг отца жены, но в те годы это считалось обычным делом. С кем-то не поделился, кому-то перешел дорожку, где-то не смог через себя переступить, и всё. Считай, что повезло, если остался жив. Дымшиц сказал, что после исчезновения главы семьи Оксана с матерью оказались буквально на улице, продав всю недвижимость, выписались в никуда, но быстро решили жилищную проблему с помощью замужества. Оксана вышла за своего давнего обожателя Давида, и некоторое время они жили в его комнате втроем, но вскоре теща тоже вступила в новый брак и переехала к мужу в Подмосковье, что оказалось как нельзя кстати, потому что Оксана ждала ребенка. Возможно, усмехнулся про себя Зиганшин, тут верна поговорка, что новое – это хорошо забытое старое, и второй супруг мамы только по документам второй, а на самом деле первый. Надо деликатненько прощупать.

Но это – единственное, к чему можно прицепиться в биографии супругов Дымшицев.

Зиганшин нахмурился. Неужели придется признать, что дело совсем не в Давиде Ильиче, или Оксане Максимовне, или супругах Рогачевых, а действует маньяк-взрывник, выбирающий жертвы на основании своей очень больной и поэтому очень стройной логики? Ему хватило ума собрать взрывное устройство, значит, про Алешу Седова он тоже мог легко узнать.

– Давид Ильич, а у вас есть аккаунты в соцсетях?

– Только «ВКонтакте». И то я там бываю раз в год по обещанию.

– Друзей много?

Дымшиц покачал головой и заметил, что сейчас преподаватели активно общаются со студентами в соцсетях, добавляются в друзья, создают общие группы, но он категорически против подобного панибратства. Чтобы знания лучше проникали в головы, фигура профессора должна быть немного загадочной. А то что это – утром он разглагольствует про духовные искания Толстого, а вечером выкладывает свои фотки в трусах на пляже или с бутылкой в кабаке.

– А Седов у вас в «ВКонтакте» друг?

– Седов – друг!

– А чача?

– Чача – не друг. Так, шапочное знакомство.

– Я имею в виду, вы в переписке с Алексеем ее упоминали?

– А-а, его деда чача, – улыбнулся Дымшиц. – Если и да, то очень лапидарно. Хотя постойте-ка…

Дымшиц взял телефон и стал его сосредоточенно листать, пока не дошел до поста, опубликованного Алексеем год назад. Парень был очень живописно сфотографирован среди виноградных гроздьев и выглядел заправским Дионисом, но внимание Зиганшина привлекла не очевидная красота снимка, а подпись к нему: «Будущая чача для моего любимого профессора Давида Ильича!»

– Мог бы просто написать «чача для Ильича», – хмыкнул Дымшиц, – коротко и в рифму, но такой уж у него пространный штиль.

Зиганшин поскучнел. Самый тупой маньяк мог видеть эту запись в открытом доступе на страничке друга своей потенциальной жертвы. Поиск не сузить даже до технически одаренных, способных взломать аккаунт и прочесть личные сообщения.

Если это все-таки маньяк, то, похоже, по первому эпизоду вычислить его не получится, слишком долго они рыли не там и не туда.

Что ж, пора прощаться с симпатичным профессором и оставить его в покое. Дымшиц хороший дядька, потерял единственного сына, едва не потерял жену из-за больного ума какого-то ублюдка и заслуживает хотя бы покоя, чтобы грубый и тупой мент не тыкал пальцем в его раны.

Зиганшин хотел на прощание сказать Давиду Ильичу что-нибудь ободряющее, но пока подбирал слова, хозяин вдруг хлопнул себя по лбу и достал из буфета вазочку с конфетами.

– Как же я забыл… Угощайтесь, пожалуйста.

Пришлось взять одну, и Дымшиц быстро приготовил новую порцию кофе, пришлось пить.

«Все-таки зашоренный у нас ум, – думал Зиганшин, – по старинке ищем мотивы, причины, а про психопатов вспоминаем в самую последнюю очередь. А надо наоборот, потому что оглянись вокруг – псих на психе. Ну что вот я, приперся, разбередил душу хорошему человеку… Будет теперь всю ночь о сыне вспоминать, наверное, поэтому мне кофеек и подливает, что не хочет наедине с грустными мыслями оставаться. Если бы я только знал, так по-другому бы построил разговор. Но в документах ребенка не было, а Рогачева мне о нем почему-то не сказала. А почему, кстати?»

Чтобы скрыть замешательство, он взял еще одну конфетку и стал тщательно разглаживать фантик. Надо просто уходить, и всё. Хватит издеваться над человеком.

– Давид Ильич, простите ради бога, но я должен спросить вот что: почему Маргарита Павловна, беседуя со мной, ничего не сказала про вашего сына?

Дымшиц пожал плечами:

– Забыла или не сочла важным. Она только что потеряла мужа, Мстислав Юрьевич, и не могла сосредоточиться на беседе с вами.

Зиганшин отвел взгляд, потому что неприятно было видеть, как врет хороший человек.

– Простите, – повторил он, как мог мягко, – но ваша тетушка произвела на меня впечатление умной, тонкой и уравновешенной женщины, и беседовала она со мной вполне доброжелательно.

– Послушайте, как я могу знать, почему она сказала то и не сказала это?

– Давид Ильич!

– Господи, ну какая разница, в конце концов? – Дымшиц так явно разволновался, что Зиганшин забыл о сострадании и решил дожимать профессора.

Он ничего не сказал, только сел поудобнее, мол, никуда не собираюсь уходить, пока не получу ответа.

Дымшиц, наоборот, вскочил, так что Зиганшину на секунду показалось, что его сейчас будут выводить силой, но обошлось. Давид Ильич подошел к окну и долго стоял, глядя на мерцание ночных огней.

– Это точно не важно, – глухо сказал он.

– Давид Ильич, вы предпочитаете, чтобы я поехал допрашивать Маргариту Павловну? Я ведь могу быть ментом в самом худшем смысле этого слова.

– Думаю, что не можете.

– Хотите проверить?

– Да ничего тут нет. Просто когда Петеньке понадобились деньги на лечение, мы просили у бабушки, она не дала, вот и всё. Вся история. А Маргарита чувствовала себя виноватой, что не смогла уговорить мать, а потом еще это дурацкое наследство… Она просто хотела уберечь нас от погружения в прошлое, поэтому и промолчала.

– Какое наследство? Послушайте, Давид Ильич, я вас очень прошу, просто расскажите мне все. Я понимаю, как вам тяжело, но соберитесь, пожалуйста, это может оказаться чрезвычайно важным.

– Очень в этом сомневаюсь.

– Позвольте мне решать.

Дымшиц сел напротив, по-лекторски сложив перед собою руки, и заговорил.

Для лечения сына нужны были не просто огромные деньги, а заоблачные суммы. Нет, врачи предлагали какое-то бесплатное лечение, но сразу предупреждали, что оно только для видимости, а если родители хотят результат, нужно раскошелиться. Между тем финансовое положение молодой семьи оставляло желать лучшего. У Давида – комната в коммуналке, у Оксаны – вообще ничего, спасибо папиной деловой жилке.

Давид рано, еще в студенческие годы, стал подрабатывать репетиторством, был нарасхват, так что семья в принципе не бедствовала, но даже если бы он бросил свою малооплачиваемую работу на кафедре и принялся натаскивать детей по двадцать четыре часа в сутки, все равно не успел бы набрать нужную сумму прежде, чем болезнь победит.

Таня, мать Давида, разрешила сыну продать комнату и уступила свою долю, а больше она ничем не могла помочь. Мать Оксаны тоже прислала какие-то деньги, так что удалось оплатить операцию и первый курс химиотерапии.

Семья переехала на съемную квартиру и стала искать средства для следующего курса. Давид решил обратиться к бабушке. Римма Семеновна вроде бы хорошо относилась к внуку и правнуку и понимала, что жизнь человеческая превыше всего, и Давид почти не сомневался, что получит у нее деньги. Но он ошибся. Бабушка сказала, что состояние рынка сейчас таково, что за любую вещь они получат дай бог если половину настоящей цены, а действовать через официальные каналы она не будет, чтобы не испортить свою репутацию искусствоведа, которую зарабатывала пятьдесят с лишним лет. Ей жаль правнука, но, увы, ничем помочь она не в силах.

Давид был человек гордый, но ради сына вставал на колени, унижался. Потом приходила Оксана и тоже слышала холодное «нет» в ответ на свои мольбы.

Но больше денег взять было негде, поэтому они не оставляли своих попыток. Маргарита просила вместе с ними, тоже ползала на коленях перед матерью, но добилась только, что произведения искусства, украшавшие раньше стены, перекочевали в большой несгораемый шкаф, шифр от которого был известен только Римме Семеновне.

– Вы не представляете, какое это чувство, – тихо сказал Дымшиц, – какая адская смесь бессилия и отчаяния, когда надежда есть, но ты не можешь до нее дотянуться. Это как будто ты тонешь, а мимо проходит большой круизный пароход, и люди на нем веселые, счастливые, они тебя прекрасно видят, машут тебе, но кинуть спасательный круг не хотят. Вот не хотят, и всё. Может, самим когда-нибудь потребуется, а вообще он так красиво висит, такая цветовая гамма, такая эстетика, что, ей-богу, пусть тонет человек.

– И бабушка вам так ничего и не дала?

Дымшиц отрицательно покачал головой:

– Был момент, когда нам показалось, что она дрогнула. Римма Семеновна никогда в жизни не болела, поэтому первый приступ стенокардии сильно ее напугал, настолько, что она позвонила мне утром на работу и сказала, что, действительно, с собой не унесешь, надо присмотреться к ситуации на рынке, и если она не совсем безнадежная, то, может, действительно пожертвовать чем-то ради ребенка. Знаете, это был самый счастливый день в моей жизни, даже счастливее дня свадьбы! Я просто обезумел, опьянился мечтами о Петенькином выздоровлении и не знаю, как не проболтался жене. Будто Бог отвел, потому что на следующий день бабушка передумала. «Ах, Давид, мы сохранили семейные реликвии в условиях страшнейшего голода, а теперь предлагаешь мне разбазарить их ради ребенка, который все равно умрет? Я понимаю, ваша чистая совесть – это очень важно, но, прости, я не собираюсь платить за нее такую цену, если вы сами не в состоянии понять, что лечение только продлит агонию вашему ребенку».

– О господи! – вздрогнул Зиганшин. – Разве можно такое говорить?

– В то время каких нам только не пришлось наслушаться речей. После этого Оксана еще раз к ней ходила умолять и вернулась ни с чем, если не считать синяков по всему лицу. Она была в таком отчаянии, что наотмашь билась головой обо все подряд, а бабушка спокойно на это смотрела. Ну, в общем, мы что-то еще наскребли, мама прислала, сыновья ее нового мужа, как ни странно, сильно помогли, хотя мы никогда в жизни не виделись. Хватило еще на один курс, а потом всё.

– Простите, что вам пришлось вспомнить…

– Это всегда со мной, так что не извиняйтесь.

Дымшиц вытащил из ящика стола пачку сигарет, достал одну, попытался прикурить, но палец соскакивал с колесика зажигалки, пламя не загоралось, и Зиганшину пришлось помочь. Давид Ильич глубоко и прерывисто затянулся.

– Я в порядке, в порядке.

– Извините.

Зиганшину вдруг самому невыносимо захотелось закурить.

– Мы потом долго не общались с бабушкой, и с Маргаритой тоже, наверное, наши пути в конце концов бы разошлись, но, к счастью, мы вместе работали, а потом она стала женой Кости, так что родственные связи не оборвались, а по прошествии лет я их и с самой бабушкой наладил. Почти получилось убедить себя, что она старый человек, и когда Петенька умирал, тоже была уже старым человеком, поэтому глупо было тогда ждать от нее адекватного поведения, и теперь сводить с ней счеты еще глупее. Оксаночка, конечно, не смогла с ней примириться, но мне разрешала видеться с Риммой Семеновной, потому что от своих корней отрекаться нельзя. Ну а я… – Дымшиц снова глубоко затянулся и, выпуская дым, вежливо помахал рукой перед носом Зиганшина, – откровенно говоря, я видеть старую каргу не мог, в точности как Раскольников. Только действовать следовало, когда Петю еще можно было спасти, а после что толку топором махать? Да, надо было, конечно, как Раскольников. Ну отсидел бы я даже и пятнадцать лет, так все равно сейчас бы уже вышел.

– Давид Ильич, вас бы тут же раскололи.

– Да ну…

– Уж поверьте мне. Если бы вдруг вас не взяли по горячим следам, то при попытке сбыть краденное – немедленно. Сесть вы, конечно, сели бы, но сыну ничем не помогли.

– Да? Слушайте, прямо камень с души. В общем, я решил, что если бабушке нужно мое прощение, то она его получит. Как бы то ни было, она мать моего отца.

Зиганшин молча кивнул.

– Время от времени я изображал почтительного внука, но не слишком часто, и отношения оставались прохладными, поэтому я очень удивился, когда после смерти Риммы Семеновны оказалось, что она завещала нам с Оксаной коллекцию картин, причем сделала это очень серьезно и основательно, как в классическом английском детективе. Я и не думал, что у нас человек может так красиво обставить свою последнюю волю. По условиям завещания нам с Оксаной переходило все содержимое несгораемого шкафа, какое обнаружится там в момент его официального открытия после смерти бабушки. Код замка хранился вместе с завещанием в запечатанном конверте, бедная дама-нотариус вынуждена была ехать со всеми нами в квартиру бабушки, открывать сейф, и составить подробную опись всего, что там нашла.

Давид Ильич нахмурился какому-то своему воспоминанию и долго тушил окурок в белом блюдечке с тусклой позолотой по краю.

– Мы с Оксаночкой так и не поняли, что это было: оливковая ветвь или плевок в лицо, – усмехнулся Дымшиц, – но так или иначе, а в руках у нас очутилась ценнейшая коллекция живописи.

– А как к этому отнеслась Маргарита Павловна? Не возмущалась таким решением своей матери, не пыталась опротестовать завещание?

– Рита думала, что мы с ней равноправные наследники, и после смерти Риммы Семеновны собиралась делить все пополам. А когда я сказал, что по закону все перейдет ей, сразу обещала решить нашу жилищную проблему, как только вступит в права. Помню, когда завещание огласили, первыми ее словами были: «Вот видишь, Дава, мама была добрым человеком, и все сделала как нужно». Только быстро выяснилось, что это нужно было совсем наоборот.

– То есть?

– Оказалось, что эти чертовы картины стоят баснословных денег, по сравнению с которыми все наследство Маргариты – жалкая подачка. Кто-то давал чуть больше, кто-то чуть меньше, но в итоге мы выручили два миллиона баксов.

– Да ладно. – Зиганшин даже привстал от изумления.

– Представьте себе.

– И как же вы ими распорядились, если не секрет?

Давид Ильич молча встал и вышел из кухни. Не было его довольно долго, Зиганшин успел не только отойти от шока, но и как следует обругать себя вместе с Анжеликой Станиславовной, что проворонили такой убедительный мотив.

Хозяин вернулся, держа в руках пластиковый скоросшиватель тоскливого зеленого цвета, и подал его Зиганшину.

– Думаю, вы все равно станете это выяснять, так что немного сэкономлю вам силы и время. Вот основная документация.

Зиганшин пролистнул папку, увидел убористые тексты, испещренные жирными строчками параграфов, и поскучнел. Он хоть и был юрист, но терпеть не мог изучать всякие договоры и соглашения.

– А вы можете мне хоть в общих чертах словами рассказать?

Дымшиц кивнул:

– Понимаете, Оксана очень тяжело перенесла этот удар. Она только начала выправляться, только убедила себя… Нет, только допустила в свое сердце такую возможность, что не виновата в смерти Петеньки, как вдруг выясняется, что эти чертовы картины действительно стоят таких денег, что каждая из них могла бы его спасти. Каждая, понимаете? Бабушке достаточно было снять со стены любую из своих обожаемых старых тряпок, разрисованных красками, и у нашего сына появлялся шанс. А теперь все это стало нашим, но сколько бы ни стоило, все равно Петеньку не вернешь. – Дымшиц замолчал.

Он долго курил, а Зиганшин делал вид, будто изучает папку, хотя буквы прыгали перед глазами и не желали складываться в слова.

– Не вижу без очков, – соврал он.

– Короче, мы передали деньги в благотворительный фонд, – буркнул Давид Ильич, – знаете, вот говорят, что яблочко от яблоньки, а Рита оказалась совсем не такая, как ее мамаша. Мы с Оксаночкой понимали, что ситуация не совсем правильная, и не хотели пользоваться маразмом бабушки, которая обездолила собственную дочь непонятно из каких соображений, поэтому пригласили Маргариту, объяснили ситуацию и сказали, что готовы передать ей половину. То есть миллион долларов.

– А она?

– Сначала немножко обалдела, а потом отказалась от нашего предложения.

Зиганшину почему-то стало приятно, что Маргарита Рогачева такая благородная женщина.

– Неужели ей было не жаль, что семейное достояние уплывет к каким-то незнакомым людям?

– Жаль, наверное. Любому было бы жаль. Но она сказала: «Оксаночка, если тебе станет легче, что деньги пойдут на деток, пусть так оно и будет». Помню, она еще предложила нам остроумный способ решения наших финансовых проблем. Оксана хотела отдать все в фонд, а я потребовал квартиру все-таки купить. Это было жлобством, не спорю, но я очень устал заниматься репетиторством, чтобы оплачивать съемное жилье. Понимал, что много времени уже упущено, но не терял надежды хоть как-то состояться в науке. Короче говоря, мы с Оксаной спорили, сколько денег можем взять на собственные нужды, и Маргарита предложила отдаться на волю случая, написала номера картин по описи на бумажках и предложила нам вытащить ровно половину этих бумажек. Деньги от продажи именно этих картин пошли нам, остальное в фонд.

– Остроумно. А как отреагировал Константин Иванович?

Дымшиц нахмурился:

– Маргарита попросила нас ничего ему не рассказывать, ни про реальную стоимость картин, ни про наше предложение. Вероятно, она была права: миллион долларов – серьезное искушение для любой дружбы.

– Согласен.

– Если хотите, я сделаю вам копии документов, – сказал Давид Ильич, и Зиганшин понял, что пора уходить.

Дымшиц провел его в кабинет, включил компьютер и открыл крышку сканера. Зиганшин стоял на пороге и наблюдал, как ловко хозяин управляется с бумагами.

– Скажите, а Оксана Максимовна больше не выходила на работу? Я понимаю, что в школе ей было бы тяжело, но вы говорили, что она талантливый физик…

Дымшиц покачал головой:

– Когда стало ясно, что Петеньке недолго быть с нами, мы поклялись сделать так, чтобы каждая секунда его жизни была наполнена радостью, и Оксана была для него не только любящей, но счастливой и веселой мамой, и она ни разу не сорвалась. Ни разу! Сердце разрывалось от отчаяния, а она улыбалась. Я хотя бы целыми днями гонял по урокам, зарабатывал деньги, а она двадцать четыре часа в сутки проводила с сыном, и делала так, что он был счастлив. Поэтому, когда все кончилось, у нее просто не стало сил даже на то, чтобы ссориться со мной. Она три года просто лежала в постели…

– И вы не обращались к специалисту?

Дымшиц усмехнулся:

– Почему же, обращались. Нам посоветовали завести нового ребенка.

– А вы?

– Что вы! Мы не смогли бы снова через это пройти. Даже если бы он родился здоровеньким, нам все равно каждую секунду мерещился бы призрак страшной болезни, понимаете? Ладно, мы себя загнали бы, но подумайте, что стало бы с психикой ребенка, если бы мы его при каждом чихе хоронили? Вы скажете, что это теория, а когда появляется реальный малыш, подключаются инстинкты, чувства, все переживается совсем иначе, чем представляется, пока его нет. Может, и правда так, но я не хотел больше играть с природой в эту русскую рулетку. Все-таки у Петеньки была врожденная опухоль, стало быть, у нас с Оксаной какие-то дефектные гены.

Дымшиц вздохнул, нахмурился, подошел к книжным полкам и достал из-за потрепанного томика мятую пачку сигарет.

– Все заначки сегодня высадил, – сказал он с каким-то удивлением, – как же я все-таки завидую, что вы не курите.

Он резким движением отдернул занавеску, открыл форточку и затянулся, стряхивая пепел в цветочный горшок на подоконнике, в котором агонизировало неизвестное растение.

– Это я после Петеньки пристрастился, а Оксана наоборот. Она сказала, если только попробует все равно что, хоть сигареты, хоть водку, хоть наркотики, то уже не остановится. Ей прописывали какие-то легкие антидепрессанты, но она даже их отказалась принимать. Возможно, на таблетках она смогла бы вернуться к работе, но в своем исходном состоянии конечно же нет. Она просто выжгла себя дотла, ничего не осталось. Когда мы передали деньги в фонд, то постарались соблюсти конфиденциальность…

– А почему? Что плохого, если люди узнают?

– Потому что это был инстинкт самосохранения, а не благородный жест, эти деньги убили бы нас, если бы мы оставили их себе. Суть в том, что мы не афишировали свой вклад, но Оксана попросила составить договор так, чтобы мы могли участвовать в деятельности фонда. Она искренне хотела помогать, даже прошла онлайн бухгалтерские курсы, но после первого же визита в фонд слегла с тяжелым приступом депрессии.

– Это было давно? – спросил Зиганшин как бы мимоходом, чувствуя в душе противный холодок.

– Почти сразу, как мы передали деньги, стало быть, лет пять тому назад, и больше мы там не появлялись. Недавно только возникла оттуда женщина, которая возжелала поблагодарить нас лично. – Давид Ильич недовольно поморщился. – Вот решила она так, и хоть трава не расти! Собрала гору какой-то вонючей еды со своего огородика и приперлась бухаться нам в ножки за своего спасенного внука.

– Ну так намерения у нее были самые лучшие.

– Угу. Помните, дорога куда вымощена ими? К сожалению, у внука была та же болезнь, что и у Петеньки, и Оксана, как это услышала, едва сознание не потеряла. Я боялся, что она снова сляжет, но обошлось.

Зиганшин взял у Давида Ильича копии, еще теплые и наэлектризованные после сканера, на том и распрощались.

«Господи, какой идиот, – ругал себя Зиганшин, спускаясь по лестнице, – это же надо было так поддаться обаянию Рогачевой, что не расколоть ее на самое главное! Еще гордился своей версией с наследством, придурок старый, а сам такой мотив проворонил, что всем мотивам мотив. Копошился в какой-то ерунде, а слона и не приметил, как выразился бы интеллигентный литератор Давид Ильич. Анжелка тоже хороша! Ладно, я измотан детьми и недосыпом, но она-то после двадцати своих декретов должна просто лопаться от энтузиазма. Как питбуль должна вцепляться, а она только тявкает, что у меня опера плохие. Ну допустим, плохие, прощелкали два лимона баксов, так что завтра придется их на всю эту сумму нахлобучить!»

Он злился для того, чтобы не думать другие мысли, но они все равно его настигли. Как только Зиганшин сел за руль, счастье накрыло его, как озноб, и оказалось таким мучительным переживанием, что он не мог тронуться с места.

– Господи, благодарю тебя, что так, – сказал он вслух, чтобы не заплакать, – мой сын теперь на небесах и неуязвим для боли и страданий, значит, и мне грех терзаться.

Он посидел немного, подышал, успокаиваясь, и позвонил Фриде.

– Зайчик, как вы там?

– Да мы-то нормально, а ты где?

– Еще в городе, но сейчас стартую. Фридочка, я тебя очень люблю…

Она засмеялась:

– Так, Зиганшин, ты там изменяешь мне, что ли?

– Нет, конечно, ты что!

– А голос почему тогда такой счастливый?

– Люблю тебя потому что.

– А… Слушай, если ты у бабы, то ночуй у нее, а то уже поздно и по радио сказали, что гололед. Я буду волноваться, пока ты доедешь.

– А если у бабы останусь, значит, не будешь?

– Нет, если она тебя покормит.

– Не покормит.

– Серьезно, Славочка, поночуй у мамы. Я сейчас ей сама позвоню и скажу, что ты едешь.

– Да я к тебе хочу!

– Ты на часы смотрел?

Зиганшин посмотрел и присвистнул. Оказывается, они с Давидом Ильичом проговорили до половины одиннадцатого вечера. Светочка ждала его, чтобы сходить посмотреть щеночков, а он не приехал и даже не позвонил.

– Поезжай к маме, – мягко повторила Фрида.

* * *

Просыпаясь утром, Маргарита ставила перед собой самые причудливые цели, лишь бы только сесть за руль. То вдруг оказывалось, что кухонные полотенца потеряли вид и абсолютно необходимо приобрести новые в Икее, причем ждать нельзя ни дня, то следовало самым срочным образом проверить, как дела на даче, не забрались ли туда грабители или бомжи погреться. А когда достойных поводов совсем нельзя было придумать, Маргарита просто отправлялась за продуктами в самый дальний от своего дома гипермаркет.

Костя установил в машину навигатор, но Маргарита предпочитала по старинке пользоваться атласом, перед стартом раскладывала карту на руле, намечала маршрут и по-детски радовалась, когда удавалось не сбиться с пути.

Перед первым выездом на кольцевую автодорогу она жутко струсила. Вспомнив, что боится высоты, представила, как теряет управление, машина пробивает ограждение и падает с высокого моста.

Страх так овладел ею, что Маргарита решила свернуть, благо оставалась еще такая возможность перед самым въездом на виадук, и тихонечко трюхать к цели второстепенными дорожками и подворотнями, но в последнюю секунду стиснула зубы, вцепилась обеими руками в руль и въехала на магистраль, мысленно посылая извинения товарищам по движению. Сердце на секунду замерзло от ужаса, а потом забилось ровно и свободно, как никогда раньше.

«Ничего себе, я еду! – засмеялась Маргарита. – Еду, черт возьми!»

Инструктор говорил ей, что чувство свободы и всемогущества на дороге очень опасно, но Маргарита не очень внимательно его слушала, потому что была убеждена – это чувство никогда ее не посетит. И вот пожалуйста! Теперь главное – держать себя в руках, а машину – в правом ряду, и будем надеяться, что все обойдется.

Посмотрев наверх, она увидела, как на электронном табло загорелась цифра 110. Ого! Для нее шестьдесят километров уже сверхзвуковая скорость, а тут сразу просят в два раза больше!

Впереди простиралась ровная прямая дорога, и она была почти пуста. Маргарита поддала газку. Сто десять – нет, а девяносто проедет.

Увлекшись, Маргарита, естественно, пропустила свой поворот, но это ее не обескуражило. Она готова была сделать полный круг.

Проснувшись на следующее утро, она быстро вскочила с постели, чтобы поскорее умыться, позавтракать и снова куда-нибудь поехать, начала планировать маршрут, но вдруг поняла, что вчера, увлекшись вождением, совсем не думала о Косте, а сегодня не вспомнила, что его больше нет. Не состоялось этих нескольких секунд между сном и пробуждением, когда она чувствовала мужа рядом с собой. Уснула одна и проснулась одна, а Кости будто никогда и не было.

Она принялась яростно чистить зубы, больно царапая десны щетинками.

«Холодная эгоистичная сволочь, – прозвучало в голове, – нашла себе игрушку и забыла, что тебя покинул единственный близкий человек. Как ты посмела радоваться? Лучше бы действительно разбилась на Кольцевой вчера, чем жить так, как ты живешь!»

Она попыталась заплакать, но ничего не вышло.

Маргарита попила кофе с бутербродом, надела спортивный костюм и принялась за уборку. В первую очередь она спрятала ключи от машины поглубже в комод, чтобы не видеть этого искушения. Предстоял одинокий и тоскливый день, такой, каким и должен быть день вдовы.

Телефонный звонок с трудом пробился сквозь гудение пылесоса, и Маргарита, не ждавшая и не желавшая ничего приятного от мира, решила было сделать вид, будто ничего не слышит, но все же побежала отвечать.

Звонил редактор с довольно странной просьбой посмотреть электронную почту Константина Ивановича. Маргарита нахмурилась. Она не знала пароля к почтовому ящику мужа, но сообразила, что можно взять его айпад, где достаточно ввести код-пароль для разблокировки, и читать почти любое приложение.

Эти четыре цифры она случайно подсмотрела и запомнила, потому что они оказались Костиным годом рождения. Ей было бы приятнее, если бы он выбрал ее год, но зато мужу не приходится вспоминать по несколько раз в день, какая она уже старая.

– Маргарита Павловна, я понимаю, что прошу вас совершить не безупречно порядочное действо, – разливался редактор, – но когда я был у вас на сорок дней Константина Ивановича, ко мне обратилась Полина…

– Кто? – перебила Маргарита, и тут же сообразила кто.

– Сотрудница вашего мужа. Она спросила, не читал ли я еще ее рукопись, которую мне якобы передал Константин Иванович. Полина утверждала, что незадолго до смерти Кости отправила ему текст, а он обещал переслать мне, между тем я ничего не получал.

– Так дайте ей свою почту, пусть отправит прямо вам.

– Маргарита Павловна, я так и сделал, и уже получил текст, но мне не хотелось бы стать жертвой наглого обмана. Вдруг девица солгала, что Константин Иванович высоко оценил ее работу и собирался говорить со мной насчет публикации? Решила, что у него теперь не спросишь, к тому же я прилично выпил…

– Ну, знаете, все мы в тот день позволили себе, ведь повод был серьезный.

Редактор выдержал подобающую скорбную паузу, причем Маргарите почему-то показалось, что он делает это с раздражением, и снова попросил ее залезть в почту мужа. Не хочется ему стать жертвой манипуляции пронырливой девицы.

Буркнув, что людям надо верить, Маргарита взяла айпад. Так странно было держать в руках эту Костину вещь, к которой при его жизни она никогда не прикасалась, потому что уважение к личному пространству супруга – залог счастливого брака. Теперь ей вдруг пришло в голову, что можно приспособить для себя эту полезную вещичку и начать, как все современные люди, лазить по соцсетям, а можно еще читать книги, играть в разные смешные игры и даже слушать музыку. Прекрасный новый гаджет, разве он должен превратиться в бесполезный кусок пластика, если его хозяин умер? Надо только попросить Давида, чтобы настроил, потому что она – технический идиот и точно все испортит. Дава тоже далеко не Билл Гейтс, но все же поумнее ее.

Попросив редактора не отключаться, Маргарита взяла айпад, который, оказывается, еще не разрядился, и с волнением ввела код-пароль. Сработало.

Она открыла почту и вздохнула. Человека уже нет, а ему все приходят письма. Непрочитанных, в основном рекламных объявлений, оказалось больше двухсот, Маргарита хотела их сразу поудалять, как это всегда делал Костя, но неловко было тратить на это время, пока редактор ждет ее ответа, и она просто прокрутила вниз до дня смерти мужа, и там начала смотреть внимательнее. Нет, нужного адреса не видно. Возможно, девушка воспользовалась другим ящиком, надо приглядываться ко всем сообщениям, где есть вложенный файл. Нет, ничего. Маргарите стало досадно. Неужели хорошая влюбленная девушка только притворялась влюбленной, а сама нагло врала, чтобы ее рукопись прочитал опытный и влиятельный редактор?

– Ну что? – поторопил собеседник, – есть? Хоть бы было, а то я сейчас открыл текст – вроде неплохой, даже жалко будет отказывать.

– Я смотрю, смотрю. Точное число если бы знать…

– Сказала, что вроде бы за неделю до…

Редактор замялся, стесняясь напомнить ей о смерти мужа.

Маргарита энергично потерла лоб и, внимательно посмотрев на экран, зачем-то перевернула его из вертикального положения в горизонтальное.

Слева появился новый столбик. Ага, значит, зафиксированы не только входящие, но отправленные, черновики и корзина. Правильно, если Костя переслал письмо редактору, оно должно быть в отправленных, и дура она, что не сообразила сразу. Сейчас бы сказала, что ничего нет, и оболгала хорошую девушку. Только в отправленных ничего похожего тоже не обнаружилось. Черт, как обидно!

Уже ни на что не надеясь, Маргарита ткнула пальцем на строчку «корзина». Письмо девушки оказалось там предпоследним, и если бы она сначала стала удалять спам, то ничего бы не нашла, и бедная Полина потеряла бы всякие шансы на публикацию.

Наверное, Костя случайно смахнул письмо, думал, что это очередная реклама, и если бы не погиб, то через несколько дней недоразумение бы выяснилось.

– Все в порядке, – сказала она, – нашла в отправленных.

– Да? – с сомнением переспросил редактор.

Маргарита вдруг взбрыкнула:

– Надеюсь, мне вы верите?

– Безусловно, Маргарита Павловна, безусловно. Только это у меня впервые, чтобы письмо не дошло.

– Вам привезти Костин айпад, чтобы вы сами посмотрели?

Видимо, редактор не ожидал от нее такого хамства, потому что многословно извинился и заодно польстил, какую она делала прекрасную корректуру и как ему жаль, что такой великолепный специалист отказался от сотрудничества.

Она хотела пропустить мимо ушей этот ни к чему не обязывающий панегирик, но вспомнила, как ждала от редактора новые задания, а он ничего не предлагал и даже не соизволил ничего объяснить, а теперь вот на голубом глазу заявляет, что это она виновата. Маргарита так разозлилась, что высказала это вслух.

В трубке молчали так долго, что она проверила – не прервался ли разговор.

– Константин Иванович совершенно определенно сказал, что вы не хотите больше работать, – протянул редактор, – что у вас слишком много домашних занятий, а я, грешным делом, подумал, что вам предложили более высокие гонорары в другом месте. Обиделся даже слегка на вас, хотя специалист вашего уровня безусловно имел право на более высокую оплату труда, чем могло предложить наше издательство.

– Нет, я нигде не работала. Наверное, вы просто не так поняли моего мужа.

Редактор снова долго молчал, а потом сказал «возможно» таким кислым тоном, что в нем ясно слышалось несогласие. А ну и ладно! Она даже думать не станет, что могло ему там померещиться, ведь ясно, что Косте не было никакого резона лишать жену приработка.

Просто редактор боится, что она отдаст работы мужа в какое-нибудь другое издательство, вот и валит собственные грехи на Костину голову! Не знает, что она такая недотепа, что не в состоянии вести никакие деловые переговоры, и бояться ему совершенно нечего.

Любезно простившись с собеседником, Маргарита легла на диван и стала осваивать Костину игрушку. Почту она сразу закрыла, в банковские приложения войти даже не пыталась – там нужен код, которого она, естественно, не знала, и, главное, все счета заморожены до открытия наследства. Посмотрела текстовые документы – вдруг там найдется что-то годное для публикации, но файлы дублировали те, которые она уже видела в компьютере.

Захотелось купить какую-нибудь простенькую игрушечку типа пасьянса, или приложение с сериалами, но выяснилось, что для этого нужно знать Костин пароль. Маргарита нахмурилась и полезла в интернет, где быстро выяснила, что достаточно просто поменять AppleID и дальше все пойдет как по маслу.

Она смутилась – не предаст ли этим память мужа, но оказалось, что вся информация сохранится в облаке, и она сможет легко ее восстановить, если зайдет под его именем. В этом была какая-то ироничная отсылка к загробной жизни и спиритизму, но она решила не осмыслять метафору до конца.

Вместо этого она создала себе ID и погрузилась в незнакомый ей раньше виртуальный мир. Первым делом Маргарита загрузила скайп и горько усмехнулась – зачем, если с ней не хотят общаться даже по простому телефону.

Послушно выполняя указания программы, Маргарита вдруг обнаружила среди своих контактов Вадима и с любопытством уставилась на маленькую фотографию в кружочке: серьезное лицо на фоне сурового Балтийского неба. Как компьютер догадался, что она думает о Вадиме, и выбрал его контакт среди миллионов других, осталось для Маргариты загадкой сродни магии. Подумав немного, она отправила Вадиму сообщение: «Здравствуйте» и нейтральный стикер в виде машущей ладошки.

Ответа не было, и Маргарита стала дальше осваивать технику. Она закачала пасьянс и кота, приложение для сериалов, и подумала, как здорово все-таки, что у нее не хватило смелости уговорить Костю на айпад попроще. Он выбрал самую лучшую модель, с большим экраном, и Маргарите очень хотелось сказать ему, что это для них дороговато, но она постеснялась.

Господи, о чем она только думает! Маргарита отбросила планшет, будто он был горячий. Кости нет, нет, а она радуется, что можно играть в его игрушки, холодная, бессердечная тварь! Единственное, что она сейчас имеет право делать, – это скорбеть по мужу. Всё.

Посидев пять минут в неподвижности, она вздохнула. Невозможно заставить себя радоваться, когда на душе кошки скребут, это ясно, но, оказывается, насильно испытывать горе тоже непросто. Вместо подобающей грусти в голову лезут всякие суетные богомерзкие мыслишки, вроде того, что Костя поступил нехорошо, выкинув такие деньги на электронную игрушку. Снова вспомнилось почему-то, что у него было всего больше, и все лучше, чем у нее, и дело даже не в этом, а в том, что как-то так получалось всегда, что Костины прихоти были на первом месте, а она имела право удовлетворить собственные потребности, только если ему уж совсем ничего не было нужно. Она могла ходить в старом пальто, до бесконечности чинить сапоги, вместо того чтобы купить новые, а Костя – нет. Он всегда должен был находиться в зоне комфорта, как выражаются психологи. Красивая и добротная одежда, хорошее питание, мягкая постель, тишина в доме, интересный досуг – все это было ему необходимо, а коли так, то Маргарита обеспечивала. До сегодняшнего дня ей казалось, что она так истово ухаживала за мужем потому, что любила, и ей было приятно доставлять ему радость, а сейчас вдруг подумала – не только поэтому. Кажется, подсознательно она догадывалась, что, не получив желаемого, Костя проявит себя с другой, возможно, не такой хорошей стороны, и предпочитала не экспериментировать.

Один раз она все же отважилась не на бунт, конечно, но на что-то подобное: Костя зацепился на кафедре за какой-то торчащий гвоздь и порвал новую куртку. Маргарита отнесла ее в ателье, там быстро починили и сделали очень хорошо, так, что заплатки почти не было видно, но для Кости это оказалось недостаточно. Во-первых, он сам знал, что куртка чиненая, а во-вторых, – если присмотреться, то и постороннему заметны шов и небольшая разница в цвете куртки и нашитого кусочка. Тогда Костя уже публиковал книги, но еще не раскрутился, жили в основном на его зарплату, так что покупать по две куртки в месяц было расточительно, и Маргарита осмелилась заявить об этом вслух. Костя вроде бы согласился, но каждый день заводил разговоры о том, что одеваться надо не для той работы, какая у вас есть, а для той, которую вы хотите иметь, что он становится медийным лицом, его приглашают ведущие литераторы, и очень обидно будет, если из-за маленькой заплаточки сильные мира сего сочтут его оборванцем, с которым не стоит иметь дела. Нет, он не сердился на жену, но всем своим видом показывал, как удручает его сложившаяся ситуация, так что в конце концов Маргарита сдалась, и они купили новую куртку, в полтора раза дороже первой. Продавать что-то из маминого наследства ради такого дела показалось ей глупым, и Маргарита решила поджаться на хозяйственных расходах, и снова Костя одобрил этот план, но так дулся, не получая любимой еды, что Маргарита быстро сдалась, предпочла остаться без зимних сапог и новой сумочки, о которой мечтала много лет, и уже почти накопила. Лучше пусть мерзнут ноги, лишь бы только не знать, что твой муж – эгоистичный и безвольный человек, не умеющий ни в чем себя ограничивать.

Нет, надо думать о другом, вспомнить его улыбку, которую Маргарита так любила! Любила-то любила, только вот непонятно теперь, к чему она была обращена. То ли непосредственно к дорогой жене, то ли к свежайшим круассанам на завтрак, которые она подает каждое утро, а может, к маминым драгоценностям, которые покорная супруга потащит в ломбард по первому свистку?

Когда Маргарита была маленькая и еще пыталась ерепениться, мама говорила: «Ты хорошая, только пока тебя по шерстке гладишь, а как против, тут-то все и вылезает!» Маргарита никак не могла осмыслить своим неискушенным детским умом, зачем надо гладить человека против шерсти, а теперь вот поняла. Чтобы знать, что ты для него не только оператор зоны комфорта…

Вообще ей казалось очень логичным, что раз Костя один зарабатывает, то имеет полное право распоряжаться собственными средствами, и пока муж ее содержит, она за это должна обеспечить ему максимально приятное существование. Это представлялось Маргарите совершенно естественным, и она не вспоминала, что это именно Костя уговорил ее оставить работу и посвятить себя семье, и не думала, что он живет в ее квартире, отдыхает на ее даче, ездит на машине, купленной за деньги от продажи серебряного чайного сервиза, а книги его так хорошо продаются, потому что после смерти мамы Маргарита сняла со стены серию гравюр, которую Римма Семеновна не сочла нужным поместить в сейф, хорошо продала через мамины связи и оплатила программу Костиного продвижения. Черт возьми, она была инвестор, владелец бренда, и имела право на свои дивиденды!

Она нахмурилась. «Поздновато ты спохватилась, дорогая! Все это нужно было выяснять и бороться за свои права, пока Костя был жив, а теперь у тебя осталась только обязанность свято хранить его память, а не придираться к каждой мелочи, как базарная торговка! Куртки ты для него лишней пожалела! Да наверняка все было не так, ты просто не помнишь!»

Сурово отчитав себя, она решила выпить чаю и отправилась в кухню. Вдруг подумала, что надо было сказать Косте про предложение Давида поделить наследство, и посмотреть на его реакцию. Понял бы он, что от этих денег необходимо было избавиться, сколько бы их там ни было? Наверное, нет. Он, даже не зная истинной стоимости картин, и то был недоволен, что любимая теща оставила их внуку, и намекал, что неплохо бы оспорить завещание, и, наверное, втянул бы Маргариту в судебную склоку, если бы нотариус не объяснил, что дело тухлое. Невменяемость Риммы Семеновны доказать будет крайне проблематично, ибо она до последних дней поддерживала контакты с учениками и бывшими коллегами, часто помогая профессиональным советом, а других аргументов оспорить завещание тоже нет. Вот если бы внук самолично прикончил бабушку – другое дело, а так – нет.

Костя не отстал бы от жены, пока не получил деньги, это точно. Опять сначала согласился бы, что да, надо отдать на благое дело, а потом ныл бы и ныл, дулся и дулся, и так в конце концов перевернул бы реальность, что благим делом оказалась бы передача денег лично в руки Константину Ивановичу Рогачеву, а поддержка больных детей предстала вредным расточительством.

Нет, хорошо, что у нее хватило ума промолчать. Оксана получила хоть какое-то успокоение, что все деньги ушли в фонд, а Маргарите тоже было бы крайне тягостно пользоваться ими. Она всякий раз думала бы, какой страшной ценой они дались.

В глубине квартиры вдруг раздался странный звук. Маргарита прислушалась – на звук ее телефона не похоже. Странно…

Звук не прекращался, пришлось отправиться на электронный зов, и пока Маргарита шла, в голове снова замаячил хвостик какой-то смутной мысли. Она уже почти поймала его, но как раз взяла айпад, увидела, что звуки происходят оттуда, и причина их в том, что ее по скайпу вызывает не кто иной, как Вадим, и все вылетело из головы.

Вадим звонил ей в видеорежиме. Маргарита быстро оглядела себя в зеркале, нашла, что выглядит прилично, и ответила тоже в видео.

Собеседник был в чем-то странном, то ли футболке, то ли в рубашке необычного фасона, без воротника. Фоном Вадиму служила светло-персиковая, явно казенная стена и кусочек какого-то офисного растения, возможно, искусственного. Она вспомнила, что так и не выяснила у Лены, кем он работает, но спрашивать было неудобно, поэтому Маргарита улыбнулась и быстро сказала, что осваивает новые технологии, вот и решилась послать сообщение.

– Очень рад, – Вадим засмеялся, но сразу сделал серьезное лицо, – Лена мне все рассказала, поэтому я вас не беспокоил. Не мог придумать достойный повод.

Маргарите сделалось стыдно. Интересно, что хорошего можно подумать о женщине, которая, не успев потерять мужа, тут же заигрывает с другими мужиками? Ясно, что Вадим считает ее чем-то вроде проститутки, ибо Лена чего точно не стала делать, так это смягчать краски. Зачем она ему написала, только опозорилась в глазах хорошего человека.

– Маргарита, а если бы мы с вами еще повидались? – вдруг спросил Вадим.

– Так мы и сейчас видимся, – буркнула она.

Вадим засмеялся, и как-то завязался у них разговор ни о чем, и обо всём, перескакивали с темы на тему, Маргарита обмолвилась, что верит в теорию катастроф, и Вадим признался, что тоже так думает, и ему часто кажется, что сказки про волшебников, про блюдечки с яблочками (с яблочками, прошу заметить), через которые видно на расстоянии, про драконов и живую-мертвую воду – все это свидетельства обломков цивилизаций, уцелевших после катастрофы. Эта тема захватила обоих, и разгорелся жаркий диспут о природе драконов, что это – какие-нибудь динозавры или сохранившиеся после апокалипсиса самолеты, и обсуждать такую откровенную ересь было, конечно, странно, но весело. Вадим только сказал, что на дежурстве и в любую секунду его могут вызвать, тогда он сразу прервет разговор. Маргарите нравилось, что эта секунда не наступает, но внезапно ожил ее собственный телефон, и снова кольнуло неприятное чувство недодуманной мысли.

Попросив Вадима не отключаться, она ответила. Оказался тот красивый полицейский. В самых любезных выражениях он сказал, что им необходимо провести обыск в Костиной квартире, и сделать это сегодня.

– Но как же, – растерялась Маргарита, – я там не была пятнадцать лет, там, наверное, грязь, пыльно… Давайте я сначала сделаю уборку.

– Маргарита Павловна, – строго сказал собеседник, – вы мне сейчас серьезно это говорите?

– Ну да… Как же пускать людей, когда не прибрано? Если вам срочно, то я прямо сейчас туда поеду, приберусь, и завтра утром обыскивайте, сколько хотите.

Полицейский засмеялся:

– Мы вас не подозреваем, но все же, если мы работаем на результат, заранее оповещать заинтересованное лицо довольно глупо, согласитесь.

Маргарита согласилась. Полицейский сказал, что находится возле ее дома, пусть берет ключи и выходит.

Вадим, от волнения забытый на экране айпада, прокричал, что будет за нее волноваться, и пусть обязательно сообщит, как все прошло, а если появится какая-то опасность – немедленно сигналит ему, он пришлет адвоката.

Маргарита знала, что ей ничто не угрожает, кроме репутации плохой хозяйки, когда следователи увидят загаженное помещение, но забота все равно была приятна.

* * *

Когда Анжелика выслушала его отчет о беседе с Давидом Ильичом, то едва не расплакалась.

– Господи, – простонала она, сильно сжав пальцами виски, – вот суетимся, все нам не так, и не думаем, что наша жизнь – настоящий рай по сравнению с тем, что пришлось перенести этим людям.

Зиганшин об этом думать мог с трудом. После разговора он понял одно: пока ты видишь, как твои дети растут, а не угасают, ты счастливый человек, но иногда невольно ставил себя на место Давида Ильича, и становилось так тоскливо и страшно, что хотелось умереть.

Теперь фигура Дымшица представала совсем в другом свете. Бестолковый и бездарный зануда исчез, уступив место настоящему мужику. Понятно, что он не мог в полную силу отдаваться науке, писать статьи и диссертации, когда нужно было зарабатывать на лечение ребенка, да и, наверное, в таком состоянии невозможно всерьез задумываться о каких-нибудь заскоках Достоевского или над чем там ломают голову литературоведы. Потом ребенок умер, но осталась обессилевшая от горя жена, которая ничего не могла, ничего не хотела, а между тем надо было где-то жить, что-то есть, во что-то одеваться, и Давид Ильич покорно тянул лямку репетиторства, и, наверное, так и остался бы кафедральным недоразумением, живой иллюстрацией, как природа отдыхает на потомках, если бы не бабушкино наследство.

Странно только, почему он сам, мент без особых духовных запросов, поговорив с Давидом Ильичом один вечер, сразу понял, какой он умный и мужественный человек, а коллеги, много лет трудившиеся с ним бок о бок, видели только ленивого недотепу? Что это? Привычка к стереотипам, понятное человеческое стремление мерить других по себе, или Дымшиц специально «косил под дурачка»? Зачем? Чтобы не припрягали, например. Любой нормальный человек понимает, что проще сделать самому, чем связываться с глупым и безответственным коллегой.

В этом деле почему-то все оказываются не такими, как их характеризуют. Маргарита, например, далеко не серая мышь, а очень интересная и на редкость привлекательная женщина. Почему бывшие коллеги и друзья семьи в один голос утверждали, что она добрая, но очень невзрачная? Ладно, насчет душевных качеств можно ошибиться, но внешность-то видна как есть.

И об Оксане Максимовне у коллег ее мужа тоже сложилось неверное представление, как о красивой щучке, мечтавшей о выгодной партии и вышедшей за Давида Ильича только когда все остальные варианты с треском провалились.

Возможно, так оно и было, после папиных бизнес-эскапад девушке оставалось два пути: или замуж за Давида Ильича, или в бомжихи. Только потом эта расчетливая красавица преданно ухаживала за больным сыном и осталась с мужем после смерти ребенка, а когда в руки упало большое наследство, без колебаний отдала его для лечения детей…

Так, стоп! От внезапной догадки Зиганшин чуть дернул рулем и, кажется, напугал Маргариту, которую вез на обыск.

Стоп! Дымшиц сказал, что они имели право следить за судьбой своих денег и вообще участвовать в делах фонда. Давид Ильич, допустим, лох, математический идиот, а супруга совсем другое дело. Если Оксану Максимовну приглашали в оборонку, значит, голова у нее варила будь здоров. Долго ли надо талантливому математику, тем более окончившему бухгалтерские курсы, вникать в финансовые документы, чтобы заподозрить хищение? А если вскрыть махинацию у нее ума хватило, а промолчать об этом – нет? Ну а люди, ворующие деньги у больных детей, не остановятся ни перед чем.

Возможно, бабка с дарами природы была заслана в разведку…

Нет, слишком много времени прошло. Преступникам следовало действовать быстро, они же понимали, что Оксана за день может нагнать такую волну, после которой ее физическое устранение станет совершенно бессмысленным.

Больше миллиона баксов – сумма очень толстая и слишком соблазнительная, чтобы просто раздать ее по больным детям. Даже после покупки роскошной квартиры лучше вложить деньги в дело и получать проценты. Разумнее, дальновиднее, а главное, проверить трудно. Ну, обанкротился, ну, прогорел, с кем не бывает. Главное, хотели же как лучше!

Узнав, что деньги не пошли на детей, а исчезли в чьих-то глубоких карманах, Оксана должна была сильно оскорбиться. Он сам на ее месте пришел бы в ярость, это точно, и не спустил бы мошенникам сей маленькой финансовой шалости. Только непонятно, почему Оксана ничего не сказала мужу?

Зиганшин задумался, но тут Маргарита робко кашлянула с пассажирского сиденья и сказала, что они приехали.

Детство Кости Рогачева прошло в унылой блочной пятиэтажке, совершенно теряющейся в череде таких же домов, выстроенных ровными рядами на пустыре. Возможно, летом, когда распускается листва, зацветает сирень и появляются цветы на балконах и разбитых под окнами клумбах, здесь становится уютно, но сейчас все заметено серым грязным снегом, и от однообразного пейзажа накатывает тоска.

Направо, за длинным домом-кораблем, шумит проспект, налево – типовая «стекляшка»-универсам, а кругом – точно такие же дома из точно таких же грязных бетонных плит, где живут люди с такой же безнадежной, как у тебя, судьбой.

А может быть, здесь вовсе не так безрадостно, как показалось Зиганшину? Просто время сейчас такое – короткие зимние сумерки, свет угас, а темнота еще не наступила, не зажглись уютные огоньки окошек и фонарей, вот и грустно.

Вздохнув, Зиганшин помог Маргарите выбраться из джипа.

Анжелика с оперативником сидели на лавочке возле подъезда и пили кофе из бумажных стаканчиков.

Заметив их, Анжелика вскочила, бросила стаканчик в урну и схватилась за толстую кожаную папку, хотела предъявить Маргарите постановление на обыск, но Зиганшин предложил сделать это уже в помещении и послал опера за понятыми.

– Давайте ключи, Маргарита Павловна.

– У меня нет.

– Как это? – изумилась Анжелика.

– Нет, и не было никогда.

– Ничего себе! – воскликнула Ямпольская с такой непосредственностью, что Зиганшин слегка толкнул ее ногой.

– Ключи были у Константина Ивановича, только его связка вся у вас, – сказала Маргарита.

Действительно, ключи Рогачева вместе с телефоном и бумажником лежали в щегольской кожаной борсетке, которая сильно пострадала от взрыва.

– Маргарита Павловна, вы же просили меня отложить обыск, пока вы не сделаете в квартире генеральную уборку, верно?

Рогачева энергично кивнула.

– А как вы собирались туда попасть, если у вас нет ключей?

– А действительно? – Она развела руками и улыбнулась: – Честно говоря, я так испугалась, что вы увидите беспорядок, что ни о чем другом уже не думала. А вы не умеете разве пользоваться отмычками, как в фильмах?

Зиганшин фыркнул:

– Вы слишком хорошего мнения о нас, Маргарита Павловна. Слушайте, но не бывает же так, что у замка всего один ключ. Напрягите память, может, лежит где-нибудь дома…

Просияв, Маргарита сказала, что один экземпляр должен быть у соседа снизу. Костя оставлял на случай, если вдруг прорвет батарею или что-то в этом духе.

Отправились к соседу снизу. Сначала решили обойтись без лишнего официоза, Маргарита позвонила в домофон, представилась и попросила ключ, но сосед в грубых выражениях заявил, что уполномочен выдать ключи только и исключительно Константину Ивановичу, а никакой не жене, которая наверняка не жена, а мошенница или воровка.

Пришлось вступить Зиганшину, но и то прошло четверть часа, прежде чем сосед, хмурый небритый мужик в засаленном спортивном костюме, выдал ему ключ.

Известие о смерти бывшего соседа не произвело на мужика сильного впечатления. Пробормотав: «Ну все там будем», он скрылся было в своей квартире, но тут же выскочил обратно на лестницу и крикнул, что ключи передал при свидетелях, теперь с него взятки гладки.

– Да, да, конечно, не беспокойтесь, – улыбнулась Маргарита.

Увидев железную дверь и внушительный замок «Цербер», Зиганшин порадовался предусмотрительности Рогачева. Без ключей они сто лет штурмовали бы эту блочную цитадель.

Пока открывал, мелькнула мысль, что Константин Иванович не давал жене ключи потому, что водил сюда женщин. Наверняка оставил красноречивые свидетельства своих измен, Маргарита увидит и расстроится.

Но ничего подобного – в крошечной квартирке царил нежилой дух. Маргарита напрасно боялась – грязи тут не было, даже пыль из-за плотно закрытых тяжелыми шторами окон лежала совсем тонким слоем. В маленькой комнате стоял диван-книжка с деревянными подлокотниками, накрытый клетчатым шерстяным пледом, простой письменный стол с медными кольцами вместо ручек на ящиках и громоздкий платяной шкаф из полированной ДСП – пик моды и мечта пятидесятилетней давности.

В проходной комнате на стене висел ковер с психоделически пестрым восточным рисунком – тоже дань давно ушедшей моде, стояла какая-то куцая мягкая мебель и конечно же «стенка» с непременным хрусталем, тусклым и серым от многолетней неподвижности.

В целом квартира выглядела, как музей быта эпохи застоя, когда он уже совсем сгустился, но еще не посыпался, и чувствовалось почему-то, что хозяева были люди небогатые, но вещи любили и судорожно приобретали их не по необходимости и даже не в охотку, а напоказ, потому что надо, чтобы как у людей.

Зиганшин отогнул пыльную штору и взглянул в окно. Напротив точно такой же дом, а вот окна точно такой же квартиры, как эта, и там сорок лет назад наверняка такая же стенка стояла на этом же самом месте, и напротив – аналогичный диван, и цветной телевизор, и книги на полках тоже одинаковые, приобретенные по талонам на сданную макулатуру – все как у всех. Грустно, должно быть, жилось талантливому пареньку Косте Рогачеву в этой уравниловке.

Молоденький опер заглядывал в ящики и шкафы, Ямпольская писала протокол, а Зиганшин просто наблюдал, время от времени улыбаясь Маргарите, которая с потерянным видом сидела на табуретке.

В шкафу висело несколько платьев, принадлежавших матери Рогачева, в стенке нашлась пачка документов, где свидетельства о рождении и смерти мешались со старыми квитанциями за коммуналку. Немного книг, от долгого стояния на полке будто слипшихся между собой, страницы их пожелтели и пахли старой бумагой. Оперативник пролистнул эти книги, но все напрасно, – томики не хранили в себе даже засушенного цветка.

В тумбе под телевизором обнаружилось несколько альбомов с фотографиями: очень старых, в коленкоровых обложках и с плотными голубыми листами, на которые снимки следовало наклеивать с помощью специальных уголков. Зиганшин посмотрел: все альбомы были посвящены матери Рогачева, красивой женщине с тяжелым жадным взглядом, и только в конце последнего обнаружилось несколько фотографий маленького Константина Ивановича. Вероятно, свои школьные и институтские фото он перевез к жене.

Зиганшин вышел в кухню, заглянул в белые пластиковые шкафчики, ничего там не обнаружил, кроме старой посуды, зачем-то сунул голову в духовку, встав на табуретку, потыкал в окошко вентиляции и, конечно, ничего не нашел, только присыпался сажей.

Оперативник тем временем стал разбирать «тещину комнату» – большую кладовку, предусмотренную в таких домах.

Зиганшин поморщился: почему-то если есть у человека закуток, свободное пространство, надо обязательно под завязку набить его разным хламом. Сколько он ни бывал на обысках, ни разу не видел, чтобы кладовки были чем-то бо́льшим, чем филиал помойки.

Квартира Рогачева не стала исключением. На свет божий были извлечены старый пылесос «Вихрь» (давно не сосет, но мотор работает как часы, и не выбросишь), разрозненные рулоны обоев, пустые банки и прочие подобные сокровища. Также там стояло несколько чемоданов. В трех лежала старая одежда, а четвертый был заполнен исписанными листами бумаги. Увидев их, Маргарита вдруг вздрогнула, и Зиганшину показалось, что побледнела.

– Что это? – спросил он.

– Это черновики моего папы. Я и забыла, что они здесь.

– Разрешите? – Зиганшин взял верхний лист и вгляделся в мелкий убористый почерк. Действительно, речь шла о каких-то литературных вопросах.

Подошла Анжелика, сказав понятым сосредоточиться. Они сделали вид, что послушались, но видно было, что это интеллигентные люди, которым претит совать нос в чужую жизнь.

– Ну что, изымать? – спросила Ямпольская.

– Прошу вас, это папины записи, – Маргарита чуть не плакала, – пожалуйста, разрешите мне оставить их у себя. Тут ничего нет, кроме его заметок.

Зиганшину не хотелось ее расстраивать, и он быстро пробежал глазами сколько мог подряд, а потом еще несколько листов выборочно. Действительно, сугубо профессиональные вопросы, текст пестрит фамилиями русских классиков и терминами типа «хорей». Да и что бы там ни написал академик Дымшиц, все равно оперативник извлек чемодан из-за бастиона банок и обоев, по слою пыли видно, что все это пролежало тут кучу лет, и никакого отношения к взрыву иметь не может. Ну изымут они черновики, и что? Станут внимательно с лупой изучать? Есть вообще-то дела поважнее, бумаги будут валяться среди других вещдоков, а потом затеряются и сгниют, вот и всё.

Нет, ни к чему обижать хорошую женщину.

Похоже, Анжелика мыслила так же и разрешила Маргарите оставить бумаги отца себе.

Пробежались по квартире еще раз, Зиганшин на всякий случай заглянул за ковер, с умным видом постучал по полу, ничего не нашел, на том и разошлись.

Он повез Маргариту домой, и Анжелика увязалась с ними. Она уселась вперед, а бедная Рогачева устроилась сзади, прижимая к себе чемодан с отцовскими бумагами и, кажется, с трудом удерживаясь от слез.

Она просила высадить ее на улице, но Зиганшин подъехал к самой парадной, вышел из машины и помог выйти Маргарите. Ему вдруг подумалось, что больше он с ней никогда не встретится, и захотелось сказать что-нибудь приятное женщине, которая отказалась от огромных денег ради чужих детей. Но подходящие слова не находились, и он молча донес пыльный и тяжелый чемодан до ее квартиры.

– …Да, с фондом дело, конечно, перспективное, – сказала Анжелика, когда он вернулся и сел за руль.

– Домой тебя?

– Смотри сам. Если торопишься, выкинь у первого метро.

– Да сиди. Я посмотрел, вроде бы фонд хороший и надежный, и Дымшиц с женой вроде не лохи, не в первую попавшуюся контору деньги отнесли. Дымшиц сказал, почти год изучали конъюнктуру, прежде чем решили, куда сделать пожертвование.

– Да фонд-то хороший, это люди плохие, – фыркнула Анжелика, – только сам знаешь, как оно у нас заведено: или все воруют, или все святые. Нет дифференцированного подхода.

– Давай попроще.

– Если мы неловко ткнем палкой в это гнездо, то одни начнут голосить, что вся благотворительность в нашей стране не более чем ширма для темных делишек, другие, наоборот, нас проклянут, как это мы смеем докапываться до подвижников, и так все извратят, что не важно, какая точка зрения возобладает, все равно будет ложь. Поэтому надо очень тихо.

– Согласен.

– А как это тихо, я пока не в курсе. Я полный лох в экономических преступлениях.

– А я неполный, – усмехнулся Зиганшин, – только с другой, темной стороны.

– Что?

– Говорю, есть у меня один знакомый следак, который в этом деле просто бог. Надеюсь, он нас проконсультирует. Ну и ты по начальству обязательно доложи, что собираешься делать.

– Да сейчас-то что докладывать?

– Субординацию, дорогая Анжелика Станиславовна, все-таки иногда надо соблюдать, – наставительно сказал Зиганшин. – Ваше руководство должно быть в курсе, чем вы заняты, ибо мы с вами работаем не от себя, а являемся частью государственной структуры.

– Ой, всё.

Остаток пути Ямпольская молчала, погрузившись в свои мысли, и только когда он остановился возле ее дома, уже взявшись за ручку, она вдруг резко обернулась к нему и спросила:

– Слушай, я вот думаю, а что это рукописи академика делали на хате Рогачева?

– Хранились, что.

– То есть в пятикомнатной квартире не нашлось места для жалкой стопочки бумаг? Как это? Чай, не зимняя резина!

– Слушай, а ведь и правда…

– Что за необходимость была пихать бумаги любимого папы к старым обоям? Вот чует мое сердце, зря мы их не изъяли, очень зря!

Анжелика вышла из машины, сделала несколько шагов к дому, но тут же вернулась и требовательно постучала в окошечко.

– Чего тебе? – спросил Зиганшин, опустив стекло.

– А ключи?

– Что ключи?

– Ну это же капец как странно! Вот Фрида бы допустила такое, чтобы у тебя были ключи от вашей левой хаты, а у нее – нет?

Зиганшин пожал плечами.

– Ну Фрида ладно, молодая еще, необстрелянная, но про себя могу тебе точно сказать, что, если бы Коля хоть на секунду захотел иметь эксклюзивный доступ в любое из наших помещений, он бы тут же очень сильно об этом пожалел. А если совместить оба фактора? Женщина хранит бесценные автографы своего отца-академика в квартире, от которой у нее и ключей-то нет. А? Каково это?

Он пожал плечами. Наверное, Фрида ничего не сказала бы ему в подобной ситуации, но, с другой стороны, женившись, Зиганшин сделал ей дубликаты всех своих ключей, кроме тех, что от машины, и то только потому, что она не умела водить. От старого папиного гаража только не стал, ну так этот ключ в единственном экземпляре лежал в тумбочке возле входной двери, и Фрида в любую минуту могла его взять. А Рогачев ключи от материнской квартиры носил с собой на общей связке, и жена доступа к ним не имела. И не возмущалась, не требовала. То ли высокие отношения, то ли черт разберет, что такое…

* * *

В субботу Фрида огорошила своего мужа известием, что едет в город, а он остается один с детьми. Зиганшин заныл, что лучше он вызовет маму, а сам поработает при жене шофером, но Фрида отмахнулась и, не слушая его стонов, выдала инструкцию по приготовлению смеси для близнецов и показала, в какой кастрюле что лежит.

Вернувшись домой после того, как подбросил жену к автобусу, Зиганшин вдруг заметил, что сильно похолодало. Прозрачный воздух будто звенел от мороза, и казалось, что голубое уже по-весеннему небо в одну секунду может расколоться и рассыпаться ледяными осколками. Шерстинки на высоком вороте его свитера покрылись инеем от дыхания за те несколько минут, что он расчищал дорожку.

Старшая Света строго доложила, что близнецы спят и ничего не случилось.

Юра занимался каким-то школьным, как он солидно выражался, «проектом», а маленькая Света сидела наверху.

Убедившись, что близнецы действительно спят, а старшие дети совершенно не жаждут его общества, Зиганшин поднялся к девочке.

– Ну что, пойдем щеночков смотреть или холодно?

Она молча спрыгнула с кровати.

Он проследил, чтобы Светочка надела кофту и шерстяные носки, и на всякий случай еще перевязал ее крест-накрест шерстяным платком поверх комбинезона и укутал личико своим шарфом.

У Льва Абрамовича в доме стояла страшная стужа.

– Старый хрыч, естественно, не топил, – пробормотал Зиганшин себе под нос, и из комнаты тут же донеслось: «Я все слышу!»

Он передал Свету Льву Абрамовичу и сбегал к себе в сарай за дровами.

– Ты человек, конечно, закаленный, но о собаках-то подумай. Дубак кошмарный.

– Или я мечтал стать директором собачьих яслей? – тут же парировал Фридин дедушка.

– Серьезно, Абрамыч. Я понимаю, что на холоде шерсть становится лучше, но сегодня просто исключительный мороз.

– Ладно, протоплю сейчас. А вы идите, целуйтесь со своими малышами.

Зиганшин еще не разрешал девочке гладить щенков, хоть Найда вела себя спокойно, и снова признавала его за любимого хозяина.

Он сел на табуретку возле выгородки, которую они соорудили с Львом Абрамовичем, посадил Свету на коленки, и они молча стали смотреть, как щенки копошатся возле матери.

Света сначала сидела тихо, чинно, а потом забылась, потянулась, вся будто перелилась в щенков, так что Зиганшин не выдержал, достал одного и, убедившись, что Найда не возражает, дал девочке подержать маленький теплый комочек.

– Ой! Нюфает, нюфает, – закричала Света, от волнения путая буквы.

Щенок сосредоточенно тыкался маленькой лобастой головой в ее ладонь. Зиганшин вернул его обратно, под бочок матери.

– Прости, детка, долго мы не можем засиживаться, – вздохнул он, – я сегодня главный по хозяйству.

Зиганшин прогнал две стирки, нагладил кучу белья, накормил детей, причем близнецов трижды, бессчетное количество раз поменял им пеленки, борясь с соблазном облачить их в памперсы, помыл во всем доме пол, потому что ему хотелось переделать по максимуму домашних дел, чтобы Фрида завтра могла отдохнуть, и только сел перевести дух, как подошла старшая Света с заданиями по геометрии. Он посмотрел в учебник и обомлел, потому что ничего не понял.

– Я слишком стар для всего этого дерьма, – застонал Зиганшин, когда Света очень убедительным жестом подсунула ему тетрадку.

То ли он, сам того не зная, учился в школе для тупых, то ли забыл математику напрочь, то ли в его время программа была другая, но ухватить суть ему так и не удалось, пришлось вызывать Льва Абрамовича.

Тот примчался, в три секунды все понял, но вместо того чтобы решить задачу, принялся объяснять Свете весь материал.

Зиганшин послушал, пришел к выводу, что все равно ничего не понимает, и поплелся чистить картошку к ужину.

– Можно, я вам помогу? – шепотом спросила маленькая Света.

Он растерялся. Нельзя давать нож пятилетнему ребенку, а овощечистка, наверное, безопасна, но все равно слишком большая для Светиных ладошек.

– Конечно, детка. – Зиганшин огляделся, что бы такое поручить девочке, и вдруг понял, что приготовление пищи – опасное занятие. Или порежешься, или обожжешься.

Он подставил под раковину низкую табуреточку и дал Свете мыть овощи для салата.

За окнами быстро темнело, а Фриды все не было. Что ж, она предупредила, что вернется поздно. «А куда поехала, не сказала, – подумал он вдруг со жгучей обидой, – сидят сейчас, наверное, с Анжелкой, кости мне перемывают, а Ямпольская еще и подначивает – сиди, сиди, Фридочка, пусть этот гад покрутится, почувствует на своей шкуре, каково тебе приходится!»

Зиганшин посмотрел на часы и решил, что по всем законам, божьим и человеческим, гад покрутился вполне достаточно.

Только он хотел позвонить жене, как телефон сам подал голос.

– Добрый вечер, Анжелика Станиславовна, – сказал Зиганшин не без яда, – вы мне скоро жену вернете?

– В смысле?

– А Фрида не у тебя разве?

– Нет, и не была.

– Куда ж она тогда поехала?

– Не знаю, родной. Мы с ней сегодня не собирались встречаться.

Зиганшин нахмурился. Отточенная годами службы дедукция подсказывала, что, если Фрида не у Анжелики, значит, поехала к его маме, и лично ему это не предвещает ничего хорошего.

– Так я чего звоню-то, – напористо продолжала Анжелика, – два миллиона баксов – это, конечно, очень хорошо, но не дает мне покоя чемодан с папиными рукописями.

– Да брось.

– Нет, Славик, это странно.

Зиганшин дернулся оттого, что его так назвали, но поправлять не стал.

– Понимаешь, деньги – это нормально. За них убивали, убивают и будут убивать, жуткая банальщина. А ситуация с чемоданом – вот ты как хочешь, а у меня она не укладывается в голове. Ну как это? Почему только папины бумаги отправились в изгнание? Почему не весь архив? Я специально перепроверила протокол обыска – у Рогачевых в доме куча всякой писанины. Горы просто. Я и сама помню, что там даже школьные тетрадки Маргариты были. Так вот почему-то их она оставила дома, а труды любимого отца вывезла. Зачем?

– По-моему, ты загоняешься.

– А мне кажется, если мы это поймем, то поймем и все остальное. Может, и фонд не понадобится трясти.

– А, вон в чем дело!

Он улыбнулся этой вполне понятной человеческой слабости – искать не там, где потерял, а где светло. Анжелика придумывает всякие фантастические версии, лишь бы не заниматься тем, в чем не сильна. Между тем надо собраться и все-таки раскрыть это действительно странное преступление, хотя бы потому, что начальник вызывал его к себе и сказал, что вопрос о повышении почти решен, надо только показать, что подполковник Зиганшин действительно так хорош в своем деле, как о нем отзывается непосредственный руководитель.

– Слушай, я прямо сегодня позвоню своему следаку. Ну и ты тоже посоветуйся с коллегами, потому что все равно надо будет…

Тут он услышал в трубке гудки – кто-то настойчиво пытался дозвониться.

– Анжел, повиси, – попросил он и переключился на жену.

– Слава, ты можешь меня забрать, а то у нас автобус сломался.

По голосу было ясно, что Фрида сильно замерзла. Зиганшин вскочил. Автобус этот был последний.

– Я же тебе сказал такси взять, – закричал он, влезая в джинсы.

– Ну вот не взяла, что ж теперь? Попроси дедушку пока посидеть.

– Он и так здесь.

Быстро обрисовав Льву Абрамовичу ситуацию, Зиганшин побежал к машине, на ходу прощаясь с Ямпольской, которая все пыталась вкрутить ему какие-то свои следственные озарения, но он уже не слушал.

Ничего удивительного в поломке автобуса не было, наоборот, странно, что это старое корыто вообще завелось в такой мороз. Маршрут непопулярный, нерентабельный, кроме Фриды на нем ездят одни льготные бабули, поэтому машины там тоже сильно немолодые.

Летом хоть дачники катаются, а сейчас мертвое время. Никому не нужно в эти края, дорога пустая, так что попутку не вдруг поймаешь, а кроме того, страшно садиться к незнакомому человеку. Подбирать незнакомого человека, впрочем, тоже страшно. Люди постоянно доказывают, что не стоит им доверять и помогать.

Минут через пятнадцать езды Зиганшин заметил темные очертания автобуса и несколько подпрыгивающих силуэтов возле него. Он припарковался на обочине так, чтобы осветить фарами автобус, и подошел к терпящим бедствие.

На дороге было темно и тихо. Автобус поблескивал в лучах фар, выхвативших из темноты его заиндевевший бок. Рядом скорее угадывался, чем был виден вековой лес, а из высокого звездного неба веяло холодом вечности.

Зиганшин спрятал лицо в вороте свитера, потому что щеки схватило морозом, и обнял жену. Где-то вдалеке послышался собачий лай, но так глухо, что все только поняли, как далеко они от человеческого жилья.

Другие пассажирки смотрели на него хмуро, но с надеждой.

– Что делать-то, отец? – спросил Зиганшин у шофера, седого человека с внушительными казацкими усами, подернувшимися льдом.

Водитель попросился «на веревку».

– Угу, – сказал Зиганшин, – как раз мечтал трансмиссию убить.

– А что же делать, Славочка? Не можем же мы просто так уехать.

Зиганшин с тоской посмотрел на стайку бабок. Те самые, наверное, старухи, которые гнобили Фриду за велосипед в салоне и заставляли закрывать все окна в тридцатиградусную жару, ибо «продует».

«Вот пусть и попрыгают, – мстительно подумал он, – хоть узнают, что такое реально продует».

– Ладно, – буркнул он, – развезу. Только вы сразу все не влезете.

Водитель пытался дозвониться в свой автопарк, но никто не отвечал. Что ж, вечер субботы. Зиганшин помог ему откатить автобус на обочину, благо в этом месте она была широкая, и обещал подкинуть назад, к развилке, где до райцентра ходят другие автобусы, не такие ненадежные.

Чтобы ограничиться двумя ходками, пришлось Фриду в машину не брать. Зиганшин стянул с себя куртку, не слушая возражений, надел на жену наподобие плащ-палатки и повез первую партию старушек, тех, которые жили в деревнях поближе.

Бабки сидели смирно, только выходя выдали такой каскад благодарностей, что ему стало неловко.

Когда он вернулся, Фрида совсем окоченела. Зиганшин поскорее утрамбовал всех оставшихся в машину, сначала сделал небольшой крюк, чтобы посадить водителя в маршрутку до райцентра, а потом поехал в сторону дома.

Куртку он так и не надел, потому что Фриде она была нужнее, и, несмотря на то, что печка джипа работала отлично, к концу дороги тоже начал замерзать.

Из-за дурацкой спасательной операции он отсутствовал дольше, чем планировал, и Фрида, как только села в машину, немедленно принялась названивать Свете, но телефон сел после первого же гудка.

– Дома надо было сидеть, а не болтаться целый день неизвестно где, – буркнул Зиганшин и подал ей свой мобильный. – А представь, он бы у тебя сел до того, как ты мне позвонила.

– Ничего, я бы свой дала, – вмешалась маленькая востроносая старушка с заднего сиденья, – у меня бабкофон надежный, как швейная машинка «Зингер».

– С чем вас и поздравляю. Только сейчас номера наизусть никто не помнит.

– А ты бы не стал волноваться разве?

Он пожал плечами:

– Я бы думал, что вы с Анжелкой зависли. А где ты, кстати, была?

– Потом скажу.

– Ну как хочешь.

Фрида пыталась бодриться, но по синим дрожащим губам и съежившейся фигуре было видно, что она продрогла до костей. Зиганшин и сам замерз, как цуцик, особенно пальцы ног, и он знал, что сейчас в тепле они начнут адски болеть.

Он поднялся в спальню, разобрал кровать, накидал поверх одеяла пледы, сколько нашел, разделся догола и лег.

– Фрида, иди сюда, – позвал он.

– Да рано еще ложиться.

– Иди, погреемся.

Она покачала головой, и Зиганшин вдруг разозлился.

– Просто погреемся, – повторил он, – лучший способ, между прочим.

– Славочка, я чаю попью.

– Ты вообще-то не одна тут замерзла. Давай, все снимай с себя и ложись. Ничего личного, Фрида, просто теплышко.

– Отвернись.

Он послушно зажмурился, хотя в комнате и так было темно, послушал шорох одежды, и через минуту Фрида юркнула к нему под одеяло. Зиганшин крепко прижал ее к себе, с острой радостью чувствуя прикосновение ее ледяных ладошек.

– Вспоминается один пошлый анекдот, – засмеялся он, – милая, ты у меня, как батарея, – что, такая теплая? – нет, ребристая. Серьезно, Фрида, что-то ты совсем исхудала.

– Да нет.

– Да да! Вот тут кость, и тут, и тут…

Она высунула руку из-под одеяла и легонько постучала его по лбу:

– И тут тоже кость.

– Согласен. Фридочка, надо кушать. Сейчас полежим немного, согреемся, пойдем чай пить, я тебе сгущенку открою, и чтобы при мне съела минимум полбанки.

– Сам ешь свою сгущенку.

– У меня мослы во все стороны не торчат.

Фрида вдруг стала отодвигаться от него, но Зиганшин ее не выпустил, только крепче прижал к себе.

– Хочешь, разведемся? – вдруг сказала Фрида.

– Нет, не хочу.

– Я же тебе не нравлюсь.

– Нравишься.

– Не ври, Зиганшин, я тебе противна.

– Ты дура, что ли, Фрида?

– К сожалению, нет. Ты хороший человек, Слава, и хочешь скрыть, что тебя от меня воротит, но получается не всегда. То опустилась я, то мослы, то еще что-то вырвется. И я действительно сильно изменилась, так что ты ни в чем не виноват. Честно говоря, мне самой страшно смотреть на свой живот после операции…

– Это пройдет, – Зиганшин обнял ее изо всех сил, – со временем шрамы твои разгладятся, не бойся. А мне и так не страшно.

– Все равно не хочу, чтобы ты спал со мной через силу.

– Ты поэтому мне, что ли, не даешь?

Фрида прерывисто вздохнула:

– Помнишь, ты сказал, что я опустилась?

– Да я просто злой был.

– Это не важно.

Зиганшину стало мучительно, до тошноты, стыдно.

– Жаль, ты не можешь влезть мне в голову и посмотреть, о чем я думаю, – пробормотал он, – ты бы сразу тогда поняла, что это неправда.

– Правда.

– Нет, Фрида. И тогда, помнишь, ты сказала, что ты последняя женщина, с которой я хочу быть, а я тебе не возразил, это тоже неправда.

– Конечно, помню, – вздохнула Фрида.

– Это наглое вранье было. Ты прости меня, но…

Тут Вова завозился, закряхтел у себя в кроватке, нужно было срочно его успокоить, пока не разбудил брата.

– Лежи, зайчик.

Зиганшин быстро натянул спортивный костюм, включил ночник и сменил малышу пеленку и марлевый подгузник, немного рисуясь перед Фридой, как ловко он умеет это делать.

Отнес мокрое в корзину для грязного белья и вернулся в спальню. Фрида собиралась вставать, но Зиганшин удержал ее:

– Лежи, грейся. Слушай, а я, честно говоря, думал, что это я тебе противен.

– Ну что ты, Славочка, нет. Мне просто стыдно, что я стала такая, а поделать ничего не могу, – смущенно пробормотала Фрида.

Зиганшин нащупал под одеялом ее ступни. Они были очень холодные, он положил их себе на коленки и принялся растирать. Дотянулся до комода, достал свои шерстяные носки и надел на Фриду.

– Ну вот, теперь не простудишься. Фридочка, что тебе сказать, чтобы ты поняла? Я люблю тебя, а то, что ты думаешь, что я думаю, я даже повторять не хочу, потому что это бред.

Она покачала головой.

– Правда, Фрида. Ты мое сердце. В том смысле, что я чувствую тебя, но не понимаю, только знаю, что без тебя мне не жить.

– Зиганшин, давай снизим уровень дискуссии.

– Давай. Но ниже только секс, а дети еще не спят.

Фрида взяла его за руку и посмотрела в глаза очень серьезно:

– Слава, раз уж у нас с тобой вышел такой разговор, то я хочу признаться, что дело не в тебе. Это я переваливаю с больной головы на здоровую, а на самом деле я после операции чувствую, что не имею права больше этим заниматься. Раз не смогла родить, то и… Тоже трудно объяснить. Будто я ворую, или еще что похуже, в общем, такой чувствую себя мерзкой, что хочется умереть.

Зиганшин крепко сжал ее ладонь. Какой же идиот он был, господи! Как мог забыть, что удары судьбы проникают гораздо глубже, чем кажется. Входное отверстие затягивается, и думается, что все позади, ты справился, выстоял, а на самом деле носишь внутри огромный гнойник…

Он лег рядом с женой и притянул ее к себе.

– Почему ты сразу не сказала?

– Не знаю. Думала, пройдет.

– А не проходит?

Фрида вздохнула:

– Слушай, а ты можешь это делать попроще?

– В смысле подол на голову и вперед?

– Ну да.

– Не знаю. Вообще быдло-стайл это не мое. Я лучше потерплю, пока это у тебя пройдет.

– А если не пройдет?

– Ну значит, не пройдет.

– А как же ты будешь?

Зиганшин пожал плечами.

– Я и говорю, давай разведемся.

– Нет. Мы выдержим, Фрида.

Она покачала головой.

– Выдержим, – повторил Зиганшин, – тут потерпим, там подождем, глядишь, все и образуется. А про развод больше не говори, потому что для меня это все равно что покончить с собой.

– А я почти, – вдруг тихо сказала Фрида.

– Что почти, зайчик?

– Почти покончила. После второй операции вообще не хотела жить. Только сначала ждала выписки, не хотела подводить коллег, потому что самоубийство в стенах лечебного учреждения – это всегда дикий геморрой, а потом тебя пожалела. Думала, вот я-то умру, а он так и будет до конца жизни терзаться. Совесть замучает. Я стала искать такой способ, чтобы никто не понял, что это суицид, но так ничего и не придумала.

– Слава богу! – с облегчением воскликнул Зиганшин. – Надеюсь, больше ты не хочешь ничего над собой делать?

– Нет, Славочка, сейчас все в порядке. Чуть-чуть не считается.

Фрида положила голову ему на грудь.

– Не считается, – повторила она со вздохом, – хотя вся жизнь наша и есть чуть-чуть. Обычно так говорят в плохом смысле, когда начинаешь оправдываться. Говорят, важен результат, а чуть-чуть не считается. Но ведь и наоборот тоже. Чуть не струсил, чуть не развелся, а в итоге-то что? Не струсил и не развелся, и все благодаря «чуть-чуть». Всегда идет внутренняя борьба, тянут в разные стороны мощные силы, но кто победит, решает это самое «чуть-чуть».

– Не знаю, какие мощные силы раздирают тебя, а у меня нет внутренней борьбы, потому что я тебя люблю, и всё.

– Не ври.

– Я не вру, Фрида. Ты для меня не чуть-чуть, а всё.

– Ну ладно, давай вставать.

– Ты согрелась?

Фрида села в кровати:

– Да, Мстислав, согрелась. Причем, кажется, во всех смыслах.

* * *

Маргарита вышла на кухню и вдруг поняла, что хочет есть. Неужели так выглядит отчаяние? Неужели, когда ты уже смирилась с тем, что ничего не будет, и хочешь жить прошлым счастьем, оно вдруг рассыпается в прах, а тебе все равно хочется есть, и думаешь о том, как хорошо было бы сейчас поехать в торговый центр и засесть в какой-нибудь кафешке, а заодно присмотреть новое платье или лучше ботинки, в которых удобно управлять машиной…

И новая сумочка к ним тоже мерещится.

Господи, как это стыдно и недостойно – клянчить у судьбы мелкие радости, после того как она показала свой суровый и беспощадный лик!

Маргарита рассмеялась своему высокопарному слогу.

«Наверное, это нервное, что мне весело, – решила она, – типичная истерическая реакция. Ладно, выпьем пока кофе, успокоимся и начнем отчаиваться, как нормальные люди».

Она два дня просидела в кабинете, обложившись бумагами отца и Костиными книгами и выведя на экран компьютера свою диссертацию.

К сожалению, не оставалось даже тени сомнений в том, что в чемодане, найденном в Костиной кладовке, лежат не просто черновики, а то самое творческое наследие отца, которое они с мамой так долго и безуспешно разыскивали вместе с преданным учеником академика Дымшица Костей Рогачевым.

И что преданный ученик воспользовался этим наследием в своих интересах, тоже стало беспощадно ясно.

Отец умер, когда они с мамой отдыхали на море, Давид был в армии, и рядом с ним оставался только Костя. В последние годы жизни папа забросил преподавательскую работу, не брал научное руководство, и та плеяда филологов, которую он воспитал, давно выпорхнула из гнезда, заматерела и обзавелась собственными учениками, им не по чину стала роль секретаря и прислуги, а второкурсник Рогачев как раз готов был ее играть.

Сейчас Маргарита не могла вспомнить, чтобы отец хоть раз высоко оценил Костины способности. Он говорил, что «мальчик тянется» и что ему, сироте, надо помогать. Папа вообще не умел отталкивать от себя людей.

Она вспомнила Костину мать, свою свекровь, которая улыбалась ей так приторно, что это казалось издевательством. Эту мрачную женщину судьба так обделила, что она все время «брала свое». В частности, когда заранее узнавала для сына темы сочинений и задачи контрольных работ. Она только брала свое, уравнивала шансы Кости среди сытых деток, которым жизнь все подносит на блюдечке.

Тут, вероятно, и кроется разгадка – почему звезда школы Рогачев вдруг взял под крыло невзрачного новичка, а не принялся «чмырить» его, как нормальный человек. Для всех ребят Давид был просто сыном медсестры и военнослужащего, пусть геройски погибшего, но не Героя Советского Союза. Страшненький, скромный, приехавший из тьмутаракани, не слишком образованный – да кому Дава мог быть интересен! Но Костина мамаша, учительница в той же школе, знала про его деда-академика и шепнула сыночку, что дружба с новеньким предоставит ему хороший шанс взять очередное «свое».

Со временем «брать свое» сделалось привычкой, вот Костя и взял бумаги Маргаритиного отца, оставшись один в его квартире. И на дачу съездил тоже «за своим». Академик пожил, хватит, теперь пусть даст другим пожить.

Если бы отец умер дома, квартиру опечатали бы, но его отвезли в больницу, и Костя до возвращения мамы остался единственным хранителем имущества, владельцем ключей. Он не взял ничего, кроме бумаг, и мама решила, что он честный. Если бы папа выжил, Костя незаметно подкинул бы их обратно. Но ему в очередной раз повезло.

Вот откуда у него взялась блестящая дипломная работа, приведшая профессоров в такой восторг, что его оставили на кафедре, и кандидатскую Костя тоже написал на базе черновиков Маргаритиного отца. Диплом где-то затерялся, а диссертацию Кости она нашла и внимательно перечитала. Сомнений в авторстве отца нет, Костя не утруждал себя даже переделкой фраз. Стиль академика узнаваем, да, но что в том удивительного, если Рогачев – его любимый ученик. Естественно, он перенял.

И все же папино наследие оказалось не бездонной бочкой: Костя начерпал оттуда на диплом, на кандидатскую, несколько программных статей, а вот на докторскую уже не хватило. Не сумел, бедняга, растянуть так удачно попавшее в руки сокровище, слишком быстро все растратил.

Зато сразу приобрел репутацию гения, надежды русской словесности, и поддерживать ее оказалось просто. Не важно, что ты говоришь, главное, уверенно и с апломбом. Выступай почаще на конференциях, ругай и проталкивай кого надо, умеренно эпатируй и борись за ту правду, борьба за которую безопасна, вот и весь секрет успеха. А если ты красивый мужчина, то и этого нужно не слишком много. Просто будь. Главное, не скатывайся в интрижки, чтобы оставаться для кафедральных дам недосягаемым идеалом, и тогда любое слово твое будет для них манной небесной.

«Как же так получилось, – мрачно подумала Маргарита и удивилась, почему ей не хочется по этом поводу плакать, – что я все принимала за чистую монету? И Костины измышления, что я дура, я тоже принимала за бесспорную истину. Раз гениальный Рогачев так считает, значит, правда. И плевать, что я хорошо училась в школе и в университете. Впрочем, зря я на него гоню, это во мне всегда сидело, что я дура, недотепа, бестолковая, за что бы ни бралась, всегда знала, что провалю. Я будто ненастоящая была… Но все равно это Костя меня убедил, что я никуда не гожусь, кроме как дома сидеть и за ним ухаживать, и именно он настоял, чтобы я не показывала работу своему научному руководителю. Сначала она была сырая и беспомощная, следовало над ней как следует потрудиться, а когда он сделал предложение вступить с ним в брак, в ход пошли уже другие аргументы. Ах, Риточка, диссертация не становится лучше, зачем же позориться самой и позорить имя отца? Я – мужчина, значит, должен обеспечивать семью, не нужно тебе горбатиться на кафедре. Уходи красиво, Риточка, не выпрашивай ученую степень, которую тебе дадут из жалости и которая на фиг не сдалась».

И она разинув рот соглашалась с каждым его словом. Она верила Косте безоговорочно, даже в том, что Давид – серый и недалекий человек, балласт в науке… Господи, как странно, сколько раз она слышала от Давы умные и точные суждения, и прекрасно знала, что он не может полностью отдаться работе из-за Петеньки, и все же соглашалась с Костей, когда он говорил: «Прекрасный парень, жаль только, звезд с неба не хватает», сопровождая свои слова снисходительной улыбкой.

А ведь наверняка он говорил такое про Давида не только ей, но и на кафедре, и о самой Маргарите тоже отзывался как о недотепе. Все небось знали, что он женился на этой серой тупице из жалости и чувства долга перед покойным учителем. Ну да, иначе влюбленная девушка не отважилась бы на свое выступление перед Маргаритой, понимая, что от нормальной полноценной супруги можно так получить, что чертям станет тошно.

Да уж, сформировал Костенька общественное мнение…

Маргарита вдруг засмеялась от радости, что последнюю подлость мужа ей удалось все-таки предотвратить. Ему совсем не нужны были конкуренты, то есть абсолютно. Маргаритина диссертация целиком пошла на основу для первой книжки, так сказать, пробный шар, а когда дело наладилось, переписал свой диплом и свою кандидатскую в научно-популярной форме, для следующих книг использовал остатки папиных записей, но и этот источник иссяк. Конечно, Костя набил руку и научился писать научпоп, и мог бы выдавать достаточно сносный продукт, но глубины и одновременно легкости мысли в нем бы уже не было. Интерес аудитории постепенно стал бы затухать, и это произошло бы гораздо быстрее, появись на этом небосклоне новая звезда. Вот он и приблизил к себе девушку, стал обхаживать, возвеличивать, намекать на чувства, реализовать которые мешает такая благородная верность постылой жене, которая и не жена по сути дела, а просто недоразумение. Только суть не в том, что она дура, а что он – верный муж. Но духовной близости это не мешает.

Когда девушка написала книгу про Рылеева, Костя вызвался передать ее редактору. Несколько месяцев ездил бы подруге по ушам, что человек якобы занят, а потом в деликатнейшей форме, исполненный сочувствия, очень-очень мягко сказал бы, что текст никуда не годится. Редактор якобы сам хотел написать девушке, но Костя взял на себя эту тягостную обязанность, понимая, что горькую правду лучше услышать от настоящего друга.

Еще немножко поднажал бы, поддал сочувствия, а там, глядишь, девушка и не заметила бы, как превратилась в Костиного литературного негра, выдающего ценные идеи в обмен на улыбки и показное восхищение.

Маргарита вернулась в комнату и уселась на диван напротив фотографии мужа.

– Слушай, а если бы ты не умер, я бы поняла в конце концов, какая ты скотина, или нет? – спросила она вслух и передернулась оттого, что ей совсем не грустно.

Отчаяние давно должно было накрыть ее своей черной пеленой, но сильно запаздывало.

Она включила компьютер, нашла свой последний текст и отправила редактору в сопровождении лживого письма, что якобы она нашла статью в планшете.

Интересно, что скажет специалист? Хорошо, если признает чушью, она тогда поверит, что действительно такая недотепа, как говорил Костя, стало быть, прожила жизнь не так уж и зря.

Черт, ну где же слезы?

Тут подал голос сначала телефон, а через несколько секунд – планшет, пришло сообщение из банка о списании квартплаты, и Маргарита вдруг поняла, что именно ее тревожило.

* * *

Зиганшин выехал на проспект, увидел впереди длинную череду габаритных огней, и понял, что путь домой будет долгим. «Ничего, – подумал он, – бог даст, успею детям почитать на ночь. Самому интересно, чем там кончится, я уж с детства подзабыл, помню только, что в этой книжке девочка умрет».

Он украдкой перекрестился и набрал жену:

– Фридочка, я в пробке стою. Что у нас сегодня на ужин?

– Курица с рисом.

«Пожру в макавто по дороге», – подумал Зиганшин, а вслух сказал:

– Вы ешьте, меня не ждите.

– Ладно.

– Целую тебя, зайчик.

– И я.

Он откинулся на спинку сиденья и блаженно потянулся. Страшное умерло, и оказалось, что для этого нужно было просто поговорить.

Попросив жену дать трубку маленькой Свете, он извинился, что, наверное, не успеет посмотреть с ней щеночков, и Фрида сказала, что сводит девочку сама. Она уже выбрала того, которого оставит себе, а сегодня решит точно и окончательно.

Распрощавшись, он включил аудиокнигу «Дэвид Копперфильд». В последнее время Зиганшин по-настоящему пристрастился к прослушиванию классики, особенно тех произведений, что когда-то читал. То ли он повзрослел, то ли на слух книги воспринимались иначе, но они оказались интереснее и глубже, чем он помнил с юности.

«Лавку древностей» он сам читал детям вслух, а «Дэвид Копперфильд» для них еще сложноват, вот он и позволил себе индивидуальное удовольствие.

Пробка еле-еле ползла, голос чтеца завораживал, так что Зиганшин с макушкой погрузился в атмосферу романа, и вдруг вынырнул из нее, подумав, что Константин Рогачев похож на Стирфорда.

«Интересно, откуда у меня эти ассоциации?» – подумал он и выключил книгу, чтобы спокойно над этим поразмыслить.

Ну да, красивый, яркий парень, тоже взял под защиту слабого мальчика, которого, кстати, по иронии судьбы зовут Давид, как и Копперфильда. Да. Все дело в совпадении имен. Подсознание сработало, и всё.

Надо уже быстрее раскрыть и забыть об этой семейке, где на поверхности все как у всех, а чуть копнешь – вылезают сразу дикие странности.

Нужно как можно скорее тряхнуть фонд, найти преступника и успокоиться наконец, и не выпендриваться, не привязываться к старым чемоданам с древними бумажками, пытаясь найти в них тайный смысл. Не любила Маргарита своего папу, вот и смысл. Был бы чемодан целью преступников, давно бы они уже его забрали.

Зиганшин потер лоб и понял, что эта несуразность не дает ему покоя, спасибо Анжелике Станиславовне.

В следующую секунду ему позвонила не кто иная, как Маргарита, будто почувствовала, что он думает о ней, и сбивчивым пионерским голосом заявила, что вспомнила одну непонятную штуку.

Зиганшин прикинул: он как раз подъехал к улице, по которой можно было добраться до дома Рогачевой, и улица эта была пуста.

– Хорошо, Маргарита Павловна, я сейчас заеду.

– Ну что вы, давайте я по телефону скажу. Может, я глупость вспомнила, что вы будете туда-сюда мотаться.

– Я заеду, – повторил он, разъединился и свернул.

Сообразив, что не прибиралась все два дня, пока сидела над бумагами, Маргарита заметалась по квартире с тряпкой. Дура, надо было сначала навести порядок, а потом уж беспокоить своими догадками занятых людей. А с другой стороны, она ведь не приглашала этого красивого полицейского.

Она вдова, как хочет, так и живет.

От этой странной мысли стало не по себе, но по инерции Маргарита продолжала вытирать пыль, а потом бросила и побежала переодеваться в нарядное летнее платье, не решаясь признаться себе самой, что она определенно нравилась этому полицейскому, и теперь ей хотелось закрепить эффект.

Тут же в голове раздался мамин голос: «Прежде всего должен быть порядок в доме. Если ты приглашаешь гостя, он в первую очередь смотрит, какая ты хозяйка. Если пыль в углах или раковина грязная, на тебя он уже не поглядит».

– Ты в этом уверена, мама? – засмеялась Маргарита, потому что, взглянув в зеркало, она впервые в жизни понравилась себе.

Полицейский, войдя, взглянул на нее довольно строго, действительно не заметив красоты, и прямо с порога спросил:

– Маргарита Павловна, а почему вы хранили бумаги отца в квартире мужа?

Сердце екнуло, и хуже всего было то, что она не смогла скрыть волнение.

Полицейский хотел снять обувь, но она остановила его и пригласила в гостиную, лихорадочно прикидывая, что бы такое соврать поубедительнее.

Гость отказался от чая и повелительным жестом указал Маргарите кресло напротив того, куда сел сам.

– Так в чем дело, Маргарита Павловна? Удовлетворите, пожалуйста, мое любопытство.

– Это не имеет никакого отношения… – пробормотала она, зачем-то разглаживая на коленях складки платья.

– Послушайте, в прошлый раз вы были со мной не вполне откровенны и серьезно замедлили ход следствия. С другой стороны, я понимаю вашу сдержанность, поскольку это касалось не столько вас, сколько обстоятельств Давида Ильича. Больше того, я не думаю, будто вы скрываете от нас что-то важное, и почти убежден, что бумаги вашего отца сюда не касаются. Просто объясните эту шероховатость, чтобы мы могли вести расследование дальше. Кроме того, я хотел бы еще раз просмотреть эти бумаги.

Маргарита вздохнула:

– А если я расскажу, информация могла бы остаться сугубо между нами? В ней нет ничего криминального, ручаюсь.

– Не знаю, Маргарита Павловна, но боюсь, что нет. Следователю я точно скажу, потому что ее ситуация напрягла гораздо больше, чем меня. Я сам сначала не придал этому значения, а потом вспомнил, как сильно вы разволновались, когда открыли чемодан. Почему? Если нахлынули сентиментальные воспоминания, то зачем вы вообще сунули отцовские бумаги в чужую кладовку к чужому хламу? Чувствительный человек так не поступил бы.

Маргарита выдавила из себя улыбку. Сколько-нибудь убедительное вранье пока не приходило в голову.

Костя умер, и она должна беречь его память. Но с другой стороны, папа тоже умер, и Костя похитил его творчество. Все, что папа хотел рассказать людям, Костя рассказал сам, как бы от себя, приземленнее и грубее.

– Хорошо, слушайте, – вздохнула она, – а лучше смотрите сами.

И Маргарита провела полицейского в кабинет, к разложенным бумагам.

– …Да, дела, – вздохнул полицейский, выйдя в коридор, – но вы держитесь, Маргарита Павловна.

– Да уж держусь.

– Я не специалист по авторскому праву, но, думаю, вам ничто не помешает опубликовать записи вашего батюшки, так сказать, без купюр и в первоначальном виде. У вас подлинники, написанные от руки, то есть бесспорное доказательство. Кстати, могу поспособствовать с почерковедческой экспертизой, если возникнет такая необходимость.

Маргарита улыбнулась:

– Спасибо.

– А дальше пусть специалисты выясняют, насколько добросовестно ваш супруг впитал идеи академика Дымшица. Жена за творчество мужа не отвечает. И еще один деликатный вопрос: почему у вас не было ключей от квартиры Константина Ивановича?

Она растерялась. Почему? Ей в голову не приходило, что должно быть иначе. Это Костино жилье, и надо уважать его личное пространство. Это вообще залог счастливой семейной жизни – уважение к личному пространству. Только, похоже, полицейский считает иначе.

– Наверное, были ключи, но где-то затерялись, потому что я одна туда никогда не ездила, – соврала она, и полицейский явно не поверил, но давить не стал. Только сказал, что, если она захочет квартиру сдавать, он может поспособствовать с проверкой жильцов.

Маргарита поблагодарила и зачем-то заявила, что собирается устроиться на работу. Пусть не думает, что она собирается жить на ренту, как старая бабка!

Полицейский надел куртку, она подошла к двери и потянулась открыть сложный замок, как он вдруг воскликнул:

– Слушайте, а вы же что-то сказать мне хотели!

– А?

– Вы же что-то вспомнили, поэтому и позвонили.

– А, да! – Она постучала себя пальцем по лбу. – Голова не дом советов.

– Это я вас перебил. Так что?

– Ой, это, наверное, жуткая глупость, но я сейчас вспомнила, что дверной звонок показался мне каким-то не таким.

– Простите? – нахмурился полицейский.

– Ну ерунда, и бессовестно с моей стороны было вас дергать… Надо было самой к вам в рабочее время приехать.

– По существу, Маргарита Павловна.

– Так вот. Долго сидела в голове эта заноза, я все никак не могла понять, что мне покоя не дает. А вчера вдруг сообразила. Понимаете, у меня хороший слух.

– Как у Давида Ильича?

– Не совсем как у него, но тоже хороший. Во всяком случае, звуки я идентифицирую без труда и всегда угадываю, например, у кого именно из пассажиров в маршрутке звонит телефон. Как звучит дверной звонок у Давида и Оксаны, я знаю прекрасно, слышала тысячу раз, и сама когда звонила, и когда была у них дома, а в дверь звонил кто-то другой.

– Так, и?..

– И обычно, когда я слышу знакомый звук, то мысленно говорю себе: ага, это то-то. И если бы злоумышленник просто позвонил в дверной звонок, я бы подумала: «Ага, кто-то пришел» или «Давид вернулся», ну или просто «в дверь звонят». Хотя это и неправильное, конечно, выражение. А я подумала: «Что это за звук?» Понимаете? Не узнала…

– Так, может быть, Дымшицы просто поменяли звонок?

– Тогда почему я ничего не заметила, когда мы пришли? Мы ведь звонили…

– А вы звонили не только в домофон? Обычно хозяева открывают двери, пока гости поднимаются.

Маргарита нахмурилась, вспоминая.

– Кажется, нет. Но это и не важно, потому что в тот вечер в квартиру звонили сотрудники «скорой», просили помочь с носилками, и меня ничего не насторожило. А тут я помню, как удивилась непонятному звуку, но Оксана тут же сказала: «О, в дверь звонят, пойду открою», ну я и решила, что мне просто что-то померещилось.

Полицейский вдруг шагнул к ней и очень внимательно посмотрел в глаза:

– Маргарита Павловна, сейчас, пожалуйста, сосредоточьтесь и как можно точнее вспомните, что вы видели, когда Оксана Максимовна пошла открывать дверь.

– Да ничего мы не видели, – улыбнулась она, потому что на этот вопрос отвечать было легко. – Мы сидели в комнате, из нее прихожая не видна, а Оксана, выходя, еще и дверь прикрыла.

– То есть вы хотите сказать, что она вышла и вернулась уже с пакетом? И вы не видели даже края макушки посыльного, даже звука его голоса не слышали? Приметы я не прошу у вас, но хоть какое-нибудь, самое эфемерное доказательство того, что он вообще существовал. Запах хотя бы.

Маргарита опустилась на пуфик и крепко зажмурилась, вспоминая. Нет, ничего…

– И в домофон никто не звонил?

– Нет. Я решила, что молодой человек прошел с кем-то из жильцов.

– Почему молодой человек?

– Что?

– Ну почему не старый? Не девушка? Откуда у вас такое впечатление, что это именно молодой человек?

– Оксана сказала. Мол, как удачно – приходил молодой человек от Алеши Седова.

– Что еще она сказала?

Маргарита пожала плечами. Если бы только знать, что произойдет через несколько минут, она запомнила бы каждое слово, а так… Сидела, думала о чем-то своем, не подозревая, что сейчас наступит конец.

– Вроде попросила меня закуски принести.

Полицейский поискал глазами, куда сесть, но пуфик в прихожей был один. Тогда он просто опустился перед ней на корточки и заглянул в глаза снизу вверх:

– Маргарита Павловна, сейчас очень внимательно! Оксана Максимовна вас попросила или вы сами вызвались?

– Оксана, кажется… Да нет, точно! У нас так не было заведено, чтобы мы друг у друга хозяйничали. Я часто приносила свою стряпню, но она сама ее раскладывала и подавала на стол. А тут вдруг попросила меня. Слушайте, я сейчас вспоминаю, что даже обиделась немножко на Оксаночку… Она всегда была такая вежливая, деликатная, и вдруг отправляет меня на кухню, словно прислугу! Да! Меня взбесило, что она и указания мне дала, как прислуге.

– Какие конкретно? – Полицейский так впился в нее взглядом, что покачнулся, и Маргарита, спохватившись, вернулась с ним в гостиную, где усадила на прежнее место.

– Она попросила меня взять блюдо с сушилки и разложить закуски на нем. Будто я, дура неотесанная, могла прямо в контейнерах подать.

Полицейский тяжело вздохнул и вдруг резко встряхнулся, как делает собака, выйдя из воды.

– Возможно, вы дали сейчас ключевую информацию, Маргарита Павловна.

Она удивилась. Какая разница, кто кого о чем просил? Слепой случай решил дело. Просто Оксана устала за день, и это спасло Маргарите жизнь.

– А как вообще вела себя Оксана Максимовна в тот вечер?

Маргарита пожала плечами:

– Как обычно.

– Вы не заметили в ней никаких перемен?

– Нет. Все как обычно.

Подумав, Маргарита не стала говорить полицейскому, что у Оксаны было железное самообладание, и даже если бы что-то случилось, она никак не дала бы этого понять. В самые тяжелые моменты Оксана была мила и приветлива, оттого, наверное, и не получилось у них настоящей дружбы. Маргарита навещала ее после смерти Петеньки, и готова была приходить хоть каждый день, но быстро поняла, насколько Оксане невыносимо улыбаться гостье, поить ее чаем и болтать о разных пустяках, а иначе она не умела. Удивительная сила воли, недаром ее единственную с курса пригласили работать инженером-испытателем. Только один человек заставил Оксану потерять лицо, рыдать и унижаться – ее мама, любимая бабушка Давида.

– А они дружно жили с Давидом Ильичом?

– Господи, ну конечно! – Маргарита фыркнула, настолько абсурдной показалась мысль, что они могли жить иначе. – Душа в душу.

– И не только напоказ, но и между собой?

Она энергично кивнула:

– Они слишком много всего пережили вместе, чтобы еще причинять друг другу боль. И у них, кстати, напоказ ничего такого и не было. Никакого особенного сахара и меда, – улыбнулась Маргарита, – просто они, к сожалению, узнали, что в жизни очень мало есть таких вещей, из-за которых стоит ссориться. У Оксаны часто не бывало сил готовить, так Давид никогда ее не упрекал и не сердился. Пиццу закажут, и вопрос решен. Но и Оксана зато все ему прощала, и не заставляла делать, что он не хочет, как другие жены. – Маргарита улыбнулась, подумав, что тоже никогда ни к чему не принуждала Костю, но за этим попустительством стояли совсем другие резоны. – Да что далеко ходить за примером, в тот день она забыла купить вино, а Даве не хотелось бежать в магазин…

Услышав это, полицейский весь подался вперед.

– Подробнее!

Маргарита смешалась:

– Это мне Давид рассказал, так что с чужих слов получается…

Полицейский улыбнулся:

– Сериалы смотрите? Вы сейчас не в суде, Маргарита Павловна, поэтому спокойно можете мне пересказать слова Давида Ильича.

– Да ничего особенного. Оксана забыла про вино и хотела послать за ним мужа, а ему было лень.

– И он прямо так и сказал: «Мне лень» – и все? Я тоже женатый человек, и, честно говоря, мне с трудом верится в такое.

Маргарита засмеялась:

– Вы лучше спросите у него, но обычно, да, этого бывало вполне достаточно. Правда, в тот день Оксана была настойчивее обычного, но тут пришли сотрудники «Скорой помощи», и вопрос отпал сам собой. Давид очень переживает, что не послушался жену. Если бы он поехал за вином, то таскать носилки отправился бы Костя, мы с Оксаной без мужчин не стали бы открывать подарок… Впрочем, нет никакого смысла говорить о том, что могло бы быть.

Выйдя от Рогачевой, Зиганшин сразу, еще на лестнице, набрал Анжелику и сообщил, что в деле намечается прорыв, но хитрая Ямпольская сказала, что все завтра. Как раз у нее намечен визит к одной свидетельнице, а потом надо закинуть мобильник Оксаны Дымшицу, ибо женщину перевели наконец из реанимации в общую палату, и хоть она по сознанию пока на уровне пятилетнего ребенка, все равно надо отдать в семью телефон, коль скоро он больше не представляет для следствия интереса.

– Ты меня в адрес отвезешь, родной, а по дороге все обсудим.

Пришлось согласиться и разъединиться, хотя Зиганшина просто распирало от своих выводов и догадок. Все-таки мудрая женщина Анжелика Станиславовна, сразу сообразила, что если он сейчас ей все вывалит, то завтра уже никуда не повезет. Ладно, будем терпеть.

Дорога змеилась вдоль берега залива. Он каждый день здесь ездил, поэтому привык, и не обращал внимания на красоту пейзажа, а сейчас вдруг притормозил и огляделся. Захватило дух от черноты неба и от далекой кромки городских огней, среди которых, если приглядеться, различались искорки соборных куполов. Впереди ждал темный лес. Недавний ветер сдул с высоких сосен снежные шапки, и темные ветви, сливаясь с чернотой неба, отбрасывали густые тени на дорогу, казавшуюся узкой, какой-то беспомощной и потому страшной.

Зиганшин съехал на обочину и неловко перекрестился.

– Ты много у меня забрал, – сказал он, зажмурившись, – отца забрал, потом сестру Наташу. Потом отнял сына и обездолил жену. Я злился на тебя, и, наверное, имел на это право. Впрочем, не мне решать, главное, я злился, страдал и роптал, так это, кажется, называется. Но я хотел жить, а жена не хотела, зато она поняла, что если ты оставил нас пока здесь, то не для злобы и бесплодных сожалений, а чтобы мы дали счастье этим детям. Нет, не этим. Нашим детям. Вот и все. Мне горько, смутно и страшно, но я должен склонить голову перед твоей волей и смириться. Это же не будет значить, что я предаю тех, кого потерял, правда? Наоборот, я смогу тогда почувствовать их рядом, будто они стоят за моим плечом и я их увижу, стоит только обернуться. Но оборачиваться нельзя…

Он оглянулся на зарево городских огней, выдохнул и поехал вперед, по темной узкой дороге.

Оказалось, что он провел у Маргариты всего час и приехал домой не сильно позже обычного.

Помог Фриде искупать Батончиков, с неожиданной радостью заметив, какие они стали увесистые и налитые, не Батончики, а полноценные Батоны.

Скоро они подрастут, начнут узнавать людей. Если повезет, может, будут ему улыбаться. Главное, чтобы не болели.

Пока он убирал ванночку, Фрида накрыла чай, и пришел Лев Абрамович вместе с Пусиком, преданно путавшимся в его ногах. Дед беспрерывно проклинал подлого вельш-корги, но было видно, что крепкая мужская дружба родилась, и если Найда, после того как выкормит щенков, вернется к хозяину, то Пусик останется у Льва Абрамовича.

Напившись чаю с запеканкой, Зиганшин понял, что страшно хочет спать, но при этом чувствовал себя таким счастливым, что очень не хотелось проваливаться в небытие.

Солидно кашлянув, он снял с полки «Лавку древностей».

– Ну что началось-то? – заныл Юра. – Нормально же общались.

– Одну главу.

Он начал читать, чувствуя, как веки тяжелеют и пытаются вопреки воле хозяина закрыть глаза.

Будучи в секунде от того, чтобы выключиться, Зиганшин вспомнил о пари, которые на него заключает семейство, и это придало сил. По счастью, аптечка была тут же, в кухонном шкафчике. Он взял аппликатор Кузнецова, подложил себе под зад, попрыгал на нем, чтобы уж точно проснуться, и так продержался до конца главы.

Старшие тут же сорвались с мест и убежали из кухни с такой скоростью, будто он их пытал, а маленькая Света осталась сидеть, внимательно глядя на него. Зиганшин понял, что она еще вся там, в книге, вместе с малюткой Нелл и ее непутевым дедом.

– Хочешь еще главу? – спросил он.

– А можно?

– Ну, конечно, доченька.

В шестом часу вечера он подъехал к Следственному комитету, отвезти Анжелику на беседу с Ирочкой, той самой дамой, чей звонок за несколько секунд до взрыва стоил Маргарите Павловне сотрясения мозга. В начале расследования Рогачева показала, что это подруга детства, они созваниваются пару раз в год, а встречаются и того реже, оперативная проверка тоже не дала оснований насторожиться, поэтому Ирочку оставили в покое, а теперь Ямпольской вдруг приспичило. Причем обязательно у Ирочки дома, ибо на своей территории человек, видите ли, более расположен к откровенности, чем на жестком стуле в официальном кабинете.

Она немного опаздывала, и Зиганшин успел и побеситься, что его, большого начальника, держат за простого шофера, и успокоиться, уговорить себя, что корона не свалится, а в том, чтобы лишний раз пообщаться со свидетелем и оказать небольшую услугу хорошему человеку, никакого вреда нет.

Наконец шарообразная фигура выкатилась из дверей и поспешила к его машине. Зиганшин галантно распахнул перед нею дверцу.

Усевшись на пассажирское сиденье, Анжелика не дала ему рта раскрыть, сразу начала:

– Не хочу я копать про бабкины делишки!

– Послушай…

– Вот не хочу, и всё! – напористо продолжала она. – И не буду!

– Анжела…

– Я много думала, и поняла, что делать этого просто нельзя.

Зиганшин вздохнул. Пока женщина не выскажется, слушать тебя не будет. Бесполезно перебивать.

– Понимаешь, Славик, это был такой великий подвиг, что нельзя его чернить. Может, сразу после войны еще было можно ради справедливости, а сейчас уже нельзя. Не нам судить тех людей.

– Да согласен я, не ори.

– И в фонд я тоже не пойду.

– О как!

– Да, родной! Вот представь, что мы сейчас туда полезем, это станет известно. Может, не на весь мир, но кому надо, тот узнает. И что? Какой-нибудь бизнесмен хотел деньги дать, а узнает, что мы трясем фонд, и передумает, и ребенок останется без лечения. Или мы доработаемся до того, что счета заморозят, и вообще тогда жопа.

– Ты считаешь, лучше пусть воруют понемножку, чем весь бизнес накроется?

– Типа того. Нет, наверное, надо проверять, что творится в этих организациях, но я честно говорю, что не особо крупный специалист… А представь, люди узнают, что мы полезли в фонд из-за дела об убийстве? Такой вой поднимется, что вообще трындец!

– А ты не думаешь, что будет наоборот? Граждане скажут – какой хороший фонд, не боится проверок и избавляется от паршивых овец…

– Ты что, родимый? Не скажут наши граждане такого. Наоборот, пожалеют преступника, ибо крали все, а слили только его.

Зиганшин пожал плечами и выдержал эффектную паузу.

– Может, и не придется никуда идти, – веско произнес он, – потому что я, кажется, раскрыл это дело.

– Да иди ты!

Анжелика подалась к нему, глаза вспыхнули азартом, но Зиганшин решил повредничать и сначала долго и нудно объяснял ей, почему бумаги академика нашлись в кладовке Рогачева.

– Вот! Мастерство не пропьешь! – гордо заявила Анжелика. – Чуяла я, что здесь нечисто. Эх, Рогачев, конечно, сволочь, не тем будь помянут…

Зиганшин жестом остановил ее:

– Только это не имеет никакого отношения к убийству. Точнее, к самоубийству.

– Дорогой, я, конечно, понимаю, что глухарей никому на себя неохота вешать, но всякому цинизму есть предел. Следаки так даже в девяностые не обставлялись.

– Послушай меня, пожалуйста, и ты все поймешь, может, и к Ирочке этой не поедем. Меня давно настораживало, что мы никак не можем ухватить след мнимого гонца от Седова. Все-таки элитный дом, а не муравейник на тысячу квартир, мощная железная дверь в подъезд с надежным домофоном. Люди опять-таки живут приличные, в разуме, как говорится, с высокой социальной ответственностью, замечают, что происходит вокруг. Это же не чудильник какой-нибудь, где все жильцы в пьяном угаре, и каждый видит свое – то, что подсказывает белая горячка. Ну вот не могло так быть, что человек приходил, проник в парадное, а никто ничего не заметил. Зато если допустить, что никакого гонца не существовало нигде, кроме как в воображении Оксаны Максимовны Дымшиц, то все сходится.

– Бред какой-то.

– Анжел, но ведь это самое логичное объяснение – если никто ничего не видел, значит, ничего и не было. Гораздо ближе к реальности, чем то, что дом населен сплошными ротозеями. Впрочем, я сам долго не принимал эту гипотезу, пока вчера Маргарита не рассказала мне, что звонок гонца был какой-то необычный.

Он нахмурился, постаравшись дословно передать эту часть беседы с Рогачевой, и запоздало огорчился, что не записал ее на диктофон.

– Ну мало ли что бедной женщине после стресса в голову полезет, – проворчала Анжелика без особой уверенности.

– Согласен, не аргумент. Только дальше я выяснил, что Оксана Максимовна, притом что держалась вроде бы вполне обычно и спокойно, совершала в день взрыва довольно странные поступки.

– Интересненько, – протянула Анжелика.

– Во-первых, она забыла купить вино, хотя всегда была ответственной хозяйкой.

Ямпольская нахмурилась:

– Я бы не забыла. Черт, да про алкашку никто бы не забыл. Хлеб, фрукты, ну, тортик еще туда-сюда, а вино…

– Ладно, сделаем скидку, что сама Оксана Максимовна совершенно не пьет, поэтому и забыла. Но она спохватилась, когда гости уже пришли, и довольно настойчиво стала выпихивать мужа в магазин.

– Тут как раз все логично.

– Да, но стоило врачам «скорой» забрать Давида Ильича на такелажные работы, как хозяйка совершенно успокоилась и будто снова забыла, что ей нечем попотчевать гостей. Как знала, что сейчас чачу принесут. Если бы тут все было чисто, то она, по идее, должна была сама сбегать в лавку, которая, кстати, расположена в десяти метрах от их дома. Рогачевы – свои люди, родственники, что может быть естественнее, чем попросить их пятнадцать минут поскучать, и метнуться в магазин, раз уж вино было настолько необходимо, что она отправляла за ним мужа.

– А почему он не пошел? Это вообще подозрительно, – фыркнула Анжелика. – Если бы я послала своего за бухлом, он бы из любого положения стартовал, пока я бы еще договорить не успела.

– Этот момент надо будет еще уточнить у Дымшица, но я так понял, что Оксану не слишком устраивал ассортимент в ближайшей лавочке, и она отправляла его на машине в гипермаркет, где гарантированно есть хорошее крымское вино, которое любит Константин Рогачев. А Давиду было лень. Ладно, дальше несообразность: Оксана отправляет Маргариту в кухню сервировать закуски, хотя это противоречит законам гостеприимства.

– Ой, я тебя умоляю, близкие люди когда собираются, кто там считает?

– Допустим. Но тогда почему они с Константином Ивановичем не дождались Рогачеву? Неужели так свербило выпить, что решили без нее, тем более если вспомнить, что Оксана Максимовна убежденная трезвенница. Маргарите требовалось максимум десять минут, чтобы сервировать еду и вернуться в комнату, почему хозяйка не подождала? Нет, я, конечно, рад, что Рогачева не попала под взрыв, но, согласись, Оксана повела себя с ней довольно-таки хамски, даже если учитывать, что они близкие подруги.

– Все равно неубедительно, – буркнула Анжелика.

Зиганшин вздохнул:

– Ну да, мелочи, только моя версия все их объясняет. Смотри – Оксана тяжело перенесла смерть единственного ребенка. Дымшиц говорил, что она долго была в депрессии, но таблетками лечиться не хотела, потому что боялась пристраститься. Потом со временем скорбь немного утихла, мучительное чувство вины попустило, Оксана начала выправляться, и тут новый удар. Умирает наконец старуха Римма Семеновна, оставив внуку и его жене коллекцию картин. Любой другой человек обрадовался бы такому подгону, но только не Дымшицы. Они надеялись, что эти произведения искусства не имеют художественной ценности, а оказалось – есть, да еще какая! И снова поднимается чувство вины, и начинает грызть: «Вот если бы мы лучше уговаривали Римму Семеновну…» Давид Ильич так вообще прямо мне заявил, что мучается оттого, что не грохнул старушку и не ограбил ради спасения сына. В итоге денег сколько хочешь, только сына не вернешь. Спаслись только тем, что отдали деньги на благотворительность, ну и, наверное, убедили себя, что опухоль была очень злокачественная и ребенок все равно бы умер. И только Оксана Максимовна немного успокоилась, как новый удар. Является тетка, у которой благодаря деньгам Дымшицев ребенок выздоровел от той самой болезни, которая погубила Петеньку. Тетка хотела отблагодарить, а в результате добила бедную женщину.

– Да уж, – вздохнула Анжелика, – не позавидуешь.

– У меня есть друг, психиатр по профессии, так он говорит, что особого внимания требуют как раз люди на выходе из депрессии. В разгаре болезни у них ни на что сил нет, даже на самоубийство, но когда начинают поправляться, то воля может проявиться раньше, чем желание жить. Так, наверное, и произошло с Оксаной Максимовной. Она не хотела жить, а воля у нее была сильная и до болезни, поэтому после депрессии ожила раньше других качеств, а главное, она любила своего мужа и ни в коем случае не хотела омрачать остаток его жизни угрызениями совести. Ей необходимо было уйти так, чтобы ни у кого даже тени подозрения не возникло, что она сделала это добровольно. Таблетки тут никак не годились, равно как и автокатастрофа. Никакой гарантии смертельного исхода, кроме того, у всех сейчас видеорегистраторы, на которых сразу видно, что человек сам кинулся под колеса. Есть еще опасность переусердствовать и замаскировать самоубийство так, что оно будет выглядеть как женоубийство, а вешать срок на родного мужа Оксана не хотела. Взрыв показался ей оптимальным вариантом. Люди крайне редко выбирают подобный способ суицида, если они не террористы. И знаешь, еще что?

– Что?

– Я сейчас вспомнил, как Маргарита говорила, что Оксана боялась погибнуть именно от взрыва.

– Так это как раз опровергает твою гипотезу.

– А вот и нет! Надо поподробнее узнать у Рогачевой насчет этих Оксаниных слов, но тут возможны два варианта. Или несчастную женщину так источило чувство вины, что она ради искупления решила принять именно ту смерть, которой боялась больше всего, или она спланировала самоубийство давно, и специально говорила о своем страхе, чтобы точно никто не заподозрил, что она решила лишить себя жизни.

– Сложное логическое построение.

– Так и фигуранты у нас не простые. Ты еще не забывай, что она по специальности – физик, и все говорят, что талантливый. Чинит дома все приборы, так что собрать простенькое взрывное устройство не составило для нее никакого труда. Дальше она приглашает друзей, чтобы обеспечить мужу убедительное алиби, хочет выгнать его из дому под предлогом покупки вина, но тут у соседа случается инфаркт, настоящий подарок судьбы для Оксаны.

– Угу. Первый за всю ее жизнь.

– Ну да. Давид уходит, но Оксана выжидает. Может, собирается с духом, или колеблется, или боится, что муж слишком быстро вернется и она не успеет разыграть этюд «посылка от Алеши». Бог его знает, о чем думала несчастная женщина, и очень может быть, ничего бы не случилось, вернись Давид Ильич домой сразу, как только помог с носилками. Но он остался сидеть с детьми, Оксана, видимо, принимает это за знак свыше и уверенно начинает действовать. Она имитирует звонок в дверь, якобы принимает посылку от гонца… Тоже, кстати, странность: человек привез передачку, любезно доставил ее прямо в дом, не заставил встречаться там, где ему удобнее… Элементарная вежливость требует пригласить его, налить чайку, а не разговаривать сквозь полуприкрытую дверь. А насколько я понял, Оксана Максимовна была вежливой и воспитанной женщиной.

– Почему была? Она же жива, и, как говорят врачи, начинает поправляться.

– Прошу прощения, есть. В общем, тут или подозревать злоумышленника и тогда не брать посылку, а если брать, то дать человеку хоть дух перевести. Только Оксана общалась сама с собой, и пакет у нее стоял приготовленный в прихожей. Она возвращается к гостям уже со взрывчаткой в руках, подробно рассказывает про гонца и на всякий случай дублирует эту информацию в телефонном разговоре с мужем. Потом отсылает Маргариту и, убедившись, что та в безопасности, приводит взрывное устройство в действие.

– И она так беспокоится о чистой совести мужа, что без колебаний приносит в жертву его лучшего друга. Пусть лучше Константин Иванович отправится к праотцам, чем Давид Ильич станет переживать, что допустил самоубийство жены, так, по-твоему?

Зиганшин сокрушенно покачал головой. Это было самое слабое место в его версии.

– Все говорят, что Оксана Максимовна – добрая женщина, – продолжала Анжелика, – жизнь обошлась с ней очень сурово, это да, но свидетели в один голос утверждают, что горе ее не озлобило. Даже если она вдруг каким-то образом выяснила, что Рогачев – свинья и плагиатор, неужели возомнила себя высшей справедливостью и решила предать его смерти?

– Может, не рассчитала? – кисло спросил Зиганшин. – Все-таки не сапер. Думала, что его только слегка посечет, а волна не туда пошла.

Анжелика отрицательно покачала головой.

– Или он забрал у нее пакет, – фантазировал он дальше, – резко взял из рук, мол, дай, не женское это дело: чачу разливать.

– Неужели ты не видишь, что сам себе противоречишь? А, родной ты мой? Если Оксана Максимовна настолько хитроумная и все продумала, то почему с Константином Ивановичем допустила такую вопиющую небрежность? Мужа отослала, Маргариту обезопасила, а жизнь Рогачева отдала на волю случая? Что мешало ей самой уйти на кухню и там привести в действие взрывное устройство? Разыграла приход гонца от Алеши Седова, позвонила мужу, похвасталась гостям, и в кухню: «Вы посидите, а я быстренько перелью чачу в графин, а то Леха вечно в пластиковой таре присылает». Все! Никто не пострадал, алиби создано, совесть мужа чиста, а менты до старости ищут Лехиного приятеля, ну так на то они и менты, чтобы искать.

– Знаешь что? Критиковать все умеют, а ты сама возьми и придумай что-нибудь получше.

– Я, родной, государством не придумывать поставлена. Хотя… – Тяжело вздохнув, Анжелика полезла в сумку и довольно долго там рылась, пока не извлекла на свет потрепанный айфон. – Хорошо, что древняя модель, – заметила она, – а то пришлось бы на рынок к барыгам ехать, чтобы включили. Ладно, смотрим.

Она повозила пальцем по экрану и вдруг резко и непечатно выругалась. Зиганшин, не привыкший слышать от Анжелики подобных выражений, чуть не выпустил из рук руль.

– Припаркуйся где-нибудь, – приказала она.

Зиганшин увидел свободный кусочек дороги, слишком маленький для его джипа, заехал туда одним колесом и включил аварийку.

– Смотри. – Анжелика сунула ему в лицо айфон с открытым будильником. Зиганшин быстро пробежал глазами. Есть на семь тридцать, на семь сорок… Что ж, Оксана Максимовна сама не работала, но поднималась проводить мужа на службу и ставила целых два будильника, чтобы точно не проспать. Хорошая жена, крепкая семья… Только следом идет еще одна строчка, на девятнадцать сорок пять. Именно на то время, когда гонец от Седова якобы позвонил в дверь.

– Приплыли, – сказала Анжелика.

Зиганшин пожал плечами:

– Только это чистая дедукция. Доказухи нет.

– Ой, захотим – докажем. Все равно Оксана не в себе и судить ее за убийство Рогачева нельзя.

– На принудительное лечение могут отправить.

Анжелика вздохнула.

Зиганшин предложил, раз все ясно, не терять времени с Ирочкой, а сразу ехать к Давиду Ильичу, и Анжелика согласилась было, но в последний момент передумала:

– Нет, давай все же сгоняем, раз договорились, нехорошо формировать у населения понятие о правоохранительных органах как о каких-то неадекватах, которые сами не знают, чего хотят. Да мы за разговорами почти приехали уже.

Ирочка оказалась хрупкой блондинкой с кудряшками и зычным басом ротного старшины. С первых слов стало ясно, что здесь информацию вытаскивать клещами не придется.

Проведя их в маленькую, но просторную гостиную, Ирочка сразу заявила, что обладает черным глазом и тяжелой рукой, и поэтому ничуть не удивлена, что, раз в году собравшись напомнить о себе подруге детства, выбрала именно ту секунду, когда лучше было этого не делать.

– Всю жизнь так, – громким басом сокрушалась Ирочка, – я как сила, которая вечно хочет зла и вечно совершает благо, только наоборот. Куплю детям путевки в санаторий – пожалуйста, кишечная инфекция. Такое все… И тогда меня будто под руку толкнули – звякни Рите, а то давно не виделись. И я ведь знала про свое это свойство, но все равно! Что от звонка случиться-то может, подумала я!

Последние слова доносились уже из кухни. Зиганшин с Анжеликой переглянулись, он состроил гримасу, мол, я же говорил, нечего тут ловить, кроме доморощенной метафизики, давай собираться.

Ирочка вернулась с подносом, на котором стояла чуть запотевшая бутылка минералки и безукоризненно чистые стаканы тонкого стекла.

Зиганшин улыбнулся, ему было приятно такое сдержанное гостеприимство.

Ирочка села в кресло напротив и принялась рассказывать так напористо и энергично, что не было возможности ее остановить.

Она сообщила, что в детстве дружила с Маргаритой только потому, что ее заставляла это делать мама, ученица Риммы Семеновны. Тихая, забитая девочка ей совсем не нравилась, с Ритой было скучно, но приходилось время от времени встречаться.

Только став взрослой, Ирочка поняла, что Рита трусиха не сама по себе, просто она задавлена суровой родительницей, и не так боится за себя, как за то, чтобы не огорчить мать.

– Римма Семеновна родила Маргариту очень поздно, и в крайне неудачный момент, – разливалась Ирочка, – у нее как раз были хорошие шансы занять директорское кресло, а тут вдруг бац! Ребенок, про который она была уверена, что это климакс. Естественно, она постаралась вернуться к работе как можно скорее, но все равно декрета хватило, чтобы на должность назначили другого человека, и этого она никогда не простила своей дочери.

– Но ведь не все в жизни происходит как мы хотим, – заметила Анжелика, – я вот тоже, как только замаячит перспектива продвижения по службе, сразу оказывалась в положении. Прямо рок какой-то, ну так что ж? Существуют гораздо менее приятные причины краха карьеры. Например, рак…

– Ну так она и относилась к Ритке примерно как к раку! – азартно воскликнула Ирочка. – Это ужас был вообще! А тут еще для полного счастья померла ее собственная мамаша, которая вела дом, и бедная Римма осталась, как дура, без домработницы, без директорского кресла, и с ребенком на руках. Ну ничего, она быстро все наладила. Вроде бы интеллигентная семья, а как в глухой деревне: дочери десять лет, матери дела нет. Полностью перевалила на Ритку все хозяйство, а учится она там, не учится – по фигу. Главное, чтобы обед сварила. У Риты был прекрасный слух, так думаете, ее терзали музыкалкой, как меня? Ничего подобного! Росла как сорная трава, ни в какие кружки не ходила. Я вот психологией увлекаюсь, так у нее был такой классический случай выученной беспомощности, что я даже статью об этом хотела написать. Кучу материала изучила и написала-таки, а комп взял и сожрал текст, прежде чем я его выложила.

Зиганшин украдкой толкнул Анжелику. Втягиваться в научный диспут ему совершенно не хотелось.

– Поначалу я, конечно, расстроилась, – напористо продолжала Ирочка, – а потом поняла, что и правильно, потому что часами можно рассуждать о бессмысленных рабских работах, непредсказуемости наказания и прочей лабуде, а на самом деле все гораздо проще: выученная беспомощность возникает, когда родители относятся к детям, как к вещам, а не как к людям, вот и всё.

«Глубоко», – хмыкнул про себя Зиганшин и снова ткнул Анжелику. Ирочка выдержала эффектную паузу и понеслась дальше:

– Вы можете подумать, что я специально лью грязь на Римму Семеновну, потому что она в итоге прокатила мою маму. Ну да, мы все на нее злы, но то, что я говорю, это правда.

– Каким образом прокатила?

– Ну как это бывает. Пока ты в учениках и прислужниках, все нормально, но время идет, ты матереешь, и тут или тебе очень сильно повезет, и твой учитель оказывается действительно великим человеком и выводит тебя на самостоятельную орбиту, или надо набраться мужества и уйти в другое место, где тебя учеником никто не знает. Маме пришлось выбрать второй вариант, потому что Римма Семеновна не терпела рядом с собой самостоятельных специалистов. Ну это бы ладно, но потом она из чистой мести маме задробила докторскую и дала такой разгромный отзыв на монографию, что, как говорится, слава богу, что не тридцать седьмой год. Ну не суть. Знаете, очень часто репутация— это одно, а сам человек – совершенно другое. Про Римму Семеновну все говорили прямо-таки с придыханием: «О, это глубоко порядочный человек!» – потому что она любила порассуждать о благородстве и всяком таком, а на деле? Загнобила собственную дочь, попортила кровь многим талантливым людям, не одной только маме.

– Зачем же вы общались с Маргаритой, если Римма Семеновна так насолила вашей семье? – спросил Зиганшин.

– Да как-то жалко было Ритку, она же не виновата… А если совсем честно, то мне Костя нравился, поэтому я с ней дружила. Думала, буду с ними в одной компании, глядишь, рано или поздно Костя разглядит во мне свою судьбу, – Ирочка усмехнулась, – сейчас-то, конечно, слава богу десять раз, что он так меня и не заметил…

– Почему?

Ирочка нахмурилась и поджала губы. Странно, еще секунду назад она словоохотливо поливала грязью покойную Римму Семеновну, а как речь зашла о Рогачеве, вдруг замкнулась.

– Почему же? – повторил Зиганшин. – Чем плохо было бы разделить судьбу с Константином Ивановичем?

– Да ничем, – нашлась Ирочка, – просто потом я встретила своего будущего мужа.

То, что она врет, было совершенно ясно. Тем более из результатов оперативной проверки было известно, что будущий муж стал бывшим, как только дождался совершеннолетия младшего ребенка и немедленно женился на другой. Не настолько завидная участь, чтобы радоваться, что ради нее упустила красавца Костю.

– Расскажите нам правду, – просто сказала Анжелика, – потому что дело очень серьезное, и если мы будем действовать в потемках, могут пострадать хорошие люди. Потому расскажите правду.

Ирина долго колебалась, но в конце концов сдалась.

Самому замкнутому человеку необходимо хоть изредка делиться с кем-то своими чувствами и переживаниями, только близкие не всегда для этого годятся. Иногда нам просто стыдно или неловко открывать душу тому, кто рядом, но бывает и такое, что мы скрываем от них тайны, которые разрушат наши отношения.

Ирочка сама не поняла, как стала для Оксаны доверенным лицом. Они виделись очень редко, только на официальных сборищах по случаю дней рождений, и то перекидывались максимум парой фраз, а потом общение и вовсе сошло на нет. Изредка перезваниваясь с Маргаритой, Ира знала, что у них происходит, сочувствовала, но не считала себя к чему-то обязанной и вообще предпочитала грустную тему не обсуждать. У нее своя семья, свои дети.

Сближение началось, когда Ира, парикмахер-визажист по специальности, приехала подстричь Оксану. Прошло уже два года после смерти Петеньки, а она все не выходила на улицу, и Давид с Маргаритой решили, что стильная стрижка, может быть, как-то развлечет, встряхнет Оксану, потому что она всегда любила хорошо выглядеть.

Ира ехала к Дымшицам с опаской. Зная от Маргариты, что Оксана в тяжелой депрессии, она ожидала увидеть нечесаное, опустившееся существо и ругала себя за то, что согласилась приехать, когда Оксана дома одна. Мало ли что взойдет в голову сумасшедшей…

Каково же было ее удивление, когда дверь открыла в точности та Оксана, какой Ира помнила ее с юности – ухоженная, аккуратная, разве что сильно похудевшая.

Она приветливо улыбнулась, провела гостью в уютное, насколько это возможно для съемной квартиры, помещение, угостила чаем с домашним печеньем, в комнате Ирина заметила швейную машину в рабочем положении – словом, ничто не выдавало глубокого горя Оксаны.

Если бы Ирина промолчала, то просто сделала бы стрижку и ушла, но она вдруг неожиданно для себя самой спросила: «Как вы справляетесь?» – и это бестактное участие победило Оксанину сдержанность.

Женщина расплакалась, и в тот день до стрижки так и не дошло. Ирина приехала через неделю, потом еще через месяц…

Ирина понимала, что сама по себе она Оксане не нужна, просто служит жилеткой, ямкой для секретов, и нельзя сказать, чтобы это ей сильно нравилось, но она уважала горе молодой женщины, и не могла оттолкнуть ее от себя, коль скоро общение шло Оксане на пользу. Это заметили и Давид с Маргаритой, правда, приписывали улучшение новым прическам, а Ира не собиралась рассказывать, что дело совсем не в них.

С ранней юности Оксана пользовалась большим успехом у молодых людей, но сама оказалась однолюбкой. В десятом классе она ответила взаимностью Косте Рогачеву и полюбила его так, что не смотрела ни на кого другого. Костя просил сохранить их отношения в тайне, потому что, если о них узнает хоть одна живая душа, это тут же станет известно его матери, женщине суровой и непреклонной. Она ни за что не позволит Косте встречаться с одноклассницей, а если он не послушает, то превратит жизнь Оксаны в ад. Во всяком случае, хорошего аттестата ей точно не видать.

В юности многие вещи воспринимаются иначе, и таинственность, унизительная для взрослого человека, неискушенной девушке кажется романтикой, как и все, что отходит от незамысловатого сюжета «залет – свадьба – ребенок – второй ребенок – внуки – смерть». Душа требует страстей и трудностей, именно того острого блюда, которое так претит «на повороте наших лет».

Сразу после выпускного Оксана с Костей стали любовниками, и тут порядочность и честность девушки сыграли с ней очень злую шутку. Она твердо решила, что, раз отдала Косте свою невинность, значит, он теперь ее единственный мужчина навсегда, и только за него она имеет право выйти замуж. Рогачев в принципе не возражал, но все время у него находились какие-то обстоятельства непреодолимой силы. Всегда надо было немножко подождать и объявлять о том, что они пара, тоже всегда оказывалось слишком рано, потому что, не дай бог, узнает мать. Выгонит из дома, и где они тогда будут жить? И на что? Нет, лучше Костя пока будет играть роль безнадежно влюбленного, но как только он получит диплом…

Оксана верила и ждала, держа встречи с возлюбленным в строжайшем секрете и считая дни до диплома. Только когда до него осталось совсем чуть-чуть, произошла эпическая ссора. Костя вдруг страшно оскорбился, когда Оксана радостно сообщила ему, что ее берут на престижную работу с отличным окладом. Заявил, что она хочет подкупить его, а он, между прочим, не альфонс и не собирается жениться из-за денег. Она душит его, а ведь он так хотел сделать ей предложение! Ну а теперь по понуканию он конечно же не может, особенно когда его назвали альфонсом.

И гордо удалился, оставив Оксану в отчаянии и с чувством страшной вины, что она собственными руками разрушила великую любовь разговорами о деньгах.

Ссора длилась несколько месяцев, после чего Костя милостиво вернулся, но взял возлюбленную на испытательный срок. Ибо он думал, что она… А она… в общем, ей предстоит еще хорошенько постараться, чтобы доказать, что она достойна стать женой прекрасного Константина Рогачева.

Оксана была человеком волевым, сильным и смогла во имя любви блокировать собственный здравый смысл. Она шла к главной цели – во что бы то ни стало выйти замуж за Костю, своего первого и единственного мужчину.

Стиснув зубы, она старалась как могла, угадывала все мысли и побуждения возлюбленного, чтобы доказать, что ни с кем другим он не будет так счастлив, как с ней, но Костя все держал ее на коротком поводке, и только когда отец раскрутил бизнес и внезапно превратился в состоятельного человека, Рогачев заговорил о свадьбе как о деле решенном.

И снова ей удалось поверить, что это просто совпадение и Костя женится не потому, что она стала богатой невестой, а потому, что доказала-таки ему свою любовь.

Рогачев почему-то все не решался познакомить ее с мамой и медлил представиться Оксаниным родителям, и пока тянул, произошло сразу два события: папа как стремительно забогател, так же стремительно и разорился, а Оксана забеременела.

Чтобы остаться в живых, им пришлось продать все имущество. Папа пустился в бега, они с мамой оказались на улице, и Костя тут же дал задний ход. Нет, он как бы не отказывался от невесты, но двери своего дома ей не открыл и потребовал сделать аборт, на что Оксана пойти ни в коем случае не могла. Для нее аборт был равносилен убийству.

Ну а дальше Костя логично заявил, что если Оксана не способна убить ради него, то какая же из нее получится жена. Не будет он связывать свою жизнь с женщиной, которая думает только о себе и своих прихотях.

В итоге Оксана осталась на улице, беременная, и с матерью, которая всегда была с мужем как за каменной стеной и самостоятельно умела решать только, приготовить на гарнир макароны или картошку.

Тут девушка вспомнила о преданном поклоннике Давиде Дымшице. В школе он был влюблен, казалось, не больше, чем другие, но со временем другие нашли себе других, а Давид остался верным рыцарем и пажом. Он ничего не требовал, даже не слишком докучал Оксане, просто время от времени давал о себе знать, мол, я есть, люблю тебя и жду.

К сожалению, после сильных ударов судьбы человек на время теряет способность мыслить здраво, и сам не понимает этого. После предательства Кости Оксана пребывала словно в тумане, и не соображала, что творит, хотя со стороны ее действия казались образцом трезвого расчета.

Она пригласила Давида на свидание, тут же переспала с ним и, выждав минимальный срок, сообщила о задержке. Дымшиц немедленно предложил руку и сердце.

Выйдя замуж от отчаяния и безысходности, Оксана твердо решила сделать Давида счастливым, заботилась о нем, и сама не заметила, как полюбила мужа.

О Рогачеве она теперь вспоминала с омерзением, будто очнулась от дурного сна, и с трудом понимала, как позволяла ему так унижать себя. Это был морок, который, к счастью, развеялся.

Только Костя был лучшим другом мужа, и отказать ему от дома было невозможно. Пришлось бы признаться в том, что она женила на себе Давида обманом, и ребенок, появления которого он так ждет, – не от него. Давид был очень гордый человек, и после этого жить бы с ней ни за что не стал, несмотря на всю свою любовь. Для настоящих мужчин любовь – это не повод вытирать об себя ноги.

Поэтому Оксана терпела Костю, который являлся, как к себе домой, часто без приглашения, ел ее еду, тискал мимоходом и упивался сознанием, что в любую секунду может разрушить ей жизнь. Кажется, именно тогда он действительно любил ее, точнее, не саму Оксану, а то чувство власти и всемогущества, которое он испытывал благодаря ей.

Но этого казалось ему мало, он продолжал мучить ее признаниями в любви, якобы был ошарашен неожиданным известием о беременности, ей следовало просто подождать немножко, и он бы обязательно женился, но она прыгнула в койку к его лучшему другу. Мало ей, что разбила ему сердце, так еще и дружбу хотела разрушить.

Слава богу, Оксана узнала, что такое настоящая любовь и настоящие супружеские отношения, поэтому дешевая патетика больше на нее не действовала, но Костя не сдавался.

Он не рассказывал Давиду про свое отцовство, наверное, потому, что не хотел портить игру, но с удовольствием разыгрывал перед ним роль беззаветно влюбленного, чтобы Давид чувствовал себя неловко.

Когда стало ясно, что Петя болен и нужны деньги на его лечение, Оксана попросила их у Рогачева, но он преспокойно заявил, что, во-первых, денег у него нет ни копейки, а во-вторых, он совсем не уверен в своем отцовстве. Напротив, почти убежден, что Оксана сделала от него аборт и быстренько забеременела от Дымшица. А может, вообще наврала ему про беременность, чтобы он женился, когда их с мамашей вышвырнули на улицу. От такой стервы, как Оксана, всего можно ожидать.

Оксана плюнула ему в лицо и забыла. Ей надо было думать о ребенке.

После смерти Петеньки Костя неожиданно быстро женился на Маргарите. Трудно сказать, что подвигло его на этот шаг – понимание ли, что он стареет и становится уже не таким лакомым кусочком для элитных невест, или какие-то иные соображения, но теперь он стал членом семьи и совершенно невозможно стало от него избавиться.

Оксану теперь ничто не волновало, кроме душевного состояния Давида. Она готова была, что муж, узнав правду, выкинет ее на улицу, но не хотела причинять ему боль, поэтому молчала и была приветлива с Рогачевым, лишь бы только он не признался, что был настоящим отцом Петеньки.

Время шло. На девяносто третьем году ушла из жизни Римма Семеновна, но Оксане от нее достались не только картины. Нотариус вызвала ее к себе и, исполняя последнюю волю покойной, передала конверт, в котором оказалась коротенькая записка следующего содержания: «Рогачев настучал мне, что Петя от него. Поставь за меня свечку, что я Давиду не сказала, и в другой раз лучше выбирай любовников».

В этом месте Ирочкиного рассказа Зиганшин вспомнил слова Давида Ильича, как бабушка после сердечного приступа хотела отдать им картины, но на следующий день передумала. Она позвонила на кафедру, и Дымшиц вне себя от радости рассказал лучшему другу, что скоро деньги будут и Петя поправится.

Рогачев, видимо, тут же понесся к Римме Семеновне с признаниями, что настоящий отец ребенка – он. Зачем он это сделал? Твердо решил жениться на Маргарите и не хотел лишаться ценного имущества? Или так ненавидел Оксану за то, что вырвалась из-под его зависимости и обрела счастье с Давидом, что не пожалел собственного ребенка?

Зиганшин вздрогнул от тоски и отвращения. Как тягостно жить человеку с такой черной душой…

Что ж, Римма Семеновна после тяжелой внутренней борьбы решила отдать картины ради спасения родного правнука, но тут очень кстати выясняется, что это вовсе не правнук, не родная кровь, а чужой ребенок чужой и лживой девки, обманом втершейся в семью. С какой стати жертвовать ради него фамильными ценностями?

Римма Семеновна до последних дней жизни работала, занималась своим любимым искусствоведением и не утруждала себя заботами о малыше. Она просто плохо знала Петеньку, не успела привязаться к нему так, чтобы кровное родство перестало иметь значение. Да, ребенок страдает, но он не один такой. Много чужих детей болеют, такова жизнь.

Да, бабушка была кремень, но все же не совсем конченая. Все-таки не рассказала Давиду, что ребенок не от него…

А с другой стороны, знала, какой подонок Рогачев, и все же позволила ему жениться на своей дочери. Промолчала, не отговорила Маргариту от брака с негодяем. Почему? Думала, пусть лучше Рогачев войдет в дом и дочка останется при мне прислугой, чем выйдет неизвестно за кого, не дай бог уедет, поживет с нормальным человеком и поймет, как я всю жизнь ее подавляла?

А вдруг Костя нравился ей, потому что она видела в нем родственную душу и знала, на какие струнки жать, чтобы управлять им?

Или видела, что Маргарита любит Костю с такой силой, что ради брака с ним пошлет подальше собственную мать? Да, наверное, Римма Семеновна это чувствовала и не стала обострять, но все-таки отомстила дочери за потенциальное предательство, составив завещание в пользу внука. Заодно и Оксану повозила мордой об стол.

Только это все догадки, теперь никогда не узнать, о чем думала эта суровая женщина.

А бедная Оксана Максимовна должна была улыбаться Рогачеву даже после того, как узнала, что он отрезал сыну все пути к выздоровлению. Должна была его терпеть, потому что иначе все стало бы известно мужу.

Дымшиц сказал, что не хотел второго ребенка, в том числе и потому, что боялся своей дурной наследственности. Только наследственность была не его, и если бы он это знал, то мог бы построить свою жизнь иначе.

Мог бы заставить Оксану родить еще или развестись с ней и жениться на хорошей честной женщине.

А вдруг Оксана думала, что если бы он узнал, что Петенька, которого он любил и оплакивал, не от него, то стал бы горевать намного меньше?

Зиганшин поразился абсурдности этой мысли. Только она не намного более абсурдна, чем его идиотские рассуждения, что он не любит своих детей, потому что они не от него. Боже, какой он был идиот, и почему многие важные вещи узнаешь только через горе? Потому ли, что счастье выбираешь сам, а горе обрушивается на тебя без спроса и предупреждения?

Он так задумался о своих детях, что отвлекся от разговора, а между тем Ирочка рассказывала, что тяготилась своими отношениями с Оксаной Максимовной, которые стали напоминать, в конце концов, алкоголизм, где Ирочке отводилась роль водки. Оксана сама тяготилась своей зависимостью от Иры и честно пыталась от нее избавиться. Иногда паузы в общении достигали полугода, но потом Оксана срывалась, вызывала Иру якобы на стрижку, а сама плакала и жаловалась на жизнь, а потом наступало что-то вроде похмелья, Оксана звонила подруге, умоляла ничего никому не рассказывать. Ира обещала и держала слово, хотя не любила хранить секреты. Немного обижало, что ее собственная жизнь не интересовала Оксану ни в малейшей степени, нечего было даже пытаться заводить разговор о собственных проблемах, которые в принципе действительно представлялись мелкими по сравнению с горем подруги. Искупая свое равнодушие, Оксана направляла к Ирине на стрижку всех своих знакомых, делала дорогие подарки, которые были не в радость, но приходилось терпеть.

Несколько дней в году можно посвятить женщине, которую судьба наказала гораздо злее, чем тебя.

Очень тяжелой оказалась их предпоследняя встреча. Оксана была совершенно убита бесцеремонным визитом какой-то бабки, благодарившей ее за спасение внука. «Значит, Петю можно было вылечить!» – твердила Оксана, и не слушала Ирочкиных возражений, что прошло почти двадцать лет, медицина за это время сильно продвинулась, а когда болел Петя, эффективных препаратов просто не существовало в природе.

Оксана была совсем плоха, Ирочка просидела с ней весь день, и впервые дождалась возвращения Давида Ильича с работы, хотя обычно уходила раньше, чтобы не сталкиваться с ним. Оксана не хотела, чтобы муж знал, что они общаются.

Ира хотела поговорить с Дымшицем, чтобы он показал Оксану хорошему психотерапевту, но постеснялась, думая, что ее разговор наедине с Давидом насторожит подругу.

Поэтому она молча ушла, а у Дымшицев дело, кажется, кончилось валокордином и таблеткой снотворного.

На следующий день Оксана против обыкновения не дала о себе знать. Ирочка встревожилась, позвонила сама (женщины общались только по городскому телефону, который оперативники проверили невнимательно и не установили, что подруга Маргариты Ирочка связана с Оксаной, иначе, разумеется, этот разговор состоялся бы гораздо раньше).

В общем, Ира позвонила, предложила помощь, сказала, что готова приезжать хоть каждый день, пока Оксане не станет легче, но подруга неожиданно спокойным тоном извинилась за свой вчерашний срыв. Она сожалеет, что дала волю злым и темным чувствам, но теперь все хорошо. Она рада, что этот ребенок поправился, вот и всё.

Ирочке почувствовалась какая-то фальшь, но она так устала быть громоотводом для чужого горя, что не нашла в себе сил настаивать и только радовалась, что Оксана больше ее не зовет.

За несколько дней до трагедии подруга вдруг без предупреждения приехала к ней в салон и попросила сделать комплекс косметических процедур. Она выглядела хорошо, была оживленной, энергичной и даже какой-то веселой, так что Ира решила, что тот последний приступ послужил переломным моментом, и Оксана начала потихоньку освобождаться от горя. А может, Давид Ильич все-таки отвел жену к врачу.

– Только я обрадовалась, что у нее начинает налаживаться, как вдруг на тебе такое! – воскликнула Ирочка.

Зиганшин поймал грустный взгляд Анжелики. Что ж, лишнее доказательство. Готовясь к самоубийству, многие женщины наводят на себя лоск. Наверное, Оксана Максимовна, позволяя себе это последнее кокетство, не думала, что тело ее будет изуродовано взрывом. Бедная, бедная женщина…

– Какой урод мог совершить такое! – пробасила Ирочка, залпом выпила стакан воды и умчалась в кухню за новой минералкой.

Зиганшин вдруг вспомнил рассказ учительницы музыки. Мать Рогачева подсовывала ему варианты контрольных работ, приговаривая, что они слишком сильно обездолены судьбой, чтобы позволить себе роскошь моральных принципов. Жизнь все у них отобрала, так что теперь Костя должен брать от жизни все. Что ж, это распространенная философия, и правоохранительным органам приходится иметь дело как раз с ее носителями. Те, кто поглупее да посмелее, берут все подряд, а умные и трусливые – только то, за что им ничего не будет. Но это уж берут до донышка…

Да что кивать на других, если он сам много лет был таким. Ну или почти таким. Когда Лена предала его ради богатого жениха, он тоже решил, что жизнь выдала индульгенцию. Раз настоящего счастья ему никогда больше не видать, то справедливо не отказывать себе в разных мелких радостях.

Но только чужое счастье он не забирал. Старался не забирать.

С неожиданной, почти пугающей ясностью вспомнилась встреча с бывшей одноклассницей, как бы случайная, а на самом деле, наверное, нет. Про эту толстую некрасивую девочку он знал, что она влюблена в него, но, поглощенный Леной, о ней не думал, а после школы ни разу не вспоминал, пока не столкнулся с ней возле булочной. Он тогда учился на втором курсе школы милиции, одноклассница приобретала благородную профессию врача, но внешне совершенно не изменилась. Слово за слово, и он оказался у девушки дома, а там выяснилось, что родители – на даче, в холодильнике ждет бутылка вина и полный комплект домашней еды, даже пирог имеется. Похоже, одноклассница хорошо подготовилась к случайной встрече. Зиганшин тогда уже не любил алкоголя, точнее, того состояния, которое он вызывает, и предпочитал обходиться без него, но тут как-то растерялся и под напором одноклассницы пропустил рюмку, а дальше пошли какие-то высокодуховные разговоры о любви, которой хватит на двоих, и прочем таком. Одноклассница выразила полную готовность уврачевать его душевные раны своею любовью и лаской, и настала минута, когда Зиганшин подумал: «А почему нет?» Почему бы не принять эту жертву, раз она сама только об этом и мечтает? Почему Лена может делать ему больно, а он этой восторженной дуре – нет? Если высшая цель ее жизни – сделать его счастливым, зачем ей мешать? Пусть старается, раз хочется.

И никогда в своей жизни, ни до, ни после того вечера, он не вожделел женщину так сильно, как тогда хотел трахнуть одноклассницу. Это был какой-то совершенно животный, свирепый порыв, что у него даже скулы сводило.

И все же в последнюю секунду ему удалось остановиться. Пряча глаза, он пробормотал, что пока хочет быть один, не готов к серьезным отношениям, а одноклассницу считает слишком хорошим другом, чтобы портить все сексом.

И убежал, хотя возбужден был так, что искры из глаз сыпались.

На улице он немного отдышался и интуитивно понял, что избежал какой-то страшной опасности, хотя и не сообразил тогда, какой именно, но на всякий случай дал себе зарок больше никогда не пить и держался этого правила до сих пор.

Теперь понятно, от чего он тогда уберегся. Поддался бы соблазну, превратился бы в такого же, как Рогачев, вампира, питающегося чужой радостью.

А толстая одноклассница стала еще в три раза толще, по классике жанра вышла за дрища, и Бог многократно благословил их союз качественными детишками.

Он видел ее несколько лет назад на встрече одноклассников, куда сдуру поехал в сентиментальной надежде повидаться с Леной, которая, естественно, не пришла.

Одноклассница не без злорадства заметила, что он до сих пор один, Зиганшин признался, что в тот вечер так хотел ее, что еле ноги унес, и последний ледок между ними был сломлен.

Ирочка протянула ему стакан воды, заставив вынырнуть из воспоминаний.

Хорошая женщина… А ведь могла распорядиться информацией совсем иначе. Например, шантажировать Оксану или просто рассказать все Давиду Ильичу из соображений якобы справедливости.

Все в этом деле – хорошие люди, тем легче было Рогачеву их мучить.

Он мог хотя бы отдалиться от старого друга, но нет, ему нравилось наблюдать, как Оксана корчится от бессильной ненависти. Нравилось, наверное, еще изображать перед собственной женой, что «первая любовь не ржавеет», демонстративно вздыхать по Оксане, чтобы Маргарита полнее чувствовала собственное ничтожество.

А когда гости уходили, Давид, наверное, радовался, как ему повезло с другом.

И это Оксана тоже должна была терпеть. Только всему есть предел.

Выйдя от Ирочки, Ямпольская и Зиганшин как по команде глубоко вдохнули колкого морозного воздуха. Сели в машину, но Зиганшин не спешил трогаться.

– Дай-ка сюда. – Он протянул руку.

Анжелика достала из сумочки телефон Оксаны Максимовны. Зиганшин удалил будильник на девятнадцать сорок пять и вернул Ямпольской.

– Ну что, за неустановлением лица? – усмехнулась она.

– За ним, родимым.

– А как же истина?

– Это такая истина, что уже хуже вранья.

– Согласна.

– Эх, не бывать мне начальником отдела…

– И никто не узнает, какие у меня мощные ум и интуиция…

– Что поделать.

– Да уж, нечего поделать. Поехали к Давиду Ильичу. Только он не дома, а в больнице с женой.

* * *

Не успел Зиганшин проснуться в субботу и помечтать о ленивом выходном, как Фрида огорошила его новостью, что они едут в центр планирования семьи.

– В смысле? – спросил Зиганшин, отзевавшись. – По мне, так мы уже напланировались дальше некуда.

Оказалось, нет. Мама Фриды и мама Зиганшина дали денег на суррогатную мать, и когда Фрида чуть не замерзла в автобусе, это она, оказывается, ездила к врачу и выяснила всю процедуру.

– Нет, нет и нет! Никуда не поеду. И так пятеро.

– Слава, во-первых, думай о том, что общее количество детей возрастет всего на двадцать процентов, а главное, ты имеешь право на своего собственного ребенка.

– Интересно, а эти чьи?

– Ты имеешь право, – упрямо повторила Фрида.

– А ты?

– У меня из-за сильных спаек не получится взять яйцеклетку.

– Ну и все. Хватит нам ребятишек. Батоны только-только спать по ночам начали, и снова-здорово. Верни мамам деньги, и закрываем проект.

Фрида продолжала сидеть на краю постели, внимательно глядя на него.

– Нет, – повторил Зиганшин уже без прежней уверенности, – ну нет.

– Собирайся.

– А если она нас обманет? Такое сплошь и рядом. Деньги возьмет, а ребенка оставит себе, и ничего ты не сделаешь.

– Ничего. Мы это обсуждали, и мамы готовы к такому повороту.

Зиганшин поморщился:

– Фридочка, правда, не нужно этого.

Она встала:

– Славочка, неужели ты до сих пор думаешь, что твое мнение тут что-то еще значит?

Он засмеялся.

– Что ты, зайчик.

– Ну и собирайся тогда.

Зиганшин взял Фриду за руку и притянул к себе:

– А ты не боишься, что если появится мой кровный ребенок, я стану хуже относиться к нашим детям?

Жена улыбнулась:

– Нет, Слава, этого я не боюсь. Поехали.

Маргарита припарковалась возле роддома и стала ждать, когда Вадим выйдет после дежурства. Он хоть и был профессором, но любил работать по ночам, кроме того, его часто вызывали на сложные случаи, так что у них оставалось совсем немного времени друг для друга.

Что ж, она тоже устроилась на работу. Редактор звал ее к себе в издательство, но Маргарите захотелось настоящей жизни, и она поступила учительницей в школу, настолько не престижную, что там закрыли глаза на ее гигантский перерыв стажа и отсутствие педагогического опыта.

Отцовский архив она показала ученику академика Дымшица, который сейчас стал совсем стареньким профессором и возглавлял кафедру в педагогическом университете.

Видимо, он не был знаком с творчеством Константина Рогачева, потому что не заподозрил ничего плохого, а просто стал готовить папины рукописи к публикации. Хотел активно привлечь к этому делу Маргариту, но ей было некогда. Она стала работающим человеком, а кроме того, у нее еще Давид, которому надо помогать ухаживать за Оксаной. Физически она совсем выздоровела, но голова сильно пострадала. Она теперь стала как пятилетний ребенок, и врачи говорят, что это уже вряд ли изменится к лучшему.

Но Давид все равно счастлив, что она жива, и радуется, когда Оксана улыбается ему.

Правда, Вадим обещал устроить консультацию у какого-то невероятно умного профессора, вдруг поможет?

Маргарита взглянула на дверь. Вадима еще не было, что ж, она подождет. И час, и два, и сколько нужно, потому что у него может быть «сложный случай». Нет унижения ждать, когда мужчина занят делом.

А если вдруг она его и не дождется, тоже ничего страшного. Она научилась быть сама с собой, а не просто чьей-то тенью. В сорок семь лет, конечно, это поздновато, но лучше поздно, чем никогда.

Маргарита улыбнулась и подумала, что скоро начнется выписка и надо будет отъехать, чтобы освободить место счастливым родителям. Отогнать машину за угол, а самой сесть в кафе и ждать Вадима.

За перекрестком как раз освободилось местечко, Маргарита стремительно ринулась туда, успев в последнюю секунду перед громадным внедорожником, который тоже нацелился на это место.

Маргарита эффектно, немного рисуясь, поставила свой «мерседес» и моргнула джипу аварийкой. Через секунду в сумочке ожил мобильный. Она обрадовалась, что это Вадим, но оказался незнакомый номер.

– Ай-ай-ай, Маргарита Павловна, – засмеялись в трубке, – нарушаем, значит?

Обернувшись, она увидела, что джип, оставшись посреди дороги, тоже включил аварийку, и из него выходит тот самый красивый полицейский.

Маргарита открыла дверцу и помахала ему.

– Рад вас видеть, Маргарита Павловна, – улыбнулся полицейский, подходя, – вы божественно паркуетесь.

– Спасибо. Простите, что перехватила у вас место.

– Да ничего, мне на секундочку. До кассы только добежать.

Он кивнул в сторону роддома, и Маргарита постеснялась спрашивать подробности.

– Хотите, я пока покатаюсь вокруг, а вы поставьте.

– Сойдет и аварийка.

– Скажите, а ничего нового по делу не появилось? Преступника так и не нашли?

Улыбка на его лице погасла.

– Нет, Маргарита Павловна, не нашли, и не думаю, что когда-нибудь найдем. Вы уж простите…

Content

Мария Владимировна Воронова
У тебя есть я