Жан-Пьер Баблон

Генрих IV

Предисловие

«Единственный король, о котором народ сохранил память» — эта лапидарная фраза неизвестного автора второй половины XVIII века с предельной точностью определяет посмертную судьбу короля Генриха IV. Подобной похвалы не удостоился ни один монарх: ни причисленный к лику святых Людовик, вершивший суд под дубом в Венсеннском лесу, ни «отец народа» Людовик XII, ни «король-рыцарь» Франциск I, ни последние Бурбоны.

Французы никогда не подвергали поношению Генриха IV. После его смерти даже не последовало непременного в таких случаях изменения политического курса и состава правительства. Совсем наоборот, именно смерть обеспечила ему стойкую популярность. В этом, как и во многом другом, с ним может сравниться только Наполеон, император, имя которого стало обрастать легендами еще во время его недолгого пребывания на острове Святой Елены. Но Генрих IV никуда не был сослан, он не прошел через историческое «решето» и чистилище. 14 мая 1610 года в мгновение ока он шагнул в бессмертие, увенчанный всеми добродетелями, словно безвестный монах из Ангулема Франсуа Равальяк обладал чудодейственной силой, высвободив острием своего кинжала дух героя, таившийся до сих пор под грубой оболочкой.

Смутное время регентства Марии Медичи озарило затем ретроспективным блеском десятилетие 1600–1610 гг., которое стало казаться иотерянным раем и останется таковым навсегда или почти навсегда. Король, которого совсем недавно обливали грязыо проповедники и преследовали убийцы, прославлялся теперь как святой, отец народа, поборник религии, защитник отечества и всей французской нации.

Всеобщая молва, орган общественного мнения, возложила на его чело новую корону, корону бессмертия. Это была его третья корона: он был королем Наварры, Франции, а в 1610 году стал королем-мучеником.

Генрих IV — лицо реальное, историческое, но одновременно и легендарное. Снова писать о нем — занятие рискованное. К чему сызнова пересказывать огромное число всем известных и порой анекдотических эпизодов из его жизни? Зачем еще раз пытаться обрисовывать эту яркую личность, которая возбуждала интерес многих историков? Просто чтобы добавить еще одну биографию к сотням других?

Однако же этот человек из прошлого продолжает бросать вызов поколениям, возбуждать их любопытство. Его иронический пристальный взгляд не оставляет нас равнодушными. Сын Жанны д’Альбре — не каменный командор, не святой с церковных витражей, не доблестный герой и не проповедник. Он привлекает наше внимание своей исключительной жизненной силой, контрастными оттенками своего характера, открытостью своих достоинств и недостатков, дерзкой волей к самоутверждению.

Мало кто из персонажей далекого или недавнего прошлого сохранил из поколения в поколение столь неизменный интерес к себе. Не последнюю роль в этом играет большое количество свидетельств о его жизни, будь то уже давно известные или обнаруженные недавно. Их изобилие стимулирует воображение, позволяет понять этого человека во всех его проявлениях, познать грани характера этого Протея, так изумлявшего историка Мишле.

Если отвлечься от его остроумных выходок и пресловутого бахвальства, Генрих IV резко отличался от мира, в котором он жил. Его чувствительность, мягкосердечие, терпимость, приступы меланхолии и скептицизма, его непосредственность вообще-то характерны для его времени, но их сочетание в одном человеке выделяет его из общей массы. Человек XVI века, особенно периода религиозных войн, к какому бы вероисповеданию он ни принадлежал, нам совершенно чужд. Рафинированный и жестокий мир, в котором он жил, кажется нам удаленным на световые годы, а соответственно и двор Валуа сияет для нас не более, чем свет потухшей звезды.

Но некоторые представители этого поколения ускользают из этих далей непостижимого. Во всяком случае три великих имени принадлежат к интеллектуальному миру наших современников: Монтень, Сервантес и Шекспир. И рядом с этими художниками-мыслителями стоит король — Генрих IV. Свободомыслие и прочие совпадения, сближающие с ними, не случайны. Все четверо, разумеется, наряду с многими другими, непосредственно способствовали формированию современного человека и его мировоззрения. Итак, среди этих творцов, этих «поэтов» есть и «политик». Он находится неподалеку от них, ибо благодаря своему уму и характеру не был подвержен влиянию основных психологических свойств, подавлявших сознание его современников, увы, не унаследовавших ренессансного оптимизма: сверхчувствительности, нетерпимости, агрессивности, жестокости, уныния и бессилия.

Читатель не обнаружит здесь всеобъемлющего описания Франции при Генрихе IV. Однако тот короткий период, на который упали годы царствования и жизни Генриха IV, заслуживает осмысления. Этот человек прожил всего пятьдесят лет. Его номинальное правление длилось двадцать один год, но около пяти лет было потрачено на то, чтобы открыть ворота столицы, четыре года были отданы обеспечению мира. Остается двенадцать лет, чтобы использовать приобретенный опыт, продолжить многовековую монархическую традицию и одновременно придать своей эпохе существенно новый колорит. Уже его необычное поведение на поле брани удивляло современников. Терпимость, сдержанность, сбережение человеческих жизней, спокойствие, близкое к равнодушию даже перед битвами, были непривычными для тех, кто знал Монлгока и Колиньи.

Итак, мы хотели бы по мере сил описать здесь не Францию Генриха IV, а скорее, если можно так выразиться, Генриха IV Франции, человека с исключительной судьбой, одаренного необыкновенными качествами, столкнувшегося со страной и обществом, которые его или принимали, или отвергали, но с самого начала сообразовали его личность со своими реалиями. Генрих IV — зеркальное отражение своего времени и одновременно разрушитель старого мира, вежливый и дерзкий, наивный и прагматичный, никогда не стоявший в стороне от общественной жизни.

Поскольку мы пытаемся понять связи Беарнца и французов, как умолчать о сражениях в «век сражений» или о любви в «век любви»? Ведь битвы, любовь и охота — за исключением последних, более «буржуазных», лет — являются основными событиями его жизни. Венецианский посол писал: «Король, когда он в хорошем настроении, при случае часто говорит, что до сих пор предавался лишь трем удовольствиям: войне, охоте и любви». В конечном счете, это жизнь, проведенная в седле, из лагеря — в постель, из постели — в лес, из леса — в лагерь. Да, бесконечное движение, неимоверная энергия, неукротимый темперамент, но необыкновенно близкий нам дух. На этих страницах мы изложим его беседы с современниками, попытаемся увидеть его глазами тех, кого он любил, не забывая о словах Люсьена Февра: «Историк не тот, кто знает, а тот, кто ищет».

Париж, 3 августа 1982 г.

Часть первая

Наш Генрих

В течение тридцати лет Генрих принадлежал истории, которая в прямом смысле этого слова не является историей Франции. Он человек Юго-Запада. Генрих часто считается наследником Валуа, с самого детства влекомым неудержимой силой крови к постепенному завоеванию короны, согласно заданной траектории, которая приведет его непременно из По в Париж. На самом деле это не так. Он все же принадлежал к другому миру. Для него податься на Север до Пуату, перейти через Луару значило попасть «во Францию», в совершенно другую страну, страну Капетингов. Судьбы, предопределенные династическими браками, сделали его пиренейским принцем, вассалом французского короля в большей части своих владений и сувереном на остальной территории. Его суверенная собственность была территориально менее значительна, но она придает совокупности его «государств» облик независимого княжества — благодаря блеску маленькой наваррской короны.

В Беарне его называли «наш Генрих». Местоимение «наш» отражало не только панибратское отношение простого народа к принцу, но глубокое уважение к нему как к защитнику от капетингского централизма — защитнику обычаев, свобод, национальной самобытности. Нужно подчеркнуть, что это было уделом Генриха Наваррского в течение почти половины его жизни. Вплоть до смерти герцога Алансонского, младшего сына Екатерины Медичи, умершего в царствование своего брата Генриха III, Беарнец оставался верен национальному самосознанию, пробужденному его предками в раздробленной, но тем не менее единой Гаскони. Религиозный конфликт еще более подчеркнул выделенность пиренейского Юга, уже имевшего свою политическую, культурную и языковую историю. Сын Жанны д'Альбре, как Антей, черпал там новые силы всякий раз, когда возвращался туда, после пребывания при французском дворе, пагубного влияния которого опасалась его гугенотка-мать.

Когда начнется война, Гасконь послужит ему ареной боевых действий, потом стратегической базой для более удаленных сражений. Она даст ему самое ценное — верных соратников, которые обеспечат ему первые успехи и определят будущее. Благодаря их поддержке Беарнец сможет вынудить победу не изменять ему до конца. Опираясь на дружбу и преданность, а также и на любовь, любовь Коризанды, он достигнет вершины и выполнит свое предназначение. Первая ступень ракеты, поднявшая его, становится ненужной. Он отрывается от нее и окончательно выходит на национальную орбиту.

Конечно, неблагодарность была одной из черт его характера, но следует заметить и то, что он иногда вынужден был проявлять ее из политических соображений. Однако отказ от родины, вне всяких сомнений, вызывал у него угрызения совести в течение всей его французской жизни. Неопровержимым доказательством этому служит тот факт, что после того как он перешел границы Гиени в 1588 г., направляясь на завоевание Севера, он больше никогда туда не вернулся. Не один раз он будет говорить о желании вновь увидеть родные места. Он даже планировал совершить туда свадебное путешествие с Марией Медичи, но так никогда и не осуществит своих намерений, даже после карательной военной операции, которая приведет его в Лимож, к границе его владений. Хотя он и расхваливал своему окружению По и свой замок и предавался ностальгическим воспоминаниям о прежних днях и старых товарищах, о юношеских забавах и красоте родных гор, — Беарн и Наварра, присоединенные им в 1607 г. к владениям короны, стали для него всего лишь частью Франции. Вернуться в По или Нерак значило перестать быть королем Франции, выслушивать чьи-нибудь сожаления и упреки. Хоть на время стать собственностью страны, которую он покинул, как покидают любовницу, — с чувством вины.

Тем не менее Гасконь была для него не только источником воспоминаний, но также и оплотом древней семейной традиции, с которой он был связан своими корнями. Именно так следует понимать его решение назвать своего младшего сына Гастоном в память о своих героических гасконских предках Гастоне Фебюсе и Гастоне де Фуа. Первые же его сыновья (внебрачные) получили имена Гедеон, Цезарь и Александр.

Глава первая

Наварра и Бурбоны

Мулен, 20 октября 1548 г. Король Генрих, II добился наконец желанной цели: Антуан де Бурбон женится на Жанне, единственной дочери короля Наварры Генриха д'Альбре. Антуан — глава Бурбонского дома, принадлежащего к младшей ветви семьи, которая неожиданно стала главной после поражения, а потом смерти вероломного коннетабля де Бурбона. Что касается короля Наварры, то он был почти опереточным королем. От обширных владений Большой Наварры ему остались лишь редкие пастбища на северном склоне Пиренеев, все остальное отошло к Испании. Однако Генрих д'Альбре не только король Наварры. Его владения, терпеливо собранные тремя именитыми фамилиями Фуа, Альбре и Арманьяков, единственным наследником которых он был, занимали большие пространства по обе стороны Гаронны.

Во Франции того времени еще существовало несколько владетельных принцев. После аннексии Бретани и конфискации собственности старших Бурбонов остались младшие Бурбоны и Альбре. Франция с давних пор стремилась урезать их домены и ограничить власть, бракосочетание в Мулене было частью этой стратегии, увенчавшейся в конце концов успехом. В роскошной обстановке герцогского замка Мулен, где великие герцоги Бурбонские в XIV и XV вв. держали пышный двор, бедность их кузена казалась еще более очевидной. По размерам своих владений и сумме доходов Антуан не мог считаться крупным феодалом. Но он принц крови, и в случае, впрочем, весьма маловероятном, если умрут Генрих II и все его сыновья, именно Антуан вступит на трон Франции. По Салическому закону он самый близкий родственник по мужской линии, следовательно, прямой наследник после смерти «сыновей Франции».

По этой причине для Генриха II было немаловажным приблизить своего кузена к французскому двору. Еще более важным было выдать замуж наваррскую наследницу в соответствии с интересами короны. Вероятность примирения Альбре с Испанией уже давно волновала французских дипломатов: оно открыло бы Пиренеи для испанского вторжения. Нужно было любой ценой помешать Мадриду расширить свое господство на континенте и приобрести новых союзников, особенно на границах королевства.

Владения Альбре в Гаскони представляли собой феодальное образование, политическое объединение которого было недавним, но общность интересов — древней. Их удаленность от центра королевства и гористый ландшафт способствовали возникновению национальной истории, традиций независимости, политических свобод, своеобразных социоэкономических структур, свойственных горцам. Для Капетингов было гораздо труднее аннексировать эти территории, чем низменное Бурбонне и даже горную Овернь, поэтому для их вовлечения в сферу интересов короны уже давно использовалась брачная политика.

Генрих д'Альбре

После смерти отца в 1516 г. и деда Алена д'Альбре, «Великого Алена», в 1522 г. Генрих д'Альбре стал полновластным хозяином Наварры, Беарна, Фуа и Альбре. С раннего детства он привык не доверять соседним, более могущественным королям, лавировать между их противоречивыми устремлениями и управлять сообразно собственным интересам, ловко скрывая их под личиной циничного лицемерия. Он остроумно сравнивал себя с вошью, за которую дерутся две обезьяны — король Испании и король Франции.

И тем не менее, он был французским принцем. Валуа сделали для этого все возможное. С 1515 года он жил при французском дворе и даже стал близким другом Франциска I. Наряду с матримониальной дипломатией французские короли издавна практиковали политику приручения молодых принцев. Воспитываясь вместе с детьми королевского дома, наследники крупных владений с юных лет были связаны дружескими узами с королевской семьей. При необходимости их использовали как заложников и удерживали силой, так как они не могли покинуть двор без разрешения короля. Неповиновение и попытки заключить брак по собственному выбору считались проявлением коварства и влекли за собой опалу и прочие карательные меры. Генрих IV позже тоже прибегал к этой политике по отношению к своей сестре Екатерине и племяннику Конде.

Генрих д'Альбре понимал опасность длительного пребывания при дворе. Ему удалось получить разрешение удалиться, чтобы лично управлять своими землями. Серьезное отношение к своим обязанностям суверена и тонкое политическое чутье помогли ему понять и принять различные проявления независимости своих подданных. Он их ловко использовал и создал настоящее государство с отлаженной системой управления.

В 1519 г. Генрих д'Альбре сформировал Высший Совет, который станет в будущем беарнским парламентом. Он учредил также счетную палату, монетный двор, разделил территорию на военные округа, построил неприступную крепость Наварранкс, чтобы создать преграду для вторжений в долины. Короче говоря, современный государственный аппарат, опирающийся на административные органы и на собрания депутатов или экспертов, которые контролировали исполнительную власть короля в финансовом, административном, дипломатическом, а позже и в религиозном плане. Кроме того, наваррский король поддерживал непосредственную связь со своими подданными. Эти товарищеские отношения с народом резко отличались от церемониала французского двора. Он любил свой народ, как отец любит своих детей, и обеспечивал ему все средства для обогащения, дабы воспрепятствовать праздности и разврату. Впоследствии Генрих IV примет эту эстафету. Когда возобновилась война в Италии, Генрих д'Альбре поддержал Франциска I. Оба они были взяты в плен у Павии, но наваррец вышел из положения с большей ловкостью, чем король Франции. Тогда как в Беарне прилагались неимоверные усилия, чтобы собрать огромный выкуп, который потребовал Карл V, Генрих сбежал из тюрьмы, спустившись на веревке с башни, где содержался, и поспешил в свои владения, избавив таким образом своих налогоплательщиков от немалых расходов. Через два года он женился на любимой сестре Франциска I, вернувшегося к тому времени из испанского плена, Маргарите Ангулемской, вдове герцога Алансонского. Между Францией и Беарном был переброшен новый мост. 16 ноября 1528 г. от этого брака родилась Жанна д'Альбре.

Женившись на Маргарите Ангулемской, Генрих д'Альбре округлил свои владения, так как Франциск I дал сестре богатое приданое. Он уступил ей также все вотчины Арманьяков, унаследованные ее первым мужем герцогом Алансонским, которые после его смерти должны были отойти к короне.

Кроме лично принадлежавших ему владений и тех, которые он получил через жену, Генрих д'Альбре занял благодаря своему шурину многочисленные административные должности. С 1528 года он являлся наместником короля и адмиралом Гиени. Он, если можно так сказать, был вице-королем старой Аквитании, которой правил как сюзерен (Наварра и Беарн), как вассал короля (владения д'Альбре и Арманьяков) и как представитель монархической власти. Если к этому добавить сепаратистские настроения Юго-Запада, усилившиеся после распространения Реформации, то можно понять, какую силу представляло собой гасконское княжество, когда король Франции Генрих II выдавал замуж его наследницу.

Жанна д'Альбре

Антуан де Бурбон был вторым мужем Жанны д'Альбре. Семь лет тому назад произошло весьма прискорбное событие. Франциск I понимал, каким козырем была его племянница, поэтому он отобрал ее у матери, чтобы воспитать под своим непосредственным наблюдением. Десять лет Жанна жила в полной изоляции вдали от своих родителей в замке Плесси-лес-Тур. Король хотел таким образом подавить ее волю и по достижении брачного возраста навязать ей мужа, выгодного для французской короны. Для этой роли был выбран Вильгельм де ла Марк, владетельный герцог Клевский, удобный союзник в борьбе с Карлом V. Однако у Генриха д'Альбре были свои планы. С некоторых пор он вел секретные переговоры с испанским двором и плел интриги, чтобы выдать свою дочь за будущего Филиппа II. Узнав об этом, Франциск I опередил его, вырвал согласие у своей сестры Маргариты и с большой пышностью обвенчал Вильгельма и Жанну (1541 г.).

Но тринадцатилетняя Жанна проявила неожиданную силу характера. Она смело заявила королю о своем отвращении к навязанному ей союзу. Поскольку король не обратил на это никакого внимания, она в присутствии свидетелей выразила официальный протест против чинимого над ней насилия. Тем не менее брак был заключен, но не осуществлен, так как новобрачная еще не достигла половой зрелости. Герцог Клевский отбыл один в Германию, где сама судьба постаралась расторгнуть этот злосчастный союз: через два года герцог был наголову разбит Карлом V. Побежденный союзник не представлял никакого интереса для короля Франции, и он дал разрешение на аннулирование брака, которого в 1545 году добилась от папы его сестра Маргарита. Формально Жанна не была принцессой Клевской, но в будущем ее противники вспомнят об этом несостоявшемся первом браке, чтобы оспорить законность второго.

Поскольку после смерти Франциска I отец Жанны Генрих д'Альбре продолжал свои опасные для Франции переговоры с Мадридом, новый король Генрих II приложил все усилия, чтобы их пресечь. Восемнадцатилетней принцессе, все еще удерживаемой при французском дворе, были предложены две партии. Первым претендентом стал Франциск д'Омаль, будущий герцог Гиз. Перспектива выйти замуж за младшего сына Лотарингского дома, а кроме того, стать золовкой дочери королевской любовницы Дианы де Пуатье не привлекала наваррскую принцессу, имеющую слишком высокое мнение о своем происхождении. Она предпочла второго жениха, Антуана Вандомского, принца королевской крови. Ее родители, чьи взоры все еще были устремлены к Испании, проигнорировали ее решение. Так как они жили раздельно, их уговаривали по одному. Больная и удрученная смертью Франциска I, Маргарита сдалась первой и летом 1548 г. присоединилась ко двору в Лионе. После упорного сопротивления туда прибыл и Генрих д'Альбре. В Мулене спешно и без особой пышности прошло их венчание.

Однако родители не скрывали своего недовольства тем, что им пришлось поступить по принуждению. Маргарита не переставала плакать, а Генрих открыто демонстрировал свою антипатию к зятю. Реакция Мадрида не заставила себя ждать: раз Жанна вышла замуж за французского принца, Большая Наварра никогда не будет ей принадлежать. Карл V созвал в Памплоне Генеральные штаты Наварры, присвоившие его сыну Филиппу титул короля Наварры.

Антуан Бурбонский

По сравнению с испанским инфантом Антуан Бурбонский, герцог Вандомский, занимал скромное положение. Герцоги Бурбонские вели свое происхождение от младшего сына Людовика Святого Робера де Клермона и на протяжении веков сохранили верность царствующей ветви, в отличие от своих строптивых кузенов, герцогов Бургундских. Эту традицию нарушил коннетабль Шарль. Причиной его измены было запутанное дело о наследстве, одной из сторон которого являлась мать Франциска I Луиза Савойская. Ее жадность сыграла не последнюю роль в недостойном поведении коннетабля: когда владения перебежчика были конфискованы, большая их часть отошла к матери короля. Остальное досталось сестре коннетабля, а после ее брака — младшей ветви Бурбонов, Монпансье, владевшей этой самой богатой вотчиной Франции, пока ее наследница не вышла замуж за младшего сына Генриха IV Гастона Орлеанского.

Промежуточная младшая ветвь Бурбонов-Вандомов после смерти коннетабля в 1572 г. стала главой семьи, не унаследовав при этом владений старшей ветви. Дед Генриха IV Карл Бурбонский (1489–1537) был графом, а с 1515 года герцогом Вандомским. К своим вандомским владениям он присоединил пикардийские земли, унаследованные от матери, Марии Люксембургской, а также множество фламандских ленов, доходы от которых часто конфисковывал Карл V. Карл Бурбонский тоже играл крупную политическую роль при Франциске I, будучи председателем Королевского Совета в период пленения короля. Его жена Франсуаза Алансонская принесла Вандомам графство Суассон, баронства Шато-Готье, Ла Флеш, Бомон-сюр-Сарт; она подарила своему мужу тринадцать детей, из которых после старшего сына Антуана мы упомянем только графа Энгиенского Франсуа, героя Серизоля, кардинала Шарля и Людовика, первого принца Конде. Через своих дядьев и теток Генрих IV породнится со всеми знатными семьями Франции (Гизы, Неверы), что поможет ему во времена Лиги.

Несмотря на разновеликость владений и измену коннетабля, все Бурбоны пользовались хорошей репутацией. За ними признавали качества, стойко передаваемые из поколения в поколение: уже упомянутую верность, полководческие способности и личную храбрость. Не был обойден вниманием также и тот факт, что в битве у Мариньяна участвовало семь Бурбонов, двое из них были убиты, а третий возведен в рыцари самим Баярдом. Брантом, не скрывая слабостей Антуана Бурбонского, писал о нем: «Благородный и доблестный принц, ибо среди Бурбонов не было других, в битвах рискующий жизнью не меньше, чем простой солдат». Генрих IV понимал значение семейной славы. Из Кутра он напишет своим кузенам Конде и Суассону: «Друзья мои, всегда помните, что вы принадлежите к дому Бурбонов». В 1594 году из Арраса: «По Божией милости мы ведем начало от самого прославленного, благородного и христианнейшего дома на земле».

Глава вторая

Детство в По

1553

Вопреки всем ожиданиям, Жанна и Антуан нежно любили друг друга в первые года их брака. Нам позволяют судить об этом пылкие, почти игривые письма, которыми они обменивались. «Душечка моя, я никогда не думал, что буду вас так любить. В следующий раз я непременно возьму вас с собой, потому что тоскую без вас». На следующий день после свадьбы Генрих II заметил: «Я никогда не видел новобрачной счастливее, чем эта. Она все время смеется…» Через четыре года, когда отношения между ними начали портиться, она все еще продолжала с любовью подписывать свои письма к мужу: «Ваша покорная служанка, супруга и возлюбленная».

Антуан, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, был настоящим сердцеедом. Веселый, красивый и элегантный, он пока проявлял только лучшие стороны своего характера.

После свадьбы молодожены отправились к матери Антуана Франсуазе Алансонской в замок Вандомов, а оттуда вернулись ко двору, чтобы присутствовать на свадьбе отвергнутого жениха Жанны — Франсуа де Гиза и внучки короля Людовика XII Анны д'Эст. Для него это был блестящий брак, и свадебные торжества, устроенные по распоряжению Генриха II, по своей пышности резко отличались от скромного бракосочетания в Мулене. В начале 1549 г. Антуан и Жанна вместе с Маргаритой Ангулемской прибыли в Беарн.

Для них начались длительные разлуки и постоянные переезды. В то время все знатные семьи вели кочевую жизнь. Управление владениями и семейные дела чаще всего лежали на супруге, которая оставалась дома, тогда как муж находился в королевском окружении и занимал высокие придворные должности, часто отлучаясь в провинцию, где был губернатором, или в королевские войска, в которых традиционно был на высоких командных постах.

Отголоски этих разлук сохранились в письмах тех лет. Без них мы почти ничего не знали бы о женщинах XVI века, обладающих высоким авторитетом, здравым смыслом, мужеством и решимостью, которых часто не хватало мужчинам того времени. И неслучайно, что распространением новых религиозных идей, как правило, занимались женщины, более далекие от политических интриг, чем их мужья, и более близкие к реальной жизни. Они первыми соприкоснулись с евангелическим учением сторонников Реформации и проявили мужество и стойкость древних римлянок, пряча проповедников и приобщая к новой религии своих дочерей, слуг и крестьян, а вслед за ними сыновей и мужей.

Любовь украдкой

После отъезда мужа Жанна на долгие месяцы осталась в одиночестве. На Севере снова началась война, и Антуан командовал войсками на границе Пикардии, губернатором которой он являлся. Совместная супружеская жизнь была крайне затруднительной, так как королю Франции пришлось бы не по вкусу, что его кузина посещает лагеря и гарнизоны. Однако супруги прибегали к разного рода уловкам, свойственным всем влюбленным. Жанна издалека следила за ходом военной кампании, и если ситуация была благоприятной, быстро приближалась к месту боевых действий, чтобы при первой же возможности украдкой встретиться с мужем. Так были зачаты их первые дети. 21 сентября 1551 года родился их первенец, герцог де Бомон, которого назвали Генрихом в честь деда Генриха д'Альбре. Кстати, незадолго до этого королева Франции Екатерина Медичи родила третьего сына, который впоследствии станет Генрихом III.

19 декабря 1552 года Антуан снискал славу, отобрав у испанцев крепость Эден. Жанна с небольшой свитой отправилась в сторону Аббевиля. Встреча произошла в середине марта во дворце д'Альи, предоставленном супругам Марией д'Альбре, графиней де Ретель. Генрих IV был зачат в эту ночь.

В конце весны Жанна сообщила отцу о своей второй беременности. Генрих д'Альбре, уже давно живший отшельником, добровольно избавив себя от семейных обязанностей, никогда не выказывал дочери особой привязанности, Жанна отвечала ему тем же. Однако известие о предстоящем рождении второго внука не оставило старика безучастным. Он тут же предложил дочери рожать в своей резиденции Мон-де-Мареан. Антуан выразил несогласие под тем предлогом, что возобновившиеся военные действия не позволят ему вовремя присоединиться к жене, находящейся далеко от фронта, а он непременно хочет присутствовать при родах. В середине июня он предложил Жанне выбрать для этого или Ла Флеш, или Вандом. Возможно, он хотел, пусть и не признаваясь в этом, чтобы его дети появлялись на свет в его бурбонских владениях, а не у д'Альбре. Для того чтобы избавить Жанну от утомительного путешествия, он пригласил ее отца в Вандом, пообещав ему предоставить столько ловчих птиц, сколько тот захочет, для его любимой соколиной охоты.

В июле Жанна получила приглашение приехать ко двору, который находился в Сен-Мор-де-Фоссе. Мы не знаем, отправилась она туда или нет, да это и неважно. В любом случае именно в Ла Флеш произошло печальное событие, которое предопределит детство Генриха IV. Жанна с сыном, герцогом де Бомоном, жила в замке. С самого рождения она доверила его заботам своей бывшей гувернантки Эме де Лафайет. Та была подругой ее матери, выведенной в «Гептамероне» под псевдонимом «Лонгарина». Жанна провела в ее обществе унылые годы в замке Плесси-лес-Тур и безоговорочно ей доверяла. Но у старой дамы были свои причуды. Одержимая навязчивой идеей о пагубности холода, который действительно властвовал над жизнью людей того времени, как сеньоров, так и нищих, она кутала ребенка и держала его в перегретой комнате. Был ли правильным диагноз врачей? Мы не можем об этом судить. В любом случае они приписывают оплошности старой женщины смерть герцога де Бомона от асфиксии 12 августа 1553 г.

Жанна была потрясена смертью ребенка. К ее страданиям и глубокому огорчению от потери первенца, принца, который должен был стать главой дома, несомненно, примешивалось чувство вины. Антуан со стойкостью солдата воспринял печальное известие. Он обращается к жене со словами утешения, заимствованными из Священного Писания, как будто кальвинизм уже овладел его мыслями.

Генрих д'Альбре тоже огорчен смертью ребенка. Он когда-то потерял маленького сына, брата Жанны, и, видимо, опасался за продолжение своего рода. Потребовал ли он, как утверждают историки того времени, чтобы дочь немедленно прибыла рожать в Беарн? Переписка опровергает это утверждение. Наваррский король согласился даже отправиться сначала в Ла Флеш, несмотря на внушительное расстояние и дурное самочувствие. Жанна больше всего боялась, что отец ее вступит в новый брак и что от этого союза родится сын, который лишит ее наследства. Поэтому она считала крайне важным поддерживать тесный контакт с отцом и родить здорового ребенка. Антуан признавал справедливость этих соображений. В октябре супруги отправились на Юго-Восток и вскоре прибыли в Мон-де-Марсан к Генриху д'Альбре. В середине ноября они перебрались в По, где было больше удобств для предстоящих родов.

Рождение нового Геракла

Рассказы о рождении и раннем детстве Генриха IV с давних пор приобрели форму эпической легенды. Они похожи на историю Геракла или Ахилла, или на героическую поэму о детстве Гильома д'Оранжа. Еще при жизни короля были собраны и записаны воспоминания очевидцев, разумеется, искаженные и приукрашенные. Позже рассказчики еще больше расцветили исключительность и предопределенность событий, изменили даже хронологию, датировав смерть двух братьев, а не только старшего, до рождения Генриха, чтобы подчеркнуть случайность того, что он выжил. Вот лишь некоторые эпизоды, предваряющие эпопею о Генрихе IV: античный хор ждет рождения героя; его кладут в панцирь гигантской черепахи; как Геракл в колыбели, он, будучи ребенком, убивает змею и т. д.

С уверенностью можно утверждать, что в По Генрих д'Альбре был полновластным хозяином и отвел своему зятю второстепенную роль статиста, как будто ожидаемый ребенок будет не Бурбоном, а только Альбре, которому предназначена наваррская корона. Слухи о возможности его второго брака, очевидно, придавали изъявлениям его воли принудительный характер для его окружения, которое опасалось худшего. Поскольку Жанна была крайне обеспокоена этими слухами, отец не без злорадства показал ей «золотую шкатулку», куда он положил свое завещание, а сверху большую золотую цепь, которая могла обвиться вокруг шеи двадцать пять или тридцать раз. Потом добавил: «Она будет твоей, когда ты покажешь мне то, что носишь в чреве. И чтобы ты не произвела на свет плаксу или хилого ребенка, я обещаю отдать тебе все, если во время родов будешь петь песню на беарнском наречии и если я буду при этом присутствовать». В этих словах скрыта явная угроза. Если Жанна родит девочку, «плаксу», следует опасаться, что Генрих д'Альбре станет искать себе другого наследника.

Между полночью и часом ночи с 12 на 13 декабря 1553 г. (а не 14-го, как часто утверждали) начались схватки. «Король, апартаменты которого находились над спальней принцессы, приказал своему камердинеру позвать его в любое время, когда у нее начнутся схватки, даже если он будет крепко спать». В этом нет ничего необычного: рождение престолонаследника должно было происходить в его присутствии и публично, чтобы предотвратить слухи о подмене.

Когда камердинер его известил о начале родов, Генрих д'Альбре спустился к дочери, и Жанна в соответствии с его желанием запела беарнскую песню, которую обычно пели при родах местные женщины, умоляя Деву Марию облегчить их страдания.

Беарнская песня вскоре подействовала: Жанна родила сына. Ликующий дед, как старец Симеон из Нового Завета, взял внука на руки и завернул его в свой халат. «Это ваше, дочь моя, — сказал он, вручая ей шкатулку (однако не отдав ключа от нее, как добавляет рассказчик), — а это мое». И он унес ребенка на верхний этаж в свою спальню, где маленький принц получил свою первую пищу, которая была пищей солдат, — дед натер ему губы долькой чеснока и поднес к его носу чашу с вином. Почуяв его запах, дитя качнуло головкой, и тогда король сказал: «Ты будешь настоящим беарнцем». Создается впечатление, что мы читаем о рождении Гаргантюа. На самом же деле исключительным было то, что король забрал ребенка, остальное было элементарными профилактическими средствами. В По, как и во всем Беарне, в то время свирепствовали инфекционные болезни. Чеснок, «противоядие крестьян», использовался повсеместно для уничтожения болезнетворных микробов, об этом упоминает Монтень. Считалось, что винные пары имеют тот же эффект.

Ребенок всего лишь вдохнул винные пары из чаши деда. Позднейшие рассказчики этим не ограничились: добрый король Генрих с первых минут своей жизни доказал, что он весельчак и любитель выпить. И, конечно же, вино в этой как бы мистической чаше было с виноградников Жюрансона, которыми владел король.

Совершив этот символический обряд завладения младенцем, Генрих д'Альбре спустился в большой зал, где толпились сановники всех рангов, прелаты, синдики и члены городского правления. Он показал им ребенка, потом вышел на балкон главной башни замка и прокричал оттуда радостную весть толпе, собравшейся у крепостной стены. Наваррский король все еще никак не мог забыть саркастические выпады испанцев по поводу рождения его дочери Жанны: «Чудо! Корова отелилась овцой!» — оскорбительный намек на геральдических коров с герба Беарна. Сегодня это оскорбление было смыто рождением внука, который даст отпор потомственному врагу. «Чудо! Моя овца родила льва!».

Крещение принца Вианского

Дед имел большой жизненный опыт, и его забота о ребенке не лишена была оснований. Оказалось, что Жанна не может его кормить, и в поисках подходящего молока ребенка передавали от кормилицы к кормилице. Говорят, их было восемь. Последней оказалась Жанна Фуркад, жена того Жанна Лассанса, который однажды проникнет в Лувр, чтобы пронести корзину с сырами для своего бывшего питомца. Маленького принца поселили у кормилицы на мызе Биллер, находившейся на краю замкового парка между По и Лескаром. Дом — разумеется, в измененном виде — существует до сих пор.

Через три месяца принца крестили. Церемония проходила в замке По 16 марта 1554 года. Генрих д'Альбре, живший очень скромно и без излишней роскоши, превратил крещение в пышный династический праздник. Была специально заказана позолоченная серебряная купель, а на освещение было затрачено два центнера воска. Представители всех ленных владений короля собрались в большом тронном зале, украшенном по этому случаю самыми красивыми королевскими гобеленами. Крестными отцами были сам Генрих д'Альбре и кардинал Вандомский Шарль, брат Антуана Бурбонского, который специально прибыл из Парижа. Именно этот прелат, которому выпала честь нести ребенка к купели, через тридцать пять лет, в смутные времена Лиги, попытается лишить его короны Франции. Крестной матерью была Изабелла д'Альбре, вдова Рене де Рогана и сестра Генриха д'Альбре. Обряд крещения совершал кардинал Арманьяк, один из высших чинов французской церкви, его окружали епископы Лескарский, Олоронский, Эрский, Мандский и Каркассонский. При крещении принц получил имя покойного брата — Генрих. Ему присвоили титулы принца Вианского и герцога де Бомона. Второй титул принадлежал семье Бурбонов, а первый означал претензии династии на испанские территории, так как Виан был городом испанской Наварры, и княжеский титул был учрежден в 1429 году испанским королем Карлом III для его внука и наследника — дона Карлоса.

После окончания церемонии король приказал разослать гонцов с вестью об этом событии. Для увековечивания памяти о нем на многих языках были изданы поэтические сборники, а также опубликован гороскоп принца, составленный Оже Феррье и другими «математиками и астрологами». Все указывало на то, что наследника наваррского короля послало само небо.

Генрих д'Альбре хотел единолично распоряжаться судьбой внука. К тому же война снова потребовала присутствия его зятя Антуана в Пикардии. Жанна, которую не прельщала перспектива остаться наедине с отцом, через несколько месяцев отправилась на Север, выполнив свое обещание: она отдала ему «плод своего чрева». Генрих д'Альбре остался с принцем Вианским.

Глава третья

Маленький беарнец

1554–1559

Первые семь лет жизни Генрих IV был маленьким беарнцем, а не французским принцем, воспитывающимся при дворе. Все историки подчеркивали это необычное начало жизни, отличавшее Генриха Наваррского от его кузенов Валуа, и ставили это в заслугу Генриху д'Альбре. На самом же деле дед успел только в общих чертах наметить путь дальнейшего воспитания ребенка, так как он умер 24 или 25 мая 1555 г. в возрасте пятидесяти двух лет через полтора года после рождения внука.

Он умирал один в замке Ажетмо, как умирали в полном одиночестве все члены его семьи: жена Маргарита, позже зять Антуан, к которому Жанна не приедет после его ранения, потом сама Жанна, на чьих похоронах не будет присутствовать ее сын Генрих, и, наконец, Екатерина Бурбонская, сестра Генриха. Подобное явление не было редкостью среди высшей аристократии, оно иллюстрирует глубокое одиночество отдельного индивида в те времена. Каждый сам отвечал за свою судьбу и оставался один на один с болезнью, а потом перед лицом смерти. Людям были несвойственны сострадание и угрызения совести. К тому же путешествия были долгими и опасными, и никто добровольно не пускался в путь при известии о болезни близких. Жанна оставила умирать в одиночестве свою мать, а потом отца. Антуан поступил так же со своей матерью. Вдовствующая герцогиня Вандомская даже оставалась непогребенной в течение нескольких месяцев. Наконец, Антуан Бурбонский опомнился и распорядился похоронить ее в фамильном склепе Бурбонов рядом с его маленьким сыном, герцогом де Бомоном, и то только потому, что им вдруг овладел суеверный страх. «Я прошу вас, — пишет он жене, — по возможности ускорить погребение моей покойной матери, ибо я думаю, что ее столь долгое пребывание без захоронения может принести несчастье кому-нибудь из наших детей».

После кончины Генриха д'Альбре изменились политические функции и титулы членов его семьи. Жанна стала королевой Наварры, а ее полуторогодовалый сын принцем Наваррским. Эти титулы, естественно, признавались только во Франции, так как Испания признавала за ними титулы герцогини Вандомской и принца Беарнского. Генрих был препоручен уже не кормилице, а воспитательнице Сюзанне де Бурбон, принадлежавшей к младшей побочной ветви Бурбонов-Бюссе и вышедшей замуж за кузена короля Наварры Жана д'Альбре, барона де Миоссанса. Он воспитывался в их замке Коарраз вместе с их тремя детьми. Далеко от Беарна, в замке Гальон, резиденции его крестного отца кардинала Бурбонского, 19 февраля 1555 г. родился его брат Луи-Шарль, граф де Марль. Через несколько месяцев после его рождения пришло известие о кончине короля Наварры. Жанна и Антуан отправились в путь. После похорон, которые состоялись 15 июля в кафедральном соборе Лескара, супруги предстали перед Генеральными штатами Беарна. По окончании дебатов их права были признаны, но с разной формулировкой. Беарнцы пожелали сделать различие между той, которая будет править по праву рождения, и чужаком, получившим это право благодаря браку. Итак, Жанна была признана сувереном виконтства и королевой Наварры; Антуан же — сувереном и королем только как «господин своей жены». Король Франции решил воспользоваться двусмысленной ситуацией, в которой оказался его кузен Антуан, и попытался сыграть на его уязвленном самолюбии. Он предложил ему обменять Беарн на несколько владений в центре Франции, где он будет полновластным хозяином. Когда переговоры не привели к желаемому результату, король Франции попытался силой отобрать Беарн. Был предпринят поход с целью овладеть крепостью Наварранкс, но он закончился неудачей. После этого между королем и Антуаном снова установились добрые отношения. Антуан получил должности своего тестя: в обмен на губернаторство в Пикардии он стал губернатором и адмиралом Гиени. После чего вернулся ко двору, чтобы использовать королевскую благосклонность в интересах своего сына.

Представление французскому двору

Прошло три первых года жизни, годы раннего детства, быстро заканчивающегося в те времена, когда шансы выжить были невысокими, а зрелость определялась не возрастом, а социальным положением. Для наследного принца карьера начиналась с колыбели, а серьезные обязанности сочетались с детскими играми. Жанна сначала жила в По, оставив Генриха в Коарразе с четой Миоссанс, потом отправилась в Нерак — владения Альбре, где родила дочь Мадлен, прожившую несколько дней (апрель 1536). Антуан считал, что настало время показать своего первенца французскому двору. В ноябре кортеж Антуана и Жанны отправился в путь через принадлежавшие им земли, где их встречали весьма торжественно. Особенно великолепным был въезд в Лимож. Но их с нетерпением ждали и в Париже, и вот, наконец, 1 февраля 1537 г. они прибыли в Лувр, где их встретили Генрих II и Екатерина Медичи.

Маленький Генрих во время этого визита продемонстрировал стиль поведения, который будет характерен для него на протяжении всей жизни. Он имел обыкновение расположить собеседника или утомить его, вывести из себя или оттолкнуть, но в разумных пределах, чтобы не довести дело до окончательного разрыва. Он часто добивался желаемого от противника лестью или насмешками. В возрасте трех лет и двух месяцев уже можно было предвидеть его карьеру обольстителя. От Антуана при дворе знали о его веселом нраве и любви к шуткам. Весь двор собрался поглядеть на маленького принца, столь непохожего на детей короля Франции. Чему его научили, на каком языке он говорит, умеет ли он держаться в обществе? Генрих II посадил его к себе на колени, желая приласкать, а также оказать честь его родителям. «Хотите быть моим сыном?» — спросил король. Мальчик понимал французский, но еще не говорил на нем. Он воспринял вопрос всерьез и удивился, что король не замечает очевидного. «Вот стоит король, мой отец», — сказал он по-беарнски, указывая на Антуана. Король сменил вопрос на предложение: «Раз вы не хотите стать моим сыном, тогда, может быть, вы хотите стать моим зятем?» — «Да», — ответил ребенок. К этому времени у Генриха II была только одна незамужняя дочь Маргарита, четырех с половиной лет от роду. Неожиданно шутливый разговор с ребенком превратился в брачные переговоры. В отличие от многих заранее запланированных браков между детьми, к несчастью для обеих сторон, этот осуществился.

Генрих II, вероятно, задал вопрос без всякого умысла, но Антуан вовсе не собирался предать забвению столь лестное предложение и раструбил о нем повсюду, чтобы поставить короля в безвыходное положение.

Сохранился портрет Генриха IV в этом возрасте, написанный неизвестным наваррским художником. На нем изображен красивый мальчик с вьющимися светлыми волосами, полными щечками, тонко очерченным носом и изящными ушными раковинами. Его примечательная внешность резко контрастирует с невыразительными лицами маленьких Валуа. По этому портрету едва ли можно угадать, что впоследствии нос вытянется, как клюв, подбородок выступит вперед, а лоб увеличится, обнажая виски. Спокойный взгляд больших выразительных глаз и насмешливый рот создают впечатление сосредоточенности, но одновременно и открытости.

Мальчик очаровал двор. Ожидали увидеть маленького крестьянина, грубого «беарнца», а увидели того, кем он был по рождению — Бурбона-Валуа, но более французского, так как мать его не была итальянкой, как у его кузенов Валуа. Напрасный труд искать в нем этнические или региональные признаки. По крови он был французским принцем. С возрастом он стал похож на свою мать Жанну и бабку Маргариту Валуа, поэтому с пятнадцати-шестнадцати лет в нем можно заметить большое сходство с Франциском I, который был его двоюродным дедом. Остальным же — энергией, характером и умом — он обязан как воспитанию, так и породе.

Маленький регент

После подвигов ребенка при дворе семья разъехалась. Отец последовал за двором в Виллер-Коттре, потом снова стал главнокомандующим в Пикардии. Жанна и Генрих покинули Париж и с небольшими остановками прибыли на Юг. Летом к ним присоединился Антуан, чтобы вместе с семьей совершить торжественный въезд в Бордо, который на этот раз предназначался лично ему как губернатору Гиени. Потом он возвратился во владения жены. Не потребовалось много времени, чтобы убедить его в справедливости территориальных претензий Альбре. Жанна, как и ее отец, не отказалась от Памплоны, и Антуан вступил на опасный путь тайных переговоров в безумной надежде, что Испания отдаст ему земли по ту сторону Пиренеев. Непомерное рвение подтолкнуло его к тем же крайностям, что и его тестя, вплоть до измены. Будучи французским принцем и военачальником на службе у короля Генриха II, он дошел до того, что дал опрометчивые обещания Филиппу II, сам толком не зная, сможет ли он их выполнить. Несчастный выбрал самый неподходящий момент, чтобы столь серьезно себя скомпрометировать. В августе 1557 г., когда он дал понять Мадриду, что возможен военный союз против Франции, испанские войска вторглись в Пикардию. Их мощное наступление закончилось поражением и капитуляцией французской армии. Адмирал де Колиньи был окружен с его армией в Сен-Кентене, потом взят в плен. Дорога на Париж была открыта врагу.

Вторжение во Францию еще больше усугубило измену герцога Вандомского. Генрих II не удивился, узнав об интригах своего кузена. Антуан мог опасаться настоящих репрессий: король вполне мог похитить Жанну и ребенка и держать их в качестве заложников. Поэтому он решил принять контрмеры и срочно переправить их в Испанию, но вскоре передумал. Принцу крови прощалось все что угодно. С обычным для него непостоянством, раздражавшим его окружение, он снова переметнулся к королю. Генрих II его простил. Теперь нужно было воспользоваться первой же возможностью для путешествия в Париж. Такая возможность вскоре представилась: было объявлено о бракосочетании дофина Франциска и королевы Шотландии Марии Стюарт. В январе 1558 г. Жанна и Антуан отправились ко двору.

Их не остановил новый траур: в ноябре по глупой случайности погиб их последний сын, граф де Марль, которому было два с половиной года. Некий дворянин и кормилица развлекались, перебрасывая ребенка, как мячик, через балконную дверь. Кормилица не поймала его, и он вылетел наружу, сломав при падении ребро. Боясь наказания, кормилица никому не сказала о несчастном случае, ребенка не лечили, и он умер. Генрих остался единственным сыном. Ему было тогда четыре года. Его родители сочли, что он достаточно взрослый, чтобы стать во главе их владений, и отбыли на свадьбу дофина. Принц Беарнский, назначенный по этому случаю регентом и наместником, остался в По под опекой барона де Миоссанса и другого кузена, Людовика д'Альбре, епископа Ласкарского.

Итак, мальчик получил свой первый политический пост. Разумеется, он не председательствовал на совете и не давал указаний, но его ранг сам по себе был символом власти, которую он олицетворял, присутствуя на ассамблеях. И это в четыре года! Впрочем, в XVI веке такое не было исключением.

Маленькие горцы

Сельское детство Генриха IV послужило исторической канвой для создания легенд о великом Беарнце. Они издавна использовались в качестве назидания как образец идеального воспитания принца. Пока на троне сидели Бурбоны, воспитатели живописали их наследникам детство великого предка. Основатель новой династии стал примером героя, воспитанного по-спартански, закаленного физическими упражнениями, приученного по-дружески относиться к своим сверстникам, какого бы скромного происхождения они ни были.

Беарнское воспитание, как мы видели, не могло осуществляться под руководством Генриха д'Альбре, так как он умер, когда внук его едва научился ходить и еще не был отнят от груди. Следовательно, именно Антуан и Жанна, а особенно мадам де Миоссанс, придали самобытный характер этому воспитанию, которое, естественно, отличалось от традиционного воспитания маленьких французских принцев при дворе Валуа. Нужно полагать, что мадам Миоссанс, следуя указаниям деда, создала своему воспитаннику те же условия жизни, что и своим детям, то есть соответствующие обычаям поместного дворянства Беарна.

Годы беарнского воспитания следует отнести к периоду с 1556 по 1560 г. Маленький принц жил в замке По, но чаще в замке Коарраз. Это одно из самых красивых мест в Беарне. Над громадой замка Миоссансов высится изящный силуэт средневековой главной башни, у подножья крепостных стен пенятся волны бурной реки Гав. На горизонте вырисовываются конические вершины Пиренеев. Величие горного пейзажа и безграничные просторы не могли не повлиять на население Беарна тех времен. Люди восхищались могуществом природы и втайне гордились этой единственной в своем роде местностью, принадлежавшей только им и возвышавшей их над равнинными обитателями. Когда Генрих IV станет королем Франции, он будет с умилением и нежностью вспоминать эти пейзажи.

Именно в Коарразе, а не в По, где замок больше изолировал его обитателей от дикой природы, легче всего представить то спартанское воспитание, о котором говорится во всех мемуарах. «Принц был воспитан по-деревенски, — пишет Андре Фавен, — как того желал его дед. Он с детства привык стойко переносить холод и жару, бегал босиком с сельскими ребятишками, так что нет ничего удивительного, что он непобедим в битвах, ведь с юных дет он был приучен к испытаниям, а не к изнеженности двора». Близость к природе сказывалась на всех сторонах жизни ребенка, — его кормили ситным хлебом, молочными продуктами, говядиной и чесноком, без деликатесов и излишеств.

Его товарищи и слуги получили наказ не называть его принцем, чтобы не выделять среди деревенских детей. Воспитатели опасались избалованности, влияния лести на еще незрелый ум. Они старались воспитать не вылощенного щеголя, а «сильного и здорового мужчину». Общаясь с маленькими горцами из соседних деревень, он привык обращаться с ними непринужденно и относиться к ним с открытым сердцем. Это не выдумки биографов, ибо свойства его характера убедительно доказывают, что он извлек пользу из этих контактов, с юных лет поддерживая их без всякого принуждения. Он, несомненно, перенял некоторые черты своих товарищей по детским играм. «Кровь Франции и дух Беарна», как удачно выразился Раймон Ритте, чтобы определить составные части его воспитания. Мемуаристы часто описывали этот «дух Беарна». Франсуа де Бельфоре писал в 1575 г.: «Народ там веселый, живой, общительный, вежливый, но хитрый и проницательный, храбрый в бою и свободолюбивый».

Беарн был менее разноликим, чем большая часть Франции; он был страной маленьких городов и маленьких замков. Дворяне и купцы вели там простую жизнь. Они без всякого чванства общались с деревенскими жителями, пастухами и виноградарями, близкими им по духу, так как и те и другие обладали чувством собственного достоинства, старались разумно распоряжаться доходами от своей в основном неплодородной земли, были готовы защищать свои права и имущество силой и зачастую хитростью, а также поддерживали свою репутацию явными гиперболами по части своего происхождения и подвигов. Эти чисто гасконские черты были свойственны Генриху IV. Сердечность, бережливость и бахвальство он перенял от своих друзей детства. Всю жизнь он будет напоминать о своей принадлежности к Гаскони и Беарну, шутливо подчеркивая добрую славу своих соотечественников. «Беарнец беден, но благороден», — заявил он в 1590 г., чтобы подтвердить свою личную доблесть и заткнуть рот тем, кто ставил под сомнение его успехи на поле брани.

Грозный год (1559)

Игры в горах и купание в Гаве перемежались с политическим обучением. Весь 1568 год, когда готовились важные события, принц Беарнский жил в По один. После успеха своих войск у Сен-Кентена испанский король согласился начать мирные переговоры с Генрихом II. Полномочные представители собрались в Серкаме, но война продолжалась. Каждая из воюющих сторон пыталась извлечь выгоду из военных операций, чтобы изменить в свою пользу статьи предстоящего договора. Когда-то Генрих д'Альбре предлагал Филиппу II вторгнуться во Францию с юга, и недавно эти предложения были повторены Антуаном Бурбонским. Но наваррский король потом переметнулся на другую сторону, так как в тот момент находился при французском дворе, дабы снова завоевать благосклонность Генриха II. Филипп II при начале военных действий в его помощи не нуждался. Испанские войска перешли пограничную реку Бидассоа, захватили территории басков и овладели городом Сен-Жан-де-Луз.

Беарнцы и наваррцы решили защищаться от захватчиков собственными силами. Генеральные штаты Беарна проголосовали за мобилизацию 3000 горцев и попросили четырехлетнего регента утвердить это решение. Первым документом, утвержденным Генрихом Наваррским, было написанное по-беарнски послание жителям долины Оссо с приказом поставить под ружье мужчин от восемнадцати до пятидесяти лет и поручить им защиту дорог и крепости Наварранкс. Это письмо датировано 22 октября 1558 года.

Прослышав об этом, Антуан добился от Генриха II посылки экспедиционного корпуса для отражения нападения их общего врага. Однако король проявил осторожность и поставил во главе своих 3000 солдат Монлюка, Жарнака и Жака д'Эскара. Наваррский король, как всегда, склонный верить своим фантазиям, вообразил, что ему представился удобный случай, чтобы продвинуть боевые действия за Пиренеи, на территорию бывшего королевства, захваченного некогда испанцами. Филипп II нейтрализовал этот план. С помощью испанского двойного агента начало французского похода было отсрочено, и когда Антуан добрался наконец до пиренейского фронта, на дворе уже стоял декабрь. В то же самое время Филипп II форсировал мирные переговоры, чтобы сделать бесполезными возможные успехи французов на территории басков. Генрих II пытался удержать своего кузена, но тот упорствовал и начал плохо подготовленное наступление, которое в январе закончилось провалом.

Это унизительное поражение вызвало негодование обеих сторон. К Генриху II был послан месье д'Одакс для объяснения причин неудачного исхода военной операции. Мирные переговоры послужили причиной длительного пребывания наваррской королевской четы при французском дворе. Антуан умолял короля Франции «посодействовать ему и его жене в том, что они просят». Но у Генриха II было достаточно своих забот, чтобы добавлять к ним претензии своих наваррских родственников. К тому же не было никакого смысла защищать их интересы, так как Испания по этому вопросу не шла ни на какие уступки. Таким образом, наваррские требования не были учтены в договоре в Шато-Камбрези, который станет общеевропейской хартией вплоть до Вестфальского договора. Итак, Памплона не изменила своего статуса.

7 февраля в Париже Жанна д'Альбре родила своего пятого ребенка. Девочку назвали Екатериной из уважения к королеве Франции. Она благополучно переживет опасный в те времена период младенчества и будет единственной сестрой Генриха IV, мадам Екатериной. Оправившись после родов, Жанна уехала на родину. Семья воссоединилась в Нераке. Король и королева Наваррские рассчитывали посвятить себя наконец управлению своими доменами и воспитанию детей. Но через несколько недель гонец от Гизов привез из Парижа ужасное известие: Генрих II был смертельно ранен на турнире. После его смерти 10 июля корона Франции перешла к пятнадцатилетнему мальчику, Франциску II. Внезапная кончина короля предвещала большие политические потрясения. По всем прогнозам, Генрих II в мирное время хотел всерьез заняться вопросами нравственности и собирался пресечь резкую реакцию католиков на распространение идей Реформации. Франциск II, боявшийся власти и совершенно к ней не приспособленный, обратился за помощью к своей матери Екатерине Медичи. Но итальянка была мало кому известна, поэтому с первых минут нового правления власть взяли в свои руки дяди молодой королевы Марии Стюарт — герцог Гиз и кардинал Лотарингский, бывшие в фаворе еще при покойном короле.

Антуан Бурбонский мог ожидать неприятностей от нового правительственного клана. Не вызывало сомнений, что Гизы будут вести более прокатолическую и происпанскую политику, чем та, которую намеревался вести Генрих II, и что они будут ее проводить невзирая на лица, то есть без всяких поблажек принцам. К тому же Антуан серьезно скомпрометировал себя в их глазах. Он недавно провел крайне неудачную военную акцию против Филиппа II, а его личные симпатии к кальвинизму ни для кого не были секретом. Двойная причина для того, чтобы быть в лучшем случае отодвинутым в сторону, а в худшем подвергаться преследованиям, и это в тот момент, когда его ранг первого принца крови давал ему право занять первое место в Королевском совете и направлять действия юного короля. Неизвестной величиной оставалась королева-мать. Никто не знал, какую именно политическую роль она собирается играть, на чью сторону она станет. До сих пор она вела себя неприметно и не имела никакого влияния на короля, своего супруга. Будет ли она союзницей или врагом наваррского дома?

Было крайне опасно дать себя забыть и позволить лотарингскому клану присвоить все посты, насадив повсюду своих ставленников. Королевский совет Наварры высказался за решительные действия. Он предложил Антуану Бурбонскому отправиться ко двору с многочисленной вооруженной свитой, «как подобает суверенному государю и крупному вассалу», и говорить с королем с позиции силы. По французской традиции его ранг действительно давал ему право на большую политическую власть. На него были устремлены все взгляды во Франции, но также в Испании и Англии. Какой будет его реакция? Способен ли он противостоять лотарингцам? Недовольные всех мастей возлагали на него свои надежды. Все казалось возможным. В окружении Франциска II прибытие наваррского короля восприняли почти как акт насилия. Гизы имели все основания прийти в смятение, так как принцы крови моментально сплотились вокруг главы семьи. К кортежу Антуана по дороге присоединились еще один Бурбон — его брат Людовик, принц де Конде, его кузен — принц де Ла-Рош-сюр-Йон, а также племянники коннетабля де Монморанси, адмирал Колиньи и Франсуа д'Андело.

Двор находился в Сен-Жермен-ан-Ле. Еще до прибытия туда соратники Антуана полностью в нем разочаровались и утратили все свои иллюзии. Нерешительный, трусливый и слабовольный, он не был человеком, способным совершить государственный переворот. Теперь в полной мере проявилась его «немощь ума», по меткому выражению Агриппы д'Обинье. Противники тоже быстро обнаружили его бездарность, и, чтобы обуздать его непомерные претензии, применили к нему политику кнута и пряника. Сначала Франциску II поручили сделать выговор своему кузену по поводу странных обстоятельств его появления при дворе. Потом его пригласили на коронование в Реймс, где отвели ему первое место среди вельможной знати, что очень польстило его самолюбию. Екатерина Медичи, увидев первые результаты своей политики, увенчала ее гениальной находкой. Ее дочь, Елизавету Валуа, нужно было сопроводить в Испанию к Филиппу II, который заочно женился на ней еще до рокового турнира. Кто, как не король Наваррский, был достоин такой почетной миссии? Антуан с благодарностью согласился. Что касается королевы-матери, то она была рада удалить на долгие месяцы от двора своего соперника. Принц Беарнский находился в составе свиты. В Ронсево Елизавета была передана испанским грандам со всеми протокольными тонкостями и массой сложностей, которые, впрочем, можно было предвидеть.

Выполнив свою миссию, наваррский король отправился с сыном в По. У него было достаточно поводов для размышлений. Каждый понимал, что времена изменились. Все было не так, как раньше. Французская монархия перестала быть мощной державой, цитаделью христианского мира. Она вступила в период царствования детей, которое сопровождалось внутренними распрями. Религиозный конфликт выпустит, как джинна из бутылки, демонов гражданской войны. Понадобится сорок лет, чтобы от них избавиться. Мог ли Антуан предполагать, что эта задача выпадет на долю маленького принца Беарнского, который скакал рядом с ним по дорогам Беарна?

Глава четвертая

Наваррец и гугенот

1559–1560

Прежде чем присоединиться к французскому двору, Генрих полтора года находился в Беарне. За это время сильно обострились разногласия между наваррским домом и королями Франции. Причиной их были суверенность Наварры и религиозные различия.

Наварризм

Поскольку существует тенденция оценивать исторические события в обратном порядке и принимать причины за следствия, историки зачастую обходят вниманием двойственный характер того, что так разительно отличало маленького Беарнца от сыновей Екатерины Медичи. Склонные верить в некое предназначение героя, они видели в Генрихе IV врожденного наследника французской короны, которого его благочестивая мать с детства готовила к этой тяжелой ноше.

Мы вовсе не удивляемся, что люди 1589 года считали Генриха IV одновременно «королем Франции и Наварры», не видя в этом особого противоречия.

Впрочем, наварризм, если его можно так назвать, — это типичный династический партикуляризм, который нельзя игнорировать, не лишая при этом Генриха IV его привязанностей и определяющих качеств его личности. Конфликты гасконских государей с королями Франции являются исторической реальностью, хотим мы этого или нет. Хотя Антуан и был Бурбоном, он безоговорочно поддержал притязания своего тестя Генриха д'Альбре. Жанна тоже без малейших укоров совести замышляла соглашение с Испанией, чтобы любыми способами добиться восстановления Наваррского королевства в прежних размерах. Как рассказывают мемуаристы, некоторые заговоры плелись чуть ли не в спальне супругов, вокруг их ложа. Должности губернатора и адмирала французского короля, которые занимали Генрих д'Альбре, а потом его зять и внук, не остановили их попыток восстановить свое королевство любой ценой. Интересы наваррской короны были для них превыше всего.

Как мы уже видели, Антуан Бурбонский унаследовал безрассудные планы Генриха д'Альбре. Овдовев, его тесть мечтал жениться на племяннице Карла V герцогине Лотарингской, или на его дочери, инфанте Хуане. Мадрид дал понять, что если он лишит наследства свою дочь Жанну, инфанте дадут в приданое запиренейскую Наварру. В По были выработаны планы испанского вторжения во Францию через Бордо и Тулузу. Антуан вел тайные переговоры о браке своего сына с дочерью короля Богемии, а потом с дочерью Максимилиана Австрийского, несмотря на обещанный брак с Маргаритой Валуа.

После возвращения из Ронсево в 1559 г. Антуан все еще был готов помочь испанцам захватить Гиень. Стремление увенчать себя настоящей короной и держать скипетр, который не был бы предметом шуток всей Европы, заставит его пожертвовать своей семьей. Он даже согласился бы отдать своих детей в заложники, если б ему пообещали Сардинское королевство. Он готов был пожертвовать также своими симпатиями к Реформации. Это предложение, безусловно, могло заинтересовать Филиппа II, поэтому Антуан пошел дальше, пообещав заставить сына отречься от протестантства, как только ему будет отдана Сардиния, о которой он не имел ни малейшего представления. Филипп II предложит ему потом Тунис. Предварительно он потребует немедленной выдачи в заложники маленького Генриха, но в 1562 г. Антуан умрет от смертельной раны, полученной при осаде Руана. Вместе с ним рухнут и все его надежды.

Аристократы и реформация

Реформация дала мощный толчок наваррскому сепаратизму. Распространение нового учения как нельзя более подходило для сохранения самобытности страны. Во Франции подвергнуть сомнению учение католической церкви значило бросить вызов государству, тесно связанному с ней всеми своими структурами. В Булонском конкордате Франциск I добился от папы главенства над французской церковью, но все равно она занимала ключевые позиции в политической и общественной жизни страны. Она возвышалась над королем, благодаря учению о божественном происхождении монархии. Король был обязан поддерживать и защищать религию, так как Господь Бог именно на этих условиях возложил на него священную обязанность царствовать над своим народом. Клятва, которую он давал при коронации, обязывала его всецело подчиняться церкви.

Франциск I, будучи гуманистом, интересовался новыми идеями и покровительствовал некоторым передовым мыслителям. Но однажды он вынужден был прекратить эти опасные игры, а именно в тот момент, когда эти идеи стали достоянием улицы, способствуя нарушению общественного порядка и грозя противопоставить церковь государству (1534 г.). Его сестра Маргарита разделяла подобные пристрастия, но была свободнее в своих действиях и пошла дальше своего брата по этому опасному пути. По воле судеб она стала правительницей полунезависимого государства. Поселившись в Нераке, Маргарита Ангулемская вырвалась из атмосферы нетерпимости, царившей в Париже после знаменитого «Дела о пасквилях». Она испытала на себе его последствия, так как одно из ее мистических произведений «Зеркало грешной души» было запрещено факультетом теологии Сорбонны. Благодаря ей Нерак стал прибежищем всех гонимых. С Маргаритой туда приехал ее духовник Жерар Руссель, чьи проповеди вызвали скандал при французском дворе. Ее гостеприимством пользовались другие гонимые гуманисты: Клеман Моро, Жан Кальвин, Лефевр д'Эпиналь, проповедовавший Священное Писание на родном языке, а не на латыни. Под их влиянием соседние города Сен-Фуа-ла-Гранд, Бержерак, Ажан, Клерак и в 1542 г. Ла Рошель приобщились к протестантизму. Кальвин и Теодор де Без с 1547 г. поддерживали тесные контакты с новыми религиозными общинами. Через три года в гасконском городе Мон-де-Марсан был сожжен первый мученик за веру.

Королева Маргарита рисковала вызвать недовольство со стороны мужа. Но этого не произошло. Генрих д'Альбре был противником насилия и всяческих крайностей и не относился к реформаторскому движению враждебно. Доказательством этому служит то, что после смерти Маргариты он не отказал в покровительстве Жерару Русселю. Народный катехизис распространился по всем его владениям. В Беарне даже начали каждое воскресенье читать на родном языке Деяния апостолов, Десять заповедей и Отче наш. К несчастью, этот умный компромисс просуществовал недолго. Кальвинистские священники сочли его недостаточным. Они стали проповедовать более смелые доктрины, чем эта народная религия, сохраняющая верность римской католической церкви. Их новаторское учение в первую очередь привлекло королевских чиновников, а также пастухов, перегонявших стада до самой Гиени.

Баскония и Наварра, подверженные испанскому влиянию, не восприняли новое учение, но Беарн быстро стал рассадником ереси. Этому способствовало два культурных фактора: с одной стороны, книгопечатание, а с другой — проникновение французского языка. Распространение французского языка на всем Юго-Западе сопровождало централизирующие усилия королевское администрации. Французский язык использовался в королевских указах, затем в парламентах Бордо и Тулузы, потом нотариусами и наконец в проповедях священников.

Такую ситуацию застали Антуан и Жанна, когда вступили во владение землями Генриха д'Альбре. Сначала они вели выжидательную политику. В соответствии с королевским указом от 1546 г. они тоже объявили в эдикте от августа 1555 г. о своем решении «искоренить еретическую секту» и «сохранить католическую религию».

Однако, по-видимому, именно с этого времени Жанной овладели сомнения. Она знала о симпатиях своей матери и, возможно, разделяла ее склонность к мистицизму. Но у нее был другой характер, и она принадлежала к другому поколению. Для нее вдохновленный идеями Эразма веротерпимый дилетантизм, определивший поведение Маргариты Ангулемской, был пройденным этапом и даже некой изменой идеалам. Сестра Франциска I никогда бы не отреклась от католической веры, никогда официально не примкнула бы к кальвинизму и к тому, что его представляло, — к новой церкви и новой вере. В глазах Жанны эта половинчатость была, недопустимой и даже достойной осуждения. Она считала, что Бог требует от своей паствы безоговорочного служения, если даже оно ведет к разрыву с римской церковью, а следовательно, со старым миром. Обладая железной волей и непреклонным духом, Жанна постоянно находилась в поисках абсолюта, она была склонна к героизму вплоть до мученичества, представляя себя на арене вместе с первыми христианами, отказавшимися приносить жертву ложным богам.

В 1555 г. после периода колебаний, о котором мы ничего не знаем, Жанна сделала свой выбор. К счастью, сохранилась относящаяся к этому времени переписка Жанны с виконтом де Гурдоном, которому она поверяла свои самые сокровенные мысли. Эта недавно изученная переписка проясняет многое. В письме от 22 августа Жанна выражает свое убеждение в том, что «новая вера праведна и необходима». Однако Жанна была женщиной скрытной и благоразумной, что не раз доказала. Она не признавала бесполезных действий и делала только то, что могло принести результаты. В 1555 г. момент казался ей неподходящим для открытого выражения своих убеждений, поэтому она скрывала от окружения свое обращение в другую веру. Брантом, как и многие другие, заблуждался, написав, что в то время «она больше любила танцы, чем проповеди, и не выказывала никакого расположения к новой религии». Однако эта женщина, любившая танцы, а не проповеди, в следующем году впустила под видом католических проповедников четырех протестантских пасторов. Более того, она разрешила им произносить публичные проповеди.

Догадывался ли Антуан о медленной эволюции религиозных воззрений своей жены? Опередил ли он ее, или только следовал за ней по этому пути? Трудно сказать. В эти годы, когда они часто жили в разлуке, принц мог подвергнуться определенным влияниям, популярным среди высшего командования, — в частности, влиянию Шатильона. Вообще-то в последние годы царствования Генриха II все высшее дворянство размышляло над своими убеждениями. Разумеется, это была склонность к самоанализу, а может быть, подсознательное аристократическое стремление к независимости по отношению к монархической власти. Самостоятельный путь к новой вере, политические амбиции, тайное влияние жены? Во всяком случае, именно Антуан первым из супругов открыто высказал свои убеждения. Это произошло в 1557 г. после событий на улице Сен-Жак, которые показали, до какого фанатичного исступления могли дойти парижские католики. Наваррский король попросил у Женевской церкви прислать проповедника! Вскоре тот прибыл в Беарн, это был Франсуа ле Ге, по прозвищу Буанорман. Антуан разрешил ему проповедовать в замке По, тогда как другие сторонники Реформации бороздили страну, настраивая население против католической церкви. Среди них были Жером Кассбонн, Виньо, Анри де Барран, которого тепло принял в замке Коарраз барон де Миоссанс. Можно с уверенностью предполагать, что он произносил проповеди перед маленьким принцем Генрихом.

Стремительное распространение в Беарне идей Реформации и открытое сочувствие к ним принца крови породили среди протестантов большие надежды. В декабре Кальвин пишет королю Наварры, заклиная его твердо держаться новой веры. Антуана пригласили защищать ее на заседании Генеральных Штатов, которые собрались в Париже 4 января 1558 г.: «Всемогущий Бог вызволил вас из мрака суеверия… и просветил ваш разум знанием Евангелия Господа нашего Иисуса Христа. Если вы, Ваше Величество, сомкнете уста, то кто же осмелится разверзнуть свои, дабы заговорить?»

Но Антуан не решился зайти так далеко. Ни он, ни его супруга не присутствовали на Генеральных Штатах 1558 года. Но через несколько недель по пути в Париж они остановились в Ла Рошели и повели себя так, как ожидали от них ее жители, примкнувшие к Реформации. В Париже Антуан, как и его кузен Конде, слушал проповеди и вместе со всеми пел псалмы. В отсутствие короля он даже взял на себя смелость собственной властью освободить из тюрьмы самого известного из протестантских пасторов, Ла Рош-Шандье, обратившего в протестантство принца Конде. Генрих II не был расположен терпеть подобные посягательства на свою власть. Он ответил репрессиями на волну вероотступничества, захлестнувшую знатных вельмож. Брат Колиньи Франсуа д'Андело был брошен в тюрьму. Очередные суровые меры вполне могли коснуться и его кузенов Бурбонов.

На Юго-Западе ересь продолжала быстро распространяться. Буанорман с возрастающим успехом проповедовал в Нераке и Беарне. Вернувшись в свои владения в начале 1559 г., Антуан открыто демонстрировал свои убеждения. В пасхальное воскресенье он присутствовал на причащении, которое совершал бывший кармелит Барбаст. На проповеди Барбаста и Буанормана он водил своего сына и, вероятно, жену, вера которой теперь уже стала явной. «Дочь еще хуже, чем мать. Она совратила с пути истинного своего мужа и заразила ересью Вандомский дом», — воскликнул папа Павел IV, как говорилось в депеше французского посла от 17 августа 1559 г.

Нарушение политического равновесия, вызванное смертью Генриха II и восшествием на престол Франциска II, воскресило надежды всех протестантов, но им не понадобилось много времени, чтобы понять, сколь мало доверия заслуживал король Наваррский. Посетившие его пасторы Шандье и Морель нашли Антуана «в состоянии крайнего страха», и когда он уехал в Беарн, Морель написал Кальвину, что он «имел достаточно поводов убедиться в ничтожестве короля Наварры».

Амбуазский заговор

Поскольку протестантская партия не могла доверять наваррскому королю, она не отказалась действовать, хотя теперь уже без него.

В 1560 г. она организует Амбуазский заговор. Он возник вопреки воле Кальвина, который был принципиально против вооруженного восстания, но, возможно, с одобрения пасторов из его окружения. Заговор замыслила небольшая группа перешедших в протестантство дворян, которые нашли широкую поддержку в стране, используя недовольство знати. Главой считался принц крови Конде, хотя новейшие исследования позволяют думать, что инициатива организации заговора исходила не от него и он им не руководил. Вероятно, в лучшем случае он знал о нем, как и его брат Антуан.

Большая часть штаба заговорщиков состояла из уроженцев Юго-Запада. Когда заговор был раскрыт, разнесся слух, что из Гаскони продвигается армия численностью от 8000 до 10000 человек. Ее возглавляют Ла Реноди из Перигора, капитан Мезер из графства де Фуа, придворный наваррского короля Ансельм де Субсель и кузен Жанны д'Альбре Шарль де Кастельно. Объединившись с дворянами из Пуату, Анжу и Бургундии, эти мелкопоместные дворяне полагали, что их действия останутся в рамках законности: молодой король уступит их требованиям и отлучит от власти этих тиранов Гизов. Но они плохо знали своего противника. Вовремя предупрежденные, Гизы даже не дали своим врагам возможности объединиться. При продвижении по Амбуазскому лесу заговорщики были схвачены и тут же повешены. В первый раз за много лет взаимоотношений между троном и французским дворянством пролились потоки крови. С тех пор слово «гугеноты», уже семь или восемь лет употреблявшееся в Пуату для обозначения протестантов, перешло в обиходный язык.

Конде высокомерно отрицал свое участие в заговоре, потом укрылся у своего брата в Беарне. Теперь, когда Антуан по достоинству оценил размах недовольства дворянства, он стал изображать из себя главу протестантской партии. Он попросил военную помощь у королевы Англии Елизаветы и немецких протестантских принцев из Шмалькальденской Лиги. На лето 1560 г. Нерак стал центром европейского протестантизма.

Находясь в своих владениях, Антуан и Жанна действовали с величайшей осторожностью, чтобы не вызвать недовольства папы и местного духовенства. Но католики зорко следили за ними. И особенно нетерпеливо ждали решения о религиозном воспитании маленького принца Беарнского. Это было бы пробным камнем для выявления намерений его родителей. В шесть с половиной лет ребенок достигал возраста, когда дети переходили из рук женщин в руки мужчин. Мадам де Миоссанс уступила место воспитателю Шарлю де Бомануару де Лавардену, чей сын Жан де Лаварден, двумя годами старше Генриха, станет одним из его верных соратников.

Генрих, крещенный и с раннего детства воспитанный в католической вере, с недавнего времени начал поддаваться влиянию новых религиозных идей. Родители решили укрепить его на этом пути, приставив к нему учителя, сеньора де Гошри, человека ученого и весьма ревностного в протестантской вере. Это назначение немедленно вызвало резкую реакцию кардинала д'Арманьяка. Прелат обратился к папе, угрожая Антуану лишением короны. Проповедники Барран, Буанорман и Ла Гошри были отлучены от церкви.

Испытанным средством пресечь попытки неповиновения среди аристократов был их вызов ко двору, где их легче держать под надзором. В Нерак безуспешно было послано несколько гонцов с требованиями, чтобы принцы явились в Париж. Теряя терпение, Екатерина Медичи отправила к ним их собственного брата, кардинала Бурбонского, потом сеньора де Круссоля, который передал настоящий ультиматум. Несмотря на предостережения принцессы Конде, Элеоноры, убежденной протестантки и проницательной женщины, Антуан и Людовик Конде решили ехать. Их сопровождал небольшой вооруженный отряд, пополнявшийся по пути дворянами из Гиени, Лимузена, Сентонжа и Пуату.

Третий раз за несколько месяцев опасность угрожала лично королю — она исходила от его кузенов с Юго-Запада. Но Гизы не сидели сложа руки. В Орлеане, где находился двор, принцы и их эскорт были встречены как мятежники. Ни для кого не было секретом, что Антуан неопасен, и его оставили на свободе. Принц Конде, напротив, был противником, с которым нельзя было не считаться, поэтому его взяли под стражу и приговорили к смертной казни. Принц, бесспорно, был бы казнен, если бы 4 декабря 1560 г. после восемнадцати месяцев царствования не умер от чахотки король Франциск II.

Восшествие на трон несовершеннолетнего короля — Карлу IX было десять лет — могло повлечь за собой удаление Гизов, то есть дворцовый переворот. Это и произошло, так как было оформлено регентство. Основные законы королевства не разрешали передачу власти женщинам, теоретически регентом должен был стать самый близкий родственник короля, первый принц крови. Королеве-матери поручалась только опека и воспитание сына. Как только Екатерина Медичи заметила прогрессирующее течение смертельной болезни сына, она учла эти обстоятельства и выработала соответствующий план с помощью своего старого друга кардинала де Турнона. Разгадать их тактику нетрудно: если королева-мать хотела получить реальную власть, она должна была включить в свою игру Антуана Бурбонского, иначе его использует оппозиция. Сразу же после похорон Франциска II Екатерина резко изменила к нему отношение. Потом она начала заигрывать с протестантами, что вызвало немедленную ответную реакцию ультраправых католиков: Франсуа де Гиз, коннетабль де Монморанси и маршал де Сент-Андре объединились в группу давления под названием «Триумвират».

Все с удивлением узнали, что королева разрешила произносить проповеди в частных домах и освободила узников совести. Произошла сенсационная смена курса монархии, началась эра веротерпимости. Валуа так тесно сблизились с кальвинистами, что европейская общественность имела все основания спросить себя, не отважатся ли они создать, как Генрих VIII в Англии, независимую от Рима национальную церковь.

В начале 1560 г., вскоре после смерти короля, Жанна публично отреклась от католицизма и приняла участие в обряде причащения вместе с дворянами из своей свиты. Она сообщила мужу, который находился тогда при дворе, что собирается приехать к нему, чтобы участвовать в дискуссии и защитить свою веру. Антуан ответил согласием в начале июля 1561 г.

Жанна с детьми выехала из Нерака и отправилась на Север. 20 августа они прибыли в Лонжюмо, где их приветствовала вышедшая навстречу толпа парижских протестантов. Жанна устала с дороги, она удалилась в свои покои, предоставив Генриху принять делегацию и ответить на длинные приветственные речи протестантских священников. На следующий день они были в Париже.

Глава пятая

Воспитание принца

1561–1564

Въезд королевы Наваррской и ее детей в Париж не отличался пышностью, но и не остался незамеченным. Столица бурлила. Нигде во Франции религиозные страсти не разгорелись так сильно, как в Париже. Очаг гуманизма, город литераторов и их августейших покровителей, но одновременно резиденция суровой Сорбонны и клерикалов, Париж в 1555–1559 гг. был свидетелем яростных столкновений между студентами, которых поддерживала симпатизирующая идеям Реформации образованная буржуазия, с народными массами, приверженными к католицизму с его мессами, уличными шествиями, алтарями, почитанием Девы Марии и святых. Насмешки протестантских проповедников, осквернение уличных статуй, критика Священного Писания раздражали чернь, которая не хотела, чтобы ей меняли религию. Город в то время стал цитаделью католицизма. Обстановка была такой напряженной что двор, вернувшийся из Реймса после коронации Карла IX, предпочел остановиться в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре. Чтобы продемонстрировать свою верность католической вере, молодой король рядом с герцогом Гизом принял участие в процессии в честь праздника Тела Господня. Потом двор переехал в Сен-Жермен-ан-Ле.

Королева Наваррская, вероятно, не имела в Париже собственной резиденции; по-видимому, она остановилась в Лувре, но скорее всего во дворце одного из своих приверженцев. Перед тем как встретиться с Екатериной Медичи, она провела несколько дней в уединении, беседуя со своим духовным отцом Теодором де Безом, прибывшим 23 августа из Женевы ради религиозной дискуссии, организованной королем в так называемом коллоквиуме Пуасси. В тот же день Жанна присутствовала на кальвинистском богослужении, которое, если верить венецианскому послу, собрало 15 тысяч человек.

Гугенотская осень

В древнем замке Людовика Святого в Сен-Жермен-ан-Ле тщательно готовились к прибытию королевы Наваррской. Антуан Бурбонский, Людовик Конде и адмирал Колиньи выехали в Париж за Жанной и детьми. Для Екатерины Медичи приезд королевы Наваррской в Сен-Жермен был личной победой, знаком вновь обретенного согласия. Ее присутствие поддерживало и морально укрепляло экономическую политику королевы-матери. Поэтому она всячески старалась задобрить ту, которую она вскоре фамильярно назовет «своей товаркой». Ей были отведены одни из самых красивых апартаментов, ее принимали как иностранную государыню, к великому неудовольствию испанского посла и к удивлению мужа, которому никогда не оказывали таких почестей.

Чтобы угодить вкусам гостей, устроили даже корриду, на которой присутствовал весь двор. Жанна сидела рядом с королевой-матерью, а ее сын Генрих между будущим Генрихом III и принцессой Маргаритой. Все изменилось. Колиньи вернулся в Королевский Совет, поговаривали о его скором назначении воспитателем короля. Его брат, кардинал де Шатильон, епископ Бовезский, открыто объявил о своем обращении в кальвинизм. Конде после видимости суда за государственную измену был оправдан и освобожден.

Испанцы с возмущением следили, как Екатерина «позволяет заразить государство этой чумой», но королеву это мало трогало. Она плела свои интриги, ловко нейтрализовав Антуана Бурбонского. «Я назначила его наместником короля и отдала ему власть, которую до сих пор имела», — писала она своему зятю Филиппу II. Но испанский король напрасно опасался возросшего влияния Антуана, так как непостоянный принц постепенно возвращался к католицизму. На Пасху он уединился в монастыре и присутствовал на мессе, потом поселил у себя протестантского священника и участвовал в протестантском богослужении. В июле он снова вернулся к католическим религиозным обрядам.

Эти метания вызвали отповедь Кальвина: «Говорят, что амурные приключения мешают вам исполнять свой долг, и приспешники дьявола порочат ваше имя». Даже в Женеве знали о его шалостях. После маршальши де Сент-Андре и нескольких парижских мещанок он попался в сети красотки Руэ, а потом в тенета фрейлины королевы-матери, Луизы де Ла Беродьер, которая готовилась подарить брата принцу Беарнскому. Со времени своего прибытия ко двору Жанна старалась максимально отдалиться от своего мужа, который ее порядком компрометировал. Коллоквиум в Пуасси, длившийся с 9 сентября по 9 октября, дал возможность протестантским и католическим богословам выступить перед широкой аудиторией. Любопытно, что эти сугубо теоретические споры живо заинтересовали придворных. После дебатов пасторы проповедовали то у одних, то у других. Теодор де Без, глава протестантской делегации, пользовался большие успехом. Некоторые дворяне изгнали из своих домов капелланов и духовников. В день торжественной мессы ордена Святого Михаила, на которой присутствовали все рыцари этого ордена, Жанна организовала в Аржантейле параллельное празднество: венчание своего племянника Жана де Рогана и Дианы де Барбансон. Его совершал по протестантскому обряду Теодор де Без.

Осмелев, она повторила поступок Колиньи, который провел в своем доме в Фонтенбло протестантское богослужение. В Сен-Жермене триста человек откликнулось на приглашение королевы Наваррской, они пришли к ней петь псалмы в прекрасном переводе Клемана Маро. Жанна даже дерзнула пригласить на эту церемонию папского легата, кардинала Феррарского. Как сообщает пфальцский курфюрст, в этот день в хоре слышались детские голоса Генриха Наваррского и его кузена Конде.

Королева-мать не отставала, она решила открыть часовню Святого Людовика для двух религий: один день там проходили протестантские причащения, а на другой — служили католические мессы. В Фонтенбло она уже присутствовала на проповеди адмирала Колиньи, теперь же она ходила на оба богослужения. Что касается Антуана, то он сопровождал Карла IX на мессу, потом Жанну на причащение.

Екатерина Медичи решила изменить религиозное воспитание своих детей, она позволила им читать молитвы на французском и петь псалмы. По просьбе Жанны Теодор де Без не уехал после окончания коллоквиума Пуасси. С его помощью она хотела попытаться обратить в новую веру самого короля, который с некоторых пор проявлял к этому готовность. Первые результаты были обнадеживающими: «Когда я буду править самостоятельно, — заявил Карл IX, — я откажусь от католицизма. Но я прошу вас держать мое решение в тайне, чтобы это ни в коем случае не дошло до ушей моей матери». Жанна предприняла попытку переубедить герцога Орлеанского, будущего Генриха III, за которого Антуан мечтал выдать замуж свою дочь Екатерину. Мальчик, до этого ревностный католик, быстро поддался влиянию. Его сестра Маргарита, всегда остававшаяся верной католицизму, пишет в своих мемуарах, что он даже пытался вырвать у нее из рук молитвенник и бросить его в огонь.

Эти крайности не понравились королеве-матери, и она запретила Жанне воспитывать строптивую Маргариту в новой вере. Но в то же время она смотрела сквозь пальцы на кощунственные забавы юных принцев, в которых участвовал и принц Беарнский. 24 октября 1561 г. испанский посол сообщает, что когда Екатерина Медичи беседовала с папским легатом, дверь с шумом распахнулась, и принцы верхом на ослах ворвались в комнату. Во главе процессии ехал маленький Беарнец в красной сутане, за ним следовали Карл IX, его братья и товарищи, переодетые в прелатов и монахов. Екатерина расхохоталось, кардинал из вежливости тоже вынужден был улыбнуться. В ноябре богохульство повторилось, но на этот раз за Карлом IX в митре и стихаре следовали Генрих и принцы Валуа. Такие, как выразилась Екатерина, «детские шалости» были характерны для этих странных месяцев.

К концу года кальвинизм все больше заполонял страну. На молитвенных собраниях присутствовали огромные скопления людей — до 6 000 человек. С полным основанием можно предполагать, что численность французских протестантов достигла 2 миллионов из 17 или 18 миллионов подданных королевства. Мишель де Л'Опиталь при участии Беза и Колиньи готовил январский эдикт, который впервые должен был разрешить во Франции протестантские службы, правда, при определенных ограничениях.

В католическом лагере возрастало беспокойство. Французское духовенство выступало с многочисленными протестами. Рим и Мадрид объединили усилия, чтобы помешать Екатерине Медичи продолжать свою «сатанинскую» политику. Под их влиянием в начале 1562 г. за несколько недель ситуация резко изменилась. Антуан получил от Испании заманчивое предложение относительно Сардинии с условием, что он проведет в Королевском Совете предложение о запрещении кальвинизма. Королева-мать поняла, что она зашла слишком далеко, поэтому начала искоренять ересь в собственном доме: бывшие учителя Карла IX вернулись к своим обязанностям, придворные дамы были призваны к порядку. Гизы снова были в фаворе, Шатильоны, соответственно, удалились.

В наваррской королевской семье с неистовой силой вспыхнула враждебность между супругами. Антуан сделал окончательный выбор в пользу Рима, и Без называл его новым Юлианом Отступником. Понуждаемая мужем вернуться к католичеству, Жанна воскликнула: «Если б у меня по одну руку было все мое королевство, а по другую — мой сын, я скорее утопила бы их обоих в морской пучине, чем отступилась бы». Антуан после уговоров перешел к строгим мерам. Он запретил жене присутствовать на протестантском богослужении, будь то дома или в другом месте. Узнав, что она тайно ходит на причащения в дом Конде, он впал в бешенство и увез еретичку в Париж. В довершение всего он поселил ее во дворце своего фаворита Филиппа де Ленонкура, епископа Оксеррского, репутация которого была отнюдь не безупречной. Анонимное письмо, адресованное Жанне, называло его «высокопоставленным сутенером парижских мещанок». Разлад в семье достиг апогея. Здоровье Жанны, подорванное бурными сценами, резко ухудшилось. К радости Антуана, одно время даже опасались за ее жизнь. Он уже подумывал развестись с ней, чтобы угодить Мадриду. Если бы небо вернуло ему свободу, он попросил бы руки вдовы Франциска II, Марии Стюарт, вернувшейся к тому времени в Шотландию. Этот брак сделал бы его племянником Гизов!

Екатерина Медичи вела себя сдержанно. Она хотела держать Жанну при дворе, чтобы сохранить равновесие сил. Кальвин из Женевы призывал королеву Наваррскую не сдаваться, несмотря на все трудности. Но Филипп II оказался сильнее. Испанский посол добился ее изгнания, тем более что у него были на то личные причины. Он затаил на нее злобу за то, что она отказалась присутствовать на крещении его сына и не пустила Генриха. После трагедии в Васси каждому стало ясно, что политика сосуществования обеих религий обречена на провал. Сен-Жерменская осень закончилась, началась долгая зима гражданской войны.

Вернувшись из Васси, Франсуа де Гиз торжественно выехал в Париж. Парижане встретил его, как нового Давида, одолевшего филистимлян. Католики осмелели: в Сансе, Оксерре, Кагоре, Орильяке, Каркассоне и Авиньоне произошли массовые убийства гугенотов. Королевство находилось на грани войны. Конде стал главой протестантской партии, которая вскоре приобрела милитаризованный характер.

Екатерина какое-то время обдумывала свою дальнейшую тактику. Она решила воспользоваться Жанной, чтобы подписать соглашение с Конде, а потом вместе с ним и королем запереться в Орлеане. Но Гизы разгадали ее планы и помешали ей ускользнуть. Жанна, снова получившая приказ мужа удалиться в Вандомский замок, лишилась поддержки своей «товарки». 27 или 28 марта она в слезах простилась с сыном и пустилась в путь.

После однодневной остановки в Mo, которую она использовала для поддержания боевого духа принца Конде и гугенотского руководства, Жанна прибыла в Вандом, где ее появление сразу же вызвало насильственные действия.

Через несколько часов после отъезда королевы Наваррской армия Конде выступила в поход. Сначала она направилась в сторону Парижа, потом неожиданно повернула на Орлеан. К всеобщему изумлению, гугеноты 2 апреля завладели городом. На этот раз это действительно была война. Тур, Блуа, Ле Ман, Анжер, Руан и Лион за несколько месяцев оказались в руках гугенотов.

Отец и сын

Принц Беарнский остался с отцом при французском дворе. Ему было тогда восемь лет и три месяца. В течение пяти лет его жизнь была тесно связана с жизнью его кузенов Валуа, Максимилиана, Александра и Эркюля. Максимилиан стал Карлом IX, ему было около двенадцати лет. Робкий и вспыльчивый мальчик, с болезненной страстью предающийся охоте и игре в мяч, хотя это подтачивало его и без того слабое здоровье. Король-ребенок, он плакал на коронации в Реймсе. Крестьяне уже прозвали его брата Франциска II «корольком», Карл IX будет для них «сопливым королем». Монлюк сообщает святотатственные слова восставших крестьян, от которых он требовал повиновения королю: «Какой король? Мы сами себе короли. А тот, о ком вы говорите, — сопляк, мы его высечем розгами и обучим ремеслу, чтоб он сам зарабатывал на жизнь, как все остальные» (февраль 1562 г.).

Воспитателем Карла IX был старательный и добросовестный солдат месье де Сипьер, которого во время гугенотской осени 1561 года сменил один из Бурбонов, старый принц де Ла-Рош-сюр-Лон. Его учителю, знаменитому гуманисту и переводчику Плутарха Жаку Амио, хотя и не удалось привить своему ученику любовь к чтению, все же удалось заинтересовать его рассказами о воинских подвигах античных героев.

Герцогу Орлеанскому Александру, будущему Генриху III, было десять с половиной лет. Более умный, раскованный и склонный к классическому образованию, чем брат, он был любимчиком матери, не скрывавшей своего предпочтения. И, наконец, ровесник Генриха Наваррского восьмилетний Эркюль, смуглый, невежественный и тщедушный. Что касается их девятилетней сестры Маргариты, то все при дворе восхищались ее красотой, женственностью, умом и ученостью. Единственная из десяти детей Генриха II Екатерины Медичи, она обладала крепким здоровьем и дожила до шестидесяти трех лет.

В отличие от своих болезненных и страдающих всяческими патологиями кузенов — вероятно, больных наследственным сифилисом, — маленький Беарнец радовал крепким сложением, силой, уверенностью, находчивостью, открытым характером; короче, редким по тем временам физическим и нравственным здоровьем. Маленький, жилистый и румяный, он был не похож на долговязых и бледных принцев Валуа. Карл IX сделал его своим любимым товарищем. Вероятно, он им восхищался. Александр, наоборот, завидовал Генриху — возможно, из-за интереса, который проявляла к нему его сестра Марго.

После отъезда в конце марта 1562 г. королевы Наваррской принц Беарнский остался под опекой отца. Антуан хотел вырвать с корнем ересь из сердца сына, поэтому отстранил людей, приставленных к нему Жанной. Протестантский наставник Ла Гошри был заменен католиком Жаном де Лоссом, бывшим наместником короля в Мариенбурге. Его основной задачей было «отвратить принца от его религии и воспитать в католической вере». Дело получило международный резонанс. Жанна вырвала у сына обещание сохранить верность кальвинизму, угрожая лишить его наследства, если он пойдет к мессе.

Антуан, наоборот, пообещал испанскому королю обратить сына в католичество, и Филипп II с нетерпением ждал известий от своего посла в Париже. От него мы знаем, что ребенок стойко сопротивлялся давлению отца. «Я сделаю все возможное», — писал в апреле испанский посол. Но 19 мая он вынужден был признать свое поражение: мальчик продолжал упорствовать. Когда кардинал Лотарингский вернулся в Париж, Антуан решил, что прелат сможет переубедить упрямца, и послал Генриха на его помпезную встречу. Королева-мать тепло приняла кардинала в Лувре и поручила ему религиозное воспитание своих детей. Генрих в числе других был приглашен на проповеди Лотарингца в Соборе Парижской Богоматери и в Сен-Жермен-л'Оксерруа. Но все было напрасно. Ему пригрозили поркой. Когда его силой заставили пойти в церковь, он заболел или притворился нездоровым, так как всегда был «очень хитер и изворотлив», как позднее писал историк Борденав. Наконец ему пришлось покориться. Это произошло на торжественной мессе в часовне святого Михаила в Венсенне, где 1 июня 1562 года состоялся капитул королевского ордена имени этого святого. Генрих был посвящен в рыцари ордена. Он поклялся быть верным католической вере и умереть за нее.

Вполне возможно, что известия из Вандома дали Антуану веский довод заставить ребенка отказаться от веры его матери. Жанна д'Альбре прибыла в Вандом где-то между 29 апреля и 3 мая. Вскоре после этого толпа гугенотов напала на городские церкви, потом поднялась к герцогскому замку, стоящему на холме, и разграбила собор Святого Георгия, где находились захоронения Бурбонов-Вандомских. Чуть ли не на глазах королевы они разрушили гробницы, вскрыли гробы, выбросили скелеты, в том числе и останки родителей ее мужа, Шарля Вандомского и Франсуазы Алансонской. Что сделали с гробом ее первого сына? Потворствовала ли королева этому глумлению из ненависти к мужу? Навряд ли, но во всяком случае она им не воспрепятствовала. Священные сосуды и утварь были переплавлены, а драгоценный металл отправлен в Орлеан на военные нужды.

Терзаясь запоздалыми угрызениями совести, Жанна написала об этих событиях Теодору де Безу, который был с Конде в Орлеане. Ответ протестанта дает основания сомневаться в виновности королевы, но он без обиняков осуждает акт вандализма. Однако лихорадка разрушения овладела гугенотами — они осквернили могилы Людовика XI в Клери, Жанны Французской в Бурже и герцогов де Лонгвилей. Период с 1562 по 1563 г. был одним из пиков гугенотского вандализма (церкви, многочисленные памятники), следующий будет в 1587 г., когда они разрушат могилы папы Клемента V и Гастона Фебюса. Странная ненависть к мертвым!

Охваченный яростью, Антуан поклялся отомстить за надругательство над прахом родителей. Он объявил, что наложит секвестр на Беарн, а жену заточит в крепость. Для этой цели был послан Блез де Монлюк, который в то время стоял с войсками на Юго-Западе для поддержания порядка. По оплошности или тайному умыслу великий полководец не смог помешать Жанне вернуться в Беарн.

Было бы ошибочно думать, что из-за гонений на жену Антуан потерял влияние на сына. Гораздо важнее то, что религиозные раздоры и воинская слава вызывала восторг у юных принцев. Для них король Наваррский не был тем «тщеславным, непостоянным и легкомысленным» человеком, которого описывает Монтень, тем элегантным повесой, увешанным кольцами и серьгами, тем эгоистом, чьи любовные похождения и клептомания давали пищу придворным сплетням. В их глазах он был блестящим полководцем с величественной осанкой, другом солдат, надменно презирающим опасность. К тому же начинающаяся война даст ему возможность показать, на что он способен.

Опасаясь нападений гугенотов, двор сначала укрылся в Венсенне, старом замке Карла V, огромном, как город. В конце весны Генрих находился там со своими кузенами, но недолго. Королева-мать, вынужденная непрерывно переезжать с королем в зависимости от военных операций, решила разъединить семью. Александра и Маргариту отправили в Амбуаз. Антуан Бурбонский, командовавший тогда королевской армией, тоже опасался за безопасность сына. Вскоре Филипп II потребовал отдать в заложники Генриха до заключения обмена Наварры на Сардинию. Отец испугался и гордо ответил, что судьба принца Беарнского находится в руках короля Франции, чьим верным подданным он являлся, и поспешил спрятать сына в безопасном месте.

Для этого он выбрал принцессу, которой безоговорочно доверял, Рене Французскую, вдовствующую герцогиню Феррарскую. Дочь Людовика XII с 1559 г. уединенно жила в своем замке Монтаржи. Как и Маргарита Ангулемская, она была известна своими симпатиями к кальвинизму и давала убежище гонимым за веру. Как Жанна д'Альбре, она публично объявила о своей вере и так же, как она, позволила гугенотам разграбить церкви Монтаржи. Она пользовалась уважением в обоих лагерях, так как ее дочь Анна вышла замуж за герцога Гиза. Выбор Антуана был удачным. Таким образом, принц Беарнский оказался в Монтаржи под охраной герцогини.

Антуану Бурбонскому, командовавшему католическими войсками, было поручено отобрать у протестантов завоеванные ими города Луары. После поражения у Орлеана ему удалось взять Блуа, Тур и Бурж. На обратном пути он с королевой-матерью и королем заехал в Монтаржи навестить больного оспой сына. Его оставили на попечение врачей, которые усиленно лечили его слабительными средствами и ревенем. Позже, когда гугеноты попытались его похитить, он был срочно перевезен в Париж.

Королевская армия направилась в Нормандию, чтобы отвоевать у гугенотов и английских отрядов, посланных королевой Елизаветой, Руан. Антуан и герцог Гиз сначала взяли приступом форт Святой Екатерины. Оба имели обыкновение отважно сражаться в первых рядах, как простые солдаты. Обходя 16 октября траншеи форта, которые находились на расстоянии выстрела от города, Антуан решил там на некоторое время задержаться. Едва он вышел из-под укрытия земляного вала — говорят, для удовлетворения естественной потребности, — как был сражен выстрелом из аркебузы. Позже происхождение выстрела оспаривалось. Рана показалась несмертельной, хотя врачи не смогли извлечь пулю. Через несколько дней герцог Гиз сломил сопротивление города. Он распорядился нести раненого на носилках во главе войск во время входа победителей в Руан. Состояние здоровья Антуана быстро ухудшалось. Он угасал целый месяц. Забыв о размолвке, он тщетно призывал жену приехать. Жанна не торопилась. Она будет еще в Наварранксе, когда узнает о смерти мужа.

Поскольку королевская армия должна была срочно покинуть Нормандию — боялись нападения гугенотов на Париж, — 15 ноября раненого погрузили на галеру, плывущую вверх по Сене. Через два дня на ее борту Антуан испустил свой последний вздох. Последние дни жизни как в зеркале отразили неопределенность его религиозных убеждений. До отплытия он принял католического священника, который его исповедал и причастил, но на борту он попросил своего врача-кальвиниста читать Священное Писание. Перед смертью он пообещал, что если выживет, будет исповедовать протестантизм, потом схватил за бороду своего слугу и сказал: «Верно служите моему сыну, а он пусть верно служит королю». Ему было сорок четыре года.

Его сын Генрих был тогда в Венсенне. Позже он рассказывал, что видел во сне своего умирающего отца, который заклинал его «никогда не сворачивать с пути добродетели». Двор погрузился в глубокий траур. Екатерина Медичи была в растерянности, в лице Антуана она потеряла политическую опору, но одновременно и командующего войсками. Кому теперь доверить наместничество королевства? Венецианский посол утверждал, что обсуждали кандидатуру маленького Генриха, но больше говорили о других Бурбонах, кардинале, герцоге Монпансье и даже о мятежном Конде. Можно догадаться, что Мадрид отнесся к этим планам отрицательно. Королева из осторожности решила не делать никаких назначений и дожидаться совершеннолетия Карла IX. Так она стала единоличной правительницей королевства.

После смерти Антуана Екатерина доброжелательно вела себя по отношению к Жанне. Разумеется, она настаивала, чтобы принц Наваррский воспитывался при французском дворе, но руководство воспитанием она предоставила его матери. Ребенка водили попеременно то на мессу, то на протестантское богослужение, а его учителя-католики были отстранены. Королева-мать проявила свою благосклонность к ребенку, дав ему жалованные грамоты (25 декабря и 1 января 1563 г.) на должности, которые занимал его отец, — то есть наместника короля, губернатора Гиени и адмирала той же провинции, и к тому же полк в сто копий. Естественно, это делалось не без заднего умысла, так как Генрих был удобным заложником. В ноябре она заставила его подписать в Блуа протест против въезда во Францию немецких наемников, завербованных его дядей, принцем Конде. Жанна возмутилась, что его принудили подписать эти требования, «противоречащие справедливости и воспитывающие в ненависти к протестантской религии» (март 1563 г.).

В довершение всего Екатерина в феврале того же года назначила наместником Верхней Гиени Монлюка, заклятого врага Жанны. Королева Наваррская была потрясена этим событием: «Я не знаю, с чего начать мое письмо. Покорнейше прошу меня простить, если гнев заставит меня забыться и допустить какую-нибудь дерзость… Я очень огорчена, что мне придется терпеть, как я это делала до сих пор, вызывающее поведение наместника или губернатора Гиени». Но письмо не помогло. Монлюк, победитель гугенотов у Таргона и Вера, вошел в столицу провинции Бордо и разразился там непристойными солдафонскими речами, выражая надежду, что король даст ему приказ вторгнуться в Беарн, так как он хочет «попробовать, так ли хорошо спать с королевами, как с другими женщинами».

Екатерине не пришлось сожалеть о своей неуступчивости: она принесла блестящие результаты. Победа королевских войск у Дре, а также смерть Франсуа де Гиза, убитого под Орлеаном Польтро де Мере, позволили ей диктовать условия мира. Амбуазский эдикт, подписанный 19 марта 1563 г., признавал свободу совести и предоставлял ограниченную возможность проведения протестантских богослужений. Потом королева направила армию в Гавр, чтобы отобрать город у англичанки, а 16 августа на торжественном заседании парламента Нормандии в Руане объявила о совершеннолетии Карла IX.

Наваррскии коллеж

Юный принц Наваррский вел при французском дворе двойную жизнь: с одной стороны, он учился и играл со своими кузенами Валуа, а с другой, получал индивидуальное воспитание, за которым издалека следила его мать. Несмотря на противоречивый характер сведений о воспитании принца в Париже, трудно представить, что оно избежало влияния гуманистических идей великих мыслителей того времени. Для Эразма, как и для Рабле и Монтеня, целью образования было формирование человека завтрашнего дня, а следовательно, будущего совершенного общества. Уже давно раздавалась критика по поводу формализма средневекового образования, его абстрактного характера и нелепого предпочтения комментариев в ущерб оригинальным текстам. Во Франции Гильом Буде первым осмелился заклеймить ущербность средневековой системы образования. Рабле в своей идеальной программе предусматривал изучение трех древних языков, являющихся основой гуманитарных знаний, — латыни, греческого и древнееврейского. К ним он присовокуплял космографию, свободные искусства, историю, арифметику, геометрию, музыку, астрономию, гражданское право, изучение природы во всех ее проявлениях (моря, реки, животные, растения, минералы), медицину и, конечно же, Священное Писание.

Проповедником новаторских идей в Париже был Пьер де Раме, в латинской транскрипции — Рамус. Его речь на открытии коллежа в Плесси в 1546 г. была настоящим манифестом новой методы преподавания. Она состояла в следующем: рабочий день ученика делился на две половины по пять часов каждая. Первая включала один час чтения учителем вслух греческих и латинских текстов, следующие два часа отводились на их анализ, пересказ и заучивание наизусть, потом два часа на беседу о источниках. Остальные пять часов посвящались упражнениям на закрепление. Рамус предусматривал три года для изучения грамматики, четвертый год — риторики, пятый — диалектики, шестой — математики, седьмой — физики; три последних года включали также преподавание философии.

Жанна д' Альбре, несомненно, была знакома с новой методой классического образования, тесно связанной с новаторскими идеями вождей Реформации. Она признавала преимущества коллективного обучения и согласилась подвергнуть ему своего сына. Таким образом, Генрих учился и в коллеже, и дома со своими наставниками. «В детском возрасте его привезли ко двору. Его первой академией был Венсеннский лес, потом его поместили в Наваррский коллеж для изучения изящной словестности. Там он учился вместе с герцогом Анжуйским, который стал его королем, и герцогом Гизом, который хотел им стать», — писал историк Пьер Матье.

Наваррский коллеж был по тем временам самым крупным и самым знаменитым учебным заведением Латинского квартала. Со времени его основания королевой Жанной Наваррской, женой Филиппа Красивого, он никогда не терял своей тесной связи с монархией, так как короли часто выбирали среди его выпускников наставников для юных принцев. Из стен Наваррского коллежа вышли знаменитые гуманисты Бюде, Рамус, Данес, Фине.

Во время уроков в коллеже принц Наваррский общался с другими маленькими принцами. Существовало ли между «тремя Генрихами», Наваррским, Анжуйским и Гизом, то доброе согласие «без размолвок», о котором так любят писать мемуаристы? Дипломатические депеши опровергают это упрощенное представление: «Имела место потасовка между принцем Наваррским и герцогом Гизом, за которую оба они были наказаны. Некоторые считают, что они плохо уживаются (15 мая 1563 г.)». Генрих Гиз, бесспорно, питал тайную ненависть к Беарнцу, включая его в свои планы мести адмиралу Колиньи и протестантским принцам, повинным в смерти его отца, герцога Франсуа.

Вернувшись после уроков в коллеже в Лувр, Генрих получал домашнее образование, более соответствующее желаниям его матери. Уроки де Ла Гошри, а потом Пальма Кайе способствовали развитию памяти и укреплению характера с помощью старого метода запоминания изречений. Новшество состояло в отборе этих изречений, которые учителя заимствовали не у средневековых комментаторов, а у классических античных авторов. Мемуаристы цитируют большое количество затвержденных Беарнцем максим, касающихся добродетелей хорошего государя, таких, как великодушие, любовь к народу, отвращение к лести: «Монарх, который любит лесть и боится правды, имеет вокруг своего трона одних рабов… Счастливы короли, у которых есть друзья! Несчастье тем, у кого есть только фавориты».

Учитель-кальвинист прививал ему уважение к Богу, чья воля присутствует во всех деяниях. Мотив Божьей воли будет постоянно присутствовать в переписке Генриха: ничего не может произойти, «если Бог не приложит к этому свою всемогущую длань».

При таком воспитании характер Генриха неизбежно должен был закалиться. Он доказал это во время придворной лотереи, которая состоялась в аббатстве Сен-Жермен-л'Оксерруа. Выигрыш присуждался после жеребьевки билетов, на которых каждый должен был написать не имя, а девиз — прекрасная возможность показать свою ученость. На билете Генриха было написано на греческом и латыни его любимое изречение: «Или победить, или умереть». Королева-мать, убедившись, что ее племянник понимает то, что написал, сделала выговор его учителям. Она запретила учить его подобным вещам, сказав, что они развивают упрямство. Воплощение гибкости, дипломатии, она не могла допустить, чтобы нацеливали на поиски абсолюта принца, которого она намеревалась держать в подчинении.

Протестанты или католики, но юные принцы воспитывались в духе культа героев, особенно великих полководцев античности Кира, Александра, Помпея, Цезаря и Августа. Тон задавал перевод Амио «Истории знаменитых мужей», хотя, как говорят, Карл IX предпочитал ему чтение Макиавелли, а Генрих Гиз — Тацита. Но тем не менее «Параллельные жизнеописания» Плутарха оставались для этих юношей подлинным зеркалом героизма, в котором они стремились увидеть свое изображение. Агриппа д'Обинье позже высмеет подобные стремления: «Дети мои, для вас полезнее подражать посредственным, а не великим, потому что в борьбе с себе подобными вам следует использовать ловкость, которой недостает принцам. Генрих Великий не любил, чтобы люди из его окружения увлекались чтением жизнеописаний императоров и полководцев. Увидев, что Неви слишком привязан к Тациту, он посоветовал ему найти историю жизни своего современника».

Впрочем, Агриппа д'Обинье был не очень высокого мнения об образованности Беарнца. Услышав, как тот приводит множество примеров из античной истории, которые оправдывали его желание жениться на своей любовнице Коризанде, Агриппа скажет: «Зная, как вы не любите читать, я сомневаюсь, что вы сами нашли приведенные вами примеры». Скалигер говорил то же самое: Генрих не умел делать две вещи — «сохранять серьезность и читать».

Однако была одна книга, которая не переставала волновать Генриха Наваррского и которую он перечитывал всю жизнь: рыцарский роман «Амадис Галльский». Кроме «Амадиса», принц читал Цезаря и Вегетия, считая, что их произведения являются необходимым подспорьем для будущего воина. Он даже перевел несколько страниц из Цезаря, так как, благодаря усилиям Гошри, Генрих хорошо знал латынь. Скалигер писал, что «при короле нельзя плохо говорить на латыни, он сразу же это заметит». Стало быть, метод заучивания изречений все же принес свои плоды. Переписка и речи короля не оставляют в этом никакого сомнения. Вызубренные в детстве сентенции служили обычным арсеналом для его речей, когда он хотел одолеть в споре своего противника.

В глазах гуманистов элементарные понятия о греческом, некоторое представление об испанском и несколько слов из итальянского составляли скудный культурный багаж принца. Но зато он научился говорить на французском, и на каком французском! По выражению Марселя Пруста, «на изысканном французском Генриха IV»! Откуда это известно? Дело в том, что кроме многочисленных историй и панегириков, существует литературное произведение — девять томов писем короля, которые позволяют нам узнать этого замечательного человека, описанного им самим лучше, чем кем-либо другим. Их отличает удивительное совершенство языка, образность, живость изложения. Он с необыкновенным умением пользуется разговорным стилем, превосходным средством для передачи живости мысли. В его языке редко встречаются гасконизмы, что свидетельствует о том, что благодаря парижскому воспитанию он быстро избавился от акцента и языка своего детства. Непринужденный, и изысканный стиль предполагает высокую культуру, что подтверждают также четкий и красивый почерк, более изящный и разборчивый, чем у большинства его современников, и орфография, более правильная, чем у Агриппы, д'Обинье, который писал свое имя тремя различными способами.

Чему он еще научился в Наваррском коллеже и в Лувре? Началам истории, почерпнутым из Библии и истории Рима, крупицам современной истории, в основном подвигам последних королей — великодушию и доброте Людовика XII, отчаянной храбрости и благородству Франциска I — и, наконец, началам математики, которая ему пригодится, чтобы считать вместе со своим министром Сюлли. Он, несомненно, имел склонность к точным наукам, и какое-то время среди его помощников был математик Антуан Мандука.

Безукоризненный дворянин

Однако того блестящего по тому времени образования, о котором мы рассказали, было явно недостаточно. Его мог получить также сын купца или прокурора. С самого начала формирования феодального общества физические упражнения выделяли дворян из остальной массы, а невежеством своим они даже гордились. «Воин, — писал Ла Ну, — должен был уметь написать только свое имя, как будто науки помешали бы ему быть более мужественным». Самым главным достоинством дворянина было искусство управления конем, то есть, как писал Рабле, «уметь поднять коня на дыбы, заставить его перепрыгнуть через ров и частокол, поворачивать его вправо-влево»; кроме того, выполнять верхом упражнения на ловкость: «пробить копьем ратный доспех, нанизать на него кольца… прыгать с лошади на лошадь, не касаясь земли, скакать без стремени и уздечки». Юные принцы обучались у учителей, которые учили их всем тонкостям вольтижировки. Самым известным из них был бретонец Франсуа Керневенуа. Под его руководством Генрих стал одним из самых искусных наездников своего времени, выносливым кентавром, способным оставаться в седле по 15 часов.

Его таланты не остались незамеченными при дворе, где не скупились на насмешки над неуклюжими. Горе тому, кто оплошал, споткнулся, покраснел, остановился перед препятствием, зато аплодисменты зрителей, и особенно зрительниц были мощным стимулом для отважных. Сюлли, перечисляя достоинства своего короля, позже напишет: «Он был от природы очень сильным, здоровым, подвижным и ловким, превосходно ездил верхом, прекрасно владел всеми видами оружия — шпагой, аркебузой, пикой, алебардой, пистолетом; он высоко прыгал, быстро бегал, плавал, как рыба, танцевал любые танцы». Потом Сюлли лукаво добавил: «И все это он проделывал с большим удовольствием и энтузиазмом, особенно в присутствии девушек и дам».

Своей исключительной выносливостью он был обязан прежде всего Ла Гошри. Именно тот приучил его к скачкам верхом при любой погоде, короткому сну под плащом в какой-нибудь халупе, к ветру и снегу, холоду и голоду. Искусство верховой езды находило свое применение на охоте, его любимом развлечении, сугубо аристократическом виде спорта. Некоторые изнуряли себя охотой с почти болезненной страстью, как Карл IX. Генриху было у кого унаследовать это увлечение: семья де Фуа славилась своими охотниками, а его предок Гастон Фебюс был даже теоретиком этого благородного искусства.

Другой привилегией дворян была военная профессия. Ла Гошри препоручил своего ученика бывшему лейтенанту королевской гвардии де Ла Косту, который сформировал маленький отряд из двенадцати молодых дворян. Маленький Беарнец с увлечением познавал тонкости военного искусства. Он часами упражнялся со шпагой, пикой, стрелял из аркебузы. Когда Ла Кост назначил его командиром отряда, Генрих ввел среди своих товарищей железную дисциплину. Вскоре он перестал снимать военную форму.

Физическая ловкость вырабатывалась также в разнообразных играх, которым Генрих научился еще в детстве. Особенно популярной была игра в мяч, предок нашего тенниса. Площадки для игры в мяч имелись во всех королевских резиденциях: в Фонтенбло, Сен-Жермене, Блуа и Лувре. Принцы играли там часами, демонстрируя свою ловкость перед зрителями, толпящимися под навесами, за сетками, оберегавшими их от мячей.

Так воспитывали мальчика, готового ко всему как духом, так и телом. Пьер де Вассьер в своей книге «Дворяне старой Франции» охарактеризовал черты трех поколений XVI века. Первое поколение состояло из заурядных, не очень образованных людей, скованных социальными и географическими рамками, предпочитающими сидеть дома, когда их не уводили размахивать шпагой в Италию. Второе поколение, родившееся в 1525–1530 гг., было более образованным, более склонным добиваться королевских милостей, более разборчивым в выборе брачных союзов. Третье поколение, увидевшее свет в 1550–1560 гг., легко восприняло свободомыслие Ренессанса. К рафинированной античной культуре оно присовокупило скептицизм, который, впрочем, мог дойти до глубокого нравственного разложения. Оно вырвалось из социальных и политических оков, чтобы утвердить свою личность и шествовать собственным путем. Непостоянство, любострастие, эксцентричность. Генрих принадлежал к этому поколению. У него была острая любознательность, непринужденность, но он отличался от своих современников ранней зрелостью. Воспитание, полученное при дворе, не сделало его ни педантом, ни эстетом. Его деревенское детство, здоровье, сила, выносливость, уравновешенный характер быстро выделили его среди сверстников. Его знали. За ним следили. Очарованные им послы сообщали своим государям о его словах и поступках, которым подражали при иностранных дворах. В десять лет Генрих уже был личностью, новой кометой на небосклоне Франции, траекторию которой пытались предугадать.

Глава шестая

Путешествие по Франции

1564–1566

Чтобы спасти королевство от гражданской войны, Екатерина Медичи решила продемонстрировать всем французам королевскую семью, предмет ее гордости. Она хотела убедить всех в ее сплоченности, силе, добродетелях и завоевать сердца пышностью королевских церемоний. Должна была исчезнуть всякая вражда, чтобы освободить сцену для величественного спектакля, где главные роли исполнялись королевой и ее детьми. Так и только так можно было укрепить узы верности, ослабленные недавними внутренними неурядицами.

Грандиозный план Екатерины Медичи материализовался в длинном путешествии по провинциям. Французам намеревались показать их совершеннолетнего короля, который уже не был хилым ребенком, а элегантным юношей, ловким в разного рода физических упражнениях, хорошим танцором, властителем, умеющим с превеликим апломбом декламировать перед городскими властями речи, заготовленные его матерью. Путешествие позволило бы также показать армию, сопровождавшую двор, а следовательно, заставить трепетать бунтовщиков и как-то разрешать сложные местные конфликты.

К тому же путешествие давало возможность королеве-матери увидеть своих замужних дочерей, герцогиню Лотарингскую и королеву Испанскую, и, кто знает, быть может, заручиться поддержкой своего грозного зятя, Филиппа II. Для юных принцев путешествие обещало быть очень познавательным. Ни один французский король так всесторонне не познакомился со своим королевством, как Карл IX, а рядом с ним будущие Генрих III и Генрих IV. На протяжении двадцати семи месяцев они будут открывать для себя горы и море, удивляться разнообразию народов, языков и обычаев, знакомиться с сельским хозяйством, любоваться древними памятниками. Это путешествие по Франции трех мальчиков, трех принцев, трех королей было наглядным уроком, о котором мечтал для своего Гаргантюа Франсуа Рабле.

Путешествие

Огромный кортеж тронулся в путь 13 марта 1564 г. Процессия насчитывала тысячи человек и растянулась на несколько километров. В путешествии участвовали королева-мать, король, его брат, герцог Орлеанский, Генрих Наваррский, Маргарита, а также принцы крови, младшие Бурбоны. Их свита состояла из толпы молодых дворян, восьмидесяти фрейлин королевы, ста камердинеров, ста пажей, швейцарской и шотландской гвардии, иностранных послов, членов Королевского совета, поставщиков двора. Одежду, мебель и ковры сложили в фургоны, не забыв костюмы для празднеств, предусмотренных заранее. В кортеже насчитывалось около восьми тысяч лошадей. Молодых принцев сопровождали их наставники. По пути они будут давать уроки, привлекать внимание своих учеников к географическим или историческим достопримечательностям. Перегоны были от 8 до 40 км, а остановки в городах и замках — от нескольких дней до двух месяцев, в зависимости от климата и политической обстановки.

Двор сначала направился в Сане, потом в Труа, где был подписан договор с Англией. Через два дня, 14 апреля, Генрих упал и ударился головой. Ушиб был пустячным, но происшествие послужило поводом для Екатерины написать Жанне любезное письмо: «Если бы наше дорогое дитя не ушиблось, играя в мяч, мы были бы уже в Шалоне. Прежде чем пуститься в путь, я хотела убедиться, что он в состоянии ехать с нами, хотя, хвала Господу, он почти здоров. И я смею вас уверить, что он чувствует себя хорошо, и надеюсь, что вы к своему удовольствию найдете его в добром здравии, так как те, кто его видит, считают его самым красивым ребенком на свете. Надеюсь, он не станет хуже в моих руках».

Королева-мать напомнила «своей товарке», что ее присутствие было бы желательно на следующей остановке. После Бар-ле-Дюк, где она крестила своего первого внука, сына герцогини Лотарингской, Екатерина и двор направились в Лангр, а потом в Дижон, где юные принцы участвовали в учебном обстреле города королевской артиллерией. В Шалоне путешественники сели на корабли и поплыли в Масон, куда несколько дней тому назад прибыла королева Наваррская.

Ее прибытие не прошло незамеченным. Жанну д'Альбре сопровождали восемь одетых в черное кальвинистских священников и вооруженный эскорт из трехсот всадников. Их вид и поведение резко отличалось от пестрой и шумной толпы французских придворных. Более того, известия из Беарна были пугающими. После возвращения на Юго-Запад, Жанна внедряла кальвинизм, не останавливаясь перед самыми крайними мерами. Кальвин послал ей в помощь священника Жана-Раймона Мерлена. В церквах Ласкара и По были запрещены католические богослужения, статуи разрушены. В Беарне была провозглашена свобода совести и теоретическое равенство двух конфессий — теоретическое потому, что фактически протестантские обряды повсюду возобладали над мессой, к ярости католического духовенства и его прихожан. Кардинал д'Арманьяк безуспешно пытался отговорить свою кузину от раскола, предупреждая о возможных последствиях ее опрометчивых действий. Жанна не осталась в долгу. Она вдребезги разбила теологическую аргументацию кардинала, обозвав его при этом «старым невеждой», что привело их к окончательному разрыву. Папа вызвал упрямую мятежницу на суд Инквизиции. Все понимали, что заочный приговор, который будет неизбежно вынесен судом, лишит ее всех владений. К счастью, за нее вступилась перед Римом неожиданная союзница. Екатерина Медичи не могла допустить, чтобы Святой престол распоряжался по своему усмотрению короной, так как такой прецедент был бы опасен также и для Франции.

Из чувства благодарности Жанне следовало бы вести себя в Масоне сдержанно, но ее непримиримость не знала границ. 1 июня, на следующий день после своего прибытия, они ничего не сделала, чтобы помешать своим людям оскорблять процессию в честь праздника Тела Господня, которая шла по улицам во главе с ее деверем, кардиналом Бурбонским. Как и в Вандоме, это было оскорблением не только религии, но и семьи, Бурбонов. Прискорбное происшествие в Масоне вызвало возмущение католиков и омрачило встречу королевы Наваррской с сыном, когда через два дня после этого скандального инцидента двор прибыл в Масон. Тотчас же уведомленная кардиналом, Екатерина решила действовать. Она не хотела, чтобы ее обвинил в слабости испанский посол, который участвовал в путешествии и обо всем подробно информировал своего короля. Королева-мать организовала другую процессию, пригласив на нее Жанну и всех беарнцев, которые должны были идти обнажив голову.

Путешествие продолжилось торжественным въездом в Лион. Генрих, одетый в темно-красный бархат, расшитый золотом, ехал верхом третьим, за королем и его братом. Но Жанне претила вся эта мишура и суетность. Ее все раздражало, и в первую очередь ее деверь, принц Конде, гугенотский герой Орлеана, который стал посмешищем, признав недавно своим сыном ребенка от Изабеллы де Лимейль, одной из красавиц «летучего эскадрона» королевы-матери. Жанна считала своим долгом бороться с безнравственностью, нечестивостью, легкомыслием двора, грозившими погубить душу ее сына. Лион был городом, пронизанным духом Реформации, очагом гуманизма и центром распространения новых идей. Жанна сочла время и место подходящими для перевоспитания сына. Она водила его на протестантские богослужения, проводимые под открытым небом в знак протеста против запрещения короля служить в зданиях. Но она быстро обнаружила, что ее сын больше ей не принадлежал. Он был Бурбоном, его дядя кардинал представлял его иностранным послам как первого принца крови, что подразумевало его принадлежность к католичеству. Более того, чтобы оградить его от влияния матери, принца заперли в его апартаментах и запретили туда доступ кому бы то ни было.

В Кремье, где расположился двор, чтобы укрыться от чумы, вспыхнувшей в Лионе, Жанна обратилась к королеве с просьбой. Не разрешит ли ей Екатерина уехать с Генрихом в Беарн? Ответом был категорический отказ. Его подсластили подарком в 150000 ливров и попросили Жанну удалиться, но не в Беарн, а в Вандом. Она и в самом деле туда отправилась. Ее прибытие вызвало там беспорядки.

Генрих сопровождал своих кузенов в Баланс, Монтелимар, Оранж и Авиньон, где Карл IX председательствовал на капитуле королевского ордена Святого Михаила. Однако его присутствие не отмечено в хрониках. 16 октября двор прибыл в Салон-де-Прованс. Там произошло одно из самых известных событий. В этом городе жил знаменитый прорицатель Мишель де Нотр-Дам, Нострадамус. Екатерина, живо интересующаяся всякого рода предсказаниями и гаданиями, несомненно, изменила маршрут, чтобы с ним встретиться, Она нанесла ему визит и спросила о судьбе своих детей. На следующий день любопытство одолело уже самого Нострадамуса. Ему рассказали о принце Наваррском так много интересного, что он захотел его увидеть и осмотреть без одежды, чтобы распознать на его теле знаки судьбы. На следующий день, — рассказывал позже Пьер де Л'Этуаль, — когда принц был еще в постели, Нострадамуса провели в его спальню. Он довольно долго его рассматривал и сказал воспитателю, что этот ребенок получит все наследство Валуа. Потом добавил: «И если Господь дарует вам милость дожить до тех пор, вашим государем будет король Франции и Наварры». То, что казалось невероятным, случилось при нашей жизни. Об этом предсказании король часто рассказывал королеве, шутливо добавляя, что на него так долго не надевали сорочку, дабы Нострадамус смог его как следует рассмотреть, что он испугался — а не собираются ли его высечь.

В Экс-ан-Провансе, Иере, Тулоне двор любовался экзотическими растениями, апельсиновыми и хлопковыми деревьями, пальмами и, конечно же, Средиземным морем. В Марселе принцев, переодетых турками, пригласили на галеру, и они участвовали в репетиции морского сражения. Направляясь на молитву в храм, Карл IX положил начало шутке, которую он будет часто повторять. Увидев рядом с собой своего кузена-еретика, который по протоколу должен был его сопровождать до порога, он сорвал с него шляпу и забросил ее внутрь церкви, чтобы вынудить его войти. Можно себе представить последовавший за этим взрыв смеха. Товарищеские отношения и игры, безусловно, одерживали верх над религиозными различиями.

Наконец двор добрался до Гиени, губернатором которой был Генрих. Последний загодя выехал туда, чтобы встречать своего короля в каждом городе. Жанна издалека следила за тем, чтобы ее сын вел себя сообразно своему высокому положению и использовал путешествие для посещения тех собственных владений, где он еще не бывал.

Кортеж приближался к Байоне, где готовились к встрече королевы Испании, и принц Наваррский собрал по этому случаю все местное дворянство. 14 июня в Андуэ, когда Елизавета Валуа пересекла границу и встретилась со своим братом, Генрих не упоминается среди присутствующих. Вероятно, Филипп II потребовал, чтобы его не было, поскольку сам претендовал на корону Наварры. Но Генрих присутствовал на въезде молодой королевы в Байону, и кардинал Бурбонский уступил ему свое место в первом ряду. Он также бывал на турнирах, которые скрашивали трудные переговоры с представителем Филиппа II герцогом Альбой. По словам канцлера Наварры Калиньона, Екатерина даже позволила принцу присутствовать на некоторых дипломатических собраниях, по меньшей мере на одном из них, когда герцог Альба посоветовал убить Колиньи, загадочно заявив, что «голова одного лосося стоит больше тысячи лягушачьих голов».

Испанцы уехали, мало уверовав в обещания Екатерины, но величественная осанка юного Генриха произвела на них большое впечатление, если верить герцогу Рио Секко: «Он выглядит, как император или тот, кто им станет». После отъезда испанцев Екатерина могла сделать некоторые поблажки Жанне. Она разрешила ей вернуться в Нерак, куда собиралась отправиться сама. Нерак был столицей герцогства д'Альбре, в нем насчитывалось тогда 15000 жителей. Нависая над илистыми водами Баизы, высился четырехугольный замок сеньоров д'Альбре с четырьмя башнями. Главный корпус здания, где находились жилые помещения, выходил на реку. Маргарита Наваррская любила останавливаться в этом замке, именно в садах Нерака происходило действие ее пикантных новелл из «Гептамерона». Жанна д'Альбре была там хозяйкой как герцогиня д'Альбре, вассал короля Франции. Ей бы не позволили принимать французский двор в землях, где она была суверенной государыней, в По или в Сен-Жан-Пье-де-Пор.

Карл IX был потрясен количеством разрушенных церквей и опустошенных замков Юго-Запада, религиозная война свирепствовала здесь сильнее, чем предполагали в Париже. Поэтому во время четырехдневного пребывания в Нераке (с 28 по 31 июня 1555 г.) Екатерина осаждала Жанну просьбами проявить больше терпимости и уважения к католической церкви. Что касается Беарна, Жанна осталась непреклонной, но она сделала кое-какие уступки для Нерака, где была обязана подчиняться законам королевства. Когда двор собирался уезжать, Жанна получила разрешение оставить у себя на некоторое время сына. Она использовала эту небольшую передышку, чтобы представить Генриха гугенотским вождям. Мать и сын посетили свои ленные владения Флеш и Вандомуа, а потом вместе с принцем Конде и Рене Феррарской присоединились в Блуа ко двору. В декабре в королевском замке Блуа собрались все высокопоставленные вельможи королевства — адмирал Колиньи, кардинал Лотарингский, коннетабль Монморанси и другие. Как обычно, прибытие королевы Наваррской вызвало небольшой скандал: она тут же организовала протестантскую проповедь в своих покоях. Это стоило ей некоторых неприятностей, но она их стерпела, чтобы иметь возможность остаться с сыном. Оттуда двор направился в Мулен, где королева-мать сделала последнюю попытку примирить Колиньи и Гизов. 1 мая 1566 г. двор вернулся в Париж.

Возвращение в Париж

Ситуация в Париже была менее напряженной, чем можно было предполагать. Сохранится ли это спокойствие надолго? Во всяком случае Жанна сочла город достаточно спокойным, чтобы остаться там на восемь месяцев. В столице у нее было много дел, и прежде всего тяжба с кардиналом Бурбонским по поводу наследства Бурбонов-Вандомских. Кроме того, она предпринимала отчаянные попытки помешать красавцу герцогу Немурскому жениться на Анне д'Эст, вдове Франсуа Гиза. Вместе с Теодором де Безом она возбудила также судебный процесс против Жака Спифама, протестантского священника, не оправдавшего ее доверия. В этот период резко обострились мстительные и сутяжнические стороны ее характера. Она стала сварливой. Плохое настроение усугубляли приходящие из всех ее владений и даже из По протесты ее подданных или вассалов против фискальной и религиозной политики, вскоре перешедшие в вооруженные восстания.

Другой причиной для волнений было воспитание тринадцатилетнего сына. Это был возраст совершеннолетия французских королей. Она сочла, что он хорошо просвещен в вопросах религии и нашла в нем «тот корень благочестия, который даст ветви и плоды. Генрих остался твердым в вере, несмотря на поношения истинной религии. Возблагодарим за это Господа!» — восклицает она в своих мемуарах, но гуманитарное образование, которое дал Генриху недавно скончавшийся добряк Ла Гошри, показалось образованной дочери Маргариты Наваррской весьма слабым. «Должна вам признаться, — пишет она Теодору де Безу, — что семь лет, проведенных моим сыном под руководством покойного Ла Гошри, можно считать потерянными. Он ничему не научился, кроме некоторых зазубренных правил».

Для восполнения недостатка знания Жанна приставила к сыну кальвинистского дворянина Жана Морели де Виллье, возможно, рекомендованного братом адмирала Колиньи, Оде де Шатильоном. Но тут Жанне не повезло: Морели был осужден женевским судом за свой трактат о протестантской церкви. По приказу Кальвина его книга была публично сожжена на городской площади. После этого Жанна не могла оставить его в своем доме.

Королева Наваррская все больше и больше становилась душой протестантского движения. Ее отношения с двором снова обострились. Двое из ее капелланов были арестованы. Нужно было уезжать. Чтобы мотивировать просьбу о своем отъезде, которую она подала Карлу IX, Жанна сослалась на желание увезти сына в его родовые владения, в которых он еще не бывал. В первый раз они действительно поехали в Пикардию, во второй — в Ле Ман, Вандом, Бомон-сюр-Сарт, Сент-Сюзанн и Ла Флеш. Второе путешествие было разрешено как раз в тот момент, когда стало известно, что в Нидерландах началась война и восставшие гезы решили отвоевать у испанских завоевателей свои религиозные и гражданские свободы. Когда Жанна и Генрих покинули Париж, Конде и Колиньи тоже получили разрешение короля удалиться. Этот массовый отъезд в январе 1567 г. не ускользнул от внимания испанского посла. Как всегда хорошо информированный, он через несколько дней сообщил королеве-матери что Жанна ее обманула и не собирается вернуться ко двору. Так и случилось: после непродолжительной остановки в Ла Флеше королева Наваррская и ее сын поспешили в Пуату, а потом в Гасконь. Пробил час мятежа.

Глава седьмая

Первый мятеж: Ла Рошель

1567–1570

Увезя в Беарн без разрешения короля совершеннолетнего принца, пусть даже собственного сына и наследника наваррской короны, Жанна перешла Рубикон. Она показала всей Европе, что этот мальчик, из которого хотели сделать католика Бурбона, на самом деле — протестант д'Альбре. Последующие события будут трагическим, но и совершенно логичным следствием этого первого акта неповиновения и независимости. Генрих со своей стороны заявил о своем полном согласии с религиозными убеждениями и политикой своей матери. Так внезапно оборвались связи, которые столь старательно устанавливала Екатерина между ним и своими сыновьями. Их непрочность открылась королеве-матери именно в тот момент, когда она думала, что может извлечь из них выгоду. Принц Наваррский перестал вести себя как первый французский принц крови. Под энергичным влиянием матери он выбрал для себя роль иностранного принца, а потом и вождя протестантской партии.

Протестантский Беарн

Враждующие партии, уставшие от вялотекущего раздора и холодной войны, стремились к непримиримой борьбе. Конфликт разразился в сентябре. Конде принял командование военными операциями мятежных протестантов. Вместе с Франсуа д'Андело, братом Колиньи, он замыслил похитить короля и королеву-мать во время пребывания двора в Монсо-лес-Мо. Проведав об этих планах, Екатерина увезла короля в Париж под охраной швейцарских гвардейцев. Судьба ей благоприятствовала. В ноябре битва у Сен-Дени закончилась победой королевских войск и одновременно освободила ее от бездарного и несговорчивого старика, коннетабля Монморанси, павшего в бою.

Жанна узнала о намерениях своего шурина, когда находилась в пути в свой город Фуа. Поспешно вернувшись в По, она не предприняла никаких действий. Королева Наваррская все еще не решалась ввязаться в вооруженное противостояние. Она даже не разрешила своим дворянам присоединиться к армии Конде.

В это время Беарн был новой Женевой со своей национальной церковью и академией, предназначенной для обучения нового поколения кальвинистов. Всевозможные запреты тяжким бременем легли на плечи беарнцев, с точки зрения королевы чересчур веселых и чересчур распутных. В июле 1566 г. она издала ордонансы, запрещающие сквернословие, пьянство, проституцию, попрошайничество, продажу игральных карт и костей и даже танцы вокруг майских деревьев, специально посаженных на городских площадях. Церковные доходы перешли в распоряжение кальвинистов или использовались для помощи неимущим. Синод объявил о полном упразднении католицизма в Беарне. Но женевская религия затронула до сих пор только меньшинство беарнцев, особенно просвещенную буржуазию, малочисленную в этой сельской стране, где города были небольшими и редкими. Таким образом, недовольство зародилось именно в народных массах, подстрекаемых к насильственным действиям католическим духовенством, лишившимся своих приходов и имущества.

При содействии испанских агентов и с благословения каноников кафедральных соборов Лескара и Олорона возник заговор, в котором участвовала небольшая группа дворян. Его целью было устранение королевы и ее детей и изгнание протестантских священников. Предполагалось, что событие произойдет в Олороне, где сопротивление католиков было сильнее, чем в По, Жанну вовремя предупредили, но так как кровопролитие претило ее благочестивому характеру, она расстроила планы заговорщиков, не прибегая к насилию. Однако в 1567 г. недовольство разгорелось с новой силой на бурных заседаниях Штатов Беарна. Королева, против которой выступили депутаты дворянства и духовенства, еще больше ужесточила политику и объявила о своем решении окончательно искоренить «идолопоклонство», во всяком случае, в Беарне.

В Нижней Наварре, где было сильно испанское влияние, католицизм продолжал удерживать свои позиции. Использовав в качестве предлога защиту местных свобод, группа наваррских дворян под руководством графа де Люкса подняла знамя мятежа. Жанна попыталась помирить бунтовщиков, послав к ним с отрядом пехоты капитана Лалана, но восставшие арестовали ее представителя и заключили его в замок Гарри. Это прямое посягательство на ее власть глубоко оскорбило королеву, и раз уж они не подчинились ее представителю, она решила послать к ним сына.

Это была первая военная кампания юного Генриха. Он отбыл в феврале 1568 г. вместе с графом Грамоном во главе небольшого отряда беарнских дворян. Операция обошлась без больших потерь, так как бунтовщики сдались без боя. Вернувшись в маленькую столицу горного королевства, Генрих собрал толпу народа и поручил выступить перед ней на местном наречии своему генеральному прокурору Жану д'Этшару. Наваррцы по-отечески были призваны к порядку, и принц заверил их, что ни он, ни его мать «никогда не посягнут на их привилегии, обычаи и свободы и не будут принуждать их сменить религию». В этом и состояли требования населения.

Беарн благосклонно воспринял возвращение наследного принца. Генрих сильно изменился, вырос, утратил свой южный акцент, приобрел безупречные аристократические манеры, но остался таким же весельчаком, как и раньше. Мать решила серьезно взяться за его дальнейшие воспитание. Она приказала возобновить упражнения для развития его физической выносливости, ночные походы, невзирая на холод и снег. Он охотился в Пиренеях на медведей и кабанов, играл в мяч у стен замка По. Но прежде всего Жанна следила за его гуманитарным образованием. Наставником принца она назначила Флорана Кретьена, стойкого гугенота и превосходного гуманиста, который писал по-гречески и по-латыни с безупречностью древних. Генрих не испытывал к нему такой же сердечной привязанности, как к Ла Гошри, но он надолго оставит его при себе и поручит ему преподавать историю и математику юному Рони, а также своему будущему верному помощнику и другу — Сюлли. Возобновилось чтение Гомера, Вергилия и Ронсара. «По правде говоря, мои наставления ему мало пригодились», — с горечью позже скажет Флоран Кретьен.

Но это всего лишь сетования педанта, так как ум принца стал живее и проницательнее, и сам он все больше импонировал окружающим. Когда в 1567 г. он был на карнавале в Бордо, один магистрат отметил: «У нас сейчас принц Беарнский. Нужно признать, что это очаровательное создание. В 13 лет у него все качества семнадцатилетнего или восемнадцатилетнего. Он мил, учтив и предупредителен. Он всегда говорит кстати, и когда речь идет о дворе, сразу заметно, что он отменно осведомлен, но не позволяет себе сказать ничего лишнего». Другой магистрат добавляет: «Он изо дня в день умножает число своих верных слуг и с удивительной легкостью завоевывает сердца. Мужчины его почитают и уважают, дамы им восхищаются. Хоть у него рыжие волосы, они не находят его из-за этого менее привлекательным. У него очень правильные черты, нос ни слишком большой, ни слишком маленький, глаза ласковые, лицо смуглое». Стало быть, в те времена Генрих уже владел искусством обольщения. Он привез в Бордо моды французского двора, балы и маскарады, любил попировать, обожал азартные игры, но умел также использовать своих почитателей. «Когда у него не было денег, он посылал тем, кого считал своими друзьями, долговые расписки и просил либо отослать их обратно, либо прислать сумму, которая в них значилась. Посудите сами, был ли дом, где бы ему отказали». Вряд ли Жанна одобрила бы такое поведение, но на карнавале в Бордо ее не было.

1567 год открывает бесконечную серию всевозможных историй о Генрихе, о его остроумии и находчивости. Возвращение на родину стимулировало его хорошее настроение и, несмотря на наставления матери, он по-прежнему сохранял свою веселость и жизнерадостность. Все забавные истории о нем так или иначе повторяют три основных мотива: находчивость, отвага и женщины. Вот один из самых давних анекдотов. Генрих, которого ждали в городе Лектуре, прибыл раньше срока и у городских стен, где его должны были встретить местные власти, увидел сборище нищих, последовавших за ним через ворота. Сопровождаемый этим внезапным эскортом, он встретил магистратов и сказал им: «Сколько вы затратите, господа, чтобы попотчевать меня сегодня? Не менее шестисот ливров. Так вот, отдайте их этим добрым людям, а завтра вы будете моими гостями».

Эпизод в Лектуре произошел, вероятно, во время инспекционной поездки по стране, которую королева поручила сыну. В стране не восстановилось спокойствие, и наваррский заговор не остался без последствий. Екатерина Медичи тайно поддерживала мятежников и их вождя, графа де Люкса, которого она наградила цепью королевского ордена святого Михаила. В 1568 г. ее представитель, Мот-Фенелон, неоднократно пытался добиться прощения для заговорщиков и уговорить Жанну вернуться с детьми ко двору. В июле, когда характер переписки между двумя королевами внушал надежды на перемирие, Генрих воспользовался этим обстоятельством, чтобы потребовать полного осуществления своих обязанностей наместника Гиени, то есть отстранения Блеза де Монлюка, который был назначен на период его несовершеннолетия.

Бегство

Война в Голландии поставила под вопрос примирение двух королев. Испанские войска одержали победу над гезами, но гугенотская партия во Франции приняла сторону восставших. Королева-мать больше всего боялась ответных мер со стороны короля Испании, крайне разгневанного тем, что Франция помогала мятежникам. Она также с удивлением констатировала явное нежелание своих католических подданных соблюдать эдикты о веротерпимости. Настал момент расправиться со всеми вождями протестантской партии, кем бы они ни были, чтобы обезглавить оппозицию. Она отдала приказ арестовать Конде, Колиньи, Андело, кардинала де Шатильона и, разумеется, Генриха Наваррского. После чего направила в Гасконь Жана де Лосса, бывшего наставника принца, поручив ему привезти последнего, будь-то по доброй воле либо «хитростью или силой, когда он будет охотиться».

Намерения Екатерины Медичи стали известны другой стороне. 15 августа 1568 г. Жанна спешно вернулась из Тарба в Нерак. Для ее защиты туда прибыли вооруженные отряды гугенотов. Возвращение Ла Вопильера, которого она послала ко двору требовать претворения в жизнь эдикта о мире, положило конец всем ее сомнениям: отныне любой компромисс был невозможен, монархия решила открыто бороться с гугенотами. Жанне ничего не оставалось, как уступить настойчивым просьбам своих приближенных «сесть с детьми в одну лодку с протестантами». Так королева Наваррская стала во главе французской Реформации.

Эмиссары королевы-матери повсюду терпели фиаско. Все гугенотские вожди сумели вовремя покинуть свои дома и бежали в Ла Рошель. Настала пора уезжать и королеве. 6 сентября она покинула Нерак вместе с Генрихом, Екатериной и пятьюдесятью дворянами. Эмиссар королевы-матери Ла Мот Фенелон, последовал за ней, чтобы уговорить ее вернуться. По дороге он спросил Генриха о причинах его путешествия в Ла Рошель. Тот холодно ответил: «Чтобы не тратиться на траурные одежды», подразумевая под этим, что если принцы крови умрут все сразу, будет меньше расходов на похороны. На следующий день Ла Мот сказал ему, что он будет той головешкой, которая воспламенит Францию, на что Генрих ответил: «Я потушу этот пожар ведром воды, которое заставлю вылакать кардинала Лотарингского, чтобы он лопнул от водянки».

28 сентября 1568 г. Жанна, Генрих и Конде прибыли в Ла Рошель. За несколько дней до воссоединения гугенотов со своими вождями в Ла Рошели Карл IX попытался урезонить своего кузена и друга детства, но жребий был уже брошен. Прикрываясь мифом об общественном благе и своей ролью протестантского мессии, Генрих начал борьбу против короля. Карл IX молниеносно отреагировал на концентрацию сил мятежников. Эдикт от 25 сентября запрещал исповедовать протестантскую религию, предписывал пасторам в двухдневный срок покинуть страну и лишал должностей всех королевских чиновников, примкнувших к Реформации. Кроме того, король отдал приказ своему наместнику в Суле оккупировать Беарн и Наварру.

Военные действия начались. К бургундским отрядам, которые привели Конде и Колиньи, присоединились дворяне из Пуату и Сентонжа. Жанна привела восемь кавалерийских эскадронов и три пехотных полка, набранных в Беарне и Гаскони. Франсуа д'Андело командовал своими бретонцами и анжуйцами. Ожидалось также пополнение из Лангедока. Однако эти дворянские военные соединения были малочисленными, поэтому решили набрать наемников, которые всегда были решающей силой на поле боя. В 1568 г. подошли отряды ландскнехтов, присланные Вильгельмом Оранским и его братом Людвигом Нассау, национальными героями, которые возглавили восставших гезов. Свою помощь пообещал также герцог Баварский.

В ожидании подкрепления Ла Рошель стала опорным пунктом сопротивления. Жанна обосновалась в городе как глава административной, дипломатической и финансовой власти, тогда как Колиньи и Конде брали штурмом соседние города. Их противником был другой Бурбон, герцог Монпансье, наместник короля в Анжу и Турени. Генрих Наваррский участвовал в этих операциях. Первым его штурмом стал Ангулем, за ним последовали Понс и Бле.

В конце лета Екатерина Медичи начала концентрировать свою армию в Орлеане. Командование она поручила не королю, которого нельзя было подвергать опасности, а его брату Генриху, бывшему герцогу Орлеанскому, ставшему два года назад герцогом Анжуйским — последний занял к тому времени вакантную после смерти Антуана Бурбонского должность наместника королевства. Обе противоборствующие армии насчитывали примерно 30000 солдат. Королевская армия двинулась в поход от Луары на Юго-Запад, чтобы помешать гугенотам соединиться с чужеземными войсками, идущими из Германии. После небольших столкновений противники встретились у Лудена, но началась зима и боевые операции были отложены. Биографы Генриха утверждали, что он настаивал на наступлении, несмотря на время года, но исстари не было принято воевать зимой.

В феврале 1569 г. стало ясно, что наемники не подоспеют к назначенному сроку, оставалось только надеяться на обещанное подкрепление с Юга, поэтому Колиньи и Конде двинулись в южном направление. Узнав об этом, герцог Анжуйский немедленно снялся с лагеря и 13 марта перехватил их около Жарнака. Сражение сразу же приняло для гугенотов скверный оборот. Колиньи был окружен противниками, Конде ринулся ему на помощь, но во время рукопашной схватки упал. Вставая, он поднял забрало, чтобы его узнали королевские офицеры, которым он хотел сдаться, но капитан гвардии герцога Анжуйского сразил его в упор выстрелом из пистолета. Эта короткая расправа лишила гугенотов их главного вождя.

Упомянутое событие стало решающим для судьбы принца Наваррского. Несмотря на свой юный возраст — пятнадцать лет и три месяца, он неожиданно выдвинулся на передний план. Жанна отважно взвалила на свои плечи бремя ответственности за семью — она заложила свои драгоценности и часть владений, чтобы пополнить армию. Перед строем войск и в присутствии мэра Ла Рошели она представила нового верховного главнокомандующего — своего сына. После того как он поклялся своей душой, честью и жизнью служить правому делу, войска восторженно приветствовали его и провозгласили вождем.

Портрет, хранящийся в Женевской библиотеке, изображает принца в возрасте пятнадцати или шестнадцати лет в кожаном военном колете. Лицо вытянулось и стало мужественнее, щеки слегка впали, нос начал «бурбонизироваться», коротко подстриженные волосы открывают высокий лоб, взгляд волевой и проницательный. Увеличилось сходство с матерью, но с виду это уже юный сатир, дерзкий и насмешливый.

О главенствующей роли принца Наваррского свидетельствует возросший объем его переписки. Он просит помощи и субсидий у курфюрста Саксонского или у королевы Англии, ведет письменные переговоры с герцогом Анжуйским о судьбе раненых, взятых в плен при Жарнаке. Мать все еще руководит им, ее язвительный стиль легко угадывается в его письмах, особенно в тех, где содержатся упреки по поводу убийства Конде или протесты против претензий Гизов, заявивших, что ведут свое происхождение от Карла Великого. После бесчисленных проволочек останки принца Конде были возвращены и захоронены в Вандоме, вероятно, в соборе святого Георгия.

Отступление адмирала

После поражения при Жарнаке Колиньи решил ожидать подкрепление. В конце марта отряды герцога Баварского вступили во Францию и продвигались через Бургундию; и Берри. Войска соединились в Сент-Ирье. Благодаря этому пополнению гугенотская армия превосходила теперь королевскую на 4–5 тысяч кавалеристов и на 10–12 тысяч пехотинцев. Но неожиданные обстоятельства вынудили адмирала разделить свои войска. Поскольку граф де Люкс, несмотря на приказы короля, не спешил с вторжением в Беарн, герцог Анжуйский поручил эту задачу более энергичному военачальнику, Антуану де Торриду. За два месяца Торрид выполнил это приказание, не сумев взять лишь крепость Наварранкс. Гугеноты не могли допустить оккупации Беарна, единственного оплота Реформации, поэтому Колиньи послал часть войска с Габриелем де Монгомери, поручив ему набрать пополнение в Керси, Альбигуа и графстве Фуа, чтобы отвоевать занятые Торридом земли. Затем адмирал выступил против королевской армии и осадил Пуатье, но энергичная оборона города Генрихом Гизом вынудила его снять осаду и отступить.

Войска соединились в Ниоре, куда приехала и Жанна. Нужно было срочно найти новые резервы для нанесения удара в парижском регионе, то есть на вражеской территории, где двор был наиболее уязвим, Так началось это знаменитое отступление через Юг, описанное Агриппой д'Обинье с эпичностью «Анабасиса» Ксенофонта.

В Беарне Монгомери за две недели блестяще справился со своей задачей, изгнав оттуда оккупантов и восстановив кальвинизм. После этого он двинулся навстречу Колиньи. Обе армии соединились 3 января 1570 г, и пошли в сторону Аженуа, Монтобана и Тулузы.

Эта военная кампания сохранилась в памяти современников как один из самых ужасных эпизодов гражданской войны. Продвижение войска, подобно опустошительному урагану, сопровождалось насилиями, массовыми убийствами, поджогами монастырей, церквей, а также ферм и амбаров с зерном. Католики и протестанты равным образом подвергались жестокому обращению ненавидимых и одними и другими банд наемников, которых в свою очередь уничтожали крестьяне, как только те отставали от своих. Генрих был свидетелем этих страшных событий, но не ожесточился — ненависть вообще была несвойственна его натуре.

Потом ураган устремился в сторону Тулузы. К армии адмирала присоединились отряды, набранные в Лангедоке, Монпелье, Ниме и Монтелимаре; таким образом, его войско насчитывало 4500 солдат, причем все на лошадях, чтобы увеличить скорость продвижения. Дабы помешать походу адмирала на Север, король приказал войскам маршала де Коссе, в четыре раза большим по численности, преградить ему дорогу. Однако Колиньи удалось пробиться у Арне-ле-Дюк. Известно, что именно тогда Генрих Наваррский впервые в жизни по-настоящему участвовал в сражении. Несмотря на возражения штаба, он принял командование передовым отрядом; К счастью, его первое боевое крещение совпало с первой победой гугенотов, одержанной после стольких неудач. Впрочем, этот успех совпал с другой успешной военной операцией: Ла Ну обратил в бегство католические войска в Пуату.

Королева-мать устала от войны, не давшей удовлетворительных результатов. Уже несколько месяцев она вела мирные переговоры и активную переписку с Жанной. Эмиссары метались между двором, Ла Рошелью и гугенотской армией. Колиньи вел переговоры через молодого дворянина Шарля де Телиньи, который впоследствии станет его зятем. Он поручил Телиньи требовать свободы вероисповедания. При несоблюдении этих условий Колиньи угрожал продолжить поход на Париж, но болезнь снова приковала адмирала к постели. Он был вынужден отказаться от наступления и предложил королю мир. Мир был подписан Телиньи 29 июля 1570 г. в Сен-Жермен-ан-Ле. Последующий за ним эдикт подтвердил статьи Амбуазского договора, за исключением того, что теперь протестантство перестало быть прерогативой дворянства, так как богослужение разрешалось в предместьях двух городов каждой провинции, но запрещалось при дворе, на расстоянии двух лье от королевских резиденций и десяти лье от Парижа. И, наконец, одна из статей эдикта содержала официальное признание королем протестанской партии, а кроме того, гугенотам на два года были отданы четыре крепости: Ла Рошель, Монтобан, Ла Шарите и Коньяк. Блистательная победа адмирала!

Глава восьмая

Кровавая свадьба

1570–1572

Итак, военные действия пошли гугенотам на пользу. Собравшиеся 25 октября в Ла Рошели Жанна д'Альбре, Генрих Наваррский, Генрих Конде и Колиньи могли себя поздравить с достигнутыми результатами, оправдывающими задним числом нелегкое решение выступить с оружием в руках против своего короля. Конечно, можно было опасаться, что эдикт, не поддержанный большинством населения, не будет выполняться в полном объеме, как это уже было с предшествующими, но гугеноты владели теперь крепостями, которые послужат им стратегическими базами сопротивления. Вспоминали погибших — Людовика Конде и, по-видимому, отравленного Франсуа д'Андело. Ряды старшего поколения поредели; в высшем эшелоне, не считая Генриха и Жанны, остался один Колиньи.

Жанна использовала мирное время для защиты дела всей своей жизни. Она знала, что папа Пий V настроен враждебно к протестантизму. Поэтому она настойчиво требовала от Екатерины Медичи соблюдения эдикта о веротерпимости: «Мы скорее умрем, чем откажемся от Бога и нашей веры, которую мы не можем исповедовать без богослужений, как тело не может жить без воды и пищи».

При французском дворе смирились с этой полупобедой-полупоражением. То, чего не смогли добиться силой, с течением времени можно добиться хитростью, привлекая на свою сторону одного за другим вождей протестантской партии. Именно так думала Екатерина, но Карл IX, завидуя лаврам своего брата Генриха Анжуйского, хотел установить прочный мир в королевстве, чтобы направить свои войска в Нидерланды, где он мечтал померяться силами с испанцами. Лучшим союзником для организации этой кампании он считал Генриха Наваррского, к которому он продолжал испытывать граничащую с восхищением дружбу. Его отсутствие на больших придворных празднествах — на его бракосочетании, в ноябре 1570 г. с дочерью императора Елизаветой Австрийской, потом на торжественном въезде в Париж в марте 1571 г. — обидело Карла IX. Желание молодого короля видеть своего кузена при дворе нашло отклик у всех, кто думал, что, освободившись от влияния своей матери, Генрих Наваррский вернется в лоно католицизма. В октябре 1569 г. об этом писал своему королю испанский посол, на следующий год — тосканский. Наблюдатели отметили, что во время отступления по Франции Генрих был удручен, видя столько разрушенных церквей в долине Роны, и что, узнав об этом, Колиньи отчитал его воспитателя, допустившего столь неуместные переживания. Форсирование планов женитьбы на Маргарите Валуа казалось подходящим средством для того, чтобы ускорить отречение Генриха от протестантства.

Теща и свекровь

Карл IX возлагал на этот план радужные надежды, поэтому можно понять его ярость, когда он узнал о любовной интриге своей сестры с восемнадцатилетним красавцем герцогом Гизом, всячески обласканным прекрасным полом. Первые слухи об этом возникли осенью 1569 г. стараниями герцога Анжуйского. На следующий год слухи возобновились, и король потерял терпение. Он также узнал от матери о существовании любовной переписки, которую она перехватила. Рано утром 27 июня 1570 г. король «в сорочке и халате», вне себя от гнева, ворвался к матери, требуя наказать Маргариту. Мать и брат вызвали ее, несмотря на неурочный час, допросили, потом накинулись на нее и основательно отколотили. Понадобился час, чтобы привести в порядок разорванное платье и испорченную прическу. Скандал сразу же получил огласку. Гизы струхнули и поспешили женить молодого повесу на Екатерине Клевской, вдове принца Порсиана.

Однако Екатерина Медичи не отказалась и от других брачных планов. Сначала она собиралась выдать дочь за дона Карлоса, сына Филиппа II, потом, после его трагической кончины, за овдовевшего к тому времени самого Филиппа II или за короля Португалии. В конце концов, она согласилась с советами клана Монморанси и решила заключить наваррский брак, согласно обязательствам, принятым ранее. Переговоры с Ла Рошелью велись весь 1571 год.

Две королевы имели совершенно разные представления об этом браке. Жанна хотела обусловить его неукоснительным выполнением статей эдикта, то есть некоторое время подождать результатов, тогда как Екатерина с января пыталась ускорить события и послала в Ла Рошель эмиссаров. Но Жанна доставила условия: возвращение городов Гиени, где все еще стояли королевские гарнизоны, и отказ короля от поддержки католических мятежников Беарна.

Между тем прошли месяцы, и тайная стратегия королевы-матери начала приносить плоды. Возникли разногласия в самом гугенотском руководстве. Жанна мужественно противостояла проискам флорентийки, но менее проницательный Колиньи уступил нажиму. Впрочем, у него были на то уважительные причины. В отличие от Жанны, он не был суверенным монархом, но подданным Карла IX, адмиралом французского королевства, и два года назад был объявлен изменником, как когда-то коннетабль де Бурбон. Тогда его приговорили к смертной казни, за голову его была назначена награда, его имущество конфисковали.

В июле 1571 г. переговоры благополучно завершились. В следующем месяце было заключено соглашение, согласно которому адмиралу возвращались его имущество и королевская милость. Старик только что вступил во второй брак с юной Жаклин д'Антремон, и будущее казалось ему безоблачным. Поверив обещаниям, он 12 сентября 1571 г. покинул Ла Рошель.

Жанна не одобрила возвращения ко двору своего верного соратника. За несколько дней до отъезда Колиньи она также отбыла из Ла Рошели с детьми и семьей Конде в свои владения. Приехав в По, она была тронута теплым приемом своих подданных — и католиков, и гугенотов, «столь сплоченных и единодушных, — писала она Карлу IX, — что я объявила всеобщую амнистию». Генрих добавил к ее письму несколько любезных слов: «Здесь столько возможностей приятно провести время, что я льщу себя надеждой увидеть вас в недалеком будущем при дворе».

Екатерина Медичи после победы над Колиньи не сложила оружия. Брачный проект стал ее навязчивой идеей. Королева-мать вела переговоры с Римом, чтобы получить от папы разрешение на брак, необходимое по двум причинам: кровное родство Генриха и Маргариты и прискорбная разница религий. Желая ускорить переговоры, Екатерина обратилась за помощью к своему кузену, Козимо Медичи, а также к своим новым союзникам, Колиньи и Людвигу Нассау, которые были убеждены, что Жанна напрасно тянет время. В По один за другим направляются ее эмиссары, но Жанна не сдается. Пришла пора использовать последний аргумент. Все знали, что папа не одобрял этого брака. А что если шепнуть ему о незаконном происхождении Генриха, рожденной Жанной в ее втором браке, законность которого не столь уж бесспорна?

Удар достиг цели. Теперь была поставлена на карту судьба сына. Если усомнятся в законности его рождения, он не будет иметь права ни на одну из корон. В ноябре 1571 г, Жанна решила дать свое согласие на брак, но как хороший дипломат, опять поставила условия. Карл IX должен отдать сестре в приданое Гиень; обсуждать брачный контракт Жанна поедет в Париж одна, без сына; из крепости Лектур следует вывести королевский гарнизон.

Между двумя королевами началась драматическая дуэль, которая закончится в канун Варфоломеевской ночи. Жанна все труднее переносила этот изнуряющий диалог. Чувствительная, нервная, истощенная хроническим плевритом, она жила исключительно благодаря силе воли. Окружение донимало ее своими советами. Одни видели в этом супружестве залог мира, другие же опасались последствий столь очевидно неудачного брака. Под впечатлением таких разноречивых мнений Жанна какое-то время колебалась, потом все же приняла решение. Она пустилась в путь вместе с дочерью Екатериной, племянником Конде и Людвигом Нассау. Генрих сопровождал ее до Ажана и 13 января 1572 г. попрощался. Мать и сын больше никогда не увидят друг друга.

Ко французскому двору, стараясь опередить Жанну, спешил другой кортеж, кортеж папского легата Александрини, которому папа предписал любой ценой помешать бракосочетанию. Легат оказался проворнее, он первым прибыл в Блуа и долго беседовал с королевой-матерью. Желая избежать скандала, Екатерина Медичи отправила к Жанне кардинала Бурбонского, чтобы задержать ее в пути. Жанна испугалась, что брачные планы были всего лишь уловкой с целью ее обмануть, и даже хотела повернуть обратно, но Екатерина рассеяла ее сомнения. Их встреча состоялась 15 января 1572 г. в замке Шенонсо.

Потом Жанна и ее дочь встретились с Маргаритой, которая оказала им «все знаки внимания и уважения и откровенно выказала им свое расположении», как написала Жанна сыну. 21 февраля Екатерина Бурбонская сделала приписку к письму матери: «Я видела мадам Маргариту, которую нашла очень красивой, и хотела бы, чтобы вы увидели ее сами. Я ей много говорила о вас, и она пообещала мне не лишать вас своего расположения. Она подарила мне прелестного щенка, которого я очень полюбила».

Все было бы хорошо, если б Маргарита поддалась на уговоры своей будущей свекрови отречься от католичества. Но принцесса не собиралась отказываться от религии, в которой ее крестили. Впрочем, все подрывало слабое здоровье королевы Наваррской: и насмешки невестки, вдовствующей герцогини Конде, и смехотворные любовные похождения ее племянника Конде. «Если вы не умеете пристойно предаваться любви, — писала она сыну, — то я вам советую вообще этим не заниматься». Вот уж такому совету Генрих не последует никогда.

Поскольку папа не давал разрешения на брак, Карл IX попросил теологов Сорбонны высказать свое мнение и, не дожидаясь их ответа, предложил свадебный церемониал, который должен был удовлетворить обе партии: брачные клятвы будут произнесены на паперти собора Парижской Богоматери принцу крови, кардиналу Бурбонскому, и жених, если захочет, может не присутствовать на последующей за этим мессе. Жанна не могла отказаться от такого предложения, не вызвав неодобрения своих друзей, особенно Людвига Нассау. 11 апреля был составлен брачный договор, который будет подписан женихом 17 августа, после смерти матери.

Жанна послала Генриху в Беарн сигнал к отъезду. Карл IX поручил Бирону ускорить его, но принц был прикован к постели лихорадкой. После выздоровления он 22 мая выехал из По. В Нераке, где Генрих задержался из-за весенних паводков, размывших дороги, он, если верить легенде, любезничал с дочерью садовника замка по имени Флоретта. История, быть может, и правдивая, но ее завершение ложно; несмотря на надпись у источника Флоретты на берегу Баизы, девушка не бросилась в реку — она прожила еще двадцать лет и умерла 25 августа 1592 г.

Смерть королевы Жанны

Несмотря на недомогание, Жанна посещала лавки и мастерские, выбирая там одежду и драгоценности для торжественного дня. Усталость ускорила ее болезнь, вероятно, туберкулезной этиологии. Y нее резко подскочила температура, и вскоре она почувствовала сильные боли в правом легком. Не питая никаких иллюзий по поводу своего состояния, она 7 июня составила завещание в присутствии парижского нотариуса Эсташа Гогье. В нем Жанна наставляет сына «никогда не сворачивать с пути истинной веры и не предаваться обычным для этого мира порокам». Она поручает сына заботам его кузенов Конде и Конти и доверяет ему опеку над сестрой Екатериной, которая должна будет закончить свое образование в Беарне, и просит не допускать к ней иных женщин, кроме добропорядочных протестанток, пока дочь не выйдет замуж за протестантского принца.

Жанна скончалась 9 июня на сорок третьем году жизни. Хотя позже поговаривали об отравлении, результаты вскрытия не оставляют сомнений в причине ее смерти: правое легкое сильно поражено, в нем обнаружено затвердение и прорвавшаяся гнойная опухоль, которая вызвала смерть; в черепе, вскрытом по ее желанию, чтобы узнать причину мучивших ее головных болей — она боялась передать детям неведомую болезнь, — врачи увидели «какие-то пузырьки, наполненные жидкостью».

Двор погрузился в глубокий траур, но католики в Париже, Риме и Мадриде не скрывали своей радости. Теперь из старшего поколения еретиков остался один Колиньи.

Когда Генрих IV 12 июня узнал о болезни матери, он был в Вертейль-сюр-Шарант. На следующий день — гонец передал роковое известие Бирону, который решил утаить его от принца до второй половины дня. Но за обедом пастор в застольной молитве помянул усопшую королеву. Это не ускользнуло от внимания Генриха. «Это был тяжелый удар. Встав после молитвы, принц удалился в другую комнату, откуда присутствующие услышали стоны и рыдания».

Из-за отсутствия его собственных признаний мы не можем судить о степени его горя, но во всяком случае можем представить его потрясение, которое он испытал из-за изменения своего статуса. Внезапно он стал королем Наварры, ответственным за свою судьбу и за судьбу королевства и протестантской партии, единственной правомочной стороной в самый трудный момент переговоров о браке с Екатериной Медичи и Карлом IX. У него снова началась лихорадка, и он отложил отъезд, отказавшись даже присутствовать на похоронах матери, для которых он вынужден был одолжить 6000 ливров, чтобы оплатить церемонию. Жанну похоронили в отсутствии сына в склепе собора Святого Георгия в Вандоме рядом с мужем, вопреки ее желанию покоиться в Лескарском храме, погребальном склепе королей Наварры. Это было первое нарушение Генрихом последней воли матери, за ним последуют и другие.

После небольшой паузы он продолжил путешествие. Мы ничего не знаем о тех днях, когда он скакал по дорогам в окружении свиты из 800–900 дворян. Только 8 июля он прибыл в предместье Парижа Палезо, где его встретили одетые в траур старейшины Бурбонского дома, кардинал и герцог Монпансье. Городские власти Парижа вышли ему навстречу в предместье Сен-Жак и произнесли приветственные речи. Он поблагодарил за радушный прием и въехал в Париж в сопровождении Конде, Колиньи, Ла Рошфуко и всего штаба протестантской партии, продефилировавшего на лошадях перед удивленными парижанами. Как до этого Колиньи, Генриха не преминули предупредить о подстерегающих его в столице опасностях, но он не обратил на это внимания и поселился в Лувре вместе с сестрой Екатериной.

Лето в Лувре

И вот началась та трагическая неделя, о которой сохранилось так много рассказов и воспоминаний. Рядом с Генрихом постоянно находился Колиньи, считавший себя патриархом, и толпа молодых дворян, большей частью гасконцев, с вызывающим видом, с рукой на эфесе шпаги и с Библией на устах. Одного неосторожного слова или взгляда было достаточно, чтобы оружие было пущено в ход. Вокруг него были также протестантские пасторы, капелланы, его наставник Бовуа, который с ним не расставался с 1562 года, и весь положенный принцу штат — слуги, пажи, шталмейстеры и т. д.

Генриху было восемнадцать лет. Что касается Маргариты, то она уже прославилась своей неотразимой красотой. Брантом воспел ее, как яркую звезду: «Если существует в мире воплощение совершенной красоты, то это королева Наваррская. Рядом с ней все кажутся дурнушками… Она скорее похожа на богиню, чем на принцессу». Жанна д'Альбре отметила; что «у нее совершенное телосложение, но она сильно затягивается, а ее лицо чрезмерно нарумянено, и это ее портит. Но при этом дворе румяна в такой же моде, как в Испании». У нее черные волосы, поверх них она обычно носит белокурый парик. Она всегда царит на балах и ассамблеях, на торжественных выездах, гарцуя на белом иноходце, или возлегая на позолоченных носилках, или сидя в карете, украшенной ее любимыми эмблемами. Еще она славится своей ученостью, умением вести беседу, тонким и проницательным умом, остроумием, поэтическим дарованном и блестящим эпистолярным стилем. Иными словами, лучшее из творений французского двора, его изумительная жемчужина.

Можно было попробовать завоевать такую женщину, как это пытался дон Хуан Австрийский, который счел ее желаннее, чем королевство, или как польский посол, сказавший что согласился бы потерять зрение ради обладания ею, но никто и не помышлял назвать ее своей женой, а разве что готов был соединить свою судьбу с ее судьбой на несколько лет. К тому же — до прибытия в Париж своего давно исчезнувшего из поля зрения кузена — Маргарита любила многих высокородных красавцев. По сравнению с Генрихом Гизом король Наваррский должен был казаться ей попросту деревенщиной. Поэтому в последние недели перед замужеством она не переставала оплакивать свою судьбу. Потребовалось вмешательство матери и брата, чтобы заставить ее покориться, но ее печаль сквозит в сетованиях ее гувернантки: «Как же мне не плакать, если я вижу, как плачет мадам Маргарита из-за того, что ее насильно выдают замуж». Но пренебрегать королевской кровью и маленькой наваррской короной было бы неблагоразумно.

Разрешение папы все еще не приходило, поэтому король и королева-мать решили без него обойтись и для этого ввели в заблуждение кардинала Бурбонского, заверив его, что оно уже в пути. Была назначена ближайшая дата, так как Екатерина находилась в состоянии лихорадочного волнения. Она узнала, что Колиньи с согласия короля послал нидерландским гезам военный контингент, который был наголову разбит испанцами у Киеврена. Испанский король не мог не знать, что ответственность за оказание военной помощи лежала на Карле IX. К тому же Филипп II снискал славу, разгромив турецкий флот. Эта блестящая победа создала ему репутацию великого защитника христианства. С Валуа было бы покончено, если б он бросил свои войска против Франции. Следовало во что бы то ни стало положить конец пагубному влиянию адмирала на короля. Два раза он вовлек его в рискованные предприятия, дважды Екатерине удалось образумить сына, третий раз мог бы оказаться фатальным. Сначала наваррский брак, а потом можно будет заняться адмиралом и всеми приглашенными на свадьбу гугенотскими дворянами, которые рвались сражаться во Фландрии.

15 августа Екатерина Медичи во второй раз расстроила игру Колиньи. 17 августа, в воскресенье, начались свадебные торжества. Обручение в парадном зале Лувра совершил кардинал Бурбонский, потом состоялся ужин и бал.

Свадьба

После обручения Маргарита покинула Лувр и отправилась ночевать во дворец епископа Парижского. На следующий день состоялось венчание. Генриха сопровождали в храм братья короля, герцог Анжуйский и герцог Алансонский, Конде, Конти, Монпансье и Гиз. Весь двор отправился за невестой в епископский дворец. Сверкая драгоценностями, она появилась с короной на голове, в голубой мантии с длинным шлейфом, который несли три принцессы. Она прошла по галерее вдоль фасада до паперти, где ее встретил король Наваррский. Брачные клятвы в присутствии толпы принял кардинал Бурбонский, объявивший их мужем и женой, потом молодожены прошли в храм по огражденному проходу, сооруженному в центре нефа. Дойдя до клироса, молодой муж оставил жену с герцогом Анжуйским, который повел ее к алтарю, сам же повернул налево и через северное крыло поперечного нефа вышел из храма. Его сопровождали протестантские принцы и дворяне. Среди них был Колиньи, который обменялся с одним из Монморанси двусмысленными словами. Глядя на знамена Жарнака и Монконтура, свисающие с хоров, он заметил: «Скоро их сорвут и повесят на их место другие, на которые будет куда приятнее смотреть». Адмирал подразумевал войну с испанцами, но его противники усмотрели в этих словах прямую угрозу короне.

Выйдя из собора, Генрих четыре часа ждал в епископском дворце окончания мессы. Потом по южной галерее вернулся за женой в храм и повел ее ужинать в епископский дворец. Затем двор в открытых каретах двинулся во дворец Сите, где на мраморном столе парадного зала был сервирован ужин для придворных, «городских магистратов, парламента, Счетной и Монетной Палаты». Ужин закончился балом и дивертисментом.

Варфоломеевская ночь

В пятницу 22 августа свадебные торжества закончились, и многие гугенотские дворяне начали покидать Париж или готовились к отъезду. Теперь королева-мать могла осуществить свой план — устранить Колиньи, главного супостата ее сына.

Решение об этом было принято за несколько недель до свадьбы. Желание Екатерины разделаться с адмиралом не вызывает никаких сомнений. Что касается массового уничтожения гугенотских дворян, то мы уже никогда не узнаем, задумала ли она его до свадьбы или же оно было спланировано ультракатолической придворной кликой: итальянцами, канцлером Бирагом, бароном Рецом, герцогом Неверским, лотарингцами — Генрихом Гизом, его братом герцогом Омальским и его дядей кардиналом Лотарингским, французами — герцогом Анжуйским, бастардом Ангулемским и маршалом Таванном. Взрывоопасная обстановка при дворе позволяет думать о намеренном провоцировании гугенотов, и в случае, если они заглотят наживку, это даст повод для их поголовного уничтожения. Собравшиеся 1 августа в замке Гонди в Сен-Клу приближенные королевы-матери даже посоветовали ей как устроить ловушку: соорудить за дворцом Сите укрепление и включить в программу развлечений военную игру, предусматривающую штурм форта гугенотами; защитники же под командованием герцога Анжуйского при первом штурме будут отвечать стрельбой холостыми зарядами, а при втором — боевыми. Хитроумная комбинация была отвергнута, но этот смертоносный план дает основание предполагать преднамеренную расправу.

Чтобы избавиться от Колиньи, Екатерина Медичи легко нашла подходящего сообщника: герцога Гиза. Жажда мести обуревала его со дня гибели отца, виновником которой он считал адмирала. Исполнителем был Морвер, упустивший ту же жертву годом раньше. В пятницу 22 августа все шло своим чередом. Колиньи предполагал в субботу или воскресенье уехать в свое поместье Шатильон-сюр-Луэн, но до отъезда хотел получить от короля разрешение на некоторые меры, которые гарантировали бы соблюдение эдикта о мире. Утром он присутствовал на совете, а потом проводил Карла IX на площадку для игры в мяч, расположенную у ворот Лувра. Не дождавшись окончания игры, около одиннадцати часов он отправился домой по улице Фоссе-Сен-Жертье, которая вела к его особняку на улице Бетизи. Он шел пешком, читая на ходу прошение, и остановился, чтобы исправить башмак. Бывший наставник Гиза Морвер поджидал его, укрывшись в доме каноника Вильмюра. Он выстрелил в тот момент, когда адмирал наклонился, пуля из аркебузы ранила его в локоть и кисть. Пока раненный устремился к своему дому, дворяне из его свиты ворвались в дом, откуда только что скрылся Морвер. Узнав о покушении, король в гневе бросил наземь ракетку. Генрих Наваррский, Конде и Ла Рошфуко поспешили к Колиньи, куда к двум часам прибыл с матерью сам король. Обменявшись нескольким словами с адмиралом, Карл IX поклялся найти «виновного, зачинщиков и подстрекателей» и свершить правосудие.

Следствие было поручено президенту де Ту и советнику Кавеню, которые на следующий же день поняли, откуда дует ветер: Морвера ввел к Гизу дворецкий герцога Омальского, и на лошади из конюшен Гиза тот спасся бегством. Все было ясно без всяких доказательств. Гиз, предупреждая события, явился к королю испросить разрешения покинуть Париж, потом укрылся в своем особняке в квартале Марэ.

Парижане, узнав новость, заволновались. Город уподобился пороховой бочке. Недавно он пополнился огромным количеством нищих крестьян, оставивших свои деревни из-за неурожая. Неслыханная роскошь свадебных торжеств разбудила в них низменные инстинкты. Францисканские проповедники с амвонов разжигали гнев католиков против еретиков и против тех, кто им потворствует. Не пощадили даже королеву-мать и короля. Их сравнивали с ветхозаветными властителями Ахавом и Иезавелью, осужденными по слову Господа на вечное проклятье.

Единственным спасением для гугенотов было бегство. Некоторые к тому времени уже уехали.

В пятницу, во второй половине дня Генрих Наваррский, Конде и Ла Рошфуко попросили разрешения у короля уехать, так как «в Париже они не чувствуют себя в безопасности». Карл IX — возможно, искренне — стал их разубеждать, сказав, что в Лувре им нечего бояться, и даже предложил перенести адмирала во дворец, в апартаменты Маргариты. Гугеноты вернулись на улицу Бетизи и стали совещаться на втором этаже, чтобы не утомлять раненого. Кроме видама Шартрского, Жана де Феррьера, никто не догадался, что драма только начинается, поэтому только он настаивал, чтобы все покинули Париж, забрав с собой адмирала. Телиньи и Брикмо, наоборот, хотели остаться и держать оборону в доме. Этого же мнения придерживались принцы, доверявшие королевскому слову. Телиньи отправился в Лувр потребовать вооруженную охрану. Герцог Анжуйский послал пятьдесят аркебузиров, которых разместили в двух лавках по соседству с воротами, но их командиром был капитан королевской гвардии Жан де Монлезен. Генрих знал, что он враг адмирала, и сразу забеспокоился. Поэтому в субботу в дом принесли оружие и кирасы, а Генрих вызвал пять швейцарцев из своей личной охраны.

В субботу, во второй половине дня, когда Карл IX послал узнать о самочувствии раненого, а Маргарита отправилась навестить его, Екатерина собрала своих советчиков в аллее парка Тюильри. Там составили список тех, кто должен умереть. На этот раз королева-мать действительно приняла решение о массовом убийстве, она боялась, что гугеноты подготовят переворот, а Карл IX и в самом деле будет преследовать виновников неудавшегося покушения на адмирала. Во время ужина она услышала, как гасконец Пардальян угрожал тем, кто осмелится чинить препятствия правосудию. Первой ее целью было уговорить короля и вырвать у него согласие. Рец поспешил вечером к королю, чтобы разоблачить протестантский заговор с целью этой же ночью захватить его мать, брата герцога Анжуйского и его советников. Он сказал, что королева-мать и его брат именно поэтому и дали согласие на покушение. Король был ошеломлен и долго противился уговорам убийц, потом — на грани нервного срыва — уступил. После его согласия предумышленная бойня приняла характер наказания группы мятежников, посягнувших на королевскую власть. Составили их список, обсудили несколько имен и по просьбе герцога Неверского вычеркнули Конде и Генриха Наваррского.

Поздно вечером в Лувр вызвали представителей городских властей и приказали им принять чрезвычайные меры, закрыть ворота и вооружить горожан. В качестве сигнала для начала бойни договорились использовать набат колокола церкви Сен-Жермен-л'Оксерруа.

Маргарита оставила захватывающий рассказ об этой ночи. Обе партии ей не доверяли и держали в неведении, но ее не покидало ощущение надвигающейся катастрофы. Во время вечерней аудиенции королева-мать, увидев, что она сидит на ларе рядом с сестрой, герцогиней Лотарингской, приказала ей идти спать. Герцогиня, которая была посвящена в тайну, обняла ее и взволнованно сказала: «Ради Бога, сестра, не ходите туда», но разгневанная Екатерина повторила свой приказ. Марго вышла из спальни матери, «похолодев от ужаса, не зная, чего я должна бояться». Ее муж покинул особняк адмирала, расставив во дворе своих гвардейцев. Потом после вечерней аудиенции короля он лег в постель.

Когда его жена вошла в спальню, она увидела, что брачное ложе «окружено примерно тридцатью гугенотскими дворянами, которых я не знала, так как была замужем совсем недавно». Они всю ночь говорили о несчастном случае с адмиралом, решив, что утром пойдут к королю требовать наказания для герцога Гиза, и если он не согласится, расправятся с Гизом сами. До их спальни не дошел шум побоища, и они ничего не знали о начавшейся резне. Генрих на рассвете отправился со своей свитой играть в мяч, а его жена наконец уснула.

Внезапно ее разбудил окровавленный человек, упавший на нее с криком: «Наварра, Наварра!» Это был Габриель де Леви, граф де Леран, за которым гнались королевские гвардейцы. Их капитан де Нансе из уважения к королеве Наваррской сохранил ему жизнь. Обезумевшая от ужаса, Маргарита сменила окровавленную сорочку, накинула халат и побежала к своей сестре, герцогине Лотарингской. В трех шагах от нее был убит алебардой какой-то несчастный. Первый дворянин ее мужа Миоссанс и его камердинер д'Арманьяк бросились к ее ногам, умоляя спасти им жизнь. Наконец ей удалось добраться до покоев короля, где она, упав на колени, стала молить его о милосердии.

Между тем Генрих и его спутники были задержаны во дворе Лувра и препровождены к королю вместе с принцем Конде. Стоявшая у дверей королевской опочивальни стража пропустила только принцев. «Прощайте, друзья мои; Бог знает, увидимся ли мы снова!» — сказали они. Остальных вытолкнули во двор вместе с теми, кто был застигнут в постели, и убили. «Можете себе представить, — воскликнет позже Генрих, — какое потрясение я испытал, видя, как убивают чуть ли не у изголовья моей кровати моих друзей и сподвижников».

Так погиб его гувернер Гулар де Бовуа, его бывший гувернер Лаварден, канцлер Наварры Барбье де Франсур, почти все дворяне и слуги, не считая таких верных друзей, как Ла Рошфуко… Пока истребляли дворян, Карл IX держал принцев в своей спальне. Он упрекал их за участие в заговоре против него, но, принимая во внимание их королевскую кровь, пообещал сохранить им жизнь, если они немедленно отрекутся от ереси. Генрих, привыкший с детства переходить из одной религии в другую, не противился воле кузена, но Конде, унаследовавший непреклонность отца, ответил, что отчитывается за свою религию только перед Богом и угрозы не заставят его отказаться от истинной веры. Вышедший из себя Карл IX назвал его безумцем, бунтовщиком, мятежником и сыном мятежника и пообещал через три дня казнить его, если он не передумает.

За стенами Лувра резня началась с адмирала, которого пронзили кинжалами и выбросили в окно, с ним погибли Телиньи, маркиз де Ренель, и барон де Пон. Убийства распространялись как пожар, принимая масштабы яростной охоты. Враждебное отношение к протестантам высвободило кровожадные инстинкты толпы, к ним примешались жажда наживы, ненависть к богатым, сведение личных счетов. Сатурналия, превратившая парижан в безжалостных охотников на людей, длилась всю ночь. Травля иногда заканчивалась у воды, людей топили в Сене, уцелевших вылавливали, чтобы зарезать. Многих бросали в колодцы, мужчинам, женщинам и детям вспарывали животы, перерезали глотки, топили баграми, расстреливали с крыш из аркебуз.

Пока оцепеневшие от ужаса принцы слушали доносящиеся до них вопли боли и отчаяния, нескольким гугенотам удалось ускользнуть через предместье Сен-Жермен, среди них были видам Шартрский, Монгомери и Сегюр-Пардальян. Юный дворянин знатного происхождения избежал смерти, спрятавшись в каморке Бургундского коллежа, ему было двадцать лет, и звали его Максимилиан де Бетюн.

Сначала королева-мать и ее сын были поражены потоками крови. Противоречивые приказы, разосланные наместникам провинций, свидетельствуют об их растерянности. Смертоносное безумие продолжалось в провинциях несколько месяцев, но некоторые наместники и некоторые города не допустили массовых избиений. В своей официальной переписке король представляет резню то как неконтролируемое столкновение двух враждующих группировок, то как действия, необходимые для общественного блага. В конце концов он остановился на последней версии, и чтобы подтвердить существование гугенотского заговора, выбрал две искупительные жертвы — двух человек, спрятавшихся в английском посольстве, сеньора де Брикмо, одного из лучших военачальников Франции того времени, и Арно де Кавеня, члена парламента Тулузы. Они были осуждены, потом подвергнуты пытке и казнены в присутствии Карла IX и Генриха Наваррского.

Конде несколько дней сопротивлялся оказываемому на него давлению, он угрожал Карлу IX отомстить за невинные жертвы, и разъяренный король даже бросился на него с кинжалом. Их развели, и он, в конце концов, отрекся первым, тогда как Генрих оказывал более гибкое сопротивление — он попросил отсрочки, чтобы ознакомиться с догматами католицизма, которые, как всем было известно, он прекрасно знал. Его отречение состоялось 26 сентября, за три дня до капитула ордена святого Михаила, на котором он мог теперь присутствовать, как это было после предыдущего его отречения, еще при жизни отца. Увидев его у алтаря, Екатерина не смогла удержать довольную улыбку: наконец-то она восторжествовала над Жанной д'Альбре. Брак (но какой ценой!) вернул Генриха в лоно римской католической церкви. Правда, через несколько дней после резни, не будучи еще уверенной в настроениях зятя, королева-мать дала понять Маргарите что брак можно аннулировать, если он не был фактически осуществлен. На вопрос, доказал ли ей муж, что он настоящий мужчина, прекрасная лицемерка ответила, что «не понимает, о чем ее спрашивают». Поистине неожиданное заявление, но вполне вероятное в век, когда преподанная Макиавелли осмотрительность зачастую руководила поведением коронованных особ.

Глава девятая

Заложник

1572–1575

Итак, птичка попалась, теперь можно заставить ее петь. 3 октября, через неделю после возвращения в лоно католической церкви, теща заставила Генриха написать письмо папе. Это было крайнее унижение, которое могло опозорить его в глазах бывших товарищей по оружию. Григорий XIII публично одобрил Варфоломеевскую ночь, он даже распорядился отслужить благодарственный молебен. Молодой король Наваррский вынужден был унизиться до смиренных просьб принять его «в веру, в которой я был крещен, не упрекая меня в воспитании, полученном позже, так как ввиду моего младенческого возраста у меня не было ни здравого смысла, ни выбора». Это, несомненно, не его стиль, письмо явно продиктовано королевой-матерью.

16 октября его заставили подписать эдикт, предписывающий отменить в Беарне ордонансы его матери и установить там католицизм. В Беарн был назначен другой наместник, тоже отрекшийся от протестантства, Антуан де Граммон. Новообращенным предстояло испить до дна горькую чашу, то есть присоединиться к преследователям новой веры и идти с ними против своих друзей. 10 сентября Генрих сообщил мэру Ла Рошели, что приедет новый королевский наместник и главнокомандующий. Это был Бирон, сторонник умеренной политики, который смог бы найти компромисс. Но жители Ла Рошели отказались открыть ворота города представителю убийц своих единоверцев. Это был акт открытого неповиновения, и Екатерина решила послать королевскую армию, чтобы сломить сопротивление непокорных горожан.

Осада одураченных

Осада Ла Рошели 1572–1573 гг. была довольно странной авантюрой. Пожалуй, за всю историю религиозных войн военное положение не достигло такой степени двусмысленности. Это была не война «в кружевах», так как несчастные солдаты шли на смерть, как и всегда, а война хитроумных ловушек и секретных соглашений, когда противники находились не по разную сторону баррикад, а в самих штаб-квартирах. Екатерина беззастенчиво использовала верность слову и порядочность. Поскольку ларошельцы отказались принять Бирона, она послала им протестантского героя — Франсуа де Ла Ну, по прозвищу «Железная рука». Эту кличку он получил после того, как ему ампутировали раздробленную руку на глазах королевы Жанны. Его репутация рыцаря без страха и упрека была неоспоримой. С самых первых минут его пребывания в Ла Рошели жители обходились с Ла Ну, который, кстати, потерял руку при защите их города, с беспримерным высокомерием. «Его впустили в город, но с условием выбрать одно из трех требований: жить в Ла Рошели как частное лицо, принять командование гугенотскими войсками или уехать в Англию». Униженный герой принял второе предложение, которое ставило его в неловкое положение, так как он вынужден был нарушить приказ короля и руководить обороной Ла Рошели.

Не меньше двусмысленностей было и в лагере осаждавших. В декабре 1572 г. Бирон собственными силами начал осаду Ла Рошели, а кузен королевы-матери Филипп Строцци должен был блокировать город со стороны моря. Королевская армия под командованием герцога Анжуйского медленно шла на помощь. На каждом этапе продвижения мятежникам посылали депеши с предложением о перемирии, но все они оставались без ответа. Штаб-квартира, расположившаяся в Ниеле 12 февраля 1573 г., была причудливым сборищем убийц и жертв Варфоломеевской ночи: герцоги Анжуйский и Алансонский, король Наваррский и принц Конде, герцог Монпансье и его сын, дофин Овернский, Гиз и его братья, герцоги Омальский (который будет убит при осаде) и Майеннский, герцоги Неверский, Лонгвильский, Бульонский, Монпансье-Торе, бастард Ангулемский, маршал де Коссе, Рец и даже убийца Морвер. Таким образом, собралось не только много полководцев, но и много непримиримых врагов с различными целями и тактикой. В конце концов решили поделить зону осады на несколько секторов, где каждый командир мог действовать по своему усмотрению, рыть траншеи и демонстрировать свою отвагу.

Для Ла Ну ситуация стала невыносимой, он подвергался как давлению королевских эмиссаров, так и ненависти ларошельцев. Избитый на улице разъяренным пастором, он подчинился требованиям короля и перешел в лагерь осаждавших. Освободившись от его присутствия, жители Ла Рошели удвоили свои усилия, восстанавливали после обстрела городские стены, осуществляли смелые вылазки, разрушали оборонительные сооружения врагов. 7 апреля был отбит объединенный штурм противника. Проходили недели, и в лагере осаждавших началась эпидемия. Король Наваррский, находящийся под постоянным наблюдением, делал «хорошую мину при плохой игре, — пишет мемуарист Вильгомблен, — скрывая свое огорчение с таким искусством, что казалось, будто у него не было никаких горьких воспоминаний при встречах с теми, кого он считал своими врагами, так что все полагали, что он забыл все пережитое». Никогда за всю свою карьеру великого лицедея Генрих IV не продемонстрировал столь блестяще свой талант притворщика.

Он участвовал в военных операциях, в том числе и в штурме 13 июня, но, скорее всего, без особого рвения. Недоброжелатели заметили, что оглушительные крики его гвардейцев предупредили осажденных о нападении. 14 июня Генрих был рядом со своим шурином, герцогом Анжуйским, когда тот едва не был сражен выстрелом из аркебузы. Брантом говорит, что видел, как Генрих целился в него, но выстрелил ли он? Брантом передает также слова, достойные «Илиады», которыми обменивались два гасконца; один из них стоял на городской стене, а другой — внизу: «Недавно у нас был король Наваррский, теперь он с вами; у нас был принц Конде, теперь он с вами; более того, у нас была каррака (венецианский корабль), теперь она у вас. Вот уж превратности судьбы!»

Однако в штаб-квартире принцев было не до сражений. 19 июня стало известно, что польский Сейм избрал своим королем герцога Анжуйского. Парадоксально, но поляки, убежденные, но веротерпимые католики, пришедшие в ужас от Варфоломеевской ночи и от участия в ней своего будущего монарха, потребовали от принца реабилитации жертв. Теперь, когда вмешалась восточноевропейская дипломатия, французский двор еще дальше продвинулся по пути непоследовательных действий. Не было уже и речи, чтобы сражаться с ларошельцами, осаду сняли и спешно заключили договор.

Первые «политики»

Однако последствия этой абсурдной авантюры стали определяющим фактором для изменения политических умонастроенний. 1572–1573 годами, когда религиозная политика граничила как с гнусностью, так и с абсурдом, можно датировать симптомы первых сомнений в правомерности фанатизма, которые мало-помалу сократят ряды экстремистов в обеих партиях, католической и протестантской. Отвращение к погромам, которые искажали в глазах европейских народов образ цивилизованной Франции, повинной в тех же преступлениях, что и турки, усталость от бесконечных гражданских войн, тревога при виде демографического и хозяйственного упадка страны привели к возникновению «политиков». Жанна д'Альбре испытывала отвращение к этим здравомыслящим людям, проповедовавшим умеренность и толерантность. Она называла их «религиозными гермафродитами» или людьми третьего сорта. С религиозной точки зрения она была права. Эти центристы, эти сторонники веротерпимости в глубине души были скептиками, готовыми к компромиссу между Римом и Женевой ради того, чтобы жить самим и давать жить другим. Они не были героями и не мечтали о мученичестве. Это были богатые и образованные буржуа, магистраты и купцы из больших городов или мелкие дворяне, исповедовавшие религию Монтеня. Их интересы были зачастую приземленными: выжить, спасти свои семьи и имущество, сохранить достигнутое положение, которого стремились их лишить радикалы. Однажды к ним придет победа — в тот день, когда на трон Франции взойдет их единомышленник, король Генрих IV.

Франция переживала тогда ослабление монархического чувства, что сопровождалось всплеском партикуляризма провинций. Как во времена Столетней войны, регионы замкнулись в себе и пытались решить свои внутренние проблемы самостоятельно, не привлекая к себе внимания партий, чтобы избежать крупных военных операций на своих территориях. Беарн и Гасконь для защиты своих интересов опирались на местную династию и ее политический аппарат. Лангедок объединил свои силы под властью наместника, маршала Дамвиля из рода Монморанси, который вскоре получил там полномочия вице-короля. Политическая ситуация менялась в сторону республики и регионализма.

Семья Монморанси одной из первых воплотила эту новую политическую тенденцию. Связанная родством почти со всеми знатными фамилиями Франции и, тем не менее, стоящая по общественному положению ниже принцев крови, она с некоторых пор играла роль регулирующей силы. При Генрихе II коннетабль Монморанси был всемогущим советчиком и полководцем, первой политической величиной королевства. После смерти короля и прихода к власти Екатерины Медичи Гизы оттеснили его на второй план. Католик, но дядя трех братьев Шатильонов, вождей гугенотской партии, старый коннетабль до своей гибели в 1567 г. в битве у Сен-Дени воплощал французскую оппозицию политике королевы-матери. Он оставил много сыновей, которые продолжили его дело и, противодействуя Гизам, проводили политику веротерпимости. Старший сын, маршал Франции герцог Франсуа, был зятем королей, так как был женат на внебрачной дочери Генриха II Диане Французской. Будучи наместником Иль-де-Франса, он сумел предотвратить кровопролитие в Париже во время долгого путешествия двора по Франции. Но позже, поняв, что не в его силах противостоять новому кризису, он покинул столицу до наваррской свадьбы. Его брат Генрих, сеньор де Дамвиль, тоже маршал Франции, был наместником короля в Лангедоке. Благодаря своей ловкой политике, ему удалось примирить католиков и протестантов своей провинции. Потом по порядку старшинства шли Шарль де Монморанси, сеньор де Мерю, и Гильом, сеньор де Торе. Их сестры вышли замуж за носителей самых громких имен Франции: Фуа-Кандаля, Вантадура, Тюренна и Ла Тремуйя. Клан Монморанси представлял собой самостоятельную силу, которую до сих пор не смогли одолеть ни Екатерина, ни Бурбоны-Альбре.

Месье и недовольные

Избрание на польский престол герцога Анжуйского выдвинуло на первое место Франциска, герцога Алансонского, этого несчастного, обделенного природой молодого человека, последнего и самого ничтожного из Валуа. Именно этот непоследовательный и неуравновешенный человек стал первым принцем королевства, тем, кого называли Месье, тем, кто ближе всех был к короне. Протестанты поняли, что в их руках он мог бы стать главным козырем для их дела, если использовать его личные амбиции против Карла IX. Колиньи перед смертью тоже считал, что Месье мог бы стать «достойным государем Нидерландов» и, несмотря на разницу в возрасте, мог бы также стать принцем-консортом Англии. В конечном счете он мог бы одновременно выполнять обе эти роли.

А пока Месье был в центре всех интриг, с королем Наваррским и Конде в качестве статистов. Генрих Наваррский без зазрения совести участвовал в серии нелепых заговоров, узнав о которых, его мать содрогнулась бы от отвращения. Он, как и все остальные, увяз в сетях неблаговидных интриг и мелочных дрязг, как если бы климат двора действительно на него повлиял. Зная его, можно предположить, что на самом деле он изо всех сил старался удержаться на авансцене в ожидании своего часа. Но он не знал, когда этот час наступит.

Первый заговор принцев, которых прозвали «Недовольными», возник в лагере у Ла Рошели. Франциск планировал тайно покинуть лагерь вместе со своими кузенами, чтобы завладеть крепостями Ангулем и Сен-Жан-д'Андели или же напасть на королевский флот, крейсирующий у гавани, и соединиться с гугенотским флотом Монморанси, который вез подкрепление из Англии. Семнадцатилетний виконт де Тюренн был автором этого безумного плана. Вероятно, дело приобрело огласку, и они отказались от своих планов. Генрих позже рассказывал, что королева-мать оказала на него давление, пригрозив смертью. Это маловероятно, но у Екатерины были причины опасаться его происков в момент, когда королевство трещало по швам.

Примеру Ла Рошели последовали Сансерру, Монтобан, Ним, Обен и Прива, где жители отчаянно сопротивлялись королевским войскам. Женщины бросали с крепостных стен камни, лили кипящее масло, крестьяне стреляли из рогаток. В лагере противника Дамвиль вяло осаждал мятежников в Сомьере. Перемирие на время пресекло военные действия. Подписанный в июле 1573 г. договор формально усложнил отправление протестантского культа. Настоящими победителями были церкви Юга, непосредственно связанные с Женевой.

Морем и по Луаре принцы прибыли ко двору, где новый король Польши готовился к отъезду. В августе изумленные парижане с восторгом взирали на величавое шествие польских послов. Послы посетили короля Франции и королев, потом собственного короля и, наконец, короля Наваррского. Генрих принял их в Лувре 23 августа, в первую годовщину Варфоломеевской ночи. Казалось, все было забыто, трупы убрали, с мостовых смыли кровь. Генрих, улыбался, упиваясь оказанными ему почестями и гордясь своей женой Маргаритой, которая одна из всей семьи без переводчика ответила на приветственную речь на латыни епископа Познанского, Адама Конарского. Екатерина ликовала, что на польский престол взошел один из Валуа. Это напоминала великую эпоху Средневековья, когда Капетинги были королями и в Неаполе и Будапеште.

После празднеств в Париже двор вместе с поляками сопровождал нового короля до немецкой границы. В ноябре заболевший оспой Карл IX задержался в Витри-ан-Пертуа. Король Наваррский остался у его изголовья и присоединился ко двору в Реймсе. Месье замыслил новый план, в который посвятил своего зятя. Речь шла о том, чтобы получить помощь немецких принцев и стать во главе армии наемников. Франциск и Генрих планировали тайно покинуть двор между Суассоном и Компьенем и отправиться в Седан, где должна была состояться встреча. Тюренн и Торе участвовали в заговоре, рассчитывая руководить Месье через его нового фаворита Ла Моля. Маргарита, уведомленная об этих планах Миоссансом, сообщила о заговоре матери. За обоими принцами был немедленно установлен строгий и унизительный надзор: королева-мать приказала каждый день обыскивать их покои.

3 февраля 1574 г. заговорщики затеяли новые интриги. Франциск и Генрих решили воспользоваться для бегства охотой, но Месье в решающий момент неожиданно проявил нерешительность и отказался в ней участвовать. Чтобы вынудить принца к решительным действиям, его камергер Шомон-Китри послал за ним в Сен-Жермен-ан-Ле отряд в двести всадников. По своему обыкновению Екатерина и на этот раз отреагировала с редким хладнокровием. Она отослала принца Конде в Пикардию и взялась за двух остальных принцев. Она потребовала от своего зятя публично заявить о верности престолу и поклясться положить жизнь, честно служа королю, потом посадила обоих в свою карету и ночью увезла в Париж, затем в Венсенн, куда на носилках был привезен тяжело больной Карл IX.

Военная машина, смонтированная окружением принцев, была пущена в ход. Ла Рошель снова восстала, мятежные гугеноты овладели городами в Пуату, Сентонже и Оранже, Монгомери с англичанами высадился в Нормандии. Для Генриха и Франциска было еще не поздно бежать в Седан, но они были не в силах оторваться от сладостных утех двора. Генрих Наваррский погряз в безумствах и любовных интригах. Месье стал добычей двух своих фаворитов, Жозефа-Бонифаса де Ла Моля и Аннибала де Коконнаса, чья красота пленила двух принцесс, Маргариту и герцогиню Неверскую. При дворе процветала черная магия и колдовство, придворные прибегали к услугам астролога королевы-матери Козимо Руджьери и некого сеньора де Грантри, который похвалялся тем, что будто бы обладает секретом философского камня.

Как и следовало ожидать, в заговор был внедрен двойной агент — Ив де Брион, — который обо всем информировал Екатерину. 10 апреля были арестованы оба фаворита Месье. Коконнас заговорил на следующий день и разоблачил участие принцев, которых допросили члены парламентской комиссии. Струсивший Месье во всем признался, сообщил о деталях военных операций, назвал имена сообщников, рассказал о прежних связях с Колиньи и даже о своем стремлении жениться на Елизавете Английской. Более храбрый и хитроумный Генрих стойко выдержал допросы тещи и канцлера. Для более эффективной защиты от обвинений он решил прибегнуть к заранее приготовленной речи, и поскольку в его распоряжении были искусное перо и сметливость его жены, он поручил составить эту шпаргалку Маргарите. «Мой муж велел подготовить его ответы, чтобы своими опрометчивыми словами не нанести вред ни себе, ни другим. Господь помог мне сделать это так удачно, что он остался доволен, а члены парламента дивились его находчивости». Марго была хорошо осведомлена о планах матери, поэтому нет ничего удивительного, что она нашла нужные аргументы. Помогая мужу, она помогла и себе, доказав ему, что на нее можно положиться.

Не имея возможности расправиться с истинными виновниками, Екатерина обрушила свой гнев на второстепенных участников заговора. Ла Моль и Коконнас были подвергнуты пытке и обезглавлены. Говорят, что их возлюбленные, Маргарита и герцогиня Неверская, выкупили у палача головы казненных и похоронили их в освященной земле. Так как Екатерина не могла наказать отсутствующего Дамвиля, она приказала посадить в Бастилию маршалов де Коссе и Монморанси, виновных только в недоносительстве. В королевских покоях на втором этаже главной башни Венсенского замка медленно угасал Карл IX. Хронический туберкулез осложнился розовой сыпью, его тело было покрыто кровоточащими волдырями, пачкавшими простыни. Маргарита самоотверженно ухаживала за братом. Екатерина, никогда не терявшая головы, заставила умирающего подписать завещание, согласно которому он поручал ей регентство и объявлял наследником своего брата, короля Польши. Снова был применен Салический закон, который лишал права на престол дочь короля, маленькую принцессу Мари-Элизабет, которая умрет в 1578 г. в возрасте семи лет. По свидетельству Пальма Кайе, Карл IX в свой последний час вызвал своего кузена и зятя Генриха Наваррского и обнял его со словами: «Брат мой, вы теряете хорошего господина и хорошего друга. Если бы я поверил тому, что мне о вас говорили, вас давно бы уже не было в живых. Только вам я доверяю свою жену и дочь».

Когда Екатерина поняла, что нет никакой надежды и она опять теряет сына-короля, она послала гонца к королю Польши с настоятельной просьбой незамедлительно вернуться. 30 мая 1574 г., в день смерти Карла IX, она увезла своего зятя в Лувр. По ее приказу были заделаны каменной кладкой все входы Лувра, кроме главного, а на окнах покоев короля Наваррского установили решетки. Она заставила Генриха направить всем наместникам провинций заявление, в котором он подтверждал, что умирающий король в его присутствии поручил регентство матери.

Однако птичка не оставила своих попыток упорхнуть из клетки. В Весенне он намеревался бежать вместе с Месье, а теперь при пособничестве Маргариты: «Так как я беспрепятственно выезжала из Лувра в карете, а стража не заглядывала в нее и не заставляла моих фрейлин снимать маски, мы решили переодеть одного из них в женское платье и вывезти в моей карете». Но испытывая взаимное недоверие, ни один из них не хотел уступить место другому. Вторая попытка была предпринята в Сен-Дени, во время похорон Карла IX, третья — в Лувре, на левый берег Сены их должна была перевести лодка. Все эти попытки потерпели неудачу. Король Наваррский вовсю предавался усладами двора. «Он небольшого роста, — пишет один посол, — у него темнорусые волосы, живой и изобретательный ум. К тому же он любезен, прост, щедр, любит охоту. Его чувства возвышенны». Вилльгомблен добавляет: «Он любит общество людей веселых и жизнерадостных, склонных, как и он, к шуткам и разного рода активным забавам — к охоте, к игре с кольцами и в мяч. При плохой погоде они резвятся и дурачатся в его комнате. Он с удовольствием слушает умудренных старцев, но болтает с ними не без задней мысли, так как хитер и себе на уме, больше чем кто-либо другой из его ровесников».

Возвращение короля Польши

После шести месяцев царствования Генрих Анжуйский тайно бежал от своих подданных. Оторвавшись от погони, он на некоторое время остановился, в Австрии, потом в Венеции, где его приняли с почти божественными почестями. Екатерина, взволнованная этими проволочками, послала к нему сеньора де Шеверни. Но этого оказалось недостаточно. И вот французский двор снова двинулся по ухабистым дорогам навстречу королю, не очень-то спешившему возвращаться в осиное гнездо. Екатерина везла в своей карете двух неисправимых молодцов — Генриха и Франциска.

Кортежи встретились на границе с Савойей и, чтобы отпраздновать встречу, ненадолго остановились в Лионе. Генрих Анжуйский вернулся в свою родную стихию с превеликим удовольствием; он, как и прежде, старался разжечь ревность и расстроить любовные интрижки, завязанные в его отсутствие, и получал от этого патологическое удовольствие. Его сестра Маргарита, которую он втайне ревновал, стала мишенью его язвительных шуток над ее любовными похождениями и изменами ее наваррского мужа.

Впрочем, в супружеских отношениях короля и королевы Наваррских царила полная свобода. Муж и жена заводили бесчисленные романы. Маргарита со страстью и возвышенными чувствами, Генрих с мужским бахвальством и непостоянством. «Жена охотно слушала рассказы мужа о его победах, ибо он прекрасно знал, что я не ревнива». Поскольку он обращался с ней, «как с сестрой», они могли сообща вырабатывать совместную линию поведения по отношению к королеве-матери. Маргарита с улыбкой воспринимала скабрезные ситуации, она нежно ухаживала за мужем, когда он однажды потерял сознание, «что, как я полагаю, случилось с ним из-за излишеств с женщинами».

Но она бунтовала, когда кто-то пытался противодействовать ее влиянию на мужа и приручить его.

Мадам де Сов, возможно, по приказу Екатерины играла в эту недостойную игру, которая могла породить «отчуждение и скверные отношения между супругами». Эта презренная Цирцея натравливала друг на друга Франциска и Генриха, которых одновременно одаривала своей благосклонностью. Генрих лучше, чем кто-либо, описал эту флорентийскую атмосферу в письме к своему кузену Жану д'Альбре-Миоссансу: «Двор как никогда причудлив. Мы все готовы перерезать друг другу глотки. Постоянно носим под плащами кинжалы, кольчуги, а иногда и кирасы. Король подвергается не меньшей опасности, чем я, но он меня очень любит. Господа де Гиз и де Майенн не спускают с меня глаз. Вы знаете, что вся Лига желает моей смерти из любви к Месье. Они в третий раз запретили моей любовнице (мадам де Сов) общаться со мной и так ее запугали, что она не смеет посмотреть в мою сторону. Я выжидаю, когда можно будет дать сражение, так как они говорят, что убьют меня, но я хочу их опередить».

После Лиона Генрих III увез двор воевать с Дамвилем. Путешествие по бурным водам Роны не обошлось без происшествий: затонул корабль, на борту которого находились слуги и столовая посуда королевы Наваррской. В Нижнем Лангедоке исход боевых действий был неблагоприятным для королевских войск. Дело «недовольных» находило повсюду поддержку. В январе между католиками и протестантами был подписан договор о совместной защите, после чего Дамвиль решил взять инициативу в свои руки. Он одобрил действия Конде по набору наемников и послал к Франциску эмиссара с приглашением присоединиться к нему. В отношении же Генриха Наваррского никаких инструкций не было — признак того, сколь мало надежд на него возлагалось.

Бегство Месье

Из двух принцев первым принял решение именно этот недоносок Франциск. Сначала он поехал со двором в Шампань на коронацию своего брата Генриха III и на его бракосочетание с Луизой Лотарингской-Водемон. 15 сентября 1575 г. после возвращения в Париж он сбежал в карете одной знатной дамы. Скрытое соперничество между Генрихом и Франциском позволяет предположить, что Беарнец не был посвящен в тайну. Маргарита, возможно, помогла брату бежать, чтобы досадить мужу. Своей разгневанной теще, которая показала ему манифест Месье, Генрих небрежно ответил: «Я знаю, чего стоят эти заявления, я их наслушался в свое время, когда был с покойным адмиралом и гугенотами. Скоро мы услышим о Месье и о людях, которые его используют. Сначала он будет их господином, но постепенно они сделают из него слугу. Мне это хорошо известно».

Екатерина пустилась вслед за сыном, она догнала его и осыпала щедрыми обещаниями. Однако немецкие наемники уже начали переходить границу. Генрих Гиз, как когда-то его отец, был во всеоружии ради спасения родины, и разгромил наемников у Дормана. В ноябре в Шампиньи было заключено перемирие. Протестантский культ отныне разрешался во всех городах, занятых гугенотами, и кроме того, в двух городах каждой из провинций. Месье без единого выстрела получил в собственность ангулемские укрепленные города Ниор, Сомюр и Ла Шарите, Конде — Мезьер, ворота в Германию. Для монархии это была позорная капитуляция: страна раскололась, три официально признанные партии поделили территорию. Перепуганный Генрих III отказался отдать брату крепости: Месье тут же объявил, что пойдет на Париж с коалиционными войсками.

Бегство короля Наваррского

Именно этот момент выбрал Генрих Наваррский, чтобы вырваться из клетки. Мнения по поводу бегства разделились. Агриппа д'Обинье, шталмейстер Генриха, объяснял это внезапное решение угрызениями совести, которые он пробудил у своего государя. Раймон Риттер, изучив текст секретной депеши, посланной после бегства в марте 1576 г. графом де Грамоном королю, пришел к выводу, что бегство было спровоцировано самой королевой-матерью. Все возможно, и эта последняя версия находит свое подтверждение в свидетельствах современников. К примеру, в окружении принца Конде подозревали, что освободив главу семьи, Екатерина хотела помешать действиям Конде. Анализ документов, собранных Риттером, позволяет выдвинуть более нюансированную гипотезу. Екатерина знала, что Генрих рано или поздно убежит — она не могла засадить его в Бастилию. Видя, как меркнет звезда ее дочери Маргариты, она искала тех, кто мог бы завоевать доверие короля Наваррского, чтобы позже стать двойными агентами на случай, если тот все же убежит. Отсюда и контакты с Грамоном в то время, когда она была в Пуату, и эскадрон гасконцев, отданный под командование зятя, среди которых был Филибер де Гиш, сын графа де Грамона.

Король Наваррский в течение предыдущих месяцев имел много возможностей для побега. «Посредством расточаемых улыбок и лукавого ума, — пишет Вилленгомблен, — он обрел полную свободу, так что волен был ходить, куда ему заблагорассудится». Вероятно, его нерешительность была связана с той ролью, которую ему предстояло сыграть, так как первые места были уже заняты принцем Конде и Месье, и он рисковал оказаться на второстепенных ролях. Именно этим периодом колебаний и нерешительности следует датировать эпический рассказ Агриппы д'Обинье. Однажды вечером он сидел с камердинером Жаном д'Арманьяком у ложа своего господина, тот вздыхал, мучимый сомнениями. Агриппа обратился к нему тоном библейского пророка: «Государь, значит, вы все еще не изверились в Господе? Вы вздохами изливаете ему свою печаль из-за отсутствия друзей. У вас всего лишь слезы на глазах, а у врагов оружие в руках… Не устали ли вы прятаться за самого себя?..» И Генрих якобы взял себя в руки после этой апелляции к его совести.

Однако важнее было усыпить недоверие не Екатерины, а Гизов. Герой Дормана, прозванный Меченым после ранения в лицо, был доставлен в тяжелом состоянии в Шато-Тьери, куда Генрих спешно прибыл с изъявлениями самой искренней любви. 25 января 1576 г., после прибытия гасконского эскадрона, король Наваррский приступил к исполнению столь хитроумного плана, что он вполне мог возникнуть в изобретательном уме его жены. 1 февраля разнесся слух, что он не ночевал в Париже. Лувр пришел в волнение, но на следующий день мнимый беглец появился в часовне, где молились их Величества, с заверениями в своей преданности. Через два дня Беарнец отправился во дворец к Генриху Гизу, которого он застал в постели. Он бросился к нему с объятиями, объявив радостную новость: Екатерина наконец согласилась пожаловать ему должность наместника королевства. Герцог встал, оделся, и оба они направилась на площадь Сен-Жермен, обмениваясь любезностями и заключая друг друга в объятия на глазах у многочисленной толпы, после чего Генрих пригласил Гиза с ним поохотиться. Но на сей раз комедия была разыграна слишком топорно. Меченый, проявив осторожность, отказался.

Король Наваррский уехал без него в Галатский лес, где на следующий день должна была состояться охота на оленя. Генриха сопровождали его камердинер д'Арманьяк и два гасконца из свиты. Остальные должны были присоединиться к ним завтра. Таким образом, Агриппа, присутствовавший на вечерней аудиенции Генриха III, заметил, как один из заговорщиков, Фервак, шептал что-то на ухо королю. Если король и был предупрежден, то не отреагировал или отреагировал слишком поздно. Агриппа той же ночью ускакал галопом вместе с Роклором. Он присоединился к Генриху рано утром в Санлисе. Возможно, как рассказывал д'Обинье, король Наваррский еще не принял окончательного решения. Подобно Месье, этот двадцатидвухлетний принц принимал решения только под нажимом своего окружения, у него еще не было своей политической воли.

«Государь, — крикнул ему, даже не спешившись, его шталмейстер, — король все знает от Фервака. Дорога в Париж ведет к позору и смерти, а все другие — к жизни и славе… Пришла пора вырваться из когтей ваших тюремщиков и присоединиться к своим друзьям и верным слугам». Генрих снова перешел Рубикон, как он это сделал в 1568 г., отправившись в Ла Рошель. В Санлисе он написал Генриху III письмо, в котором сообщал, что, устав от унижений, он уезжает, но сохраняет при этом ему верность. В Лувре очень плохо приняли его гонцов, и все-таки нельзя не удивиться, что король так быстро успокоился. Члены Королевского совета требовали казни посланников Беарнца, но Генрих III «даровал им жизнь». Более того, он даже передал им ответное письмо своему зятю и разрешил уехать группе дворян, которые должны были присоединиться к беглецам. Среди них был юный паж Максимилиан де Бетюн, будущий герцог Сюлли.

Из Галатского леса молодые люди поскакали на юг. 5 февраля маленький отряд начал переправляться через Сену в одном лье от Пуасси. В ожидании лодки, которая отправилась за остальными, Генрих и Агриппа разминали ноги, чтобы согреться в предрассветном холодном тумане, держа лошадей за уздечки. И тут Агриппа попросил своего господина прочесть с ним в знак благодарности Всевышнему 20-й псалом. И они дружно прочли его в ночной тиши:

«Господи! Силой Твоею веселится царь и о спасении своем безмерно радуется».

Раблезианский эпизод в одной деревне заставил их разразиться гомерическим хохотом. Король Наваррский зашел в первую попавшуюся, с виду необитаемую хижину, чтобы «справить нужду в ларь». Жившая в хатенке старая крестьянка привыкла собственными силами управляться с мародерами, схватила серп и уже изготовилась обрушить его на голову непрошеного гостя, но подбежавший Агриппа ловко отвел удар. «Если бы вы погибли такой почетной смертью, — напишет он позже, — я начертал бы на вашей могиле такую эпитафию:

Увы! Пролейте слезы, други, —

Здесь похоронен государь,

Зарезанный серпом старухи,

Когда он мирно какал в ларь».

Недовольство и злоба не заглушили родственных чувств Генриха III. Если верить послам, в Лувре знали маршрут беглецов, но ничего не сделали, чтобы их остановить. С общей подорожной, любезно выданной королем Франции, все офицеры и слуги Генриха Наваррского беспрепятственно покинули дворец, с мебелью и лошадьми. Генрих III даже добавил к этому шесть самых красивых лошадей из королевских конюшен и подарок в 12 000 ливров. Король, очевидно, хотел нейтрализовать Беарнца в тот момент, когда наемники Конде и курфюрста Иоганна Казимира 8 февраля переправились через Луару. Двадцатитысячная армия начала вторжение в Бургундию.

Глава десятая

Второй мятеж: Гиень

1576–1578

Какое место займет молодой король Наваррский в милитаризированной партии протестантов, воспламененной воинственным и непреклонным духом его кузена Конде? Что он значит для партии «недовольных», неоспоримым лидером которой является Месье, возвысившийся благодаря своему положению наследника трона? Конде бежал первым, Месье вторым, а Генрих только третьим, скомпрометированный к тому же в глазах общественности своими отречениями, нарушением последней воли матери, а также своим легкомыслием и распутством.

Какое место занять?

Так как первые роли были уже распределены, Генрих в тот момент, когда распалось единство королевства, мог заявить права только на одну область. «Губернаторства», пожалованные в основном знатным аристократам для представления королевской власти в провинциях, на самом деле выродились в территориальные княжества. Губернаторы и наместники короля, будь то католики или протестанты, управляли своими провинциями, как будто получили их по наследственному праву, и это положение сохранится до конца религиозных войн. Вот в этой региональной орбите Генрих и выберет себе место. Тем более, что она была единственной, соответствующей его положению в 1576 г., — единственной, которая могла обеспечить ему власть хоть где-то. Ни одна формулировка не отражает лучше его положение, чем та, которую он выбрал для медали, выбитой на монетном дворе в По: «По милости Божией я тот, кто есть». На реверсе беарнская геральдическая корова кормит своего теленка (Генриха): «Пусть свежее молоко не иссякнет для меня». Под символическим обличием он подтверждает, что его первым предназначением является власть над своими подданными и вассалами Юго-Запада.

Наряду с регионализмом почти феодального характера, есть еще и религия, за которую хотят сражаться французы. Генрих опять столкнулся с альтернативой: месса — проповедь. После Варфоломеевской ночи он ревностно соблюдал католические обряды. Молодые люди, сопровождавшие его в бегстве, принадлежали к обеим религиям, но гугенот д'Обинье ни на минуту не прекращал своих наставлений. К тому же его бегство частично потеряло бы смысл, если б он остался верен религии убийц. И он отлично понимал это, но не спешил с обращением в протестантство.

Миновав Алансон, он «без всяких церемоний» присутствовал на проповеди, чтобы оказать честь своему врачу Райнару при крещении сына. Через несколько дней итальянские послы, которые, как всегда, все знали, сообщили, что Генрих вернулся к кальвинизму: «Король Наваррский находится в Анжу, а если точнее, то в Ла Флеш, приблизительно с двумястами всадниками. Он посещает проповеди и заверяет всех, что после Варфоломеевской ночи ходил на мессу по принуждению». На самом же деле Генрих в то время еще колебался. Фервак, побывавший при дворе после своей миссии к Месье, вернулся оттуда с заманчивым обещанием: если король Наваррский останется католиком, король вернет ему должность наместника в Гиени, возместит до сих пор фактически невыплаченное приданое его жены и даже отдаст ему крепости Блэ, Шато-Тромпетт и Байонну.

Шли недели, а Генрих все еще не мог решиться. Хотя официальный историограф Пьер Матье и напишет позже, что Генрих, будучи в Сомюре, назвал «насилием и принуждением смену религии» и заявил, что хочет жить и умереть в вере своей матери, именно в это время при маленьком дворе короля Наваррского больше, чем когда-либо, царил религиозный вакуум. Передав содержание послания, которое привез Фервак, Агриппа д'Обинье разочарованно заметил: «Двор в Сомюре и Туаре уже три месяца живет без религии. На причастии (в Пасхальное воскресенье) присутствовало только два дворянина». Сам Агриппа и господин де Ла Рок. Чтобы добиться официального возвращения Генриха в протестантство, необходимо было присутствие той, которая воплощала суровость и убежденность их матери, — его сестры Екатерины Бурбонской. Фервак поехал за ней ко французскому двору, и принцесса тотчас пустилась в путь в сопровождении Максимилиана де Рони и своей гувернантки. Сестра и брат встретились в Партене, и 13 июня в Ниоре Генрих отрекся от католичества и присутствовал вместе с Екатериной на проповеди.

Это была настоящая победа протестантского дела. Однако вновь обращенный не был ни ревнителем веры, ни страстотерпцем, ни человеком, жаждущим мученичества. В отличие от матери и сестры, он принимал христианское учение любой церкви и выказывал такую веру в провидение, что ее можно назвать фатализмом. Его прагматическое умозаключение состояло в следующем: если я не могу найти свое спасение в религии, Всемогущий Бог сумеет меня просветить и укажет правильный путь. Пройдя через отречения, к которым его вынудили соображения, абсолютно чуждые истинной вере, Беарнец пытался следовать нравственным критериям, лишенным как фанатизма, так и скепсиса. В конце 1576 г. он заявил жителям Гиени: «Религия живет в сердце человеческом и утверждается жизнью, а не мечом».

Именно такая трактовка определяла его поведение как политика. Речь идет о его отношениях с наместником Лангедока Дамвилем, который проводил в своей провинции политику неповиновения королевскому законодательству. Узнав, что он созвал собрание депутатов Юга — дворянство, третье сословие, магистраты и духовенство, — Генрих отнесся к этому одобрительно. 16 июня из Ниора он написал ему письмо с выражением полной солидарности и желания действовать с ним заодно «для общего блага этого королевства и нашей родины». Беспрецедентное решение, которого Жанна д'Альбре, вероятно, никогда бы не приняла. Сама лексика, которой будет пользоваться Генрих, начиная с этой даты, свидетельствует о том, что он, несмотря на молодость, подошел к конфликту с совершенно новым видением. В его устах «наша родина» — это не интернациональный союз кальвинистов, который берет за образец его кузен Конде, а «объединившиеся протестанты и католики Лангедока». Сам выбор формулировки является для него выражением позиции. Генрих не заимствовал ее у своего окружения, он ее выбрал, потому что она соответствовала его пониманию и его умеренным взглядам, преисполненным уважения к жизни и человеческим убеждениям.

Подобная позиция могла только возмутить Генриха Конде, который мнил себя «главой и полководцем протестантских церквей Франции». Компенсируя тот факт, что он не был старшим из Бурбонов, он считал себя наследником ушедших поколений и достойным учеником Колиньи. Только силой оружия он хотел привести к победе протестантскую партию. Опыт доказал и докажет еще не раз, что военных ресурсов у французских гугенотов было явно недостаточно для длительного сопротивления королевским войскам. Поэтому Конде возлагал надежды на иностранных наемников, набранных им в Германии, во главе которых он поставил своего друга-курфюрста Иоганна Казимира Баварского. Это массовое привлечение чужеземных солдат, которых люто ненавидели французские крестьяне, свидетельствует о позиции, диаметрально противоположной позиции его кузена. Конде хотел обеспечить победу протестантской религии как наивысшего блага, она была для него важнее, чем нация и мир. Генрих же, наоборот, следуя природной склонности, ставил своей целью установление мира в стране, а затем восстановление во всем величии французского королевства, религия же занимала у него лишь третье место.

Немецкое вторжение произошло как раз в тот момент, когда король Наваррский бежал из Лувра. Рейтары и ландскнехты через Бургундию прошли по провинциям до плодородной долины Лимани, которую подвергли опустошению. Конде рассчитывал, что они смогут соединиться там с лангедокскими войсками Дамвиля или с войсками губернатора Дофинуа Ледигьера. Но ни тот, ни другой не были расположены лишать свои провинции военного контингента, необходимого для поддержания порядка. Конде вынужден был двинуться со своими наемниками на Север, на Париж, ввергнув в ужас королевский двор. По дороге в Бри-Конт-Робер он принял эмиссара Генриха Сегюра и послал его обсудить условия мира, который предложила как одному, так и другому королева-мать. Об этой встрече в преувеличенно грубом тоне рассказал радикально настроенный офицер Конде Мишель де Ла Югри. Сегюр от имени короля Наваррского, «принца, заинтересованного в величии короны Франции», выразил протест против непомерного увеличения земель, чего хотели добиться для Месье участники коалиции. Он выразил также протест против плана отдать управление Тремя Епископствами (Мец, Туль и Верден) иностранному принцу, Иоганну Казимиру Баварскому. Его государь скорее предпочтет отказаться от преследования убийц Варфоломеевской ночи, чем согласится на эти территориальные уступки, которые ослабят королевство. Конде не внял увещеваниям. В конце концов, Месье — наследник трона, а число его личных земель все равно сократится после его восшествия на престол. Что касается Трех Епископств, то они теоретически были достоянием Империи. Последнее заявление вызывало ярость Конде. Не позор ли, что король Наваррский отказывается преследовать виновников резни, тогда как эти убийства «были совершены на его свадьбе»? Не он ли должен первым отомстить за жертвы, «приведенные им самим на бойню в своей свите»? Может быть, у короля Наваррского короткая память или Сегюр тайно договорился с королевой-матерью? «Пусть он предоставит гугенотам заниматься своими делами и не мешает им… Хвала Господу, мы до сих пор прекрасно без него обходились».

Не все эти аргументы были облыжными, но тем не менее Генрих с презрением отвергнут партией, посчитавшей его недостойным. И все-таки мирные переговоры начались, несмотря на личные амбиции. Изданный в Болье-ле-Рош эдикт содержал секретные статьи, подписанные королевой-матерью. Ее младший сын извлек из него такую выгоду, что этот договор получил название «Мир Месье» (6 мая 1576 г.). К его доменам были присоединены богатые провинции Турень, Берри и Анжу. Месье, герцог Алансонский, стал теперь герцогом Анжуйским и получил в свое владение крепость Шарите-сюр-Луар. Конде остался наместником Пикардии с городами Перонна и Дуллан. Иоганн Казимир получил герцогство Этамп и другие владения с огромной суммой впридачу, чтобы за счет короля выплатить жалованье войскам, которые он против него поднял и которые разграбили его королевство. Генрих Наваррский снова попытался предъявить традиционные семейные требования, то есть военную помощь для возвращения испанской Наварры или денежную компенсацию: выплату ассигнований в размере 40 000 ливров для возмещения убытков, нанесенных его предшественникам.

Кроме того, он потребовал восстановления прав на герцогство Бретань, которые имел его прапрадед Ален д'Альбре, и выплату задолженностей по приданому его жены. Другие требования касались его наместничества в Гиени, где он хотел располагать высшей властью с правом самому назначать своих губернаторов, и освобождения городов, занятых королевскими войсками. Ни одно из этих требований не было удовлетворено. Екатерина Медичи ограничилась тем, что пожаловала ему должность наместника Гиени, Пуату и Ангумуа, и пообещала выплатить задолженность по его содержанию и различные долги — в общей сложности 600000 ливров.

Но основные статьи эдикта касались того, что впервые в статье 4 назвали «так называемой протестантской религией». Это был самый веротерпимый из всех известных дотоле эдиктов, так как в нем официально признавалось сосуществование двух религий. Протестантское богослужение разрешалось по всему королевству, кроме Парижа и его предместий на расстоянии двух лье и королевских резиденций. Протестанты без дискриминации интегрировались в общественную жизнь, им были даны гарантии: судебные палаты наполовину из католиков, наполовину из протестантов и восемь крепостей. И, наконец, полная амнистия за участие в последних смутах. Король признал, что резня в Варфоломеевскую ночь произошла к его великому сожалению, а вдовы и сироты жертв освобождаются от налогов.

Бегство Генриха сначала поставило его в щекотливое положение, но благожелательное поведение Генриха III и нормализация ситуации позволили королю Наваррскому снова установить хорошие отношения с двором. Для него это было очень важно, так как теперь будущее виделось несколько иначе, чем два или три года назад. Тогда с большой долей вероятности можно было надеяться, что один из Валуа произведет на свет наследника мужского пола. Теперь же шансы на это были невелики. Карл IX умер, не оставив законного сына, а жена Генриха III, Луиза де Водемон, все еще оставалась бесплодной, несмотря на лечение и поклонение святыням. Сам Генрих III крепким здоровьем не обладал. Что касается его младшего и последнего брата, герцога Анжуйского, то он был болезненным и имел некоторое врожденные дефекты. Все взоры неизбежно обращались к самому близкому родственнику по мужской линии — Генриху Наваррскому. Екатерина и Генрих III нашли в этом серьезные причины, чтобы обращаться с ним предупредительно, тем более что Беарнец — стимул лояльного поведения для многих.

Переписка между двумя королями началась с выражений благодарности Генриха Наваррского за возвращение на родину его слуг и кавалерии. Их корреспонденция отражала взаимное желание устранить разногласия. Надежда унаследовать трон изменила взгляд Беарнца на королевство. Франция Валуа могла однажды стать его королевством. Поэтому он не скрывал, что лично заинтересован в ее целостности. В сентябре 1577 г. в воззвании к своему дяде, герцогу Монпансье, он даже предложил удалиться в добровольное изгнание на десять лет и продать всю свою собственность, «если его отсутствие послужит для прекращения раздоров и смут». Нежелание использовать иностранных наемников, отказ от территориальных уступок, страх перед большими земельными владениями для принцев свидетельствовали о его великодержавных настроениях.

Мельник из Брабасты и угольщик из Капшико

Вернувшись на Юго-Запад после долгих лет отсутствия, Генрих воочию оценил экономические трудности и снижение безопасности территорий, которым он управлял как король, как суверенный виконт и как наместник короля. При отсутствии власти, признанной всем населением, грабежи и разбои приобрели угрожающие размеры. Вооруженные банды во главе с солдатами удачи безжалостно обирали крестьян, захватывали замки и громили их содержимое, неожиданным приступом брали города. Даже если поля не поджигались разбойниками, крестьяне все равно оставляли их под паром, так как боялись нового грабежа. Полиция и правосудие были бессильны установить порядок в разоренной стране. Как бастионы, стояли только укрепленные города, но и они подвергались постоянному риску, например, во время ярмарок, так как туда могли проникнуть разбойники под видом купцов.

Установление порядка началось с ликвидации вооруженных банд. Генрих прошел школу у человека, который умел навести строгую дисциплину, — Колиньи в бытность свою генерал-лейтенантом пехотных войск составил военный устав, который король утвердил в Блуазском ордонансе 1551 года. Генрих Наваррский воспользовался им, чтобы успокоить гражданское население обеих религий, пообещав одинаковую защиту: «Мы все — французы и граждане одного отечества». Ажанские ордонансы, подписанные 1 апреля 1577 г., содержали меры, предназначенные для установления порядка и спокойствия. Жители городов и деревень Гиени призывались «не ссориться, не оскорблять друг друга, не препятствовать отправлению культа, не замышлять зла друг против друга». Прочие статьи касались защиты сельского хозяйства и всей экономической деятельности: запрещалось «вредить бедным земледельцам, брать их в плен, реквизировать их скот, вымогать их собственность, препятствовать торговле купцов». И наконец, в ордонансах предусматривалось наказание для тех, от кого исходило зло: «Тот, кто наберет отряд без поручения командира, будет сурово наказан. Солдат, который не станет под знамена командира, будет считаться бродягой. Если принявший присягу солдат оставит свою часть, он будет казнен. Солдат, покинувший казарму без письменного разрешения командира, будет наказан». Наказания были суровыми: смертная казнь для бунтовщика и насильника, отсечение кисти тем, кто применил оружие в городе. Каралось также и святотатство. К тюремному заключению приговаривались те, кто грабил деревни или кто насильственно покупал по низкой цене товары, особенно это касалось лошадей и съестных припасов.

Энергичные меры принесли должные результаты. Эти результаты измеряются также благоприятным мнением, которое сложилось о Генрихе у населения. Многочисленные крестьянские анекдоты, которые датируются первыми годами после его возвращения, отражают возросшее доверие народа к нему. Поездки Беарнца по стране сближали его с сельскими жителями, им нравилась его общительность, его глубокое знание насущных проблем. Целую «сагу» из устных свидетельств собрали на юге Пьер Вессьер в 1928 г. и Раймон Риттер в 1944 г. Историчность этих анекдотов измеряется не точностью воспроизведенных слов, а насыщенностью эпизодов и их соответствием тому, что прозаически сообщают нам анналы двора Беарнца: «Его Величество обедал, ужинал и ночевал в сельской местности». На основании этой сухой записи воображение может рисовать разнообразные картины. Вот он в Байонне, пирует в окружении горожан, танцующих вокруг столов, вот он в своих охотничьих угодьях, которые идут вдоль дорог на Нерак. В старых рондо рассказывается о «домах Генриха», которые «королек» посещал во время своих поездок по песчаным равнинам Гаскони и Альбре. Это его излюбленные края со знакомыми названиями: Саматан, Фигес, замок д'Альбре в Касельжалу и самые знаменитые — Капшико и Брабаста.

Капшико — это дом угольщика, куда заблудившийся на охоте Генрих, растеряв свою свиту, заявился среди ночи. Сохраняя инкогнито, он потребовал ужин. Угольщик Этьен Сен-Венсан приготовил ему жаркое из дикого кабана, убитого в королевских угодьях и заставил гостя поклясться, что он ничего не скажет «Длинноносому», то есть самому Генриху, так как тот сдерет с него шкуру. Генрих с аппетитом съел свою порцию и наутро отправился в путь, посадив сзади себя угольщика, в замок «королька» Удюранс. Он сказал своему пассажиру, что тот сразу узнает короля, так как тот один останется в шляпе, когда другие снимут головные уборы. По хохоту, который встретил уморительное появление короля, хитрый угольщик сразу все понял. «Ну, угольщик, кто же здесь король?» И тот с крестьянским лукавством ответил: «Либо ты, либо я, ведь только мы не сняли шляпы». Позже угольщик и его жена часто наведывались в Париж, и король приказал построить на месте их хижины усадьбу Капшико, которая существует и по сей день. Что же касается Брабасты, то это высокая мельница на Желизе, где он любил останавливаться во время охоты, почему и получил прозвище «мельник из Брабасты».

Счета Беарнца позволяют нам представить кавалькады охотников, которые зачастую наносили тут же возмещаемый ущерб посевам или скоту: в 1578 году есть запись о выплате «за корову, которую задрали собаки» в Тарта, пока Генрих ужинал у крестьянина, в других счетах числится возмещение убытков бедному крестьянину, угощавшему короля, и компенсация за посевы, вытоптанные его лошадьми.

Апологеты напрасно умалчивают об одном анекдоте, достоверность которого трудно отрицать. Его рассказал Агриппа д'Обинье, и в старину он был широко известен. В Ажане в честь короля был дан бал. Генрих и его дворяне любили пошутить и еще сохранили развязные манеры французского двора. «Несколько молодых людей из его свиты, — пишет историк Перефикс, — задули свечи и стали творить непотребства». Трудно сказать, участвовал ли в этом Генрих, хотя позже называли имена его жертв. Особого значения это не имеет, но важно то, что эта вечеринка стала предметом пересудов кальвинистской буржуазии и что Генрих вынужден был попросить Дюплесси-Морнея распространить официальное опровержение этой истории, порочившей его репутацию.

Первый гугенотский штаб

Условия мирного договора в Болье-ле-Рош обязывали короля Франции созвать Генеральные штаты королевства. Депутаты, собравшиеся 6 декабря в Блуа, в подавляющем большинстве были католиками, решительно настроенными против уступок, дарованных протестантам, и против мягкой политики короля. После продолжительных дебатов они большинством голосов высказались за возвращение к единой религии. Это решение получило поддержку Генриха III. Гугеноты немедленно отреагировали на это, захватив База и Ла Реоль. Высокое собрание посчитало также целесообразным послать уполномоченных к вождям партий, чтобы разведать их настроения. Конде ответил, что созыв депутатов был незаконным, тексты наказов третьего сословия фальсифицированы, а голоса куплены двором. Более осторожный Дамвиль дал уклончивый ответ. Генрих, напротив, хотел выказать добрую волю и послал своих депутатов на заседание Генеральных штатов. У него на службе уже некоторое время был дворянин из Берри, ревностный протестант и способный политик, Филипп де Морней, сеньор дю Плесси (Дюплесси-Морней), один из самых просвещенных людей конца XVI века. Он посетил Германию, Швейцарию, Италию, родину великих европейских гуманистов, и с некоторыми из них завязал близкую дружбу. После возвращения во Францию он сначала поступил на службу к Месье, но потом разочаровался в нем и приехал в Ажан к королю Наваррскому. Первым его поручением были переговоры с маршалом Монморанси о примирении с королем Наваррским, вторым — текст манифеста, предназначенного депутатам: «Без мира Штаты бессильны! Их единодушие является единственным средством залечить кровоточащие раны королевства, и всем следует воздержаться от их расчесывания, иначе они загноятся».

Генеральные штаты послали к королю Наваррскому своих эмиссаров: архиепископа Вьеннского, Пьера Вилдара, Андре де Бурбон-Рюбампре и казначея Франции Менаже. Когда в конце января 1577 г. Генрих узнал об их прибытии, он вел военные операции против католических городов своей провинции. Беарнец оставил свои войска на Ла Ну и вернулся в Ажан на встречу с посланниками. Он вручил им письменное обращение к депутатам, в котором ограничился призывом выполнять эдикт о мире и предостерег от радикальных настроений. К этому безобидному тексту он добавил более смелые наказы. Когда пасторы из его окружения ознакомились с текстом, они велели убрать из него некоторые фразы, но Генрих распорядился их восстановить. В них шла речь о серьезном вопросе — «восстановлении единой религии». Лично он «привык молиться Богу, и если его религия истинная, то Господь укрепит его в ней, если ложная, то просветит его разум и укажет правильный путь. И, изгнав из его души все заблуждения, даст ему силы и средства изгнать их из всего королевства, а если возможно, вообще отовсюду».

Однако, что бы ни говорили об усмирении Гиени, война вспыхнула с новой силой. Сорок дворян из его свиты попытались взять небольшой городок Сен-Макер, но население оказало стойкое сопротивление, и один из участников штурма был убит сброшенной какой-то женщиной со стены бочкой. В 1876 г. гугеноты взяли Ажан, Л'Иль-Журден, Лектур и другие города в ответ на наступление католических войск по всей Франции, которое началось с одобрения Генриха III. Месье на этот раз был на стороне брата. Вместе с Гизом, Омалем и маршалом Ла Шатром он завладел Ла Шарите-сюр-Луаром и Иссуаром, тогда как герцог Майенн одержал победу над принцем Конде у Ла Рошели и Бруана.

Военные действия были непродолжительными, перевес католиков не вызывал сомнений. Генрих сражался с такой вялостью, что заслужил упреки своего кузена Конде, но зато Екатерина выбрала его главным партнером в переговорах. Предложения Екатерины передал ее эмиссар Вилльруа. Сообщая о них ларошельцам, Генрих обратился к ним повелительным, не лишенным язвительности тоном. Он сожалеет, писал Генрих 18 мая 1577 г., что был вынужден по причине, которую не считает нужным объяснять, «значительно ущемить свободы, данные вам последним эдиктом». Он сделал это по совету благоразумных людей, которые считают, «что благополучие и безопасность церквей уменьшаются во время войны и увеличиваются в мирное время. Господь даст мне силы не щадить никаких средств для защиты и поддержки его святых церквей». Он один знает существо всех проблем, поэтому население должно ему доверять. Этот категорический тон свидетельствует о том, что Генрих взял на себя всю полноту власти, и ему нравилось влиять на умы и обстоятельства, даже если он и украшал свои заявления остротами.

Совещания закончились 17 сентября 1577 г. в Бержераке. За ними в конце месяца последовал Пуатьерский эдикт, который признавал, что введение в королевстве единой религии если и желательно, то неосуществимо на практике, разве что с применением силы и нанесением ущерба «бедному народу». Протестантское богослужение разрешалось в домах дворян, в городах и поселках, где оно проводилось до опубликования эдикта, а также в одном городе каждого судебного округа, за исключением Парижа и королевских резиденций. Эдикт утвердил реабилитацию жертв 24 августа, судебные палаты из католиков и протестантов и предоставление протестантам восьми укрепленных городов на шесть лет.

Король Наваррский, несмотря на недовольство окружения, обязался исполнять эдикт. «Для нас чрезвычайно опасно, — писал он жителям Бержерака, — если гугенотов обвинят в нарушении мира». И Дамвилю в следующем году: «Мир нельзя установить за один день, но я надеюсь, что со временем порядочные люди достигнут цели, несмотря на происки нарушителей спокойствия».

Однако не весь Юго-Запад безоговорочно принял Генриха. И особенно его бойкотировал Беарн. Обетованная земля кальвинизма косо смотрела на лавирующую и умеренную политику сына Жанны д'Альбре, а тем более на его распутное поведение. Церковный совет и Беарнские штаты относились к нему с той же сдержанностью. Выбор в качестве постоянной резиденции Ажана, потом Лектура, затем Нерака показателен: Генрих больше наместник Гиени, чем суверенный виконт Беарна, так как все его мысли обращены к Франции. К счастью, рядом с ним был близкий человек, который мог вместо него управлять его пиренейской страной, — его сестра Екатерина. В начале 1577 г. он назначил ее регентшей Беарна.

Вокруг Генриха собралась группа беглецов из Санлиса. Пусть некоторые и покинули его, зато к нему перешло большое количество дворян — многие из окружения Месье. Как писал Генрих Дамвилю в августе 1576 г. из Ажана (они принадлежали к разным религиям): «Вы не можете себе представить, как хорошо ладят между собой католики и протестанты». Молодые гугеноты хранили ему верность во имя общего дела. Более редкая верность католиков высоко ценилась королем Наваррским, так как свидетельствовала о личной привязанности, которая ему льстила. Связывая свою судьбу с еретиком, они рисковали навлечь на себя немилость короля Франции.

При маленьком наваррском дворе молодые люди исповедовали каждый свою религию, не задирая друг друга. Однако королевская милость неизбежно вызывала соперничество. Лаварден и Ла Ну устроили потасовку в присутствии короля. К счастью, подобные эпизоды были редкостью. Сражения утоляли их жажду подвигов и славы, и Генрих великолепно умел поддерживать их пыл одобрительными словами, общими воспоминаниями, ласковыми прозвищами, редкими обращениями на «ты». В письме к Франсуа де Монтескью: «Чертов висельник, скоро я приеду отведать своего вина». К Мано де Бацу: «Прицепи крылья своему коню. Почему? Узнаешь от меня в Нераке; спеши, беги, лети — это приказ твоего государя, просьба твоего друга».

Глава одиннадцатая

Партия в шахматы

1578–1579

Преданность друзей была Генриху крайне необходима, так как он постоянно сталкивался с враждебностью католиков Гиени. Монлюк, а потом Виллар, назначенные королем Франции наместники, использовали эту религиозную неприязнь, опираясь на Бордо, столицу провинции, где находились парламент с широкими судебными полномочиями и архиепископство. Власти Бордо вели независимую от короля политику и поддерживали муниципальные свободы. Это был бастион фанатичных папистов. В октябре 1576 г. городские власти сообщили Генриху, что не позволят ему войти в Бордо. Через три месяца, узнав, что его теща и жена, возможно, приедут к нему в Коньяк, Генрих выехал в Кадилляк, расположенный в 35 км от Бордо. Бордосцы спешно направили к нему делегацию, чтобы напомнить о своем предупреждении. Если бордосцы не пускали его в город, то другие и вовсе пытались убить. В конце декабря Генрих появился у стен небольшого городка Эоз. Муниципальные магистраты в мантиях вышли ему навстречу с ключами от города. Ничего не подозревая, он прошел под механической решеткой ворот, но вдруг раздался крик: «Опускайте решетку, король вошел». Сказано — сделано, решетка упала, отрезав короля от его эскорта. С ним осталось четверо — Бац, Рони, Бетюн и Дюплесси-Морней. Чернь стала вопить: «К оружию, бей, бей», самые дерзкие приблизились, направив на короля аркебузы: «Стреляйте вон в тот красный камзол, это король Наваррский». Но Генрих побывал и не в таких переделках и мужества ему было не занимать. Он выхватил пистолеты и держал бунтовщиков на расстоянии, выстрелив пять или шесть раз, а тем временем Бац, пришпорив коня, помчался к другим воротам и впустил остальной отряд. Генрих обвинил Виллара в подстрекательстве к неповиновению и пожаловался на него Генриху III. Король Франции внял жалобе и заменил Виллара ловким дипломатом, маршалом Бироном. Но это ничего не изменило, так как маршал получил инструкции проводить в Гиени католическую политику, и конфликт вскоре вспыхнет с новой силой.

Игра королевы

Екатерина Медичи с неудовольствием следила за самостоятельной политикой своего зятя. Все средства были хороши, чтобы снова прибрать его к рукам, — отсюда предложение выдать замуж его сестру за Месье или дать ему в личное владение Гиень, или предложение о том, что с ним будут вести переговоры, как с главой протестантской партии. Но лучшее средство, конечно же, использовать его брачные узы — которые, по правде говоря, его не слишком тяготили.

После бегства мужа Маргарита осталась при дворе в сильном негодовании из-за того, как она писала, что ее не посвятили в тайну и оставили одну, подвергнув преследованиям ее брата Генриха, который был убежден в ее пособничестве и даже некоторое время держал под строгим наблюдением. Генрих не спешил писать жене по дороге на юг. Только прибыв в Гиень, он по настоянию друзей дал ей о себе знать, «сообщив, — пишет Марго, — что очень ценит мою дружбу и поддержку и что мое присутствие рядом с ним будет желательным, как только события приобретут мирный характер». Это «учтивое письмо» положило начало переписке, в ходе которой Маргарите удалось внушить мужу, что ее осведомленность и советы дорогого стоят. Результат не заставил себя ждать: после заключения мира муж пригласил ее приехать к нему. Но Екатерина считала, что нужно некоторое время продержать Генриха в напряжении, и не пустила дочь. Король согласился с решением матери. «Он выдал свою сестру католику, а не гугеноту, и его кузен не увидит своей жены, пока не отречется от ереси».

На самом деле король затаил злобу скорее против Маргариты, которая одновременно оказывала услуги двум соперникам короля, Генриху Наваррскому и Месье. Вернувшись к мужу, Марго не замедлила бы их помирить. Понимая, что снова начнется война между двумя Генрихами, принцесса попросила разрешения покинуть двор и, подобно амазонке, ввязалась в фламандскую эпопею своего брата, герцога Анжуйского.

В ноябре 1576 г. восстали южные католические провинции Нидерландов, остававшиеся до сих пор верными Филиппу II. Отвечая на призыв Вильгельма Оранского, они присоединились к требованиям протестантских провинций Севера. Месье, брат короля Франции, сразу предложил свою кандидатуру, если мятежники решат выбрать себе монарха. Превратившись в предвыборного агитатора, его сестра Маргарита отправилась в Эно вместе со своей кузиной, принцессой Ла Рош-сюр-Йон. Но сокровища красоты и ума были растрачены зря. Испанский противник, дон Хуан Австрийский, не позволил себя провести даже женщине, которая его когда-то пленила. Между тем в январе 1578 г. восставшие были разбиты, но Месье продолжал упорствовать вопреки очевидным фактам. Он совершил торжественный въезд в Монете, о котором он давно мечтал, но будущее принесло ему горькое разочарование. Его предполагаемые подданные предпочли договориться с испанцами, а не играть роль лягушек из басни, требующих себе короля. Маргарита вернулась ни с чем. Это произошло как раз после заключения Пуатьерского мира. Теперь ей ничто не мешало лететь в объятия далекого мужа. На этот раз Генрих III разрешил ей уехать со вздохом облегчения. Недавно вернувшийся Месье снова принялся за свои козни, натравливая своих фаворитов против фаворитов короля. В один прекрасный день Маргарита помогла ему бежать через окно Лувра. Пора было уезжать и ей. Неожиданно нашлась попутчица: королева-мать решила сопровождать дочь в Гиень.

2 августа 1578 г. обе королевы пустились в путь. Не следует верить словам Пьера л'Этуаля, что Марго, согласно слухам, «уезжала к мужу с большой неохотой». Это не так. Только рядом со своим супругом она могла себя чувствовать настоящей королевой. Екатерина Медичи выехала с большим эскортом. Она взяла с собой свой знаменитый «летучий эскадрон» фрейлин, а также четырех католических Бурбонов: кардинала, вдовствующую принцессу Конде, герцога и герцогиню Монпансье. С ней были и ее политические советники.

Кортеж королев покинул Шенонсо и направился в Коньяк, где местные дамы «были очарованы красотой королевы Наваррской». 18 сентября они торжественно въехали в Бордо. Сидя на белом иноходце, «в оранжевом платье, усыпанном драгоценностями», Марго со своим обычным красноречием отвечала на приветственные речи вышедших навстречу архиепископа, первого президента парламента, мэра и представителей городских властей. Отсутствовал только один человек — ее собственный муж. Он отказался войти в город, который недавно закрыл перед ним ворота. «Я люблю бывать там, где меня любят, а в этом городе меня оскорбили», — писал он Тюренну. Для встречи с зятем Екатерина выбрала маленький замок Кастера, стоящий между Кадилляком и Ла Реолью. Генрих прибыл туда 2 октября в сопровождении знатных дворян Гиени. Обе королевы ждали его в парадном зале. Он вошел с Тюренном и несколькими дворянами, «очень любезно поздоровался, обменялся несколькими общими словами», потом сел в карету королев, и все они отправились в Ла Реоль, где им были приготовлены апартаменты. В письмах к Генриху III королева-мать преувеличивает радость от встречи супругов. Она была довольно прохладной.

Ей не понадобилось много времени, чтобы понять причину сдержанного поведения зятя. Генрих возненавидел маршала Бирона, который проводил самостоятельную политику, советуясь со своим наместником еще меньше, чем его предшественники, Монлюк и Виллар. Как только Екатерина произнесла его имя, Генрих подскочил как ужаленный. Арман де Гонто, барон де Бирон, годился ему в отцы, он был старше Беарнца на тридцать лет. Представитель могущественной и знатной семьи Перигора, он был связан родством со всем Юго-Западом. В свое время он был пажем Маргариты Ангулемской, стяжал в Италии славу великого полководца. За большие услуги, оказанные королевству, он в 1577 г. получил жезл маршала Франции. Это был искушенный в спорах оратор, образованный, начитанный и очень любознательный человек. Но за этими выдающимися качествами скрывалась непомерная гордыня, не позволявшая ему идти ни на какие уступки. Эта черта характера, унаследованная его сыном, в будущем окажется для него роковой. Любое возражение, малейшее посягательство на его честь вызывали у него приступ безудержного гнева, пугавшего окружающих. Он жил среди подобострастных приверженцев, усердно старавшихся укрепить его власть. Король Наваррский, на его взгляд, был ничтожным препятствием, которое можно легко обойти.

Королева-мать наивно пыталась помирить противников и устроила 8 октября в Сен-Базейе их встречу. Как только маршал появился, Генрих моментально вспылил, Бирон — еще пуще. Их развели по углам, чтобы остудить страсти, но они расстались, не оставив никаких надежд на примирение. С этого дня раздраженный Генрих покинул кортеж своей тещи. Он вновь обрел свободу, занимался своими делами, предавался развлечениям, во время охоты часто пересекая маршрут следования обеих королев. Кортеж направлялся к католическому городу Ажану, который принадлежал Маргарите, поэтому она въехала в него первой под балдахином из белого дамаста. Екатерина собрала в епископстве дворянство Гиени и попыталась залечить рану, нанесенную самолюбию зятя, сказав, что король Франции испытывает к нему полнейшее доверие. Отсутствие заинтересованного лица несколько снизило значение ее слов. За неимением лучшего она направилась в Тулузу, чтобы прощупать намерения Дамвиля.

Главным предметом спора по поводу претворения в жизнь эдикта о мире оставалась проблема укрепленных городов: заставить освободить те из них, которые незаконно удерживались или католиками, или гугенотами. Но такое можно было обсуждать только в присутствии депутатов-гугенотов, хотелось ей этого или нет. Выбор места и даты этого предвещающего трудности собрания породил бесконечные переговоры между тещей и зятем, которые Беарнец умышленно затягивал. Наконец встреча была назначена в Оше, столице Арманьяка. Королева-мать прибыла туда 20 ноября, Маргарита — 21-го, Генрих — 22-го. Этот католический город год назад отказался его впустить, и он, естественно, этого не забыл. Екатерина была в курсе дела, поэтому вышедшим к ней навстречу с ключами от города эшевенам она сухо процедила: «Приберегите их для моего зятя».

Партия Беарнца

В конце концов каждый внес свой вклад в дело сохранения мира, но неожиданное событие снова поставило все под вопрос. Тюренн, приехавший со своим королем, рассказал нам об этом эпизоде. Королевы-матери не было в Оше, когда они туда прибыли; она уехала с Бироном на охоту. Маргарита осталась и встретила супруга. Послали за скрипками и начали танцевать. Все шло великолепно, но вдруг Генрих увидел, как в бальный зал стремительно вошел его камердинер Жан д'Арманьяк, весь в пыли после бешеной скачки из Нерака. Новость был скверной: крепость Ла Реоль, которую гугеноты захватили в конце 1576 г., сдалась католикам. Генрих тотчас же покинул бал, уведя с собой Рони, Тюренна и еще нескольких дворян. Это событие имело большое значение, так как в скором будущем предстояло обсуждение судьбы крепостей, и возникало подозрение, не подстроили ли это королева-мать или Бирон. Друзья Генриха как раз советовали ему принять ответные меры против королевы-матери, когда объявили о ее прибытии. Беарнец ледяным тоном сообщил ей эту новость: «Мадам, мы надеялись, что ваш приезд умиротворит непорядки, а вы их разжигаете. Но я — слуга короля и надеюсь, что он отыщет хороших людей, чтобы воспрепятствовать плохим». Удивление королевы-матери казалось искренним. Она повернулась к Бирону и попросила его вернуть крепость гугенотам. Но Генрих этим не удовольствовался и приказал позвать своих дворян: «Передайте моим слугам, что через час я выеду верхом за ворота города в кирасе под охотничьим камзолом, и пусть те, кто меня любит, следует за мной». И вот он уже несется галопом по дороге, ведущей вдоль берега Жера на Север. Преодолев без остановки 24 км, он остановился у крепостных стен Флерана, столицы графства Гор, принадлежавшего его жене. Ничего не подозревавшие жители его впустили. Генрих потребовал ключи от города и приказал горожанам-гугенотам — их было не больше шестидесяти — вооружиться и занять сторожевые посты. Католики все поняли, укрылись в башнях крепостной стены и начали стрельбу. Разгневанный Генрих приказал их поджечь. Бой прекратился, и он победителем вернулся в Ош. Маргарита на него не обиделась, даже наоборот, и Екатерина в конце месяца напишет Генриху III: «Он поступил, как хороший муж». Что касается двух спорных городов, то в январе их обменяют друг на друга. Никогда политика так не напоминала шахматную партию — пешка за пешку, слон за слона.

Собрание депутатов от Гиени и Лангедока по предложению Тюренна должно было пройти в Нераке. Обе королевы торжественно въехали в город. Маргарита — на белом иноходце, между мужем и Екатериной Бурбонской. После пышной встречи королева-мать и Марго отправились в аббатство Парави на празднование Рождества, так как гугеноты разрушили все церкви Нерака. Они вернулись 4 февраля 1579 г. к открытию собрания.

Гугенотские депутаты были людьми упрямыми. Прошли недели, а представители французского короля все еще не могли добиться удовлетворения своих требований ни по крепостям, ни по религии в судебных округах, ни по смешанным судебным палатам, ни по амнистии за последние насильственные действия. 13 февраля собрание зашло в тупик. Вечером депутаты явились к королеве-матери и надменно объявили о своем отъезде. Екатерина пришла в ярость и пригрозила повесить их как мятежников. Генрих на следующий день созвал депутатов: если они не умерят своих требований, он лишит их своего покровительства и оставит один на один с лангедокцами-католиками. Депутаты вручили ему список 59 городов, которые они хотели бы сохранить, и молча удалились. Екатерина приказала немедленно возобновить переговоры, которые закончились 18 февраля.

Формирование смешанной палаты и амнистия были утверждены без всяких трудностей, предметом спора стали укрепленные города. Помимо 8 городов, которые были отданы гугенотам по Бержеракскому мирному договору, они получили еще 14, хотя и на шесть месяцев. Это была настоящая победа. Неракский договор, по существу, должен был бы носить название «Мир короля Наваррского». В глазах депутатов от Гиени и Лангедока теперь он стал их истинным покровителем и защитником. Более того, он расширил сферу своего влияния: протестанты Дофине поручили ему представлять свои интересы в переговорах с королевой-матерью. Так он постепенно становился главной объединяющей фигурой всего Юга.

Глава двенадцатая

Тщетные усилия любви

1576–1582

После подписания мирного договора королева-мать покинула Нерак. Генрих впервые остался наедине с женой. Маргарита блистала перед ним своим изяществом и красотой, расточала сокровища своего ума. Она была его верной помощницей во всех его делах. Если Генрих и не был в нее сильно влюблен, он тем не менее испытывал к ней нежность, уважение, благодарность и доверие.

Ад в По

Генрих понимал, что появление перед своим народом практически холостого короля рядом с царственной супругой увеличивает его авторитет, поэтому он показал Маргариту во всех своих владениях. После Фуа он привез ее в Беарн. 25 мая они прибыли в Коарраз, где Генрих, возможно, рассказывал ей о своем деревенском детстве. На следующий день они торжественно въехали в свою столицу По. Навстречу им вышли члены городской магистратуры, и они двинулись вдоль домов, фасады которых были обтянуты зеленой тафтой. Супруги поселились в старом замке Гастона Фебюса и Генриха д'Альбре, почти лишенном внутреннего убранства, так как Генрих приказал перевести в неракский замок самые красивые гобелены и мебель по случаю прибытия двух королев.

Однако для принцессы Валуа было все едино, что По, что Нерак, и пиренейский пейзаж не тронул ее сердца. К тому же она знала, что жители Беарна вообще, а По в частности ее не любят — она была для них шпионкой своей матери и папской интриганкой, прибывшей погубить дело Жанны д'Альбре. Маргариту с ее покойной свекровью объединяло то, что она не шла ни на какие уступки в вопросах веры. Она искренно верила в превосходство католичества, в котором была воспитана. К тому же она получила хорошее теологическое образование, читала святого Августина и Бернара Клервосского, была красноречива и умела защищать в спорах свою религию. Она, безусловно, не отказалась от мысли убедить своего мужа отречься от протестантства. Екатерина в этом полностью на нее полагалась. Во время путешествия королевы рассчитывали свой маршрут так, чтобы на большие религиозные праздники оказаться в католических городах, где не были разрушены церкви. Троицын день пришелся на 7 июня 1579 г. Маргарита уже две недели жила в По. Тогда-то и случилось то, что неизбежно должно было произойти.

Генрих, желая угодить жене, распорядился построить для нее в замке По небольшую часовенку, вмещавшую от силы человек семь-восемь. Поскольку католическое богослужение в городе было строго запрещено, он приказал поднимать подъемный мост замка во время мессы, чтобы на нее не проникли местные католики. Однако в означенный день несколько смельчаков рано утром пробрались в часовню и присутствовали на мессе королевы. Об этом сразу же доложили секретарю короля Наваррского Жану дю Пэну, занимавшемуся религиозными вопросами. После окончания мессы он в присутствии королевы арестовал нарушителей и заключил их в тюрьму. Возмущенная Маргарита пожаловалась мужу. Струхнувший Генрих предоставил говорить дю Пэну, и тот холодно пояснил, что эти люди нарушили ордонансы Жанны д'Альбре. Генрих боялся получить нагоняй от Беарнских штатов, которые должны были собраться в скором времени, и ничего не сделал для освобождения пленников. Маргарита немедленно сообщила об этом инциденте матери. Та предложила Генриху III выразить свое неодобрение Беарнцу, не вмешивая в дело сестру. Письмо Генриха III, кстати сказать, очень сдержанное, вызвало в По бурю негодования. По наущению дю Пэна король поручил канцлеру Пибраку сделать выговор Маргарите и отложил сессию Беарнских штатов, чтобы не обсуждать этого происшествия публично. Убежденная в своей правоте, Маргарита упрекала мужа в слабости и нарушении данного слова. Она дулась на него также за то, что он открыто ухаживал за ее фрейлиной, мадемуазель де Ребур.

В такой напряженной атмосфере оставаться далее в По было невозможно. 13 июля король и королева выехали в Монтобан, где король должен был председательствовать на собрании гугенотских вождей. Объединенный штаб вынес решение взяться за оружие, если Генрих III попытается заставить гугенотов выполнять Неракское соглашение. Вся терпеливая политика Екатерины Медичи разлетелась вдребезги, и мир, к которому, как казалось, так стремился ее зять, в ближайшем будущем не предвиделся. Совещание закончилось 27 июня, и двор короля Наваррского вернулся в Нерак — дамы на корабле по Гаронне, мужчины верхом.

Рай в Нераке

Началась прекрасная неракская весна, самое счастливое время в их супружеской жизни, полной бурь и невзгод. Особенно для Маргариты. «Все, что я могу сказать о королеве, — писала своей подруге одна из ее фрейлин, — так это то, что она никогда не была так красива и весела». Нерак был восхитительным местом. Красота внутреннего убранства замка, великолепие пейзажа, избранное общество сделали его на время гасконскими Афинами. У подножья замка Генрих д'Альбре разбил сад вдоль Биазы с аллеями из лавров и кипарисов, украшенный кадками с апельсиновыми деревьями и беседками. В середине цветника взвивались серебряные струи знаменитого фонтана «Пупет». Еще сегодня среди цветочных клумб можно полюбоваться купальней, очаровательным восьмиугольником, рядом с которой находился «черепашник», бассейн для разведения черепах. Напротив, на левом берегу, Марго устроила бульвар под названием «Ла Гаренн», где еще и сейчас растут два вяза, согласно преданию, посаженные, дабы увековечить вновь обретенное согласие супругов.

Настоящий приют блаженства, где, как пишет Маргарита, «наш двор был таким прекрасным и вёселым, что мы совсем не завидовали французскому двору. Я и принцесса Наваррская (Екатерина Бурбонская) имели большую свиту из придворных дам и фрейлин, а мой муж, король, — из блестящих сеньоров и дворян, ничем не уступающие в учтивости и элегантности самым изысканным кавалерам французского двора. Их не в чем было упрекнуть, кроме того, что они гугеноты. Но при дворе об этом никто не упоминал: король, мой муж, ходил с сестрой на проповедь, а я со своей свитой — на мессу. После службы мы встречались, и шли гулять в парк… Остальное время проходило во всевозможных развлечениях, бал был обычно после обеда или вечером».

Красавица Маргарита всегда была царицей балов и увеселений. Генрих осыпал ее дорогими подарками. Он преподнес жене ожерелье из 1200 жемчужин, кольца с бриллиантами, веера, надушенные перчатки, благовония, ароматические свечи, роскошные ткани. В замке собирались образованнейшие люди Беарна, первым среди которых был Мишель Монтень. Маргарита познакомилась с ним при французском дворе, но только зимой 1579–1580 гг. он стал ее постоянным гостем и сотрапезником. Генрих уже давно оценил его выдающиеся таланты и 30 ноября 1577 г. сделал его своим придворным. Монтень не верил «нововведениям» в области религии, которые считал вредными для общественного порядка. Был он по природе миролюбив и одобрял действия Беарнца. Он восхищался умом молодого короля и обсуждал с ним всевозможные темы: человеческие страсти, пределы разума, отношение к вере. Постепенно они перешли к проблеме существования Бога и изучению аргументов «атеистов», к естественной теологии, которая восходила скорее к Платону и Лукрецию, чем к Фоме Аквинату. Каталонский врач и теолог XVI века Раймонд Сабундский написал на эти животрепещущие темы трактат, который Монтень перевел в 1569 г.

Он обсуждал его с королевой и, возможно, после этих бесед написал свою знаменитую «Апологию Раймонда Сабундского», самую длинную главу в его «Опытах», над которыми он работал этой зимой.

В первый период неракской весны Генрих дал себя приручить: Геракл с прялкой у ног Омфалы. В угоду жене он превратился в молодого щеголя, носил шелковые камзолы, бархатные штаны, сорочки из голландского полотна, шелковые чулки, расшитые золотом и серебром плащи, совсем как надушенные придворные франты Генриха III. Он носил бархатные шляпы с плюмажем, закупал золотой порошок, чтобы сделать свои зубы блестящими, а улыбку неотразимой. В его счетах числятся «губка для мытья головы короля», зонтик от солнца из зеленой тафты, дорогие домашние туфли… Но все эти наряды и аксессуары были предназначены не только для жены. После мадмуазель де Ребур, которую он без сожалений оставил в По, в Монтобане он ухаживал за дочерью адвоката, а в Нераке начал новый роман с четырнадцатилетней фрейлиной своей жены Франсуазой де Монморанси-Фоссе, которую все звали прекрасной Фоссезой. Маргарита не осталась в долгу. Она влюбилась в красавца Тюренна, но роман их длился недолго.

Протестанты с неодобрением смотрели на пышность и фривольные нравы наваррского двора. Агриппа д'Обинье писал: «Удовольствия привлекли туда пороки, как зной привлекает змей. Королева Наваррская сняла ржавчину с умов и покрыла ею оружие». Намек ясен: Маргарита с помощью своих волшебных чар усыпила воинов.

Война влюбленных

С тех пор на молодую королеву несправедливо возлагали ответственность за новый конфликт, который назвали «войной влюбленных». Но это говорит о полном непонимании политической обстановки на Юго-Западе. Согласно некоторым историкам, Маргарита довела до сведения мужа через Фосезу, что Генрих III проведал об их супружеских проделках и публично насмехался над своим слишком снисходительным зятем. Но Генрих и без того прекрасно знал о похождениях своей жены и давно уже смотрел на них сквозь пальцы, тем более что и сам он был далеко не безгрешен. Хуже другое: миротворческие усилия Екатерины Медичи оказались напрасными. Никто ни в том ни в другом лагере и не думал возвращать завоеванные города. Что касается Генриха, то он никогда бы не согласился на требования Бирона. К тому же захват городов продолжался. В ноябре король Наваррский выехал в Мазер на очередное совещание протестантских вождей, которое обсуждало меры против нарушения католиками договоренностей.

Военные действия возобновились осенью 1579 г. по инициативе Конде. Яблоком раздора давно уже была Пикардия. Бурбоны, у которых там были владения, рассматривали ее как семейную собственность. Но пикардийцы были ревностными католиками, и именно для того, чтобы помещать принцу Конде войти в Перонну, была создана первая «Католическая Лига». Генрих III, желая возместить убытки своему зятю, отдал ему Сен-Жан-д'Анжели, но Пикардия, наместником которой был Беарнец, продолжала привлекать его взоры, как и взоры всех воинствующих гугенотов. Оттуда можно было поддерживать военные операции против испанцев, а также при необходимости остановить вражеское вторжение. Поэтому Конде тайно покинул Сентонж и 29 ноября взял крепость Ла Фер. Чтобы вернуть город, Генрих III послал войска под командованием маршала Матиньона.

Военные операции велись также и на юге Франции. В конце декабря 1571 г. гугенотский капитан Мерль захватил Манд. Генрих Наваррский сообщил королю Франции, что он к этому непричастен, но весной необходимость в осторожности отпала. 3 марта, в тот же день, когда католики захватили Сорез, в Нерак прибыл Филипп Строцци, генерал-лейтенант королевской пехоты, с поручением напомнить Беарнцу, что гугеноты должны вернуть укрепленные города, поскольку уже прошел назначенный срок в шесть месяцев. Это стало сигналом боевой тревоги. Все дворяне отбыли в означенные города, чтобы принять там командование гарнизонами. Нужно было действовать незамедлительно, так как маршал Бирон готовил наступление.

Генрих ответил Строцци уклончиво: что касается его лично, он бы с радостью удовлетворил требования короля, но его окружение не позволит ему это сделать. Такой ответ ввел в заблуждение историков, возложивших ответственность за войну на Маргариту. Генрих, по всей видимости, хотел этой войны, невзирая на свой показной пацифизм и несмотря на просьбу Конде не вмешиваться. Что до остального, то к решительным действиям его побуждала не защита протестантского дела, а личная причина, которую он не скрывает в письме к своему дяде, герцогу Монпансье. Его удручала самостоятельная власть Бирона в Гиени и особенно в его наследственных владениях Перигоре и Лимузене, что наносило ущерб его авторитету наместника. С другой стороны, ему как вождю протестантов Юго-Запада не хотелось допускать разговоров о том, что он зависит от французского двора и что рано или поздно ему придется отдать эти крепости. 10 апреля в письме к жене он сообщает, что вступит в войну, чтобы защитить свою честь. Речь действительно шла о его добром имени. В манифесте «К дворянству» от 15 апреля он объясняет свои намерения и выражает сожаление, что снова вынужден взяться за оружие. Это необходимо для противодействия католикам, которые нарушили условия эдикта.

Взятие Каора

Взятие католического города Каора, главной крепости из приданого Маргариты, было первым из воинских подвигов Генриха. «При штурме Каора, — пишет Маргарита, — король, мой муж, проявил благоразумие и мужество и вел себя как осмотрительный и отважный полководец». Операция удалась благодаря его отчаянной храбрости. Генрих собрал свою первую армию, состоявшую из 200 дворян и 1800 аркебузиров. Он использовал эти незначительные силы для захвата большого города, принадлежавшего ему по праву. В определенном смысле он оставался в рамках законности.

Подойдя с юга, он решил атаковать мост, в неприступности которого жители были абсолютно уверены. Для этого он воспользовался помощью военных инженеров, специалистов-подрывников, которые в будущем внесут значительный вклад в его успехи. Еще его дед Генрих д'Альбре понимал стратегическую важность инженерных работ и в свое время поручил строительство Наварранкса итальянскому военному инженеру Фабрицио Сицилиано. Двое из специалистов, Жандарм и Жан Робер, по заданию Беарнца изучили фортификационную защищенность каорского моста. 28 мая, когда его войска тайком пробирались к городу по каменистой ложбине под прикрытием ореховых деревьев, он послал этих двух инженеров на передовую линию, придав им шесть гвардейцев. На второй линии находились Салиньяк и Шарль де Сен-Мартен с 50 аркебузирами, на третьей линии — Роклор с 40 дворянами, за ними — сам Генрих, Террид, Гудрон и основная часть войска. Подрывники заложили у потаенной двери в крепостной стене небольшие петарды, взрыв которых был заглушён кстати разразившейся грозой. Солдаты проползли в пробоину и расширили ее топорами, затем аркебузиры захватили центральные равелины, тогда как подрывники побежали вперед и взорвали городские ворота, две большие створки которых с грохотом обвалились. На этот раз гарнизон услышал шум и бросился на нападавших. Исход сражения сначала был неясен, так как защитники превосходили численностью наваррцев, но подоспевший отряд из 500 дворян и 300 аркебузиров окончательно захватил мост. Сражение продолжилось внутри стен города. Каорцы построили первую баррикаду, которая вскоре была взята, потом заперлись в соборе, где продержались всю ночь и весь следующий день.

Утром 28 мая дело могло принять дурной оборот для гугенотов, так как стало известно о приближавшемся с севера католическом войске. Положение опять спас Шупп, он вышел из города через боковые ворота, атаковал с тыла прибывшее подкрепление и наголову разбил его. 1 июня собор был взят приступом, потом одна за другой пали четырнадцать баррикад, воздвигнутых жителями на главной улице. Генрих не щадя жизни сражался все эти пять дней в первых рядах. Вечером после победы он написал мадам де Бац: «Даже не сняв окровавленной и пыльной одежды, я спешу сообщить вам хорошие новости, и о вашем муже тоже, он жив и здоров. Капитан Навай расскажет вам, как мы проучили этих каорских мерзавцев. Ваш муж не отходил от меня дальше, чем на расстояние своей алебарды».

Взятие Каора наделало много шуму. Маргарита, питавшая слабость к смельчакам, радостно встретила героя, который «оказал ей честь своей любовью». Генрих III, убежденный, что его сестра была в сговоре со своими каорскими вассалами, вызвал Пибрака и, задав ему хорошую взбучку, объявил, что посылает прокурора наложить арест на владения королевы Наваррской.

Каорская вылазка, едва не закончившаяся поражением, истощила и без того скудный военный потенциал короля Наваррского. У Генриха не было никаких шансов дать отпор Бирону и крупным королевским войсковым соединениям, которые тут же начали наступательное продвижение. Столкновение с маршалом Бироном в районе Марманды закончилось поражением, и армия Генриха спешно отошла к Нераку. В замке, где Беарнец отдыхал три дня, он развлекался с дамами и опять начал ухаживать за Фосезой. Как всегда обо всем осведомленный Бирон незаметно сжал кольцо вокруг Нерака, приготовившись отвечать на пальбу наваррских аркебузиров, которые, впрочем, были небоеспособными, так как фитили их аркебуз отсырели от непрерывного дождя. Бирон подошел еще ближе, «послав в город двух или трех своих дворян с просьбой скрестить копья в честь дам», а 12 сентября расчехлил пушки. Несколько ядер разорвались у замка в качестве предупреждения, засим немедленно последовала депеша молодой королеве с просьбой принять нижайшие извинения маршала.

Несмотря на успех в Каоре, положение Генриха было в высшей степени унизительным. Бирон не скрывал своего пренебрежения к своему неопытному противнику. Но Беарнец не в пример маршалу хотя бы щадил гражданское население: «Я узнал о грабежах и бесчинствах солдат. Распорядитесь, чтобы этого больше не было… Кто обижает мой народ, обижает меня». Генрих III тоже стремился скомпрометировать своего зятя. В мае он сообщил Беарнцу о романе его жены с Тюренном, что позорило, по его словам, всю королевскую семью.

Королева-мать снова предприняла попытку прекратить семейные раздоры. Еще в апреле она отправилась к Месье в Берри, чтобы заручиться его словом не поддерживать Беарнца. Тот согласился, но при условии, что ему дадут должность наместника королевства и помогут добиться руки Елизаветы Английской. Оба условия, которые она приняла без возражений, на самом деле имели целью осуществить старую мечту: военные действия в Нидерландах. В августе он приказал занять крепость Камбре, чтобы не пустить туда герцога Пармского, потом в сентябре принял в Плесси-ле-Тур депутатов нидерландских Генеральных Штатов, которые прибыли выразить ему свою благодарность и пообещали верховную власть над своей страной, если он придет к ним на помощь с французскими войсками.

В связи с этими обстоятельствами война в Гиени в значительной степени утратила свое значение. Призрак испанских репрессий преследовал королеву-мать. Нужно было любой ценой отвлечь Месье от Нидерландов. Лучшим отвлекающим маневром была дипломатическая миссия, и мать послала его на Юго-Запад в сопровождении своих лучших дипломатов Белльевра и Вильруа для переговоров с Генрихом Наваррским. Они получили задание не уезжать до тех пор, пока мир будет не только подписан, но и неукоснительно выполняться. Договор был подписан 26 ноября 1580 г. в замке Фле в Перигоре. Понимая, что «с горячими головами, как с той, так и с другой стороны, каши не сваришь», королевские дипломаты уступили по основному пункту: отставка Бирона, которого сменил маршал Матиньон, хороший солдат, хороший католик, но более сговорчивый, чем его предшественник. Спорные крепости были оставлены гугенотам на шесть лет, но их новые завоевания следовало вернуть назад, в первую очередь Каор, что и было сделано «со всем спокойствием и смирением», как писал Беарнец Генриху III.

Мир короля Наваррского

Мирный договор, подписанный во Фле, удовлетворил личные притязания Генриха, но далеко не удовлетворил протестантскую партию, считавшую, что победитель Каора плохо защищал их интересы. Выбитый из Ла Фера Матиньоном, Конде бежал в Англию, потом в Германию. Генрих, в полном неведении о местонахождении своего кузена, смог связаться с ним, только узнав, что тот остановился в Ниме. Были все основания опасаться, что принц прибыл в Лангедок с целью поднять весь Юг и призвать на помощь иностранцев, чтобы исправить явные промахи короля Наваррского. Бурбон рядом с Дамвилем во главе гугенотских войск в Лангедоке — это опять война и хаос в провинции, которую совсем недавно удалось избавить от фанатичных страстей. Это также была бы серьезная потеря влияния для Беарнца. Поэтому Генрих Наваррский после Бошама и Констана послал к своему кузену третьего эмиссара, самого Тюренна, пользующегося авторитетом в Верхнем Лангедоке. При переговорах Конде разразился непристойными словам в адрес Генриха, дав волю своей злобе ко всей старшей ветви Бурбонов, которая, по его мнению, враждебно относилась к семье Конде и была недостойна стоять во главе протестантского дела.

Соперничество между кузенами? Не только это. В Женеве и Германии тоже сурово осудили последнее соглашение. Протестанты раскололись в первой раз за всю историю их существования, и этот раскол мешал церквам распространять «истинную веру». Поэтому было решено созвать ассамблею в Монтобане. Король Наваррский проявил свое умение вести переговоры. Выразив свое повиновение женевским замечаниям, он добился блестящего и неожиданного результата: одобрения своих действий ассамблеей представителей протестантских церквей Франции, ассамблеей, наделенной неоспоримой властью. Иоганн Казимир и Месье прислали на нее своих представителей, прислал их даже король Франции. Заключительный документ от 24 мая 1581 года (хранящийся в Национальном архиве) представляет собой обязательство участников. Кальвинистские вожди Франции названы по порядку, который говорит о многом: первым идет заявление короля Наваррского. Он настаивает «на необходимости союза и согласия для сохранения протестантских церквей этого королевства», покровителем и защитником которых он себя считает. Генрих первым дает клятву оставаться солидарным со всеми вождями протестантской партии, но при условии «безусловного повиновения королю Франции, данного нам Богом, и подчинения его эдиктам». Он клянется приложить все усилия для защиты религии Ла Рошели. Потом идут подписи: Генрих Наваррский, Генрих Конде, Тюренн, Шомон-Китри, Бирон… депутаты церквей Бретани, Иль-де-Франса, Нормандии, Пикардии, Ла Рошели, Дофине… Итак, мир, подписанный во Фле, был одобрен. Неожиданные обстоятельства и политическая ловкость сделали из Генриха как бы вице-короля протестантской Франции. В этом обличий он предстает, когда поручает первые дипломатические миссии своим послам, в первую очередь Дюплесси-Морнею, которого он послал в Лондон вести переговоры с королевой Елизаветой, а также заложить драгоценности наваррской короны для финансирования военных расходов. Власть имеет свои неизбежные последствия: опасность для жизни. Именно с 1580 г. начинаются первые покушения, одно в феврале по дороге из Мазера в Нерак, потом в июле, затем неудавшийся план некоего испанца, нанятого одним «принцем», имя которого осталось неизвестным. Возможно, это Конде, Гиз или Филипп II. Став более сильным, Генрих сделался для некоторых серьезной помехой.

Тем временем любовная связь Генриха с Фосезой окончательно нарушила супружеское согласие или то, что от него осталось. Фосеза забеременела и решила, что ей необходимо лечение на водах в горах, Генрих со свитой отправился вместе с ней. Одиночество угнетало Маргариту, она умирала от скуки, «проливая столько слез, сколько они выпили капель лечебной воды там, где находились». После возвращения курортников беременность Фосезы уже нельзя было скрыть, и Маргарита предложила ей удалиться для родов в маленький домик в окрестностях Нерака. Но теперь малышка загордилась и не намерена была выслушивать советы Маргариты. Она носила в своем чреве первого ребенка Генриха, тогда как королева оставалась бесплодной. Однако вскоре Марго взяла реванш. «Схватки начались рано утром, когда она находилась в спальне фрейлин. Она послала за моим врачом и попросила предупредить короля, моего мужа. Мы, как обычно, спали в одной опочивальне, но в разных постелях. Когда врач сообщил ему эту новость, он заволновался, не зная, что делать». С одной стороны, он страшился огласки, а с другой, хотел, чтобы Фоссеза получила должную помощь, так как очень ее любил. Наконец он решился во всем мне признаться и попросил меня пойти к ней… Он раздвинул мой полог и сказал: «Душа моя, я скрыл от вас одну вещь, но теперь должен повиниться… Помогите Фоссезе, ей очень худо». И вот Маргарита — снова в роли сестры милосердия. Небо ее вознаградило: «Всевышний дал Фоссезе только дочь, к тому же мертвую», — не без злорадства написала она.

Но доброе дело быстро забылось. Холодность и неблагодарность мужа вскоре сделали ее пребывание в Нераке невыносимым. Об этом знали при французском дворе, и Екатерина Медичи пригласила ее приехать, а Генрих III дал ей 15000 экю на дорожные расходы. Не желая упускать удачно подвернувшийся случай для переговоров, Екатерина в начале 1532 года заявила, что отправится в Пуатье за дочерью, если Генрих приедет туда вместе с женой. Он согласился, и наваррская королевская чета покинула Нерак со всей своей свитой. Генрих и Маргарита встретили Екатерину Медичи в замке Ла Мот-Сент-Эре. Сразу же после трапезы началась бурная дискуссия. Генрих резким тоном протестовал против ущемления своей власти в Гиени. Екатерина ответила ему, что как глава протестантской партии он не может пользоваться полным доверием короля, и обратилась к гугенотам из его свиты: «Господа, вы губите короля Наваррского, моего сына и самих себя». Она все еще надеялась видеть зятя при французском дворе.

После нескольких туманных взаимных обещаний 31 марта Екатерина пустилась в обратный путь, на этот раз вместе с дочерью. Проехав с королевами несколько лье, Генрих вернулся назад: он ни одной минуты не хотел оставаться в католическом Пуату и 26 апреля был уже в Нераке. Наконец он остался один после этой супружеской интермедии, которая, по его мнению, слишком затянулась. Маргарита написала ему письмо из Фонтенбло, в котором пыталась сыграть на его самолюбии: при французском дворе нет личности первого плана, выделяются только лотарингские принцы: Майенн, «который так сильно растолстел, что кажется безобразным», и Гиз, который утратил былое очарование, он похудел и постарел. Они в том же расположении духа, что и раньше, только несколько озадачены. Их окружение поредело. Они часто играют в мяч и устраивают другие развлечения, чтобы привлечь дворян, «но те, кто побывал там более двух раз, могут не сомневаться в выговоре короля. Если бы вы находились здесь, ваше влияние было бы неоспоримым». Первый принц крови в отсутствии Месье был бы первым лицом при дворе после короля и мог бы больше содействовать делу своей партии, чем оставаясь в Гиени. Возможно, Екатерина, боявшаяся Гизов, подсказала дочери эти убедительные доводы, но Генрих не поддался на уговоры. Он обрел свою страну и настоящую «владычицу своего сердца», с которой не собирался расставаться.

Глава тринадцатая

Коризанда

1582–1584

Без жены и тещи Генрих нашел Гасконь более послушной его воле. Бесспорно, его личная, самостоятельная судьба прослеживается лучше, когда он свободен от связей с домом Валуа. Сразу же после отъезда Маргариты, освободившись от ее политических претензий, он преобразовал свой маленький штаб в своего рода правительство. Кроме того, он освободился от всех любовных связей. Ребур и Фоссеза уехали со своей госпожой.

Итак, когда король Наваррский прибыл в По, он был свободным человеком, но при этом уставшим, измученным лихорадками, одолевавшими его в Пуату и на обратном пути в Ла Рошель. Он решил немного отдохнуть и, как это делали его бабка и мать, пройти единственное эффективное лечение, которое он знал, — термальные воды Пиренеев. По этой причине, а вскоре и по другой, сентиментальной, По на некоторое время заменил Нерак. В Неракском замке его встретила сестра Екатерина, которую он назначил своим наместником в Беарне. Мадам Екатерина вернулась в виконтство в феврале месяце, все еще незамужем, хотя в это время рассматривались самые противоречивые брачные планы. Чтобы не скучать в одиночестве, она возобновила дружбу с молодой женщиной знатного происхождения, тоже одинокой, так как она потеряла мужа.

Героиня

Диана д'Андуен, мать двоих детей, овдовела в двадцать пять лет в августе 1530 г., когда ее муж Филибер де Грамон, граф де Гиш, пал при осаде Ла Фера. За два года до этого она сменила свое имя «Диана» на «Коризанду», одну из героинь «Амадиса Галльского». Природный ум и сильный характер сочетались у нее с мечтательностью. Она жила в героическом мире рыцарских романов. Несмотря на различие религий, она быстро обнаружила общность интересов с принцессой Наваррской. Обе они любили литературу и музыку, приятную беседу и танцы. Коризанда жила на широкую ногу в своем замке Ажетмо, который стоял в центре ее владений, граничащих на севере с Беарном. Екатерина часто приглашала ее в замок По. Как раз во время одного из таких визитов в замке По появился король Наваррский. С первого взгляда его поразила ее величавая осанка и ум, а поскольку он уже восстановил здоровье на свежем горном воздухе, то не смог устоять перед необычным очарованием графини. Из женщин, которых он знал или узнает, из тех, кто вошел в его донжуанский список, иные были лишь мимолетным увлечением, другие же — постоянными возлюбленными. Но среди этих последних только одна она добилась его любви благодаря своим достоинствам и вовсе не для того, чтобы воспользоваться благоприятным случаем и извлечь выгоду, а с более высокими целями: ей хотелось завоевать уважение героя. Коризанда считала, что если объединить две их воли, Генрих будет способен достичь очень многого — то есть сначала в это неспокойное время упорно противостоять превратностям судьбы, а позже завоевать французскую корону. Показательным свидетельством ее влияния на Беарнца, обычно не поддававшегося диктату, было ласковое прозвище, которое она ему дала: «малыш». Выражение покровительственной нежности как нельзя более говорит о том исключительном влиянии, которое приобрела над ним Коризанда с их первой встречи.

Ему было двадцать восемь лет. К сожалению, не сохранилось ни одного его портрета того времени. Но по некоторым гравюрам можно судить, что он начал отращивать бородку и тонкие усы. Это было модно при дворе Генриха III. Еще не слишком удлинившееся лицо, открытый лоб, вьющиеся волосы под бархатной, расшитой жемчугами шляпой с пером. Коризанда была младше его на год. Портрет, сохранившийся в семье Граммонов, изображает ее такой, какой она была в 1581 г., высокой, стройной, белолицей, в парадном платье из темного бархата, целомудренно скрывающем руки и грудь. Ничего общего с придворными французскими дамами с их откровенными декольте! Ничего общего с белокурыми изнеженными нимфами или загорелыми плутоватыми крестьянками, которых знал до сих пор Генрих. Недоброжелатели обвиняли ее в использовании волшебного зелья для обольщения короля. Было известно, что Беарн — это излюбленное прибежище нечистой силы и чародеев, наводящих порчу.

Насколько нам известно, графиня де Граммон держалась в стороне от неракского двора, где она могла бы блистать благодаря своему уму и красоте. Создается впечатление, что она выжидала, когда вице-король Юго-Запада, герой последней военной кампании, будет готов для серьезного чувства. Восторженная читательница «Амадиса», она мечтала быть предметом преклонения истинного рыцаря, готового вынести все испытания, беззаветно преданного слуги своей дамы. Она хотела повторить подвиги героинь своих любимых книг: навлекать опасности, чтобы потом вместе с героем их преодолеть, неустанно превозносить достоинства своего паладина.

Генрих оставался в По только двадцать дней. Нет никаких признаков, которые позволили бы предположить, что мадам де Граммон подвергалась каким-либо домогательствам Генриха или уступила таковым. Они просто увиделись и сразу же оценили друг друга. Король уехал в Сен-Жан-д'Анжели на протестантскую ассамблею, потом вернулся в По, так как Нерак потерял для него свою привлекательность. Он находился там с августа по октябрь и принял в замке господина де Белльгарда, которого послал герцог Савойский просить руки принцессы Наваррской — план, не имеющий последствий, как и все предыдущие.

Потом Генрих увез сестру в Нерак, затем в январе 1578 г. вернулся в Беарн. На этот раз он даже не заехал в По, а направился сразу же в замок Коризанды Ажетмо. Нет никаких сомнений, что Генрих был принят там с подобающей пышностью. До сих пор остаются сомнения, уступила ли Коризанда его притязаниям в этот первый визит, но все более частые наезды короля в начале лета позволяют думать, что Коризанда все же пошла навстречу его желаниям.

Эта любовь не осталась незамеченной. Его окружение стало опасаться дурного влияния этой знатной католической дамы. Делегация во главе с одним из сыновей Колиньи прибыла сделать ему внушение. Генрих сразу же увильнул от упреков: мадам де Граммон всего лишь подруга принцессы Екатерины, он любит с ней беседовать и не более того. К тому же Коризанда стремилась сохранить свою безупречную репутацию. Она жила в своем замке, и когда приезжала в По, то была только гостьей. Впоследствии она никогда не станет следовать за королем в военные лагеря и гарнизоны, как это позже будет делать Габриель д'Эстре. Генрих переезжал с места на место, мчась во весь опор в ночи, чтобы урвать несколько счастливых мгновений. Вскоре эти поездки стали небезопасными, так как ничего не стоило устроить засаду на дорогах, ведущих к Ажетмо, и некоторые из них едва не увенчались успехом. Но опасность придавала еще больше остроты их коротким свиданиям, разлуки компенсировались письмами, которые тут же доставляли гонцы, какими бы ни были расстояния. Благодаря этим письмам мы знаем об отношениях влюбленных, а позже об угасании их страсти, загубленной разлуками и неверностью.

Двор короля Наваррского

Появление графини на сцене совпало с началом политической карьеры Филиппа Дюплесси-Морнея, такого же ревностного протестанта, как она была ревностной католичкой. Возможно, они были врагами; несомненно — соперниками; но их действия преследовали одну и ту же цель: помочь Генриху выполнить его миссию и отыскать средства для ее выполнения. До ассамблеи в Монтобане король Наваррский проявил себя только храбрым воином и полководцем, репутации которого наносили ущерб религиозное непостоянство и безнравственное поведение, что раздражало его союзников — англичан, немцев и швейцарцев. Следовательно, нужно было создать Беарнцу новый образ, образ, способный внушить доверие, и за эту задачу взялся Морней.

Генрих с первого взгляда оценил его достоинства как выдающегося теолога, ловкого дипломата, гениального полемиста. С декабря 1582 года король поручал ему составление дипломатических депеш. В них легко узнается его цицероновский стиль, оживленный пафосом, точным выбором тона, выверенностью слов. Но его следовало как-то внедрить в высший эшелон власти. Самую высокую должность среди слуг короля Наваррского занимал тогда Сегюр-Пардальян, сюринтендант его двора, занимающийся иностранными делами и финансами. Когда он уехал с посольством, Генрих разделил его обязанности между Морнеем и Клерваном. Тюренн, как самый знатный по происхождению, был первым дворянином и главой Королевского совета.

Беарнец жил теперь более роскошно, чем раньше. Содержание двора обходилось ему в 84000 ливров. Его доходы составляли 300000 ежегодной ренты. К этому следует добавить пенсию, выплачиваемую Генрихом III, но она поступала нерегулярно, как и долги по приданому Маргариты. В статье доходов за 1581 г. указана сумма в 48000 ливров, выплаченная как жалованье наместника Гиени.

Наваррский двор блистал великолепием и насчитывал несколько сот человек. В его состав входили капеллан и четыре священника, три камергера, смотритель гардероба, большое количество чиновников, офицеров.

В королевском совете заседали выдающиеся люди, они же посещали собрания гугенотских военачальников: виконт де Роган, граф де Ла Рошфуко, весь цвет протестантского дворянства. Там же бывали такие верные соратники Генриха, как Сегюр-Пардальян или Поль де Фуа. Форже де Френ управлял финансами, Дю Пен занимался религиозными вопросами, Клервон и Шассенкур будут его постоянными представителями при короле Франции. И, наконец, гарант власти короля — канцлер, который ставил государственную печать Наварры на письма и указы Генриха. Этот пост долго занимал де Гратен.

Такая команда, сформированная из людей молодых и среднего возраста, лично преданных королю Наваррскому, опытных и трудолюбивых, была залогом успеха. В отличие от правительства короля Франции, напичканного знатными вельможами, как правило, склонными к фанаберии, правительство короля Наваррского было деятельным и легко управляемым. Морней распространил свои организаторские способности также и на деятельность самого короля. Он мечтал упорядочить его жизнь, но составить расписание для занятий человеку, который не в силах был усидеть на месте и тем более работать за письменным столом, было невыполнимой затеей. Генрих любил движение, шумные споры на открытом воздухе во время прогулок, скачки верхом в любую погоду, всяческие физические нагрузки, облегчавшие ему работу ума. Иногда он спал по три или четыре часа в сутки. Морней отнюдь не недооценивал положительные стороны этого живого темперамента: «Это материал, из которого лепятся великие государи, остается только придать ему форму».

Генрих был восприимчив к назиданиям, его козыри теперь стали старше: король и Месье бездетны, король Испании стар — поэтому он принял «Распорядок жизни», составленный Морнеем 9 января 1583 г.: «Мы хотим, чтобы король Наваррский упорядочил свою жизнь, без распорядка никогда не обходился ни один государь. День становится длиннее, если его разумно расписать, и в нем найдется время и для серьезных занятий, и для упражнений, и для развлечений. Мы рекомендуем Его Величеству быть одетым самое позднее к 8 часам, послать за священником для молитвы, потом войти в кабинет и позвать тех, кому он доверил вести свои дела, чтобы здраво обсудить наиболее важные из них, подписать депеши и прочесть те, которые этого заслуживают.

Оставшуюся часть дня король проведет в развлечениях или в упражнениях, а во время обеда будет беседовать на разные полезные темы с членами Совета, дабы узнать, какие решения должны быть приняты или что было сделано в соответствии с уже принятыми решениями, подписать последние депеши. Если Его Величество обедал в 10 или 11 часов, он может ужинать в 6 или 7 часов и удалиться к себе в 10 часов. Все время после ужина у него свободное, и в 9 часов к нему в опочивальню придет священник для молитвы… Весь двор должен следовать его расписанию, так как каждый подданный даже в частной жизни должен ему подчиняться. Если он хочет показать своим и чужим, что порок ему претит, нужно, чтобы он не разрешал ему поселиться в своем доме, удаляя от себя людей бесчестных и приближая добродетельных и честных, пресекая любые дурные поступки и всеми средствами поощряя людей, послушных Богу». Кажется, что слышишь слова Жанны д'Альбре.

В первую очередь следовало урегулировать отношения короля Наваррского с протестантскими церквами Франции. В них была его главная сила. Став «защитником» церквей после бегства из Парижа исключительно благодаря принадлежности к старшей ветви Бурбонов, Генрих, председательствуя на ассамблеях в Монтобане в 1579, 1580 и 1581 гг., мог убедиться в миролюбивых настроениях делегатов, в большинстве своем выходцев из городской буржуазии, стремящейся восстановить разоренное хозяйство страны и не требующих сохранения укрепленных городов как залога безопасности. Ассамблея 1581 года выказала еще большую приверженность населения к такой политике, тем более что 34 депутата были избраны не провинциальными ассамблеями, а синодами, то есть региональной опорой кальвинистского вероисповедания.

Ассамблея в Сен-Жан-д'Анжели, созванная по приказу короля Наваррского и с одобрения короля Франции (это последнее условие было обязательным), состояла из 18 депутатов, избранных как провинциальными ассамблеями, так и синодами. На ней присутствовали также Конде, Роган, Сегюр, Салиньяк и Пласса, члены Совета короля Наваррского.

Второй задачей было завоевание европейского дипломатического торжища. В противовес послам Генриха III гугеноты были представлены бестолковым и скандальным принцем Конде, чьи высказывания в адрес кузена, как правило, были не слишком лестными. Морней начал изменять образ короля Наваррского при английском дворе, который он хорошо знал, проведя там полтора года в 1577–1578 гг., а потом в 1580 г. Моральное влияние Елизаветы Английской на протестантский мир было огромным. Она здесь считалась наивысшим авторитетом. Для французских гугенотов Англия, единственный оплот против испанского крестового похода, всегда была надежной опорой. Но в 1580 году королева Елизавета выразила Морнею свое крайнее неудовольствие последними известиями из Франции и, в частности, бессмысленной «войной влюбленных», начатой без определенных целей. Однако ему удалось получить финансовую помощь, когда в Лондон в свою очередь прибыл Конде, тоже в надежде получить стерлинги, и к своему неудовольствию встретивший там Морнея. Разгневанная Елизавета взяла назад все обещания. Конде потребовал, чтобы Морней покинул Англию одновременно с ним, боясь, что тот сможет переубедить королеву.

Вернувшись в Гасконь, Морней, наученный горьким опытом, попытался одержать верх над Конде. В мае 1583 г. он направил английскому послу лорду Уолсингему настоящий рекламный проспект достоинств своего государя: «В короле Наваррском каждый замечает крепость тела, живость ума и личную храбрость. Это материал, из которого лепятся величайшие монархи… Кроме того, вот уже несколько лет, как он усвоил привычку полностью полагаться на советы самых благоразумных и добропорядочных людей Франции, и это дает надежду всем, что Господь сподобил его совершить в нашем веке великие деяния с Его помощью и к вящей Его славе… В этом причина того, что все добрые французы начинают устремлять к нему взоры». Далее следуют доказательства его политических, государственных и финансовых способностей. Генрих — полноправный суверен, а не виконт Беарнский. Своей верховной властью он обязан положению защитника протестантских церквей Франции, моральной поддержкой — пасторам. Генрих поручил Морнею, чтобы тот поручил синоду, собравшемуся в июле в Витри, выбрать нескольких «ученых и скромных» священников для сопровождения своих послов в протестантские страны. На самом деле в Европу направился один-единственный посол, но в большое турне по европейским странам. Это был его верный соратник Сегюр-Пардальян, с поручением агитировать за объединение всех протестантских сил. Эта «Христианская республика» как антитеза Священной Римской Империи должна была находиться под покровительством королевы Англии и короля Наваррского. Так планировалось укоренить Реформацию во всех ее проявлениях — лютеранстве, кальвинизме и англиканстве — во всей Европе.

Сегюр вначале посетил Шотландию, где был принят сыном Марии Стюарт Яковом VI, воспитанным в протестантской вере; он был основным претендентом на руку принцессы Наваррской — во всяком случае, по замыслу Генриха. Затем он поехал в Лондон, а оттуда в Нидерланды — к Вильгельму Оранскому. Потом объехал германо-скандинавский регион, где исповедовали аугсбургскую религию. Сначала он посетил шведского короля Иоанна III и призвал его уладить споры между шведскими протестантами, а также отвергнуть предложения «римского антихриста» — так Генрих называл Григория XIII после Варфоломеевской ночи. Далее он отправился к одному из столпов лютеранства — курфюрсту Саксонскому Августу Благочестивому. Письмо, направленное ему Генрихом, было проникнуто глубоким почтением. Другие послания были адресованы наследному принцу Швеции Фридриху II Датскому и даже императору Рудольфу II Габсбургу. Последний был типичным кабинетным ученым и не представлял особой опасности. Переписка со Швейцарией была более оживленной по трем причинам. В то время Женева считалась кальвинистским Римом, столицей догматического протестантизма. Кроме того, благодаря богатству беженцев она стала крупнейшим банковским центром. Наконец, швейцарские кантоны были самым большим в Европе резервуаром солдат, готовых драться за того, кто заплатит. Их использовал как Христианнейший король, так и гугеноты.

Марго у позорного столба

Усиливая свою самостоятельную политику, Беарнец начал отмежевываться от французского двора. Он использовал против Генриха III любой, самый незначительный повод. Первый из них можно объяснить только желанием при первой же возможности стукнуть кулаком по столу. Маргарита Валуа вернулась в Фонтенбло с Фоссезой. Ее роман с королем, потом роды — получили огласку. Екатерина Медичи, как правило, закрывала глаза на любовные похождения своих дам, когда они оставались тайной, но не прощала публичного скандала. Она потребовала удаления Фоссезы, которая была отослана к своей матери. Известие об этом дошло до Гаскони в мае 1532 г. Хотя страсть Генриха давно угасла, он тем не менее решил устроить скандал. Беарнец послал ко двору своего шталмейстера Антуана де Фронтенака, и тот выполнил поручение в таком дерзком тоне, что Екатерина, Генрих III и Маргарита были ошеломлены. Раз в Париже так обращаются с дорогим ему существом, король Наваррский не ступит туда ногой. Даже в гривуазной атмосфере французского двора эта речь в защиту старой связи, грубо адресованная мужем законной жене, была воспринята как недопустимая дерзость. «Приказывая мне держать при себе девицу, — ответила ему жена, — от которой у вас был ребенок, вы наносите мне двойное оскорбление. Вы пишете мне, чтобы я сказала, что раз вы ее любите, стало быть, ее люблю и я. Это было бы еще приемлемо, если бы речь шла об одной из ваших служанок, но не о вашей любовнице». Екатерина, до сих пор никогда не бранившая зятя за беспутство, взялась за перо: «Сын мой, я никогда не была так поражена, как услышав обвинения Фронтенака, которые он произнес в присутствии многих лиц в адрес вашей жены, сказав, что делает это по вашему приказу. Правда, он мне признался, что не знает, какая причина побудила вас к этому, принимая во внимание, что вы при отъезде моей дочери попрощались с Фоссезой как с той, которую вы не надеетесь больше увидеть… Вы не первый молодой муж и не самый благонравный в подобных вещах, но я считаю вас первым, кто после такого незначительного случая приказал произнести такие слова своей жене… Так не подобает обращаться с порядочными женщинами, да еще такого происхождения, оскорблять их в угоду шлюхе и обращать к ним такие речи, каких я, признаться, от вас не ожидала».

Второй, более серьезный, скандал с двором произошел в 1583 г. Генрих III был недоволен возвращением своей сестры. В то время он попал под влияние двух своих фаворитов, герцогов Жуайеза и д'Эпернона, которым он ни в чем не отказывал. Второму он с удовольствием отдал бы наместничество в Гиени и руку принцессы Наваррской. Маргарита регулярно информировала мужа о событиях при дворе, чтобы заманить его в Париж. Она язвительно высмеивала обоих герцогов, выскочек незнатного происхождения, которых она презирала, а также нравы своего брата. Поведение Маргариты тоже не было безупречно — она снова встретила своего бывшего любовника, красавца Шамваллона, «свое солнце», своего «паладина и раба», и стала преследовать его своими домогательствами, даже когда он решил жениться.

Кризис разразился летом 1533 г. Генрих III переживал тогда приступ мистицизма, увеличив число паломничеств и процессий, которые он чередовал с лечением от бесплодия на водах. Одержимый идеей укрепления римской католической церкви и проблемами, связанными с его престолонаследием, он осудил действия своего брата в Нидерландах. 3 июля он узнал, что Месье набирает новые войска и, возможно, при сообщничестве Маргариты замышляет его гибель. Реакция этого слабовольного и импульсивного человека была неистовой. Его гнев пал на Маргариту. В прошлом месяце он уже попросил сестру удалить за распутство двух ее придворных дам, мадам де Бетюн и мадам де Дюра, и вернуться к мужу, но она этого не сделала. 4 августа он написал Генриху, что требует отъезда этих двух дам «как опасной нечисти». Через три дня он повторил свой приказ сестре покинуть Париж и послал двух стражников обыскать жилище Шамваллона.

Не говоря уж о знаменитом эпизоде в Лувре, когда Генрих III во время бала прилюдно оскорбил сестру, последний приказ короля поверг всех в изумление. Маргарита, как побитая собачонка, отправилась по дороге на Гасконь, а дамы удалились по другой дороге. Генрих III, в тот же день уехавший на воды в Бурбон-Ланей, встретил по дороге кортеж сестры и снова унизил ее, сделав вид, что не узнает. Эта встреча, по-видимому, воскресила его ярость, так как через некоторое время он послал стражников остановить кортеж королевы Наваррской. Маргариту попросили снять маску, которую она носила во время путешествия, как все знатные женщины, обыскали ее багаж и арестовали слуг. Другие стражники задержали двух дам, которых король лично допросил, интересуясь поведением сестры.

На письмо от 4 августа Беарнец ответил с холодной вежливостью: он давно знает о «скандальном поведении мадам де Дюра и мадам де Бетюн», но так как его жена «имеет честь быть вашей сестрой, я был бы слишком низкого мнения о вашей природной доброте, если бы заботился о ней издалека больше, чем Ваше Величество вблизи». Маргарита, писал он, несомненно, согласится расстаться с ними и сумеет окружить себя «достойными женщинами и мужчинами». Однако, когда страсти улеглись, оскорбление, нанесенное королеве Наваррской, предстало в истинном свете и мужу, и Генриху III, и еще больше ее матери, узнавшей о скандале задним числом. Муж решил потребовать объяснений и 17 августа послал к Генриху III Морнея. Морней попросил короля сообщить ему, «совершила ли королева поступок, стоящий подобного оскорбления», и чьим свидетельствам он поверил, так его государь хочет узнать правду и соответственно встретить жену или как виновную, или как жертву. Смущенный Генрих III извинился за огласку и посоветовал подождать, пока не выскажется его мать, женщина благоразумная, мудрая и безупречной репутации. «В Париже Клермон предостерег Белльевра, верного советчика Екатерины, сказав ему, что король Наваррский не примет жену без убедительных объяснений, которые оправдали бы его перед всеми».

Маргарита со своим поредевшим кортежем продолжала продвигаться к югу. 23 сентября в Жарнаке она получила приказ мужа не останавливаться, но брат приказал продолжать путь. Генрих ждал, что его шурин, согласно обещанию, пришлет кого-нибудь для объяснений. Не получив их, он направил гонца, известного своей грубостью, Агриппу д'Обинье. Екатерина со своей стороны послала к зятю Белльевра, чтобы сообщить свою версию инцидента: две придворные дамы наказаны по заслугам, сама же Маргарита не получила никакого оскорбления, поэтому у Генриха нет причин требовать удовлетворения.

Вероятно, умышленно накалив атмосферу, Генрих Наваррский уже не мог отступить. В конце ноября, когда Белльевр был еще в пути, он начал готовить наступление, на этот раз в восточном Альбре. Он велел привезти в свой замок Тарта бочки с порохом и перешел к атаке, взяв штурмом в ночь с 20 на 21 ноября Мон-де-Марсан, захваченный католиками три года назад. Это была расплата за оскорбления, нанесенные королеве Наваррской.

Взяв город, он по своему обыкновению воздержался идти дальше. Стремясь успокоить бордосцев, он даже написал новому мэру Монтеню, что вошел в Мон-де-Марсан только чтобы наказать «чрезмерную дерзость своих подданных». Но ответная реакция Матиньона не заставила себя ждать. Он приказал католическим гарнизонам войти в Базас, Дакс, Сен-Север, Кондом и Ажан. Генрих оказался в блокаде и послал в Париж третьего эмиссара, барона д'Иоле. Одновременно он вспомнил о возможной союзнице, своей жене, которой он послал в Кутрэ несколько любезных писем. Маргарита, тронутая столь нечастым проявлением нежности, сообщила матери, что она написала бы Генриху III, если б не боялась вызвать его неудовольствие, но потом она все же преодолела страх: «Забудьте обиды и представьте, что мне пришлось пережить, чтобы вам повиноваться… Кроме того, что я ваша сестра и верная служанка, я уповаю на вашу доброту как христианского короля и надеюсь, что Бог не лишит вас сострадания, которое вы должны проявлять ко всем, тем более ко мне, и о котором я прошу вас от всего сердца, преклонив колени…»

Ее муж уже готовил сценарий встречи. «Для меня и для вас важно, чтобы при нашем свидании все видели, что оно произошло по взаимному согласию и без всякой видимости обратного. Вас должно удовлетворить, что мое отношение к вам при вашем приезде не имеет ничего общего с тем, которое было при вашем отъезде». Маргарита побеждена, в декабре она пишет Белльевру: «Нужно, чтобы король, мой брат, дал королю, моему мужу, весомые основания уступить».

Белльевр вернулся. Он застал Генриха в Мон-де-Марсане и встретил там также ту, о которой тайком говорили, — графиню де Граммон. Она каждое утро ходила на мессу в странном сопровождении: служанка, негритенок, баск в зеленом одеянии, английский паж, лакей с обезьяной и спаниелем на руках, что давало пищу для колких замечаний. Коризанда любила все необычное и экзотическое. Генрих подарил ей попугая. Сам он тоже любил диких животных, которые содержались в вольерах его замков. Однако фантазии Коризанды вызывали пересуды, и Белльевр считал, что она оказывает дурное влияние на своего возлюбленного: «Графиня, как только может, подталкивает его к злу». Дипломат увяз в трудных переговорах. Генрих III его предостерегает: Беарнец определенно потребует укрепленные города. «Он может завладеть Базасом, может быть, и Кондомом, а потом ему уже не нужна будет моя сестра». По его версии, все это состряпала королева-мать, и крепости все же не отдадут. Но Генрих Наваррский не ослабил хватку, он послал к Генриху III Клервана, а к Месье — Лавардена. В конце концов король уступил. Он дал приказ снять гарнизоны в Ажане и Кондоме, в Базасе оставить только 50 солдат, а Беарнцу — уступить Мон-Марсан. Теперь Маргарита могла возвращаться.

Из Куртра она в конце декабря прибыла в Ажан. Генрих, продолжавший сновать между По и Ажетмо, не спешил ее увидеть, якобы потому, что не хотел помешать ей причаститься на страстной неделе в Ажане. Только в середине апреля королева Наваррская выехала из города по направлению к Шон-Сент-Марну. 13 апреля 1584 г. там к ней присоединился Генрих. Он поцеловал жену и проследовал с ней в дом, с балкона которого она приветствовала толпу. Потом они отправились в Нерак, дружески беседуя, она в карете, а он верхом. Ла Югри, который видел их на галерее Неракского замка, будто бы заметил на в глазах королевы слезы. Правда ли это? Скорее следует доверять депешам, которые сразу же были отправлены из Нерака: письмо мужа к шурину, лаконичное, как протокол: «Ваше Величество, следуя приказу, который вы соизволили мне дать, и моему желанию вам повиноваться, я прибыл сюда с женой, о чем и спешу вам сообщить». Маргарита выразила матери свое удовлетворение: «Мадам, Иоллет вам расскажет о тех почестях, которые оказал мне король, мой муж и друг, и о том счастье, которое было бы полным, если бы я знала, что вы, Мадам, и мой брат находитесь в добром здравии. Но не зная этого, я очень волнуюсь, так как дня не проходит без слухов, вызывающих у меня дурные предчувствия».

Оправданные предчувствия: Месье был при смерти. Туберкулез унес того, кто мог бы быть Франциском III. Он умер 14 июня 1584 г. в возрасте тридцати четырех лет. Это был наследник короны. Титул перешел к его дальнему кузену Генриху Наваррскому. Отныне судьба его изменилась. Он перестал быть человеком Юго-Запада, с «нашим Генрихом» было покончено.

Часть вторая

Путь к трону

Король Наварры, король Франции. Дорога, ведущая от одному к другому, внезапно открылась на повороте в 1584 году. Этот призыв к наследству Капетингов был главным событием в жизни Генриха Бурбонского, герцога Вандомского. В нем претворились тайные надежды поколений предков, кузенов царствующей ветви. Мог ли сын Жанны д'Альбре мечтать о более прекрасной судьбе?

Вождь гугенотов, защитник протестантской церкви Франции, Генрих Наваррский был вправе спросить себя, стоит ли французская корона риска погубить свою душу. Он и спрашивал, хотя заранее знал ответ. Теперь он вынужден был признать, что с самого рождения, хотел он этого или нет, он предназначен стать королем Франции. Это было больше, чем право, это была политическая необходимость, моральный и династический долг не только перед самим собой, но и перед всеми Капетингами, бывшими, настоящими и будущими. Происхождение для людей его ранга было фактором первостепенным, своего рода роком, которому никто и не помышлял противиться. На втором месте после династического долга был для него мир в королевстве, а следовательно, благосостояние «его народов». И только на третьем, хотели этого пасторы или нет, евангелическая вера.

Десять лет, отведенные на достижение цели: 1585–1595 гг. Десять лет, чтобы искать пути, находить союзников, сражаться и выжидать, никогда не обрывая нитей, связывающих кузена Бурбона с царствующими Валуа.

Глава первая

Престолонаследник

1584–1585

«Монсеньор, печальное известие о смерти Месье, вашего брата, которое я узнал из ваших писем, повергло меня в глубокую скорбь. Так как моя потеря невосполнима, тем более чувствую тяжесть вашей; однако стойкость, свойственная Вашему Величеству, поможет вам преодолеть этот удар судьбы, повинуясь Божьей воле, перед которой все мы смиренно склоняемся». В этом банальном письме с выражением соболезнования, составленном, вероятно, Морнеем, Генрих Наваррский ни словом не упоминает о выдающемся положении наследника французской короны, к которому его вознесла смерть младшего шурина. Формула вежливости «Я прошу Бога, Монсеньор, надолго сохранить вас в добром здравии» в этом контексте приобретает дополнительное значение. Генрих III всего на два года старше Генриха Наваррского, следовательно, надежда на царствование далека или даже призрачна, если учесть битвы, недуги и покушения. Оба женаты, оба не имеют потомства. Все убеждены, что у Генриха III его никогда и не будет. Что касается Генриха Наваррского, то у него уже есть внебрачные дети, и побочных отпрысков у него будет предостаточно, но пройдет еще семнадцать лет, пока небо пошлет ему законного наследника.

Салический закон

Согласно основным законам королевства, Генрих Бурбонский, герцог Вандомский, король Наваррский a priori становился наследником Генриха Валуа. С тех пор, как один летописец времен Столетней войны обосновал французский монархический обычай статьей из закона салических франков, исключающей женщин из права наследования любой земли, этот обычай стал называться «Салическим законом». По этому закону женщины не только не могли наследовать корону, но и передавать ее, признавалась только передача по мужской линии по праву первородства. Кроме того, корону не мог наследовать иностранный принц, только принц крови Людовика Святого мог стать королем Франции. Но это право престолонаследия существовало исключительно во Франции. Во всей Европе признавались права женщины царствовать и передавать корону. Примером тому служит история Англии, Испании и Наварры. Жанна д'Альбре царствовала вполне легитимно, как Мария Тюдор или Елизавета, и передала корону своему сыну.

Салический закон обеспечивал французской монархии непреходящий характер и независимость. Но было еще необходимо, чтобы в нужный момент имелись в наличии кузены для принятия эстафеты. Родственные связи между Генрихом III и будущим Генрихом IV были такими дальними, что они не признавались гражданским правом для обычного наследования: оба принца были кузенами в 22-й степени родства. Они восходили к их общему предку Людовику Святому (XIII век), от старшего сына которого, Филиппа III, происходил Генрих III, а от младшего, Робера Клермона, — Генрих IV. Между этими двумя еще зелеными ветвями генеалогического древа находилось огромное количество ветвей, засохших по причине отсутствия мужского потомства. Еще никогда не приходилось преодолевать такое большое расстояние, по словам историка Мезере. Екатерина Медичи утверждала, что родственных связей в такой степени уже не существовало и «что Бурбоны были родственниками Генриху III не больше, чем Адам и Ева, и поэтому естественнее передать корону его племянникам, чем столь дальним людям». Она мечтала увидеть на троне своего внука, Генриха Лотарингского, сына ее дочери Клод, родившегося в 1563 г. или даже саму Клод, как сообщает Брантом: «Она хотела отмены Салического закона, чтобы царствовала ее дочь, супруга герцога Лотарингского».

Несмотря на нежелание королевы-матери, применение Салического закона не представляло бы никаких трудностей, если бы не было столь щекотливого религиозного вопроса. Монархический обычай не предусматривал принадлежности наследника к римской католической церкви, но только потому, что в этом не было никакой нужды. Начиная с Хлодвига, король Франции был гарантом веры своих подданных, и клятва, которую он произносил при коронации, вменяла ему в обязанность поддерживать ортодоксию. Он был также главой французской церкви, начиная с Болонского конкордата и в свою очередь подчинялся папе и соборам. Таким образом, если наследник короны имел на нее право по рождению, он не мог быть еретиком или по меньшей мере им оставаться. Разве мог христианнейший король принадлежать к женевской церкви? Какой скандал!

Отныне существовало только два выхода. Первый — отказаться от Салического закона с двумя вариантами: либо сохранить обычай, лишающий женщину короны, но разрешить ей передавать ее (это было решение в пользу герцога Лотарингского), либо позволить женщине царствовать (это было бы решение, в пользу герцогини Лотарингской или скорее в пользу инфанты, дочери Елизаветы Валуа, старшей сестры герцогини Лотарингской). Впрочем, последний вариант противоречил древней антифеминистской пословице, взятой из Евангелия теоретиками монархии: «Негоже лилиям прясть».

Второй выход — сохранить Салический закон, но исключить из наследования еретиков, будто их вовсе не существует. Тогда французским престолонаследником, становился младший брат Антуана Бурбонского, шестидесятидвухлетний кардинал Шарль (Карл), тот, кто был крестным отцом Генриха Наваррского. После него по порядку наследования шел не принц Конде, исключенный как еретик, а его братья, воспитанные в католичестве, принц Конти, будущий кардинал Вандомский, и граф Суассон, наконец, более дальние Бурбоны, герцог Монпансье и его сын.

Существовала также и третья возможность — считать, что династия Капетингов угасла и искать другую королевскую династию. Разумеется, подумывали о поборниках католицизма Гизах, чьи шансы были подкреплены ложными аргументом, вымышленным специалистами по генеалогии: через Лотарингский дом, младшей ветвью которого они являлись, Гизы якобы восходили к Каролингам, противозаконно лишенным трона Гуго Капетом. И вот Генрих Гиз — наследник трона своего предка Карла Великого, призванный восстановить христианский династический порядок! Если скипетр выскользнет из слабеющих рук Генриха III, Гиз должен завладеть им, подобно тому, как когда-то Пипин Короткий выхватил его из рук Хильперика III, заключенного для этого в монастырь. В те времена была мода на древнюю историю французского королевства, и казалось, что повторяется та же ситуация. Екатерина Гиз, герцогиня Монпансье, повесит на пояс ножницы, чтобы выстричь тонзуру у недостойного царствовать Валуа.

Но только течением времени эти три варианта будут представлены на выбор французов, а в 1584 г. Генрих III и его мать имели разные взгляды на преемственность. Екатерина хотела отменить Салический закон, а король — сохранить. Цель его порой непонятных усилий состояла в том, чтобы заставить своего кузена и зятя отречься от ереси. Более дальновидный в этом случае, чем мать, Генрих III понимал, что только эта процедура позволяет соблюсти установленный порядок и пресечь любое оспаривание законности в настоящем и будущем. Монархия и без того уже подвергается нападкам, так стоит ли подрывать ее самое прочное основание — веками существующий принцип передачи короны?

Экономический кризис

Действительно, с некоторых пор раздавались голоса, пробивающие брешь в монархическом принципе и оспаривающие абсолютизм. Теоретики этих идей, так называемые «монархоборцы», критиковали королевскую власть и находили отклик в обществе. Королевство было хронически нездоровым. Короли-дети заведомо становились игрушками в руках своего окружения. Варфоломеевская ночь, непоследовательность королевской политики, слабость власти породили стойкое неодобрение подданных. Екатерина Медичи сосредоточила на себе ненависть антифеминистов. Ненависть обрушилась также и на Генриха III. Все его поступки и вкусы вызывали раздражение: его пристрастие к Макиавелли и склонность к вероломной политике, его слабость и нерешительность, его показная набожность, легкомыслие его двора, чрезмерное благоволение к фаворитам.

Критика королевской власти была связана также с экономическим и социальным кризисом. Общественное мнение было бы не таким ожесточенным, если бы народ меньше страдал. Но во второй половине XVI века на Францию одновременно обрушились все несчастья. Кризис породил Лигу и восстановил против Генриха Наваррского население, доведенные отчаянием до фанатизма.

Все пришло в упадок с началом «смут». Большие маневры протестантских войск в 1582 г., которые проводил Конде между Mo и Орлеаном, были восприняты католическим мирным населением деревень и небольших городов как опустошительный набег. По мере распространения террора стал повсеместным один и тот же сценарий: богатые спасались бегством, бедные оставались на месте и подвергались бесчинствам войск. Собственность грабилась, урожаи сжигались. «Не осталось ни одного фруктового дерева, ни одного дома с крышей», — писал очевидец осады Корбейя. И ненависть к гугенотам распространялась пропорционально ненависти к ландскнехтам, иностранным варварам, которые пришли грабить и убивать во имя протестантской религии.

Это первое опустошение ввергло крестьянство в такую нищету, что ему уже было не под силу вынести другие невзгоды: череду непогод и неурожаев. Наступил «малый ледниковый период» с резким изменением сезонной температуры — дождливое лето и суровые зимы. За исключительно холодной зимой 1564–1565 гг. последовало дождливое лето. Яровой хлеб сгнил, озимый вымерз в декабре вместе с виноградниками и ореховыми деревьями, Сена несколько недель была скована льдом. Соответственно сильно подскочили цены на хлеб. Между тем возобновились военные действия, вызвавшие в 1567–1568 гг. новые опустошения. Самые неимущие крестьяне вскоре образовали кочующие толпы, хлынувшие в Париж, чтобы попытаться выжить за счет благотворительности или работы на больших стройках. Население столицы, насчитывающее, вероятно, 200000 жителей, резко возросло. И вот на таком фоне нищеты и перенаселения разразилась Варфоломеевская ночь, высвободившая необузданные страсти.

Драматическая череда событий на этом не закончилась. Урожай 1573 г. из-за очень холодной весны снова был плохим, лето 1574 г. было необыкновенно засушливым, в 1575 г. опять вымерзли фруктовые деревья. Затем пришел черед эпидемий: дизентерия в августе 1578 г. в Париже и соседних городах, в 1580 г. чума. Она внезапно началась в Париже, и те, кто бежал от нее в деревни, вскоре разнесли ее дальше.

Самозащита католиков

Народ, ввергнутый в тяготы войны и голода, враждебный режиму, который не мог его защитить, ненавидящий Реформацию, в которой он видел причину своих бед, обратился к вождям, способным организовать самозащиту. Возродилась структура личной клиентелы, воскресившая старую феодальную систему, когда государство не гарантировало личной безопасности. Лига — это, с одной стороны, население, призывающее принцев спасти его от пропасти и мечтающее о правах и свободах, о прежнем регионализме, который казался золотым веком. С другой стороны, это бесчисленное множество аристократов, видевших в призывах населения повод пробить брешь в централизующей королевской власти, отвоевать утраченные позиции, восстановить привилегии дворянства и участвовать в управлении государством, изгнав иностранцев и судейских.

«Святое семейство» Гизов занимало вершину этой пирамиды. Новое поколение, озаренное славой старшего (Франсуа Гиз, кардинал Лотарингский) везде занимало ключевые позиции. Старший из братьев, герцог Генрих Гиз, Меченый, имел под своей властью Шампань и рубежи Лотарингии. Людовик, кардинал Гиз, был архиепископом Реймским, а Карл, герцог Майеннский — наместником Бургундии. Они контролировали восточные провинции. Их кузены, герцог Омальский, наместник Пикардии, и герцоги д'Эльбеф и Меркер, управляющие Бретанью, прочно держали под своей властью Север и Запад. Их поддерживали Франсуа д'Антраг в Орлеане и Франсуа д'О в Нормандии.

Парижские католики готовы были вручить свою судьбу ниспосланному провидением герою — герцогу Гизу. Духовенство к нему благоволило, приходы стали прогизовскими ячейками, где проповедники раздували католические страсти и клеймили вялость умеренных, которых тогда начали называть «политиками».

Больше, чем когда-либо в своей истории, Франция была разделена на два лагеря. Южная ее часть, более или менее свободная от войны, готовилась к военному противостоянию… Гиень, Лангедок, Прованс, Дофине стали эмбрионом протестантского государства. Северная Франция, наоборот, решила выступить против беспомощной политики Генриха III. Обе Франции могли бы продолжать сосуществование, несмотря на их разногласия, если бы смерть Месье не внесла дополнительное смятение. Король Наваррский мог бы себе царствовать над своими гугенотами и умеренными католиками Юга, не будучи помехой для католиков Севера, но с тех пор, как по праву рождения он мог бы царствовать над всей страной, католическое население сочло себя обязанным восстать, а позже наотрез отказаться от повиновения еретику.

Смерть Месье вернула Генриха III к реальности. До сих пор он охотно предоставлял принимать решения своей матери. Екатерина избороздила дороги королевства, чтобы уладить конфликты и примирить непримиримых. Но всем стало ясно, что ее усилия не принесли никаких результатов. Пришло время ее сыну действовать самостоятельно. Однако у него уже не было воинственного пыла, в свое время стяжавшего ему славу победителя Жарнака и Монконтура. Если придется начать наступление на гугенотов, то кто будет им командовать? Неужто Гиз? С другой стороны, как утихомирить лигистов, которых он до сих пор старался держать в повиновении?

Он счел, что единственный путь к спасению, — и в этом он расходился со своей матерью, — это привлечь на свою сторону Наваррца и внушить ему, что у них обоих общий интерес — сохранить единство королевства.

Старания обратить престолонаследника в католичество

Впрочем, в начале 1543 г. Генрих Наваррский сам сделал первый шаг. Он послал в Париж Морнея, чтобы быть в курсе всех действий двора и одновременно предупредить Генриха III об интригах Филиппа II и герцога Савойского с лотарингскими принцами — слух об их кознях докатился до Гаскони. Обеспокоенный этим вмешательством, Гиз попытался убить эмиссара. Король же произнес перед Морнеем решающие слова, явно предназначенные для передачи своему зятю. Мы находим их в депеше от 14 апреля: «Его Величество, сидя после обеда у камина, в присутствии господина де Мена и большого количества дворян сказал следующие слова: „Сегодня я признаю короля Наваррского своим единственным наследником. Это принц высокого происхождения и с хорошими задатками. Я его всегда любил и знаю, что он меня тоже любит. Он немного вспыльчив и резок, но по природе добр. Я уверен, что ему придутся по вкусу мои намерениям и мы поладим“. За несколько дней до этого король с теми же словами обратился к купеческому старшине Парижа и сказал ему: „Я считаю довольно странным, что обсуждают, кто должен быть моим наследником, как будто это предмет дискуссий или сомнений“».

Итак, предложение было официальным: смените веру, и вам пообещают корону после моей смерти. Уже много лет с помощью хитрости и уловок пытались заставить Беарнца отречься от своей религии. В феврале 1583 года его юный кузен Карл Бурбонский заклинал его вернуться ко двору и перейти в католичество. Генрих резко ответил этому желторотому юнцу: «Я получил ваше письмо и верю, что его заставили написать ваша любовь ко мне и забота о величии нашего дома… но касательно вашего утверждения, что я должен поменять религию, чтобы угодить дворянству и народу, я считаю, кузен, что порядочные люди из дворян и народа, чьим мнением я дорожу, будут больше любить меня стойким в вере, чем не имеющим ее вообще. А они поверят, что у меня ее нет, если я по суетным соображениям (так как других нет в вашем письме) буду переходить из одной религии в другую. Скажите, кузен, тем, кто надоумил вас это письмо написать, что религию, если они знают, что это такое, не меняют, как сорочку, так как она живет в сердце, и, хвала Господу, она так глубоко запечатлена в моем, что не в моих силах ее оттуда вырвать». Однако этот гордый ответ не погасил надежд противной стороны. В последние недели жизни Месье этот вопрос волновал дипломатический корпус. В мае папский нунций дал понять, что Генрих III не принял окончательного решения и организует богословские диспуты, чтобы выработать свою позицию. Тосканский посол утверждал, что королева-мать подослала к королю крупного теолога из монастыря Кастелло в Александрии, которого он охотно выслушивал. Парижане раздумывали, Генрих III тоже. В 1532 г. он пожелал встретиться с зятем, но натолкнулся на его категорический отказ прибыть в Париж. Генрих III не отказался от своего плана и решил послать к нему своего фаворита, герцога д'Эпернона, чтобы тот разведал намерения Беарнца. Этот молодой гасконский дворянин когда-то участвовал в проказах Генриха Наваррского в Санлисе во времена своей безденежной юности. Герцог выехал из Парижа 15 мая под безобидным предлогом лечения на водах и посещения своей матери.

Его беседы с Беарнцем не прошли незамеченными, но их приватный характер лишил нас официального протокола и даже их хронология до сих пор остается гипотетической. Но все-таки мы можем восстановить сценарий переговоров, используя депешу нунция и рассказ секретаря герцога, Гильома Жерара.

Переговоры с герцогом д'Эперноном

В течение двух месяцев Генрих и герцог д'Эпернон встречались несколько раз. Основной темой их бесед была, как можно догадаться, религия претендента: если требования короля Франции будут удовлетворены, то он готов объединить свои вооруженные силы с армией зятя. Каков был ответ? Как мы уже сказали, нет никаких сведений о дискуссии. Однако Морней вкратце изложил обстоятельства в фиктивном письме, якобы отправленном из Нерака 15 июля 1584 г. некому лицу, живущему при дворе. Этот прием использовал Паскаль в своих знаменитых анонимных «Письмах к провинциалу». Содержание письма из Нерака стало известно в Париже в конце мая, если мы правильно понимаем депешу нунция, сообщающую, что все иллюзии по поводу обращения Беарнца исчезли после только что полученной информации. Письмо будет издано во Франкфурте под названием «Копия письма к некому лицу… где излагается то, что произошло в кабинете короля Наваррского и в его присутствии, когда герцог д'Эпернон был у него в 1584 году».

Текст написан с большим мастерством, представляет собой беседу и имеет целью истолковать ответ короля Наваррского не как безоговорочное «нет», но как «нет, потому что». Не зная, какое принять решение, Генрих молча ходит по кабинету, куда он удалился после обеда. Три советчика высказывают ему свое мнение. Католик Роклор полон энтузиазма, он советует своему королю дать положительный ответ, так как Франция готова «преклониться перед ним», если он станет католиком: корона стоит больше, чем «пара псалмов». Протестантский священник Марме возмущается: неужели забыта Варфоломеевская ночь? Неужели Генрих отречется от религии своей матери и откажется от защиты протестантства? Канцлер Феррье озабочен не столько религией, сколько политической судьбой короля Наваррского. Снова отречься — значит подвергнуть себя «опасности прослыть непостоянным и легкомысленным». Этот поступок оттолкнет от него гугенотов и не привлечет к нему всех католиков, как считает Роклор, а разве что одних «политиков». Но они и так ему преданы, а другие никогда не поверят в его искренность. «Раз Господь поставил вас так близко к этой прекрасной короне, я советую вам стремиться к тому, что вызывает любовь и повиновение подданных. Католики или гугеноты, все мы люди из плоти и крови, подверженные одним и тем же радостям и огорчениям, и все мы в равной степени любим добродетель и ненавидим порок. Вы хотите, чтобы вас любили католики и гугеноты? Сделайте то, что приятно и тем и другим». Король хранит молчание, но, разумеется, одобряет решение, которое уравнивает религиозных противников во имя веротерпимой и добродетельной монархии.

Мы не знаем, было ли это обсуждение предано гласности с согласия главного заинтересованного лица, но можно не сомневаться, что оно было недоброжелательно принято общественностью. Аргументы Феррье показались опасным святотатством. По словам Мезере, Генрих рассердился на Морнея. Ардуен де Перефикс позже напишет: «Гугеноты были столь тщеславны, что опубликовали беседы короля с герцогом д'Эперноном, дабы показать, что он тверд в своей вере, а возможно также, чтобы крепче его к ней привязать», давая понять, что Генрих находился под влиянием своего окружения.

В следующем году мнение Генриха нашло более официальное выражение в письме к Генриху III от 10 июля 1585 г.: «Протест короля Наваррского против клеветы в его адрес со стороны лигистов». Генрих считает необходимым вернуться к вопросу своей веры, чтобы ответить на беспокойство, вызванное «Письмом из Нерака». В этом послании он излагает свое кредо. «Он уповает только на христианскую религию… непреложным правилом которой считает слово Божье, содержащееся в Ветхом и Новом Завете». Он верит в католическую церковь. В его устах слово «католическая» явно приобретает свой первоначальный смысл «всеобщая», но оно звучит также как термин религиозной доктрины, получившей распространение во второй половине XVI века.

Беседы с д'Эперноном, по-видимому, касались и других вопросов: относительно намерений короля Наваррского, если он откажется отречься, о ситуации на Юге, где приближался срок возвращения укрепленных городов. У Генриха III было там много врагов, и прежде всего Дамвиль, ставший герцогом Монморанси после смерти своего старшего брата, Генрих III боялся также фанатизма Конде, как и того, что католическая Лига расширит свое влияние на Юге. Он скорее предпочитал видеть крепости в руках своего зятя, чем в руках лигистов.

Но был и другой общий враг — Филипп II. Он неустанно продолжал свою борьбу с врагами католицизма. Организовав крестовый поход против Лютера, Кальвина и турок, упрямый ревнитель веры неосмотрительно ослабил военный потенциал Испании. Мадрид готовил также морскую операцию, целью которой было вторжение в Англию. В гаванях атлантического побережья Великая Армада заканчивала свое оснащение и готовилась выйти в море. Блокада Франции продолжалась. Испания подрывала страну также и изнутри. С 1581 года герцог Гиз регулярно упоминается в депешах под псевдонимом: «Предупредите Геракла, чтобы он был осторожен в религиозных делах, не следует доверять ни Генриху III, ни Генриху Наваррскому». Лотарингский принц получил от испанского короля 10000 экю в 1582 г., 30000 — в 1583 г., 12000 — в 1584 и 400000 — в 1585 г., когда началась война Лиги.

Рождение Лиги

Первая Лига возникла в 1576 г. как защитная реакция католиков на уступки гугенотам, допущенные в те времена. Генрих III одобрил это движение, которое на следующий год получило название «Союз принцев, сеньоров, дворянства, духовенства и третьего сословия». Но в 1584 г. ситуация резко изменилась, общественное мнение больше не стеснялось высказываться против короля и наследника-еретика. Вторая Лига была более грозным противником, чем первая.

Она зародилась в Париже. Как и другие города, Париж участвовал в движении 1576 г., нашедшем своих приверженцев в основном среди крупной буржуазии. В конце 1584 г. в столице возник «Великий страх», вселяя смятение в души населения. Когда д'Эпернон уехал в Гасконь, прошел слух, что он повез Генриху Наваррскому 200000 экю для оснащения армии. Опасались Варфоломеевской ночи для католиков. Священники выступили единым фронтом против беарнского дьявола с резкими речами, возбуждающими толпу. Историки зачастую изображали Лигу слишком карикатурно, акцентируя черты, которыми ее наделяли ее современники — Л'Этуаль, де Ту, Питу, Леруа и др., вышедшие из судейского сословия и склонные высмеивать всякие проявления демагогии и популизма. Впрочем, свидетельства этих людей позволяют нам лучше понять устремления отчаявшихся парижан.

Для них католическая религия была наивысшей ценностью и единственной законной опорой монархии лилий. Организаторы второй Лиги были добродетельными и серьезными людьми с основательным классическим и религиозным образованием и принадлежали к зажиточной буржуазии. В первую очередь ее инициатор, Шарль Отман, сеньор де Рошблон, сборщик налогов на службе у епископа Парижского. Испуганный поднимающейся бурей и бессилием перед ней короля, он поделился своими страхами с двумя священниками, Жаном Прево и Жаном Буше. Они будут занимать ведущее положение вплоть до агонии Лиги. Первый был викарием епископа и деканом богословского факультета, большим эрудитом, человеком мягким и благочестивым. Второй был величайшим проповедником того времени, доктором теологии, ректором Университета, блестящим полемистом. Ему не было и тридцати лет, когда он стал духовным отцом движения. С ними Лига приобрела свой истинный характер: теология и слово. Университет и церковь. Это был мир левого берега Сены, где под сенью приходских колоколен жили монахи, студенты и высшее судейское дворянство. Сверх того, Буше принадлежал к одной из самых знаменитых парижских семей, он был родственником де Ту, Бюде и Бриссонов. К этим трем заговорщикам присоединился четвертый, Матье де Лонгуа. Вчетвером они основали настоящее тайное общество, политическую организацию, предназначенную сформировать общественное мнение, и состоящую только из «порядочных людей» — адвокатов, прокуроров и теологов, тщательно отобранных отцами-основателями. Небольшой совет из 9-10 человек тайно собирался в доме то у одного, то у другого. Ла Рошблон сохранил руководящее положение и распоряжался финансами, но вскоре выделились еще два активиста, Марто де Ла Шапель и Жан Леклерк. Заговорщиков связывала клятва. Позже движение распространилось на все слои населения. В начале 1585 г. у него была своя казна, свои отряды вооруженных ремесленников и рабочих. Связной агент Амелин создавал параллельные движения в соседних городах — Шартре, Орлеане, Блуа, Туре и поддерживал контакты между местными комитетами и центральным.

Основное ядро движения составляли буржуа, чиновники и все, кто хотел занять видное положение; это были люди, одинаково гордящиеся своими знаниями, традициями, городскими свободами, которые они защищали от власти. Дворяне и принцы туда не имели доступа, так как дворяне пользовались среди них дурной репутацией. Тем не менее эти люди, так стремившиеся к коллегиальному руководству и не желающие видеть нового Этьена Марселя, восприняли популярность герцога Гиза как силу, которую нельзя игнорировать. К тому же, бывшие в курсе всего лотарингцы вскоре дали о себе знать. С Меченым был установлен контакт с целью организации совместного сопротивления. Был назначен связной — Франсуа де Рошролль, сеньор де Менвиль. Тогда и обозначились первые изменения. Гиз способствовал вхождению в штаб движения плеяды высокопоставленных лиц, членов, независимых судов, которые существенно изменили его состав. Сам он взял на себя руководство военными действиями и переговорами с Испанией и Савойей.

Гизы не нуждались в парижанах, чтобы вести собственную политику. В духе местных лиг 1576 года они объединили своих кузенов и представителей католического дворянства в «Лигу и союз общих сил и средств». Оба движения слились 31 декабря 1584 года в замке Жуенвилль. Гиз и Майенн договорились с Менвилем, который представлял также кардинала Бурбонского, и с двумя испанцами, послом де Таксисом и шпионом Филиппа II Хуаном Морео. Соглашение, подписанное 15 января 1585 г., было свидетельством о рождении «Святой оборонительной и наступательной Лиги». Одобренное Филиппом II, оно документально подтвердило господство Испании в сфере французской политики и признало наследником трона кардинала Бурбонского. Если он унаследует Генриху III, хотя он и был старше последнего на тридцать лет, то должен будет ратифицировать Шато-Камбрезийский договор и вменить в обязанность соблюдение единой религии. Французы отдадут Камбре испанцам, помогут им завоевать Нидерланды, признают главенство испанского штандарта на всех морях и расторгнут союз с турками. Субсидия в 600000 экю, регулярно выплачиваемая Филиппом II во время военных действий, будет снова выплачиваться при восшествии на трон Карла X (кардинала Бурбонского). Оставалось только устранить Генриха III.

Король искал способы для противостояния этому движению. Он принял английского посла, который хотел склонить его к вторжению в Нидерланды, ожидалось прибытие депутатов Генеральных Штатов тех же Нидерландов, намеревавшихся предложить ему секулярную власть над страной. Несмотря на яростные протесты испанского посла, Генрих III сначала объявил о своем решении благосклонно принять их, но в последний момент, 19 марта, дрогнул и отказался от их предложения. Горизонт внезапно заволокло тучами. 4000 наемников и 6000 швейцарцев готовились войти во Францию по призыву перешедшей в наступление Лиги. Герцог Омальский занял Дуллан, Гиз — Туль и Верден, пересек Шампань и обосновался в Шалоне. В руках лигистов оказались Мезьер, Дижон, Орлеан, Лион. Попытка на Юге потерпела неудачу: герцог Неверский в апреле захватил Марсель, но город освободился своими силами с криками «Да здравствует король!». Редкий возглас по тем временам.

Осуждение гугенотского претендента

Почувствовав свою силу, Гизы, державшие до этого в тайне Жуенвилльское соглашение, 31 марта открыто объявили о своем решении. Это произошло в Перонне, колыбели первой Лиги, и манифест подписал кардинал Бурбонский: «Мы, Карл Бурбонский, первый принц крови…» Претендент обрушился с обвинениями в адрес протестантского союза, заключенного Сегюром за границей, в адрес наступательной коалиции, которая погубит католиков Франции, в адрес гугенотов, до сих пор не вернувших крепости, в адрес фаворитов Генриха III, которые грабили казну и лишили принцев их роли советчиков, принадлежавшей им по праву рождения. Он пообещал восстановить единую религию, вернуть дворянству «его честь и свободы», освободить народ от новых податей, употреблять средства от них только на нужды короля и королевства и, наконец, собирать Генеральные штаты каждые три года. Это была настоящая предвыборная программа, удовлетворявшая все требования как дворянства, так и простонародья. Кардинал заканчивал угрозой своему племяннику и сопернику: «Подданные не обязаны признавать и поддерживать правление принца-вероотступника, отрекшегося от католической веры».

Все стихии решительно ополчились против Генриха III. Его мать отправилась в Эперней вести переговоры с Гизами и кардиналом Бурбонским. 20 июля 1585 г. было заключено соглашение, а 7 июля — Немурский мирный договор. Это был оборонительный союз против Беарнца. Король стал во главе Лиги, чтобы не пасть ее жертвой. 18 июля эдикт был зарегистрирован при молчаливом неодобрении Парламента. Король Наваррский был лишен права наследования, протестантская религия была запрещена, ее приверженцы приговорены к ссылке, а их имущество переходило к их католическим наследникам. К Беарнцу была послана делегация с требованием отречься от протестантства.

Гражданского осуждения было недостаточно, следовало добиться осуждения папы. Научившись на склоне лет воздерживаться от опрометчивых поступков, Григорий XIII отказался удовлетворить пожелания лигистов. После его смерти на папский престол был избран гневливый старец, Сикст V. Посланный Лигой иезуит Матье без труда убедил его «обнажить меч мести». 9 сентября 1585 г. папская булла торжественно обличила короля Наваррского и принца Конде как врагов Бога и религии. Генрих лишался своих суверенных владений, своего «так называемого Наваррского королевства». У него отнимались все права, звания и домены. Экспроприация распространялась на его потомков, а все его слуги освобождались от вассальной клятвы. Булла была немедленно переведена и напечатана в Париже. Проповедники рукоплескали, но Парижский Парламент посчитал, что папа зашел слишком далеко, и выразил свой протест. Как сказал Пьер де л'Этуаль, Сикст V «превратил свой пастырский посох в пылающий факел».

Стремление выжить

Уже год Генрих Наваррский прилагал все усилия наладить контакты со своим шурином. Дважды он посылал Морнея в Париж. В начале 1584 г. ловкий дипломат вырвал у Генриха III разрешение собрать протестантскую ассамблею в Монтобане, убедив его, что она восстановит порядок в Лангедоке. Собравшиеся 15 августа депутаты, наоборот, составили жалобы на королевскую администрацию и решили, что нужно «пасть в ноги королю» и попросить его оставить за гугенотами крепости еще на три года. Осенью Морней опять отправился в Париж со списком требований. Удивительная вещь, но он опять выиграл дело, и 10 декабря 1584 г. король, к великому изумлению кардинала Бурбонского, продлил срок прав на крепости на один-два года.

Когда начались активные действия Лиги, переписка двух королей по-прежнему «оставалась сердечной». В марте Генрих III послал Беарнцу предупреждение, продиктованное дружескими чувствами: «Несмотря на все усилия, я не смог помешать злым намерениям герцога Гиза. Он вооружился. Будьте начеку». В начале апреля король еще сопротивлялся, он послал маршала д'Омона изгнать лигистов из Орлеана, назначил герцога Монпансье наместником в Пуату, поручил Жуайезу охранять Нормандию от герцогов Омальского и Эльбефа. Из Гаскони один за одним выезжали курьеры, чтобы убедить советников короля и предостеречь их от интриг Испании. Другие отправились за помощью в Лондон, Эдинбург и Швейцарию.

29 мая Генрих собрал протестантских вождей в Гитри. Тюренн, которого раньше обвиняли в чрезмерно воинственных настроениях, теперь советовал погодить, но другие возражали: «Если вы вооружитесь, король будет нас уважать; уважая нас, он нас позовет, а объединившись с ним, мы свернем шею врагу». 10 июня из Бержерака король Наваррский предпринимает новую попытку, он пишет «Декларацию», где отрицает обвинения Лиги в том, что он еретик, вероотступник, гонитель церкви и нарушитель спокойствия государства. Он просит Генриха III прочесть эту защитительную речь от начала до конца и снова желает своему шурину «от всего сердца долгой, счастливой жизни», заявляя, что никогда не основывал свои действия в надежде на его смерть, «что было бы преступлением против природы и нравственности». В то же время Морней распространил свое «Предупреждение Франции», где разоблачал сговор Гизов с Испанией и их нелепые претензии на происхождение от Карла Великого… или даже от Меровингов.

10 июня Беарнец просит Генриха III напечатать свою «Декларацию». Он не знал, что ее текст уже опубликован «с согласия и по распоряжению короля». Но было уже поздно. Через три дня Генрих узнал правду, то есть о том, что Немурский мирный договор подписан. Король пожертвовал им, Франция разделилась надвое, он был лишен прав и осужден. Новость поразила его, как удар грома. Позже он скажет: «Дурные предчувствия бедствий моей страны были такими тягостными, что у меня наполовину поседели усы».

К тому же Лига была не только у его дверей, но и в его постели, Маргарита, в отчаянии от потери доверия мужа и сжигаемая ненавистью к Генриху III, обратила свои взоры к Гизам. Лига могла предоставить свергнутой королеве некую политическую роль. Встреча супругов в Нераке не имела будущего. Генрих возобновил свои бешеные скачки между По и Ажетмо, чтобы увидеться с Коризандой, в перерывах между ними он иногда заходил поприветствовать жену. После воссоединения супруги спали вместе только одну ночь, как замечает Пьер де л'Этуаль. Марго в письмах к матери жалуется, что муж держит ее в нужде, что у нее «нет средств даже на скудную пищу» Слухи о попытке отравления Генриха слугой его жены, а потом самой Маргариты Коризандой бродили по дворцу и делали наваррскую чету предметом пересудов и насмешек.

Маргарита созрела для самостоятельных действий, получив к тому же 50 000 экю, которые попросил для нее у Филиппа II Генрих Гиз. По случаю Пасхи ей разрешили вернуться в Ажан. Сразу же после прибытия она вызвала своих фаворитов, Жана и Маргариту де Дюра. Она мечтала о роли французской Беллоны и начала вооружать жителей Ажана. Были восстановлены фортификационные сооружения города, приступили к строительству цитадели. Маргарита, набрав тридцать полков, атаковала Тоннаяс и Вилльнеф-д'Ажан. Разъяренный Генрих III приказал маршалу Матиньону двинуться на город, но до его прибытия жители Ажана восстали против Маргариты и изгнали ее. Она бежала 25 сентября со своим новым любовником, Франсуа-Робером де Линьераком. Бегство, начатое на коне за спиной у Линьерака, закончилось в замке Юссон. Политическая карьера Маргариты не состоялась. Безумная ажанская эпопея послужила прелюдией к разводу короля Наваррского.

Глава вторая

Война в Пуату

1585–1587

Разочарование было полным и жестоким. Обнадежив своего зятя, что они могут объединить свои усилия против подрывной деятельности католиков, Генрих III в конечном итоге бросил его на произвол судьбы. Несчастья пробудили в Беарнце дремлющие силы короля-рыцаря. Поскольку лишение наследственных прав было для него личным оскорблением, почему бы не вызвать обидчика на поединок и не уладить ссору один на один с оружием в руках? Гизу был послан вызов, чтобы положить конец распре «с оружием, обычным для рыцаря». Герцог Гиз отклонил этот вызов, извлеченный из глубины веков, ответив, что это отнюдь не личная ссора. Впрочем, Генрих знал, что делает, и его рыцарственный жест, возможно, был всего лишь пропагандистским ходом.

Его переполняла горечь. Но его душевный кризис укрепил позиции самой непримиримой части гугенотов, они разрушили его умеренные планы и дезавуировали его заявления о преданности французскому королю. Они заставят Генриха призвать иностранные войска, что внушало ему отвращение. Снова стечение обстоятельств сделало из него мятежника.

Возобновление войны по-гугенотски

Коризанда не переставала подстрекать его перейти в наступление: «Не позволяйте выхватить у вас из рук хлеб (славу перейти в наступление первым), ибо нельзя допустить, чтобы младший (Конде) лишил преимуществ старшего. Я бесконечно страдаю, видя вас в нерешительности, не знающего, кто вам друг, а кто враг. Когда узнаете, сообщите мне об этом, а также о том, что вы решили». И через несколько дней: «Я очень рада узнать, что вы начали остерегаться. Разумеется, у вас больше преданных людей, чем вы думаете. Не забывайте того, что может послужить вашей безопасности и вашему величию, и если вы будете вынуждены подвергать себя опасности, покажите слугам и врагам свое уверенное и мужественное лицо. Это поможет тем, кто вас любит, стать еще более преданным, а тех, кто хочет вам повредить, заставит хорошенько, подумать, прежде чем напасть на человека, которого не в силах испугать даже сама смерть. Вы для меня дороже всех на свете. Проявите же себя еще более достойным дружбы той, которая никого не ценит и не уважает больше, чем вас». Когда Коризанда писала эти строки, она прекрасно знала, что подталкивает его к участи, которая неизбежно их разлучит. В 1585 г. состоялись их последние многодневные встречи. Как Химена, она хочет видеть его еще более доблестным, помогает ему деньгами. Однажды она приказала выпрячь из своей кареты лошадей для того, чтоб они тащили пушку, предназначенную для защиты Мон-де-Марсана.

Морней тоже старается всячески выказать ему свою преданность: «Этот принц не рожден, чтобы предаваться отчаянию, — писал он Монтеню еще в 1533 г. — и он всегда будет снимать свой плащ под ветром Юга, а не Севера, вы знаете истории Плутарха». Еще никогда ему не были так необходимы вызубренные в детстве истории о героях античности. Пусть король «выберет достойную его цель, — пишет Морней, — которой и посвятит свою жизнь. Ибо моряку, не имеющему цели, не поможет никакой попутный ветер, а тому, кто ее имеет, любой ветер помогает и сокращает путь, даже самый трудный и опасный». Распоряжаться собой и своей жизнью, принять решение, не отступать от него, навязать его своим друзьям, рисковать собой на передовой линии сражения, чтобы вырвать победу. «Или победить, или умереть».

Генрих ответил на буллу Сикста V манифестом, вывешенным на всех перекрестках, в котором он обращался к королю Франции с обжалованием приговора и требовал вселенского церковного собора. Были направлены депеши принцам крови и иностранным государям. В них он призывал признать в начинающейся войне борьбу законного престолонаследника против возмутителей общественного порядка. Первая поездка Сегюра по Европе, продолжавшаяся более полутора лет, не принесла удовлетворительных результатов. Немецкие принцы, опасаясь дать предлог императору отменить Аугсбургский договор, даже не посмели принять взнос в 500000 экю, которые Генрих собрал, продав некоторые из своих владений, для жалованья наемникам. Сегюр отправился в Англию, чтобы попросить у Елизаветы аванс в 200000 экю для этих же целей. Затем он опять вернулся на континент, чтобы убедить немецких принцев, потом швейцарские кантоны и скандинавских государей. «Наберите как можно больше рейтаров, пригласите лучших и самых опытных полковников и капитанов; начинайте набирать вторую армию с помощью короля Дании и христианских принцев, которые заинтересованы в успехе нашей войны, важной для всего христианского мира. Сделайте так, чтобы герцог Казимир принял на себя командование иностранной армией».

Укомплектование этой армии было делом долгим. А пока король Наваррский оставался со своим малочисленным контингентом верных сторонников, которые собирались для отдельной операции и расходились после ее окончания, тогда как ему противостояли войска Лиги, насчитывающие от 30000 до 40000 солдат, и королевские войска численностью в 30000 голов. Нерегулярно выплачиваемое жалованье и операции местного значения — таковы были особенности «войны по-гугенотски», делавшие невозможным продолжительное наступление.

В создавшихся условия поддержка Лангедока была жизненно необходимой, поэтому следовало срочно уладить возникшие накануне разногласия с Монморанси, что и было сделано в начале августа на военном совете. Король Наваррский, Конде и Монморанси опубликовали совместное «Заявление и протест по поводу мира, заключенного с Лотарингцами вождями и главными зачинщиками Лиги, созданной во вред французскому королевскому дому». Заглавие сохраняет видимость верности короне, враг — это Лотарингский дом, жертва — французский королевский дом, то есть как Генрих III, так и Бурбоны.

На самом же деле защитные рефлексы гугенотской партии уже дали о себе знать. В Дофине Ледигьер созвал депутатов из провинций и укрепил свои позиции благодаря местному дворянству, которое поставило ему 600 кавалеристов и 2500 пехотинцев. 23 июня был взят приступом город Шорж, в июле — крепость Ди, в августе — Монтелимар, в ноябре — Амбрен. Сам Генрих проявлял меньшую активность, он довольствовался тем, что потеснил три полка, вооруженные его женой, и вел переговоры с Маршалом Матиньоном с целью сохранить спокойствие на Юго-Западе.

Было нетрудно догадаться, что фронт будет не в Гиени, а севернее, на границе с провинциями лигистов. После непродолжительного похода герцога Монпансье, посланного Генрихом III для поддержания порядка, герцог Меркер и его бретонские лигисты заняли Пуату. Протестантский штаб послал д'Обинье и Могомери на помощь тем, кто оказывал сопротивление в Сентонже: Конде, Ла Рошфуко и виконту де Рогану. Конде потеснил Меркера у Вонтене и вынудил его отступить за Луару, затем начал осаду Бруажа. Если бы гугенотам удалось восстановить сентонжский коридор, они смогли бы перенести военные действия на католические провинции Луары и соединиться с большой немецкой армией, когда она подойдет.

Имея в виду эту перспективу, Конде уговорил сеньора де Рошмора взять неожиданной атакой Анжерский замок. Операция началась в конце сентября, но так неудачно, что ее организатор вскоре был блокирован с шестнадцатью солдатами в замке жителями города, которые решительно не хотели отдать Анжер гугенотам. Наместник Анжу Генрих де Жуайез получил приказ освободить замок. Хотя дело было явно проиграно, Конде продолжал упорствовать. Он решил выйти на помощь Анжеру, но когда он подошел к городу, все уже было кончено, Рошмор был убит, а его войска капитулировали. После нескольких небольших столкновений он отступил на Север к Бофор-ан-Валле, где Клермон д'Амбуаз набрал 600 солдат, но вынужден был вернуться назад, опасаясь быть окруженным королевскими войсками, продвигающимися к Пуату. Отступление закончилось бегством. Принц распустил свои войска и с большим трудом добрался до побережья Нормандии.

Известие о неудачном предприятии Конде, повлекшем снятие осады Бруажа, быстро дошло до ставки Беарнца, где открыто насмехались над Конде, и его репутации был нанесен серьезный урон.

Между тем Генрих III решил возложить бремя войны на тех, кто ему ее навязал, 11 августа он потребовал от органов государственного управления взять на себя финансовые расходы. Советчики должны были стать плательщиками. Он оценил расходы на войну в 400000 экю в месяц. 200000 он брал на себя, а остальные 200000 должен платить город Париж на месячное содержание трех армий. Духовенство, «поскольку это: священная война», должно продать часть своей собственности, а члены Парламента должны пожертвовать своим жалованьем ради правого дела. Когда все возмутились, король гневно ответил: «Нужно было слушать меня и сохранять мир, а не принимать решение о войне, сидя в лавке или торча на клиросе. Я очень боюсь, что уничтожая проповедь, мы подвергаем опасности мессу. Что касается остального, то речь идет о деле, а не о словах». Проводя политику «чем хуже, тем лучше», он ужесточил гонения на гугенотов, издав 7 октября эдикт, который предписывал переменить веру в двухнедельный срок. 30 ноября Генрих Наваррский ответил приказом конфисковать собственность лигистов.

Монтобанский манифест

Внешне это все еще была война проповеди и мессы, но на самом деле решалась судьба монархического государства. Лига теперь подвергалась сильному натиску просвещенной буржуазии и приходского духовенства, «Революция приходских священников» грозила смести одним ударом не только царствующего короля, но и передающийся по наследству трон. Гугеноты же, наоборот, были склонны отказаться от своих республиканских настроений, чтобы сплотиться вокруг своего наваррского «защитника». Они хотели обеспечить победу традиционным монархическим путем с помощью «объединенных католиков», не одобряющих Лигу. Для этого гугенотам было достаточно сослаться на слова человека с непререкаемым авторитетом — на самого Кальвина: «Всякая власть от Бога. Нужно повиноваться государям, даже неверным и язычникам, ибо они помазанники Божьи».

Если никто не сказал ни слова в защиту Генриха III, то Морней с присущим ему красноречием взялся защищать своего короля. Как единственный наследник короны, только Генрих Бурбонский способен спасти государство. Королевство уже является его собственностью, он готов приложить все свои силы, чтобы сохранить или восстановить традиционные монархические ценности. И что бы там ни говорили о ереси, Генрих — христианский принц, остальное — всего лишь разногласия, которые касаются теологов. «Предвыборная кампания» началась четырьмя манифестами, выпущенными в один и тот же день в Монтобане.

В них Генрих упрекал духовенство в поддержке Лиги и в подстрекательстве мятежников и честолюбцев, губящих бедный невинный народ. Дворянству он напоминал, что оно по рождению причастно к делам государства и должно хранить силы для отпора чужеземцам, которые рвутся им управлять. Третьему сословию он обещал мир и спокойствие. Агитаторы, разосланные по городам и весям, обещали устранить злоупотребления, уменьшить налоги, вернуть золотой век Людовика XII, отца народа. «Молитесь Богу, господа, чтобы он своим судом отличил тех, кто хочет счастья или несчастья этого государства, бедствия или общественного процветания…»

Наконец, к городу Парижу обратился Морней, потому что «он — зеркало королевства», и настаивал на необходимости национального единения против итальянцев королевы-матери, разоряющих страну, против кровожадных Лотарингцев с их непомерными претензиями, против ненавистных испанцев и их интриг. А вокруг кого должно происходить это единение настоящих французов? Вокруг Генриха Наваррского, французского, христианского принца.

Имея такую поддержку, Генрих заговорил властным, покровительственным тоном, подобающим его новой роли. В апреле он пишет наместнику провинции Ниверне, который ему не подчинялся: «Меня уведомили, что вы обходитесь с такой умеренностью и мягкостью с подданными моего сеньора, короля как одной, так и другой религии, что я решил написать вам это письмо, чтобы засвидетельствовать свое удовлетворение». Старейшины гугенотской партии одобряли такое поведение. Ле Ну пишет Морнею из Женевы: «Наш король становится все более добродетельным и богобоязненным… Будьте для него Сенекой и Бурром в одном лице, чтобы мы увидели в нем Тита. Но боюсь, что прежде ему следует в некоторых делах сыграть Цезаря».

Возвращение в Сентонж

И действительно, пришло время изобразить цезаря и надеть пуленепробиваемую кирасу, шлем, наручи и латные рукавицы, за которые он заплатил своему оружейнику 106 ливров. Маршал Матиньон продемонстрировал в Гиени достойную похвалы выжидательную политику: он не соединился с Майенном после неудачи Конде, не воспрепятствовал Тюренну взять в ноябре 1585 г. Туль. Однако для приличия следовало угодить лигистам, возмущавшимся этими проволочками, и он перешел Гаронну и приблизился к Нераку. Генрих находился там с 350 кавалеристами и 2000 аркебузиров, он позволил маршалу беспрепятственно расставить войско в полях и виноградниках по обеим сторонам дороги, потом приказал части всадников и аркебузиров осторожно пробраться в оборонительный ров у стен города, тогда как сам он во главе 40 солдат выскочил на передовую линию для отвлекающего маневра. Но Матиньон не вчера родился, он разделил войско, чтобы окружить неприятеля, дал королю Наваррскому погеройствовать под выстрелами аркебуз, потом удалился. Генрих догнал его, когда тот осаждал Касте-ан-Дорт, и вынудил в беспорядке отступить.

Закончив эту молниеносную операцию, Генрих оставил войска и помчался в Беарн. Рони и д'Обинье преисполнились праведным негодованием. Он проделал это только для того, чтобы увидеть Коризанду, а ведь Майенн-то уже приближается! Но Генрих знал, что делает: «Господин де Майенн не настолько неучтив, чтобы помешать мне прогуляться по Гиени». Майенн никогда не торопился. Кроме того, Беарнец не очень рассчитывал на свою маленькую армию, готовую разойтись после первого же сражения. Наконец, его присутствие было необходимо в Беарне, где Лига завоевывала позиции. Нужно было также укрепить обороноспособность крепости. Екатерина Бурбонская и Коризанда для большей безопасности укрылись в крепости Наварранкс. Генрих укрепил По и Совтерр, произвел смотр своей артиллерии и запасов пороха и, оседлав коня, помчался на Север.

При выезде из Беарна враги расставили ему ловушку, которая едва не стала для него роковой. Католики призвали к мятежу, когда он 12 марта во весь опор скакал через город. 14 марта он был в Нераке*) и оценил масштабы надвигающейся опасности. Матиньон не спешил его атаковать, но подоспевший Майенн не собирался его щадить. Обе королевские армии соединились в Бордо и заняли берега Гаронны. «Они обложили меня, как зверя, и думают завлечь в свои сети. Но я хочу проскользнуть меж ними, даже если придется сделать это ползком». Подобные наспех набросанные записки он рассылал друзьям, чтобы призвать их на помощь.

Объявив, что едет в Лектур, на Юго-Запад, он прорвался на Северо-Восток с сотней кавалеристов и сотней аркебузиров и свернул на Дамазан. Потом оставил свой отряд, взяв с собой только 20 дворян и 20 своих личных гвардейцев, и прошмыгнул по проселочным дорогам, где он неоднократно охотился. Три часа сна в Комоне, потом ночная переправа через Гаронну и стремительная скачка через вражеские кордоны до Марманда. Утром 17 марта он был в Сен-Фуа, где к нему присоединилась его свита. Он был спасен.

Правда, среди его врагов не было согласия. Осторожный Матиньон отказался участвовать в общей кампании с Майенном, который только и грезил, что о победах. Его не получавшее жалованье и ненавидимое населением войско было неспособно к крупномасштабным операциям. Волоча из города в город несколько пушек, он взял Касте, Сент-Базей и Кастильон, жалкие «хибарки», где он поживился «парой голодных крыс и летучих мышей». Между тем Генрих продолжал бегство на Север. 2 апреля он прибыл в Бержерак, оттуда поскакал в Сентонж, так как пришло время перенести войну во Францию его врагов, «в их утробу», выйти из Гиени, где он оставил Тюренна, восстановить силы в Ла Рошели и двинуться к Луаре. Конде после бегства вернулся в Сентонж с небольшим английским флотом, но его кузен не собирался доверять ему руководство операциями. Принц доказал, что не был хорошим стратегом.

Генрих III, чтобы ответить на нарекания лигистов, согласился начать новое наступление. Были сформированы три армии, две из них поручены его миньонам, «герцогам». Жуайез в июне вышел в направлении Лангедока, а д'Эпернон — Прованса. Третья, самая большая, королевская армия под командованием маршала Бирона имела задачу занять Сентонж.

Прибыв 2 июня в Ла Рошель, Генрих обнаружил, что гугеноты разошлись во мнениях по поводу дальнейших действий. Неприятель угрожал крепости Маран в северной части города. Изолированный остров среди онисских болот, она была одновременно и защитой и угрозой для ларошельцев. Они хотели разрушить цитадель, чтобы она не стала опорным пунктом для врага, но местная знать, боявшаяся ответных разрушений королевскими войсками ее замков, воспротивилась этому плану. Столкнулись две концепции ведения войны: с одной стороны, защита города, в которой была заинтересована республиканская община, с другой — война замков, соблюдавшая интересы дворянства. Но времени для размышлений не было, так как приближался Бирон. Генрих отправился в крепость Маран и усилил ее средства защиты. Поскольку ларошельцы не торопились с подкреплением, он ввел туда войска, завез продовольствие и поднял боевой дух жителей. Похоже, король Наваррский в первый раз заинтересовался тактикой защиты крепости, чертежами ее оборонительных сооружений, бастионов и рвов. Рони проявил там свои инженерные знания. Из Ла Рошели привезли на повозке большую кулеврину, фамильярно прозванную «Пугало для Майенна», она хорошо сослужила свою службу. Когда 10 июля маршал появился перед крепостью, он сразу же натолкнулся на яростное сопротивление ее защитников. Целый месяц его голодная, больная и искусанная комарами армия истощала силы в безуспешной осаде. В довершение всего Генрих перехватил обоз с 5000–6000 ливрами жалованья для солдат. После этого Бирон вынужден был подписать перемирие.

Во время осады Марана Генрих не забывал Коризанду. Это не значит, что он был ей верен, но стоит ли требовать от него невозможного? В Ла Рошели он ухаживал за дочерью адвоката, Эстер Эмбер, которая вскоре забеременела, но Коризанда оставалась его единственной надежной подругой: «Я ни на минуту не забываю о своем малыше». Она была также полезным информатором. Благодаря ее сообщениям о положении в Беарне Генрих мог руководить деятельностью своей сестры Екатерины.

В Париже общественность все больше приходила в негодование. Военные действия не приносили никаких результатов, короля обвиняли в сговоре с гугенотами. Гиз провел в столице три месяца, чтобы уяснить настроение жителей, и 26 апреля он вырвал у короля приказ продать собственность гугенотов для финансирования войск, но этого оказалось недостаточно, и король прибегнул к продаже новых должностей, специально созданных по этому случаю. Регистрация «налоговых эдиктов» вызвала неудовольствие Парламента, после чего измученный Генрих III покинул столицу под тем предлогом, что в Лионе ему будет удобнее следить за военными операциями герцогов.

Первый результат был не блестящим. Жуайез встретил в Жеводане неожиданное сопротивление. В отместку он захватил несколько крепостей, которые его солдаты разграбили и подожгли, тогда как гугеноты, в свою очередь, взяли Сен-Пон и Лодев. Что касается Майенна, то он не смог скрыть своего разочарования. В своих мемуарах «Путешествие по Гиени», дающих несколько приукрашенную версию событий, он пытается объяснить свою неудачу эгоистическим поведением Матиньона и беспечностью Генриха III.

Понимая, что ему не устоять против королевских войск, Генрих решил обратиться к загранице. Он знал, как французы ненавидят немецких рейтаров, вооруженных пистолетами, и еще больше оснащенных холодным оружием ландскехтов, опустошавших страну и отбиравших все подчистую: урожай, скот, сельскохозяйственные орудия. Но он также знал, что без их помощи он не выстоит. «Торопитесь, торопитесь, торопитесь, — нетерпеливо пишет он Сегюру, вербовавшего наемников в Саксонии, — преодолейте все трудности, промедление нас погубит».

На восточной границе герцог Гиз готовился преградить путь наемникам, он укрепил свои позиции, отобрав у своего союзника, герцога Бульонского, города Рояруа и Рокур. Герцог Омальский взял Доллан, Ле Кротуа и попытался захватить Булонь, чей порт мог послужить базой для Армады. Собравшиеся в аббатстве Уркам лигистские принцы сплотили свои ряды вокруг кардинала Гиза и решили, если понадобится, не повиноваться Генриху III.

Новая игра королевы-матери

Возникшие обстоятельства внушили Екатерине Медичи страх перед лигистами и желание договориться с зятем. Из Шенонсо, куда она отправилась, чтобы быть к нему ближе, королева-мать сделала ему кое-какие авансы. Он же хорошо знал, что королевская казна пуста, что Генрих III не сможет вести войну в одиночку, что вся страна страдает от голода из-за неурожайного лета. «Почти по всей Франции, — писал Л'Этуаль, — умирающие с голоду люди ходят группами по полям, собирают недозревшие колосья и тут же жуют их, чтобы хоть как-то утолить голод». Толпы нищих наводнили улицы Парижа. Учитывая все это, хоть Генрих и согласился 10 августа на переговоры, он не спешил их начинать, не найдя, кроме того, в предложениях Екатерины «никаких признаков доброй воли».

Решив преодолеть все препятствия. Екатерина пустилась в путь, несмотря на нездоровье и небезопасные дороги, и проникла в самое сердце протестантской страны, слезно увещевая зятя: «Я прошу вас не терзать меня проволочками и доказать, что вы испытываете желание меня видеть, как неоднократно говорили нашим посланцам». Она назначила встречу в Сен-Межсане и прождала его там две недели. «Он издевается надо мной». Генрих с превеликим удовольствием заставлял ее томиться, он мстил за свою мать. Наконец он согласился встретиться с ней в замке Сен-Брис. Он прибыл туда первым вместе с Конде и Ла Тремуйлем. Приехавшая вскоре старая дама заигрывает с ним, обнимает, щекочет своими толстыми пальцами. Может, она пытается нащупать, носит ли он под камзолом кольчугу? Генрих расстегивает камзол и показывает ей свою незащищенную грудь: «Мадам, это не в моих правилах».

Последующий за этим мольеровский диалог был не менее пикантным: «Ну что, сын мой, давайте договоримся». — «За мной дело не станет, это как раз то, чего я желаю». — «Сначала скажите, каковы же ваши желания?» — «Мои желания, мадам, это желания Ваших Величеств». — «Оставим эти церемонии, скажите напрямую, чего вы просите». — «Мадам, я ничего не прошу и прибыл сюда только для того, чтобы получить ваши распоряжения». — «Нет, все же признайтесь без околичностей». — «Мадам, мне не в чем признаваться». Тогда Екатерина прибегает к колкостям, пытаясь его разозлить, потом снова обхаживает, журит, повествует о своих тяготах и огорчениях. «Мадам, эти тяготы вам нравятся и питают вас. Без них вы бы долго не прожили». — «В конце концов, наступил момент истины. Вы думали заполучить рейтаров, а у вас их нет», — сказала она ему. «Мадам, я здесь не для того, чтобы узнать об этом от вас». В заключение они договорились только о коротком перемирии, срок которого истекал через несколько дней, 6 января 1587 г.

Во всем этом нет ничего удивительного, так как, судя по переписке Екатерины и Генриха III, ни он, ни она не собирались идти на уступки. У старой сводни оставался единственный козырь, ее внучка, Кристина Лотарингская. Во время своего пребывания в Оверни Маргарита дала волю своему необузданному темпераменту. Недавно узнали, что в Юссоне она соблазнила своего тюремщика, приставленного к ней братом. Ее безнравственное поведение стало общеизвестным. Учитывая это, можно было расторгнуть брак короля Наваррского и женить его на Кристине. Генрих III воспротивился плану матери, он чтил брачные узы больше, чем сестра: «Я хочу, — писал он, — чтобы ее поместили в таком месте, где муж мог бы ее видеть, когда захочет, чтобы попытаться завести детей». Главное заинтересованное лицо, по-видимому, и не подозревало ни об одном из этих прожектов, и с 18 декабря страсти начали накаляться. Екатерина глумилась над ним. «Сир, — сказал ему герцог Омальский, — вы только думаете, что вы вождь гугенотов. Ваша власть зависит от старейшин Ла Рошели, и без их распоряжения вам не получить ни одного денье». Д'Обинье передал нам его ответ: «Мы не занимаемся денежными делами, ибо среди нас нет итальянцев (сам герцог был из итальянского дома Гонзагов). Я делаю в Ла Рошели все, что хочу, а хочу я только то, что должен».

Гугенотам не терпелось взяться за оружие, они даже попытались захватить королеву-мать в надежде получить за нее большой выкуп. Из Ла Рошели, несмотря на сильный шторм, Генрих отплыл в Тальмон и взял город за четыре дня, потом занял несколько других городов. «Я две недели не спал в постели», после того как рисковал жизнью на передовой и собственноручно рыл траншеи. Он отослал Тюренна в Гасконь и со дня на день ждал немцев. Пришло время направиться к Луаре, но прежде он снова обратился ко всей стране (14 июля 1578 г.) с заявлением. Напомнив о том, что он смог одержать верх над четырьмя или пятью посланными против него армиями, он объявил о своем намерении освободить Францию от тирании Гизов и восстановить власть короля. Но прежде всего нужно было в этом убедить самого короля. Однако Генрих III был еще не готов порвать ради него с Лигой.

Глава третья

Кутра

1587–1588

Когда королева-мать 26 марта 1587 года вернулась в Париж, обстановка там была очень тревожной. Ее сына час от часу все больше ненавидели и позорили, а священники продолжали неистовствовать. Провал переговоров в Сен-Брисе показал бессилие короля победить гугенотов как оружием, так и дипломатией. Он — бездарный человек или изменник. Склонились к первой гипотезе. Несмотря на свою католическую веру, которая была его единственным козырем, Генрих III был самым заурядным тираном, учитывая его сумасбродство и расточительность, слабости и эротические аномалии. Штаб Лиги, состоявший в большинстве из юристов второго эшелона, мечтавших добиться политической власти, с легкостью настроил против короля нищую и голодную парижскую чернь. В ее глазах он был своевольным властителем, сборщиком ненавистных налогов и поборником ереси.

Политическая обстановка

Мнения в Счетной Палате и Парламенте разделились. Многие советники склонялись в пользу Лиги, которая казалась им единственно способной реформировать государство в соответствии с династическими или, скорее, олигархическими нормами, к каковым эти судейские давно уже стремились, но уличные беспорядки, кровожадность черни и неистовство проповедников возмущали самых знатных и зажиточных членов Парламента, склонных поддерживать власть и заведенный порядок. Пьер де Л'Этуаль и Жан-Огюст де Ту принадлежали к этой группе, верной монархии, несмотря на слабость короля, и именно их глазами мы видим это движение или, скорее, «эту революцию». У короля еще были союзники среди городских властей, хотя они не одобряли фискальной политики, разоряющей средний класс.

В королевском окружении тоже не было единства. Жуайез, в то время самый любимый из его миньонов, из личных амбиций склонялся в пользу Лиги. Вилльруа, один из главных министров, как и королева-мать, выступал за координацию усилий короля и Лиги. Другие, как, например, маркиз д'О, хотели держать короля в стороне от схватки, чтобы не нарушить ход придворных развлечений. Д'Эпернон не нападал на Бурбонов и советовал помириться с королем Наваррским. Если верить мемуарам маршала де Таванна, гугеноты даже пытались договориться с Гизами через Ла Ну, чтобы совместно выступить против Генриха III, но безуспешно. Генрих Гиз контролировал часть территорий собственными силами. Агенты Лиги создавали в городах Севера местные комитеты. Гиз осадил Седан и Жамез, крепости, принадлежавшие герцогу Бульонскому, где укрепились пикардийские, лотарингские и шампанские гугеноты. Он не шел ни на какие сделки ни с королевой-матерью, ни с Генрихом III. Впрочем, было некогда спорить, так как приближались вражеские армии. Немцы сосредоточились на границе, а король Наваррский приближался к Луаре. С какой же стати защитник католической партии согласится ослабить свое положение только ради того, чтоб угодить королю? Он считал своей задачей остановить нашествие рейтаров и с этой целью сосредоточил свои войска в Шомонан-Бассиньи. Генрих III руководствовался другой логикой, логикой Макиавелли: использовать своих противников друг против друга. Гиз, как он думал, не выйдет невредимым из столкновения с немцами и швейцарцами. Лигист Жуайез отправится прощупать Беарнца. Что касается его самого, то он оставит за собой основную армию, ту, что стояла на Луаре. Как знать, быть может, судьба уготовит ему роль третейского судьи и в любом случае он останется недалеко от столицы, брожение которой его не на шутку тревожило.

Жуайез в Пуату

Жуайез знал, что благосклонность короля идет на убыль, и теперь тот предпочитает ему д'Эпернона. Он решил добиться признательности Генриха III другими средствами. Почему бы ему не стать во главе Лиги? Правда, для этого требовалась воинская слава, но ее могла принести ему начинающаяся война. Он набрал четыре полка аркебузиров, всего 6000 человек, и 24 эскадрона кавалеристов, всего 2000. Сконцентрировав свое войско в Сомюре, в конце июня 1578 г. он двинулся в Пуату. Узнав об этом, его противник заранее насмехался над подвигами, которых можно было ожидать от этого надушенного франта, мишени всех скабрезных шуток, бичующих противоестественные наклонности короля и его друзей. Однако Генрих знал, что на поле битвы он не сможет без поддержки извне противостоять королевской армии.

Тогда он освободил перед Жуайезом пространство, оставив города, не имеющие стратегического значения, а самые важные обеспечив продовольствием, порохом и другими припасами, после чего заперся в Ла Рошели, «спрятавшись там, как в скорлупе». Жуайез стремился к эффектным действиям. Он вел войну с умышленной жестокостью, подвергал полному уничтожению целые гарнизоны, например, в Ла-Мотт-Сент-Элуа, где побежденные были буквально разрезаны на куски победителями, чтобы те «испытали остроту своих шпаг». Провинция Пуату была завоевана за месяц, но армия быстро устала. Ее ослабили болезни и дезертирство. Кроме того, Жуайеза беспокоили известия из Парижа, звезда герцога д'Эпернона неуклонно восходила. Оставив войско на Жана де Бомануара де Лавардена с поручением вести его в Турень, 15 августа он спешно отбыл в Париж.

24 августа Генрих вышел из своего ларошельского убежища. Несмотря на осторожные советы своего окружения, он бросился в погоню за королевской армией и догнав, изматывал ее партизанскими налетами своего мобильного войска в составе 200 кавалеристов и 300 аркебузиров. Лаварден, чтобы дать отдых солдатам, заперся в Ла-Э-Декарте, откуда Генрих не смог его выкурить за неимением артиллерии, но все же вернул за две недели Пуату и приблизился к Луаре.

В это время Генрих III покинул столицу под недремлющим оком своей матери и отбыл в Этамп, где д'Эпернон должен был принять командование 24-тысячной южной армией. Жуайез получил разрешение набрать вторую армию, чтобы продолжить прерванное наступление в Пуату, и уехал в Тур ожидать подкрепления, которое вел к нему Меркер. Король Наваррский использовал эту короткую передышку, чтобы найти новых сильных союзников в лице своих кузенов, католических Бурбонов. С некоторых пор он старался привлечь их в свой лагерь, чтобы создать династический фронт против Гизов, алкавших «гибели Бурбонов». Ему это удалось. Оба принца покинули двор и прибыли в замок Боннетабль, находившийся недалеко от западного фронта. Старший, Франсуа Бурбон, принц де Конти, был заика, да и глуповат, но зато он был старшим в своей ветви. Когда Иоганн Казимир потребовал принца крови для командования армией, которую он набрал в Германии, Генрих назначил Конти. Второй, Карл Бурбон, граф де Суассон, был сыном от второго брака покойного принца Конде. «Это благородный принц, — писал Морней Уолсингему, — что бы вам о нем ни говорили, и наша железная дисциплина пойдет ему на пользу». Суассон собрал вокруг себя дворян из Мена, Анжу и Нормандии и пошел на соединение с королем Наваррским.

С 200 кавалеристами и конными аркебузирами Тюренн был послан ему навстречу. Он атаковал арьергард Меркера и разграбил их снаряжение, потом продвинулся до Люда и Ла Флеша, чтобы взять там новых волонтеров, 300 дворян и 1000 аркебузиров. Узнав об этом, Жуайез решил преградить ему путь с войсками Меркера и остатками своей первой армии, но пока они объединялись, Тюренн и Суассон успели дойти до Монсоро. Когда Жуайез наконец добрался до Сомюра, он узнал, что враг переправился через Луару, и заметил вдали арьергард гугенотов, идущий по дороге на Луден.

Битва при Кутра

Собрав все свои войска, Жуайез начал преследовать гугенотов кратчайшим путем, чтобы преградить им дорогу еще до Дордони. По пути к нему присоединились королевские полки, подошедшие из Бруажа и Ниора. Объединившиеся армии направились в район Гитра и Кутра, чтобы напасть на гугенотов на трудной переправе. 17 октября Жуайез был в Шале, на следующий день — в Ла Рош-Шале. Король Наваррский находился совсем рядом, за притоком реки Иль. Генрих понимал, что сражение неизбежно. Он созвал дворян из Пуату, Сентонжа и Ангулема и попросил сопроводить его только до переправы через Иль.

Узнав, что Беарнец собирается переправиться на следующий день к Кутра, Жуайез приказал своей кавалерии на заре приблизиться к городу. Там он осведомился о короле Наваррском и его войсках, но никто о нем ничего не слышан. Опасаясь, что подошел раньше времени и упустил противника, который, возможно, сейчас переправляется через Дордонь, он вернулся в Ла Рош-Шале и отдал необдуманный приказ войскам рассредоточиться по городам. В это время, находясь в таком же неведении, как и противник, Генрих Наваррский начал переправу на уровне Кутра. Жуайеза немедленно предупредили, но из-за этой задержки была упущена возможность остановить гугенотов за Дордонью, и Беарнец первым подошел к Кутра. Можно понять досаду Жуайеза и его решение немедленно атаковать, даже находясь в невыгодном положении, чтобы не дать врагу продвинуться дальше.

Генрих также находился на сомнительно благоприятных позициях — он был прижат к слиянию Иль и Дордони, отрезавшей ему путь к отступлению, и он уже накануне переправил свою артиллерию на другой берег. Тем не менее он решил принять сражение и приказал переправить назад пушки.

Кутра — это его первое настоящее сражение. До сих пор он осмеливался только на небольшие столкновения и брал города внезапным штурмом. Прибытие Жуайеза заставило его проявить свой талант на более высоком уровне. Известно, что были высказаны разные суждения о полководческих способностях Беарнца. Историк Мишле писал: «Мы считаем несправедливыми слова Наполеона, который называл его „мой храбрый кавалерийский капитан“. Мы считаем также слишком суровыми слова принца Пармского: „Я думал, что это король, но это всего лишь кавалерист“». Историк из чувства патриотизма высказывает более благоприятное суждение: «Во Франции все импульсивно!» Сказано не в бровь, а в глаз. По сравнению с принцем Пармским, величайшим полководцем своего времени, король Наваррский, конечно, всего лишь посредственный тактик. Никакого стратегического решения, никакого глубоко продуманного плана, никакого гениального озарения, чтобы внезапно потеснить противника, окружить его, наголову разбить или упорно преследовать. Генрих не мыслит стратегически, он моментально реагирует на сложившуюся ситуацию, и именно в этом заключается его талант. Когда он считает, что нужно сражаться, тогда обостряются все его чувства, безупречная наблюдательность и проницательность. Оценить на глаз местность, молниеносно использовать благоприятные обстоятельства и застать врасплох — вот что он делает в совершенстве. Юношеский пыл и личная храбрость, когда он силой примера вел за собой свои эскадроны, позволяли потом с успехом использовать ситуацию. Воистину он был настоящим воином.

Ночь прошла в размещении армии на небольшой равнине диаметром в 600–700 шагов, которая простиралась на восток от города Кутра. Армия стояла спиной к деревне. Слева от нее был ручей и песчаный пригорок, где разместилась артиллерия, справа — охотничьи угодья, примыкающие к замку маршала де Сент-Андре и пересеченные небольшой ложбиной, где затаились аркебузиры. Были использованы малейшие неровности местности. Армия развернулась сомкнутым строем. В центре, на холме, полукругом стояла пехота, на левом фланге — три кавалерийских эскадрона под командованием Беарнца, Конде и Ла Тремуйя, на правом фланге — эскадроны Тюренна. Между эскадронами рассредоточились аркебузиры.

Жуайез появился в 7 часов утра. Противостоящие силы были примерно одинаковы: 4000–5000 пехотинцев с обеих сторон, 1200–1500 кавалеристов у гугенотов, 1500–1800 у католиков. Гугеноты были опытными воинами, однородной массой серых кирас под колетами из буйволиной кожи. Вокруг Жуайеза, наоборот, находился цвет золотой придворной молодежи, блестящие и храбрые дворяне, изнывающие от нетерпения обрушиться на еретиков, но без военного опыта, одетые, словно на увеселительную прогулку, в бархатные плащи и шелковые шарфы, в шляпах с султанами из разноцветных перьев, вооруженные клинками с насечкой. Их армия разместилась у подножья склона; неумело дислоцированная артиллерия вскоре продемонстрировала свою неэффективность и была перемещена в ходе сражения. Сосредоточенная на двух флангах пехота не имела прикрытия. Что касается тяжелой кавалерии, которую Жуайез вооружил копьями, то она должна была перемежать ряды пехотинцев. Сражение развертывалось быстро. Поистине библейский пролог воздействовал на души воинов. Генрих предусмотрел этот сценарий, который напоминал о великих мгновениях избранного народа. Он обратился к своим кузенам Конде и Суассону, в первый раз идущим с ним в бой: «Помните, что в вас течет кровь Бурбонов! И с нами Бог! Я покажу вам, что я старший в роду!» Конде ответил: «А мы проявим себя доблестными младшими!» С небольшой речью он обратился к солдатам и попросил для них благословения Всевышнего. Потом пасторы прочли молитву. После чего армия по просьбе Агриппы д'Обинье запела 117-й псалом: «Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовеки милость Его». Казалось, вернулось время крестовых походов. Католики не поняли этого благочестивого порыва. «Черт возьми! Эти трусы дрожат от страха, они исповедуются!» «Господа, — ответил старый сеньор де Во, — когда у гугенотов такие лица, это не к добру».

Вскоре загремели орудия гугенотов, внося смятение в ряды королевской кавалерии, которую Лаварден увлек за собой в атаку. Ему удалось прорваться через эскадрон Ла Тремуйя и пройти сквозь пехотинцев. В это же время Монтиньон потеснил эскадрон Тюренна. Жуайез решил, что победа уже обеспечена и вступил в бой со своими ротами, но достигнув подножья холма, натолкнулся на вражескую кавалерию и подставил свой фланг под обстрел аркебузиров, размещенных на дороге. Тогда пришли в движение эскадроны трех Бурбонов, вызвав беспорядочное бегство первых королевских рот. Жуайез попытался их остановить, бросившись наперерез бегущим. Стесненные своими большими копьями и выбитые из седел кавалеристы вступили в рукопашный бой, в котором участвовали Тюренн, Конде, а вскоре и сам Генрих, водрузивший на шлем султан из белых перьев: «Расступитесь, не мешайте мне, я хочу, чтобы меня увидели в деле». Схватив какого-то солдата, он крикнул ему: «Сдавайся, филистимлянин!»

Для Жуайеза все было потеряно, он кинулся в самую гущу сражения и погиб. Гугеноты одержали победу за два часа, беспорядочно отступающая королевская армия оставила на поле брани около 2000 погибших. Гугеноты, по словам Морнея, потеряли двух дворян, но «не очень знатных» и примерно 30 солдат. Для французского дворянства это был второй Азенкур, — в битве у Кутра полегло более 300 его сынов.

Вернувшись в Кутра, Генрих застал заполненный пленными замок. Войдя в зал, он увидел на столе тело Жуайеза, к которому молча один за другим подходили его соратники. В комнате наверху, куда Беарнец велел принести обед, его окружила толпа, и пастор Шандье не упустил случая произнести патетическую речь: «Счастлив принц, у ног которого лежат его униженные враги, который видит вокруг своего стола плененных, а в своей комнате — знамена врагов, и который в счастье сохраняет такое же спокойствие, как и в невзгодах».

В католическом лагере узнали о сражении при Кутра по слухам. Сначала решили, что речь идет о небольшом столкновении, но вскоре известие о гибели Жуайеза повергло всех в оцепенение. Удивительным было также и то, что победоносная гугенотская армия не давала о себе знать после события, и распространился слух, что Генрих тоже убит. На самом деле победа удивила в первую очередь самого победителя, и он не знал, что с ней делать. Многочисленные мемуары, написанные его окружением, отражают эту растерянность. По рассказу Морнея, собравшийся сразу же Совет высказал мнение, что после такого усилия необходима небольшая передышка, которую нужно использовать для реорганизации армии в Гаскони с помощью Конде и Монморанси. Причина решения о временном прекращении военных действий понятна. Во-первых, кавалерия потеряла много лошадей, требовалось пополнить конский состав, а также заменить поврежденное обмундирование и оружие. Во-вторых, дворяне Пуату, собравшиеся для битвы, сразу же после нее разъехались по своим замкам. Но была и более глубокая причина: обострились разногласия между Генрихом и Конде. Конде хотел немедленно отправиться к Луаре, чтобы взять Сегюр. Он покинул со своими войсками лагерь, на некоторое время остановился в Ангумуа, напрасно ожидая Монморанси, потом отправился на предполагаемую встречу с рейтарами. Между тем здоровье принца ухудшилось. Частично его войско разбрелось, и он вынужден был остановиться в Сенте, где слег в постель. Встреча с рейтарами не состоялась.

Тем временем его кузен 22 октября вечером отправился в путь с 500 всадниками, но не на Север, а в Беарн. 9 ноября он был в Наварранксе, где встретил свою сестру и Коризанду. Он прибыл с трофеями Кутра и положил к ногам своей возлюбленной 22 знамени и столько же вымпелов, открыв новую главу из «Амадиса». Однако их любовь уже утратила былой пыл. В тридцать четыре года Генрих преждевременно поседел, щеки его впали. Коризанда расплылась и лишилась былого очарования. Эстер Эмбер из Ла Рошели вот уже два года получала средства из бюджета Беарнца как его официальная любовница. Генрих провел в Наварренксе только одну ночь и уехал на свою любимую псовую охоту. Коризанда ждала его в своем замке Ажетмо, куда он заехал 3 декабря. Это было их последнее свидание. Король Наваррский отправился в Мон-де-Марсан, пообещав скоро вернуться. Но он уже никогда не вернется.

Глава Бурбонского дома приехал в Наварранкс не один, он привез с собой своего кузена Шарля де Суассона, тоже овеянного славой Кутра. Созревшая в безбрачии Екатерина повидала дюжину претендентов на ее руку всех возрастов, национальностей и религий, их предлагал ей брат, несмотря на последнюю волю Жанны д'Альбре выдать ее замуж только за протестантского принца. Но все они были ей в равной степени антипатичны. Появление этого высокого, стройного, элегантного и утонченного молодого человека глубоко ее взволновало. Естественно, начался роман, с молчаливого согласия Генриха и Коризанды. Будущее Екатерины казалось безоблачным и счастливым.

Смерть принца Конде

Пришло известие о скоропостижной кончине принца Конде. После крушения своих планов больной принц остановился в Сенте, вероятно, полностью не оправившись от раны копьем в живот, полученной в битве при Кутра. После двухмесячного отдыха он вместе с женой, приехавшей ухаживать за ним, вернулся в Сен-Жан-д'Анжели. Принц посчитал себя здоровым и снова начал ездить верхом. 3 марта во время игры в кольца у него открылась сильная рвота, и через два дня он умер. Ему было тридцать пять лет. Морней сообщил своему государю роковое известие в очень осторожных выражениях: «Наши сухожилия и руки порой причиняют нам боль, — сказа он ему, намекая на вражду двух кузенов, — однако это наши сухожилия и руки». Генрих перефразирует это образное выражение в своем письме протестантским церквам, заметив, что с принцем они потеряли свое второе око, он же потерял боевого товарища. Потеря была особенно тяжелой для самых истовых из гугенотов. Тело вскрыли, так как внезапная смерть показалась загадочной, и подозревали отравление. Выехавший вскоре в Сентонж Генрих по дороге узнал странную новость. После смерти принца поймали пажа принцессы Конде, Шарлотты де Ла Тремуй, который собирался пересечь итальянскую границу с деньгами и драгоценностями своей госпожи. На допросе он обвинил принцессу в отравлении мужа и ухитрился сбежать. Невзирая на беременность, Шарлотта была арестована. Ее дворецкий под пытками признался, что яд был прислан из Парижа, и он думает, что его прислал д'Эпернон. Может быть, Генрих III поручил своему фавориту отправить на тот свет принца Конде с помощью его жены? Однако это было всего лишь предположение, и сомнения существуют до сих пор. Умер ли Генрих Конде от раны или перитонита, или от яда? Многие врачи обсуждали и обсуждают эти версии.

Смерть Конде потрясла весь протестантский мир. Что касается католиков, то они, разумеется, использовали растерянность и распри своих врагов. Лаварден, объединив королевские войска, осадил Маран. Генрих поспешил туда, но слишком поздно, чтобы спасти город. Тогда он удалился в Ла Рошель. Новости из Парижа были таковы, что казалось предпочтительнее занять выжидательную позицию. Агонизирующая монархия в любой момент могла рухнуть, оставив его один на один с Лигой. Год с лета 1588 по лето 1589 будет для него, и он это прекрасно понимал, решающим испытанием, «пробным камнем».

Глава четвертая

Пробный камень

Май 1588 — август 1589

Предсказатели объявили 1588 год катастрофическим. В конце весны враждебные стихии обрушились на короля Франции. Генрих Наваррский с тревогой следил за этой неравной борьбой, понимая, что его собственная судьба связана с жизнью этого жалкого человека, в течение месяцев он лавировал, чтобы сблизиться с ним для объединения усилий. Вопреки ожиданиям, ему это удалось, но проклятие 1588 года распространилось и на 1589 год. 2 августа он останется один на один с надвигающейся грозой.

Генриха III раздражала опека Гизов. Его неловкие усилия освободиться от нее еще больше затягивали наброшенную на него сеть. Его мать с ужасом наблюдала за этой агонией. Она сделала ставку на Гизов из ненависти к своему зятю-еретику, но также и с целью укрепить семейственные узы со всем Лотарингским домом через другого своего зятя, герцога Карла, поэтому она старалась подвести базу к наследованию короны его сыном, а ее внуком, маркизом де Пон-а-Муссоном. Однако ее не переставало волновать неповиновение Гизов. В начале 1588 г. Гизы провели в Нанси тайные совещания с руководителями движения. Чтобы удовлетворить желания Филиппа II, который готовился дать приказ к отплытию Армады, они подали сигнал к общему наступлению против сил Реформации. Генриха III вынудили принять ряд мер, которые ему претили: признание Лиги, предоставление лигистам командных постов и укреплений, опала д'Эпернона, утверждение решений Трентского собора, продажа собственности протестантов, казнь пленных. На экю испанского короля принцы начали вооружать своих сторонников в Париже и его окрестностях.

Парижские баррикады

С одобрения герцога Гиза парижская Лига создала структуру, более пригодную для ее повсеместного распространения. Тайный Совет был расширен до двенадцати членов, а город разделен на пять округов (левый берег, Сите и три округа на правом берегу), за каждым из которых надзирал полковник при поддержке капитанов, обеспечивавших кадрами вооруженные силы. Список людей, готовых к восстанию, насчитывал 20000-25000 человек.

4 апреля было решено схватить и убить д'Эпернона, потом идти на Лувр. Информатор Пулен поставил в известность короля, он же разоблачил и второй заговор, организованный сестрой Гиза, герцогиней де Монпансье. Генрих III приказал укрепить Лувр и расставить в предместьях швейцарские полки. Он дал небольшую армию д'Эпернону, чтобы тот контролировал Нормандию, а если будет нужно, спешно вернулся в Париж. Приняв эти меры предосторожности, король отбыл молиться в Венсенн. В Суассон к Меченому отправился Белльевр, чтобы от имени короля отговорить его показываться в столице. Королева-мать, все еще не оставлявшая надежды на примирение, вручила Белльевру послание противоположного содержания. Генрих Гиз послушался Екатерину. 9 мая он был в Париже.

Увидев входящего в Лувр Генриха Гиза, король впал в бешенство. Встреча грозила закончиться кровью, но благодаря увещеваниям королевы-матери, Гиз вышел из дворца целым и невредимым. Сопровождаемый толпой, он с триумфом прошествовал в свой особняк на улице Маре. Следующие два дня герцог неоднократно беседовал с Екатериной Медичи. Генрих III использовал это время, чтобы ввести в Париж швейцарские войска и французских гвардейцев. Досадная неосторожность — одного их вида, как это часто бывало в истории парижских революций — оказалось достаточно, чтобы вызвать восстание. По призыву парижского комитета Лиги вооружились даже те, кто к ней не принадлежал. 12 мая были сооружены баррикады, разобщившие королевские войска. Следовало дать приказ к отступлению, но король мог это сделать только с помощью своего соперника. Условия герцога Гиза, которые он выдвинул королеве-материи, были категорическими: политическая власть для него и его друзей, война до победного конца против Беарнца и гугенотов. На следующий день, когда лигисты готовились осадить Лувр, а Екатерина продолжала вести переговоры, Генрих III бежал. Оседлав коней, он и несколько его верных друзей галопом домчались до Сен-Клу, потом отправились в Рамбуйе, затем в Шартр. Озадаченные парижане оценили последствия восстания. Раз Генрих III бежал, значит, это они его выгнали. Революционная столица пошла против своего короля.

Генрих Наваррский узнал эту сногсшибательную новость в Сен-Жан-д'Анжели. Согласно рассказу Пьера де Л'Этуаля, Генрих какое-то время безмолвствовал, потом встал и жизнерадостным тоном воскликнул: «Беарнец покамест не у них в руках!». Событие подчеркивало неслыханную слабость короля и его трагическое одиночество. Рано или поздно ему придется прибегнуть к гугенотской партии. Поэтому Генрих с помощью Морнея начал настоящую заманивающую операцию. Господин Буассо повез Генриху III докладную записку о сложившейся ситуации. Короля следовало убедить, что у него больше нет необходимой власти, чтобы заставить замолчать партии, и если он хочет сохранить государство, то должен оставить подкупленную Испанией Лигу и опереться на короля Наваррского. Только он предан ему по зову крови.

Но король Франции еще не созрел для таких решений. Он не хотел посеять сомнения в крепости своей веры. Из Шартра он еще раз призвал принцев и всех подданных идти на еретиков и объявил о созыве Генеральных штатов, чтобы обсудить внутренние реформы для защиты католической церкви.

Беарнец не падал духом. В июне он послал эмиссара на этот раз к герцогу Неверскому, человеку умеренных взглядов. Он предложил ему самому организовать «антилигу», которая будет полезнее для государства, чем существующая, и сможет повлиять на короля. Король же Наваррский, чтобы не мешать, «не станет вмешиваться». В августе третья попытка, уже с графом Суассоном. Но у графа не было оснований быть довольным своим кузеном, так как король Наваррский резко изменил к нему отношение. Может быть, анонимное письмо открыло ему глаза на тайные связи Суассона с испанским двором? Он невзлюбил этого «холодного, скрытного, осмотрительного человека, ценившего роскошь и зависящего от всякого рода условностей», короче, полную свою противоположность. В августе граф де Суассон попросил у Беарнца разрешения вернуться к Генриху III под тем предлогом, что он-де убедит его противостоять Лиге. На самом же деле он вынашивал тайную надежду заменить д'Эпернона в сердце короля, «чтобы всем управлять самому».

Когда Суассон уезжал из Сентонжа, Морней вручил ему «Сообщение королю», которое Генрих III до этого отказался читать в надежде, что граф сможет во время разговора вкратце изложить его суть. Он приложил к нему другую записку, где советовал Суассону лично обратиться к папе с призывом «спасти единство французского государства», дабы уравновесить мощь Испании, опасной для европейских монархий из-за своих непомерных притязаний. Папу, которого Морней в других обстоятельствах не побоялся назвать Антихристом, теперь пришлось смиренно умолять, чтобы он установил мир между воюющими сторонами и предал упрямцев анафеме. Что касается короля Наваррского, писал Морней, то неправильно думать, будто он отказывается обучаться догматам католической веры. Интересно, показал ли Морней этот меморандум пасторам из своего окружения?

Генрих III снова не поддался этим увещеваниям. Он черпал свое вдохновение в католической религии и в принадлежности к римской церкви. Имел ли он право признать своим наследником человека, который принадлежал к протестантству и многократно отказывался от него отречься? И если само небо против, как выбрать преемника, не попав под башмак Гизов?

Гизы же не выпустили из своих когтей королевскую дичь. 15 июня — новый ультиматум: королю предлагалось набрать новые войска; одно в Пуату, на этот раз под командованием самого Гиза, — против Наваррца; второе в Дофине, под командованием Майенна, — против Ледигьера. 5 июля в Руане Генрих III дал свое согласие. 21 июля он подписал официальное признание «Святой католической Лиги», главой которой объявил себя. 22 августа постановление было одобрено Сорбонной, выступившей в роли национальной совести. Любое другое объединение запрещалось, любая клятва верности еретику аннулировалась. Только Святая Лига способна помочь королю защитить Францию. Успех католической реакции не вызывал никаких сомнений: испанская Великая Армада вышла в море. Как только Англия будет поставлена на колени, гугенотам придется либо отречься, либо исчезнуть. 17 августа король официально признал первым принцем крови старого друга своей матери, кардинала Бурбонского, однако не назвал его престолонаследником. 1 августа Гиз получил наивысшую награду после Меча коннетабля, который останется вакантным, — должность главнокомандующего королевскими войсками.

Облаченный новыми полномочиями, он вскоре уедет на западный фронт. Первая королевская армия во главе с герцогом Неверским медленно продвигалась к Пуату. В Ла Рошели гугенотский штаб утвердил план завоевания Верхней Бретани и порта Сен-Назер. Если его укрепить, как Ла Рошель, то можно будет контролировать устье Луары и наложить руку на морскую и речную торговлю, что принесет огромные деньги. Король Наваррский утвердил план и поручил его исполнение Морнею, предложив ему «сменить перо на шпагу». «Я могу сделать из писца капитана», — заявил он, желая показать свою абсолютную власть над своими слугами. Наступление сначала было направлено на юг Нанта, где подошедший герцог Меркер безуспешно пытался завладеть Монтегю. Разбив одного из его командиров у Монньера, гугеноты осадили крепость Бовуар-Сюр-Мер. Опытный инженер Морней распорядился подвезти морем артиллерию из Ла Рошели и использовал метод собственного изобретения — предварительно изготовленные сборные деревянные куртины, которые соединили крюками. Это приспособление должно было послужить прикрытием при штурме крепостных стен. Король активно участвовал в осаде и был бы подстрелен, как утка на болоте, если бы его оруженосец не схватил его в охапку и не отбросил за линию огня. К несчастью, встречный ветер задержал подвоз пушек, и когда 20 октября крепость была взята после трех недель дождя, ветра и грозы, нужно было поспешно возвращаться, чтобы достойно встретить вражеское войско герцога Неверского.

Генеральные штаты в Блуа

Генеральные Штаты собрались в замке Блуа. Когда 1 сентября туда прибыл Генрих III, известия об испанском флоте, вопреки всем ожиданиям, были неутешительными. Непобедимая Армада при входе в Ла Манш подверглась атаке английских моряков, которые нанесли ей большие повреждения. В то время как Александр Фарнезе и испанские войска ждали ее в Дюнкерке, покосившиеся галеоны после тяжелых потерь изменили курс и с трудом достигли Испании. Поражение вскоре превратилось в катастрофу. Англия была спасена, мечты Филиппа II рухнули. Генрих III приободрился. Не предупредив мать, он 18 сентября разогнал все правительство, которое счел слишком послушным Екатерине и Гизам. Король хотел управлять самостоятельно с помощью новых и преданных людей.

Вот в такой атмосфере, полной неожиданностей и треволнений, открылось заседание Генеральных Штатов. Речь короля удивила аудиторию своей решительностью. После похвального слова своей матери он напомнил тем, кто забыл, что он — король, и о приоритете своего монаршего долга печься об общественном благе.

Король Наваррский не знал, какую позицию занять по отношению к Генеральным Штатам. Хотя Морней был убежден в их неправомочности, так как они были созваны без консультаций с принцами крови, он посчитал необходимым напомнить выборщикам, что его король пообещал «подчиниться решению вселенского или национального собора».

В Блуа католическое большинство признало эдикт о единой религии основным законом королевства. Были удовлетворены также интересы налогоплательщиков: снижена сумма налогов и создана судебная палата, чтобы заставить плохих советчиков короля вернуть награбленное. 5 ноября взялись за Беарнца, который был лишен своих прав и объявлен неправоспособным наследовать корону. Распространенный им манифест о свободе совести и требование созыва собора не понравились представителям духовенства. В коридорах замка историк де Ту встретил Монтеня, который повсюду следовал за Генрихом III начиная со дня баррикад. Бывший мэр Бордо сделал мрачные предсказания по поводу исхода конфликта между Беарнцем и Гизом, который непременно кончится смертью одного из них. «Что касается религии, — добавил он, — то это всего лишь предлог: религия не интересует ни того, ни другого. Только страх быть отвергнутым протестантами мешает королю Наваррскому вернуться к религии своих предков, а герцог не прочь стать лютеранином, если только это не повредит его интересам».

Собрание представителей протестантских церквей

Не один Генрих III имел трудности с выборным органом. Его зять тоже не был склонен соглашаться на парламентскую монархию. Однако Генрих Наваррский пообещал созвать депутатов от церквей в Ла Рошели, поэтому послал своего эмиссара Де Рео в Гасконь, Лангедок и Дофине, чтобы ускорить выборы. Собрание продолжалось с 14 ноября по 17 декабря. Депутатам было что сказать своему «защитнику», и Генрих Наваррский счел целесообразным опередить их, чтобы порох его хулителей подмок. Он «уверен, что труды его некоторыми не признаются, что его действия этими же людьми осуждаются, а его намерения неправильно истолковываются». Однако он стремится к единству движения и заверяет о своей преданности делу Реформации. Но депутаты не намерены были его щадить. Один за другим они обвиняли его в желании созвать собор для улаживания религиозных распрей, в самочинных переговорах с королем, в перераспределении церковных доходов в пользу сторонников Лиги, в продаже острова Олерона Сен-Люку, бывшему фавориту Генриха III.

Самые непримиримые, особенно пастор Жан Кардези, бичевали Беарнца за его частную жизнь, за его распутство, вспоминая об обесчещенных им девушках Ла Рошели. К тому времени у Генриха родилось два внебрачных сына, один от «дамы Мартины», а другой — от Эстер Эмбер. Получивший при крещении библейское имя Гедеон, последний воспитывался как признанный бастард с положенным ему штатом слуг. Его мать в прошлом году получила на содержание 2200 экю, но несчастный Гедеон умер в ноябре 1588 г. «Я очень опечален, — писал Генрих Коризанде, — смертью моего малыша, который умер вчера. А что было бы со мной, если б умер мой законный сын? Он уже начал говорить». При изучении счетов его двора обнаружились и другие расходы, вызвавшие нарекания ларошельцев: шелковые ленты, кружевные сорочки, кольца с опалами в форме лилий, пряжка на шляпу из бриллиантов и рубинов, другая — из аметистов и жемчуга, жемчуг для его сестры, заказы на картины, содержание собак, птиц и обезьян, которые безобразничали в городских лавках и кусали лакеев… и, наконец, прискорбные карточные долги. Но, по крайней мере, эти счета скрупулезно велись неподкупным и аккуратным человеком, Морнеем, который не положил в свой карман ни одного су, кроме своего скромного жалованья в 1200 экю в год. В течение четырнадцати лет он совершал чудеса, чтобы финансировать войну.

Однако главной целью собрания было уточнить в соответствии с уставом отношения церквей между собой и с их защитником. Генриха призвали также поклясться, что он положит свою жизнь для защиты партии и восстановления справедливых законов, а также, что он будет следовать решениям Совета протестантской церкви. После этого он был утвержден командующим армиями и за ним оставили право назначать судейских и финансовых чиновников, кандидатуры которых будут предлагать провинциальные протестантские советы.

В совете будет 10 советников, «неподкупных и верных», назначенных региональными собраниями, и 5 — общим собранием; кроме них, туда войдут принцы крови, пэры Франции и еще несколько авторитетных персон — Ла Ну, Тюренн, Монморанси, Ла Тремуй, Шатильон, Ледигьер. Члены Совета должны следовать за королем Наваррским в его передвижениях и заседать в его покоях по понедельникам, четвергам и субботам. Он будет вместе с ними принимать решения по делам государственного значения, по вопросам финансов, правосудия, дипломатии, войны, налогов. Общие собрания, как и национальные синоды, будут собираться каждые два года, а провинциальные собрания и синоды — каждый год. Таким образом, депутаты навязали Беарнцу настоящий конституционный режим и такие процедуры решений, что его собственные инициативы были сведены до минимума. Сверх того, общее собрание оставалось высшей инстанцией.

Генрих терпеливо вынес унижения и посягательства на его личную власть. Секретный агент сообщил ему обо всем, что против него затевается, поэтому он был готов к защите, и во время сессии оставался спокойным, ни разу не вспылив. Но как только заседание закрылось, Генрих дал волю своему раздражению. Его вывели из себя судейские педанты и святоши. «Клянусь, еще одно такое собрание, и я сойду с ума. Слава Богу, все закончилось», — писал он Коризанде 22 декабря.

Расправа с Гизами

Освободившись от разглагольствований, Генрих вскочил в седло и поскакал в Сен-Жан-д'Анжели к своим войскам. Герцог Неверский его не ждал — в ноябре он взял Молеон и Монтегю, осадил Ла Гарнаш. Пришла пора скрестить шпаги… но вдруг всех ошеломило невероятное известие из Блуа. Выведенный из терпения, Генрих III 22 декабря приказал убить герцога Гиза, а 23 декабря — его брата, кардинала. Он поручил убийство своим верным телохранителям, так называемому отряду «Сорок пять». «Наконец я — король!» — воскликнул он. Папский нунций и испанский посол в растерянности не знали, что сказать. Ошарашенные депутаты Генеральных Штатов, сбавив гонор, послушно продолжали заседания до 16 января. Вся лигистская парижская депутация была арестована: три члена незаконно избранной «новой коммуны», старшина купцов и два эшевена. Генрих III грозился их повесить. Смог бежать только один Лотарингец, герцог Майенн. Король держал под надзором сына Меченого, маленького принца Жуэнвилля, ставшего теперь новым герцогом Гизом, а также кардинала Бурбонского.

Король Наваррский узнал о расправе из письма герцога д'Эпернона. Для подтверждения своих слов герцог в качестве вещественного доказательства приложил к письму перстень Меченого. Можно представить радость Генриха, который немедля перешел в наступление. Гугенотская армия напала на близлежащие города и взяла их почти без единого выстрела.

Уничтожение Гизов породило у Генриха кощунственные желания: «Дождусь ли я того часа, когда услышу, что удавили покойную королеву Наваррскую (его жену Маргариту)? Узнав об этом, а также о смерти ее матери, я спою песнь Симеона», — писал он Коризанде. Если он благополучно овдовеет, то кого он выберет? Саму Коризанду, на которой он, разумеется, обещал жениться? Или католическую принцессу? Небо не услышало его первого заклинания, но вскоре выполнило второе: Екатерина Медичи умерла 5 января. За десять дней до этого он написал: «Я узнал, что королева-мать умирает. Скажу как добрый христианин: да свершится воля Господа». Но желание смерти ближнему не осталось без возмездия — он тоже чуть было не умер. По дороге в Ла Гарнаш он заболел пневмонией. 9 января ему пришлось остановиться в ближайшей деревне. Мастер на все руки, Морней сделал Генриху кровопускание до прибытия личного врача. «Его состояние было крайне опасным… Но Господь в конце концов смилостивился над нами и вернул его нам здоровым». Жители Ла Рошели всю ночь провели в молитвах. Что до Генриха, то он думал, что пришел его последний час: «Я уже видел разверзнутые небеса, но, видимо, не был достоин туда подняться. Еще немного, и я бы отправился на пищу червям». Его увезли на носилках, но он быстро восстановил силы и сел в седло. Между тем герцог Неверский взял Ла Гарнаш, но кампания в Пуату для него была закончена, так как Генрих III послал его на подмогу маршалу д'Омону, который сражался с лигистами Орлеана.

Сближение двух королей

В обычное время для Генриха Наваррского это был бы благоприятный момент для того, чтобы захватить несколько городов в Сентонже, но время для таких игр миновало. «Негоже, — говорил Морней, — дряхлеть в своих болотах», когда судьба Франции решается на севере Луары. Нужно было брать дерзостью, невзирая на малочисленность войск. Генрих взял Луден, Туар, Мирбо, Вивонн, Л'Иль-Бушар, не имея возможности оставить там сильные гарнизоны. Шателльро открыл ему ворота по приказу владелицы города Дианы Ангулемской, внебрачной дочери Генриха II. После трагедии в Блуа отношение принцев к Беарнцу сильно изменилось. Диана даже предложила ему посредничать в переговорах с Генрихом III. Теперь Морней знал, что события будут развиваться быстрее, чем он предполагал. 11 февраля он попросил свое доверенное лицо, де Морля, прощупать короля относительно плана соглашения, как «этого хотят другие». «Другие» — это, вероятно, д'Эпернон и Матиньон. Сделать это следовало осторожно, так как нужно было опасаться реакции гугенотских экстремистов из главного штаба.

Генрих III думал о том же демарше. Он поручил Матиньону сделать первые шаги. «Я жду вашего сообщения, — писал он ему из Блуа 26 февраля, — о деле, которое я вам поручил. Находясь на месте, вы лучше, чем кто-либо, можете знать о всех препятствиях и возражениях». Поскольку Матиньон не мог покинуть Бордо, где бушевали лигисты, король обратился к своей сводной сестре Диане Ангулемской. В конце февраля принцесса тайно встретилась с Беарнцем в Л'Иль-Бушаре. Генрих III начал энергичнее проявлять свою волю. Принцы-лигисты Майенн и Омаль, которые противились сближению, были объявлены виновными в оскорблении величества.

4 марта король Наваррский обратился к нации. Им не движет жажда власти или личные амбиции, он всего лишь намерен восстановить общественное благо и посвятить себя этой цели. «Какой позор, что на ассамблее в Блуа никто не осмелился произнести это священное слово „мир“!» И напрасно думают, что сын Жанны д'Альбре с нетерпением ждет смерти Генриха III, чтобы унаследовать его корону. Пройдет немало времени, пока «он умрет от старости». Лигистам же он советует забыть «личное ради общественного», пожертвовать своими страстями «на благо Франции, нашей матери». Кроме того, король Наваррский пообещал уважать верования и католический культ, он уже взял под свою защиту собственность католиков в городах, которые захватил.

Не прошло и недели, как Генрих III возобновил свои попытки к сближению. С его предложениями к Беарнцу был послан старший брат Морнея де Бюи, выехавший из Тура под предлогом урегулирования личных дел. «Государь, хвалите Господа, мой брат приехал не ко мне, он приехал говорить с вами по поручению короля». Генрих Наваррский в это время был в Сен-Море, там он принял другого эмиссара, которого задержала в дороге болезнь; он прибыл тоже из Тура и с теми же предложениями, это был Рони. В бешенстве, что его опередили братья Морнеи, он надолго сохранит неприязнь к ним и даже вознамерится оставить службу у короля Наваррского и перейти на службу к Генриху III — по крайней мере, так он напишет в своих мемуарах, — но всем известна обидчивость любого незаурядного человека и его старания a posteriori выставить в выгодном свете свои действия. Однако кому бы ни принадлежала пальма первенства в этих переговорах, именно Морней был послан к Генриху III для обсуждения основных положений договора. Он прибыл в Тур 14 марта. Генрих III принял его только на следующий день и под покровом тайны, так как боялся реакции католиков. Лигисты повсюду восстали против него, особенно в больших городах, которые недавно перешли к врагу. В Тулузе были зверски убиты два члена местного парламента. В Париже публично создавался культ Гизов, как будто они были святыми мучениками и покровителями столицы. Повсеместно разбивали изображения и гербы «тирана», «отступника» и «предателя». Священник Жан Буше требовал его низложения. Сорбонна объявила его низложенным и освободила подданных от присяги на верность. После убийства в Блуа Майенн стал главой дома Гизов. Когда он 12 февраля вошел в город, парижане восторженно его приветствовали, ему присвоили высокий и доселе небывалый титул «наместника королевского государства и короны Франции». Таким образом, ему было поручено руководить всей страной. Но поскольку никто не хотел автократии, его заставили дать соответствующую клятву. Её принимал Барнабе Бриссон, новый глава Парламента, который наконец мог считать себя совещательной палатой, управляющей нацией.

Несмотря на мятеж, Генрих III все еще терзался угрызениями совести. Чтобы не чувствовать себя одиноким, он вызвал герцога д'Эпернона, недавно подвергшегося в Ангулеме странным злоключениям, в которых он винил короля. Если Генрих III его и призвал, то «скорее по необходимости, чем из любви», так как плохо переносил его надменность. А герцог как раз благоволил к Беарнцу. Но Генрих III в случае необходимости хотел изыскать возможность договориться с Майенном, поэтому Морнею рекомендовали приехать тайно и переодетым. В первый же день гугенот предложил короткое перемирие и, чтобы угодить католикам, согласился на временное запрещение протестантского культа в недавно занятых городах. Спор возник из-за срока перемирия. Генрих III хотел продлить его по меньшей мере на год, даже если придется восстановить протестантский культ через шесть месяцев, но Беарнец боялся возможной перемены настроения своего шурина и отказался связывать себя более, чем на пять месяцев.

«Нас хотят одурачить и заставить потерять время, тогда как мы можем с пользой его употребить. Я знаю, что за нашей спиной ведутся переговоры с Лигой, и мне кажется, что за неимением других нуждаются в нас». Король Наваррский очень хорошо понимал игру короля Франции, поэтому потребовал в залог один или несколько укрепленных городов, и прежде всего Сомюр, вожделенный ключ к Луаре. Генрих III отказался под тем предлогом, что город ему понадобится для наступления против лигистов. Он предложил взамен Божанси, Монришар и Мен-сюр-Луар. Но для него идти в Бретань, поручил ответить Генрих, это чистое безумие: скажут, что он бежит от Майенна, и города Луары по-прежнему будут переходить на сторону неприятеля.

Его нетерпение возрастало по мере приближения к цели. Нужно было любой ценой настоять на своих требованиях и отказаться от городов, которые трудно защитить. Он даже хотел вступить в тайный сговор с Сомюром, чтобы овладеть этим городом. Морней, испуганный этими планами, которые все бы испортили, ускорил переговоры и добился своего. Договор был подписан ночью 3 апреля 1589 г. представителем короля, Гаспаром де Шомбером. Говорят, что Генрих III, скрепляя его подписью, не смог удержаться от слез и дал приказ держать его втайне две недели. По природе склонный к двурушничеству, он хотел использовать отсрочку для переговоров с Майенном. Потом можно будет легко найти предлог для нарушения перемирия, заявив, что оно было нарушено Беарнцем. А пока договор был подписан на год. Король Наваррский получил Сомюр. Он должен был перейти Луару и двинуться против герцога Майенна, и только против него. Города, которые будут взяты у врага, отойдут королю.

Передача Сомюра была назначена на 10 апреля. Чтобы провести ее тактично, без эксцессов, нужен был подходящий человек. Им оказался Филипп Дюплесси-Морней, и это было справедливое вознаграждение за столь удачно проведенные переговоры. Генрих III послал в Сомюр одного из государственных секретарей, который вручил новому губернатору ключи от города и принял у него присягу. На следующий день прибыл король Наваррский, и Морней приветствовал его от имени протестантской армии, а его брат де Бюи — от имени католической. Наследник трона наконец перешел Луару! Трудно преувеличить значение этого события. Претендент был признан королем Генрихом III, он командовал армией, в которой объединились две соперничающие религии. И последнее, но не менее важное: ни одна река больше не преграждала ему дорогу на Париж.

Во главе войска Лиги Майенн направился в Вандомуа, где не отказал себе в удовольствии опустошить домен Бурбонов, потом подошел к Луаре и недалеко от Амбуаза 27–28 апреля обратил в бегство королевскую армию. Это говорило о том, что он отказывается от всякого компромисса с убийцей своих братьев.

Кроме последних угрызений совести, ничто больше не могло уже разубедить Генриха III разыграть карту Беарнца. 26 апреля соглашение о перемирии было официально объявлено, и через три дня его зарегистрировал Турский Парламент. 24 апреля перед переходом через Луару король Наваррский снова обратился ко «всем добрым французам, верным королю, любящим свою родину, ревнителям справедливых законов». С предварительного одобрения Генриха III он объявил им, что восстановит власть короля и просит для этого их помощи.

26 апреля взял слово Генрих III, чтобы оправдать свое поведение; это было обращение, озаглавленное «Заявление короля о перемирии, пожалованном Его Величеством королю Наваррскому и содержащее перечень причин, побудивших к этому заявлению». Королю нужно было безотлагательно объяснить, что, выступая против лигистов, он хочет покарать мятежников, которые угрожают его короне и договариваются с чужеземным врагом «под облыжным предлогом преданности католической религии». Под занавес Генрих III сделал еще один шаг. Первоначально было предусмотрено, что оба короля поведут свои войска раздельно, однако король предложил своему шурину объединиться.

Посольство Плесси-Ле-Тур

Узнав об этом неожиданном предложении, Беарнец, продвигающийся в сторону Вандомуа, повернул назад. Двадцать два часа он без остановок скакал по дороге на Турень и остановился в Майе, чтобы разбить там лагерь и посоветоваться со своими приближенными. Большинство было против его отъезда к королю. В глазах его друзей Генрих III был вероломным врагом, а его приглашение не более чем хитрость, еще одна западня. Однако некоторые из них понимали, что такой случай упускать нельзя, и он стоит риска. В их числе были Франсуа де Шатильон, вероятно, Морней и, разумеется, Рони, который, как он писал, всегда умел склонять Генриха IV к решительным действиям. Они без труда убедили его, что убийство Гизов и изоляция короля являются новым благоприятным фактором. К тому же, можно принять меры предосторожности. Генрих согласился. Ему не терпелось встретиться с тем, кого он отныне называл в письмах «своим повелителем». Только личное примирение могло открыто соединить их судьбы.

Утром 30 апреля 1539 года он отправился в путь со всей своей армией. Через час он был в четверти лье от Тура, на северном берегу. Маршал д'Омон выехал ему навстречу и предоставил для переправы через Луару корабли, приготовленные по этому случаю. Генрих выслал вперед большой отряд дворян, потом переправился сам со своей гвардией. На всех были белые перевязи. Встреча была назначена в парке Плесси-ле-Тур, у выхода из города. Современники взволнованно рассказывают нам об этом чрезвычайном событии, настолько оно казалось им невероятным. Генрих III, раздраженный задержкой, ходил взад-вперед по аллее парка. Наконец ему сообщили, что его зять прибыл, и он послал ему навстречу Карла Валуа, внебрачного сына Карла IX, и несколько рыцарей ордена Святого Духа. «Дорогу, дорогу королю Наваррскому». Генрих Наваррский прошел через замок и спустился по ступенькам, ведущим в парк, оставив основную часть своего эскорта снаружи. Толпа придворных медленно расступилась. Оба короля были взволнованы. Они не виделись тринадцать лет и почти непрерывно воевали. Но в этот миг оба осознали свою принадлежность к высшему и героическому миру самодержцев, которых для этого предназначения избрал Творец. Невзирая на раздоры, их общность очевидна, она главенствует над всеми интересами и претензиями. Их человеческие силы предназначены для свершения божественной миссии, а происхождение связало их братскими узами. Жизнь и смерть ничего не значат. Два Генриха наконец объединились, чтобы победить или умереть в борьбе с феодальными и народными силами, разрушавшими цитадель монархии.

Огромная толпа устремилась в парк, деревья превратились в гроздья зрителей, придворные и простолюдины города Тура утирали слезы. Несколько минут короли стояли в четырех шагах друг от друга, «протянув руки, но не в состоянии приблизиться из-за скопления народа». Этого времени было достаточно, чтобы рассмотреть и узнать друг друга. Генриху Наваррскому тридцать пять лет, он очень постарел с 1576 года. К сожалению, утрачен портрет, написанный в Ла Рошели Франсуа Бюнелем за несколько недель до Кутра, но мы можем судить по гравюрам, изготовленным в Англии, Италии и Нидерландах. Продолговатое лицо кажется треугольным из-за острой бородки; длинный, загнувшийся к губе нос; вьющиеся, зачесанные назад волосы с прядью, ниспадающей за ухом на гофрированный воротник. Усы совсем седые, борода с проседью, волосы все еще русые с рыжеватым отливом, кожа смуглая и морщинистая. Лицо воина, на котором сверкают, как огни в ночи, глаза, взгляд насмешливый, живой, острый, всевидящий и всезнающий. Он похудел, одет с подчеркнутой небрежностью в истертый доспехами на плечах и на боках камзол и в бархатные короткие штаны цвета опавших листьев. Поверх камзола перевязь из белой тафты, знак отличия партии, и пурпурный плащ римского императора. В руке серая шляпа с белым пером.

Генриху III тридцать семь лет. Щеки и подбородок обвисли, лоб и виски полысели, небольшая круглая бородка, над верхней губой мушка и тонкие усы. Взгляд живой и высокомерный, в ушах жемчужные серьги грушевидной формы. На пышные, зачесанные назад волосы он, вероятно, надел свою обычную черную шляпу с узкими загнутыми полями, украшенную в центре бриллиантовым крестом и маленьким султаном. На нем элегантный придворный костюм из темного шелка, плащ до колен и цепь ордена Святого Духа.

Наконец им удалось приблизиться друг к другу. Беарнец стал на колени и собрался поцеловать ноги короля, но тот его поднял и заключил в объятия. К великой радости толпы, они облобызались. Генрих III собирался повести его на прогулку в парк, но из-за большого скопления народа пришлось от этого отказаться. Они вернулись в замок, где беседовали два часа, потом Беарнец проводил Генриха III до предместья Тура. Сам же из осторожности переправился на другой берег Луары и поселился в северном предместье Сен-Семфорьен. Он ликовал. Сразу же после возвращения он взялся за перо, чтобы разделить свою радость с Морнеем: «Лед сломан. Я прошел по воде, препоручая себя Богу, который по своей доброте не только меня сохранил, но и вызвал на лице короля радость, а у народа — бурные рукоплесканья и даже крики: Да здравствуют короли!»

На следующий день, в шесть часов утра 1 мая, король Наваррский был в покоях своего шурина. Через два дня Беарнец отправился со своими войсками в Шинон, лишив таким образом короля своей поддержки. Генрих III, пребывавший в состоянии эйфории, не подумал, что он стал из-за этого легкой добычей для врагов. Герцог Майенн дерзко продвинул свою кавалерию до Божанси. 8 мая король отважился перейти на северный берег с небольшим отрядом и натолкнулся на лигистов, которые за ним тут же погнались. Он галопом вернулся к воротам Тура, но командующий авангардом Майенна д'Омаль проник за ним в предместье вплоть до моста через Луару. Его остановили, но королевских войск было явно недостаточно, чтобы его удержать, и пришлось призвать гугенотских командиров — Шатильона, Ла Тремуй и Ла Рошфуко, чтобы укрепить оборону моста. Едва только они появились, лигисты попытались переманить их криками: «Храбрые гугеноты, вы люди чести, мы ненавидим не вас, а этого вероломного человека, этого труса, который вас не единожды предал и предаст еще не раз». Генрих Наваррский, уведомленный гонцом короля, повернул назад и увидел своих гугенотов на передовой линии вместе с самим королем, сражавшимися с необыкновенной храбростью. После ожесточенных боев Майенн отступил, но его войска всю ночь зверствовали в предместьях. «Не пощадили ни святого, ни мирского. Разграбив дома, солдаты обрушились на церкви, где укрылись женщины и дети… Они грабили алтари, насиловали девушек и женщин на глазах у мужей и отцов. По ходу этой чудовищной вакханалии лигисты бахвалились говоря, что им все дозволено, ибо они сражаются за правое дело и с благословения папы, а стало быть, им заранее отпущены все грехи». (Де Ту).

Два Генриха сражаются за общее дело

Событие в Сен-Семфорьене имело далеко идущие последствия. Оно подтвердило предостережения Беарнца о ложной религии лигистов и укрепило союз двух королей, которые снова встретились, но на этот раз на поле боя. Воспрянувший духом Генрих III позволил себе эффектные жесты, на которые его вдохновило непривычное для него братство по оружию: он к великому негодованию своих фаворитов — надел белую перевязь! Маршал д'Омон, наоборот одобрил своего короля: «Только женоподобные мужчины (т. е. педерасты) терпеть не могут гугенотов».

В эти майские дни было опубликовано «Обоснование союза короля Генриха III с королем Наваррским», составленное Морнеем. Лигисты, «эти свирепые хищники, если они победят, обойдутся со всей Францией так, как обошлись с предместьем Сен-Семфорьен». Нужно удивляться не тому, что «королю в этом бедственном положении помог король Наваррский, а тому, что он не призвал его раньше. Как странник из притчи, ограбленный по дороге в Иерихон, Генрих III, раненный лигистами, не получил утешения ни от священника, ни от левита, а от доброго самарянина, то есть от Генриха Наваррского». И тут же Морней вносит поправку в свое сравнение: его государь — не самарянин, не безбожник, не еретик, а христианнейший король.

Опасаясь возвращения Майенна, Морней распорядился ввезти в Тур запасы пороха. Король Наваррский отправился в Блуа, где на него нахлынули воспоминания: «Душа моя, я пишу вам из Блуа, где пять месяцев тому назад меня клеймили как еретика и считали недостойным наследовать корону, сейчас же я стал ее основной опорой. Чудны дела Господа в отношении тех, кто всегда в Него верил» (18 мая). Хотя Коризанда в это время еще получала содержание от Беарнца, ее уже не трогали ни его величие, ни его планы, ни его уверения в любви. В тот миг, когда он достиг удела, о котором она для него мечтала, их духовный союз был всего лишь далеким воспоминанием. Из Блуа Генрих уехал в Божанси. 25 мая он взял Шатоден и вернулся в Тур утешить короля, который перенес один за одним два мучительных удара по самолюбию. Считая, что получит поддержку Пуатье, он 17 мая появился у города, который тут же закрыл перед ним ворота. Но особенно неприятным было известие, что папа отлучил его от церкви. Сикст V не простил ему убийства кардинала римской церкви. Генрих Наваррский хотел поддержать этого потрясенного человека: «Мой государь, клянусь Богом, что я не любил бы своего брата больше, чем вас». Нужно было также убедить его не растрачивать даром усилия, а именно не идти в Бретань, где был недавно разбит граф де Суассон. Король должен оставаться единственным главнокомандующим, и есть только одна цель, достойная его, — столица. «Чтобы вернуть себе королевство, вам нужно всего лишь пройти по мостам Парижа».

Генрих III послушался его совета. Две объединенные армии двинулись на Север, и путь их был увенчан победами. Они взяли Жаржо, Питивье, потом Этамп, где король приказал повесить как мятежников губернатора, офицеров и членов городского совета. Два Генриха вошли в город 15 июля и оттуда направились в Арпажон. Беарнец не сдерживал своего ликования: «Мы скоро увидим колокольни Собора Парижской Богоматери», — писал он Коризанде. Он помчался на коне в Гренелль, чтобы издалека увидеть город и убедиться, что цель близка. Потом он присоединился к армии, которая свернула на Запад, пройдя через Понтуаз, Л'Иль-Адан, Бомон и Пуасси, где была назначена встреча всех вооруженных сил. Два короля произвели смотр 30000 солдат, в состав которых входили 5000–6000 воинов из старой гугенотской гвардии, 10000 швейцарцев, 1500 рейтаров и 2000 ландскнехтов, набранных в Германии и отданных под командование двух командиров, одного гугенота и одного католика, Ла Ну и герцога Лонгвилля. Там собралось все дворянство Пикардии, известное своей доблестью, а также дворянство Нормандии. И, наконец, королевские войска, которые привел герцог д'Эпернон. Это была самая большая армия с начала смуты.

На военном совете, несмотря на возражения королевских полководцев, Генрих настоял на своем решении немедленно осадить Париж. По словам Морнея, он сделал это, употребив крепкие слова: «На что это похоже, мы пришли поиметь эту прекрасную столицу и не решаемся положить руку на ее титьки». 30 июня были захвачены мост и городок Сен-Клу, и Генрих III обосновался в замке епископа Парижского, Пьера Гонди. Беарнец во главе авангарда продолжал обходной маневр с юга, захватив Медон и все деревни до Вожирара. Подстрекаемые проповедниками, парижане ожесточенно защищались, они знали, что им нечего ждать пощады от Генриха III, которого они унизили и изгнали. С наступлением темноты они увидели с крепостных стен огни бивуаков, и поняли, что штурм города не за горами.

Гугеноты гордо гарцевали под свист пуль. Генрих отдавал последние приказы, когда из Сен-Клу во весь опор примчался гонец, дворянин по фамилии Вантажу. Он прошептал Беарнцу несколько слов. Рони сразу же был посвящен в тайну: «Друг мой, король ранен кинжалом в живот. Следуйте за мной». Оба спешно отбыли с 25 дворянами. Это случилось 1 августа 1589 года. Генриху III утром доложили, что доминиканский монах Жак Клеман привез ему письмо из Парижа от первого президента Парламента Арле, которого парижане взяли под стражу, и хотя король еще не закончил одеваться, он приказал монаха впустить. Гонец приблизился и нанес ему удар кинжалом в нижнюю часть живота. Раненый позвал на помощь, тогда как монашек остался стоять скрестив руки. Его тут же убили и труп выбросили через окно во двор замка.

Вокруг ложа раненого короля собрались д'Эпернон, Белльгард и другие фавориты. После первой помощи врача, подавшего некоторую надежду на выздоровление, появился король Наваррский. «Брат мой, видите, как со мной обошлись наши общие враги. Остерегайтесь, чтобы они не сделали того же с вами», — сказал ему Генрих III. Беарнец прошептал ему несколько ободряющих слов. Король ответил, что теперь ему надлежит принять корону, которую он сохранил для него с риском для жизни. «Справедливость требует, чтобы вы получили после меня это королевство, с которым у вас будет много трудностей, если вы не перемените религию, я вас призываю к этому ради спасения вашей души, я вам желаю только добра». Потом он повысил голос и попросил присутствующих подойти поближе: «Я прошу вас как своих друзей и приказываю как ваш король признать после моей смерти моего брата и принести ему в моем присутствии присягу».

Когда присутствующие присягнули, Генрих III отпустил Беарнца, попросив его проверить все армейские части, так как известие о покушении может побудить парижан к вылазке. Генрих вернулся в свой лагерь в Медоне, чтобы ускорить подготовку к штурму. Поздно вечером его врач Ортоман, которого он оставил с королем, известил его, что состояние раненого неожиданно ухудшилось. Действительно, около 11 часов вечера у короля начались страшные боли и конвульсии. Карл Валуа, который держал ему ноги, почувствовал, как холод постепенно охватывает мышцы. В полночь Генрих III был соборован, потом потерял зрение, слух и речь. В два часа утра смерть прервала его последнее крестное знамение. Династия Валуа закончилась.

Глава пятая

Добрый король для добрых французов

2 августа 1589 года

У смертного одра Генриха III Французского Генрих III Наваррский стал Генрихом IV, королем Франции и Наварры на основании Салического закона. Было от чего закружиться голове: возможность, питавшая его мечты последних лет, стала реальностью, самой жестокой из реальностей, из-за вмешательства ничтожного доминиканского монашка, орудия непримиримой ненависти.

Современников удивила странная скованность движений нового короля Франции. Они не привыкли видеть Генриха в сомнамбулическом состоянии. Ему нужно было время, чтобы оправиться от такого шока. И не потому, что он начал царствовать слишком молодым, как это скажет о себе Людовик XVI и как говорили о Франциске I. Ему было тридцать пять лет. Он был умудрен жизненным опытом, знал людей, их слабости и достоинства, правильно предвидел события, воля и дух его окрепли в испытаниях, природный ум стал проницательнее и глубже. Но, увы, обстоятельства не могли быть хуже. Завоевание королевства рядом с законным, католическим королем только началось. Внезапный поворот судьбы мог нарушить все планы и обратить их в прах. Несомненно, теперь следовало отказаться от штурма Парижа, назначенного на следующий день, от штурма, который должен был увенчаться успехом. Что касается его, Генриха Беарнского, то он снова мог быть сослан в свои горы, возвращен к своей провинциальной судьбе большинством, которое его ненавидит, как ненавидело Генриха III, доказав, что оно ни перед чем не остановится. Жестокость произошедшего грозила еще больше воспламенить умы. Генрих III умер не от болезни, не от боевой раны, он был вероломно умерщвлен, в некотором роде приговорен к смерти и казнен «ревностными католиками». А где гарантии, что такая участь не постигнет его спорного наследника? Разве не были во цвете лет убиты отец и сын Конде? Несмотря на браваду, Генриха давно уже неотступно преследовала мысль о папистских убийцах, о кишащих вокруг него отравителях и наемных бандитах. Жак Клеман не был ни сумасшедшим, ни одиночкой, он был исполнителем низменных замыслов ожесточенного населения, считавшего своих врагов деспотами и тем самым сделавшего их мишенью для беспощадных фанатиков. Никогда столько не говорили о тираноубийстве. Слова и доктрины, напоминавшие об античности и Италии времен кондотьеров, никогда еще не были в такой моде. С 1534 года католики почитали как мученика Балтазара Жерара, убийцу Вильгельма Оранского. Генрих III тоже счел возможный без суда уничтожить Гизов, которые были его персональными тиранами, но общественное мнение не признало за ним на это права. И оно наказало его: Сен-Клу — это реванш за Блуа. Что касается Генриха IV, то католическая реакция двадцать один год будет мешать ему добиться желанной цели. Еще не зная этого, он двадцать один год будет защищаться от убийц, двадцать один год завоевывать Францию, восстанавливать ее единство, сохранять мир и восстанавливать разоренное хозяйство, прежде чем погибнуть в 1610 году от последней анафемы Лиги,

В Париже событие в Сен-Клу вызвало ликование. Валуа умер, осада будет снята! Люди вынесли на улицы столы, пели, танцевали, благодарили небо. Лига не преминула этим воспользоваться. Проповедники получили указания оправдать поступок Жака Клемана как повторение подвига Юдифи, доказать незаконность прав узурпатора на корону, призвать к энергичным мерам против тех, кто осмелится стать на его сторону. 90 парижских типографий напечатали пасквили, повторяющие оскорбления и наветы прошлых лет. Генрих — не француз, а чужеземец, он — Беарнец, «рыжая беарнская лисица», распутник, трус, презренный ублюдок, рожденный Жанной д'Альбре, королевой-двоемужницей.

Гимн монархии

И тем не менее это было восшествие на престол, и Генрих по праву считал его таковым. Король умер, да здравствует король! Но чтобы стать королем, не нужны церемонии. Ни выборы, о которых когда-то мечтали монархоборцы, ни даже помазание не делают короля Франции, а только наследственное право, закрепленное в Салическом законе. Не все ли равно, что родство Генриха III и Генриха IV столь отдаленное, что согласно гражданскому праву Беарнец не может считаться бесспорным наследником? Корона не повинуется гражданскому праву. Королевство — не обычное наследственное владение, оно следует исключительному праву наследования, единственному праву, которое обеспечивает его непреходящий характер. Божья воля выражается не выбором народа, а через ветви генеалогического древа. От семьи Людовика Святого осталась единственная ветвь, ветвь Бурбонов, а Генрих — старший из Бурбонов, глава семьи. Его нет нужды назначать, он просто наследует. Да здравствует Генрих IV!

Именно этот гимн монархии нужно было заставить запеть французов, а не добиваться каких бы то ни было выборов. Традиционная монархия — это заданная величина французского сознания, речь идет только о том, чтобы вернуть ей блеск, утраченный за несколько лет, но не менять ее сущность. Бурбоны приняли ту же корону, которую передавали друг другу различные ветви Валуа, восходящие, как и они, к Капетингам. Ничего не изменилось. Нужно только напомнить об этих вековых истинах. Уже два года назад Генрих об этом позаботился. Он заказал несколько сочинений Пьеру Беллуа, блестящему двадцатидвухлетнему ученому, декану Тулузского университета: «Салический закон», «Житие Бурбонов», а также «О власти короля и об оскорблении величества со стороны лигистов». Это последнее вызвало ярость Лиги. В нем прочли, что персона короля — это не рядовая персона, она является священной, неприкосновенной и августейшей. Неопровержимое доказательство тому — исцеление золотухи, достигнутое наложением рук короля Франции, неоспоримое свидетельство божественной благодати, полученной через помазание на царство. Лигисты в свое время пытались подвергнуть сомнению такую способность у Генриха III. Генрих IV не сомневался, что также владеет этим чудесным даром.

Пропаганда осуществлялась также с помощью всякого рода изображений. Они появились во время религиозной войны, как будто противники вдруг признали за гравюрой свойство убеждать, а не только радовать глаз. Впрочем, было совершенно естественно, что религиозная война использовала все возможности живописи, которая издавна являлась атрибутом церкви. Сначала мишенью политической гравюры стал Генрих III, над которым она жестоко издевалась. Беарнец и его окружение быстро поняли мощь ее воздействия на умы и использовали ее для обработки общественного мнения в пользу нового короля Франции. Первая цель — как можно шире распространить его портрет. Любят то, что видят. Вторая цель — доказать, что передача короны является законной. На одной из гравюр изображены четыре эпизода трагедии в Сен-Клу с портретами двух Генрихов наверху. Надпись не оставляет никаких сомнений у читателя в легитимности Беарнца. Другие гравюры изображают генеалогическое древо Капетингов: внизу возлежит Людовик Святой, а от него поднимаются вверх две ветви, на одной Генрих III, а на другой Генрих IV. И еще: Генрих IV в рыцарских доспехах попирает ногой безобразную гидру — Лигу с головой Жака Клемана. Надпись гласит: «Генрих IV — истинный супруг французской нации». Приуроченные к случаю гравюры и литература призывали французов сплотить ряды вокруг настоящего короля, ибо только он может и обязан спасти государство и обеспечить мир.

Франция XVI века была «классовым» обществом, на которое не оказывали никакого влияния прогрессивные идеи некоторых демократов. Общественные сословия представляли собой различные системы со своими структурами, идеалами и интересами. Генрих обращался к каждому из них, чтобы всколыхнуть все общество в целом. «Что будет делать дворянство, если изменится наш способ правления? Что станет с городами, когда они, поддавшись обманчивой видимости свободы, ниспровергнут древний строй этого прекрасного государства? Что будут делать их коренные жители, которые служат монархии, занимая все должности или в финансах, или в правосудии, или в полиции, или в армии? Все это будет утрачено, если погибнет государство. Кто даст им свободно заниматься торговлей? Кто будет им гарантировать безопасность земельных владений? Кто будет командовать армиями?.. И ты, народ, когда твое дворянство и твои города будут разобщены, обретешь ли покой? Народ, житница королевства, плодородное поле этого государства, чей труд кормит монархов, чей пот утоляет их жажду, ремесла содержат, промыслы приносят удовлетворение, — к кому ты прибегнешь, когда твое дворянство будет тебя притеснять, когда твои города задавят тебя налогами? К королю, который не будет повелевать ни теми ни другими? К судейским чиновникам? А где они будут? К наместникам, — а какая у них будет власть? К мэру города, — а какое он будет иметь право приказывать дворянству? Повсюду смятение, беспорядок, страдания и невзгоды. Вот каковы плоды войны».

Невозможно лучше описать общественный строй того времени. Каждый имеет свое место. Дворянство защищает государство и дает советы государям, городская крупная буржуазия управляет, отправляет правосудие и торгует, народ занимается ремеслами и обрабатывает поля. Король же, как мотор, приводит в действие общественный механизм, но одновременно он — вершитель судеб, защитник слабых от произвола сильных. Целое нарушается, если он не в состоянии выполнить свою миссию, как это показали последние годы.

Что касается духовенства, которое ненавидело Генриха и в конечном счете было главным зачинщиком войны, то Генрих решил пока о нем не упоминать, потому что в будущем без него не обойтись в трудном деле примирения с Римом. Беарнец дал понять, что он отказывается переменить религию «с ножом у горла», но готов принять другую веру, если ему докажут ее превосходство.

В своей политической речи новый король, естественно, не забыл о дворянстве. Дворянство — это тесто, из которого он замешен. Самый знатный дворянин королевства после короля, когда он был первым принцем крови, воспитанный в аристократических традициях и в духе возвышенных рыцарских идеалов, Генрих IV стал теперь главой этого дворянства. Он склонен видеть в нем избранную расу, предназначенную для особой миссии — служить государству с оружием в руках. Действуя шпагой, он доказал, что не боится никакой опасности, никаких тягот, никаких жертв, чтобы обеспечить эту «ратную службу», которая оправдывала привилегии древней касты воинов. Их девиз — это честь и доблесть. Но если дворянство нарушает этот неписаный закон, оно достойно презрения. Третье сословие не казалось Генриху IV политической силой, а только материалом, из которого сделано государство, и основой его благосостояния. На самом деле третье сословие объединяло две социальные группы. Крупная буржуазия, некоторые представители которой толпились у дверей, ведущих к дворянству, была традиционным партнером монархии в административной и судебной системе. Она являлась самой прочной основой общественного строя. Именно она охраняла монархические традиции, первой восприняла гуманистическую культуру, заступила на смену церкви, чтобы преумножить славу французской литературы. И, наконец, именно она владела крупным капиталом. А деньги своим оборотом обеспечивают жизнь нации. Это последнее обстоятельство не обойдено молчанием в призывах короля. Он напрямик обращается к собственникам и предупреждает, что изменение строя лишит их собственности, а это нанесет ущерб не только частным лицам, но и всему государству.

Что касается трудового народа, то Генрих IV хорошо его знал. Он охотно общался с отдельными простолюдинами, выказывая личный интерес и трогательную заботу. Однако нет ни малейшего повода считать, что его поведение продиктовано только политическим расчетом. По своему воспитанию и характеру Генрих действительно «близок к народу». Он искренно интересуется проблемами какого-нибудь встреченного бедняка, но, безусловно, одновременно сознает, что это служит его славе доброго короля. Но человек из народа должен оставаться тружеником, он интересен только в этом качестве, потому что выполняет социальную задачу, возложенную на него Творцом. Если он не будет ее выполнять, то кто это сделает за него?

Когда самый усердный труженик вторгается в сферу административной и политической власти, а еще пуще — берется за оружие, он становится презренным человеком, ничтожеством и негодяем. Политическая власть должна осуществляться небольшой группой общества, рожденной в замкнутой среде определенного сословия и обученной для этой цели. «Чернь» способна высказывать только необдуманные и беспочвенные требования.

Что до вооруженного восстания, то в политических речах Генриха оно рассматривается с некоторой снисходительностью, если в нем участвуют представители дворянства, и снисходительность его возрастает соответственно с рангом участника. Провинциальный дворянин, поднимающий мятеж, — разбойник, но его талант командира все же вызывает восхищение. За такими знатными сеньорами, как Гиз, Монморанси, Майенн, судя по всему, признается определенное право на мятеж, неразрывно связанное с их ролью феодалов. Король обращается с ними как с равными. На этом уровне между противниками возникает нечто вроде солидарности. «Принцы должны помогать друг другу в наказании своих подданных, восстающих против своих государей», — писала католичка Екатерина Медичи своему врагу англиканке Елизавете Английской. Наоборот, восставший народ — это враг, которому нет прощения. В сражениях дворян берут в плен, чтобы получить за них выкуп и потому, что они — братья, кузены, друзья детства победителей. Мелких сошек разгоняют или истребляют. Вооруженная косами ватага крестьян, взбунтовавшихся против повышения податей, подлежит беспощадному уничтожению.

Трудный выбор аристократов

Сен-Клу, утро 2 августа 1589 года. Когда новый король Франции уезжал из Медона, его приветствовали овации гугенотских войск. Когда он прибыл в Сен-Клу, его встретила коленопреклоненная швейцарская гвардия. Его сопровождало восемь верных соратников, которым он из предосторожности велел поддеть под камзолы кирасы, и отряд из тридцати дворян. Ситуация была крайне напряженной. Слуги и фавориты покойного короля все еще находились у его одра. Агриппа описал эту сцену с обычным для него вдохновением. Тогда как два монаха-францисканца молились на коленях у подножья королевского ложа, Франсуа д'О и его брат, Жан де Ману, Шатовье, Клермон, д'Антраг и Дампьерр предавались отчаянию, «надвигая шляпы или бросая их наземь, сжимая кулаки, воздевая руки, давая обеты и обещания, которые заканчивались словами: „лучше умереть тысячью смертей“». Генрих не заблуждался. Эти господа отказывались выполнить клятву, которую они дали ночью умирающему. Их религиозные убеждения восставали против нее. Она противоречила также их интересам. Бывшие фавориты лишались всего при новом короле из другого лагеря и уже имеющего собственных слуг. Возможно, ими руководил также более благородный мотив: ответственность перед историей за признание еретика, избрание его как бы от имени нации, как если бы речь шла о древнем обычае избрания монарха пэрами.

Возникло три тенденции. Одни, а именно «политики», соглашались признать Генриха IV без всяких условий, другие — при условии немедленного отречения, и, наконец, третьи предпочли отказаться, удалиться в свои дворцы и замки и выжидать. Король с полуслова понял недомолвки. Он поселился в соседнем с Лувром доме, надел фиолетовый королевский траур и созвал своих советчиков. Накануне, в Медоне, он уже выслушал их мнения. Почти все высказались за то, чтобы возвратиться за Луару, сделать временной столицей Тур, набрать на Юго-Западе войска, затем вернуться на Север и воевать с Майенном и лигистами. Один Китри высказал противоположное мнение. Уйти из парижского региона — значит признать себя побежденным, а кроме того, бросить на произвол судьбы дворянство Пикардии, Иль-де-Франса и Шампани, которое последовало за Генрихом III и теперь наверняка переметнется на сторону Лиги. Генрих согласился с последним мнением.

2 августа днем дискуссия возобновилась по другому поводу. Догадываясь об уговорах, которым подвергнется их король, Ла Форс и д'Обинье заклинали его остаться верным протестантской вере как ради своей репутации, так и ради того, чтобы не оборвать связи с теми, кто давно и верно ему служит с опасностью для жизни. «Не сомневайтесь, что все они вас покинут, если вы отречетесь от протестантства», — говорили они и перечисляли страны, где королями были протестанты: Англия, Шотландия, Дания… и, наконец, Наварра! Три высших королевских офицера без колебаний и условий признали нового короля: д'Омон, д'Юмьер и Живри; последний воскликнул: «Вы — король храбрецов, и вас покинут только трусы». Подобный поступок мог послужить примером, и Генрих послал их сообщить об этом событии в лагеря пикардийских, нормандских и других дворян.

Санси был срочно послан в лагерь швейцарцев, которые собирались вернуться в свои горы, считая, что освобождены от контракта смертью Генриха III. Санси удалось уговорить их остаться, припугнув зверствами французских крестьян на обратном пути. Сорок швейцарских офицеров отбыли с ним, чтобы поцеловать руку новому королю и уверить его в их верности. Получив такую поддержку, Генрих IV мог увереннее вести себя на встрече, назначенной на вторую половину дня. В замке Гонди бурное заседание закончилось составлением резолюции. Герцогу Лонгвиллю предложили отнести ее тому, кого они продолжали называть «Наваррцем» но он отказался, и к Генриху IV отправился Франсуа д'О. Его речь пришлась не по вкусу ни королю, ни его друзьям. Д'О высокомерным тоном объявил условия для его признания королем Франции: «принять религию королевства вместе с королевством» или по крайней мере пообещать обучиться ее догматам, иначе ему придется довольствоваться убожеством звания короля Наварры, предпочтя его «блестящему положению короля Франции». По словам д'Обинье, д'О попросил гарантий для себя и своих друзей: «Мы желаем, чтобы вы не отдали наши жизни и честь в руки тех, кто нас оскорбил», то есть гугенотов.

Ультиматум был дерзким. Генрих IV, подавив раздражение, терпеливо напомнил о последней воле Генриха III и о своем неотъемлемом праве на корону. Что касается религии, то он готов ознакомиться с доктринами католической веры. Эти двусмысленные слова вселили надежду в сердца католической делегации. Но продолжение было более конкретным: корона не может быть предметом сделки. Под конец он им напомнил о клятве, данной накануне, и призвал отомстить за Генриха III, «который вас так любил, и слезы по которому еще не высохли». Это было не то, чего ожидали, но самые ревностные католики еще не сказали своего последнего слова. Их совещания продолжались вечером 2 августа и на следующий день. В конце дебатов католики пришли к соглашению признать Генриха IV королем при определенных условиях. Поскольку он отверг ультиматум об отречении от веры, он должен обязаться выполнять договор, статьи которого обсуждались вечером 3 августа, а 4 августа король его подписал. Как бы то ни было, он получил корону, и дворянство обусловило свою службу определенным количеством обещаний. Правда, текст договора был назван «Декларацией», что сохраняло видимость собственного волеизъявления короля. Генрих IV пообещал поддерживать католическую религию, не вносить никаких изменений в ее догматы и жаловать церковные льготы только католикам. Что касается своей религии, то он обязался подчиниться решениям вселенского собора или, за отсутствием такового, национального собора, который должен быть созван через шесть месяцев. Все вакантные государственные должности будут пожалованы католикам. Протестантское богослужение разрешалось в закрытых помещениях и публично в городах, которые были или будут отданы гугенотам. Генеральные Штаты соберутся через шесть месяцев. Принцам, герцогам и пэрам, королевским чиновникам, вельможам, дворянам и всем подданным гарантируются их прежние должности, привилегии и права. Особая забота была обещана слугам покойного короля. На этих условиях Генрих признавался королем.

Декларация обязывала исполнять воинскую обязанность все дворянство, а кроме того, горожан и крестьян из провинций и земель подписавшихся. Она была подписана одним принцем крови, Конти, к которому потом присоединились отсутствовавшие Монпансье и Суассон. Подписались два маршала, Бирон и Омон, герцоги Лонгвилль, Люксембург, Монбазон и большое количество дворян из окружения Генриха III и из армии. Это был значительный успех, но не хватало подписей еще нескольких знатных аристократов. Герцог Неверский после долгих колебаний отказался от наместничества в Шампани и удалился в свои замки. С нетерпением ожидалось решение герцога д'Эпернона, но спесивый гасконец не пожелал разделить общую судьбу и предпочел попытать счастья в другом месте, чтобы набить цену своему согласию. Герцог удалился в свою провинцию: Ангумуа, где вел себя как независимый вице-король, формируя войска и повышая налоги по своему усмотрению.

Большая королевская армия растаяла, как снег на солнце. За три дня осталось только 22000 солдат, из них 1200 швейцарцев и 2000 немцев. Генрих понимал, что если он и дальше останется в лагере Сен-Клу, все войска полностью разбегутся, и дал сигнал к выступлению. 6 августа армия двинулась из Сен-Клу в Пуасси.

Глава шестая

Арк и Иври

Август 1589–1590

Несмотря на анафемы и оскорбления в адрес Генриха III, Лига не осмелилась распорядиться короной при его жизни. Когда тирана убили, трон стал вакантным, но католическая партия разделилась в выборе кандидата. Один человек мог бы получить все голоса, им был Меченый, Генрих Гиз. Какой козырь у них был против короля Наваррского! Глава дома Гизов, младшей ветви герцогов Лотарингских, кумир парижан, спаситель Франции! Он смог бы объединить все католические силы, выдворить своего соперника в его родной Беарн, наконец, получить инвеституру голосованием Генеральных Штатов, которые учли бы его происхождение от Каролингов. Бурбоны никогда бы не взошли на трон, и король Генрих IV был бы Генрихом IV Гизом, основателем новой династии. Но мечтать никому не возбраняется. Ситуация августа 1589 года была совершенно иной. Меченый погиб полгода тому назад. Его смерть была самой большой услугой, которую оказал своему зятю Генрих III.

Противостояние

В рядах Лиги гибель Меченого оставила огромную пустоту. Большинство хотело стать под знамена нового короля, несмотря на демократические настроения парижских комитетов. Но какого? Два человека могли претендовать на единодушное избрание как главы своих семей, но они сидели в тюрьме у Беарнца. У Бурбонов — кардинал, у Гизов — юный герцог Карл. Старик и ребенок. Следовательно, о них нечего и думать.

Герцог Савойский, сын одной из принцесс Валуа, предложил свою кандидатуру, но захват им французской территории, маркизата Салюс, задел национальные чувства. Филипп II несколько месяцев тому назад велел своим правоведам изучить права своей дочери, инфанты Изабеллы. Будучи старшей из внучек Генриха II, не имеет ли она преимущества над всеми наследниками покойного короля? Ответ был утвердительным при условии, что будет доказана неправомерность Салического закона. Испанские юристы, как бы они ни хотели угодить своему королю, не осмелились на это решиться. Если признать его неправомочным, придется оспорить законность всех королей после Филиппа V Длинного. Но тогда инфанта не имеет никаких прав! Согласится ли папа подвергнуть сомнению три века истории Франции?

Но был человек, обладающий реальной властью после расправы в Блуа, Карл Лотарингский, герцог Майенн, младший брат покойного Генриха Гиза. Правда, легитимность его положения вызывала сомнения. Парижские лигисты недавно назначили его наместником. Но было не совсем понятно, замещал ли он старого кардинала Бурбонского или своего племянника Карла Гиза.

Воззвание от 5 августа пытается прояснить положение: «Эдикт и призыв монсеньора герцога Майенна и совета Святой Лиги к объединению всех истинных французских христиан для защиты католической апостольской римской церкви и королевского государства». Показательно, что слово «государство» выбрано, чтобы заполнить конституционный вакуум. Право наследования перешло к кардиналу Бурбонскому, старому, больному и томящемуся в неволе прелату, безобиднейшему человеку. Каким бы теоретическим ни было его признание, оно не нарушало Салического закона. Ни тебе династической революции, ни выборов. А пока Майенн мог проводить свою политику «в ожидании освобождения и присутствия короля, нашего повелителя». Вся семья Гиза мобилизовала свои силы. Его сестра, герцогиня де Монпансье, разъезжала в карете по улицам Парижа, крича в окошко дверцы: «Хорошие новости, друзья, тиран мертв, во Франции больше нет Генриха Валуа». Его мать, мадам де Немур, презрев религиозные обычаи, взошла на ступени главного алтаря церкви монастыря кордельеров, чтобы выступить перед толпой. Майенн со своей стороны умолял Филиппа II о помощи и оповестил все города о своем новом звании. Всем наместникам провинций предлагалось повиноваться верховному наместнику и идти на еретиков.

Памфлетисты и проповедники ожесточеннее, чем когда-либо, нападали на Наваррца. Все средства были хороши, чтобы «сорвать с него маску», — подложные письма, лживые слухи. Народ верил всем этим сочиненным ужасам, но в рядах Лиги было мало преданного дворянства. Очень немногие дворяне примкнули к Лиге 2 августа, кроме Витри, они не принадлежали к высшей знати, большинство же перешло на сторону Генриха IV. Генрих IV стимулировал верность присоединившихся. Именно присутствие людей «благородного происхождения» могло укрепить его положение, и списки примкнувших были лучшей из агитаций. Поэтому он проявлял к ним заботу, льстя одним, по-дружески обходясь с другими, сглаживая возникающие конфликты. Мало кто умел так, как Генрих, использовать все ветры, чтобы надуть паруса.

Письма из Сен-Клу от 2 августа полетели во все концы королевства: «Богу было угодно призвать нас… к наследованию короны». Элементарная осторожность побуждала его держать под замком своего дядю и соперника, кардинала Карла X, заключенного под стражу после драмы в Блуа. На Морнея была возложена нелегкая задача тюремщика. Несмотря на плохое здоровье, он с ней удачно справился. 3 сентября он принял узника от де Шавиньи, который содержал его в Шиноне за крупное вознаграждение в 22000 экю. Потом приказал отконвоировать его в Фонтене-Ле-Конт, где кардинал оставался под строгим надзором.

В адрес дружественных государств были отправлены депеши с просьбой признать нового короля. Особенно важно было заручиться поддержкой Италии, так как поведение папы имело решающее значение. Герцог Люксембург-Пине выехал в традиционно умеренные итальянские государства, герцогство Тосканское и Венецианскую республику. Свободолюбивая Светлейшая республика согласилась признать Генриха IV и дала агреман бывшему послу Генриха, который стал теперь послом нового короля. Это был важный дипломатический успех.

Прибыв в Пасси вечером 6 августа, Генрих собрал своих советчиков. Были основания предполагать, что герцог Майенн выступит с войсками из Парижа; а король был не в состоянии оказать ему сопротивление. Поэтому приняли решение идти на Север до Бомон-сюр-Уаз и там распустить войска. Король не мог содержать их на свои мизерные доходы. Рассредоточенные по северным провинциям, дворяне, наоборот, могли обеспечить верность этих провинций. К тому же каждый из них мечтал вернуться в свой замок и заняться урожаем. Герцог де Лонгвилль вместе с Ла Ну и частью французских и пикардийских полков отбыл в свою провинцию Пикардия. Маршал д'Омон, которого король назначил наместником Шампани и Бургундии, отправился в свои провинции. Юному Карлу Валуа король поручил отдать последние почести его дяде Генриху III. Не имея возможности отвезти останки покойного короля в некрополь Сен-Дени, который был в руках Лиги, он сопроводил их в Компьень, где и похоронил в часовне аббатства Сен-Корней.

Король оставил при себе небольшую армию: 1000 кавалеристов, два швейцарских полка, 3000 французских пехотинцев, всего 10500 человек, но также и драгоценную артиллерию, «4 пушки, 2 кулеврины и ядра».

Провинции по-разному восприняли известие о событиях 2 августа. Парламент Лангедока признал Карла X и осудил действия Генриха Наваррского. Парламент Руана поступил так же, а в Дижоне и Гренобле начали чеканить монету от имени короля-кардинала. Экс-ан-Прованс признал герцога Савойского. Наместник Оверни Рандан захватил Иссуар, где была большая гугенотская община. В Бордо Матиньон оказывал давление на парламент Гиени, чтобы тот высказался за Генриха IV, но добился только неопределенного решения, которое сохраняло на будущее свободу действий. Произошел великий раскол. Шестая часть Франции присягнула Генриху IV. Кроме гугенотского Юго-Запада, его признали несколько городов парижского района и бассейна Луары. Дворянство Бургундии, где наместником Лиги был Майенн, в большинстве своем благосклонно относилось к Генриху IV. Дворянство Оверни, согласно сообщению председателя судебной палаты Монтобана, разделилось следующим образом: на 1200 глав семей 300 были лигистами, 100 роялистами, а 800 «не приняли решения, ожидая в своих замках развития событий».

Битва при Арке

Прибыв в Клермон-ан-Бовези, король снова собрал совет, куда входили его кузены Бурбоны — Конти и Монморанси, Карл Валуа, которого король взял под свою опеку по просьбе Генриха III, маршал Бирон, Дамвиль, полковник швейцарцев Рье, Шатильон, Ла Форс. Некоторые из них советовали ему вернуться на Луару, в Тур и Гиень. Но на этот раз запротестовал Бирон: «Кто будет считать вас королем Франции, когда увидит, что ваши указы подписаны в Лиможе?» Возобладало мнение идти в сторону Нормандии. На это имелись веские причины. Гавани Ла Манша способны принять подкрепление из Англии, провинция расположена недалеко от Парижа и северной границы, она богата и обеспечит содержание войск как деньгами, так и продовольствием. Наконец, оттуда пришли известия о новых сторонниках. Губернатор Дьеппа Эймар де Шаг, командор Мальтийского ордена, 6 августа высказался за Генриха IV. Вступление во владение этим нормандским портом было исключительно важным. 20 августа армия выступила в поход и вскоре остановилась в Дарнетале с целью взять Руан, лигистский Руан, сопротивление которого когда-то стоило жизни отцу Генриха, Антуану Бурбонскому.

Из лагеря король 22 августа поскакал в Дьепп по приглашению губернатора. Его приняли там без всяких условий. В эйфории от такого приема он заявил жителям: «Друзья мои, я прошу только ваши сердца, хорошего хлеба, доброго вина и гостеприимные лица». Ресурсы Нижней Нормандии могли обеспечить содержание армии в течение месяца. Кан, где укрылись члены Парламента Нормандии, не принадлежащие к Лиге, распахнул перед королем ворота. Но Руан оказал сопротивление. Нужны были более крупные силы, чтобы взять город, для защиты которого Омаль и Бриссак призвали на помощь Майенна.

Герцог покинул Париж 27 августа, чтобы встретить в Эно Александра Фарнезе, наместника Нидерландов и генералиссимуса испанских войск. Потом он вернулся возглавить свою парижскую армию, усиленную тремя эскадронами рейтаров, ополчением города Камбре и лотарингцами маркиза де Пон-а-Муссона. Стратегической целью Майенна тоже был дьеппский порт, где следовало помешать высадке английского подкрепления, обещанного королевой Елизаветой. Генрих IV бросил все силы для удержания предмостного укрепления. Единоборство началось.

Соотношение сил было не в пользу Беарнца, он это знал и отказался от сражения в сомкнутых боевых порядках на ровной местности. К этому времени он хорошо изучил ландшафт Дьеппа и его преимущества. В полутора лье от порта он обнаружил холм Арк, увенчанный замком. Именно туда следовало заманить противника. Поднаторевший в фортификационных технологиях, он превратил местность в настоящий бастион, в ловушку, куда угодит Майенн. Предупрежденный о приближении врага, он решил сначала, что тот атакует Дьепп, спускаясь по долине реки Бетюны, поэтому он укрепил фортификации города и предместья Поле со стороны берега реки. Он укрепил также замок Арк и разместил там артиллерию, которая держала под прицелом зажатую крутыми склонами долину. Были вырыты траншеи к крепостным стенам Дьеппа. Генрих проводил там все свое время, наблюдая за земляными работами. «В траншеях Арка» он написал Коризанде письмо, первое письмо короля Франции.

В последний момент Майенн свернул на Север. Его путь к Дьеппу лежал вдоль маленького притока Бетюны Ольн, в которую он впадал у подножья лесистого отрога напротив холма Арк. Генрих IV послал Карла Валуа в разведку, чтобы разузнать местонахождение врага и захватить «языков». Карл Валуа выполнил задание, и король, сохраняя инкогнито, допросил одного из пленных. Тот поведал ему, что в лагере Майенна собираются привезти в Париж связанного Беарнца. Ты знаешь Беарнца? Конечно, нет, и дальше разыгрывается обычный сценарий узнавания. Согласно полученным сведениям, следовало укрепить северо-восточный фланг отрога, прилегающего к слиянию притока и реки, чтобы враг оказался в тупике, в центре четырехугольника, углы которого тоже были укреплены: дьеппский замок, предместье Поле, замок Арк и русло Ольна.

Там и произошла битва при Арке — или скорее, битвы, продолжавшиеся двенадцать дней, с 15 по 27 сентября. Ее ход был восстановлен Пьером Вассьером по свидетельствам современников и после изучения местности. Силы были неравными: 33000 или 38000 со стороны Майенна и 7000–8000 со стороны короля. Майенн был осторожным стратегом, к тому же человеком медлительным и дорожащим удобствами. Он был отягощен большой массой тела (ожирение), которое не могло выдержать ни доспехов, ни тяжелой работы. По сравнению с Беарнцем, о котором говорили, что он проводит меньше времени в постели, чем Майенн за столом, он был, конечно, форменным калекой. Беарнец, наделенный тонким слухом и быстрой реакцией, наоборот, мог мгновенно изменить боевой порядок, чтобы улучшить свое положение и использовать ошибки врага.

В первый день Майенн разделил свою армию на две части. На себя он взял главную задачу — взять предместье Поле и порт, тогда как его молодой сводный брат, герцог Немурский, должен был атаковать лагерь короля. Оборона предместья Шатильоном была столь энергичной, что 16 сентября Майенну пришлось изменить свои планы. Он решил объединить свое войско в долине Ольна, где его ждал Генрих. Основное сражение началось 21 сентября, пехота на пехоту, у подножья лепрозория Сент-Этьен, возвышавшегося на склоне холма; и кавалерия на кавалерию, в долине, прилегающей к болоту, которое станет роковым для лигистов. Генрих IV сражался во главе своей кавалерии и, как уже было не раз, едва не остался на поле боя. Отряд ландскнехтов Майенна устремился к роялистам, крича, что хочет сдаться, потом, оказавшись в траншее, повернул против них оружие. Швейцарцы Галатти успешно сопротивлялись натиску лигистской кавалерии. Внезапно рассеялся туман, который окутал долину и мешал начать артиллерийский обстрел из пушек, сконцентрированных на холме. На дороге показался Шатильон и его 500 аркебузиров, форсированным маршем идущие из Дьеппа. Они с разгона врезались в ряды вражеской кавалерии, и та в беспорядке обратилась в бегство. В полдень королевские войска обеспечили себе победу. Но это было всего лишь одно сражение. Враг понес тяжелые потери, но не потерял надежды взять Дьепп, куда сразу же после окончания битвы вернулся король. Майенн снова разделил свои войска. Он штурмовал порт, но был отброшен, потом — замок Арк, где Генрих, к счастью, оставил сильный гарнизон. Но как бы король ни метался с одного участка сражения на другой, как бы ни рисковал своей жизнью в траншеях, он не мог слишком долго скрывать малочисленность своего войска. С тревогой ожидал он подкрепления из Англии, Пикардии и Шампани. Англичане подошли первыми. Лорд Страффорд привез королю Франции 200000 ливров на военные расходы, порох, ядра, продовольствие и отряд из 50 дворян, которые высадились 23 сентября. Но это было только началом, через несколько дней прибыли 1200 шотландцев сеньора Оуэна, закованные в доспехи, как рыцари на старинных гобеленах, идущие в бой под звуки волынок и гобоев. Затем прибыл Ла Нокль. Он прыгнул в шлюпку, чтобы сообщить о прибытии 4000 англичан, посланных королевой Елизаветой. Несмотря на шторм, король отплыл на флагман, чтобы приветствовать британцев. Пили за успех, и каждый бокал сопровождался пальбой из бортовых пушек.

Французское подкрепление прибыло с опозданием, и не исключено, что неслучайным. Споры о первенстве разделили и задержали вельмож, которых король послал собрать новые отряды дворян. Генрих решил сгладить все разногласия. Когда он узнал об их приближении, то выехал навстречу, чтобы оказать им честь. Встреча состоялась 1 октября. Генрих, увидев, что они спешились, спрыгнул с коня и встретил их «с распростертыми объятиям». Кроме Лонгвилля и маршала д'Омона, там был граф Суассон, который отсутствовал в Сен-Клу 2 августа и теперь мог присягнуть своему кузену. Весь вечер король нарочито долго и подробно рассказывал о своих подвигах и о битвах, в которых прибывшие не участвовали. Это был им урок.

Штурм парижских предместий

После прихода подкреплений королевские войска насчитывали 18000 человек. Положение) Беарнца день ото дня улучшалось. Первое столкновение с Майенном закончилось в его пользу — теперь Дьепп сможет и впредь принимать английскую помощь. В этих условиях планы, выработанные в конце лета, могли быть реализованы, но при этом основной целью оставался Париж. Хотя убийство Генриха III и заставило отложить осаду на более поздний срок, все равно она оставалась решающей операцией, так как именно она позволит покончить с распрями и закрепить власть короля над Францией. В конце августа Генрих IV еще собрался отправиться на Луару после окончания нормандского наступления. В октябре, с приходом осени, уже нельзя было терять драгоценного времени, тем более, что потерпела неудачу еще одна попытка заключить мир. Майенн отбыл в Пикардию домогаться помощи у испанцев. И поскольку он задержался в Амьене, следовало попытаться его опередить. Губернатору Санлиса Монморанси-Торе был отдан приказ взорвать все мосты, чтобы задержать продвижение Майенна, тогда как королевская армия ускоренным маршем вышла из Дьеппа. Продвигаясь без привалов, она 20 октября была в Манте, 29-го — в Сен-Клу и Медоне.

Весть о сражениях при Арке распространилась по всей стране, но освещалась по-разному. Королевские сообщения трубили о полной победе. Сведения, распространяемые Майенном, сообщали о «поражении и бегстве короля Наваррского», о предполагаемой смерти Шатильона и Конти. Согласно этим сообщениям, в Париж скоро доставят связанным «этого Беарнца», «этого ублюдка Жанны д'Альбре», и зеваки уже арендовали окна улицы Сент-Антуан, чтобы видеть, как его повезут в Бастилию. В Бордо прошел слух о его смерти, и испанский посол сообщил об этом в Рим.

Когда 31 октября парижане увидели приближающуюся армию короля, их постигло жестокое разочарование. Они думали, что избавились от страхов, а выяснилось, что снова нужно готовиться к защите столицы. Несмотря на мнение авторитетных людей, парижане решили оборонять город, включая предместья. А предместья левого берега были защищены неглубоким рвом под названием «Траншея». Это решение сыграло на руку Генриху IV, так как траншею трудно было удержать под огнем артиллерии, и как только защитники отступят, осаждающие смогут воспользоваться замешательством и проникнуть за крепостную стену Филиппа Августа, единственное сильное укрепление левого берега.

Развитие событий не совсем совпало с планами Генриха IV. Разделив пехоту на три корпуса, он подошел к городу с Юга. Бирон должен был атаковать предместья Сен-Марсель и Сен-Виктор, д'Омон — предместья Сен-Жак и Сен-Мишель, Шатильон и Ла Ну — предместье Сен-Жермен. Каждый пехотный корпус сопровождало две пушки и две кулеврины, отряд пеших дворян и кавалерийский эскадрон под командованием короля, Суассона и Лонгвилля. Бой начался в предрассветном тумане, 1 ноября. Несмотря на неожиданную атаку, городское ополчение стойко оборонялось и, не отступив ни на пядь, было наголову разбито королевскими войсками. Предместья взяли с боя одно за другим, но большой кровью — только на перекрестке улицы Турнон насчитали сотни убитых горожан.

Как и следовало ожидать, парижане попытались вернуться в город, а роялисты, в свою очередь, решили воспользоваться суматохой, но потерпели неудачу. Ворота Сен-Жермена, хотя и поврежденные петардой, были вовремя закрыты. Ла Ну, прыгнувший на коне в Сену, чтобы обогнуть Нельскую башню, чуть не утонул. В предместье Сен-Жак ситуация была более благоприятной — в шесть часов утра Генриха встретили там возгласами «Да здравствует король!» Падая с ног от усталости, он рухнул на охапку свежего сена в особняке Пти-Бурбон, тогда как его войска начали грабить город. Он не смог бы этому помешать, даже если бы захотел, так как давно уже не платил им жалованья. Самое большее, что он смог сделать, когда проснулся, это запретить грабить горожан 1 ноября, в День Всех Святых, а в церквах распорядился отслужить мессу в честь праздника. Потом прозвучал сигнал к штурму, поскольку поступило сообщение о близости врага.

Майенн выступил в поход, выслав вперед кавалерию под командованием герцога Немурского. Несмотря на приказ Монморанси-Торе, мост через Уазу был не полностью разрушен, и за несколько часов саперы его восстановили. В три часа пополудни герцог Немурский был уже в Париже. Второй штурм также не удался. Королю удалось захватить только предместья. Майенн с армией вошел в город, и Генрих вынужден был временно прекратить военные действия. Зная Майенна, он понимал, что герцог не отважится на сражение в сомкнутых боевых порядках, и ждал его в Пре-о-Клерк все утро 3 ноября. Потом дал приказ о снятии осады. По дороге на Юг он взял Лина и Этамп.

После военных действий, продолжавшихся свыше двух месяцев, не было никакой возможности сохранить весь личный состав столь многочисленной армии. Дворяне были отпущены, Лонгвиль и Ла Ну вернулись в Пикардию, Живри — в Иль-де-Франс, Омон — в Шампань. Король оставил только наемные войска и отошел в сторону Луары на зимние квартиры. Его путь лежал через мятежную столицу его наследственных владений Вандом. 20 ноября он взял его штурмом, приказав обезглавить губернатора и повесить францисканского монаха, призывавшего к сопротивлению. Потом направился в свой добрый город Тур.

Турская пауза

Вот уже год Франция была «Турским королевством», как она была при Карле VII во время Столетней войны «Буржским королевством». В город эвакуировались члены парижских палат, которым претили незаконные действия Лиги, среди них 200 членов парижского Парламента во главе с его первым президентом д'Арле. Турский парламент признал нового короля и зарегистрировал декларацию Сен-Клу. Когда Генрих появился на заседании, он был встречен бурными овациями, то же произошло в Счетной и других палатах. Население также выказало ему свое расположение, и даже турское духовенство сочинило в его честь песню из 34 куплетов. Вот первый из них:

Воспоем же Генриха, короля своего.

Все духовенство славит его.

Он жаждет мира для всей страны.

Да будет успешна его страда,

Чтоб лилии более никогда

Не были кровью обагрены.

Верный своей клятве, Генрих распорядился начать посмертный судебный процесс над Жаком Клеманом, чтобы отомстить за смерть своего предшественника. Среди 400 пленных парижан, которых он таскал за собой после неудавшейся осады, находился приор доминиканцев. Отец Бургуен, вероятно, подстрекал монаха к цареубийству, во всяком случае он произнес с амвона похвальное слово в его честь после покушения в Сен-Клу. Доминиканец был приговорен к смертной казни, четвертован, тело его было сожжено, а прах развеян по ветру. Возмездие должно быть устрашающим, ибо Генриха повсюду окружали враги. Даже в роялистском Туре, два месяца без малого тому назад был раскрыт заговор. Бывший губернатор города дю Вержье замыслил поднять народ, схватить роялистских вождей и открыть ворота лигистским войскам маршала Ла Шатра.

Трудно переоценить опасность заговора. Он поставил бы под угрозу существование правительства, которое находилось в Туре со 2 августа. Король продолжал вести кочевую жизнь и не мог подвергать своих советников превратностям войны. Наряду с Парламентом и Счетной палатой, в Туре заседал Королевский совет, представляющий административную власть во время смут. Он заседал под председательством двух прелатов, кардинала Вандома и кардинала Ленонкура. Первому, кузену Генриха IV, была доверена государственная печать королевства. Для текущих дел и исполнения своих поручений Генрих IV сохранил штат государственных секретарей своего предшественника. Финансами продолжал заправлять маркиз д'О. Тур был также центром роялистской агитации: печатных изданий и гравюр, распространяемых по всей Франции.

Новости из Франции были разными. Лига прочно укрепилась в некоторых регионах, остальные поддались роялистской пропаганде. Конечно, определяющей была позиция наместников. Наместники Берри, Бурбонне, Ла Марша и Лимузена стали на сторону Генриха IV. Парламент Ренна перешел в лагерь роялистов, вопреки экстремистской позиции губернатора Меркера, а может быть, именно из-за нее, так как его в городе недолюбливали. Парламент Бордо все еще колебался. Парламент Гренобля оставался лигистским, но тем не менее отверг притязания на корону герцога Савойского. В других местах ситуация была неясной, например, в Провансе. В Лангедоке Монморанси поддерживал Генриха IV, но тулузский парламент упорно его не признавал. В Санлисе был раскрыт заговор ремесленников против роялистов. Итог первых месяцев царствования был неутешительным.

В этих неблагоприятных условиях не могло быть и речи о созыве Генеральных Штатов. Для достижения победы оставалось только завоевывать популярность крупными военными действиями, активизировать обработку общественного мнения и искать дополнительную помощь как у дворянства, так и у иностранных друзей. Уладив несколько неотложных дел, король снова отправился на войну. Турская пауза длилась одну неделю.

Поскольку бассейн Сены оставался ненадежным, если не полностью враждебным, Генрих выбрал для своей стратегической базы долину Луары. 2 декабря он взял Ле Ман, 10 октября распахнул свои ворота Лаваль. Лавальское духовенство, как и турское, устроило королю овацию. Это доказывало, что присоединение духовенства нарастало при содействии двух кардиналов из Королевского совета. Король был вознагражден за свои усилия вести политику терпимости и всепрощения. Он приказал также уважать католическую религию, охранять жизнь и собственность служителей церкви и вернул епископские престолы умеренным прелатам, которые были изгнаны лигистами. Эту политику он вел почти в одиночестве и вопреки неодобрению гугенотов из своего окружения. Их упреки его тяготили, и он в ноябре признался в этом Морнею, одному из немногих, кто был в этом вопросе с Генрихом солидарен. А недовольство уже давало о себе знать.

В Сен-Жан-д'Анжели протестантское собрание прислушалось к голосам сепаратистов. Под предлогом «неуверенности в крепости моей веры» (это слова Генриха) оно решило выбрать нового покровителя Протестантской церкви. Для Генриха было бы крайне опасно, если б гугеноты ушли с его службы, оставив его наедине с новым окружением. Все гугеноты Франции пристально следили за его действиями. Их можно понять: ведь никогда его положение не было столь двусмысленным. Хоть он и присутствовал на причащениях и проповедях, все знали, что он пообещал созвать собор и выслушать наставления католических богословов. А это уже попахивало отречением от протестантства. Только война могла на время заставить гугенотов забыть об этой неопределенности во имя борьбы с общим врагом, но даже самые истовые французские кальвинисты понимали, что эта война не принесет им никакой выгоды. Впрочем, к кому им было примкнуть в 1590 г.? Создание третьей силы было нереальным, так как нельзя было рассчитывать на то, что все старые боевые товарищи отступятся от короля.

В Лавале к королю присоединился последний из его кузенов Бурбонов, принц Домб, сын герцога Монпансье; он привел с собой часть бретонского дворянства. С этим новым пополнением король догнал Бирона, которого он выслал вперед в Алансон. Целью Генриха было возобновление военной кампании в Нормандии, прерванной прошлой осенью. Направляясь в Руан, он по пути взял Аржантон, Дом, Рон, Фалез, Байе, Лизье, Понт-Одемар, Пон-л'Эвек, Онфлер. Почти вся Нормандия оказалась в его власти, и он на каждом этапе посылал победные сводки. «Господь продолжает осыпать меня своими милостями, — писал он Коризанде, — как Он это делал и до сих пор. Я взял город Лизье, стреляя из пушек только ради забавы. И скажу вам, что Господь настолько милостив ко мне, что в моей армии, которая растет с каждым днем, почти нет болезней и сам я никогда не был так здоров и никогда не любил вас так, как сейчас».

Битва у Иври

Пока Генрих давал передышку своему войску на Луаре, Майенн делал то же самое на Сене. На 15 января был назначен сбор всего лигистского дворянства, и в феврале взятые королем города снова перешли в руки противника: Венсенн, Понтуаз и Пуасси. После осады Мелана Майенн двинулся навстречу королевским войскам, сражение произойдет у Иври. Это был второй акт.

Озабоченный лигистским продвижением, которого он одновременно опасался и хотел, Генрих IV прервал нормандскую кампанию, как только узнал, что Майенн осадил Мелан, то есть готовился перейти на правый берег Сены. Король поручил Монпансье с частью армии продвигаться дальше, а сам повернул назад. Он вернулся на Сену и вернул захваченное лигистами. Чтобы помешать контрнаступлению, он решил оставаться на месте. Подступы к Нормандии были заблокированы войсками, рассредоточенными в долине рек Эр и Вегр. Сам король осадил стратегически важный город Дре. Этот момент Майенн счел подходящим для наступления и форсированным маршем направился к городу.

Узнав об этом, Генрих IV немедленно снял осаду и отошел к Понанкуру со всей армией. Он понимал, что столкновение произойдет в скором времени, и ему нужно самому выбрать место битвы, пока противник не оттеснит его на невыгодную позицию. 12 марта Майенн вошел в долину Эра, думая, что преследует беглеца. Так как он увидел перед собой лишенную защитников местность, то решил, что сможет расчистить подступы к Парижу и вернуться в Южную Нормандию. В Нонанкуре же готовились к сражению.

13 марта король дислоцировал армию между деревнями Фуркренвилль, где была его штаб-квартира и Бастиньи. Деревня Иври, по названию которой будет названа победа, находилась напротив, на берегу Эра. Появился Майенн, все еще считая, что преследует отступающего противника, и натолкнулся на вражескую армию.

Сражение началось на следующий день, 14 марта. Королевская армия, как всегда, выстроилась в сомкнутом боевом порядке, каждый кавалерийский эскадрон был подкреплен пехотными полками. Король провел часть ночи, проверяя сторожевые посты, уточняя особенности местности, выполняя, по словам д'Обинье, «функции унтер-офицера». Потом он два часа поспал на соломенном тюфяке. Чувство личной ответственности возрастало у него с каждым сражением. «Вы поставили на карту свое королевство», — скажет ему на следующий день Морней. Конечно, он был игроком, но все более и более внимательно подсчитывающим свои козыри.

Когда рассвело, он существенно изменил боевой порядок, сообразуясь с погодными условиями. Армия немного переместилась, чтобы стать спиной к солнцу и ветру, гнавшему пушечный дым. После молитвы Беарнец обратился к своим солдатам: «Друзья мои, Бог за нас, там наш враг, здесь ваш король, высматривайте мой белый султан, вы его обнаружите там, где дело идет к победе и славе!»

Майенн начал сражение, бросив вперед легкую кавалерию, которую тут же потеснил маршал д'Омон. Но вслед за этим немецкие рейтары по недоразумению смешались с пехотой герцога Монпансье, что вызвало смятение в королевском войске. Как и в предыдущих сражениях, первая схватка складывалась не в пользу короля. Казалось, поражение неминуемо. Получивший четыре раны Рони выбрался из свалки и укрылся под грушевым деревом, уже ни на что не надеясь. Но король взял себя в руки и бросился в гущу сражения, увлекая за собой свою кавалерию. Королевский султан сыграл тогда свою историческую роль. Его белые перья послужили сигналом к новой атаке. Король стрелой промчался сквозь ряды вражеской армии и остановился далеко позади, там, где сейчас стоит памятная стела. Эффект внезапности сыграл свою решающую роль. Вражеская кавалерия обратилась в бегство, и Майенн трижды безуспешно пытался остановить бегущих. Одни утонули, переплывая через Эр, а те, кто добрался до противоположного берега, в панике продолжали бежать. Вся пехота Майенна оставалась на поле боя, но солдаты, лишившиеся командиров, не были способны к сопротивлению. Победа была еще более впечатляющей, чем при Арке. Враг потерял 6000 убитыми — огромная цифра по тем временам, — тысячи попали в плен, было захвачено сорок знамен и вся артиллерия. Успех был полным. Еще один раз, и теперь уже в открытом поле, королевская армия победила врага, несмотря на его численное превосходство. Тогда как в лагере противника царило уныние, Генрих IV торжествовал победу. Во все дружественные страны полетели депеши, но в суматохе забыли о королеве Англии, которая, естественно, обиделась. Было распространено официальное коммюнике: «Господь по своей милости дал мне то, чего я больше всего желал: победу над врагами». Помощь Всевышнего была лучшим оправданием действий Генриха. «Его Величество был во главе своего эскадрона, в первых рядах которого находились принцы, графы, кавалеры ордена Святого Духа и дворяне первых семей Франции». Родилась новая песня:

Генрих — первейший король среди всех.

С ним побратался навеки успех…

Авторство одного благодарственного гимна Господу приписывалось самому Генриху:

О Господи, на радость всей земли

Посланца своего нам ниспошли.

Пусть снизойдет он в дивной колеснице

С небесных высей, из-за облаков,

Чтоб поразить Твоих, Господь, врагов

Мечом, что молнией горит в его деснице.

Многочисленные сочинители прославляли короля, потомка Людовика Святого, признанного своими подданными благодаря его подвигам во имя родины. Генрих стал олицетворением Франции. Есть ли лучшее доказательство правоты его дела, чем видеть его среди древней знати в сопровождении «двух тысяч дворян, с ног до головы закованных в латы, горящих желанием послужить своему королю и отечеству»? И неизвестный автор заканчивает: «Воюют не стенами, а мужами». Намек ясен. Париж надеется на свои стены, но долго ему не продержаться.

В ознаменование победы было выпущено большое количество медалей. На лицевой стороне король изображен как император, в лавровом венке, поверх доспехов наброшена львиная шкура. Такое же изображение было воспроизведено позже, но на оборотной стороне воинские символы уступают место буколикам Вергилия: пахарь идет за плугом, влекомым двумя быками. Латинская надпись гласит: «Мир разгоняет тучи на земле, подобно солнцу — на небе».

В тот же день, когда закончилась битва у Иври, роялисты в ста километрах оттуда одержали еще одну викторию. Затем последовала целая серия новых побед. В Либурне жители встретили роялистов возгласами «Да здравствует король!» Парламент Бордо наконец принял решение признать короля. Генрих приблизился к Парижу. Заставит ли призадуматься столицу его триумф?

Блокада столицы

Парижане не стали благоразумнее, чем за четыре месяца до этого. В столице продолжали циркулировать ложные слухи и даже появилось фальшивое письмо Генриха IV к королеве Елизавете Английской, новой Иезавели, где он пишет ей о мерах, которые намерен предпринять, чтобы обратить всех французов в протестантство. Город превратился в настоящую цитадель католицизма. Король неоднократно пытался решить дело миром, но, убедившись в тщетности своих усилий, начал осаду Парижа. Поскольку из-за малочисленности своих войск он не мог ни полностью оцепить весь город, окруженный толстыми стенами, ни взять его штурмом, ему оставалось только одно средство: голод. При каждом продовольственном кризисе последних лет городские власти ввозили продовольствие, но запасы были незначительными, поэтому следовало только подождать, пока они иссякнут, и помешать их пополнению.

Для «доброго короля», заботящегося о благе бедного люда, это было ужасное решение. Ведь он обрекал на бедствия самый большой город Запада, ради того, чтобы завладеть им. Неизвестно, кто подсказал ему этот план. С другой стороны, нельзя усомниться в искренности всех свидетельств его заботы о народе, содержащихся в его письмах и речах. Но факт есть факт. Объяснение, возможно, кроется в его скептицизме. Как и Монтень, он не мог принять религиозного фанатизма. Вера, призывающая к: мученичеству, была недоступна его пониманию, в его глазах эти «ревностные католики», готовые отдать свою жизнь за религию, были потерявшими разум изуверами, сбитыми с толку интриганами и возмутителями спокойствия.

Но какими бы ни были парижане, с его точки зрения, безумцами, они вынуждены будут подчиниться своим природным инстинктам. Как только заявит о себе пустой желудок, как только бездомные начнут умирать на улицах, а дети плакать, их фанатизм, как он полагал, растает, как лед во время оттепели. Действительность его жестоко обманет. Ужас перед лишениями, страх перед голодом, болезни и смерть не сломят дух парижан. Такой реакции он не предвидел, она не соответствовала ни его опыту, ни его умственному складу.

Экономическая блокада началась с взятия 1 апреля Корбея, через который по Сене доставляли продовольствие. Потом король занял Мелен, Бре и Монтеро, города на Марне и Уазе. Живри преградил дороги из Бургундии и Лиона. После этой первой операции король сжал кольцо вокруг столицы, овладев с 9 по 11 апреля мостами из Сен-Клу, Пуасси, Мелона, Сен-Мора и Шарантона, Чтобы преградить путь судам с продовольствием и дать проход армии, у Каррер-сюр-Сен был возведен понтонный мост. Под конец король начал дислоцировать свои части. Предыдущий опыт показал, что атаковать с левого берега было большой ошибкой, так как город сохранял связь с Севером, а именно с Севера и приходила помощь. На этот раз Беарнец занял правый берег. Он разместил штаб-квартиру у Монмартра и распределил войска по соседним населенным пунктам. Батарея тяжелых орудий сначала разместилась напротив ворот Монмартра, чтобы разрушить их прицельной стрельбой, два легких артиллерийских орудия установили на вершине холма, а два других — на Монфоконе, у подножья знаменитой виселицы, чтобы произвольно обстреливать город, держа в страхе население.

Майенн известил короля Испании о том, что готовится новая осада: «Что меня больше всего волнует, так это Париж, против которого враг бросит все свои силы». Но его отношение к Филиппу II было неоднозначным. Он оставался сторонником Карла X Бурбона и именно благодаря кардиналу был назначен наместником. Поэтому он попросил парламенты лигистских городов снова утвердить его в этой должности. Но члены Парижского Парламента пошли еще дальше и обсудили возможность назначения протектора королевства, считая, что наместник не обладает достаточной властью. Делегаты от шестнадцати кварталов Парижа, которых сокращенно называли «Шестнадцать», в декабре предложили кандидатуру короля Испании. Майенн ловко увернулся от удара, предложив назначить папу, которого он не так опасался. Одновременно наместник объявил о созыве в феврале Генеральных Штатов в Лиможе. Он созвал также в Сен-Дени военный совет, на котором присутствовали испанский посол, папский легат и лотарингские принцы. Майенн предложил им остаться в осажденном городе, тогда как сам он займется организацией армии, прибегнув к помощи иностранцев и объявив новый призыв среди французских лигистов. Этот последний источник вскоре иссяк. За пять с половиной месяцев он наберет всего лишь 5000–6000 человек.

Его брат, герцог Немурский, талантливый двадцатидвухлетний полководец, был назначен комендантом Парижа. Он быстро пополнил запасы продовольствия, но запасы пшеницы и вина позволяли продержаться не более месяца. Герцог пополнил также личный состав своих войск 1500 ландскнехтами, 1500 швейцарцами и аркебузирами и городским ополчением по 3000 человек от каждого квартала, что в общей сложности составляло 43000 горожан. В июле он приказал взять на учет всех годных к военной службе мужчин от семнадцати до шестидесяти лет. Городские власти распорядились, чтобы в двадцать четыре часа покинули город крестьяне, прибывшие с сельскохозяйственными продуктами, а также все бродяги; но приказ, отданный 2 июня, не был выполнен. 30000 иждивенцев остались на содержании города.

Королевская армия по сравнению с парижским гарнизоном была малочисленной: 13000 солдат. Но даже если бы она смогла успешно провести штурм, король не рискнул бы ввести свои войска в город из опасения, что они растворятся среди населения. Оставалось только экономическое и моральное давление, но это было оружие замедленного действия, что давало Майенну время организовать сопротивление. Однако у Генриха IV не было другого выхода, так как Париж оставался первостепенной целью, настоящим ключом от королевства.

Окружение началось 7 мая, в тот самый день, когда Сорбонна еще раз предала анафеме осаждавших и пообещала мученический венец всем, кто умрет на боевом посту. Монахи и священники организовали вооруженное ополчение из 1200 человек, чтобы стать во главе прихожан и повести их в новый поход против неверных. Казалось, само небо благословило их усилия. 12 мая парижане отразили атаку на предместья Сен-Мартен и Сен-Дени. Окрыленные успехом, осажденные торжественной процессией прошли по улицам города во главе с монахами из ордена капуцинов и фельянов. В соборе состоялась церемония принесения клятвы, каждый обязался отказать в повиновении еретику и отдать жизнь во имя защиты религии и города.

Через месяц наступил настоящий голод, и парижская буржуазия, состоявшая в большинстве из «политиков», стала роптать, осуждая радикалов. Генрих посчитал, что наступил подходящий момент обратиться «к жителям нашего города Парижа» (15 июня). Он пообещал им свою милость и любовь и обязался не преследовать за веру, если они его впустят в город. Призыв остался безответным, и тогда он в течение трех дней обстреливал город из пушек, а 19 июля захватил Сен-Дени.

Его армия значительно возросла за счет пополнения из провинций. У него уже было около 25000 солдат, из них 3500 дворян. В ночь на 27 июля под командованием короля начался штурм по всем направлениям. Были взяты все предместья правого берега, армия сооружала земляные валы, возводила баррикады, обстреливала из пушек ворота и стены, чтобы преградить доступ к ним защитникам, но все усилия разбились об ожесточенное сопротивление парижан. Уступать они явно не собирались.

Начался страшный август 1590 года. Продовольствие закончилось. В богатых домах еще оставались запасы, но люди скромного достатка голодали. Вместо пшеничного хлеба в пищу употребляли отрубной, но вскоре и он исчез. Хлеб начали печь из чего попало. По словам герцогини Монпансье, люди собирали на кладбищах кости, толкли их и пекли из них хлеб. «Те, кто его ел, умирали, — писал Пьер де Л'Этуаль — мне дали один такой кусочек, и я его долго хранил». Что касается мяса, то начали с лошадей, затем стали есть ослов, потом перешли к собакам, крысам и мышам. «Ландскнехты, люди бесчеловечные и дикие, стали охотиться за детьми и съели троих». Вскоре «бедному народу» пришлось есть шкуры животных, изделия из кожи, траву и свечи.

Не все безропотно переносили бедствия. По инициативе нового президента парламента Барнабе Бриссона образовалась пацифистская партия. 27 июля и 8 августа эта группа собрала во дворе Дворца Правосудия толпу, которая кричала: «Хлеба или мира!» Совет Шестнадцати не собирался уступать капитулянтам, и манифестацию разогнали силой, а тех, кто громче всех кричал, повесили.

И тем не менее даже среди лигистских властей были люди, пытавшиеся вести переговоры. Несмотря на клятву в Соборе Парижской Богоматери, ярый лигист, епископ Лиона д'Эпинак и известный политик епископ Парижский отправились к Генриху IV в аббатство Сент-Антуан-де-Шам. Их послал к «королю Наваррскому» совет, собравшийся во Дворце Правосудия, чтобы просить его «вступить на путь умиротворения всего королевства». Потом ту же просьбу они должны были передать герцогу Майенну. «Постойте, — воскликнул Генрих IV, — если я только король Наваррекий, то усмирить Францию и Париж не в моей власти. И хотя мне не по душе такое умаление моего сана, я не буду этот вопрос обсуждать. Знайте, что я превыше всего желаю видеть свое королевство спокойным. Я люблю столицу, как свою старшую дочь, и хочу ей добра, но пусть она признает королем меня, а не герцога Майенна или Филиппа II». Оба прелата довели до его сведения, что город будет защищаться до конца, но истинное их намерение заключалось в том, чтобы отсрочить решительный штурм и тем самым дать возможность подойти вспомогательным войскам. Король не дал себя провести, он прекрасно все понял, но не мог допустить, чтобы говорили, будто бы он отказался от переговоров и проявил бесчеловечность по отношению к своим подданным парижанам. 20 августа он разрешил покинуть город женщинам, детям, школярам, а потом и всем, кто этого хотел. Из аристократической солидарности он приказал также снабдить продовольствием принцев. Эти решения, продиктованные чувством сострадания, а может быть, и дальновидностью, не понравились королеве Англии. Она сочла это большой ошибкой, так как у врага сократилось число лишних ртов, и будет долго еще упрекать в этом своего союзника. Она никогда не проявила бы подобной слабости по отношению к бунтовщикам.

Испания избрала новую тактику. Поскольку Майенн потерпел ряд поражений и допустил много оплошностей, войсками, обещанными лигистам, должен впредь руководить испанский штаб, а точнее, герцог Пармский Александр Фарнезе, испанский наместник Нидерландов. Фарнезе был величайшим полководцем того времени. Он доказал свои военные и политические способности, укрепив власть испанцев в Нидерландах. Но несмотря на свои сорок четыре года, он был больным человеком, предчувствующим приближение смерти. Зная о большом значении, которое его государь придавал событиям во Франции, он решил добросовестно выполнить свой долг, но не рисковать своей репутацией в битвах с сомнительным исходом. Этот внук императора Карла Пятого был вдумчивым тактиком, долго готовящим каждую операцию, чтобы добиться гарантированного успеха, и никогда не отклонялся от своих планов. Для Генриха IV, склонного к внезапным озарениям и стремительным действиям, Александр Фарнезе был опасным противником.

До сих пор выполнить волю своего короля герцогу Пармскому мешали болезнь и мятежи в Нидерландах. Наконец 13-тысячная испанская армия тронулась в путь. 15 августа она соединилась с войсками Майенна. Вражеская армия приближалась к Парижу. 22 августа ее авангард был замечен неподалеку от Сен-Клу.

Снятие блокады

Королевский совет разошелся во мнениях по поводу дальнейших действий. Ла Ну предлагал не удаляться от Парижа, чтобы не лишаться преимуществ, достигнутых блокадой. На его взгляд, нужно было выждать, пока враг приблизится к пересеченной местности, к реке или лесу, и там застать его врасплох и разбить. Тюренн согласился с этим планом. Маршал Бирон, наоборот, советовал идти навстречу противнику и атаковать его там, где он находится, что было бы равносильно снятию осады. Позже маршала упрекали за то, что он умышленно дал скверный совет, чтобы отомстить королю, который все еще не отдал ему графство Перигор, обещанное 2 января 1589 г.

Мнение Бирона возобладало. Армия снялась с лагеря и пошла на Северо-Восток. В ночь с 29 на 30 августа король покинул свою штаб-квартиру в Шайо. Он собрал свою 25-тысячную армию в долине Бонди и 31 августа двинулся навстречу врагу. Он был убежден, что предстоит третья великая битва. Если он победит союзные войска, Париж упадет в его руки как спелый плод. В тот же вечер он описал свои переживания маркизе де Гершвилль, любви которой он в то время добивался: «Моя повелительница, я пишу вам эти строки накануне сражения. Исход его в деснице Господа, который уже распорядился, дабы случилось то, что должно случиться, и то, что он считает нужным для своей славы и блага моего народа. Если я проиграю, битву, вы меня никогда не увидите, я не из тех, кто бежит или отступает. Но заверяю вас, что если я буду умирать, моя предпоследняя мысль будет о вас, а последняя — о Боге, которому я вас препоручаю, как впрочем, и себя самого». Дотоле он еще не писал о возможности своей смерти.

Но сражения не будет. У знав, о приближении Генриха, Фарнезе и Майенн, которые шли вдоль по течению Марны, укрылись за небольшим болотом. Фарнезе знал о численном превосходстве королевских войск, так как наблюдал за ними с холма, и решил не ввязываться в бой. Ему поручили освободить Париж и обеспечить пополнение запасов продовольствия, остальное же — ненужный риск. Генрих IV тщетно несколько раз пытался навязать ему сражение. Он хотел выманить кабана из чащи, где тот затаился, но Фарнезе так и не вышел из своего убежища. Позже при первом же удобном случае он тайно ускользнул оттуда. 6 сентября его войско украдкой двинулось к Марне, переправилось через реку по наспех сооруженному мосту и напало на Ланьи. Операция была проведена так ловко, что Генрих IV не смог помочь городу. 7 сентября Ланьи капитулировал. А именно этот город контролировал речные перевозки по Марне.

Обманутые в своих надеждах на сражение, которого они с нетерпением ждали, дворяне один за другим попросили разрешения удалиться. Армия распалась за несколько дней. 11 сентября король вынужден был распустить оставшуюся часть личного состава. Когда он расставил в соседних с Парижем городах гарнизоны, у него осталось так мало солдат, что он не смог помешать Фарнезе захватить Сен-Мор, Корбей и Шарантон.

За две недели тщательно подготовленное для блокады войско прекратило свое существование. 30 августа в Париж прибыл первый обоз с продовольствием. Фарнезе сразу же после окончания своей миссии благополучно покинул Францию через Пикардию, несмотря на беспрестанные налеты роялистов и враждебность крестьян. Заканчивался 1590 год. Казалось, Арк и Иври ничего не дали. Король остался там же, где был 2 августа. О предел унижения! Парижане, которым удалось в одиночку защититься от своего короля ценой героически перенесенных ужасных страданий, одержали последнюю победу. 19 января 1591 года провалилась попытка нескольких переодетых мельниками дворян открыть ворота города, «Мучной день» преисполнил радостью и гордостью участников сопротивления, его сохранили в памяти как одну из героических дат лигистского календаря.

В то воскресенье — с нами Бог! — Умишком небогатый,

Не смог застигнуть нас врасплох Наш королек рогатый…

Глава седьмая

Буря

1591–1592

1590 год не принес удачи ни Генриху IV, ни Лиге. Он даже преумножил всеобщее замешательство, страна жила в ожидании и страхе перед новыми испытаниями. Две смерти снова поставили под вопрос маневры Лиги по поводу выбора наследника короны. 9 мая умер так называемый Карл X, старый кардинал Бурбонский. Если его жизнь во мраке тюремной камеры не имела большого значения, то его смерть могла вызвать раздоры из-за престолонаследия и увеличить число претендентов. Как только стало известно о его болезни, Сорбонна снова подтвердила, что король Наваррский лишен права наследования и следует продолжать сопротивление. Кардинал Вандомский, сопровождавший останки своего дяди в Галльон, решил, что именно он имеет право наследовать покойному. 15 мая эта новость дошла до Парижа, совпав с началом блокады, а через несколько дней до Перроне, где находился герцог Майенн. Вопрос о короне был временно отложен, так как все Бурбоны, единственные потомки Людовика Святого, находились в лагере Беарнца — и протестанты, и католики.

Следующим умер другой старец, другой прелат — папа Сикст V. Гневливый наместник Святого Петра менял свое отношение к Генриху IV по мере того, как возрастали испанские притязания на господство. Он отказался отлучить от церкви присоединившихся к королю католических дворян, а также поднять налоги всего европейского духовенства, чтобы финансировать крестовый поход против Беарнца. Сикст V отказался также предоставить Лиге денежную помощь и согласился принять в качестве посла еретика, герцога Люксембургского. Что касается его легата в Париже, который превысил свои полномочия, то он пригрозил отрубить ему голову, если тот немедленно не покинет Париж и не присоединится к роялистским кардиналам в Туре. Он умер 27 августа 1590 года. Его внезапная смерть была слишком уж на руку Филиппу II, чтобы казаться естественной. Сразу же заговорили об отравлении. Известие о его кончине вызвало в Париже ликование, так там ненавидели «злого и хитрого» владыку. В Риме конклав дважды избирал верных приверженцев Мадрида, сначала Урбана VII, который вскоре умер, потом Григория XIV. Последний покорно утвердил буллы об отлучении Генриха IV от церкви. Новые папские буллы будут вывешены в Соборе Парижской Богоматери 3 июня 1591 года.

Трудный выбор

Новости из Италии были неблагоприятными, но и во Франции дело обстояло не лучше. Поскольку Карл X умер, Филипп II решил приложить все усилия, чтобы добиться избрания своей дочери королевой Франции. Испанские войска вторглись в Лангедок, несмотря на сопротивление, оказанное Монморанси. В Бретани герцог Меркер до сих пор не мог одолеть одного из Бурбонов, принца Домба, но прибытие испанских кораблей помогло лигистам взять верх. Высадилось 4000 солдат. Сначала они заняли предмостное укрепление, потом овладели Эннебоном. При осаде Ламбалля Генрих IV потерял одного из своих самых способных полководцев, героического Ла Ну. В Провансе герцог Савойский взял Фрежюс, потом Драгиньян, Экс и Марсель. Герцог был назначен генеральным наместником и наследственным графом Прованса. Он получил в ленное владение эту жемчужину французской короны от короля Испании, а не от короля Франции! Начался распад государства.

Уныние сломило моральный дух короля. «Господь дарует мне мир, — писал он Коризанде в начале блокады, — чтобы я смог немного отдохнуть. Я очень постарел. Нет числа злодеям, которых посылают меня убить, но Господь меня сохранит». Трудно сказать, было ли это равнодушие, фатализм или легкомыслие, но время от времени ему удавалось отвлечься от общего кризиса, спрятаться от бушевавшей бури и сосредоточить внимание на сегодняшнем дне и на своей борьбе. Этой ценой он выжил, а время меж тем работало на него. Но великих планов пока не было. Бороться с унынием ему помогала его личная храбрость. «Мне верно служат, — писал он далее своей возлюбленной, — и признаюсь вам, что враги мне скорее докучают, чем страшат меня». В письме к Рони, упрекавшего его в том, что он слишком рискует: «Друг мой, поскольку я сражаюсь за свою славу и корону, я ни в грош не ценю свою жизнь и все прочее». Каждое слово здесь — правда. Слава и корона — вот два земных блага, к которым он стремился. Первое роднит его с его дорогим дворянством, роднит и делает соперником, потому что он ревниво относится к успехам своих помощников. Он кривится, слушая об успехах своего кузена Суассона или Тюренна. Он иронизирует, когда Живри напыщенно сообщает ему о взятии Корбея и Ланьи: «Твои победы мешают мне спать, как давние победы Мильтиада и Фемистокла». Второе благо, корона, — это дело между Богом, отечеством и им самим. Никто в мире не разделит его судьбу. Никто не может диктовать ему свою волю. Подобно античному герою, он в одиночку несет бремя своего высокого предназначения. Что ему смерть, если он умрет увенчанный короной и прославленный на века. Однако полтора года войны «по-гугенотски» показали, что можно из нее извлечь. Не слишком много. Армия, которую приходится то собирать, то распускать, хроническое безденежье, непрочность союзов — с этим далеко не уедешь. А его противник — это уже не Майенн, лишенный войск, как и он сам, а Фарнезе с прославленной испанской пехотой, к тому же регулярно получающей жалованье. После многих проб и ошибок король вынужден будет постепенно менять тактику.

Первый вариант — предоставить Париж его мятежной судьбе, но он не сразу на это решится. Второй вариант — старательно избегать крупных столкновений с испанской армией, если она вернется во Францию, хоть и чрезвычайно велико будет искушение. Третий вариант — возобновить осадную войну, сделав упор на северную часть страны, чтобы пробить брешь в самых сильных лигистских регионах и создать заслон между Парижем и пикардийской границей. Жадная семья Габриель д'Эстре в некоторой степени повлияет на выбор этого варианта.

Нет короля Франции без канцлера. До сих пор эти обязанности временно исполнял кардинал Вандомский, но в декабре 1589 г. Генрих IV отобрал у него печати и 18 июля 1590 года назначил на его место канцлера прежнего короля, Филиппа де Шеверни. Конечно, он был пожилым человеком, угодливым, хитрым и малосимпатичным, и к тому же причинил много зла гугенотам, пока был у власти. Но времена изменились, и сегодня он мог принести большую пользу. Одно его имя покажет, что Франция не умерла. В том же месяце Королевский Совет пополнился еще одним влиятельным и уважаемым человеком, герцогом Неверским. Он был храбр, честен, неподкупен и умен.

Чтобы завоевать сердца, была предпринята новая пропагандистская кампания. В течение двух лет возрастало число патриотических сочинений, монархических трактатов и сатирических листков. Сюжетов для них было предостаточно с тех пор, как испанцы и савойцы захватили французские территории. Вершин красноречия достигли Антуан Арно и Мишель Юро. Произведение первого «Антииспанец» прозвучало как трубный звук. «Кровожадные тигры, — обращается он к подданным Филиппа II, — это вам не американские индейцы, неужели вы не боитесь, что вам придется встретиться лицом к лицу с тысячами настоящих французов, которые дадут вам сотни баталий, прежде чем стать испанцами? Пусть прежние короли Франции поднимутся из своих могил, чтобы прогнать этих полумавров, полуевреев, полусарацин. О Франциск I, о Генрих II, наши добрые короли, восстаньте из мертвых, разве вы не видите, что ваш смертельный враг занимает ваше королевство, ваш город Париж, ваш дворец, ваш Лувр?»

Союз с протестантскими государствами был необходим, чтобы увеличить ряды наемников. В Лондоне Тюренн терпеливо выслушал язвительные упреки Елизаветы по поводу организации блокады. Но потом королева смягчилась и собственноручно вышила белую перевязь для своего союзника, но этим и ограничилась, пока не узнала о высадке испанцев в Бретани и о взятии Эннбона, — это уже было непосредственной угрозой для Англии. Во Францию было послано 6000 англичан. В январе 1591 года Тюренн был в Голландии, потом в Германии. Принц Христиан Ангальтский пообещал привести через Арденны войска, набранные маркграфом Бранденбургским, ландграфом Гессенским, герцогами Саксонским и Вюртембергским и курфюрстом Пфальцским. Из Швейцарии прибыло еще 6000 солдат, и король купил в Швеции 6000 пушечных ядер. Таким образом, была сформирована армия численностью 30000 человек. В декларации от 8 марта 1591 года король распорядился, чтобы все дворяне от 20 до 60 лет явились в канцелярии судебных органов и сенешальств и заявили о своем желании служить в войсках короля. Однако наемники оставались основной ударной силой, а им нужно было платить.

Но платить-то было нечем. Король одалживал деньги то у жителей Ла Рошели, то у своего кузена кардинала Вандомского, то у членов Королевского Совета. Герцог Неверский продал свое столовое серебро, чтобы заплатить швейцарцам. Но основными кредиторами были, конечно, иностранные союзники: королева Англии, принцы и города Германии.

После неудачной блокады столицы в качестве театра военных действий был выбран северо-западный парижский район. Генрих IV вошел в него, преследуя отступающего Фарнезе, да там и остался. Члены Королевского Совета предложили возобновить наступление на Нормандию, чтобы взять Руан, все еще не признававший короля. Почти вся Нормандия перешла на его сторону, кроме ее столицы, и ходили слухи, что возникли глубокие разногласия между нормандским парламентом, наместником, городскими властями и жителями. Однако король направит свои усилия на Шартр. Историки, как правило, осуждали его за это и приписывали его решение влиянию Габриели д'Эстре, новой звезде, восходящей на его небосклоне. Вне всякого сомнения, на ней лежит вина за многие непоследовательные военные инициативы 1591–1592 гг., но отнюдь не за все.

Габриель

С тех пор как Великий Повеса уехал из По и Ажетмо, он не хранил верность Коризанде, и все об этом знали. Он, конечно, продолжал поверять просвещенной графине свои сокровенные мысли и заботы, но пыл своей страсти дарил случайным подругам на бивуаках и в военных лагерях. Какое-то время его официальной любовницей числилась Эстер Эмбер. Одни уступали после настойчивых домогательств, другие предлагали себя сами, и только одна наотрез отказала — Антуанетта де Пои, маркиза де Гершвиль, принадлежавшая к одной из самых знатных семей Сентонжа. Она блистала при дворе Генриха III, когда была супругой Анри де Силли, графа де Ла-Рош-Гийона. В 1586 г. после смерти мужа она удалилась в свои земли в Нормандии. Там зимой 1589 г. с ней и познакомился король. Маркиза принимала ухаживания, но не захотела фигурировать в его «донжуанском списке». Пришлось смириться. Вскоре Антуанетта вторично вышла замуж за Шарля дю Плесси Лианкура, который будет губернатором Парижа, а Антуанетта станет первой придворной дамой жены Генриха IV — королевы Марии Медичи.

Генрих быстро утешился в объятиях веселых монахинь. Размещение штаб-квартиры на Монмартре позволило королю и его товарищам вкусить любовь хорошеньких бенедиктинок из соседнего аббатства. Аббатисе Клод де Бовилльер было 18 лет. Она недолго сопротивлялась смелым атакам своего государя. Потом, 31 июля, штаб-квартира разместилась в Лоншане, недалеко от аббатства францисканок, чья распущенность была общеизвестна. Лоншан и Монмартр называли «складом армейских боеприпасов», как свидетельствует д'Обинье. Король одарил там своим вниманием двадцатидвухлетнюю Катрин де Верден. Этот эпизод породил каламбур Бирона: «В Париже все говорят, что вы сменили религию». — «Как это?» — «Религию Монмартра на религию Лоншана». Король расхохотался, так как на языке того времени слово «религия» значило также и «монастырь». Впрочем, похождения короля в монастырях дали пищу также и лигистским памфлетистам. В одном из памфлетов король сравнивается с бородатым козлом, идущим впереди стада «похотливых коз, главным образом монахинь, которых он таскает за собой по городам и весям».

После блокады король позволил себе несколько дней отдыха в Мант-ла-Жоли. Хоровод дам заигрывал с воинами. Мадам д'Юмьер дала понять, что готова пасть в объятия короля. Генрих, естественно, не упустил такой возможности, но без особого порыва. Звезда Габриели взойдет немного позже, в ноябре 1590 года. Король «провожал» в Пикардию испанские войска и остановился в замке Кэвр, расположенном между Компьенем и Суассоном. Первым, кто рассказал ему о ней, был его обер-шталмейстер Роже де Сен-Лари, сеньор де Белльгард. Он был одним из самых элегантных и блестящих мужчин его окружения, гасконец, племянник д'Эпернона, присоединившийся к королю с первыми придворными прежнего двора. Он был моложе Генриха на десять лет. В компьенском лагере он неосторожно похвастался своей победой, и король бесцеремонно увязался за ним в замок Кэвр, чтобы поглядеть на Габриель самому. О ней говорил ему еще один человек, это был Шеверни. Он давно уже был любовником мадам де Сурди, и ни для кого не было секретом его мирное сосуществование втроем — с ней и ее мужем. А мадам де Сурди была теткой Габриели. Она принадлежала к семье, в которой умели подчинять добродетель требованиям момента.

Габриель д'Эстре родилась в 1573 году. Ее отец Антуан д'Эстре, губернатор Ла Фера, не шибко знатный дворянин, был человеком бесхарактерным и ничтожным. Мать, Франсуаза Бабу де Ла Бурдезьер, принадлежала к старинному туренскому роду. В 1584 г., бросив семью, она сбежала в Овернь с молодым маркизом д'Алегром. Через четыре года после бегства матери Габриель поселилась в семейном замке Кэвр вместе со старшей сестрой Дианой. Их отец жил в Ла Фере, и девушек воспитывала их тетка Изабо Бабу, супруга Франсуа де Сурди и любовница канцлера. Габриель, белокожая голубоглазая блондинка, была ничем особенно не примечательна и не очень-то умна. Она не осталась равнодушной к красноречивым взглядам Белльгарда, который к тому же уверял, что хочет на ней жениться. Для нее это была бы блестящая партия. К несчастью обер-шталмейстера, король с первого взгляда влюбился в мадмуазель д'Эстре и поклялся ее завоевать. Однако сначала его поведение не выходило за рамки благопристойности. Габриель заметила, что король неравнодушен к ее чарам, но продолжала благосклонно принимать ухаживания своих поклонников, Белльгарда и герцога Лонгвилля. Вернувшись в Компьень, король узнал, что красавица продолжает предпочитать ему соперников, более молодых и более элегантных.

В припадке ревности он вызвал своего обер-шталмейстера и без обиняков заявил, что тот должен отказаться от возлюбленной из уважения к своему государю. Он уже считал Габриель своей собственностью. Белльгард был опытным царедворцем, привыкшим покоряться своим королям, будь то Генрих III или Генрих IV. Он и на этот раз сделал вид, что подчинился и пообещал поступить так, как требует король. Правда, от брачных планов пришлось отказаться. В остальном же он положился на случай. Габриель была тогда в Компьене. Король решил, что настал момент без всяких околичностей признаться ей в своей благосклонности. Девица рассчитывала выйти замуж за красивого и молодого обер-шталмейстера. Король, невзирая на свою корону, был стареющим мужчиной, обычно неряшливо одетым, неотесанным солдафоном. Она отважилась заявить ему, что никогда его не полюбит, и уехала в Кэвр.

Раздосадованный этим неожиданным сопротивлением, Генрих на следующий день с несколькими дворянами поехал за ней вслед. Поскольку дороги в Кэвр были опасными, он переоделся крестьянином и вошел в замок в рубище и деревянных башмаках, водрузив на голову мешок с соломой. Габриель в это время прогуливалась с сестрой по галерее. Она остолбенела, когда этот мужлан приблизился к ней, холодно сказав, что не в силах даже смотреть на него, так он уродлив, и быстро удалилась. Дело могло принять скверный оборот, но в семье Бабу было не принято отпускать короля с пустыми руками. Дамы уже несколько дней размышляли над ситуацией. Шеверни, вероятно, тоже. Если Генрих безумно влюблен, нужно уговорить Габриель покориться. Прочная связь может обеспечить богатство и успех всей семьи. Генрих практически был холостяком и, по его собственным словам, «королем без королевства, полководцем без денег и мужем без жены». Возможно, он уже созрел для длительной привязанности и откажется от мимолетных связей. После ухода Габриели дело в свои руки взяла ее старшая сестра Диана. Она пыталась смягчить «большое неудовольствие» короля и объяснила поведение Габриели ее стыдливостью и неопытностью. Результат не заставил себя ждать. Господин д'Эстре с двумя дочерьми был приглашен в компьенский лагерь.

Семейный клан вскоре был вознагражден за свои старания послужить интересам короля. Незадолго до этого лигисты захватили города, где губернаторами были Антуан д'Эстре и Франсуа де Сурди, один в Ла Фере, другой в Шартре. Разумеется, они хотели получить их назад. Но король еще не решил, как будут развиваться дальнейшие военные действия. В Совете преобладало мнение, что нужно вернуться в Нормандию и осадить Руан, что было логично. Но семья Габриели и канцлер Шеверни настояли на Шартре. Сурди был губернатором города, Шеверни имел в окрестностях Шартра большие владения.

Король согласился на этот план. 19 февраля 1591 г. он подошел к городу с армией, генеральным штабом и небольшим двором, в который, естественно, входили мадам де Сурди, Диана и Габриель. Король также отозвал Бирона из Нормандии и Шатильона из Берри, где они действовали довольно успешно. Прошли недели, а существенного результата не было. Каждый день в лагере пировали и танцевали, двор развлекался. Когда все ложились спать, король, взяв с собой сотню всадников, отправлялся в дозор. «Рони, — писал он своему другу в Мант, — я слышал, что вы устали и похудели от трудов. Если хотите отдохнуть и поправиться, приезжайте сюда». Шартрцы сопротивлялись дольше, чем предполагалось. Король терял терпение. Д'О и еще несколько членов Совета предлагали снять осаду и во всем винили Шеверни. Перед тем как уйти, они все же предприняли последнюю попытку штурма. Она удалась, и город сдался. Король вошел туда 19 апреля и назначил канцлера губернатором, а Сурди — комендантом. По словам д'Обинье, осада была предпринята «ради прекрасных глаз». По-видимому, Габриель к тому времени уже уступила королю. Взятие Шартра взволновало парижан. Не начало ли это нового наступления? Но события следующих недель опровергли их страхи. Разрывавшийся между членами Совета и семейством д'Эстре Беарнец не принимал окончательного решения: Нормандия или Пикардия. Он взял Оно, Дурдан и Удан, потом вернулся в Санлис, затем в Мант, ненадолго остановился в Дьеппе, чтобы встретить подкрепление из Англии, и снова вернулся в Пикардию. Это было не то, на что рассчитывала королева Елизавета, когда подписывала Гринвичский договор с французскими эмиссарами и послала во Францию своего фаворита графа Эссекса во главе 4000 солдат. Помощь, которую она пообещала, предназначалась для того, чтобы взять Руан и обеспечить совместное сопротивление испанским экспедиционным войскам.

Но у ее «дорогого брата» Генриха были другие планы. С тех пор как в войну вступили испанские войска, Пикардия стала плацдармом для вторжения. Герцог Майенн даже хотел проложить там себе коридор с прилегающими укрепленными городами и для начала взял Шато-Тьерри. С сентября два важных города находились в руках короля, Сен-Кентен, который присоединился добровольно, и Корби, который был взят штурмом. Бирон захватил также Шони. Итак, у короля были веские причины вернуться в этот район и начать осаду Нуайона, но меж тем поползли слухи, что этот план исходил от Габриели и был подсказан ее семейством, чтобы с выгодой заменить Ла Фер. Есть основания верить этим слухам — когда через три недели, 19 августа, Нуайон был взят, отец Габриели Антуан д'Эстре был назначен его губернатором, а ее брат Франсуа-Аннибаль — епископом. Все, в том числе и королева Англии, отлично знали что король подчиняется желаниям этой семейки. В октябре ее посол напишет ей: «Король выбрал этот город из-за пылкой любви к дочери губернатора».

После захвата Нуайона по крайней мере можно было надеяться, что Генрих двинется в Нормандию. Он же предпочел отправиться в Арденны, в гости к герцогу Неверскому, потом по дороге в Седан заехал со всеми принцами крови к Тюренну, который недавно женился на наследнице герцога Бульонского. Теперь он обязан был защищать интересы короля на северо-восточной границе и отражать атаки герцога Лотарингского. В то же время подошел принц Ангальтский с 15000-тысячной армией, набранной в Германии. 29 сентября недалеко от Вердена король произвел смотр этим войскам. Но вернувшись в Нуайон, он не спешил покидать город и расстаться с Габриелью. Наконец, в конце ноября он решился на отъезд.

Вторая нормандская кампания

Осада Руана затянется еще дольше, чем осада Шартра, подвергнув тяжелому испытанию терпение командиров и стойкость солдат. Нормандская столица, окрыленная успехом парижан, горела желанием тоже выстоять. Ее губернатором был сын Майенна, а комендантом гарнизона — способный военачальник Андре де Виллар. Он сумел использовать фанатизм руанцев, заранее подготовив город к длительной обороне и рассчитывая воспользоваться ошибками противника. А они будут. В ставке короля Бирон пользовался репутацией энергичного и решительного полководца, однако поговаривали, что он без особой надобности умышленно затягивает операции. Его упрекали также в том, что он избрал основной своей целью неприступный форт Сент-Катрин, тогда как непрерывная осада самого города могла бы привести к желаемому результату. Почему бы не использовать жесткую блокаду, тем более что королевские войска были довольно малочисленными: 2500 швейцарцев, 3000 ландскнехтов, 3000 французов и 400 англичан?

Осада больших городов не занимала короля. Он скучал, во всем, исключая штурмы и кавалерийские налеты, полагался на Бирона или других военачальников. Проходили недели, дело затягивалось. Генеральный штаб с нетерпением ждал известий из Пикардии. Стало известно, что Фарнезе готов снова вмешаться, но поставил определенные условия Майенну. Он хотел получить город Ла Фер и разместить там испанский гарнизон. Крепость должна была стать первым звеном в цепи укрепленных точек, расположенных в 10 лье друг от друга. Майенну не нравилась столь явная оккупация французской территории. Несколько недель он колебался, но в январе 1592 г. вынужден был подчиниться требованиям испанцев. В виде компенсации Филипп II пообещал ему 400000 экю в год на продолжение войны. Фарнезе с 23000-й армией и Майенн сообща выступили в поход на Нормандию. Для короля прошлогодняя ситуация у стен Парижа могла теперь повториться с Руаном. Новая дилемма — оставаться на месте и ждать или сниматься с лагеря и атаковать. Король рвался скрестить оружие с врагом. Ему не терпелось помериться силами с герцогом Пармским. Чтобы не снимать осаду, он оставил у Руана большую часть армии во главе с Бироном, а сам с 6000 кавалеристов направился на Север. После короткой стычки с врагом он вернулся в Невшатель-ан-Бре. Оттуда 5 февраля 1592 г. с 400 кавалеристов он совершил смелый рейд в Омаль. Рони пытался его удержать, сказав, что подобная неосторожность пристала рядовому командиру, но жизнь короля принадлежит его подданным. Генрих IV не внял его увещеваниям, чуть не попал в плен, с трудом отбился, повернул назад и получил пулю в поясницу.

В Париже известие о ранении короля преисполнило радостью сердца горожан. Священник Буше уверял, что ненавистный враг обязан своим спасением магической силе «знаков», которые он носит на своем теле. Значит, дьявол с ним заодно. Это всего лишь «комариный укус», уверял раненый Морнея, вернувшегося из Лондона. Сущие пустяки, главное — поскорее убраться, так как Фарнезе и Майенн уже были у Невшателя. Оседлав коня, Генрих вновь обрел юношеский пыл гасконского вояки, каким он был во времена Каора или Мон-де-Марсана. Со своим небольшим мобильным войском он скакал по стране, атакуя и тут же скрываясь. Вероятно, он предпочитал эту полную приключений жизнь скучному существованию осаждавших в траншеях Дарнеталя, так как новости из Руана были неутешительными.

Особое усилие требовалось от инженеров. Король приказал изготовить в дьеппском арсенале четыре пуленепробиваемые и огнеупорные повозки, обитые шерстью и полотном и вмещающие по 80 человек. 10 февраля они прибыли к Руану, но осажденных это не смутило. 26 февраля Виллар совершил общую вылазку, которая увенчалась успехом. Королевские войска понесли тяжелые потери, и Генрих не смог помешать Фарнезе и Майенну войти в город 20 апреля, после чего дал сигнал к отступлению. Дворянские отряды один за одним покинули войско, иностранные наемники были изнурены или больны.

Освободив от осады Руан, Фарнезе взял Кодбек, где был ранен, потом захватил Ивето. Генрих IV его преследовал, пытаясь зажать между морем и Сеной. Правда, он одержал много частичных успехов, но старый раненый лев не замедлял своего продвижения из-за столь незначительных уколов. Он продолжал свой путь, достиг Парижа с левого берега, потом двинулся во Фландрию.

Но судьба продолжала обрушивать на Генриха IV удар за ударом. Он с трудом взял Эперне и Провен, во время осады Эперне погиб Бирон. Принцы крови были разбиты в Краоне испанскими войсками, высадившимися в Блаве. Испанцы распространили свое господство на всю Бретань и Мэн, Лангедок и Гиень. Герцог Немурский завладел Вьенной в Дофине. Уже в конце 1591 г. положение было не очень хорошим, но в начале 1592 г. оно значительно ухудшилось. Несмотря на все свои подвиги, король уразумел, что военная удача от него отвернулась. В этих условиях следовало более серьезно, чем в прошлые месяцы, задуматься о переговорах.

Диалог мог установиться только между ним и Майенном. Но оба они были побежденными. Ситуация сложилась в пользу радикальных сил и короля Испании. Париж бурлил, как никогда раньше, с тех пор как в его стенах разместился гарнизон из 4000 испанцев и неаполитанцев. Там не смолкали крики, речи и угрозы, устраивались многолюдные процессии. В марте 1591 г. проповедники начали обличать «политиков». Священник Буше призывал уничтожить их всех; пришло время, говорил он, взяться за серп и нож. Прибытие в августе молодого герцога Гиза, сбежавшего из турского замка, где он находился в заключении, вызвало безмерный восторг. Давид, чудесным образом спасшийся, чтобы стать во главе избранного народа! Наконец-то явился настоящий Гиз, способный обуздать беарнскую лисицу, не то что этот бездарный Майенн! Общество созрело для нанесения удара по умеренным и предателям.

15 ноября за связь с врагом были арестованы, а потом без суда и следствия повешены первый президент Парламента Барнабе Бриссон и два советника. Из рук в руки начали передаваться списки лиц, подлежащих немедленному уничтожению. Акт насилия в Париже поверг в ужас всю страну. Казнь членов Парламента была покушением на правосудие, на высшие государственные инстанции, потрясением устоев общества. Парижане перешли все границы, они заперлись в своем бункере посреди всеобщего негодования. Майенн, вне себя от гнева, вошел в город и тотчас же принял необходимые меры, чтобы выразить свое крайнее возмущение кровавым актом насилия. 4 декабря в зале Кариатид Лувра было совершено несколько казней, но поплатились только пешки, так как главные виновники — священники — были неприкосновенными. Комендант Бастилии Бюсси-Леклерк спешно покинул город вместе с Кроме и Лонуа, самыми скомпрометированными членами совета Шестнадцати.

Третья партия

Майенн не один боролся с собственной партией. В лагере Генриха IV тоже возникла новая оппозиция. Нужно признать, что его религиозное кредо все еще оставалось неопределенным. Он не сдержал ни одного из своих обещаний, данных 4 августа: созыв собора и Генеральных Штатов, обучение догмам католицизма. Было также известно, что он собирался дать своим друзьям-гугенотам статус наибольшего благоприятствования. Могли ли католики ему после этого доверять? Епископ Эвре в качестве предупреждения запретил исповедовать и причащать католиков из окружения короля. Множились попытки заставить его отречься от протестантства. Великий герцог Тосканский пообещал Морнею 20000 экю, если он убедит своего государя.

До сих пор непримиримая политика вызывала к Генриху симпатии приверженцев галликанской традиции. По совету президента Парижского Парламента Арле король пригрозил папе расколом и назначением патриарха французской церкви. Папа Григорий XIV повторил отлучение от церкви, объявленное Сикстом V, так как парламент Тура приказал палачу всенародно сжечь папскую буллу, и послал в Париж нового нунция Леандриани. Он также собрал армию из швейцарцев и миланцев для похода на нечестивую Францию. Парламент Шалона немедленно выразил протест против его тирании. Даже не посоветовавшись с королем, он в постановлении от 10 июня 1591 г. осудил папские инициативы, объявил его буллы недействительными и противозаконными, запретил им повиноваться и издал постановление об аресте легата.

14 июля Генрих IV издал в Манте эдикт, в котором напомнил о своем уважении к католической религии, о ранее данном обязательстве подчиниться решению «собора или представительного собрания». Одновременно, желая быть беспристрастным, он снова ввел в действие самые веротерпимые эдикты прошлых лет — Пуатьерский 1577 г. и мирный договор во Фле 1580 г. Используя недовольство священнослужителей крайностями папы Григория XIV, король 4 июля призвал собраться всех представителей высшего духовенства, чтобы рассмотреть обоснованность папских булл. Несмотря на запрещение легата, большинство прелатов, кардиналы, епископы, аббаты и каноники ответили на приглашение. Высокое собрание вынесло вердикт, которого от него ожидали. В своем заявлении от 21 сентября оно выразило сожаление, что папа так плохо осведомлен о состоянии дел в королевстве. Буллы были ему «подсказаны врагами Франции». Долг настоящих католиков и французов — сообща молиться о том, чтобы Бог «просветил сердце нашего короля и вернул его в лоно католической церкви». Текст заявления был обнародован по всей Франции и прочитан во время проповедей священниками и викариями. Однако собрание прелатов не было тем долгожданным собором, который мог бы заставить короля изменить религию. Оно ограничилось простым пожеланием.

Скрывали ли бесконечные обещания Беарнца его глубокое равнодушие к религии? Предвещали ли они окончательное решение, которое откладывалось до более благоприятного момента, или таили в себе категорический отказ? В 1591–1592 гг. католики задавали себе тот же вопрос, что и мы сегодня. Нельзя не учитывать нерешительность, порой свойственную Беарнцу. Пока он может пребывать и дальше в этой двусмысленной ситуации, он ее не изменит, так же как ничего не предпримет, чтобы урегулировать свое семейное положение, тоже порядком двусмысленное. Каков был его расчет? Ни у кого не вызывать недовольства, сохранить рядом с собой и католиков, и протестантов и положиться на будущее? Или виною тут был его фатализм, умственная леность, страх перед трудным решением? Возможно, другое объяснение носит политический, макиавеллистский характер. Раз ему удалось привлечь к себе столько католиков только обещаниями, почему же не продержать их в напряжении до последних и окончательных событий — входа в Париж и коронации? Кто после этого осмелится поучать короля Франции и заставлять его сменить религию?

Но эта выжидательная политика натолкнулась на человеческий фактор. В апреле 1592 г. новый папа Клемент VIII в своем послании к легату снова объявил Генриха лишенным права наследования короны Франции. Лигисты уже давно так считали, теперь об этом начали задумываться разочарованные умеренные католики. Давая обещания и не выполняя их, Беарнец в конце концов начал раздражать католиков из своего окружения, старую гвардию Генриха III, а также принцев крови. Если Генрих Наваррский не перейдет в католичество, можно найти и других претендентов. По словам английского посла, даже бастард Карла IX, граф Овернский Карл Валуа тоже предъявил претензии на корону. Самыми опасными, конечно, были Бурбоны. Взоры устремились на второго кардинала Бурбонского (бывшего Вандомского), который еще не принял постриг и мог легко перейти в состояние мирянина. Он уже унаследовал от своего дяди руанское епископство, почему же ему не унаследовать его корону, став Карлом XI? Вокруг него сплотились недовольные и потерявшие надежду католики. Эти люди искали решения в политическом вакууме, пусть это будет даже происпанское решение.

Кроме кардинала Бурбонского, Генриху IV следовало также опасаться своего кузена, графа Суассона. Король был убежден, что вытравил любовь к нему из сердца своей сестры Екатерины. Для большей верности он пообещал ее руку Генриху Бурбонскому, ставшему герцогом Монпансье после смерти своего отца. Какова же была его ярость, когда он узнал, что Суассон не повиновался его приказу и находился с Екатериной в По, где влюбленные обручились. В сложившейся обстановке этот брак представлял большую опасность для короля. Суассон тоже был Бурбоном, но в отличие от Генриха католиком. Союз с Екатериной Бурбонской усилит его позиции в глазах общественного мнения. Более того, если король умрет не оставив потомства, — а его не предвиделось, так как он уже давно жил врозь с женой, — дети Суассона унаследуют от матери все владения Альбре, Беарн и наваррскую корону. Таким образом, Суассон получил бы «все наследство», как говорил Нострадамус, и Генрих IV его за это ненавидел.

Ответные действия не заставили себя ждать. С Суассоном и Екатериной, виновными в том, что подписали брачные обязательства без разрешения короля, как это было принято среди высшей аристократии, а тем более, когда это касалось членов его семьи, король обошелся, как с бунтарями. Первый председатель Совета Беарна 6 апреля получил ряд грозных приказов. Под страхом смерти ему запрещалось потворствовать намерениям графа Суассона, и прибывший в По отряд полиции разлучил жениха и невесту.

В мае 1592 г. маршал д'Омон и герцог Лонгвилль примкнули к третьей партии вслед за первыми диссидентами Лаварденом, графом де Людом и маркизом д'О. Гаранты обещания, которое они скрепили своими подписями 4 августа 1589 г., католические вельможи отказали королю в доверии.

Вынужденная мера

Итак, король и Майенн растеряли часть своих сторонников, когда в марте-апреле между ними начались переговоры. Инициатива исходила не от самого Майенна, а от здравомыслящих людей из его окружения, опасавшихся возрастающего влияния Испании на герцога, в частности, от его самого дальновидного политического советчика Жаннена. По поручению Жаннена Вилльруа возобновил контакты с Морнеем и представил на рассмотрение Майенна докладную записку. Он оставил в стороне вопрос о религии короля и ограничился требованиями, касающимися управления страной и регулярного созыва Генеральных Штатов. Майенн медлил с ответом и в завершение своих размышлений представил ряд требований, которые превзошли все опасения. Условием своего присоединения он поставил настоящее разрушение королевства: управление тринадцатью провинциями для себя, членов своей семьи и главных вождей Лиги. Девять остальных провинций должны перейти к католическим вельможам и принцам крови из окружения короля. Для себя он хотел еще должность наместника королевства и меч коннетабля, содержание в 300000 ливров, для своих друзей — уплату всех долгов, пенсии и маршальские жезлы. Что касается гугенотов, то они отныне должны быть лишены права занимать государственные должности.

16 июня 1592 г. удрученный Морней представил Совету этот дерзкий меморандум, вызвавший всеобщее негодование. Однако его следовало принять во внимание, чтобы начать переговоры. Впрочем, король знал, что положение его противника ухудшается и что за его безмерными требованиями кроется глубокая растерянность. Сейчас Майенн представлял только аристократическую Лигу, оторванную от своей базы. В Париже настроения изменились, многие отвернулись от экстремистов и примкнули к «политикам». Началась оттепель. По словам Пьера де Л'Этуаля, 10000 парижан переметнулись в другой лагерь. Весь Парламент, крупная буржуазия, большая часть населения скромного достатка были за переговоры и мир. В доме бывшего стойкого лигиста, купеческого старшины Клода д'Обре, начали собираться умеренные. Они внедрились в высшие структуры лигистской партии. Контакты с Генрихом IV становились все более частыми.

В этих условиях король мог дать Майенну кой-какие обещания. Нужно было сократить срок переговоров, чтобы враг не использовал их для подготовки нового наступления. Король даже пообещал Майенну и его потомкам Бургундию в суверенное владение. Но главное было не в этом: он снова пообещал в заранее назначенный срок выслушать наставления «с целью воссоединения с католической церковью». Католики-роялисты были направлены к папе, чтобы сообщить ему об этом решении. Эту декларацию назвали «вынужденной мерой» (14 апреля 1594 г.). Гугенот Морней, возможно, тешил себя надеждой, что и на этот раз хватит одного обещания. Но прав оказался шут короля Шико. В начале года он произнес пророческие слова: «Друг мой, я считаю, что все, что ты делаешь, тебе не поможет, коли не сделаешься католиком».

Глава восьмая

Месса короля

1592–1593

Казалось, что небольшая фраза из декларации чудесным образом изменила ход событий. После тяжелой весны 1592 г. началась череда успехов по всему королевству. Ставший герцогом Бульонским, Тюренн разбил в Шампани герцога Лотарингского. В Лангедоке контрнаступление роялистов обратило в бегство армию маршала Жуайеза. В Провансе герцог д'Эпернон, перешедший на сторону Беарнца после блокады Парижа, разгромил у Антиба герцога Савойского.

Генрих воспрянул духом и теперь ставил перед собой разумные задачи. Раз нельзя взять силой крупные города, нужно изводить их осадами. Блокада Парижа два года тому назад была близка к успеху, и король понял, что там уже не все полны решимости стоять до конца. И если столица снова подвергнется лишениям, общественное мнение наверняка качнется в сторону переговоров. В мае король укрепил Квилльбер в устье Сены, контролирующий судоходство вверх по реке. Одновременно он подтянул свои войска к столице. Некоторые города, например, Сен-Дени, были сохранены, другие снова взяты. Устоял только один город, Дре. В конце кампании король займется им лично.

Чтобы подкрепить обещания, данные в декларации от 4 апреля, король 4 октября направил к папе кардинала Гонди и бывшего посла Генриха III в Ватикане Жана де Вивонна, маркиза де Пизани. Они должны были засвидетельствовать Клементу VIII почтение и сыновнюю преданность Генриха IV, как и подобает преемнику христианнейших королей, его предшественников.

Раскол парижского общества

Этот демарш соответствовал ожиданиям «политиков», особенно парижских, которые теперь открыто отмежевались от Майенна и Шестнадцати. К ним присоединился кое-кто из духовенства, в частности, священник церкви Сент-Эсташ Рене Бенуа, аббат монастыря Святой Женевьевы Жозеф Фулон и епископ Парижский Гонди. Их кредо — уговорить короля перейти в католичество.

Несмотря на казнь президента Бриссона, члены Парламента тоже были сторонниками переговоров. Буржуазия и муниципалитет придерживались такого же мнения. Начали стихийно собираться квартальные сходки, требовавшие созвать общее собрание в Ратуше. Прибытие Майенна с небольшим войском не изменило решения горожан, собравшихся 24 августа начать переговоры с королем, чтобы добиться от него свободной торговли между Парижем и соседними легистскими городами, а также разрешения крестьянам беспрепятственно обрабатывать землю на прилегающей территории.

Положение Майенна становилось все более щекотливым. С Филиппом II он был связан обещанием посадить на престол инфанту, что являлось условием для выплаты ему нескольких тысяч экю. Клемент VIII, со своей стороны, поручил своему легату добиться выбора короля, «преисполненного в душе веры в истинность католической религии», и не допустить признания отступника. Поэтому Майенн не мог позволить парижанам вести переговоры с врагом. Он прибегнул к привычным средствам: использовал для агитации проповедников и теологов Сорбонны, но парижане их больше не слушали. В Ратуше 31 октября, а также 4 и 6 ноября состоялись собрания. Майенн отправился на них, чтобы надавить на присутствующих: «Чего хочет этот народ? Что еще я должен для него сделать?» — «Монсеньор, он требует короля». — «Но когда он у них будет, разве этот король сделает больше, чем делаю я?»

Но третье собрание проголосовало за то, чтобы послать делегацию к королю. Генрих IV в свою очередь приказал парламенту Шалона вынести постановление, которое категорически осуждало выборы короля Франции собранием мятежников и запрещало французам участвовать в Генеральных Штатах.

Однако Филипп II не собирался уступать. Александр Фарнезе получил приказ подготовить третье наступление, чтобы воздействовать на депутатов предстоящих Генеральных Штатов как силой, так и подкупом. Добиться от них голосования, соответствующего желаниям Мадрида, — значит увенчать успехом тридцать лет психологического давления, стоившего тонн золота и тысяч погибших. Для большей гарантии успеха своих планов он потребовал созвать Генеральные Штаты в городе, контролируемом испанскими войсками, — или в Реймсе, или в Суассоне. Если совет Шестнадцати согласился с его решением, то Майенн не собирался жертвовать семейными притязаниями в угоду королю Испании и заявил, что Генеральные Штаты будут заседать в Париже. Мадрид приказал Фарнезе выступить в поход. 20 ноября испанский авангард снова перешел границу, и испанский генералиссимус уже готовился выехать ему вслед, как вдруг резко ухудшилось его здоровье. Через две недели он умер. После смерти Гиза это был второй подарок судьбы для Беарнца. С исчезновением с европейской сцены великого испанского полководца, который уже дважды его обыграл, король мог надеяться на успех своих военных операций. Испания не сможет найти достойную замену Фарнезе. В Париже совет Шестнадцати тяжело переживал этот неожиданный удар. Он попросил, чтобы во главе испанских войск стал сын Фарнезе или эрцгерцог Эрнест Габсбург, сын императора Рудольфа II. Эрнест действительно был назначен наместником Нидерландов, а герцогу Фериа поручили возглавить армию, но упущенное время уже не будет наверстано.

Приближалась дата открытия Генеральных Штатов. 20 декабря число депутатов, которые смогли добраться до Парижа, было столь незначительным, что заседание пришлось перенести на 17, а потом на 25 января 1593 г. Депутаты один за другим прибывали в столицу. Большинство из них были за победу Лиги, которую они считали единственным гарантом сохранения католической религии, но существовало много нюансов. Во-первых, были представлены не все провинции. Никто не приехал из Лангедока, и только несколько человек из Гиени. Во-вторых, испанское золото создаст раскол во мнениях. Депутаты получали от своих избирателей по 3 или 4 экю в день, следовательно, они вполне могли пренебречь субсидиями Мадрида, однако отказались лишь немногие. Испанские деньги приняли все депутаты от духовенства, кроме пяти, а также большинство депутатов от третьего сословия. Меньшинство третьего сословия и все дворянство разделились на два лагеря — майеннисты и «политики».

Генеральные штаты лиги

Заседание открылось 26 января 1593 г. в Лувре. Его открыл Майенн. Призвав Штаты выбрать католического короля, он вдруг предложил кандидатуру своего сына, маркиза де Майенна. Толстяк герцог не был оратором. Он так тихо пробормотал свою речь, что не все расслышали его неожиданное предложение. За ним слово взял кардинал Пелльве, епископ Реймский и председатель палаты духовенства. Он предложил кандидатуру короля Испании, что возмутило половину зала.

Генрих IV из Шартра внимательно следил за развитием событий в Париже. Оружие молчало, хотя Майенн и попытался напасть на короля в Ла Рош-Гийоне. «Мой кузен Майенн — великий полководец, но я просыпаюсь раньше, чем он», — съязвил король. Его окружение не скупилось на насмешки над этими жалкими депутатами. Образованный д'Обинье сравнивал их с депутатами Штатов, которые отдали Францию англичанам в 1420 г., ратифицировав договор в Труа, и подчеркивал их ничтожность: «Штаты, где нет принцев крови, офицеров короны, канцлера, маршалов Франции, председателей судебных палат, прокуроров, адвокатов и почти нет дворян». Однако призыв Майенна и решения депутатов могли повлиять на мнение окружающих короля католиков, принцев, прелатов, офицеров и дворян. Чтобы опередить события, Генрих IV предложил им самим ответить на призывное пение сирен из Лиги. Это был мастерский ход. «Предложение», подписанное 27 января вельможами в Шартре, перенацелило против лигистов их же аргументы: поскольку дворяне из Святой Унии так ратуют за восстановление мира и спасение религии, почему же они не договариваются с роялистами? Не рискуют ли они стать единственными виновниками всех общественных бедствий, отказываясь от переговоров?

Предоставив слово своим дворянам, через два дня король заговорил сам и сделал еще один шаг навстречу католикам. «Мы отнюдь не перестали желать созыва собора, в чем нас обвиняют бунтари… И если есть лучшее и более быстрое средство для нашего наставления, мы далеки от того, чтобы его отвергать, совсем наоборот, мы от всей души согласны на него». Затем он отчитал Майенна, единственного зачинщика войны, и депутатов, этих мятежных подданных, голосование которых он счел недействительным, а решение их приравнял к оскорблению величества. В тот же день ушла депеша в Венецию. Итальянские государства не должны заблуждаться: Генеральные Штаты, созванные Майенном, Пелльве и легатом, — это «дерзкая и безрассудная затея».

Фракция майеннистов и происпанцев, безусловно, рассчитывала на несколько дней отвлечь противника, чтобы за это время выбрать короля и дождаться испанскую армию. Другая фракция, Вилльруа и «политики», наоборот, поняли, что ухватились за нить, с помощью которой можно выбраться из лабиринта.

А выборы короля предвиделись не скоро. «Майенн скорее отдаст корону турецкому султану, чем согласится на выборы короля из французов, разумеется, если это не будет он сам» — сообщал в Мадрид испанский посол. Майенн покинул столицу, чтобы договориться с эмиссарами Филиппа II и герцога Фериа, прибывшими в Суассон. Он готов был отдать Испании все — Пикардию и Прованс, крепости в Бретани и на Севере, если только Фериа поддержит его права или права его сына. Но Фериа прибыл с заданием способствовать избранию собственного короля или инфанты. Самое большее, что он мог пообещать Майенну, это Бретань в наследственное владение, Пикардию в пожизненное владение, наместничество и много золота. Через две недели скрепя сердце Майенн согласился. В его распоряжение отдали 4500 солдат, которых привел граф Мансфельд, и он выместил свое негодование на городе Нуайон, с превеликим трудом отняв его у роялистов. Фериа продолжал свой путь и 9 марта вошел в Париж, встретивший его без всякого энтузиазма. Его король поручил ему купить голоса депутатов. Из 200000 экю, которые Фериа попросил для этой цели, он получил только 30000. Не имея возможности заручиться голосами всех депутатов, испанец вынужден был предложить вознаграждение лишь старшинам кварталов. Те отклонили его предложение, так как за эти несколько недель патриотизм парижан сильно возрос, а бестактность Фериа еще больше усилила антииспанские настроения.

Однако он не потерял надежды повлиять на голосование до возвращения Майенна и до начала переговоров с Беарнцем. Получив согласие Штатов на выступление, он 2 апреля произнес перед депутатами длинную обличительную речь, охватывающую двадцать последних лет французской политики. Франция неблагодарна. Пора бы ей выразить Испании признательность за помощь, которую она всегда от нее получала, и лучшим проявлением этой признательности была бы корона, предложенная Филиппу II. Депутаты переглядывались, изумленные этим неожиданным поворотом. Чтобы рассеять неприятное впечатление, слово взял Пелльве. Он начал с защиты французской монархии, а закончил дифирамбами в адрес испанского короля. Но его речь была принята холодно. После ухода Фериа депутаты продолжили обсуждение предложений роялистов и назначили своих представителей: д'Эпинака, Жаннена, Вилльруа, Белена и Де Местра.

Последняя миссия Морнея

Для Генриха IV было чрезвычайно важно, чтобы состоялись эти переговоры, так как он начал сомневаться в верности своего окружения. «Третья партия» нашла сторонников среди придворных прежнего короля, используя колебания герцога Неверского или недавно вошедшего в Совет сына маршала Бирона. Ходили слухи, будто заговорщики хотят отдать корону молодому кардиналу Бурбонскому и женить его на испанской инфанте. Что касается короля Наваррского, то его собирались заключить в тюрьму или еще лучше, умертвить. Сам он говорил: «Такие свободные птицы, как я, не в состоянии жить в клетке». На самом же деле заговор в пользу кардинала, заикающегося, робкого и к тому же больного человека, был непомерно раздут слухами. Главное заинтересованное лицо, вероятно, в него верило, но остальные пользовались им как пугалом, чтобы оказать давление на короля. Сам Генрих IV, возможно, намеренно преувеличивал опасности, подстерегающие его в первые месяцы 1593 г. Протестанты же спрашивали себя, что им предстоит в будущем, если король отречется от протестантства. Будущее беспокоило также губернатора Сегюра, Морнея, творца королевских побед, раздираемого между верностью гугенотам и преданностью своему государю. Он долго верил, что затянувшиеся религиозное противостояние может кончиться компромиссом, в результате которого непримиримые противники объединятся. В феврале Генрих IV отправился в долину Луары в надежде, что лигистский Орлеан распахнет перед ним ворота, потом в Тур, чтобы посетить свой парламент, потом в Сегюр, чтобы навестить своего старого друга Морнея. Гугенот снова изложил королю свои экуменические планы. Ему следует порвать с папой, протянуть руку галликанским католикам и созвать национальный собор. Объединенная французская церковь будет детищем короля, которому не придется выбирать между конфессиями. Генрих IV больше не придавал значения этим утопическим планам. Действительность научила его не стремиться к невозможному примирению, а искать средства для смягчения антагонизма.

Поручения, которые он намеревался возложить на своего старого друга, преследовали именно эти цели, и в сфере куда более приземленной, чем великие замыслы протестанта: Морней должен был уладить для своего короля острые проблемы, поставленные перед ним самыми близкими ему женщинами — его женой и сестрой.

Что касается королевы Маргариты, ведущей странную жизнь жрицы любви в овернском замке Юссон, то Морней уже давно искал приемлемого решения, чтобы избавить короля от брачных уз. Как человек и политик, король, безусловно, страдал от неловкой комической роли мнимого холостяка. Брак был для монарха необходимостью. Более того, союз с какой-нибудь европейской принцессой мог обеспечить прочный союз с соответствующей иностранной державой. Поэтому Морней взял на себя трудную и неблагодарную задачу — развести и снова женить короля. Он написал королеве, желая узнать ее мнение по этому поводу. Маргарита согласилась заявить, что у нее есть некоторые сомнения в законности ее брака с королем. Она сослалась на три причины: отсутствие разрешения папы, кровное родство и различие религий. Генрих IV одобрил первые шаги и поручил Морнею продолжать в том же духе.

Второе задание касалось Екатерины Бурбонской, После размолвки из-за графа Суассона Генрих IV приказал сестре немедленно выехать к нему из По и поручил Морнею встретить ее в Сомюре, чтобы подготовить их свидание. Король прибыл в Сомюр 28 февраля. При встрече он ни словом не обмолвился о ее романе с Суассоном и увез сестру в Тур, чтобы представить ее принцу Домбу, ставшему после смерти отца герцогом Монпансье. Он собирался выдать за него принцессу, но та отказалась видеть жениха, что вызвало у короля приступ бешенства. С тех пор Генрих IV не спускал с нее глаз, и она повсюду следовала за его кочующим двором.

Морней вернулся в Тур, убежденный, что король больше в нем не нуждается. Вот уже полгода, как Генрих изменился, не прислушивался к его мнению и все более серьезно подумывал об отречении от протестантства. Обиженный старик засел в своей крепости, более не отвечая на призывы короля.

Совещания в Сюрене

В конце апреля король занимался только подготовкой совещаний с депутатами Генеральных Штатов. Они должны были начаться 29 апреля в Сюрене. 26 апреля Генрих написал письмо во Флоренцию, где клялся великому герцогу «честью и словом короля», что станет католиком через два месяца после того, как договорится с герцогом Лотарингским, которого считает своим единственным иноземным противником.

В Мант, где тогда находился двор, один за одним прибыли все вельможи, выступающие за короля, даже протестантские вожди и те, кого подозревали в поддержке кардинала Бурбонского. Накануне совещания Генрих IV выложил на стол свой последний козырь. Он поручил маркизу д'О и и кардиналу Буржскому заявить, что его переход в католичество произойдет в ближайшем будущем.

Когда депутаты Генеральных Штатов покидали столицу 29 апреля 1593 г., их сопровождали громкие крики парижан, стоящих на коленях у ворот города: «Мир, мир! Благословенны те, кто о нем молит и кто его обеспечивает! Будьте прокляты все остальные!» Первые заседания были посвящены обычным формальностям, проверке полномочий и паспортов. 4 мая для обеспечения безопасности совещаний было объявлено о прекращении военных действий на десять дней в четырех лье от Парижа и Сюрена. В Париже это короткое перемирие было встречено криками радости. Наконец-то сделан первый шаг к миру! «Для бедных парижских узников, — писал Пьер де Л'Этуаль, — свободно выйти из стен города, пройтись по полям, посетить свой дом в предместье, принести бутылки с вином и провизию — значило вырваться за пределы тюремной камеры». Прекращение боевых действий стало историческим «уик-эндом», после окончания которого было немыслимо снова взяться за оружие. Возникла необратимая ситуация. На следующий день около 7000 человек вышли на запруженные улицы и направились в Обервиллье, чтобы поклониться Божьей Матери, творящей чудеса, Богородице Сил, дарующей спасительный дождь. Обожженный войной и иссушенный голодом Париж хотел наконец утолить жажду.

В тот же день представитель короля Рено де Бон изложил лигистским депутатам позицию своего государя и сообщил о его желании восстановить мир. Права короля не являются предметом спора, они абсолютно очевидны. Если Генрих хочет прислушаться к пожеланиям своих католических подданных касательно его религии, то он делает это из снисходительности, а не потому, что вынужден так поступить, чтобы его признали. Помимо всего прочего, подобное заявление должно было уберечь короля от обвинений в «предвыборной агитации». Д'Эпинак возразил, что еретик Беарнец лишен права наследования и призвал католиков-роялистов примкнуть к Лиге. После обмена изощренными теологическими аргументами между двумя прелатами депутаты сбавили тон: нужно спасать государство, традиционное государство с его обычаями и законами, наследственную, а не выборную монархию, независимую власть.

Генрих IV счел, что настал момент официально объявить о своем решении. 10 мая, соблюдая протокол, он объявил об этом первому из совершеннолетних принцев крови Конти и Суассону. 16 мая он публично заявил о своем решении отречься от протестантской религии и даже назначил дату и порядок церемонии. На 15 мая он созвал ассамблею в Манте, которой поручил наставить его в новой религии. В тот же день он пообещал гугенотам ничего не менять в действующем законодательстве об отправлении их религии.

Заседания Генеральных Штатов будут длиться до начала августа, но их дебаты уже никого не интересуют. Все взоры устремлены на Сен-Дени, где должно состояться отречение короля, после чего Франция будет иметь короля, Бурбона, католика!

Смертельный прыжок

Дойдя до края пропасти, Генрих IV решил прыгать. Историки долго рассуждали о побудительных мотивах этого поступка. Искренность или цинизм? Предварительно следует напомнить о некоторых фактах.

Когда Генрих повторял, что протестантство было религией его детства и что преданность ему имеет глубокие корни, он намеренно упрощал более сложную историю, но его современники ее, вероятно, забыли. Крещенный в католической вере, он оставался католиком до пяти лет. Потом по решению матери в течение двух с половиной лет (конец 1559 или начало 1560 по май 1562 г.) он воспитывался в кальвинизме. Снова став на полгода католиком по настоянию отца (июнь-декабрь 1562 г.), он вернулся в протестантство после его смерти и остался ему верен десять лет, до Варфоломеевской ночи. В утро резни он отрекся по принуждению и был католиком с августа 1572 г. по июнь 1576 г. После возвращения в Беарн он стал протестантом на семнадцать лет, до лета 1593 г., когда снова стал перед необходимостью выбора. Ребенок, юноша, потом мужчина, он пять раз менял религию, следующий будет шестым. Конечно, возвращение в католицизм каждый раз происходило под давлением; конечно же, протестантская религия, религия его матери, наложила на него глубокий отпечаток и способствовала его духовному развитию. И тем не менее, этот гугенот не имел склонности к мученичеству и хорошо знал догматы католической церкви. Разумеется, он не был ни фанатиком, ни мистиком. Можем ли мы полагать, что его убеждения вызваны всего лишь безразличием, а безразличие — неверием? В обществе конца XVI века были атеисты. В их высказываниях угадывается неверие, к примеру, у Бирона. Однако в огромном количестве писем и речей короля нельзя обнаружить ни одной двусмысленной фразы. Более того, если подсчитать слова, чаще всего срывающиеся с его уст или выходящие из под его пера, мы непременно найдем среди них упоминание Бога. Бог присутствует во всех его действиях. Бог дарует ему победу, он исполняет его желания, рассеивает его врагов, охраняет его от опасности, внушает ему правильные решения, заботится о благе страны.

Библейские изречения, особенно строки псалмов, непрестанно приходят ему на ум. Для него обетованная земля — это не женевская евангелистская церковь, а мир для всех его подданных. Мир и согласие, восстановленное вождем, облеченным божественной миссией, — вот идеал, к которому он стремился.

Сравнивая две религии, он находил в каждой из них свои достоинства и недостатки. Вера матери больше соответствовала его критическому уму, разуму человека Возрождения. Реформация отбросила все суеверия и условности, раздражавшие прогрессивных католиков. Пьер де Л'Этуаль иронизирует над «свечами, окроплениями святой водой, четками, паломничествами, отпущениями грехов, часословами на латыни». Кальвинизм был также силой, обеспечившей ему победы, преданность населения Юго-Запада, моральную поддержку пасторов и синодов. Однако следует сказать, что протестантский мир навязывал ему свои требования и ограничения, которые он с возрастом переносил все неохотней. Реформация могла быть не слишком удобной для того, кто держит скипетр.

Католицизм был религией королей-предшественников, религией монархической пышности, церемоний и славных традиций. Она являлась естественным обрамлением власти, к которой он стремился, религией абсолютизма. Это была религия папы и большей части Европы, но самое главное — это была религия подавляющего большинства французов.

Вне всяких сомнений, он долго размышлял над своим выбором. Если он останется протестантом, он не будет королем всей Франции, а только королем гугенотов. Если он перейдет в католичество, то завоюет верность большинства французов, но рискует потерять французских протестантов, а также европейских союзников Северной Европы: Англию, Нидерланды, немецких принцев и Швейцарию. Тогда прощай французская независимость! Ослабленная, изолированная Франция останется один на один с Испанией, которая захочет взять реванш. Поэтому неудивительно, что он так долго колебался и не давал ответа. Этот реалист спокойно ждал, когда История решит за него, а История для верующего — это сам Бог.

Король выбрал для отречения Сен-Дени. Это был ближайший к столице город, местонахождение первого королевского аббатства и усыпальница французских королей. 21 июня тридцать опрошенных прелатов решили, что французские епископы имеют право отпустить королю грехи, что позволило отложить на более поздний срок разрешение папы вернуться в лоно католической церкви. Торжественное событие приближалось.

Отречение в Сен-Дени

Это был воистину великий день. Около 7 часов утра король открыл заседание и заявил, что со времени своего восшествия на престол решил «воссоединиться с католической церковью», но ему помешала война. Он знает, что католическая церковь — это истинная церковь и желает выслушать ее вероучение. В течение пяти часов четыре епископа наставляли его, дивясь познаниям своего собеседника. Это был достойный сын Жанны д'Альбре, великолепно знающий Священное Писание, произведения отцов церкви и искушенный в споре. Чтобы дискуссия не выглядела чистой формальностью, он оспорил существование Чистилища, новой и сомнительной догмы, в которую он никогда не поверил, разве что «из уважения к священникам», зная, что это их хлеб. О евхаристии ему нечего сказать: «Я никогда не подвергал ее сомнению и всегда в нее верил». Что касается поклонению телу Господню, то здесь он высказался осторожно, подчеркнув ответственность своих четырех наставников: «Сегодня я отдаю свою душу в ваши руки. Прошу вас, будьте осторожны, ибо там, куда вы меня вводите, мое последнее прибежище». Л'Этуаль добавляет: «И слезы брызнули из его глаз». Огромная толпа собралась на улицах Сен-Дени. Роялисты и лигисты обнимались, плакали, жаловались на трудные времена, выражали надежду на примирение. Прочтем письмо Генриха к Габриели: «С раннего утра до позднего вечера меня осаждали криками: „Храни вас Бог!“ Сегодня утром я начну беседовать с епископами, а завтра совершу смертельный прыжок. Надежда увидеть вас завтра удерживает мою руку от длинных описаний. До скорого свидания, сердце мое, приезжайте пораньше, ибо мне кажется, что я не видел вас целый год. Тысячу раз целую прекрасные ручки моего ангела и уста моей повелительницы». Часто отмечали неуместность выражения «смертельный прыжок». Но оно было у всех на устах, и более сдержанных, чем те, что лобзали Габриель, так как мы находим его в письме Морнея от 20 июня: «Король делает прыжок, который воистину можно назвать смертельным». Следовательно, сие историческое изречение — коллективное творчество. А знаменитое «Париж стоит мессы» — всего лишь позднейшая выдумка.

В воскресенье 25 июля 1593 г. король испил чашу до дна — он стал католиком. «Наконец я исполнил желание всех моих католических друзей и слуг, но прежде всего — свое собственное», — напишет он своему послу в Риме. Несмотря на запрещение герцога Майенна, парижане заполнили церковь Сен-Дени. В девять часов утра король вышел из аббатства. Он был одет в расшитый золотом белый шелк. Белый цвет чистой совести, цвет новообращенных, был по счастливой случайности цветом роялистской партии, цветом перевязи и султана из перьев. Белый цвет, настоящий «лабариум»1) Беарнца, победил черные знамена Жуайеза и зеленые перевязи Гиза. Но на его голове была черная шляпа, а на плечах — черный плащ.

Стоял солнечный и теплый день, на усыпанных цветами улицах царило всеобщее ликование. Под звуки труб и барабанов, окруженный французскими и швейцарскими гвардейцами и свитой из принцев и дворян, король подошел к порталу церкви. Как когда-то к порталу Собора Парижской Богоматери в день своего венчания? Но на этот раз он добровольно просил католическую Церковь открыть перед ним врата. В притворе епископ Буржский произнес слова, которые одновременно являлись словами крещения и возвращения в лоно церкви: «Кто вы? Что вы просите? Чего вы хотите?» Король стал на колени и дал обет: «Клянусь перед Всемогущим Богом жить и умереть в католической апостольской римской религии, защищать ее от всех с опасностью для жизни, отказываясь от всех ересей, противоречащих вышеупомянутой католической, апостольской, римской церкви». Тогда как толпа в восторге устремилась к нему, он протянул архиепископу подписанный им символ веры, поцеловал епископское кольцо и получил благословение и отпущение грехов. Из-за давки король с трудом поднялся с колен, прошел в главный неф, свернул в поперечный неф, где покоились Капетинги. Им-то не нужно было отрекаться, чтобы царствовать. Людовик Святой, Филипп Красивый… а вот огромная гробница Дагобера, позолоченная статуя Карла VIII, изваяния Людовика XII и Франциска I. Слева, в полумраке, виднеется ротонда Валуа, под которой стоит шедевр Жермена Пилона — гробница Генриха II и Екатерины Медичи. Будет ли у него памятник в Сен-Дени? Никогда. Его беспечные потомки не завершат строительство усыпальницы Бурбонов, а во время Революции тело убитого короля будет выброшено на свалку.

Под сводами загремел «Те Deum»2), присутствующие рыдали. Король исповедался, прослушал мессу и причастился. После окончания богослужения гром орудийного салюта смешался со звуками труб и приветственными возгласами. После обеда он внимал проповеди епископа Буржского и присутствовал на вечерне. Как будто для того, чтобы позлить лигистский Париж, он выбрал для благодарственного молебна Монмартрское аббатство. Вечером этого дня, полного событий, он вернулся в Сен-Дени.

Как и религиозная церемония, удалась кампания по завоеванию сердец и умов. Обнародованное 1 августа перемирие послужило подарком в честь нового царствования. Толпа не уходила из Сен-Дени. Народ не мог надивиться королем, чудом избежавшим гибели в многочисленных сражениях, засадах и от рук наемных убийц. Кстати сказать, Лига не отказалась от их услуг. На Троицу священник церкви Святого Якова уже подсылал к королю двух убийц. На этот раз это был лодочник Пьер Баррьер, в свое время служивший в полку Гизов. Он поделился своим планом с одним из викариев епископа Лиона и капуцином из того же города, и они отправили его в Париж. Там он получил одобрение священника Кристофа Обри и ректора иезуитского коллежа Варада, которые убедили его, что обращение короля в католичество было неискренним. 25 июля Баррьер смешался с толпой в Сен-Дени, вооружившись ножом, купленным в Париже. После мессы, когда король прошел рядом с ним, Баррьер почувствовал, как какая-то неведомая сила удержала его руку. Однако в последующие дни он повсюду следовал за королем, не подозревая, что за ним следит флорентийский агент, которому он неосторожно доверился. 27 августа Баррьер был арестован и признался в своих намерениях. За этот преступный умысел его подвергли страшной казни цареубийц. Бог католиков спас своего блудного сына.

Глава девятая

Освобождение

1593–1594

Известие об отречении быстро разнеслось по королевству и положило начало массовому переходу на сторону короля. Третья Партия рассеялась, как дым, сразу же после смерти кардинала Бурбонского, скончавшегося в тридцать два года от перитонита.

Едва Генрих IV выехал из Сен-Дени, как комендант Фекама и Милльбона сдал эти крепости королю. В ноябре при посредничестве своей племянницы Габриели д'Эстре точно так же поступил комендант Камбре Балиньи. Подписанное Майенном перемирие было продлено до 1 января 1594 г. Некоторые вожди Лиги совместно с Вилльруа уговаривали герцога покориться. Толстяк уперся, и они примкнули к королю без него. Маршал Ла Шатр сдал Генриху IV Бурж, Берри, Орлеан и Орлеане, где он был наместником от Лиги. Барон де Витри 4 января открыл ворота Mo, и его жители призвали парижан последовать их примеру: «Кричите с нами: да здравствует король!»

В Провансе был достигнут тот же результат, но другим путем. Герцог д'Эпернон, присвоивший себе должность наместника, по своему обыкновению проводил двусмысленную политику, служившую его собственным интересам. Он мечтал сделать Прованс независимым княжеством. Жители Прованса, которые некогда делали подобные предложения герцогу Савойскому, отказались от своих сепаратистских настроений. Жестокая тирания нового наместника восстановила против него все группировки. Население восстало и призвало на помощь короля. 5 января парламент Экса признал Генриха IV. Это был первый лигистский парламент, проголосовавший за нового короля. На Юго-Западе лигистские города один за другим поступили так же, а в феврале Генриха IV признали Штаты Перигора.

Великая скорбь гугенотов

Но Генрих IV ждал реакции гугенотов. Морней был потрясен: «Надеюсь, вы догадываетесь, — писал он своему другу, сохраняя иллюзорную надежду, — что это еще не бесповоротно. Молю Бога, чтобы это затмение не было слишком долгим». Но он был человеком преданным и заверил короля в своей верности. Герцог Бульонский, бывший виконт де Тюренн, тоже верный боевой товарищ с первых дней, поступил так же. Король явно испытывал неловкость. Его огорчала невозможность лично объясниться с Морнеем. Он просит его приехать, но Морней отказался покинуть Сомюр. Он-де не любит придворной атмосферы, жизнь при дворе дорогая, в Сомюре он завален работой. Настоящей же причиной было то, что он боялся разговора с королем. Однако Генрих торопит его с лихорадочной: настойчивостью: «Приезжайте, приезжайте, приезжайте, если вы меня любите!» (28 августа). «Торопитесь, торопитесь, торопитесь, уверяю вас, что мое отношение к вам не изменилось» (4 сентября).

Наконец старый друг пустился в путь. В сентябре они встретились в Шартре. В течение трех часов король защищался: он стоял на краю пропасти, он не получал от гугенотов должной поддержки, но отношения к ним он никогда не изменит. Король предложил представителям гугенотов собраться в Манте. Протестантские делегаты заседали в Манте с 8 ноября 1593 г. по 23 января 1594 г. Генрих не спешил с ними встретиться, его можно понять. Он принял их только в декабре и заверил в своей неизменной верности. Но они просили не этого, а исполнения их наказов. Они требовали свободного отправления протестантского культа, гарантий безопасности личности и имущества, одинаковых прав для всех и беспрепятственного допуска к государственным должностям. Канцлер Шеверни ответил, что положение королевства не позволяет принять столь смелые требования. Была создана комиссия из католиков и протестантов с целью сократить текст наказов и сделать его более приемлемым. В качестве компромисса комиссия предложила возобновить действие эдикта 1577 г. и возместить ущерб, нанесенный Лигой. Взамен католическое богослужение должно совершаться в населенных пунктах, занятых протестантами, а протестантское — в домах протестантских аристократов, а также в армии.

Мантская ассамблея отвергла этот текст из-за недостаточности гарантий. На заключительном заседании король ограничился только возобновлением эдикта 1577 г.; разочарованные и огорченные пасторы разъехались по своим провинциям.

В Лондоне Елизавета испускала горестные вопли: «О, какое несчастье, какое горе!», но интересы совместной защиты от Испании не позволяли расторгнуть давнее братство по оружию, и сетования королевы вскоре умолкли. Немецкие принцы последовали ее примеру. Что касается швейцарцев, то они снова оказались в изначальном положении: французская католическая монархия вербовала наемников из всех кантонов, как из католических, так и протестантских.

Коронация в Шартре

Генрих IV понимал, что ему не удастся убедить всех французов в искренности своего отречения, если он не получит от папы отпущения грехов. Он понимал также, что станет на самом деле королем только после того, как получит коронационное миропомазание. Что касается папы, то усилия короля пока оставались тщетными. Клемент VIII отказался официально принять посланников Генриха IV, Пизани и Гонди. Причина заключалась в том, что папа трепетал перед испанцами. Пришлось сформировать другое посольство, но во главе с человеком, которого папа не сможет не принять. Король остановил свой выбор на католике и итальянце герцоге Неверском, которого он и отправил в Рим вместе с епископом Мантским и настоятелем Собора Парижской Богоматери. Казалось, Клемент VIII склоняется к примирению, он рассмеялся на шутку одного из французов: «Но ведь даже если сам дьявол попросил бы окрестить себя, Ваше Святейшество не смогло бы ему отказать». Однако испанский посол был другого мнения. Он пригрозил уморить голодом Вечный город и начать в Испании движение за раскол с Римом. В результате испуганный папа не осмелится принять посольство герцога Неверского. Дело застопорится на два года.

Что касается коронации, то Генрих уже давно о ней размышлял. Однако в первые годы исход борьбы за трон был слишком неясным, чтобы можно было о ней задумываться всерьез. Но как только король принял окончательное решение об отречении, он решил короноваться в Сен-Дени сразу же после окончания первой церемонии. При здравом размышлении план ему уже не казался преждевременным. В начале 1594 г. король располагал самым крупным козырем: почти все французское духовенство, и особенно высшее, стало на его сторону. Теперь можно было не опасаться оппозиции со стороны прелатов.

Для высшего дворянства Генрих IV сделал эффектный жест: он положил конец затянувшейся вакансии должности коннетабля, каковую ни один король, начиная с 1567 г., не осмелился никому пожаловать. Меч коннетабля Франции получил один из самых первых его католических союзников, старый боевой товарищ, глава именитого дома, герцог Монморанси.

Радостное известие еще больше укрепило решение короля короноваться: капитуляция Лиона. Тирания лионского губернатора, герцога Немурского, вывела из терпения лионцев. 7 февраля они закричали «Да здравствует король!» и начали сжигать красные и черные перевязи Лиги, гербы Испании и Савойи. Все надели белые перевязи, «которые стали теперь отличительным признаком настоящих французов», и открыли ворота наместнику короля Альфонсу д'Обрнано. После капитуляции второго по величине города королевства капитуляция Парижа казалась близкой.

Однако Реймс, город, где издавна короновались французские короли, все еще находился в руках Лиги. Королевские историографы обратили внимание, что реймская традиция не была исключительной, многие другие храмы раньше служили для коронации великих королей. Выбор остановился на Шартре, городе, близком сердцу Бурбонов-Вандомских, расположенном по соседству с их владениями. Об этом напоминала большая семейная часовня, стоящая рядом с собором. На больших королевских витражах все еще жили воспоминания о Людовике Святом. Ни один истинный католик не отнесется с презрением к церемонии, совершенной в Шартрском соборе. Но коронация — это также и миро, которое смешивали для помазания с литургическим елеем. Миро бережно хранилось в сосуде, где оно чудесным образом восполнялось со времен Хлодвига как знак особого расположения Господа к французской монархии. Но этот драгоценный сосуд, который использовали для помазания короля, хранился в Реймсе и находился в руках лигистов, как и Реймский собор. Историки начали поиски и нашли в аббатстве Мармутье чудотворный сосуд, еще более древний, чем сосуд Хлодвига. Небо покровительствовало новому королю в главном; что до остального, то это всего лишь формальности.

В бурях гражданских войн исчезли все сакральные атрибуты, и пришлось срочно заказывать у золотых и серебряных дел мастеров закрытую и обычную короны, скипетр, жезл правосудия, шпоры, меч, а вышивальщикам и обойщикам — мантию, декоративные украшения для клироса, ковры, гобелены и балдахин.

В воскресенье 27 февраля 1594 г. в три часа утра у ворот собора собралась толпа. Церемониймейстер По де Род и дворецкий короля де Сюренн расставили на паперти французских и шотландских гвардейцев, чтобы они пропускали приглашенных и сдерживали толпу. Генрих IV уже десять дней находился в Шартре, накануне он исповедался приходскому священнику. В шесть часов утра четыре дворянина пошли за Священным сосудом, доставленном из Мармутье. После того как в храме появился церковный Нобилитет, туда хлынул народ и заполнил все пространство вплоть до аналоев. Затем прибыла процессия мирской знати. Она была одета в короткие туники из серебряной парчи с узором из красных листьев. Поверх туник ниспадали алые плащи, подбитые горностаем, на головах сияли золотые короны. Наконец, епископы Лаонский и Бовезский пошли за королем. Он ждал, лежа на парадном ложе, в сорочке, разрезанной в тех местах, где он будет помазан елеем; поверх нее была надета длинная, до пят, рубаха из темно-красного шелка. Он встал и последовал за прелатами со своей личной охраной и рыцарями ордена Святого Духа. Непосредственно за ним шли маршал Матиньон, несущий королевский меч, канцлер в золотой шапочке и обер-шталмейстер. Генрих вошел в неф, в полумрак огромного свода, где разноцветной мозаикой рассыпались отблески витражей. Епископ Шартрский ожидал его на клиросе, сооруженном наподобие сцены с деревянными подмостками, устланными гобеленами. Над главным алтарем с медными колоннами по сторонам высилась статуя Девы Марии из позолоченного серебра.

Церемония началась в ограде клироса с представления короля и коронационной клятвы на Евангелии. Клятва заканчивалась грозными словами: «Отныне я всеми силами буду стараться изгнать из подвластной мне страны всех еретиков, изобличенных церковью». Затем приступили к ритуалу аккламации, в котором историки видят последний реликт выборов короля. Потом последовало возложение регалий, прерываемое миропомазанием тела короля — сначала шпор и меча, перчаток, кольца, скипетра, жезла правосудия и под конец короны.

Король, одетый в тунику, далматику и королевскую мантию, вышел из пространства главного алтаря и поднялся по ступенькам к амвону, на котором высился трон. Наконец его увидела толпа, стоящая в нефе, и разразилась приветственными возгласами. Началась торжественная месса. Герольды бросали с амвона золотые и серебряные монеты с изображением Геракла. В качестве надписи король выбрал один из девизов, заученных в детстве на латыни: «Для добродетели нет непроходимых дорог». Античный Геракл, дойдя до перекрестка дорог, выбрал дорогу добродетели, а не порока. Новый галльский Геракл тоже был поставлен перед выбором: идти опасной дорогой гражданской войны или извилистым путем отречений и обращений.

Генрих стал королем по крови, по признанию большинства и по священному миропомазанию. Церемониал символически очертил вокруг него концентрический круг монархического общества: сначала духовенство, которое его короновало, потом дворянство, которое дало ему боевое снаряжение и пообещало свою помощь, и, наконец, народ, который его приветствовал и этим увенчал его апофеоз.

28 февраля, на следующий день после коронации, король был торжественно принят в соборе как гроссмейстер королевского ордена Святого Духа, основанного Генрихом III. После окончания церемониала королевских торжеств Генрих IV подошел к Парижу. Столица была кораблем, давшим течь, и крысы покидали утлое судно. Майенн, который отказался вести переговоры с королем и не хотел слепо действовать в интересах Испании, плыл в полном одиночестве не только среди парижан, но также и в кругу своей семьи.

Все старшины кварталов были теперь за короля, как и Парламент и крупная буржуазия. И кто же остался, кроме Майенна, легата, герцога Фериа и его полков? Горстка экстремистов, готовых к жертве, ибо они знали, что их не пощадят. Король издалека подготавливал почву. «Доведите до сведения моих добрых друзей в Париже, — поручил он парижской горожанке, пришедшей к нему в маске, сохраняя инкогнито, — что я стою здесь с большим войском и не собираюсь отступать, пока не войду в город. Только пусть не верят герцогу Майенну, так как он их обманет». Отныне все его поступки были рассчитаны на то, что о них скажут в столице. Заблудившись ночью на охоте, он переночевал в замке Понкарре и наутро послал за священником, который жил в трех лье, чтобы не пропустить мессу, «сказав, что не будет завтракать, пока она не закончится».

Вступление в Париж

Майенн действовал куда более неумело. Меры, принятые по его приказам в первые дни января 1594 г., потрясли парижан: проскрипции против монархистов, набор ополчения из 2000 бедняков, которым испанцы платили зерном, отсюда их прозвище «мукомолы», запрещение заседаний Парламента, усиление испанского гарнизона. Последняя мера — смещение военного коменданта де Белена, открыто выступавшего за Генриха IV. Вместо него Майенн назначил Шарля де Бриссака, который казался ему стойким лигистом, а также весьма ограниченным человеком. На самом деле Майенн, сам того не зная, вручил противнику ключи от города. Бриссак казался простоватым, но он отлично понимал, куда дует ветер. После принятия присяги 24 января он внимательно выслушивал роялистских курьеров, посланных Шомбером, Белльевром, де Ту и его зятем, Антуаном де Силли. Герцогиня Немурская, имевшая агентов при дворе, немедленно узнала об этом и сообщила Майенну. Тот не стал их допрашивать, посчитав, что гораздо проще допросить самого Бриссака, который его легко переубедил. Наивность? Скорее безразличие. Майенн понял, что судьба города решена, и ему лучше бы сопротивляться Беарнцу в другом месте. 6 марта он покинул город с женой, детьми, слугами, мебелью, «вплоть до небольших картин и мелких личных вещей».

Перед отъездом он взял с городских властей обещание подчиняться, как ему самому, коменданту Бриссаку и купеческому старшине Жану Люллье. Как только он уехал, крайние радикалы разбушевались еще пуще, угрожая скорее поджечь город, чем сдать его врагу. Один монах хвалился, что может вооружить 2000 своих собратьев, и требовал вырезать всех «политиков». 17 марта по улицам носили раку Святой Женевьевы, чтобы вымолить у святой покровительство. Но это был последний бой ради спасения чести. Усыпив бдительность легата и герцога Фериа, Бриссак тщательно подготовил сценарий сдачи города на двух тайных собраниях 19 и 21 марта. На них присутствовали купеческий старшина, члены магистрата Ланглуа и Нере, полковники и капитаны, президент Ле Местр, генеральный адвокат Моле. Акция была назначена на 22 марта. В первую очередь заговорщики призвали горожан вооружиться. Потом под покровом ночи следовало расчистить Новые ворота и ворота Сен-Дени, которые фанатики завалили корзинами с землей. 21 марта Бриссак объявил, что ему сообщили о появлении поблизости обоза с деньгами для врага. Это был хороший предлог, чтобы выманить из города лучшие отряды гарнизона. Потом он приказал развесить по городу листовки, сообщающие о том, что Майенн и король Наваррский подписали мир и что нужно встретить полномочных представителей.

В конце концов все эти действия насторожили членов совета Шестнадцати и испанских офицеров. На их вопросы Бриссак ответил, что знает о существовании заговора о сдаче города и принял всё необходимые меры — на рассвете заговорщики будут схвачены. А сам сразу же послал в лагерь Беарнца двух гонцов с информацией о последних приготовлениях. Получив сообщение Бриссака, король форсированным маршем пошел на Париж. Рано утром 22 марта 1594 г. густой туман спустился на предместья.

Встреча была назначена на 4 часа утра. Бриссак и Люллье стояли у Новых ворот. Когда в монастыре Капуцинов прозвонили к заутрене, обеспокоенный задержкой Бриссак вышел с факелом в руках на подъемный мост и сделал несколько шагов. Из тумана появился его зять Сен-Люк во главе первых кавалерийских рот. Колонны бесшумно проникли в уснувший город. У ворот Сен-Дени сценарий был аналогичным. Ланглуа, тоже удивленный запозданием роялистов, два раза выходил за ворота, пока не увидел Витри и его полки. Созванные ночью вооруженные горожане пошли за ним следом, когда он начал спускаться по улице Сен-Дени. Таким образом стало невозможным соединение двух испанских полков, расквартированных в казармах у ворот Сен-Дени и у церкви Сент-Эсташ. Что касается валлонцев, размещенных в Тампле, то они вообще не выйдут из казарм. У крепости Гран Шатле Витри присоединился к королевским полкам, прибывшим по Сене, те уже заняли Арсенал и квартал Сен-Поль. Крепость Шатле и дворец Сите были взяты после непродолжительного сопротивления.

Когда Генрих IV в шесть часов утра появился у Новых ворот в сопровождении остального войска, операция по захвату города была уже завершена. Комендант Парижа встретил короля Франции у ворот и преподнес ему перевязь, а купеческий старшина, окруженный ротами народного ополчения и эшевенами, протянул ему ключи от столицы. Генрих проследовал к воротам Сент-Оноре, где стоял с полками Франсуа д'О, чтобы узнать о положении в городе. Нужно было любой ценой избежать кровопролития. Он отправил графа Сен-Поля к герцогу Фериа с требованием немедленно убраться со своими войсками из Парижа. Другой эмиссар поскакал в Собор Парижской Богоматери, чтобы духовенство подготовилось к встрече своего государя, третий — к легату, четвертый — во дворец Гизов.

Наконец, король натянул поводья и медленно двинулся вперед. Это были последние шаги его долгого пути. Планы, комбинации, опасности, метания, треволнения, отчаяние — все его усилия были сегодня вознаграждены. Наконец он был в Париже, этом городе, куда уже пять лет не ступал ногой ни один король. Парижане высыпали на улицы и влились в кортеж. Новость разнеслась по кварталам с быстротой молнии. Улыбающийся король, сняв шлем, ехал верхом среди ликующей толпы, вопившей во всю глотку: «Да здравствует король!»

Герольды распространяли еще влажные листовки, только что вышедшие из-под печатного станка типографии Жаме Метейе. По счастливой случайности до нас дошел один экземпляр. В листовке король успокаивает тех, кого испугало его вступление в Париж: общая амнистия даже для «тех, кого обычно называли Шестнадцатью». Он снова дает обещание жить и умереть в католической вере, сохранить парижским буржуа все их привилегии и звания.

Вступление в Париж прошло без эксцессов. На улице Сент-Оноре король помешал солдату отобрать хлеб у булочника, немного дальше запретил наказывать горожанина, не снявшего перед ним шляпу. По мере его продвижения толпа становилась все многочисленней и восторженней. «Я вижу, — заметил он, — что этот бедный народ был жертвой тирании». У паперти Собора Парижской Богоматери он спешился. Скопление народа было таким, что он с трудом смог проложить себе путь. «Оставьте их, они жаждут увидеть короля». Восемь часов утра. В сопровождении каноников собора он прошел до клироса и преклонил колени перед главным алтарем для молитвы. Началась месса, и к сводам вознеслись торжественные звуки «Те Deum».

Бриссак, Луллье и Лонглуа разъезжали по городу, раздавая листовки. Празднично звонили колокола. Однако на левом берегу возникли очаги сопротивления. Клирики Латинского квартала не желали подчиняться, так как именно там билось сердце Лиги. 1200 неаполитанских солдат забаррикадировались в воротах Бюси. Шестнадцать и их «прихвостни» блокировали ворота Сен-Жак, к ним присоединились непримиримые и банды, собранные неким Крюссе и священником Гамильтоном. Один ремесленник почти в одиночку пытался возвести баррикаду у коллежа Тринитариев. Но эти выступления быстро закончились. Член Парламента Дю Вер, который ночью впустил городскую стажу во дворец Клюни, быстро навел порядок, толпа с правого берега запрудила все улицы. Герцог Фериа приказал неаполитанцам сложить оружие.

Король снова сел на коня и отправился в Лувр, старую мрачную крепость с грязными подходами. Все это нужно будет изменить, все это недостойно короля Франции. Он миновал убогую улочку, а вот и двор, где погибли его гугеноты в Варфоломеевскую ночь, широкая лестница Генриха II, парадный зал, еще украшенный старыми гобеленами. Вся королевская мебель была распродана. В спешке расставили походную мебель, которую Генрих возил за собой из лагеря в лагерь, — столы на подставках, кровати, складные стулья и лари; развесили стенные ковры для утепления стен. Но зато короля ждал великолепный обед. Во второй половине дня он, сняв кирасу, вернулся в город.

Ворота Сен-Дени перекрывали улицу, ведущую в предместья, дальше шла дорога в испанские Нидерланды. Там король наблюдал из центральной амбразуры за уходом 3000 солдат иностранного гарнизона. Первыми шли неаполитанские роты, за ними испанцы, потом ландскнехты и валлонцы, а в хвосте понуро семенили шестьдесят монахов и священников, слишком скомпрометированных, чтобы оставаться в столице. Генрих насмешливо поприветствовал широким жестом офицеров, проходивших под проливным дождем и почтительно кланявшихся перед тем, как пройти в ворота. Три посла ограничились коротким кивком, рассмешившим Беарнца: «Кланяйтесь вашему государю! Идите с Богом, но не вздумайте возвращаться».

Вернувшись в Лувр, он занялся парижанами. Город был веселым и спокойным, лавки открыты, ремесленники заняты своей работой. Одна за другой стали прибывать делегации. Сначала появилось приходское духовенство, потом — городские власти, которые поднесли королю сладкое вино с корицей, засахаренные конфеты и канделябры, настолько был беден город. Некоторые получили заслуженную отповедь. Король отказался принять президента Нейи, одного из остервенелых членов совета Шестнадцати, и высмеял президента Аквилля, но это были исключения, так как он стремился быть любезным со всеми. Оглушенный воплями толпы, он пребывал как бы в трансе: «Я не понимаю, что вы мне говорите, и не знаю, что должен сказать вам», — признался он своим друзьям.

Тем же утром покинул город легат, взяв с собой нескольких священников и ректора иезуитского коллежа, того самого, который подстрекал к цареубийству Пьера Баррьера.

Милосердие Беарнца

В последующие дни король укреплял свою репутацию. Каждое утро он ходил на мессу в разные церкви. Ко всеобщему удивлению, не было ни арестов, ни конфискаций. Всего-навсего составили список нежелательных лиц, получавших такие «извещения»: король желает, чтобы вы на некоторое время покинули город, а если кто-то из вас хочет удалиться к герцогу Майенну, вам будет выдана подорожная. Список любопытен. В него включено много простолюдинов, представители Шестнадцати и совсем немного духовенства. Некоторые отправились в добровольную ссылку. И самое главное — никаких мучеников.

Такое милосердие удивило как бывших врагов, так и друзей, оно нравилось народу, но волновало политиков. Разве возможно взятие мятежного города без резни и грабежей? Если положительный результат был очевиден, — последние лигистские города сдались, так как перестали опасаться репрессий, — то в окружении короля появилась некоторая настороженность. Улыбки и добрые слова трогали только простых людей, буржуа, купцов, приходских священников; знать же требовала субсидий и синекур.

А Генрих до сих пор не проявлял щедрость к своим соратникам, у него была прочная репутация «скряги». Отсюда и кислая мина его приверженцев, и недовольство тех, кто ведал расходами, — Морнея, а вскоре и Рони.

Капитулировали последние очаги парижского сопротивления — Бастилия, потом Венсеннский замок. Некоторые монастыри все еще отказывались молиться за короля. «Нужно подождать, они еще сердятся». Генрих простил даже своего исповедника. «С кафедр против меня произносили проповеди, — сказал он в Сорбонне, — меня обзывали непристойными словами, но я хочу все забыть и всех простить, даже моего исповедника, кроме Буше, который не стесняется до сих пор лгать и злобствовать в своих проповедях. Да и то я не собираюсь посягать на его жизнь, пусть хотя бы замолчит». 22 апреля Университет и парижская церковь постановили, что повиновение королю обязательно. Кардинал Пелльве, самый высокопоставленный из оппозиционеров, умер от досады, узнав о вступлении короля в Париж. В этом же году, кстати, скончаются кардинал Бурбонский и маркиз д'О, восстановление которого в должности коменданта города не очень-то понравилось парижанам.

Правда, с Парламентом были некоторые сложности. Оставшееся в городе лигистское меньшинство (около сорока советников) уже несколько месяцев как образумилось, и значительно облегчила возвращение короля. Генрих хотел забыть прошлое и устранить внутренние раздоры. 28 марта он снял запрет, наложенный на оставшиеся в городе судебные палаты, и вернул им все права. Советники, несколько лет назад покинувшие Париж и укрывшиеся в Туре и Шалоне, чтобы образовать две верные королю судебные палаты, посчитали эту амнистию обидной для себя. Получалось, что присоединившимся лигистским советникам выпала честь занести в протокол первые решения, принятые в Париже королем, и самим аннулировать все акты, которые они незаконно ратифицировали с 19 декабря 1588 г., в том числе и назначение Майенна наместником королевства. Пьеру Питу было поручено вырвать страницы из книги записей, где содержались преступные решения и постыдные дебаты. А в это время 200 советников из Тура и Шалона ждали восстановления в должности. Оно состоялось 14 апреля и 15 мая по указанию первого президента Арле.

Эпидемия присоединений

Примеру Парижа постепенно последовали другие лигистские цитадели. В Руане Виллар уже несколько недель вел переговоры с Рони. Он потребовал подтверждения своей должности адмирала Франции, которую ему пожаловал Майенн, наместничества в Северной Нормандии, а также 347780 ливров. Ошеломленный Рони посоветовал королю не уступать этому диктату, но Генрих хотел как можно быстрее покончить с этим, так как новая осада Руана обошлась бы ему гораздо дороже. 27 марта Виллар сдал город и вместе с ним Гавр, Арфдер, Понт-Одеме и Верней.

В Руане был создан роялистский парламент под председательством верного Клода Грулара. Волна присоединений достигала Пикардии и Шампани. Жители Тура изгнали в апреле герцога Жуенвилля, брата герцога Гиза. В апреле и мае присоединились Сане, Аббевилль, Ажан и другие города.

Недели страшного нервного напряжения во время коронации и вступления в Париж не прошли для Генриха бесследно, за ними последовал период упадка сил. Истощенный морально и физически, он заболел той длительной лихорадкой, которая его временами мучила и которую он с иронией называл своей «подружкой». В середине апреля она осложнилась рожистым воспалением лица, изменившим его внешность до неузнаваемости: «Меня не узнавали те, кто видел меня каждый день». Он мечтал о нескольких днях отдыха на свежем воздухе. Подписав 28 марта эдикт об амнистии, он в тот же вечер уехал на охоту в Сен-Жермен-ан-Ле, но вскоре ему пришлось вернуться в Париж для исполнения традиционных обязанностей королей на Страстной неделе: в Великий четверг мыть ноги 13 детям бедняков в зале Лувра и навещать больных в центральной больнице, в Страстную пятницу посещать узников в камерах Консьержери и освобождать осужденных за неуплату податей, в Пасхальное воскресенье касаться больных золотухой неимущих, выстроившихся во дворе Лувра и ждущих от короля исцеления, а потом еще 30 других, «более честного звания», но уже в своей комнате.

Однако в конце мая ему пришлось преодолеть свою апатию и вспомнить, что война продолжается. Новый наместник Нидерландов, эрцгерцог Эрнест Габсбург, выступил в поход совместно с графом Мансфельдом и взял Ла Капелль. Армия герцога Лотарингского готовилась к вторжению в Шампань, чтобы приостановить переход к неприятелю занятых Лигой территорий. Пришлось снова надевать кирасу и вести армию в Пикардию. Вместе с Бироном Генрих IV осадил один из лучших укрепленных городов врага Лаон. 22 июля после трех штурмов, во время которых он, как всегда, рисковал жизнью, цитадель пала. Как жемчужины разорванного ожерелья, в его руки попадали соседние города: Шато-Тьерри, Амьен, Нуайон. Маршал д'Омон одержал победу в Пуату, Анжу, Мене и в южной Бретани.

Принцы из дома Гизов постепенно прекращали сопротивление. Первым перешел на сторону короля губернатор Пуатье, герцог д'Эльбеф; он сохранил за собой город и получил 970824 ливров. Переговоры с молодым герцогом Гизом, начатые четыре месяца тому назад Рони и де Ту, закончились в ноябре. Он отдал Шампань со всеми городами и получил взамен наместничество в Провансе. Несмотря на сопротивление канцлера, герцог Гиз получил самое большое вознаграждение — 3888830 ливров, которые он должен был поделить между матерью и братом, герцогом Жуенвиллем. Герцог Карл III Лотарингский, иностранный принц и союзник Филиппа II, заключил с королем мир в обмен на 3786825 ливров и пообещал военную помощь. В конце 1594 г. последних противников можно было пересчитать по пальцам: Майенн в Бургундии, герцог д'Омаль в Пикардии и герцог Меркер в Бретани.

Глава десятая

Расплата

1594–1598

После первоначального воодушевления пришлось признать, что лавина присоединений сбавила темп. Прошла первая, потом вторая волна, третья придет не скоро. Несколько городов, несколько принцев все еще оказывали сопротивление. С ними придется сражаться в течение четырех долгих и трудных лет. В стране было неспокойно, опасности большие, чем когда-либо, грозили самому Генриху. Людская ненависть переполняла горечью сердце короля. Его раздражала окружающая обстановка, которая на самом деле была агонией века. XVI век умирал. Перед тем как исчезнуть, он унесет с собой его возлюбленную Габриель, как будто небо решило одним ударом уничтожить прошлое и расчистить место для зари нового века, для новой монархии, новых союзов, нового брака. Генрих проходил через последнее испытание, самое продолжительное, самое трудное, потому что самое близкое к цели. Он подвергнулся ему накануне старости. В декабре 1593 г. ему исполнилось сорок лет. В то время это был уже преклонный возраст.

Успешно начатый 1594 г. заканчивался не столь благополучно. Две пышные церемонии занимали умы всю осень и зиму: вступление короля в Париж и венецианское посольство. Что касается первой, то о ней думали с 22 марта, но пришлось подождать восстановления пришедшей в упадок экономической деятельности столицы и окончания кампании в Пикардии. Если король мечтал о триумфе на манер античных героев, — 26 марта он шутливо пишет Антрагу: «Я прошу вас немедля приехать в то место, где вы увидите меня на триумфальной колеснице», — то ему пришлось разочароваться. Город не смог оплатить ни триумфальных арок, ни лабиринтов, ни винных фонтанов. Беарнец вынужден был довольствоваться въездом в свой добрый город Париж вечером 15 сентября при свете факелов. Никакого сравнения с пышными въездами Генриха II или Карла IX. Но зато каким красочным был кортеж! Король, зная, что серое ему к лицу, сел на серого в яблоках коня, оделся в серый, расшитый золотом бархат, гармонирующий с его седыми усами и бородой, тогда как волосы его все еще оставались русыми. В руке он держал серую шляпу с белым пером, которой любезно приветствовал женщин и девушек, стоящих у окон. За ним шли гарнизоны Манта и Сен-Дени и городские власти. В Соборе Парижской Богоматери его в полном составе ждал Парламент в алых мантиях.

Толпа восторженно приветствовала короля, но носилки, которые двигались за ним, вызывали недоумение. Томно возлежа на подушках, сверкая жемчугами и бриллиантами, в черном, отороченном горностаем платье, Габриель д'Эстре походила на прекрасную пленницу, следующую за триумфальной колесницей своего Александра. Даже в Париже времен Валуа такого не видывали. Всемогущая фаворитка Генриха II, сама Диана де Пуатье никогда не показывалась таким образом на публике. Это нарушение приличий, достойное скорее какого-нибудь султана, а не христианнейшего короля, толпе не понравилось. Кто-то из прохожих спросил, кто эта красивая дама, и получил ответ: «Королевская шлюха».

Въезд венецианских послов куда больше восхитил публику. Светлейшая республика признала Генриха IV с первого же дня, но сделала это тайком. После вступления короля в Париж и взятия Лаона она решила не ждать папского отпущения грехов и послала к Генриху IV чрезвычайное посольство, что было дипломатическим событием европейского масштаба. Огромный посольский кортеж три месяца добирался до Парижа по опасным дорогам и прибыл в Лувр 3 февраля. Празднество в честь послов послужило сигналом для возобновления придворных увеселений. Балеты, маскарады, пиры непрерывной чередой следовали друг за другом. Дамы «были так сильно отягощены драгоценностями, что не могли пошевелиться».

Покушение Жана Шателя

Покушения на короля не прекращались. После Пьера Баррьера в апреле арестовали некого Ле Тоннелье, который с кинжалом следовал за королем, направляющимся в особняк Немуров. В ноябре в Сен-Дермен-ан-Ле было арестовано восемь разбойников, устроивших засаду. До сих пор полиция успешно предупреждала покушения. С Жаном Шателем дело обстояло иначе.

27 декабря 1594 г. король вернулся из Нормандии, куда он ездил, чтобы ускорить развод своей любовницы, которую привез в Париж. Было пять часов пополудни. Генрих отправился пешком к Габриели на улицу Сент-Оноре. Он поднялся по ступеням и вошел в особняк, за ним в опочивальню Габриели последовали Конти, Суассон и 30–40 дворян. Какой-то одетый во все черное молодой человек, вероятно, студент, поднялся наверх вместе со свитой и протиснулся в первый ряд. Придворные расступились, пропуская двух дворян, де Раньи и де Монтиньи, пришедших приветствовать короля. Монтиньи преклонил колено, Генрих нагнулся, чтобы поднять его. Вдруг раздался звук, похожий на пощечину, король выпрямился, осыпая бранью свою шутиху Матюрину за то, что она его толкнула. Но изо рта его текла кровь. Удивленный Монтиньи окинул взглядом присутствующих и заметил студента: «Короля ранил один из нас, или вы, или я». На незнакомца набросились и нашли у него окровавленный нож. Сначала он отпирался, потом признался, что хотел убить короля, но вместо того, чтобы ударить в грудь, ударил в шею, однако движение короля помешало ему попасть туда, куда он метил, и он рассек Генриху губу. Убийцу увели, хирург зашил рану. Теперь следовало побыстрее успокоить общество: «Хвала Господу, это такой пустяк, что я даже не собираюсь из-за него нежиться в постели», — так было сказано в официальном сообщении, распространенном тем же вечером.

Следствие подтвердило, что инициаторами этого покушения, как и всех предыдущих, были непримиримые католики, не признавшие отречения. Девятнадцатилетний Шатель, сын богатого суконщика, обучался у отцов иезуитов в Клермонском коллеже. Никто не сомневался, что именно они стояли за каждым покушением на цареубийство. Через три дня Шатель был осужден и казнен, так и не назвав подстрекателей. Однако они все же были обнаружены. Парижский Парламент вынес решение повесить одного из бывших наставников убийцы и изгнать из королевства орден иезуитов.

Многие гугеноты истолковали покушение Шателя как предупреждение, посланное Господом клятвопреступнику. Общее мнение высказал д'Обинье, сказав королю: «Сир! Вы отреклись от Бога устами, и нож ранил только ваш рот, но если вы отречетесь однажды сердцем, он пронзит вам сердце!» Генриха угнетало это непонимание. Значит, несмотря на завершение его трудов по установлению мира, кто-то продолжал желать его смерти. Временами он впадал в уныние и стремился к одиночеству. Иногда из толпы даже раздавались оскорбительные выкрики. 5 января, рассказывает Л'Этуаль, король следовал за процессией, организованной Парламентом, чтобы возблагодарить небо за его быстрое выздоровление. Он ехал не верхом, а понуро сидел в карете, одетый в черное и с пластырем на губе. Боялись нового покушения. Парижане, предоставившие свои окна для желающих посмотреть на процессию, были предупреждены, что понесут ответственность за действия своих гостей. Вдруг из толпы зевак раздался голос: «Вот его уже везут в тележке на Гревскую площадь!»

Потом по Парижу прошел слух, что король едет на Пасху в Фонтенбло только потому, что хочет отпраздновать ее без свидетелей, то есть по-гугенотски. Все знали, что его сестра Екатерина снова начала устраивать проповеди в своих резиденциях, и опасались, что Генрих к ней присоединится. «Таков уж народ, — грустно заметил король, — он склонен верить всяким небылицам. Что ж, я останусь здесь, дабы разубедить его, и пусть он увидит, как я праздную Пасху!» Теперь он не доверял толпе и, к разочарованию собравшихся, не присутствовал ни на масленичном карнавале, ни на народном гулянии в Сен-Жермене. Он появлялся только на богослужениях, где народ в немыслимой давке рвался взглянуть на коленопреклоненного короля.

Фонтен-Франсез и взрыв патриотизма

Однако следовало встряхнуться от меланхолии, так как война еще не закончилась. Фронт военных действий даже расширился, а король сейчас меньше, чем когда-либо, мог лично руководить кампанией. В конце 1594 г. Майенн призвал на помощь в Бургундию испанские войска, Немур в Лионе — савойцев, д'Эпернон перешел в оппозицию в Провансе, Жуайез в Лангедоке прервал переговоры и оказывал сопротивление Монморанси, Меркер напал на Мен и Анжу, новая испанская армия под командованием графа Фуентеса приближалась к Пикардии. Общее наступление угрожало всем пограничным районам.

Однако без неослабной поддержки Мадрида французская Лига была бессильна. 17 января Генрих IV объявил войну Филиппу II. Это решение преследовало три цели: «сорвать религиозную маску», которой прикрывались враги короля, перенести войну на испанскую территорию и, наконец, успокоить протестантские страны, доказав им, что став католиком, Беарнец не намерен капитулировать перед Филиппом II и отдать ему несколько французских провинций, как советовали некоторые. Итак, гражданская война превращалась в войну против иноземцев за свободу национальной территории, а лигисты становились изменниками родины.

В первую очередь были запланированы операции в испанских владениях: в Люксембурге, Артуа и Франш-Конте. Неверу и Вилльруа поручили северный фронт, д'Омону — западный, Гизу — южный. Себе король оставил главный участок — Бургундию, где он мог одновременно изгнать испанцев и окончательно подавить мятеж Майенна. Бирон был послан вперед и одержал ряд побед, благодаря чему почти вся провинция оказалась в его руках: Бон, Нюи, Оксонн, Отен, Дижон. Но дижонский замок, сильная крепость вне стен города, продолжал сопротивляться. Узнав о приближении высланной на помощь испанской армии, король выехал из Парижа и 30 мая прибыл в Труа, откуда сообщил мэру верного ему города Лангра Жану Руссе: «Я пойду туда, где будет коннетабль Кастилии, в каком бы месте он ни находился». 4 июня он выступил в Дижон со своей крохотной армией: 2000 пехотинцев, 300 кавалеристов и 700 дворян. Он решил вместе с Бироном захватить крепость до того, как Майенн и испанцы перейдут Сену — границу, отделяющую Империю от королевства.

Коннетабль Кастилии дон Фернандо де Веласко прибыл из Италии со свежим войском, насчитывающим 12300 человек, чтобы отобрать Франш-Конте у герцога Лотарингского, который после мира, заключенного с королем Франции, воевал на стороне Генриха IV. Майенн присоединился к коннетаблю Кастилии с жалкими остатками лигистского войска и с твердым намерением завлечь испанца в Бургундию. Веласко после некоторых колебаний дал себя убедить. Его войска переходили вышедшую из берегов Сену, когда ему сообщили о приближении короля. Из рассказа нескольких пленных, допрошенных вечером 4 июня, Генрих знал, что только три испанских полка перешли Сену по понтонному мосту. Следовало их атаковать до того, как к ним присоединится остальное войско. «Этот день мне покажет, — писал он герцогу Неверскому, — пришли ли враги сюда намеренно или они просто хотят меня запугать». Но вскоре пришлось разочароваться: вся армия переправилась через реку.

Однако король не отменил своего приказа атаковать, несмотря на численное преимущество неприятеля. В понедельник 5 июня он решил сблефовать. В четыре часа утра он нагрянул к мэру Дижона и потребовал ключи от города. Посвятив несколько минут молитве, он оседлал коня и, ринувшись вперед с небольшим отрядом, достиг замка Фонтен-Франсез, а во второй половине дня приблизился к реке Венжанне, которую враг уже готовился форсировать на уровне Сент-Сен. После двух безрезультатных разведывательных вылазок Бирон лично отправился на рекогносцировку и натолкнулся на испанский авангард. Издалека он заметил выходящую из леса армию коннетабля. Маршал был окружен, дважды ранен и поспешно отступил к стоянке короля, наблюдавшего за операцией с небольшого пригорка. С Генрихом было только 200 всадников и 100 аркебузиров, так как он прибыл на ранее назначенную встречу со своим войском. Вопреки осторожности он не стал дожидаться его прихода. «За мной, господа, и делайте то, что буду делать я», — крикнул он и бросился в атаку на тех, кто преследовал Бирона. Враги повернули назад и галопом вернулись в лес.

Однако Генрих за ними не погнался и поскакал в долину, где уже его ждали подоспевшие 800 солдат. Но все равно этого было недостаточно. После восхода солнца он приказал им маршировать взад и вперед, смешав солдат с косарями из окрестных деревень. Издалека коннетабль принял всех их за французскую армию и обвинил Майенна в дезинформации. Веласко потребовал переправиться обратно через Сену. Генрих, не приближаясь, следовал за противником, чтобы убедиться в его отходе. Дело закончилось с минимальными потерями. Король переночевал в Фонтен-Франсез и 6 июня был уже в Дижоне. Маленькая битва, большая моральная победа. «Здесь Генрих Великий сокрушил врагов» — написали по-латыни на мосту Фонтен-Франсез. В Дижон к нему прибыл коннетабль, на этот раз Франции, Анри де Монморанси, явившийся принести присягу.

Победа у Фонтен-Франсез окрылила короля. «Арамбюр, повесьтесь от зависти, что вас не было рядом со мной в битве с врагом, где мы творили чудеса». Подъем национальных чувств охватил всю страну. Никогда, ни после Арка, ни после Иври и Парижа, энтузиазм не был таким пылким и всеобщим. Объявление войны Испании принесло свои плоды. «Испанец решил сыграть главного и последнего персонажа в этой длинной трагедии гражданской войны», — сказал король. На поверку его решение оказалось мастерским ходом. Только ненависть к иноземцам могла объединить всех французов, и король это предугадал. 20 июня Морней с волнением написал из Сомюра: «Государь, ваши верные слуги содрогаются, читая о том, что произошло у Фонтен-Франсез, ибо это выше человеческих сил и превосходит подвиги предшествующих веков. Само название места как будто говорит о том, что испанцы должны быть там разгромлены. Но на самом деле Господь пожелал показать несправедливость дела ваших врагов и одобрить ваше правое дело».

Окрыленные успехом, королевские войска перешли Сену и окружили Франш-Конте. Ходили слухи, что канцлер и Габриель д'Эстре хотели сделать из него княжество для Цезаря Вандомского, маленького бастарда, которого она недавно подарила королю. Швейцарские союзники были не в восторге от столь близкого соседства французов. По их просьбе Генрих отозвал своих солдат и направился в Лион, город, «который открыл Франции двери долга и повиновения». Там не поскупились на триумфальные арки в честь торжественного въезда короля.

Испанцы перенесли свое наступление на Пикардию. Филипп II требовал от Фуентеса мощного наступления, даже если оно ослабит оборону Нидерландов. 14000 испанцев опустошили страну, в июне взяли Катле и Да Калелль, в июле — Дуллан, в августе осадили Камбре. Погибли основные полководцы Генриха IV Виллар и Юмьер, другие завидовали друг другу, интриговали и совершали оплошности.

Как всегда после успеха, король медлил, был инертен и несобран. Габриель уговаривала его продлить приятное пребывание в Лионе, но тут пришли плохие новости из Камбре. Комендант Камбре Баланьи не получил необходимого подкрепления от герцогов Бульонского и Неверского, и город находился под угрозой захвата. Чтобы спасти крепость, олицетворяющую честь Франции, предстояло набрать войска. Но чтобы их набрать, нужны деньги, а казна была пуста, и Парламент упорно не соглашался пойти на обычные уловки для ее пополнения. Король впал в ярость: «Я выступаю в среду, — писал он членам Парламента. — Я чувствую себя отменно: приехал шагом, а возвращаюсь галопом. Мне ничего не нужно, кроме денег… и не для маскарадов и балетов, а для того, чтобы изгнать врагов». Когда Парламент наконец уступил, было уже поздно: 3 сентября жители Камбре открыли ворота испанцам.

В отместку Генрих осадил в ноябре крепость Ла Фер, которую Майенн отдал испанцам, оставив там большие запасы продовольствия и оружия. Осада продолжалась три месяца. 22 мая король одержал победу и передал крепость брату Габриели, Аннибалу д'Эстре. Однако испанцы под командованием кардинала Альберта Австрийского, преемника своего покойного брата, эрцгерцога Эрнеста, продолжали свое победное шествие на Севере. Победы кардинала и поражения короля, приписываемые влиянию Габриели, были восприняты общественным мнением с сарказмом:

Великий Генрих, шепчется толпа,

Испанца одолеть пока не в духе.

Постыдно удирая от попа,

Он следует за жопой потаскухи.

Такая же неясность была и на других фронтах. Правда, Ледигьер упорно оборонялся в Дофине, Гиз и Монморанси одержали победу над герцогом д'Эперноном, который пообещал отдать Тулон королю Испании, и им удалось освободить от вражеских войск Лионне, но в Бретани погиб маршал д'Омон.

Папское отпущение грехов

Хотя война и затягивалась, власть короля была укреплена двумя грандиозными успехами: отпущением грехов и присоединением Майенна. В Риме эмиссары короля Арно д'Осса и Дю Перрон не прекращали своих попыток воздействовать на папу, чтобы бы тот пересмотрел свое отношение к королю Франции. И вот Клемент VIII 30 августа 1595 г. заявил о своем согласии дать ему отпущение грехов. Французы сразу же постарались устранить последние препятствия, и так как было невозможно, чтобы король Франции сам выполнил необходимые действия, они вызвались заменить его и от имени своего государя склониться у ног папы. Церемония состоялась 17 сентября в соборе Святого Петра в присутствии всей курии. После прочтения королевского прошения и условий отпущения грехов Дю Перрон и д'Осса от имени короля отреклись от ереси. Они стали на колени и получили от папы три удара жезлом по плечам под звуки «Miserere»3). Буллы об отпущении грехов были отосланы королю, который получил их при осаде Ла Фера. Благодаря ловким посредникам король дешево отделался. Условия, касающиеся претворения в жизнь уставов Трентского собора и католического воспитания маленького принца Конде, были легко выполнимы. Сам же он обязывался произносить каждый день некоторые молитвы, присутствовать на мессе, исповедоваться как минимум четыре раза в год, строить монастыри и, возможно, по державшейся в тайне статье, вернуть иезуитов в свое королевство. «Те Deum» и фейерверк приветствовали в Риме победу папы, примирившего самого величайшего в мире короля с католической церковью.

Присоединение Майенна стоило дороже. Герцог требовал амнистии для себя и своих сторонников и на шесть лет крепости Шалон, Серр и Суассон, а также для покрытия долгов 3580000 ливров. Эти условия настроили против него общественное мнение, и Парламент отказался их зарегистрировать.

В январе 1596 г. в Фоламбре ряд компромиссов сопровождал присоединение герцога Немурского и последнего Жуайеза, Анри, который когда-то блистал при дворе Генриха III, а потом в 1587 г. ушел в монастырь капуцинов и постригся под именем брата Анжа. Сняв монашескую рясу по просьбе тулузцев, призвавших его для защиты от гугенотов, брат Анри последние годы был главным противником короля в Лангедоке. Странный монах-солдат присоединился к королю, выторговав маршальский жезл, наместничество в Верхнем Лангедоке и 1470000 ливров, Д'Эпернон, побежденный герцогом Гизом у Видобана, сдал Прованс и капитулировал. Кроме герцогов Омальского и Меркера, все вожди Лиги подчинились королю. Если верить д'Обинье, это стоило от 6 до 7 миллионов экю — и более 10 миллионов, если верить Сюлли, которому были известны секретные статьи условий присоединения.

Генрих IV, любивший всякого рода инсценировки, приготовил для своего старого соперника Майенна встречу, которую тот никогда не забудет. Толстяк герцог был приглашен 31 января в Замок Монсо, резиденцию Габриели, которая провела его в комнату, где ждал сидящий под балдахином король. Тучный старик с трудом стал на колени и поцеловал ноги короля. «Кузен, неужто это вы, — воскликнул Беарнец, — или я вижу сон?» Он поднял его, обнял и повел на прогулку в парк, разбитый когда-то для Екатерины Медичи.

Итак, лигисты повсюду прекратили сопротивление, кроме Бретани. Испанцам оставалось делать ставку только на вторжение с Севера. После успеха у Камбре кардинал Австрийский двинулся на Кале, в связи с чем Генрих прибыл в Булонь. С ним было 7500 солдат, Морис Нассауский пообещал ему еще 4000, этого было достаточно, особенно если 16000 англичан, ждавших на английском берегу, решатся на переправу, так как море штормило. Генрих срочно послал к Елизавете Английской Сюлли с просьбой поторопить отплытие, но королева не спешила. После отречения Беарнца она неохотно соглашалась на помощь. Если Кале должен быть отобран у испанцев, то для Англии, а не для Франции. Она послала к Генриху лорда Сидни сообщить эту малоприятную новость. Задетый за живое, король ответил послу: «Если мне суждено быть укушенным, так уж лучше львом, чем львицей».

Когда же испанцы взяли Кале, королева была вынуждена признать, что появление давнего врага напротив Дувра угрожает британским интересам. Перед лицом опасности она больше не колебалась и в следующем месяце дала согласие на оборонительный и наступательный союз против Филиппа II. Через несколько месяцев к коалиции присоединятся голландцы. Елизавета пообещала 4000 солдат, а самое главное, обязалась сражаться с королем Испании на его собственной территории. Это решение ускорит поражение Испании. С июня месяца объединенные эскадры Англии и Голландии стояли на рейде у Кадикса, им удалось уничтожить испанский флот и взять город. Для Филиппа II эта катастрофа была такой же страшной, как и гибель Армады: в Кадиксе находился груз золотых слитков, доставленный восемнадцатью кораблями из Америки. В ноябре старый король вынужден был заявить, что больше не может платить проценты по займам испанским и иностранным банкирам.

Амьенский сюрприз

Но раненый лев был все еще опасен, это докажет амьенский сюрприз. Как и его противник, король Франции столкнулся с финансовыми трудностями. Понадобились все упорство и изворотливость барона Рони, недавно поставленного во главе финансов, чтобы обеспечить успех осады Ла Фера. Нерегулярно получавшие жалованье швейцарские наемники пригрозили оставить армию, хотя в это время готовилось наступление на испанский город Артуа. В сентябре 1596 г. Бирон уже взял там огромные трофеи, а на весну 1596 г. был запланирован новый поход на Артуа. Для этой цели соседние пикардийские города получили пушки, продовольствие и боеприпасы, особенно Амьен. Но амьенцы ревностно относились к своим свободам. Они предпочли защищаться собственными силами, отказались принять гарнизон, восстановили земляные валы, укрепили стены на собственные средства и очень небрежно несли караул. 11 марта 1597 г. среди бела дня переодетые крестьянами испанцы без единого выстрела проникли в город.

В Париже эта новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Король узнал ее в ночь с 11 на 12 марта в разгар бала. «Это кара небес! Бедняги погубили себя, отказавшись от небольшого гарнизона, который я хотел им дать». Вызванный в Лувр Рони застал короля молча вышагивающим из угла в угол, в ночном колпаке и халате. Стоящие вдоль стен опочивальни советники не смели открыть рот. «О мой друг, какое несчастье! Амьен взят». Дело действительно было очень серьезным. Амьен находился неподалеку от Парижа, недавно завоеванная Пикардия могла снова отойти к врагу, а Лига могла возродиться. «Хватит корчить из себя короля Франции, пора снова стать королем Наварры», — после горестных сетований внезапно сказал Генрих. Потом обратился к заплаканной Габриели: «Моя повелительница, придется прекратить наши любовные битвы и ринуться в иные сражения».

В тот же день он выехал, отдав приказ трубить сбор. Прибыв на место до подхода армии, он усилил гарнизон Бове, Мондидье, Корби и Пикиньи, городов, контролирующих дороги на Амьен. Страдая от бездействия, он искал себе занятие и неожиданно с небольшим отрядом напал на Аррас, намереваясь захватить его штурмом. Вылазка не удалась. Король переоценил свои силы, к тому же у него обострилась мочекаменная болезнь, что вынудило его на некоторое время задержаться в Аббевилле. Вернувшись в Бове, он призвал к оружию своих вассалов: «Седлайте коней, надевайте кирасы и присоединяйтесь к своему королю! Нет смерти почетнее, чем смерть за своего государя».

Выбить из Амьена врага стало его навязчивой идеей. Он приказал отлить в парижском арсенале пушки и изготовить боеприпасы, чтобы атаковать ту артиллерию, которую он оставил в Амьене и которую амьенцы из глупого упрямства потеряли. Приготовления длились месяц. Наконец, в апреле Бирон начал осаду Амьена сначала незначительными силами: 3000 солдат против 6000 испанцев. Но 8 июня король присоединился к нему с значительным подкреплением, а главное — с артиллерией.

Рони превзошел себя, он поставил 32 пушки, ядра, жалованье для войска и организовал военный госпиталь. Лагерь осаждавших превратился в настоящий город.

15 сентября на помощь осажденным подошла испанская армия численностью в 21000 солдат во главе с кардиналом Альбертом. Он дважды атаковал королевские войска, и дважды Бирон и Майенн успешно отражали натиск испанцев. На следующий день потерявший надежду кардинал отступил к границе, а 19 сентября город сдался.

Вервеннский мир

Лавры Амьена подвигнули короля на дальнейшие действия в другом месте. «Мы вернули Амьен, теперь нужно вернуть Бретань и устремить туда все наши помыслы, силы и средства», — писал он Морнею, который вел с герцогом Меркером нескончаемые переговоры. Впрочем, взятие Амьена произвело глубокое впечатление на последнего мятежника, оказавшегося в полной изоляции. Советники короля, особенно Шомбер и коннетабль, считали, что настал момент привлечь его на сторону короля. К тому же бретонцы давно уже сетовали, что король не приходит их освободить. В начале января 1598 г. Генрих выступил в поход с 14000-й армией. Узнав о его приближении, бретонские города сами изгнали лигистские гарнизоны. По пути Генрих принял капитуляцию комендантов Крана и Рошфора в Анжере и Мирбо в Пуату. Одновременно предпринял встречные шаги Меркер. Король принял его эмиссаров, когда был еще в Анжере. 20 марта было подписано соглашение.

Герцог отказался от наместничества в Бретани за огромную сумму 4295000 ливров, но хитро составленная статья договора предполагала, что эти деньги однажды вернутся в королевскую семью, так как Меркеру предложили дать согласие на брак его единственной дочери с сыном Генриха и Габриели — Цезарем Вандомским. Нанту, где задержался король, суждено было стать очевидцем финала религиозных войн: 13 апреля 1598 г. был подписан Нантский эдикт. Через две недели, 2 мая, было заключено перемирие. 6 января 1597 г. при покровительстве папского легата Александра Медичи в Вервенне начались переговоры с испанцами. Белльевр и Силльри представляли на них короля Франции. Филипп II полагал, что успехи его войск позволят ему присвоить Бретань или Прованс, или в крайнем случае Пикардию. Но папское отпущение грехов, потом поражение его флота у Кадикса и победа молодой нидерландской республики, окончательно освободившейся от его власти, развеяли эти надежды. Вервеннский договор констатировал крушение великой мечты, унаследованной Филиппом II от его отца, Карла V. Всемирная католическая держава закончила свое существование. Король Испании ненадолго пережил конец своего европейского господства. Он умер 13 сентября 1598 г.

Глава одиннадцатая

Неудавшаяся королева

1592–1599

Беарнский Амадис, любимый когда-то Коризандой, одержал победы над испанскими полководцами у Арка, Иври, Фонтен-Франсеза, Амьена и Парижа, уцелел в битвах, осадах и в Варфоломеевскую ночь. Но прошли годы. Когда он подписывал Нантский эдикт и Вервеннский мир, минуло двадцать два года с тех пор, как он бежал из Лувра, десять лет с того момента, как его призвал Генрих III, девять лет с того дня, как он завоевал королевство. Несмотря на взрывы веселья, засвидетельствованные мемуаристами, портреты этого времени доносят до нас облик рыцаря печального образа, с проницательным взглядом, скорбью и разочарованием на лице. По сравнению с Суассоном или Белльгардом он весьма некрасив. Коризанда подарила своему «малышу» сокровища своей взыскательной любви, но страсть недолго сопутствовала единению душ, а потом в свою очередь разобщились и души, и последовали измены, неблагодарность и месть. Генрих повсюду искал отдохновения от ратных трудов, вступал в случайные связи, и нелепый брак с Марго влачился за ним подобно публичному покаянию. Его бесчисленные любовные приключения позволили распознать лучшим историографам, особенно Риттеру, некоторые свойства темперамента Генриха IV. Великий Повеса не был ни Тристаном, ни Дон Жуаном. Пламя чистой страсти никогда не пылало в нем, им не владело неутолимое желание беспрестанно быть любимым и любить самое любовь. Риттер описывает его без прикрас, «как человека жадного до эротических утех, но крайне неразборчивого в выборе, раба своих любовниц, но при этом мгновенно забывающего их, когда судьба его от них освобождала».

Все, что известно о его романах, подтверждает это нелицеприятное мнение. Одновременно слабый и циничный, он тоже не внушал страсти своим возлюбленным и оставлял их холодными. По образному выражению Таллемана де Рео, «он не был великим лесорубом». Но это распутство на самом деле скрывало его горькое одиночество. По мере того, как седела его борода и укреплялась власть, король все больше ощущал его. Ни настоящих друзей, ни жены, ни детей, ни стоящей возлюбленной.

Начало страсти

Без учета этих соображений нельзя понять причину привязанности короля к Габриели д'Эстре. Легенда несколько идеализировала отношения героя и героини. «Прелестная Габриель» осталась в памяти поколений как верная подруга короля, его единственная любовница, отвечавшая ему взаимностью.

Начало их идиллии не оставляет сомнений в ее чувствах. В Кэвре ее первой реакцией было отвращение, потом она смирилась под давлением корыстной и жадной семьи. Вероятно, в последние годы жизни она испытывала к королю определенную привязанность и благодарность. Привилегированное положение, которое она занимала, стоило расположения к тому, кто его дал, не говоря уж о большей верности, чем в прошлом.

Если она и не носила на пальце обручального кольца, то по крайней мере занимала место супруги около семи лет, подарила королю троих впервые признанных им детей, которые не умрут во младенчестве, благополучно миновав этот опасный по тем временам возраст.

Первое время Генрих и Габриель чаще всего жили в разлуке. Король не мог держать при себе любовницу в походах и лагерях по многим причинам, и в первую, из-за неизбежного негодования суровых протестантов. Поначалу он поселял Габриель неподалеку от театра военных действий и время от времени посещал ее, как когда-то Коризанду. Однако, оставаясь надолго в одиночестве, молодая женщина подвергалась соблазнам, следовательно, необходим был человек, который бы за ней присматривал. Кроме того, ее положение при дворе не могло долго оставаться двусмысленным, так как от этого страдала ее репутация и нарушались приличия. Вывод — ей нужно было найти мужа, разумеется, снисходительного. Такой незаменимый человек был найден: тридцатишестилетний Никола д'Амерваль, сеньор де Лианкур, барон де Бене, тщедушный, некрасивый вдовец и отец двоих детей. Вне всяких сомнений, ему объяснили, что от него требуется, скорее, чего не требуется. Брак был заключен в замке жениха, и Габриель превратилась в мадам Лианкур. Чтобы соблюсти приличия, ей некоторое время пришлось жить с мужем, хотя и совершенно неспособным, как она заявит позже, «выполнить свой супружеский долг». Скучное пребывание в замке Лианкур продолжалось три месяца. В сентябре мадам де Лианкур прибыла в Нуайон, где в это время пребывал король.

Через несколько дней Генрих покинул Габриель и отправился в Компьень, потом в Санлис и Сен-Дени. Это был как раз тот момент, когда король колебался в выборе решения и переезжал из города в город. Потом свидания любовников были омрачены досадной болезнью, первые признаки которой он почувствовал в Гаскони в 1576 г. Два приступа, один в сентябре, другой в октябре, сопровождались сильной лихорадкой. Известие быстро дошло до Парижа, вызвав насмешки проповедников над прискорбными похождениями беарнского распутника.

Генрих не был верен Габриели, но требовал от нее безраздельной любви. А Роже де Белльгард отнюдь не отказался от своей тайной любви, и король об этом догадывался. Зимой 1592–1593 г. произошли первые ссоры на почве ревности. После совместного пребывания в Шартре в декабре и январе король уехал по своим делам, отправив Габриель в Мант. Его письма к своему «прекрасному ангелу» полны нетерпения и тревоги: «Каждый день вы будете получать от меня письма. Вы тоже пишите мне о вашем здоровье. Никогда еще я не уезжал от вас более печальным и постоянным. Да, считайте меня постоянным, ибо моя любовь к вам неизменна, и мысль о сопернике мне невыносима. Я есть и буду до могилы вашим верным рабом. Миллион раз целую ваши ручки». Письмо датировано 9 февраля 1593 г. Привлекает внимание любопытный акцент на слово «постоянный». Вполне возможно, что это ответ короля на одно из немногих дошедших до нас писем Габриели. В нем она употребляет все штампы любовной литературы и причитает, как настоящая Дидона: «Я умираю от страха, успокойте меня, умоляю, сообщив, как себя чувствует самый доблестный на свете король. Я боюсь, что он тяжко болен, ибо никакая другая причина не может лишить меня его присутствия. Поведай мне все, мой рыцарь (она обращается к гонцу), ведь ты знаешь, что малейший из его недугов для меня смертелен. Хотя уже дважды получала я известия о вашем здоровье, я не смогу сегодня уснуть, не послав вам тысячу приветов, ибо моя нежность отнюдь не скаредна.

Я принцесса Постоянство, и я чувствительна ко всему, что вас касается, и нечувствительна ко всему остальному, дурному или хорошему, что есть в этом мире».

Принцесса Постоянство

Весь февраль Генрих посылает ей письмо за письмом, чтобы не дать угаснуть ее любви и ускорить встречу. «Моя любовь делает меня столь же ревностным в исполнении долга, как и в сохранении вашей благосклонности, моего единственного сокровища. Поверьте, мой дивный ангел, обладание вами я ценю не меньше, чем воинскую славу. Гордитесь, что победили меня, меня, кто был побежден только вами. Миллион раз целую ваши ножки». Нетерпение угадывается в этих строках, и в других: «Я ношу только черное, ибо как бы овдовел вдали от того, что приносит мне радость и усладу». Король удивляется, что редко получает от нее письма. Как установил Раймон Риттер, она возобновила связь с Белльгардом и развлекает короля издалека. Однако нельзя обделять милостями и своего повелителя. В апреле она приезжает к нему в Компьень, чтобы успокоить его и пополнить свой кошелек за счет дополнительных налогов, собранных в Нормандии на военные расходы.

В конце весны начали серьезно поговаривать об отречении короля от протестантства. Габриель, возможно, по подсказке канцлера Шеверни подталкивала его к этому шагу. Д'Обинье догадывался, почему: «В начале их любви она доверяла только слугам и служанкам, исповедующим протестантство, и не уставала расхваливать верность этих людей… Но когда надежда получить корону путем брака зародилась в ее сердце, и она поняла, что все пасторы, вместе взятые, не могут расторгнуть первый брак, и только один папа способен это сделать, тогда-то она и изменила свое поведение». По словам историка Мезере, она произносила перед королем речи о «нищете народа, о перспективе провести остаток его жизни в доспехах, тяготах, метаниях, невзгодах, вдали от покоя и радостей жизни». А может быть, и супружеских радостей? Новая Омфала испытывала свой чары на новом Геракле. Король не остался равнодушным к ее увещеваниям. 21 мая он переложил их на стихи в посвященной ей песне. «Я ее продиктовал, но не аранжировал», — скромно уточнил король.

Я изнемог, ей-ей,

Дышу я еле-еле

Без маленькой моей

Прелестной Габриели.

Разлука наповал,

И я от горя вою.

Но снова Марс призвал

Под знамя боевое.

Влюблен я, как юнец.

Примите ж благосклонно

Победный мой венец —

Щедротный дар Беллоны.

Лавровый венец или венец из лилий? Король не уточняет.

Но небо не было таким безоблачным, как казалось. Отправляясь на осаду Дре, Генрих велел Габриели уехать в Ане, к Екатерине Бурбонской. Она снова заставила себя просить, и король сухо ее укоряет: «Вы знаете, что я принял решение больше не плакаться. Теперь я принимаю другое — больше не сердиться. Первое помогает мне никому не докучать, — второе облегчает душу». Новые встречи, новые разлуки. На этот раз потому, что он отправляется в Сен-Дени, чтобы отречься. В лагере у Дре король ненадолго поверил, что его обер-шталмейстер Белльгард влюблен в мадмуазель де Гиз, но помыслы Белльгарда были все еще устремлены к Габриели, которая не заставила его долго томиться. Раймон Риттер датирует июлем 1593 г., то есть за несколько дней до церемонии в Сен-Дени, любовное письмо обер-шталмейстера к мадам де Лианкур, не оставляющее сомнений в природе их отношений. Это объясняет длинное ревнивое письмо короля, отправленное в том же месяце: «Ничто так меня не укрепляет в моих подозрениях, как ваше поведение в последнее время… Вот почему вчера я начал письмо словами: „Самый глухой тот, кто не желает слышать“. Вы знаете, как я был оскорблен присутствием подле вас моего соперника. Ваши речи меня почти успокоили. Но теперь я понял, что вы разуверяли меня только устами, но не сердцем. Решайтесь же, возлюбленная моя повелительница, избрать себе только одного слугу».

В тот миг, когда Генрих IV готовился выслушать наставления католических пастырей и принародно объявить о своем выборе, он находился в глубоком эмоциональном кризисе. Впрочем, драма граничила с водевилем, так как именно весной этого года произошел эпизод, вдохновивший Бомарше на сцену со шкафом в «Женитьбе Фигаро». Генрих постучал в дверь Габриели, и Белльгард выпрыгнул через окно в сад, совсем как Керубино. Рассказывали о другом приключении: Белльгард спрятался под кроватью, в то время как красавица предавалась любовным утехам с королем. Утомившись и проголодавшись, они открыли коробку конфет, и Генрих со смехом бросил несколько штук под кровать со словами: «все хотят жить!» Выдуманные или нет, эти истории отражают ситуацию, о которой прекрасно знали хорошо информированные лица.

События в Сен-Дени положили конец этому критическому периоду в жизни короля. Габриель, безмятежная и прощенная, присутствует в монастырской церкви в великий день 25 июля; она, как и король, живет в аббатстве, к негодованию парижских проповедников: «Бордель Сен-Дени», — сказал священник Буше. Отныне их судьбы неразрывно связаны. Теперь она сопровождает его во всех походах, живет на Монмартре во время последних боев у Парижа, присутствует на коронации в Шартре в феврале 1594 г. Генрих не хочет с ней расставаться еще и потому, что она ждет ребенка.

Великий бастард Франции

Из-за своего состояния Габриель избегала показываться на людях в первые дни после вступления короля в Париж. Она знала, что ее высмеивают, и решила провести последние месяцы беременности в Сен-Жермен-ан-Ле. Когда Генрих IV 12 мая выехал на северный фронт, она сопровождала его в носилках, несмотря на тяготы путешествия. В начале осады Лаона Генрих поселил свою любовницу в Куси, в замке коменданта города. Там 7 июня 1594 г. Габриель родила сына, которого назвали Цезарем.

Рождение Великого бастарда Франции не положило конца пересудам. Совсем наоборот. Слухи приписывали отцовство Белльгарду. Даже в окружении короля некоторые скептически относились к происхождению ребенка — как, например, Санси и врач д'Алибуст. Зная недуги короля, этот последний счел необходимым напомнить ему, что медицинский факультет Сорбонны несколько месяцев назад признал его неспособным к зачатию. Скоропостижная смерть врача, последовавшая через месяц, — вероятно, совпадение, но она вызвала неприятные толки. Генрих решил пренебречь недоброжелательными разговорами. Он нимало не сомневался, что Цезарь — его сын.

Однако нелегко было дать маленькому Цезарю приемлемый для общественной морали статус. Даже если он и был от короля, то все равно являлся плодом двойного прелюбодеяния. Генрих постарается найти исход из этого тупика.

Два года тому назад Морней от имени короля начал переговоры с Маргаритой Валуа. Так как она, по-видимому, потеряла всякую надежду возобновить совместную жизнь, представился удобный случай подороже продать свой «развод». От успеха этого дела «зависит мой покой и моя безопасность», — заметила она при первых же действиях, предпринятых Эраром, членом Государственного совета Наварры, и вскоре выдвинула свои требования: 250000 экю для погашения долгов и пенсия в 500000 ливров. Для причин аннулирования брака имелся выбор: кровное родство, принуждение к браку со стороны матери и брата, различие религии и, наконец, «долгое время, совместно прожитое без потомства». Довольный Генрих созвал в Шартре небольшую комиссию для составления текста доверенности, которую дадут подписать Маргарите, и для обсуждения дальнейшего поведения в отношении папы, поскольку с короля все еще не было снято осуждение Сикста V. Морней предложил обойтись без папы и передать дело на рассмотрение французского епископского суда. Председатель суда епископ Парижский отказался взять на себя такое поручение. Правда, существовал прецедент — каноническое аннулирование брака Людовика XII и Жанны Французской, но оно было объявлено комиссией, назначенной папой. Из-за этих трудностей дело временно прекратили, хотя Маргарита выразила свое согласие, подписав первую доверенность.

Дело осложнилось с первым криком маленького Цезаря. Развести короля, да, но чтобы дать ему возможность жениться, и на ком? Генрих вел себя очень осторожно, и серьезные люди из его окружения даже не подозревали, сколь высоко устремила свои взоры фаворитка. И они принялись обсуждать возможные партии. Первой пришла на ум принцесса Гиз, племянница герцогини Монпансье, красавица Луиза-Маргарита. Говорили еще об испанской инфанте, Кларе-Евгении, но особенно о принцессе Марии, племяннице Великого герцога Тосканского.

Что касается Габриели, то ее фиктивный брак с Лианкуром стал теперь еще одним досадным препятствием. К счастью, его было легче расторгнуть, чем королевский брак. За это взялся церковный суд. Решение об аннулировании было вынесено 24 декабря 1594 г. Довольный результатом, король решил отпраздновать радостное событие в замке Пикиньи, куда удалилась Габриель в ожидании развода. Они вместе вернулись в Париж через несколько дней после рождества. Жан Шатель с кинжалом в руке поджидал короля у дворца фаворитки.

После покушения Шателя король ускорил процедуры, создававшие ему некоторое подобие семьи. У января он подписал грамоты о легитимации Цезаря. На мать и сына посыпались милости. Король пожаловал Габриели титул графини де Куси и подарил ей великолепный замок Монсо, когда-то принадлежавший Екатерине Медичи. В сентябре король возвел земли Монсо в маркизат, и Габриель увенчала свое чело короной маркизы.

Фаворитка

Отныне официальное положение Габриели д'Эстре стало общепризнанным. 11 ноября 1597 года она родила королю дочь, Екатерину-Генриетту. Если крещение Цезаря прошло очень скромно, то крещение дочери было совершено по обряду, подобающему принцессам королевского дома, под звуки труб и барабанов. К купели Екатерину-Генриетту нес принц Конти в сопровождении герцогов, герцогинь и маршалов Франции. Обряд крещения совершал епископ Парижский, крестным отцом был коннетабль, а крестной матерью сестра короля Екатерина Бурбонская.

Габриель торжествовала победу, она держала настоящий двор, король не отходил от нее ни на шаг, сопровождая на балы и маскарады, осыпал подарками и милостями.

Как мы уже говорили, узнав об амьенском сюрпризе, Генрих не стал терять времени на приготовления и на следующий день отправился к месту событий. Габриель последовала за королем на Север и проявила непритворную заботу, ссудив королю 4000 экю и преданно ухаживая за ним во время болезни. В награду Генрих сделал ее герцогиней де Бофор, что подняло ее на высшую ступень дворянства Франции. Ее положение было обеспечено, но ее не покидали заботы о сыне. Она мечтала о суверенном княжестве, которое создадут специально для него, например, Франш-Конте. Король не согласился, но пожаловал полуторагодовалому Цезарю, «нашему внебрачному узаконенному сыну», должность наместника Лионне, Фореза и Божоле.

Общественное мнение было враждебным к той, которую называли «Герцогиня Навоз». Покушения Жана Шателя в доме фаворитки сочли предупреждением свыше. В Амьене ее красивая палатка из позолоченной кожи, ее большая складная кровать, задрапированная зеленым шелком, и ее роскошные туалеты раздражали военных. Среди гугенотов мнения разделились. Пуритане не одобряли поведение короля, проницательные политики думали найти в герцогине союзницу. Если король женится на принцессе, принадлежащей к испанской партии, то возникнет вероятность реванша католиков и, кто знает, быть может, и введения инквизиции. Напротив, если матримониальные планы Габриели увенчаются успехом, то, учитывая кротость фаворитки, можно надеяться на наступление эры умеренности. Габриель поняла свою выгоду и всячески старалась угодить гугенотам. Она была их лучшей союзницей. Король тоже понял, какую пользу он может извлечь из этой ситуации. Одно время он даже намекал, что Цезарь получит гугенотское воспитание. Этот план не имел последствий, но он свидетельствует об озабоченности короля по поводу наследника. Франция и Европа тоже об этом думали. При каждой болезни возникали слухи, что король умер, одно за другим следовали покушения, нарастала всеобщая тревога. С таким трудом достигнутый мир зависел от случая, внутренние и внешние враги готовы были на все.

Почти королева

Два последних года своей жизни Габриель занимала положение королевы Франции. Она имела собственные покои в королевской резиденции Фонтенбло. В Париже король поселил ее рядом с Лувром, и герцогиня могла незаметно проходить из своего особняка во дворец. Когда король был в Лувре, она каждый вечер приходила туда на ночь и спала в опочивальне королев Франции. Личная охрана и пажи охраняли ее от незваных гостей, ей прислуживали принцессы и герцогини. Как бы трудно ни было получить отпущение грехов от папы, это было сущим пустяком по сравнению с расторжением королевского брака. Здесь сталкивалось слишком много интересов. Во Франции самые близкие советчики короля, Санси, Рони, Вилльруа, расточая улыбки фаворитке, не одобряли поведения короля и его немыслимого желания увенчать ее королевской короной. Дворянство считало себя униженным выбором королевы, которая по существу таковой не являлась, хотя им и приходилось воздавать ей королевские почести. Народ не скрывал своего возмущения. В 1598 г. Генрих дважды убеждался, как строго осуждает его народ. Пастух из Сен-Жермен-ан-Де+) и парижский лодочник поносили «мерзкую шлюху», которую король содержит на налоги, взимаемые с неимущих. В Риме папа не собирался участвовать в унизительной комбинации, бросающей пятно на Святой престол и французское королевство. Он знал также о надеждах флорентийского двора. Легат Александр Медичи, которого папа послал своим представителем на заключение Вервеннского мира, старался не выказывать своего осуждения, но мораль, политика и семейные интересы Медичи побуждали его отговаривать короля от его злополучного плана. Он был не одинок, так как многие считали, что испанский брак невозможен, а флорентийский желателен.

Король понимал, что мнение легата имеет решающее значение. Когда тот готовился к отъезду, Генрих неожиданно появился у него в сопровождении Силльри. Он сообщил ему о своем желании дать Франции дофина, настаивал на необходимости расторжения своего брака и под конец произнес имя Габриели. Легат прервал его: он приехал во Францию для переговоров о мире и уезжает довольный успехом своей миссии. Что до остального, то он не уполномочен это обсуждать. Однако перед придворными прелат не скрывал, что Габриель будет постыдным для короля Франции выбором.

Двусмысленность развода

Обеспокоенные будущим, французские органы власти — Парламент, ассамблея церквей Франции и другие — побуждали короля прояснить ситуацию и дать Франции законного наследника. Но магистраты опасались, что их совету не последуют, как они бы этого хотели. Первый президент нормандского парламента, приглашенный в Монсо к Габриели, которая старательно его обхаживала, в августе высказал тревожащие соображения: «Я хочу обновить королевскую кровь самой сильной кровью, которая только есть». Были все основания предполагать, что он имел в виду бастардов Габриели и что король намеревается объявить их правомочными носить корону. Впрочем, это соответствовало мотивировочной части легитимации Цезаря. Генрих искренно полагал, что нужно освежить кровь французской династии притоком новой крови. Эти слухи, волновавшие парижскую общественность, дошли до королевы Маргариты. Начатая процедура развода была приостановлена в ожидании папского отпущения грехов, и Генрих не слишком спешил их возобновлять, предоставив жене сделать первый шаг. Сгорая от нетерпения снова выйти на авансцену, вновь оказаться в центре событий и покинуть глухую провинцию, Маргарита действительно возобновила переговоры с посредниками. Необходимость вынудила ее даже искать расположения Габриели. 24 февраля 1597 г. она написала ей льстивое письмо, зная, что желания короля и герцогини «так едины, что угождая одной, я угождаю другому. Я говорю с вами, как с той, которую хочу считать своей сестрой и которую после короля я почитаю более всех на свете». В конце 1598 г. она подарит ей для Цезаря герцогство Этамп. Однако эта продувная бестия уже начала менять тактику. После совещания легата и Белльевра было решено, что первой доверенности королевы недостаточно для возбуждения дела о разводе. Рони, которому король велел получить вторую, послал к изгнаннице бывшего купеческого старшину Мартена Ланглуа. До сих пор Маргарита думала, что ее муж не стремится узаконить свою связь и задумал бракосочетаться с одной из европейских принцесс. Теперь же она знала, что он собирается жениться на Габриели и намерен объявить законными своих бастардов. Она знала также, что существует мощное сопротивление этому плану, который она как французская принцесса считала позорным для династии. Пришла пора создавать трудности и устраивать проволочки, чтобы помешать королю жениться на этой «чертовке». В согласии на развод, которое она послала в декабре, не говорилось о «неосуществлении брака». Эту причину выдумали, чтобы ускорить рассмотрение дела, но она могла способствовать легитимации бастардов.

При европейских дворах нарастало беспокойство, так как сообщения дипломатических агентов вызывали опасения, что во Франции начнутся новые беспорядки. Флорентийский секретный агент Бончиани писал 17 июля: «Король принял твердое решение обзавестись женой, но он женится только на Габриели и узаконит детей, которых от нее имеет. Вероятно, он натолкнулся на непреодолимые трудности, но тем не менее нет никакой надежды на другой брак». Битва за женитьбу короля началась в конце года. Несмотря на тщательное изучение документов, истинные намерения Беарнца остаются неясными. Свидетельства о поручениях агентам, посланным им в Италию, противоречивы. Эту странную двусмысленность можно объяснить продуманным двоедушием короля, или его фатализмом, или нерешительностью, наподобие той, которая обычно парализовала его волю после побед. Но возможно, это следствие его подчиненности любимой женщине. Габриель всегда легко добивалась от него любых обещаний, но в ее отсутствии трезвые советчики опять обосновывались в кабинете короля. Провидение докажет разумность этого более или менее сознательного макиавеллизма. Когда на пасхальной неделе внезапно исчезнет предмет спора, вознесенный на небо, подобно Медее на огненной колеснице, вся тайная дипломатия, запущенная в ход при ее жизни, ко, всеобщему удовлетворению будет полностью оправдана и успешно завершена.

Осень 1558 г. была печальной. Короля охватило внезапное уныние, вызванное чередой тревожных событий. 18 сентября — встреча со зловещим призраком в лесу Фонтенбло. 25 сентября — оскорбительное анонимное письмо на имя Габриели.

В октябре король тяжело заболел, простудившись при игре в мяч. Лихорадка вскоре осложнилась обострением венерической болезни. Собирались послать в Венецию за специалистом по мочеполовым заболеваниям, но кровопускания и очищения желудка вызвали временное улучшение.

Приближенные упрекали его в неблагоразумии, но он не внял их увещеваниям и снова стал потакать своему раблезианскому аппетиту. Реакция была ужасна. В ночь с 29 на 30 октября начались сильная рвота и понос. Сужение мочеиспускательного канала, прооперированного три года тому назад во время войны в Бургундии, на этот раз могло оказаться смертельным. Врач короля Ла Ривьер вызвал на помощь из Парижа трех своих коллег. Ночью прибыли в Монсо вельможи. В столице распространился слух о кончине короля. Он действительно чуть не умер, начался острый сердечный приступ, и Генрих IV на два часа потерял сознание. Хирурги сделали повторную операцию, остальное довершил его могучий организм, и 31 октября опасность миновала. 3 ноября он вышел на прогулку. Но уныние его не прошло: «Последняя болезнь сделала меня печальным. Я исполняю все предписания врачей, так как очень хочу поправиться». Он сразу же отпускает своих министров: «Я не желаю слышать ни о каких делах, поэтому приказал всем, кто здесь находится, вернуться в Париж и не возвращаться раньше, чем через неделю. Ведь они не могут удержаться, чтобы не говорить о делах, а это портит мне настроение». Ситуация была серьезной и тревожной. Габриель дрожала за свою судьбу. Герцоги Монпансье, Жуайез и д'Эпернон, противники Нантского эдикта, вели в Париже тайные переговоры. Будущее было неопределенным, и опасность еще больше сблизила короля с его любовницей. Поскольку врач убедил Генриха, что он больше не может иметь детей, единственной его надеждой было дать Цезарю законное право на престол, а для этого нужно было жениться на его матери.

Между тем Силльри в середине февраля отбыл из Франции с миссией, исход которой был решающим. Герцог Люксембургский вернулся из Рима ни с чем. Папе еще официально не представили дело об расторжении брака, но он беседовал об этом с французскими прелатами Жуайезом и д'Осса. Поскольку последний, ожидая обещанный кардинальский сан, пребывал в нерешительности, представить папе прошение короля и королевы о разводе было поручено Силльри. Пришлось долго ждать необходимых документов из Юссона. В доверенности от 3 февраля назначалось два уполномоченных королевы в Риме, но текст ее не понравился, так как Маргарита требовала, чтобы король женился на принцессе ее ранга. Потребовали другую доверенность, а она все не приходила. Силльри так и уехал, не дождавшись ее, с письмом от короля к папе.

Он сделал первую остановку во Флоренции. Так как следовало остерегаться кардинала Флорентийского, Силльри получил приказ не привлекать его к переговорам, а только дать понять, что король больше не думает о Габриели. Что касается Великого герцога Тосканского, то Силльри должен был тонко намекнуть на принцессу Марию и попросить ее портрет. Если Великий герцог и заглотил наживку, то письма его агента Бончиани быстро вывели его из заблуждения: «Король делает вид, что хочет жениться на принцессе, чтобы добиться расторжения первого брака. Как только он его получит, он женится на Габриели», — писал он 18 января 1599 г. и 18 февраля: «Как мне сообщили, Силльри едет в Италию, чтобы всех обмануть и любой ценой добиться развода». 22 февраля он сообщает ошеломляющие новости о королеве Маргарите: «Королева отозвала свою доверенность, принеся извинения Его Величеству, поскольку не может поступить иначе, не отягощая своей совести. Она посоветовалась с учеными и умными людьми и считает, что подвергает опасности свою душу, и если король — хозяин ее жизни, она умоляет не принуждать ее делать то, что ставит под угрозу спасение ее души. Мне передали, что этот отказ не разгневал короля». Последние слова внушают сомнения относительно поведения короля. Не вел ли он двойную политику, одну, поддаваясь влиянию Габриели и страсти, которую он к ней испытывал, и другую, проводимую с трезвым расчетом? Он уже показал Габриели портреты инфанты и принцессы Тосканской, невест, которых ему предлагали. «Я совершенно не боюсь этой смуглянки, но другая наводит на меня страх» — призналась она д'Обинье. 21 марта король посылает во Флоренцию Вилльруа и Гонди с поручением сообщить Великому герцогу о «некоторых обстоятельствах частного характера». Он боится, что Марию обручат с императором.

Двойная игра короля не осталась незамеченной герцогиней, теперь она требовала брачных обетов. 23 февраля Генрих объявил о предстоящем браке с Габриелью. Он знал, что она снова беременна. Церемония была назначена на первое воскресенье после Пасхи. С этот времени простаки могли думать, что в Риме будет вынесено решение об расторжении брака, но верил ли в это Его Величество король? В угоду герцогине король надел на ее палец кольцо, полученное им при коронации; это было настоящее святотатство. Начались приготовления к свадьбе, сшили подвенечное платье из алого бархата, расшитого золотом и серебром, заказали драпировку из малинового бархата с золотыми позументами и кистями для опочивальни королевы в Лувре. «Только Бог и смерть короля может помешать мне стать королевой Франции», — рассуждала она вслух.

1 марта король нашел в саду Монсо злобный пасквиль:

О Сир, недаром ходят слухи,

Что вы у алтаря почти,

И рады выродка от шлюхи

В наследники произвести.

Пасхальная неделя

Приближалась Пасха. По традиции пасхальные церемонии, король Франции проводит с особым благочестием; для будущих супругов, которые так долго живут в грехе, эти церемонии требуют временной разлуки. Король останется в замке Фонтенбло, тогда как герцогиня будет присутствовать на богослужениях в столице.

Габриель согласилась на расставание с большой неохотой. Ее одолевали дурные предчувствия. С мучительным беспокойством обращалась к прорицателям и получала тревожные ответы: она умрет молодой, будет замужем только однажды, ребенок помешает ей осуществить самые заветные ее желания. 6 апреля 1599 г. герцогиня уехала из Фонтенбло. Король провожал ее до берега Сены, где она простилась с ним с душераздирающими рыданиями. Она была убеждена, что больше его не увидит, а также знала, что после ее отъезда советчики снова возьмутся за свое. В три часа пополудни она прибыла по Сене в Париж и перед тем, как отправиться на ужин к банкиру Замету, немного отдохнула у своей сестры Дианы. Весна была ранней, и она выпила после ужина холодный лимонад, вызвавший у нее сильные боли в желудке. Потом она вернулась в особняк своей тетки де Сурди.

На следующий день она отправилась на исповедь в монастырь на улице Сент-Антуан, затем после полудня опять вернулась туда на вечернее богослужение. Почувствовав недомогание от жары и давки, герцогиня отменила ужин у Замета и вернулась к себе. Начались сильные головные боли, потом колики и судороги. В Великий четверг она еще нашла в себе силы пойти на исповедь и вернулась в постель. В четыре часа начались родовые схватки, сопровождающиеся конвульсиями и все более и более угрожающими симптомами. В Страстную пятницу состояние было столь угрожающим, что пришлось вызвать хирургов, которые извлекли «по кускам и частям» мертвого ребенка. Габриель от боли расцарапала себе лицо, волосы ее встали дыбом, лицо посинело, шея и рот искривились в страшных конвульсиях. Она потеряла речь, слух, зрение и умерла в пять часов утра 10 апреля 1599 г.

Болезнь показалась такой странной, что было произведено вскрытие. В тот момент никто не думал об отравлении, мемуаристы называли причиной смерти болезнь и роды. Потом в семье д'Эстре и среди народа зародилось сомнение, которое стало обвинением в устах историков XIX века, Сисмонди и Мишле. Разумеется, подозрения вызвал лимонад Замета. Действовал ли Замет по приказу Генриха IV или кардинала Флорентийского, желающего выдать замуж за короля свою племянницу? Выдвинули также гипотезу, что яд был дан Варенном по указке французских противников брака с Габриелью. Однако гипотеза об отравлении не может восприниматься всерьез, так как для добросовестного наблюдателя болезнь Габриели имеет натуральное, хоть и грозное, название — «послеродовая горячка».

Вокруг постели умирающей царило смятение. В четверг вечером Варенн помчался в Фонтенбло к королю с печальным известием. Прибывший вслед за ним гонец привез письмо умирающей, которая требовала приезда короля, чтобы он смог жениться на ней перед кончиной и таким образом узаконил их детей. Генрих приказал приготовить паром для переправы через Сену. Вернувшийся в Париж Варенн нашел состояние больной настолько тяжелым, что счел приезд короля бесполезным и даже несвоевременным. Навстречу королю послали двух гонцов, чтобы остановить его по дороге. Им велели сообщить, что герцогиня умерла (что было неправдой) и что его присутствие в Париже нежелательно. Знал ли он правду или нет, но он легко дал себя убедить: «Еще один удар судьбы!» — воскликнул он и повернул назад. В Фонтенбло он уединился в павильоне в сосновой роще и разделил горе со своим сыном Цезарем, но Вилльруа без труда убедил его взять себя в руки.

Скорбь короля вызвала сочувствие. Он надел черный траур, чего не делалось даже для королев, а потом в течение трех месяцев носил фиолетовый вместе со всем двором. Что касается итальянцев, то они пребывали в радостном возбуждении. В день кончины Габриели в Венецию, Рим и Флоренцию полетели депеши. «Теперь возник благоприятный момент выдать замуж вашу племянницу и установить прочную дружбу с Францией», — писал Великому герцогу его агент. Из глубины своих гор Маргарита просит Морнея ускорить процедуру развода. Д'Осса и Жуайез активизируют свои действия, папа в принципе соглашается на каноническое расторжение брака и назначает уполномоченных для опроса короля и королевы. Те быстро справились со своей миссией: решение было вынесено 17 декабря 1599 г. За Маргаритой остался титул королевы и герцогини Валуа, две пенсии по 90000 ливров каждая и 200000 экю единовременного пособия.

Король быстро утешился. 15 апреля, в четверг Пасхальной недели, Никола Рапен заметил, что король успокаивается: «На авансцену выходит мадемуазель д'Антраг, и всем ясно, в каком качестве. Клин клином вышибается». Это для сердца. А для ума — в конце апреля в прихожей короля повесили портрет принцессы Тосканской.

Итак, Габриель отжила свое. Если бы не свершилось чудо, женился бы на ней король? И если бы он на ней женился, как отреагировали бы на это Франция и Европа? Ответа нет. В истории монархической Франции нет примера, когда короли брали в жены любовниц, не считая мадам де Ментенон. Но эти два случая несопоставимы, так как внучка Агриппы д'Обинье не была королевой, и ее брак был морганатическим. Однако можно предполагать, что замужество Габриели и узаконение ее детей вызвали бы во Франции губительные смуты, и убийцам, возможно, удалось бы устранить короля на десять лет раньше.

И тем не менее Габриель д'Эстре, эта фаворитка, ушедшая из жизни в двадцать пять лет, эта содержанка, ради которой Генрих IV разбазаривал государственную казну, заслуживает хвалебной эпитафии. Она не оказывала на короля пагубного воздействия, не была соткана из ненависти и жестокости, как Генриетта д'Антраг. Напротив, она была воплощением кротости и умиротворения. Коризанда вдохновила Генриха на героическую войну, Габриель пришла, чтобы способствовать миру. Если история хоть немного обязана ей Нантским эдиктом, она вполне заслуживает благодарности поколений.

В любом случае с ней окончательно умер XVI век.

Назад К оглавлению Дальше

*) В книге «в Нераде». OCR.

1) Стяг императора Константина (прим. переводчика).

2) «Тебя, Господи, славим», католическая молитва (лат., - прим. перев.).

3) «Помилуй», католическая молитва (лат., - прим. перев.).

+) Так. OCR.

Часть третья

Первый Бурбон

В десятой главе третьей книги «Опытов» Монтень говорит о некоем принце, открывшем ему механизм своего характера. В этих откровениях нетрудно узнать Генриха IV. Бывший мэр Бордо продолжает повествование собственными рассуждениями о персонаже: «Я считаю, что он более велик в неудачах, чем в успехе. Его поражения более значимы, чем победы, его скорбь больше впечатляет, чем триумф». Мирные года царствования, до которых Монтень не дожил, вполне соответствуют этому суждению. Достигнув высшей власти, сложит ли оружие этот увенчанный славой победоносный Марс, станет ли он придатком своих ратных подвигов, когда у него уже не будет поприща для новых побед? Вопрос стоит не совсем так, прежде всего потому, что «мирное царствование» — всего лишь привычное наименование отрезка времени после Нанта и Вервенна. На самом же деле на горизонте вырисовывалась война с Савойей, скрытый конфликт с Испанией, наконец, угроза войны с Германией. Внутренняя война с каждым годом все больше угрожает спокойствию королевства. Дело герцогов Бульонского и Бирона, позже заговоры семейства Антрагов — это всего лишь видимая часть огромного айсберга аристократических мятежей, постоянно угрожавших королевскому кораблю. И Беарнец сохраняет свои привычки воина, в любой момент готового вскочить в седло и идти во главе армии, чтобы сражаться или по крайней мере запугать врага своим присутствием. Мир в эти двенадцать лет был весьма относительным. Опасность, военные и политические комбинации все еще остаются мощным стимулом для поддержания предприимчивости и смелости Генриха IV.

Другой фактор, не позволяющий согласиться с упрощенным взглядом на достижения этого короля, — значение Сюлли. Если король так его возвысил, то это потому, что он a priori и a posteriori одобрял деятельность своего министра; но в выразительном диалоге, который постоянно идет между ними, кто из них истинный инициатор экономического подъема, и аграрной политики, и новой организации финансов? Кто творец этого современного государства с безупречно работающим механизмом? Кто предтеча Ришелье и Кольбера? Если ставить вопрос таким образом, то ответ на него один: Сюлли. Более правильный и более удобный путь — это составить перечень основных чаяний короля, тех, что легко обнаруживаются в его письмах, тех, ради которых он жертвует удовольствиями, любовью, охотой, игрой. И мы в первую очередь найдем в этом перечне страстное желание основать династию. Он — первый Бурбон. И он не успокоится, пока не получит законного сына. Флорентийский брак, заботы о совместном воспитании всех детей, чтобы обеспечить их доброе согласие в будущем, связаны с этими сугубо династическими интересами. К этому следует добавить одержимость матримониальными планами, чтобы предложить весь мир немалому королевскому выводку.

Затем мы обнаружим почти религиозное чувство к государству, олицетворяемому монархией. Генрих IV воспринимал государство как храм с мощными колоннами, поддерживающими все здание. Этими колоннами являются три сословия общества: духовенство, дворянство и третье сословие, из которых уже можно выделить группу чиновников, «судейских» и «служивых». Нельзя допустить ослабления этих колонн, иначе рухнет весь храм. Можно составить список мер, предпринятых в защиту этих сословий для обеспечения их процветания, но их представители не должны пытаться изменить свой статус. Непритворный интерес короля к народу, разумеется, вписывается в эти рамки.

Династическое чувство и чувство государственности обострили у Генриха сознание своего собственного значения, незаменимости своей личности и трудов. И он не ошибался. Кому бы еще удался такой подвиг? С годами он весь отдался этой своей миссии. Парадоксально, но именно тогда, когда он все больше покоряется тираническому влиянию Генриетты д'Антраг, а позже униженно добивается милостей Шарлотты Монморанси, он еще больше укрепляется в правоте своей точки зрения на события. Самодержец руководствуется только своей волей. Такова ситуация в начале 1610 г.

Но экономическое возрождение набирает силу, обе религии мирно сосуществуют, условия жизни населения неуклонно улучшаются. Так пожелал Генрих. Он также пожелал — и это третье из его великих стремлений, — чтобы Франция стала во главе Европы. Его личный авторитет и животворные силы нации позволили ему установить гегемонию Франции на закате испанской эпохи. Она измерялась не только дипломатическими или военными победами, количеством армий или богатством граждан, она проявлялась также в «великих стройках», памятниках величия Франции, подобных нетленным свидетельствам величия древнего Рима. Его неослабное внимание сосредоточено на сооружении королевских дворцов и общественных зданий, особенно тех, что изменили лицо города и способствовали благоустройству жителей. Только здание, как он справедливо полагал, может одновременно обеспечить радость в настоящем и уважение в будущем, и он избрал именно такой способ долголетия.

Глава первая

Королева, дофин

Связь короля с Габриель была воистину гордиевым узлом. Только Провидение могло его разрубить. В последний год XVI века начинает приобретать очертания век XVII. До Страстной пятницы тревога граничила с паникой. Можно было ожидать всего, если Его Величество будет настаивать на своем губительном плане. Как только у Габриели началась агония, небосвод прояснился, тучи развеялись, в разные стороны помчались курьеры, чтобы объявить Европе потрясающую новость, обрадовавшую итальянцев, но огорчившую испанцев. Семейство д'Эстре приспустило свои флаги, гугеноты стали с беспокойством размышлять, что их ожидает после потери их лучшей защитницы.

«Мне представляется необходимым, чтобы здесь получили какой-нибудь знак от Вашей Светлости», — пишет аббат Бончиани Великому герцогу. Флорентийские дипломаты форсируют переговоры, уверенные в поддержке папы и сторонников в окружении короля. После возбуждения дела о каноническом расторжении брака Клемент VIII попросил Бога просветить его в этих трудных обстоятельствах. Он даже начал поститься, чтобы продемонстрировать, какое значение он придает королевскому разводу. Новости из Парижа облегчили его совесть. В глуши Оверни Марго решила сделать все, чтобы облегчить второй брак короля, раз уж не он женится на этой «чертовке» Габриели. Она не возражала, чтобы ее флорентийская кузина заняла ее место на ложе короля.

Принцесса Тосканская

Генрих IV, ведущий хитроумную игру в начале года, тоже облегченно вздохнул, несмотря на все свое горе. Он хорошо понимал, что флорентийский брак является единственным разумным решением. Он наизусть знал список европейских принцесс брачного возраста, взвесил достоинства каждой из них, отверг тяжеловесных немок, дочерей маркграфа Бранденбургского и герцога Вюртембергского. «Женщины из этих земель мне совершенно не нравятся, — сказал он Сюлли, — если я женюсь на одной из них, мне будет казаться, что рядом со мной в постели лежит жбан с вином». Помимо всего прочего, флорентийка имела особые преимущества. Она обеспечит ему расположение Италии, которого он так добивался, и этот край можно будет наконец освободить от испанского диктата. Мадридский двор тоже отнесется одобрительно к браку с католической принцессой. Католики Франции также будут довольны. Правда, Медичи не были древним княжеским родом, их банковская деятельность вызывала насмешливые ухмылки знати, но, если можно так выразиться, Валуа справили новоселье, и королева Екатерина взошла на ложе короля Генриха. Наконец, сумма долгов Франции Великому герцогу была такой огромной (973450 золотых дукатов, или 1174147 золотых экю), что брачная комбинация приобретала характер выгодной финансовой сделки, ибо французский долг тоже стал объектом переговоров.

Сюлли, естественно, учитывал этот аспект, однако самонадеянно приписал себе победу над колебаниями своего государя: «Сир, мы вас женили!» Генрих только этого и ждал. Теперь нужно усилить нетерпение флорентийской стороны некоторыми проволочками, чтобы приумножить сумму приданого. Тем не менее, его немного беспокоила внешность Марии. Поговаривали о ее дородности. Не будет ли это помехой для рождения здоровых детей? Отсюда и его настойчивость в желании заполучить новый портрет принцессы. Когда Силльри уезжал несколько месяцев тому назад во Флоренцию, Монморанси посоветовал ему заказать этот портрет, чтобы успокоить короля. Вожделенный предмет прибыл в Париж 25 апреля и был помещен у Гонди в замке Сен-Клу. Чтобы посмотреть на него, король приехал обедать в этот замок, где десять лет тому назад умер Генрих III. Портрет ему понравился, но впечатление от него оказалось недостаточным. Аббат Бончиани потребовав прислать другие, нарисованные с большим сходством, так как французские придворные, по его словам, не обладают тонким вкусом флорентийцев и ничего не понимают в живописи, а хотят тщательней отделки и реализма.

Клемент VIII, выслушав благосклонное мнение кардиналов, объявил приемлемой причину расторжения брака. Предложенные основания для развода состояли в отсутствии согласия Маргариты на брак с королем Наваррским, в родстве супругов в третьей степени и в ряде политических доводов, впрочем, слишком слабых, чтобы повлечь каноническое решение. Арно д'Осса подсказал не допускающий возражений аргумент: следует утверждать, что брак этот не был осуществлен, но Маргарита при жизни Габриели отказалась это подтвердить. Правда, вскоре она передумала, но Генрих счел, что общественность не поверит столь очевидной лжи: «Король велел передать ей, что члены комиссии и вся Европа никогда не поверят, что столь легкомысленная принцесса и такой женолюбивый король были способны на холодность в бурные годы юности».

Следовало найти другое препятствие для вступления короля в первый брак. Его опять подсказал изобретательный д'Осса. Трентский собор в 1564 г. отменил каноническое запрещение «духовного родства» (отношение крестного отца к крестнику), но его постановления не имели обратной силы. Нельзя ли доказать, что маленький Генрих Наваррский имел крестным отцом короля Генриха II и был поэтому духовным братом принцессы Маргариты? Уловка показалась удачной. Спешно отыскали в По нескольких свидетелей церемонии крещения в 1554 г. и заставили их подписать заявление, согласно которому кардинал Бурбонский, присутствующий на крещении в качестве крестного, был только доверенным лицом короля Генриха II, настоящего крестного отца ребенка. Полученное 22 сентября подложное заявление сотворило чудо. Канонический аргумент был веским.

И хотя Клемент VIII нашел его несколько слабоватым, тем не менее он послал во Францию комиссию для сбора свидетельств. В Риме французские агенты посетили каждого из римских кардиналов и получили их согласие. Узнав об этом, Марго возликовала: «Я благодарила Бога, — писала она 21 октября Морнею, — что Его Величество получил от Рима то, чего желал». Расследование уполномоченных во Франции принесло положительные результаты. 17 декабря брак был аннулирован папской буллой.

После этого флорентийский двор послал в Париж чрезвычайного посла, каноника Баччо Джованнини. Он прибыл для обсуждения брачного контракта. Великий герцог был кредитором Франции на сумму в миллион экю. Он дал понять, что выдает замуж не свою дочь, а племянницу, и более того, не старшую, которая уже вышла замуж за герцога Мантуанского с приданым в 300000 экю, а младшую. Учитывая это, он полагал, что его предложения достаточно щедры: 500000 экю и все расходы на путешествие из Флоренции в Марсель. Отныне Великий герцог оказался в роли просителя, король мог поднять цену. Вилльруа было поручено ответить, что в первых переговорах стоял вопрос о приданом в миллион экю и что это требование было весьма умеренным, так как речь шла о восхождении племянницы герцога на французский престол. Канцлер Белльевр напрямик заявил, что если Великий герцог не согласится на эти требования, то его государь заведет новую интрижку, подобную предыдущей, стало быть, равновесие в королевстве будет нарушено, и Флоренция никогда не сможет получить долги. Довод был веским, так как действительно король подвергался угрозе снова потерять голову, и этой угрозой была Генриетта д'Антраг.

Бесстыдный торг продолжался всю зиму. Вмешался Сюлли и, как всегда, добился успеха. Остановились на 600000 экю, не считая расходов на путешествие. 350000 должны быть выплачены наличными, а остальное шло на частичное погашение французского долга.

Для Великого герцога союз с Францией, укрепленный родственными узами, был единственным средством для противостояния всемогущей Испании, уже водворившейся в Милане и Савойском Пьемонте. Дружба короля Франции могла спасти итальянское равновесие. Генрих это отлично понимал, поэтому мог ставить любые условия, но брачный союз с Флоренцией был необходимостью, с которой приходилось считаться. Что же касается брака как личного обязательства, то это совсем другое дело. Он уже имел горький опыт первого брака, настоящего кошмара по многим причинам. От второго брака он тоже не ждал ничего хорошего. Принцесса Тосканская станет королевой Франции, матерью законных наследников, которых от нее ожидали в обязательном порядке. Для него же она наверняка будет обузой. Он опасался получить в жены властную, сварливую женщину, которая не станет, подобно Маргарита, смотреть сквозь пальцы на его проделки, и попытается опутать его сетями чувств и обязанностей, что загодя вызывало у него внутренний протест.

Генриетта д'Антраг

Предполагаемая женитьба, неизбежное зло, не мешала ему искать удовольствий, которых лишила его смерть Габриели. Его окружение другого и не ожидало. Однако пылкость охватившего его чувства все-таки удивила современников. Правда, Генриетта д'Антраг и ее семья ловко способствовали воспламенению королевского сердца.

Как и Габриель, Генриетта принадлежала к семейству, где добивались успеха и богатства любовными интригами, к семейству, выступавшему единым кланом в охоте за королевскими милостями. Ее мать, Мари Туше, была единственной любовницей Карла IX и испытывала к нему привязанность, которой он был обделен при дворе. Она подарила Карлу IX сына, названного Карлом, как и отец; последний препоручил его заботам Генриха III, а тот, в свою очередь, перед смертью оставил его на попечение Генриха IV. Молодой человек был искусным наездником, и оба короля, заменившие ему отца, ценили его юношеский задор, храбрость, гордость и преданность. Карл Валуа после смерти Екатерины Медичи стал графом Ангулемским и в 1591 г. женился на старшей дочери коннетабля Шарлотте де Монморанси. Он был командующим легкой кавалерией.

После смерти Карла IX Мари Туше сохранила положение при дворе и вышла замуж за Франсуа де Бальзака, сеньора д'Антрага. От этого брака родились две дочери, Генриетта и Мария-Шарлотта. Обе девушки были сводными сестрами Карла, бастарда королевской крови. Весной 1599 г. Генриетте исполнилось двадцать лет. Она была пикантной брюнеткой, с невероятно тонкой талией, дерзким взглядом и провоцирующими повадками.

Добавим к этому находчивость и остроумие, которое забавляло короля, любившего остроты, каламбуры, рискованные двусмысленности и анекдоты. Она была хорошо образованна, но внимание привлекала именно ее живость. Она никого не щадила своими насмешками. Иными словами, полный антипод кроткой и застенчивой Габриели.

Король заметил ее еще в 1598 г., когда она услаждала взоры своим танцем в придворном балете. Антраги ценили сокровище, которым владели, а смерть фаворитки стимулировала их дерзкие надежды. Если семья д'Эстре a posteriori использовала страсть, зародившуюся независимо от их воли, то Антраги заранее составили план действий. Сорокасемилетнего Генриха было несложно заманить в тенета страсти. Прелести прекрасной Генриетты расхваливались членами семьи, особенно матерью, чтобы вызвать у короля желание снова увидеть ту, которой он восхищался в прошлом году. Фамильные замки Буа-Малерб и Маркусси, где она скромно жила в кругу семьи, находились поблизости от Фонтенбло. С июня 1599 г. Генрих стал посещать эти замки вместе с веселой компанией дворян, среди которых находился его друг Бассомпьер.

Чтобы не скомпрометировать Генриетту в глазах света, родители ее удалили. Король последовал за ней и поселился в замке Аллье, когда Антраги жили совсем рядом — в Шемо; потом, в июле, он остановился в Блуа и пригласил туда Генриетту. Родители не разрешили ей туда приехать и попросили короля пожаловать им поместье Божанси, куда Генрих сможет наезжать из Блуа. В Шатонеф-сюр-Шер маршальша де Ла Шатр вела свою игру, она тоже хотела привлечь внимание Его Величества к ее двум дочерям. Король какое-то время увивался за более красивой из них, потом вернулся в Париж и остановился у Гонди, в предместье Сен-Жермен. Обеспокоенный интригами маршальши, Антраг поселился совсем рядом. Тогда Генрих начал недвусмысленно приударять за Генриеттой на виду у парижан.

Франсуа д'Антраг увез дочь в Маркусси, укрепленный замок с подъемным мостом, где можно было легко раздразнить влюбленного короля.

Психологически момент был выбран исключительно точно. Генрих начал бесноваться, он уже созрел для любых уступок, даже самых унизительных. 30 октября он поручил Сюлли выделить 50000 экю для Генриетты в качестве цены за ее девственность. Для девушки нужны были также угодья и титул. Он пообещал купить ей Верней-сюр-Уаз и сделать его маркизатом. Придворным поэтам поручили зарифмовать нетерпеливую страсть короля:

Моя любовь, моя кручина,

Не подотчетная словам:

Я предлагаю для почина

Свою корону только вам.

Своими поделюсь правами,

Поскольку по уши влюблен.

Ведь только овладевши вами,

Я стану дважды королем.

Бык ранен, несколько взмахов плащом — и он падет. От него больше не требуют денег и титулов, а нечто гораздо большее. 1 октября в замке Буа-Малерб, где неудовлетворенное желание терзало его неотступнее, чем где бы то ни было, Генрих IV пишет необычное обязательство: «Мы, Генрих… обещаем и клянемся перед Богом мессиру Франсуа де Бальзаку, который отдает нам в подруги свою дочь Генриетту де Бальзак, что если она через шесть месяцев, начиная от сегодняшнего дня, забеременеет и родит сына, мы возьмем ее в законные супруги и заключим брак прилюдно и перед лицом нашей святой церкви…»

Король попался, полагают д'Антраги, видя, что их усилия увенчались успехом. Для Генриха же это не первое обещание, он давал его Коризанде и Габриели, почему же не дать его еще раз? Ему не впервой разрывать клочок бумаги, как это случилось с брачным обязательством его сестры Екатерины и графа Суассона. Все в порядке, цинично думал он, это всего лишь цена за удовлетворение страсти. Однако, слегка сконфуженный, он признался в содеянном Сюлли. Добродетельный министр самолично уничтожил первое письменное обязательство, но король тут же спроворил второе и передал его отцу Генриетты. Тот спрятал бесценный документ в бутылку и замуровал ее в стене своего замка.

Совершив сей неосторожный поступок, Генрих рассчитывал на немедленное вознаграждение, но благородный отец продолжил свои уловки. «Я достаточно сделал для того, чтобы доказать силу моей любви, — писал король Генриетте 6 октября. — Как король и как гасконец, я не могу больше ждать», — жалобно добавляет он на следующий день. Всемогущий монарх, одураченный таким манером, не смеет пойти на похищение, которое непременно вызовет скандал во Франции и Европе. «Деньги на покупку земли для вас готовы, вы ни в чем не будете нуждаться», — умоляет он 9 октября, и так день за днем следуют настойчивые письма, чтобы пронять эту новоявленную Лукрецию. Наконец, на 15 сентября было назначено свидание в Малербе. Неужто конец мукам? 14 октября Генрих уже торжествует победу: «Завтра вечером я буду ласкать мои маленькие грудки». Но когда он утром 15 октября садился на коня, сгорая от нетерпения, д'Антраг явился сообщить ему, что Генриетты в Малербе нет, так что свидание состоится позже, в Орлеане. Бессовестный лицедей со злорадным удовольствием, оскорбительным для короля, так как тот все это услышал, добавил в сторону: «Клянусь Богом, он останется с носом, потому что не обнаружит моей дочери в Орлеане. Туда поедет моя жена, а дочь останется со мной». Но это было последнее испытание. Король помчался в Малерб. Там он встретил Генриетту, которая наконец-то уступила его желаниям. Теперь он повсюду возил ее с собой. В Париже он нашел для нее прелестный дом на улице Отрюш рядом с Лувром. «Такой птичке нужна красивая клетка». Позже она получит покои в самом Лувре.

Вскоре разнесся слух, что она беременна. Семья Антрагов ликовала. Генриетта, желая испросить у неба исполнения своих притязаний, отправилась в паломничество в собор Девы Марии в Клери и подарила Богородице серебряную статуэтку ребенка. Генрих, удовлетворив свое вожделенье, выказывал теперь куда меньше рвения. Он брал приступом более доступные твердыни: волочился за некой Клод, которую встретил у услужливого Замета, потом за женой некоего члена Парламента. А в это время во Флоренции продолжались переговоры с Медичи. Казалось, король хотел как можно веселее похоронить свою холостяцкую жизнь. При дворе рассказывали о его похождениях, не стесняясь в выражениях, что было свойственно тому поколению. Редко при французском дворе видели такую распущенность нравов, к тому же столь бесстыдно выставляемую напоказ.

Савойская война

В разгар всех этих утех и интриг пришло известие о скором прибытии герцога Савойского, Карла-Эммануеля. Он намеревался сам вести переговоры по делу о Салуццо и одержать верх, очаровав короля Франции. Дело о маркизате Салуццо было действительно нерешенным. При заключении Вервеннского мира с общего согласия постановили положиться на мудрость папы, который взял год на размышление. Стремясь никого не обидеть, Клемент VIII заявил, что не хочет вмешиваться в спор. Это и привело герцога в Париж. Дипломаты предложили два решения: либо герцог отдаст Франции эту пьемонтскую территорию, ставшую французской после ее завоевания Генрихом II в 1548 г., либо он ее сохранит, присоединив к своим владениям, и в качестве компенсации отдаст королю Франции свои савойские земли на правом берегу Роны. А хитрый герцог хотел сохранить и те и другие.

Генрих IV с помпой принял его в Фонтенбло, а потом 13 сентября в Париже. Это был первый визит иностранного государя после наступления мира в королевстве. Король всячески обхаживал герцога, поселил его в Лувре, сопровождал по Парижу, показал свои стройки, повел во Дворец Правосудия послушать судебные речи, радуясь возможности продемонстрировать свое королевство на крутом подъеме. Но не дал вовлечь себя в обсуждение дела о Салуццо. Впрочем, он считал, что после его побед маркизат и без того должен быть ему возвращен.

Карл-Эммануель так не считал. Потеряв в лице Габриели сильную союзницу, он попытался привлечь новых сторонников и задержался поэтому в Париже дольше, чем предполагал. Он раздавал подарки влиятельным лицам, и в первую очередь Генриетте д'Антраг. Генриха поставили в известность о его ухищрениях. Его раздражало, что герцог откладывал свой отъезд. Однажды Генрих намеренно унизил его в Лувре, заставив держать подсвечник, пока он сам раздевался. Но ничто не помогло. Савойец продолжал вести официальные переговоры с дипломатами короля. Пора было с этим кончать. Король велел приготовить текст Парижского договора, который подписал 27 февраля 1600 г. Карл-Эммануель добился отсрочки на три месяца для выбора одного из двух решений. Когда прошло три месяца, герцог, вернувшийся к тому времени в Турин, потребовал новой отсрочки.

На этот раз Генрих потерял терпение. Савойец посмел издеваться над королем Франции, что ж, это ему дорого обойдется! Немедленно была организована военная экспедиция, чтобы начать боевые действия в пределах предоставленной Парижским договором отсрочки и, таким образом, не дать Испании повода для вмешательства.

Однако перед выходом в поход нужно было уладить сложное дело, в которое король так опрометчиво ввязался. Весна 1600 г. прошла в попытках исправить то, что было сделано. События, связанные с Савойей, отрезвили Беарнца. Несмотря на данное слово и беременность Генриетты, он в апреле потребовал вернуть свое брачное обязательство: «Мадемуазель, любовь, почести, благодеяния, которые вы получили от меня, остановили бы самую взыскательную женщину в мире, если б она не была наделена таким скверным характером, как ваш. Я больше ни в чем не буду вас упрекать, хотя мог бы и даже должен это сделать…» Вот и наступило время упреков. В тот же день король написал ее отцу: «Я посылаю к вам подателя сего письма, чтобы напомнить об обещании, которое я дал в Малербе. Прошу вас немедленно его мне переслать, а если вы соблаговолите привезти его сами, я изложу вам причины моей просьбы, они домашнего свойства, а не государственного». Антраги пренебрегли требованием короля. В том же месяце, ничего не сказав любовнице, Генрих подписал другое брачное обязательство — проект брачного контракта с принцессой Тосканской — и отослал его во Флоренцию. Генриетта, разумеется, тут же об этом узнала и нагло спросила, когда явится его банкирша. «Как только я прогоню из своего дома всех шлюх», — в бешенстве ответил король. Однако в мае их отношения улучшились. В конце июня король снова сдал позиции, он готов был взять ее с собой в Лион, откуда начиналась савойская кампания.

Вмешался огорченный этим обстоятельством Сюлли: приближаются роды, маркизе лучше остаться в Монсо. В начале июля, на седьмом месяце беременности, молния, явно посланная сочувствующим Юпитером, ударила прямо под кровать маркизы. От испуга она раньше срока родила сына, который, к счастью, был нежизнеспособным. В качестве утешения король подарил ей графство Божанси, стоившее 40000 экю.

Король облегченно вздохнул, освободившись от своего обещания. 9 июля он прибыл в Лион. Обеспокоенный герцог Савойский повторил свой протест, отвергая последние мирные условия. Генрих остался непреклонным. «Я хочу уладить с вами дело полюбовно, чтобы больше ни о чем не думать, кроме как любить вас». Сюлли он сообщил, что савойские посланцы «хотят нас обмануть и выиграть время». Генрих дал им неделю на раздумья, иначе он начнет кампанию. С ним была большая армия численностью в 30000 солдат и 40 пушек, недавно отлитых в Арсенале Сюлли, назначенным начальником артиллерии. Заявление от 15 августа рассеяло иллюзии герцога. Он полагал, что всей армией будет командовать подкупленный им Бирон и его измена сведет на нет все усилия короля. Но Бирон все еще сопротивлялся своему искусителю. Хороший тактик, он 13 августа взял Бург-ан-Бресс, за исключением форта. Ледигьер начал наступление со стороны Савойи и захватил Шамбери, Морьенн и Тарантез. Карл-Эммануель понял, что все потеряно. Он не торопился уходить из Турина, так как ему предсказали, что 15 августа во Франции не будет короля. Король действительно был в Савойе. И еще герцог рассчитывал, что Марсель будет взят до того, как Мария Медичи сойдет там на берег. Теперь же пришлось разочароваться и спешно переходить через перевалы. Король разместил свою штаб-квариру на вражеской территории, в Шамбери, и подтрунивал: «Герцог Савойский может поставить крест (намек на савойский герб) на Монмеллиане (столица Савойи) и на всем герцогстве Савойском». Решающей операцией была осада крепости Монмеллиан, расположенной на высокой горе. Через три месяца осада увенчалась успехом.

Вмешалась европейская дипломатия. Испанцы не могли оставить в беде герцога Савойского, который был шурином их нового короля, Филиппа III. Они также не могли подвергать опасности коммуникации между их владениями в Ломбардии и Франш-Конте и поэтому вынудили папу вмешаться. Клемент VIII пошел навстречу их желаниям и послал своего племянника, кардинала Альдобрандини, уладить конфликт. Капитуляция Монмеллиана 16 августа укрепила положение французов. На этот раз король задумал навязать свой выбор побежденным. Теперь он решил округлить свое королевство, отодвинуть савойскую границу от его города Лиона и, наоборот, приблизить французскую границу к Женеве, дружественной и пользовавшейся его покровительством республике.

Требования короля были ратифицированы в Лионском договоре 17 января 1601 г. Бресс, Буге и Вальроме стали французскими. Как только женевцы почувствовали поддержку, они напали на форт Сент-Катрин, который савойцы захватили, чтобы оттуда угрожать им. По условиям договора Карл-Эммануель должен был выплатить компенсацию за ущерб, нанесенный войной. Генрих IV торжествовал победу.

Прибытие королевы Франции

Король прибыл в Лион не только ради того, чтобы запугать герцога Савойского. Генрих ехал навстречу своей невесте. Медичи 25 апреля подписали брачный контракт, согласившись на все условия. Сразу же после этого король послал за королевой во Флоренцию блистательную свиту из дворян во главе с обер-шталмейстером Белльгардом. Картины, заказанные позже Рубенсу стареющей королевой, отличаются большим реализмом, несмотря на чарующую яркость аллегорий. Художник действительно присутствовал на церемониях. Венчание в кафедральном соборе Флоренции было пышным. Тоскана и Франция соперничали в великолепии. Мария в окружении 300 одетых в белое девушек получила обручальное кольцо из рук своего дяди, Великого герцога, как представителя короля Франции. Принцесса витала в облаках, вознесенная на головокружительную высоту удивительной судьбой, которую ей в детстве предсказала ясновидящая монахиня из Сиены. Ее скромные достоинства не заслуживали такого триумфа, как скромно призналась она легату, она обязана им только милости Божьей.

Огромная свита королевы Франции из 2000 человек пустилась в путь в Ливорно и отплыла оттуда на 18 галерах. После неспокойного плавания из порта в порт из-за угрозы возможных нападений берберов, королевская галера 3 ноября 1600 г. причалила в Марселе. Мария не страдала от морской болезни, как будто обычные болезни больше не имели над ней власти. Она ступила на землю Франции улыбающаяся и спокойная. Рубенс прославил этот знаменательный момент, изобразив ее новой Венерой, выходящей из морской пены в окружении сирен. На ней было «платье из золотой парчи, ненапудренные волосы подняты в высокую прическу по итальянской моде, лицо без румян. На слегка приоткрытой груди колье из крупных жемчужин», — пишет Пьер де Л'Этуаль, ссылаясь на рассказы других, но гравюры, распространенные во Франции, подтверждают это описание:

Мария — чудо и в большом и в малом,

Этрурией дарованное галлам…

Так воспевает Марию Медичи Малерб.

Далее он без тени иронии продолжает:

Твой дивный лик пленяет и манит,

И вот сражен воинственный Алкид.

Он с гневным Марсом был дотоле дружен,

Но вами он теперь обезоружен

И, отрешась от боевой страды,

Склоняется пред чудом красоты.

Место великого Алкида, конечно же, было в Марселе, в ожидании юной девы, которую послала ему доверчивая Этрурия. Там надеялась увидеть его Великая герцогиня Тосканская, прибывшая передать племянницу супругу. Там ждали его уполномоченные Великого герцога, охраняющие ящики с золотыми слитками и мешки с дукатами из приданого, поклявшиеся отдать их только королю в обмен на расписку. Генрих в качестве оправдания своего отсутствия сослался на войну с Савойей и послал в Марсель самых высоких должностных лиц Франции, коннетабля, канцлера, герцога Гиза и с ними герцогиню Бульонскую.

Однако война не была единственной причиной его отсутствия. Разумеется, его личный авторитет был необходим для того, чтобы нагнать страх на врага и удержать Бирона на правильном пути. Но любовь тоже играла не последнюю роль. Молния в Монсо досрочно избавила маркизу от беременности, и теперь уже ничто не мешало ей присоединиться к королю. В сентябре Лион лицезрел ее прибытие в открытом паланкине. Она не собиралась сдаваться. Генриха какое-то время раздражало ее присутствие, которое он считал несвоевременным. Весельчак Бассомпьер без труда развеял его скверное настроение, увезя маркизу в свой лагерь. Как некогда Коризанда, а потом Габриель, маркиза мнила себя Беллоной и приказывала отдавать себе воинские почести знаменами, захваченными у врагов. К тому же она возобновила свои насмешки над «толстой банкиршей».

Преисполненный любовью Беарнец теперь оценил предстоящие в ближайшем будущем трудности. Он не спешил расстаться со свободой и встретиться с новой королевой. Чтобы возместить отсутствие нетерпения, он не без вдохновения использовал эпистолярный жанр. Отчетливо заметна эволюция тона его писем. Первое послание к принцессе, отправленное во Флоренцию 24 мая, было еще донкихотским: «Мадам, добродетели и совершенства, которые сияют в вас и заставляют всех восхищаться вами, уже давно воспламенили во мне желание служить вам, как вы того заслуживаете…» Потом тон становится посмелее: «Я люблю вас не только как муж должен любить жену, но и как пылкий слуга свою повелительницу» (11 июля). Письмо от 24 июля вполне может покоробить добродетельный слух: «Я принимал лечебные ванны в Пугах и теперь чувствую себя отменно… Как вы желаете сохранения моего здоровья, так и я забочусь о вашем, чтобы нам удалось сделать красивого здорового ребенка на радость друзьям и на горе врагам».

Потом идут путаные и смущенные извинения. Он объясняет свою задержку осадой Монмеллиана и другими неотложными государственными делами. Принцесса видит в этом только выражение любви, исповедь сердца, принадлежащего ей одной. Тайна собственной судьбы все еще завораживает ее, хотя ей наверняка дали понять, что за человек ее муж. Мария не очень молода, ей 27 лет, но все же она на двадцать лет младше короля. Рано лишившись матери, Мария воспитывалась вдали от двора во дворце Питти во Флоренции со своей старшей сестрой Элеонорой и кузенами, тогда как ее отец жил с женщиной низкого происхождения, которую, вероятно, презирали герцогские дети. Из этого унылого детства в замкнутом пространстве дворца она вынесла характерную привязанность к миру детства, к своим фрейлинам, сестре и кузену Вирджинио Орсини, который сопровождал ее во Францию. Выехав из Флоренции, она с волнением приближалась к этому незнакомому миру, который в глазах знатных итальянцев имел репутацию варварского. Французы были для них существами необразованными, неотесанными, грубыми, болтливыми и наглыми. Сопровождаемая своими близкими друзьями, бывшими для нее частью итальянской земли, она стремилась как можно быстрее встретиться с королем. Он был безопасной гаванью, опорой, и сердечные письма Генриха, несомненно, ее тронули.

Что до остального, отсутствие здравомыслия, причудливая смесь застенчивости и самонадеянности, умственная леность принесут ей много бед. Мария была идеальной добычей для придворных клик. Она была создана, чтобы слепо повиноваться фаворитке, потом фавориту, так как никогда не вникала в существо вещей и интересовалась исключительно мелочными дрязгами. Не будь она королевой Франции и будущей регентшей, ее следовало бы считать существом ничтожным. В ней не было ничего от Медичи, кроме любви к роскоши, драгоценностям и врожденного интереса к предметам искусства, но при полном отсутствии вкуса. От отца она унаследовала черные глаза, высокий рост, дородность; от матери, Жанны Габсбург, — тяжеловесные черты, крупный рот с толстыми губами, высокий, выпуклый лоб, русые волосы и тяжелый взгляд. От матери же — угрюмый, сварливый характер, прелести которого Генрих быстро ощутил на собственном опыте.

Пока кортеж королевы медленно продвигался по долине Роны, Генрих спешил насладиться последними мгновеньями безмятежного счастья с Генриеттой. Вилльруа и члены Совета, обеспокоенные присутствием фаворитки, вознегодовали и строго указали ему, что этому надо положить конец. Только за два дня до прибытия легата он наконец решился ее отослать, и как раз вовремя, так как она стала трезвонить всем и каждому, что намеревается показать легату обещание короля и тем самым сделать невозможным намеченное венчание. Генрих лично проводил ее до озера Бурже и приказал сопровождающим увезти ее как можно дальше.

В Авиньоне герцогиня Тосканская, рассерженная тем, что не встретила короля, вернулась во Флоренцию, оставив племянницу на попечение коннетабля и герцога Гиза. 3 декабря Мария прибыла в Лион, где короля все еще не было. Нежные письма и роскошное колье из бриллиантов, стоившее баснословную сумму в 150000 экю, предназначались для того, чтобы заставить королеву запастись терпением. Савойское сопротивление доживало последние дни, и он наконец сообщил о своем прибытии 10 декабря. Пошел снег, кампания была закончена, пробил час переговоров.

Во дворце епископа Лионского, где поселили Марию, царило волнение, еще более возросшее, когда секретарь короля сообщил, что Генрих приедет на сутки раньше, но инкогнито. Вечером 9 декабря в 8 часов королева начала ужин. Внезапное появление в трапезном зале Ла Варенна возвестило о прибытии короля. Сильно покраснев, королева тут же утратила аппетит и встала из-за стола. Чтобы попасть в свою опочивальню, ей нужно было пройти по крытой галерее. Туда же проскользнул король и спрятался за спины придворных. Сгорая от любопытства, он рассматривал ее фигуру, восхищался царственной поступью. Впечатление было благоприятным, портреты не солгали, она была даже лучше, и полнота, о которой судачили, оказалась не столь ужасной. Вдоволь насмотревшись, он вошел в опочивальню и закрыл дверь. Королева все поняла, присела в реверансе, он ее поднял и поцеловал в губы. Наконец она увидела его таким, каким он был, среднего роста, с седой бородой, загнутым к губе носом и игривым взглядом. Его волосы были взъерошены, одежда — в крайнем беспорядке.

После поклонов дамам между супругами завязался короткий диалог у камина. Мария знала только несколько слов по-французски. Перешли к основному вопросу, переведенному герцогиней Немурской: король прибыл в спешке, его мебель еще не подоспела, поэтому он просит гостеприимства на эту ночь в постели королевы. На эту ночь? До брачного благословения легата? Генрих ответил, что брак, освященный во Флоренции, имеет законную силу. После легкого ужина королева приняла нетерпеливого супруга.

Откровенные признания, сделанные на следующий день, преисполнили радостью французов и итальянцев. «Король, — пишет прелат из свита легата, — сказал, что он и его жена, к счастью, обманулись в своих ожиданиях: он — найдя ее более красивой, чем предполагал, а она — найдя его более молодым, чем можно было судить по его седой бороде». Своему духовнику король сказал, что обнаружил у королевы «редкие прелести».

17 декабря в соборе Иоанна Крестителя царило возбуждение. Весь двор собрался на благословение легата. Король Франции принарядился сообразно обстоятельствам в камзол и короткие штаны из расшитого золотом белого шелка, поверх был наброшен черный плащ. Мария в первый раз облачилась в темно-красную мантию, усеянную золотыми королевскими лилиями, на ее голове сверкала корона. Прошел месяц. Король не испытывал к королеве физического отвращения, но ее непроходимая глупость и языковой барьер свели до минимума темы для разговоров.

Кроме того, его начало тяготить итальянское окружение Марии Медичи. Он, всегда лично выбиравший себе друзей, слуг и министров, в первый раз столкнулся со сложившейся группой людей, ускользавших от его влияния и подчинявшихся иным, чем у него, правилам.

С времен Екатерины Медичи во Франции было много итальянцев, но они уже успели офранцузиться, король сделал их своими друзьями, некоторых очень близкими, и приобрел в их лице услужливых заимодавцев. Но их было немного, и народ относился к ним неодобрительно. Окружение королевы превращалось в настоящий клан, грозя наводнить двор жадными до милостей и пенсий пришельцами, склонными к интригам и стремящимися руководить королевой. Среди мужчин Генрих сразу же возненавидел любимого кузена Марии Вирджинио Орсини. Король деликатно попросил его вернуться во Флоренцию. После его отъезда Генриха раздражал другой итальянец, Кончино Кончини, безродный авантюрист со скверной репутацией, твердо решивший воспользоваться случаем для личного обогащения. Чтобы приблизиться к новоиспеченной королеве, он попросил руки ее неразлучной подруги, Дианори Дори, сменившей имя на Леонору Галигай. Ему пришлось пренебречь насмешками, так как Леонора была безобразной, тощей и злой. Поднаторев в искусстве причесывать и наряжать королеву, она стала совершенно необходимой и руководила всеми ее желаниями. Говорили, что она была также весьма сведущей в оккультных науках. Этот брак, на который король нехотя согласился, состоялся в июле 1601 г.

Именно итальянское окружение вызвало первые разногласия между Генрихом и Марией. Королю быстро наскучили скандалы, ему не терпелось получить передышку и вернуться в Париж. 20 января он уехал, отправив вперед королеву, которую он оставил на попечение коннетабля и Вилльруа с наказом продвигаться как можно медленнее под тем предлогом, что она, возможно, беременна. Он прибыл в столицу 24 января и сразу же уехал в Верней, где его ждала маркиза. Чтобы отпраздновать встречу после долгой разлуки, он ее тоже обрюхатил. Будущий дофин появится на свет на две недели раньше своего незаконнорожденного брата.

После нескольких веселых деньков с друзьями в Сен-Жермене, потом в Париже король вспомнил о королеве и выехал к ней навстречу. 9 февраля он совершил торжественный въезд в столицу вместе с Марией Медичи. Мария не смогла отказать настоятельной просьбе мужа и вынуждена была посадить в свой паланкин маленького Цезаря Вандомского. Городские власти предложили воздвигнуть триумфальные арки, но король отказался от ненужных расходов. Свадьба уже и так обошлась ему слишком дорого. Ограничились несколькими залпами, фейерверком и «Те Deum».

Рождение дофина

Прошли месяцы в ожидании двух рождений. Чтобы не доставлять неприятностей жене, Генрих не выказывал своей антипатии к итальянцам. Леонора, несмотря на низкое происхождение, была назначена статс-дамой королевы. Король нашел в Кончини заядлого игрока, и это ему импонировало. Когда волнения в Лимузене потребовали присутствия короля, Генрих сначала решил отправиться туда вместе с королевой, но потом отказался от первоначального плана. При приближении родов королева поселилась в Фонтенбло с опытной повитухой, которую выбрал сам король. После краткого визита в Верней и похода в Кале для устрашения испанцев Генрих вернулся к жене в ожидании долгожданного события.

Дофин родился 27 сентября 1601 г. в половине одиннадцатого вечера в большом восьмиугольном зале, украшенном картинами на мифологические сюжеты.

По монархической традиции роды королевы проходили в присутствии принцев крови Конти, Суассона и Монпансье. Присутствовали также сестра короля мадам Екатерина, герцогиня Немурская и мадам де Гершвилль. «При виде законного сына слезы радости брызнули из глаз короля, огромные, как горошины», — уточняет акушерка в своем рассказе. «Повитуха, — сказал он, — дайте мне вдоволь наглядеться, иначе я умру». А когда король открыл двери, чтобы впустить придворных, он воскликнул: «Замолчи, замолчи, повитуха, перестань ворчать! Это дитя принадлежит всем. Пусть каждый ему порадуется!»

Бог благословил его труды, позволив ему наконец основать династию. Он нижайше попросил папу быть крестным отцом. Клемент VIII сразу же послал нунция и передал будущему повелителю Франции освященные пеленки, подобные тем, что он послал в Мадрид для инфанты Анны, Анны Австрийской, будущей королевы Франции.

Рождение дофина было возвещено повсюду с ликованием, отражавшим великую радость короля. Циркулярное письмо, разосланное властям королевства, называло событие вершиной всех милостей, полученных до сих пор от неба: «Среди всех чудесных свидетельств Божьей милости, ниспосланной нам со дня нашего восшествия на трон, нет ни одного, которое заставило бы нас больше почувствовать Его доброту, чем счастливое разрешение от бремени нашей возлюбленной супруги, подарившей нам сына, отчего мы испытываем радость, которую невозможно выразить словами». Франция не видела дофина вот уже сорок лет. Символическое изображение животного под этим названием украсило общественные здания, медали прославляли королевское чадо, божественное семя, нового Ахилла, нового Геракла. Первые портреты младенца продолжали эту героическую тему. Еще в пеленках ребенок душит в своей ручонке змею.

Опубликовали его гороскоп, счастливое созвездие, под которым он родился, Весы, предвещавшие справедливого короля. В 1602 г. король приказал распространить изображение Святого королевского семейства. Король сидит в шляпе, как добрый буржуа, напротив королевы, кормилица держит маленького дофина. Сзади стоят принцы крови с умиленными улыбками на лицах, и на переднем плане — Цезарь Вандомский, напоминавший о другом потомстве, потомстве узаконенных детей, обещающих быть всегда верными и преданными престолу. В отличие от эпического характера других изображений, это предназначено для того, чтобы тронуть сердца подданных короля. Надпись не менее выразительна:

О Франция, ты зришь воочью на картине

Всю будущность твою, доступную отныне.

К исходу грозных дней сбылся твой чудный сон:

Ты видишь пред собой двух царственных персон,

О коих знаешь ты и почитаешь коих,

И маленький дофин, достойный их обоих.

Подарив сына величайшему королю в мире, Мария укрепила свое положение. Она оправдала надежды, повиновавшись своему дяде, Великому герцогу Тосканскому, и осчастливила мужа. В отличие от Маргариты, она была способна иметь детей. «У нее очень выносливый организм», — довольно замечает супруг, преображенный отцовством. Между ними установился определенными стиль супружеской жизни, некая общность привычек, которые, по мере того как король старел, приобретали новый ритм. Генрих больше не мог непрестанно разъезжать. Он все еще искал приключений, не утратил любви к странствиям, красной нитью прошедших через всю его жизнь, однако относительно оседлый образ жизни способствовал привязанности к законной жене. Пребывание в замках становилось все продолжительней, а передвижения все более редкими.

Следующие друг за другом беременности королевы, свидетельствовавшие о его супружеской любви, требовали от Беарнца заботливого и уважительного поведения. Рождение ребенка каждый раз вызывало у него тревогу как за дитя, так и за мать, и он выражал ее с трогательной нежностью, так как этот лукавый и, в общем-то, эгоистичный человек прекрасно понимал чувства и страдания других. Эта совместная жизнь, столь похожая на мещанскую, удивила современников. Ее символом было обширное супружеское ложе, вокруг которого Генрих любил собирать друзей. Чем больше проходило лет, тем чаще они жили неразлучно, королева сопровождала короля во всех его поездках, они нежно заботились друг о друге. Когда королевская карета опрокинулась в Сену, первая мысль всплывшего короля была о королеве, а первая мысль королевы, которую вытащили из воды за волосы, была о короле.

У Марии еще не было политических претензий, она царила только над своим двором, фрейлинами, слугами, но не над детьми. Ее беспокойство вызывала только маркиза де Верней. Отсюда и ссоры, дурное настроение, колкости, отравлявшие супружескую жизнь Беарнца. Мария была законной супругой, она об этом всегда помнила, однако в минуты гнева она забывала о должном уважении к королю. Однажды Сюлли, постоянно восстанавливающий мир в семье, остановил руку королевы, занесенную над неверным супругом. Подобные и еще более бурные сцены были не редкостью в последние годы их супружества. Мария обрела большую уверенность, и ее требовательность значительно возросла.

За девять лет брака родилось шесть детей: дофин в 1601 г., будущая королева Испании Елизавета в 1602 г., будущая герцогиня Савойская Кристина в 1606 г., герцог Орлеанский Никола в 1607 г. (он проживет четыре года), герцог Анжуйский Гастон в 1608 г., будущая королева Англии Генриетта в 1609 г. Три мальчика и три девочки, все здоровые, кроме хилого Никола, все способные продолжить род. Разве, женившись на банкирше, Генрих не «обновил династию принцев крови», как он говорил во времена Габриели?

Королева Маргарита

Королева Маргарита, которая могла быть матерью королевских детей, радовалась столь плодовитой преемнице. Она выказывала к бывшему мужу большое расположение и не скупилась на поздравления при рождении каждого ребенка. Маргарита искала утоление своим желаниям со все более и более молодыми партнерами и одновременно стала очень набожной. С возрастом она располнела почти до безобразия, но осталась такой же кокетливой, носила рыжие парики и обвешивала себя жемчугами. Она оставалась королевой, французской принцессой, единственной законной представительницей рода Валуа, что побуждало ее преследовать своей ненавистью незаконнорожденного племянника, графа Овернского, которого Екатерина Медичи сделала своим наследником, чтобы досадить дочери. В 1604 г. она донесла Генриху о его преступных действиях в Оверни. Услуга была достаточно ценной, чтобы добиться возвращения во Францию из овернской ссылки. Другим, не менее веским, аргументом было ее обещание сделать дофина своим наследником.

Возвращение королевы без королевства происходило постепенно. Сначала Генрих сделал ее резиденцией замок Виллер-Котре, чтобы держать ее подальше, потом — замок в Булонском лесу. В августе 1605 г. она вернулась в столицу и, к великому изумлению парижан, поселилась во дворце епископов Санских на улице Фигье. Позже она начала строительство огромной резиденции на левом берегу Сены напротив Лувра. Первая встреча бывших супругов была не лишена пикантности. Оба любили двусмысленные ситуации. Она изображала из себя покорную служанку, он добродушно давал ей разумные советы. Маргарите следует оставить нелепую привычку превращать ночь в день, что будет полезно для ее здоровья, и сократить непомерные расходы, что будет полезно для ее состояния. По первому пункту она пообещала постараться; что касается второго, то она с достоинством ответила, что для нее это невозможно, «ибо я не могу жить иначе, так как унаследовала расточительность от своих предков». Этот ответ подразумевал, что по сравнению с ней, дочерью Валуа, Генрих был всего лишь выскочкой, скупердяем.

Ее статус был не вполне ясен, так как при дворе ее не принимали. В то время, когда Париж застраивался новыми монастырями, она соперничала с царствующей королевой и основала рядом со своим поместьем на левом берегу монастырь августинок. К дофину она испытывала искреннюю любовь. Приезжая в замок Сен-Жермен, она осыпала его подарками, самыми роскошными из тех, что ему дарили. Верная своим природным склонностям, она однажды подарила ему усыпанную бриллиантами статуэтку Купидона, сидящего на дельфине.

Любовницы

Генриетта д'Антраг, несмотря ни на что, сохраняла свою власть над королем. Одно время Генрих решил было выдать ее замуж за принца крови, чтобы положить конец их отношениям. Это было сокровенным желанием некоторых министров, в частности, коннетабля, который посоветовал дать ей на этих условиях 100000 экю, чтобы избавить от нее короля, но Сюлли ужаснулся, узнав о такой огромной сумме. Тем не менее, позже он предложит выдать ее замуж за герцога Гиза (1608 г.). Уверенная в своих чарах, маркиза в узком кругу не щадила королеву в своих остротах, она высмеивала ее скверный французский, передразнивала ее тарабарщину. Генриетта соперничала с Марией в плодовитости, и королю нравилось это курьезное соревнование: «Сердце мое, кажется, моя жена беременна. Поторопитесь родить нашего сына, чтобы потом смастерить еще и дочь». И она действительно поторопилась. Через месяц после дофина, 4 ноября 1601 г., родился старший сын маркизы Гастон, граф де Верней. Король восхищался красивым ребенком и даже произнес нелицеприятные для дофина слова, сказав, что считает его менее красивым, чем граф де Верней, потому что он похож на Медичи, «будучи смуглым и толстым, как они». Узаконенный в 1603 г., Гастон де Верней в семь лет станет епископом Мецским.

Через два месяца после принцессы Елизаветы, 21 января 1603 г., маркиза родила королю дочь, Габриель-Анжелику. Потом эта регулярность двойного попадания нарушилась. С некоторого времени маркиза играла в опасную игру. Все смутьяны пытались втянуть ее в свои интриги, и ее надменный, недоброжелательный и мстительный нрав немало способствовал их успеху. В декабре 1601 г. она дерзко выпуталась из одного грязного дела. Бывший лигист принц Жуенвилль, который в прошлом за ней ухаживал, показал своей новой возлюбленной, сестре Габриели, герцогине де Виллар, любовные письма к нему Генриетты. Герцогиня в свою очередь показала их королю. Генрих пришел в ярость, но Генриетта сумела выкрутиться. Она убедила короля, что это фальшивка и получила 6000 ливров, подаренных ей королем в знак раскаяния. В 1604–1606 гг. ее участие в заговорах против жизни короля не были тайной. Казалось, это являлось достаточным поводом для ее окончательного изгнания, но она знала, как воздействовать на стареющего короля. Ее опала началась в 1604 г., но оспа, угрожающая жизни их дочери, послужила предлогом для примирения. Письмо пятидесятилетнего короля от 8 октября отражает его чувства: «Дорогая, я только что принял лекарство, чтобы быть более здоровым для исполнения всех ваших прихотей. Это моя самая большая забота, ибо я только и думаю о том, как вам угодить и укрепить вашу любовь, которая стала сокровищем всей моей жизни. Здесь стоит прекрасная погода, но там, где вас нет, я так скучаю, что не могу далее существовать. Найдите возможность нам повидаться до того, как облетят листья. До встречи, сердце мое, целую вас миллионократно».

Но эта обнаглевшая особа прилюдно высмеивает его, иронизируя над его временной несостоятельностью. Она снова одаряет своим вниманием принца Жуенвилля, союзника Испании и Савойи, которого король в конце концов отправит в изгнание. В 1808 г. казалось, что все кончено, маркиза была выслана в свои земли, но почти сразу же появилась опять, король продолжал писать ей пылкие письма и встретился с ней снова.

Однако он не прекратил своих похождений. Во время первой опалы Генриетты в 1604 г. он избрал придворную даму принцессы Конде, Жаклин де Бей. Она продала свою любовь за 30000 экю, титул и земли, а в декабре 1604 г. она стала графиней де Мере. Для соблюдения приличий ее тоже нужно было выдать замуж. Нашли кандидата, разорившегося дворянина, графа де Сези, бывшего любовника королевы Марго.

Король не порвал с ней после примирения с Генриеттой, и в 1607 г. она родила сына Антуана. Жаклин первой устанет от этой связи и покинет двор в 1609 г. В 1607 г. взошла звезда Шарлотты дез Эссар. В 1608 г. она родила королю дочь, в 1609 г. другую, но она ему быстро наскучила, и он поручил Сюлли избавить его от нее. Но на этом список королевских побед не закончился, потом была мадмуазель Фэнлебон и многие другие.

Глава вторая

Мятежи

1601–1606

В то время, когда Генрих только-только начинал укореняться в своем умиротворенном королевстве и наконец-то обрел семейный очаг, он столкнулся с изменой. Он давно уже был мишенью для покушений, но со стороны религиозных фанатиков, действовавших вполне бескорыстно. Их деяния имели свою логику и даже внушали некоторое уважение к противникам, пытавшимся его умертвить, так сказать, из идейных соображений. Теперь же опасность исходила от его окружения, от его товарищей по оружию, от его любовницы. Генрих знал об этом уже давно, он видел, как созревает этот чудовищный плод. «Многие подло предали меня, но мало кто сумел меня обмануть», — с полным основанием замечает он.

Ропот дворян

Приход Беарнца к власти мог быть воспринят обществом как предопределенная реализация священных прав династии Капетингов. В ней можно было также видеть блестящее достижение крупного феодала, сумевшего прорваться из По до Парижа. Так думали многие гасконцы. Почему же другим не попытаться удовлетворить свои честолюбивые желанья? В те времена, как никогда прежде, процветал открытый непотизм. Никогда еще семейные кланы и клиентела высокопоставленных лиц не имела такого решающего значения в распределении льгот и должностей. Каждый министр, каждый фаворит рачительно пекся о карьере своих детей, братьев, кузенов и всего дворянства своей родной провинции.

Генрих наблюдал, как в Лувр стекается свора попрошаек, все эти обнищавшие дворянчики, все эти гасконцы с их грубым выговором. Короля забавляла их кичливость, но он никогда не ссужал их деньгами. Однако среди них было много людей, обедневших из-за войны, они сражались бок о бок с ним с первого до последнего дня и ждали вознаграждения от того, которому они помогли занять трон. Справедливости ради заметим, что он раздал много должностей, много пенсий, много аббатств и множество других льгот и синекур своим старым приверженцам, но число неудовлетворенных было слишком велико. Тогда он стал выпроваживать то одного, то другого, из месяца в месяц откладывал аудиенцию, прикидывался, что не замечает просителя или не давал ему возможности ввернуть свою просьбу в разговор, который он настойчиво уводил в сторону.

Среди мелких дворян началось недовольное брюзжание. Однако не все просители были бедняками. Порой даже знатные вельможи трудились на благо государства без всякого жалованья. Некоторые высшие должностные лица не только не получали его, но еще и вынуждены были содержать своих подчиненных на собственный счет. Если бы сам король подавал пример экономии, их требования были бы не столь настойчивыми, жалобы не такими горькими, но все знали точную цифру сумм, затраченных на многочисленных королевских любовниц. Достаточно просмотреть постановления Совета, чтобы увидеть, что маркиза де Верней, к примеру, в 1605 г. дважды получила по 2167 ливров. Большой транжиркой была Мария Медичи, особенно по части приобретения драгоценностей. Все также знали, что король, всегда бывший азартным игроком, все чаще и чаще предавался этой пагубной страсти. Ночи напролет шла игра в карты или кости с Бассомпьером, с королевой, с Кончини или с профессиональными игроками и португальскими купцами. В их руки попадали огромные суммы, которые с ворчанием выплачивал Сюлли. Король не терпел возражений и в приказном тоне требовал денег у своего министра.

Недовольство нарастало, особенно в дворянской среде. Вилльгомблен в своих мемуарах пишет, что король сделал слишком много для народа, но маловато для дворянства. Кроме того, отмена освобождений от податей ударила по многим солдатам последних войн, по людям, которые не могли представить сборщикам налогов дворянских грамот, «хотя они были изранены и изувечены на службе». Автор подразумевает, что военная служба и раны должны служить достаточным доказательством дворянского происхождения. Он сетует также, что всем заправляют судейские, что они имеют решающий голос в Королевском Совете, тогда как несчастные разорившиеся дворяне стареют в нужде и безвестности.

Следует добавить, что повадки короля тоже вызывали раздражение. «Наш государь — большой скаред», — сказал однажды д'Обинье. Неблагодарный король, спесивый король, плохо одетый король, как отмечают современники, король, которому недостает величия и великолепия. Какой контраст с Валуа! Вдруг ретроспективно засиял образ Генриха III. Вот это был настоящий король, элегантный, учтивый, щедрый! А этот всего лишь вояка.

К общему неудовольствию добавились честолюбивые чаяния отдельных лиц. Это уже были не некогда опасные принцы крови. Рождение законных королевских детей положило конец всем их надеждам. Все они заключили блестящие браки, король осыпал их милостями и пенсиями, сейчас они хранили ему верность. Их супруги были украшением нового двора и окружали заботой и дружбой королеву Франции. Король зарился на самое богатое наследство трех принцев, на сказочные сокровища семьи Монпансье, унаследованные ею от кардинала Бурбонского. В 1607 г., когда родился младший сын Генриха Никола, герцог Орлеанский, тот объявил, что женит его на двухлетней наследнице дома Монпансье. Предугадал ли он, что герцог Монпансье умрет через два месяца, в возрасте тридцати пяти лет, не оставив других наследников, кроме принцессы Марии? Брак действительно состоится, но не с умершим в младенчестве Никола, а с его братом.

Лотарингские принцы тоже не вызывали беспокойства. Герцог Гиз был одним из столпов королевства, как и его дядя, герцог Майенн. Герцог д'Эпернон держался особняком. Генрих его побаивался, обращался с ним осторожно, но его час еще не пробил. Что касается Бирона, то это было совсем другое дело. Слухи о его тайных связях с врагом ходили уже давно. Но Бирон был одним из самых старых товарищей по оружию. Он не был случайным политическим попутчиком, и как раз узы старой, личной дружбы придали делу Бирона драматический характер.

Заговор Бирона

Его отец, Арман де Гонто, барон де Бирон, стал маршалом Франции при Валуа. В бытность наместником Гиени он питал лютую ненависть к королю Наваррскому вплоть до исторического дня 4 августа 1598 г., когда он присоединился к новому королю Франции. С тех пор он верно служил Генриху IV, который ценил его большой военный опыт. Он участвовал во всех крупных операциях, пока не погиб при осаде Эперне в 1592 г. Его старший сын Шарль родился в 1582 г. и был на восемь лет младше короля. Он с давних пор воевал рядом с ним на полях сражений. Его храбрость была легендарной, он получил тридцать два ранения и пользовался огромной популярностью среди солдат. Но воинская слава не удовлетворила его мятежную душу. Родившись в семье, распавшейся на католиков и гугенотов, он почти с самого детства утратил всякую веру и с годами стал язвительным и высокомерным скептиком. Потом он занялся оккультными науками, окружил себя предсказателями и некромантами, у которых он жадно выспрашивал о своей судьбе. Зная честолюбивые чаяния своего боевого товарища, Генрих IV пытался удовлетворить его непомерную гордыню. Сначала он сделал его адмиралом Франции, потом дал ему жезл маршала. При осаде Амьена он назначил его главнокомандующим и в июле 1593 г. возвел небольшое баронское владение Бирона в герцогство.

Генрих дал ему и другое, моральное удовлетворение — он послал его чрезвычайным послом в Англию. Королева Елизавета оказала пышный прием посланцу своего друга. Случай, предчувствие или, скорее, отлаженная передача секретных сведений, но королева Англии в период пребывания Бирона в Англии упрямо настаивала на смертной казни мятежников. Она продемонстрировала, что не намерена терпеть предательства своих подданных, приказав обезглавить своего фаворита графа Эссекса. Она повела Бирона в Тауэр, чтобы показать ему голову казненного. «Если бы я была на месте моего брата короля, в Париже было бы столько же отрубленных голов, сколько и в Лондоне».

Бирон не внял этому предупреждению. Почести не удовлетворяли его честолюбия, а некоторая бестактность Генриха IV глубоко уязвляла его гордость. Король зачастую был чрезмерно беспардонным, порой он потешался над захудалостью рода Гонто и нелестно отзывался о покойном маршале Бироне, которого всегда недолюбливал. Ему также не нравилось, когда Шарль Бирон бахвалился своими подвигами. Тот же важничал: «Не будь меня, король имел бы только терновый венец» и мстил ему за обиду непристойными колкостями: «Некоторые поговаривают, будто я трушу в бою, но бьюсь об заклад, что они кладут от страха в штаны (король откровенно признавал за собой эту минутную слабость перед одним из сражений), когда я мчусь во весь опор, привстав на стременах; пусть спросят у их слуг, они скажут правду».

Жажда власти у маршала преобладала над всеми другими страстями и приобрела поистине параноидальные масштабы. Все принцы Франции с выгодой для себя воспользовались последними годами раскола королевства. Габриель д'Эстре даже пыталась получить удельное княжество для своего сына Цезаря. Так почему бы Бирону тоже не заполучить княжества? Он мечтал о том, что Бургундия, где он числился наместником, будет возведена в статус почти суверенного государства. Его провинция граничила с испанским Франш-Конте и Савойей. Он созрел для того, чтобы прислушаться к предложениям Филиппа II и герцога Савойского Карла-Эммануеля, которые старались завербовать сторонников в окружении своего врага. В 1600 г. герцог Савойский предложил ему руку своей незаконнорожденной дочери или даже одной из законных дочерей, так как знал, что честолюбец хочет жениться только на принцессе. Савойская война если и не привела к мятежу, на который надеялся Карл-Эммануель, то по крайней мере дала Бирону дополнительные доводы для недовольства: король отказался дать ему управление городом Бург-ан-Бресс, а решающими операциями руководил Ледигьер. Вот тогда-то он и решился на предательство. Заговор против жизни короля возник, возможно, во время штурма форта Сент-Катрин. Во всяком случае, все решения военного командования передавались врагу.

Генрих IV обо всем узнал. Он вызвал Бирона в Лион, где провел с ним беседу один на один в францисканском монастыре. Бирон признался только в предложения Карла-Эммануеля жениться на его третьей дочери и в своем недовольстве из-за управления Бург-ан-Бресса. Король почти успокоился. Но полупризнания в Лионе не помешали маршалу продолжать предосудительные действия. Через несколько дней он получил новые предложения: если он женится на савойской принцессе, то получит в приданое 500000 экю, а потом за ним признают верховную власть над Бургундией и Франш-Конте. Герцог Савойский получит Бресс, Прованс, Дофине и Лионе, король Испании — Лангедок и Бретань. Однако король был в курсе всех этих комбинаций, так как привлек на свою сторону агента маршала, некого Ла Нокля, который выдал содержание переговоров. Его докладная записка была тайно передана канцлеру.

Не прошло и двух месяцев, как внутренние события подтвердили подозрения о подрывной деятельности, о которой предупреждал Ла Нокль. Бунт в Лимузене, вспыхнувший из-за новых налогов, подозрительным образом начался на территории владений крупных феодалов, верность которых была сомнительной: герцога Бирона, графа Овернского и герцога Бульонского. Первые два были агентами Испании, последний вступил в сговор с немецкими принцами.

Несмотря на приближающиеся роды королевы Марии, король выехал на место событий в Блуа, потом в Пуатье. Сначала он посылал маршалу, находившемуся в Бургундии, любезные письма с уверениями в дружбе, потом, 14 марта, послал предупреждение: до него дошли слухи о предательстве, и хотя он им не верит, однако посылает президента Жаннена и месье д'Эскора для выяснения ситуации. В июне 1602 г. Генрих вызвал Бирона к себе в Фонтенбло.

Король решил вырвать у него полное признание и простить. Маршал заставил себя ждать. Наконец утром 15 июня он прибыл. «Вы правильно сделали, что приехали, иначе я бы за вами послал», — сказал ему король и пригласил на прогулку, ведя беседу на пустячные темы, но сухим тоном, чтобы вынудить маршала признаться. Утро прошло безрезультатно. После обеда король снова пригласил Бирона прогуляться по дворцовому залу и остановился перед своей статуей в одеждах триумфатора: «Как вы думаете, кузен, что бы сказал испанский король, если бы увидел меня в таком виде?» — «Сир, — ответил тот, — он бы вас не испугался!» И когда возмущенный король посмотрел на него, он уточнил: «Я подразумеваю статую, а не вас, сир!» — «Пусть так, господин маршал», — сказал Генрих и провел его в свою спальню, а сам пригласил в кабинет своих советчиков, потом послал за Сюлли и сам допросил Бирона, но безуспешно. Затем король сказал ему, что желает его видеть на следующий день рано утром.

Утром 16 мая маршал появился во дворце. На этот раз король в открытую рассказал ему о своих подозрениях и умолял признаться во всем, но тот продолжал упорствовать. Сам того не зная, он подписал себе смертный приговор. «Прощайте, барон де Бирон», — отчаявшись в своих попытках, сказал король. Тут же подошел капитан гвардии Витри, арестовал его и препроводил в Бастилию. Одновременно был арестован граф Овернский, а герцогу Бульонскому удалось скрыться.

17 июня дело о государственной измене было передано на рассмотрение Парламента, чтобы короля не обвинили в личной мести маршалу. Двор пребывал в смятении. Ведь Бирон был одним из самых высокопоставленных лиц государства, обладал огромной клиентелой и пользовался большой популярностью. Доставленный в Парламент 27 июля, куда из солидарности с обвиняемым отказались явиться все пэры Франции без объяснений причин отсутствия, Бирон произнес длинную речь в свою защиту, доказывая, что если он и замышлял что-то плохое в пылу гнева, то не нанес никакого вреда и всю жизнь верно и доблестно служил королю. Однако государственная измена была доказана, и 29 июля его приговорили к смертной казни. Самые знатные вельможи бросились в ноги королю, моля о пощаде, но тот остался непреклонным. Единственный раз за все свое царствование он жаждал крови. Генрих хотел дать назидательный пример, как это сделала Елизавета, казнив Эссекса. Кроме того, вероломство маршала глубоко его ранило. 31 июля Бирон был обезглавлен во дворе Бастилии.

Проявление суровости Беарнца, безусловно, было бы более убедительным, если бы оно распространилось на всех виновных. Но признавшийся во всем граф Овернский даже не предстал перед судом и вышел из Бастилии 2 октября.

Огорчения 1603 года

Год 1603-й нес на себе печать грустных событий 1602-го. После временного охлаждения король снова помирился с маркизой и в феврале узаконил их маленького сына. Соответственно ухудшились отношения с королевой. К тому же Генрих тяжело заболел. Избавившись от легочных осложнений, мучивших его с молодости вплоть до 1589 г., теперь он страдал многими болезнями. Он был подвержен хронической диарее, вызванной его непомерным аппетитом. Он злоупотреблял острыми блюдами, устрицами, дынями и другими сырыми овощами и фруктами, поглощал огромное количество пищи, как при настоящей булимии. Разрушались зубы, что приносило ему немалые мучения. Время от времени напоминал и о себе последствия венерических болезней, потом появились возрастные заболевания — камни в почках и длительные приступы подагры.

В 1603 г. его одолели все эти болезни разом. В замешательстве от ухудшения здоровья и от вынужденной неподвижности, он беспокоился о своем состоянии и думал, что умирает. В мае, прогуливаясь после ванны по тенистым аллеям Фонтенбло, он сильно простудился. Как и в 1598 г., началась лихорадка, воспаление уретры и сильнейшие колики. Известие о его болезни распространилось по всему королевству, и его сочли умирающим. На следующий день он почувствовал себя лучше, температура начала падать. 24 мая врачи созвали консилиум и предписали ему строгий режим, а именно — умерить аппетит, отказаться от охоты и женщин, так как соития в ближайшие три месяца могли стать для него фатальными.

Но как только король почувствовал себя лучше, он стал вести себя как ни в чем ни бывало. Исключительная крепость его организма позволила ему быстро восстановить силы. В конце июля он уже ездил верхом, охотился, в августе снова принялся объедаться. Что касается женщин, то его воздержание продлилось весьма недолго.

Между тем всеобщее недовольство не утихало. Письмо кардинала д'Осса к Вилльруа от 27 февраля перечисляет: «Недовольное дворянство, притесненная и ослабленная церковь, несчастный народ и третье сословие, попранные и угнетенные». Теперь неприятности исходили от д'Эпернона. Будучи губернатором Меца, герцог назначил комендантом крепости Роже де Комменжа, прибывшего туда с братом. Население их сразу же возненавидело. Тронутый жалобами жителей, король попросил герцога урезонить двух мелких тиранов, и д'Эпернон в мае отправился в Мец, но его присутствие было чревато новыми волнениями, так как Комменж заявил, что сдаст город только королю. Генрих воспользовался случаем проявить свою власть в городе, только что отобранном у Испании, и навести там порядок исключительно одним своим присутствием. Он думал также лишить д'Эпернона власти, которой тот явно злоупотребил, что могло стать опасным в случае конфликта с Испанией.

Экспедиция в Мец превратилась в большое путешествие двора с королевой и Цезарем Вандомским. 13 марта 1603 г. Генриха встретили в древнем епископском городе триумфальными арками и изъявлениями радости. Без всяких усилий он овладел ситуацией. Комменж был смещен, и король заменил его верными людьми, которые будут только теоретически подчиняться д'Эпернону, а на самом деле будут получать приказы от короля.

Поездка в Мец помогла решению и других проблем. Король принял иезуитов — и как раз тех, которые подстрекали факультеты университета в Пон-а-Массоне, любимом детище кардинала Лотарингского. Это означало возвращение им королевских милостей. Потом двор отправился в Нанси, где Генрих встретился со своей сестрой Екатериной. Она умрет в следующем году, и Генрих напишет своему зятю: «Я не знаю, кто из нас двоих понес более тяжелую утрату из-за смерти моей любимой сестры!»

В 1603 г. расположение герцога Лотарингского было очень важным, так как отношения с протестантскими союзниками усложнились. Герцог Бульонский подстрекал немцев и швейцарцев, а верный друг, Елизавета Английская, недавно скончалась. Генрих имел основания опасаться за будущее. Наследник королевы-девственницы, хотя и протестант, был сыном Марии Стюарт, следовательно, кузеном Гизов, и было еще неизвестно, на чью сторону он станет.

Но король Франции нуждался во всех своих союзниках, так как в это время холодная война с Испанией снова обострилась. В 1601 г. существовало достаточно поводов для конфликта с Мадридом: инцидент с послом Франции в Испании Ла Рош-Потом, да и помощь, оказанная Генрихом голландцам, осажденным в Остенде испанскими войсками. Экономическая война 1603 г. началась из-за северных провинций Нидерландов, из-за голландцев, которые не подписали Вервеннский договор и продолжали сражаться с войсками испанского короля. Генрих активно их поддерживал. Мадрид неоднократно выражал протест. В начале 1603 г. Филипп наложил дополнительные 30 % пошлины на все ввозимые в Испанию товары. Французская торговля понесла большие убытки, так как Франция экспортировала в Испанию множество товаров. Генрих готовился к реваншу. Многочисленные пасквили, исходившие в основном от протестантов Ла Рошели, клеймили испанскую политику и призывали принять ответные меры.

Вероятно, неприятности со здоровьем короля активизировали его внутренних врагов. Дофину было всего два года, а его мать была иностранкой. Король со дня на день мог умереть. Генриетта д'Антраг была убеждена, что держит ключи от власти. Чтобы укрепить свое положение при дворе, она летом 1603 г. подружилась с графом Суассоном. Через него она попыталась получить новые доходы — пошлину в 15 су за каждый тюк полотна, ввозимый или вывозимый из Франции, на что король с легкостью согласился, но Сюлли вскоре аннулировал эту сделку.

У Генриетты все еще находилось пресловутое обещание короля вступить с ней в брак, и она довела его содержание до сведения Рима. Королевское обязательство, по ее разумению, имело юридическую силу, так как предшествовало брачному контракту с принцессой Тосканской, а это значило, что брак короля с Марией недействителен. Она считала, что не сын банкирши, а ее сын является законным наследником и дофином.

Эта аргументация не могла убедить ни Рим, ни французскую общественность, но она могла побудить вельмож к мятежу, если некоторые иностранные державы ею заинтересуются. Во времена заговора Бирона Мадрид и Турин не скупились на обещания. Поэтому, выйдя из Бастилии, граф Овернский возобновил контакты с Испанией заодно со своей сводной сестрой, маркизой, и отчимом, д'Антрагом. Семейный клан через Тремуйя знал о поддержке герцога Бульонского и всех тех, кто оплакивал Бирона.

Заговор маркизы

Вся интрига началась в первых месяцах 1604 г. Сначала Генриетта играла роль мученицы. Кончини ловко использовал угрозы королевы Марии уничтожить маркизу. Он считала себя в опасности и требовала у любовника укрепленные города, чтобы там укрыться, и провинцию для своего сына, потом удалилась в Верней. Это было лучшим средством довести короля до умопомрачения. Он поручил Сюлли уговорить ее вернуться. Она заупрямилась и попросила разрешения уехать в Англию, якобы для спасения своей жизни.

Король не скрывал своего раздражения: «Вот уже пять лет, как вы продолжаете образ жизни, который всем кажется весьма странным. Для вас полезно, чтобы все знали, как я вас люблю, а для меня постыдно, что все видят, как я страдаю от вашей нелюбви»! Опять был призван на помощь Сюлли, чтобы усмирить как ярость королевы, обрушившуюся на «путану», так и ярость маркизы. Она «хитрила, изворачивалась, набивала себе цену» и ударялась в набожность, чтобы уклониться от домогательств короля. Она с пеной на губах отрицала сговор со своим братом и испанцами и упрекала короля, что с возрастом он стал невыносимым, патологически недоверчивым человеком. Ее высказывания о королеве были более чем оскорбительными. Она создавала легенду: король ее безумно любит и непременно выполнит свое обещание. Но эта легенда была заготовлена на случай решающего события: смерти короля или дофина. Наместники провинций, д'Эпернон, Белльгард, д'Юмьер, Моктиньи были конфиденциально опрошены, чтобы выяснить мотивы их недовольства.

К счастью, хорошо сработала сеть осведомителей, и король был поставлен обо всем в известность. На Пасху 1604 г. дело Л'Оста неожиданно раскрыло шпионскую сеть во французском посольстве в Мадриде. В июне в Венсеннском лесу был арестован английский агент Томас Морган, работающий на Испанию. Он рассказал все, что хотели от него узнать, Филипп III пообещал помочь заговорщикам, поместить маркизу в безопасном месте, признать дофином маленького графа Вернея и женить его на инфанте. А что собирались сделать с королем и дофином Людовиком? Никто не осмелился это сказать. Документ находился у также арестованного секретного агента. В камере Бастилии тот уничтожил его, проглотив страницу за страницей. 22 июня король, последние сомнения которого были развеяны, написал Сюлли: «Мы обнаружили преступный сговор, в котором замешаны граф Овернский и господин д'Антраг, а кроме того, мы узнали такие странные вещи, что вы даже не поверите».

Сначала король лично допросил маркизу и ее отца. Франсуа д'Антраг был захвачен врасплох в замке Малерб, при нем обнаружили компрометирующие письма короля Испании. Ему пригрозили смертной казнью и потребовали отдать обещание короля вступить в брак с маркизой. 2 июля он его вернул. Грамота была передана королю в присутствии Суассона, Монпансье, канцлера и министров. Де Ту писал, что д'Антрагу пообещали маршальский жезл и 20000 ливров за этот вынужденный жест, хотя среди того, что искали, не оказалось 30 писем короля к любовнице, некоторые из которых были написаны кровью.

Король готов был простить и на этот раз. Сюлли поручили допросить маркизу. Она отвечала ему с наглой невозмутимостью: да, она получила предложения испанского посла, но что в этом удивительного? Опасаясь за свою жизнь и жизнь своих детей, боясь смерти короля и ненависти королевы, она пыталась обеспечить свою безопасность. Впрочем, она твердо решила покинуть пределы Франции, если Его Величество не назначит ей ренту в 10000 ливров. Министр оторопел от таких речей. Король действительно был рабом своей любовницы. Раз маркиза держала его в такой узде, значит, между ними произошли «секретные вещи», которых Генрих стыдился и которые маркиза могла с минуты на минуту предать гласности, если король не удовлетворит ее требований. И король действительно распорядился выплатить Генриетте первый взнос на сумму 20000 экю. Что касается графа Овернского, то его настигли в Оверни, куда он удалился после крупной ссоры с графом Суассоном. Ему пообещали помилование, если он даст слово уехать на три года на Восток. Он тоже отвечал на вопросы с удивительным цинизмом. Да, он вел переговоры с испанцами, да, он знал обо всех их планах, но намеревался их полностью раскрыть королю. Если ему разрешат, он будет продолжать эту игру и сообщать сведения, которые получит от мадридских эмиссаров. Двойной агент был готов на все и в награду получил документ о снятии обвинений.

Для проформы граф Овернский в течение последующих месяцев посылал Генриху некоторые незначительные сведения, полученные от испанского посла, но теперь проявлял сугубую осторожность. Этот громкоголосый бахвал отдавал себе отчет, что не всегда будет выигрывать в покер. Он прятался в своих овернских горах, без конца меняя местопребывание, чтобы ускользнуть от агентов короля. Он и подумать не мог, что другой член семьи Валуа, его тетка Маргарита следила за его поступками и передвижениями из своего замка Юссон. Желая выслужиться перед своим бывшим супругом, она сообщала ему о пристанищах племянника. Благодаря двум дворянам из Клермона Карла Валуа все-таки заманили в ловушку и заключили в Бастилию. В тюремной камере принц понял, что может спасти жизнь только рассказав все, что знает. От него узнали о новых переговорах Антрагов, о тайной сделке Генриетты с Томасом Морганом и далее об их сговоре с Бироном и герцогом Бульонским в 1602 г. Франсуа д'Антраг был немедленно арестован и 11 декабря заключен в тюрьму Косьержери. Маркизу держал под домашним арестом специально приставленный к ней дворянин. Доказательств заговора против жизни короля, организованного испанским послом, теперь было предостаточно. В последние дни 1604 г. и в начале 1605 г. в Парламенте проходил новый судебный процесс. На этот раз обвинения были очень серьезными, и общественность единодушно осуждала виновных. На допросе 14 декабря Франсуа д'Антраг взял всю вину на себя, Генриетту допрашивали Жаннен и Силльри. Попутно стало известно о ее измене королю с де Сигонем, но на заседании 17 декабря она отвечала со своим обычным высокомерием. Жаннен был склонен приговорить всех к смертной казни, так как заговорщики зашли в государственной измене еще дальше, чем Бирон. Вердикт, вынесенный 2 февраля 1605 г., был суровым: смертная казнь для Антрага, графа Овернского и Моргана, заключение в монастырь для Генриетты. Королева ликовала. На запрос Парламента Королевский совет ответил, что приговор должен быть исполнен.

Маркиза послала королю длинное письмо с изъявлениями любви и преданности. Не приученный к таким нежностям, Генрих дрогнул и приказал маркизе удалиться в замок Верней. Летом она попросила разрешения повидаться с отцом в тюрьме. В июле Генрих ответил ей, чтобы она не задерживалась у отца, так как «его общество опасно», но закончил письмо так: «Любите меня, душа моя, ибо клянусь, что когда я рядом с вами, весь остальной мир для меня не существует. Целую вас миллионократно». В сентябре она получила от короля грамоту о полном прощении «в намять о дружбе, которую мы к ней питали, и о детях, которых она нам родила». В августе ее отец и брат были восстановлены в правах, и смертная казнь была для них заменена пожизненным заключением. На самом деле Франсуа д'Антраг вышел из тюрьмы, и ему было предписано безвыездно находится в его замке Малерб. В Бастилии остался только граф Овернский. Его отчим пытался устроить ему побег. Он оставался там 12 лет. 23 марта 1605 г. Вилльруа написал Филиппу де Бетюну: «Государь восстановил в правах маркизу и ее отца… Он не может отвыкнуть делать добро тем, кто причиняет ему зло».

Общественность одновременно возмущалась и насмехалась над слабостью короля. Подложные произведения метра Гильома, шута короля, содержат пасквиль под названием «Двенадцать наказов метра Гильома». 12-й, 13-й и 14-й наказы звучат так:

С маркизой подлой не встречайся,

В силки ее не попадайся…

Овернцу не давай поблажки,

Сгнои мерзавца в каталажке.

Прислушайся к моим советам:

Брось шлюх и поживи аскетом.

Дело герцога Бульонского

Волнения, вызванные делом Антрагов, распространились по провинциям. В Керси и Перигоре друзья Бирона были готовы к действию, в Лимузене друзья герцога Бульонского снова начали призывать к восстанию. Другие заговоры имели целью отдать испанцам Марсель и Тулон, Нарбонну и Безье. Герцог Бульонский мечтал восстановить Протестантскую Унию, которую он намеревался возглавить, и тишком пытался узнать мнение Ледигьера по этому вопросу.

Пришлось снова распрощаться со спокойной жизнью. Французскому послу в Германии король поручил успокоить немецких принцев, а сам 15 сентября выступил в Лимузен с 7000-тысячном войском. Поход оказался легкой прогулкой, так как герцог Бульонский отдал приказ открыть королю ворота крепостей виконтства Тюренн. Но его замысел не удался. Отрезанный от союзников, он 20 сентября отправил королю покаянное письмо.

У Генриха IV не было причин прощать ему, и он вознамерился окончательно искоренить зло. В Лимузене находился чрезвычайный судебный орган, он и вынес приговор самым скомпрометированным мятежникам, по крайней мере тем, кто не успел убежать в Испанию. Шестерых обезглавили. Король имел все основания радоваться: в течение всех лет подрывной деятельности гугеноты сохраняли спокойствие, и самому герцогу Бульонскому не удалось собрать за его спиной ассамблею протестантской церкви. Нантский эдикт принес свои плоды. Ассамблея в Шательро, куда он послал Сюлли, согласилась по истечении срока отдать крепости, предоставленные гугенотам в 1598 г. сроком на шесть лет. Но король удовлетворил ее просьбу продлить срок еще на четыре года.

Уверенный в преданности гугенотов, Генрих больше не колебался потребовать от герцога Бульонского крепость Седан, которая обеспечивала тому полную безнаказанность на границе. Это был смелый шаг, так как Седан был суверенным княжеством. Чтобы выкурить из берлоги своего бывшего товарища по оружию, король отправился на войну. Он понимал, что только его присутствие поможет одержать победу. Его армия насчитывала 10000 пехотинцев и 6000 швейцарцев. Сюлли командовал артиллерией из 50 пушек, способных справиться с крепостью, слывущей неприступной.

Герцог надеялся на поддержку Испании. Но когда он узнал, что король находится в Доншери, в пяти километрах от Седана, ему пришлось признать очевидное: он проиграл по всем статьям. Тогда он сообщил о своем намерении вести переговоры. Это произошло 2 апреля 1606 г. Никогда король так быстро не добивался цели с такими малым издержками. Его смелое начинание, вызвавшее неодобрение Совета, увенчалось успехом. В письме к принцессе Оранской, дочери Колиньи, он не скрывает своего горделивого самодовольства: «Кузина, я могу повторить за Цезарем: пришел, увидел, победил. Теперь вы можете судить, правдив ли я или нет, и знаю ли я состояние этой крепости лучше, чем те, кто внушал мне, что я возьму ее минимум за три года, а я взял ее всего за три дня».

6 апреля герцог Бульонский прибыл преклонить перед королем колени. В крепости был размещен королевский гарнизон под командованием верного гугенота Неттанкура. Позже победитель-король увез побежденного герцога в Париж. Два года его заставят ждать, но потом ему вернут его герцогство. Это был дипломатический ход, так как присоединение Седана к королевству могло вызвать недовольство протестантской Европы.

Успешное завершение дела герцога Бульонского обеспечило Генриху окончательное повиновение принцев. После усмирения 1598 г. это был второй этап установления порядка в королевстве. Благоразумие и предусмотрительность короля, проявленные им, особенно в 1606 г., позволяли рассчитывать, что мир будет долгим и плодотворным. К несчастью, на сей раз благоразумие Генриху изменит, и он сам будет виновником третьего этапа, который станет для него роковым и вызовет смуты времен Регентства.

Глава третья

Имперская монархия

Религиозные войны разделили страну на два враждебных лагеря: «ревностных католиков» справа и кальвинистов и «политиков» слева, но эта дихотомия отражала ситуацию, которая выходила за пределы королевства и распространялась на весь западный мир. В Европе после религиозных войн, потрясавших все государства в век Реформации, столкнулись два мира: католический и протестантский. В первый входили государства Средиземноморья, во второй — Северная Европа. Романские народы и варвары всегда противостояли друг другу, и Галлия снова раскололась надвое.

Два блока

Католический блок объединял Южную Германию, Италию и Испанию, находившихся под властью Габсбургов. Корона Священной Римской Империи увенчала чело Карла V, немца по происхождению и фламандца по воспитанию. Он в конце концов предпочел быть королем Испании, а не императором. После его отречения в 1556 г. Империя перешла к его брату Фердинанду и его потомству и стала, несмотря на фикцию выборов, наследственным владением младшей ветви Габсбургского дома. За Фердинандом царствовал его сын Максимилиан (1564–1576), потом сын последнего Рудольф II (1576–1612). Он не был ни крупным политиком, ни хорошим полководцем, увлекался коллекционированием произведений искусства, занимался философией и астрономией, пытался изготовлять золото. Звезда Империи закатилась, и настоящая власть дома Габсбургов была в руках не у венцев, а у их мадридских кузенов.

Филипп II, сын Карла V, умер в 1598 г., через несколько дней после заключения Вервеннского мира, положившего конец его паневропейским прожектам. Его двадцатилетний сын Филипп III полностью доверил продолжение политики отца своему фавориту герцогу Лерме. Объединенные королевства Испании, Арагон, Кастилия и Наварра, а с 1580 г. и Португалия, владели огромной колониальной империей, созданной благодаря испанским и португальским завоеваниям в Центральной и Южной Америке, — так называемой Новой Испанией. Испанские владения находились на африканском побережье, а также в Индии и Индонезии. Испании принадлежали и европейские провинции, находившиеся в ее прямом подчинении: в Италии Неаполитанское королевство, Сардиния, Тоскана и Миланне, Франш-Конте между Францией и Швейцарией, католические Нидерланды (Бельгия), Артуа и французская Фландрия. Эти теоретически независимые государства на самом деле были тесно связаны с испанской политикой и воссоздали большую часть старой каролингской Лотарингии и Адриатики. Тоскана, Мантуя, Феррара, Парма, Генуэзская республика верно служили Мадриду, как и герцогство Пьемонт-Савойское, Швейцарские католические кантоны и герцогство Лотарингское.

Верность папы Мадриду тоже была обеспечена, так как испанский король мнил себя защитником католической религии от еретиков-протестантов и от турок. Морское сражение у Лепанто, выигранное Армадой у берберского средиземноморского флота в 1571 г., прославило Филиппа II.

На востоке континента турки тоже сталкивались с Габсбургами, которые защищали от них христианские государства, бывшие наследными владениями династии: Австрию, Штирию, Тироль и номинально выборные королевства Венгрию и Богемию. В католический блок входили также Бавария и южная Рейнская Область. Православная Россия тогда не входила в европейское сообщество.

Протестантский блок объединил всех тех, кто вышел из подчинения Риму (лютеране и кальвинисты) и создал свои автокефальные церкви. Пример подала Англия при Генрихе VIII. Объединенные провинции Нидерландов только заканчивали свое освобождение от испанского ига, их независимость была практически признана Вервеннским мирным договором. На Севере бастионом лютеранства были скандинавские королевства. В Германии города и княжества Рейнской области и Севера (лютеране и кальвинисты) теоретически подчинялись императору, но фактически освободились от подчинения по Аугсбургскому договору, который в 1555 г. подписал Карл V, признав религиозный выбор принцев. Следует добавить еще Женеву и Швейцарские протестантские кантоны и их союзников, жителей Граубюндена. На Севере Венецианская республика оставалась католической и вела независимую политику.

Генрих в бытность свою королем Наваррским, естественно, не отказался от альянсов своей матери. Войти в протестантский блок его побуждали веские причины: тяжба с королем Испании из-за наваррских территорий, а также общность религии. С давних пор его посланники бороздили дороги Северной Европы в поисках солдат и субсидий для оказания давления на католического врага. Установленные тогда связи сохранились. Возникли даже новые прочные союзы. В момент отречения Генриха от протестантизма все следили за тем, как король Франции выпутается из затруднительного положения. Сможет ли Генрих IV, ныне кающийся грешник, умоляющий папу отменить отлучение от церкви, сохранить в качестве союзников смертельных врагов Святого престола и Испании? Чувствуя себя достаточно сильным, чтобы сохранить независимое положение, Беарнец не расторгнул своих союзов. Через два года он без колебаний объявил войну Испании, демонстрируя свой отказ приспосабливаться к новой ситуации. Используя ксенофобию французов, он смог заручиться поддержкой общественного мнения внутри страны.

Трудность состояла в том, что надо было завоевать расположение Рима, оставаясь противником испанских Габсбургов. Экономическое и военное ослабление Испании и стремление к независимости некоторых пап облегчили политику короля в отношении Рима. Все, что просил Генрих, он получил: отмену отлучения от церкви, признание перехода в католичество, папское одобрение коронации, расторжение первого брака.

Римская политика «беарнской лисицы» задавала тон всей французской дипломатии. Некоторые историки в поисках абстрактной логики рассматривают французскую внешнюю политику слишком упрощенно. Овеянный легендами образ короля побуждал потомков порой заново переписывать историю этого царствования, чтобы придать ему некий имманентный смысл. Царствование Генриха IV изображали как первый сознательно проведенный этап великой политики его преемников. Сначала Сюлли, а потом Ришелье начали кристаллизацию этого образа, который соответствовал меланхолическим мечтам первого и энергичным инициативам второго. Сюлли в годы уединения после смерти Генриха IV обрисовал его в своих мемуарах как провозвестника современного мира, как короля, сосредоточившего свои усилия на том, чтобы уничтожить дом Габсбургов, оставить Филиппу III только Испанию, отобрать его владения и увенчать себя императорской короной. Д'Обинье, а потом Ришелье, тоже писавшие post factum, сделают из короля поборника «естественной границы» и завоевания Рейна.

Если последние годы (1608–1609) позволяют предполагать более или менее сознательный всплеск гегемонистских устремлений короля, то крайне трудно приписать Генриху неустанно претворяемый в течение всего его царствования великий план. Это было бы совершенно несовместимо с неугомонным характером Беарнца. Этот хитрец, умеющий отыскивать всяческие лазейки и выходить из, казалось бы, безвыходных ситуаций, не был способен на долгосрочные стратегические планы. Он был создан для каждодневной победы над обстоятельствами, подобно крестьянину, который каждое утро смотрит на небо и думает, как сохранить свой урожай.

Генрих, быстрый на решения, когда поджимали события, находчивый и импульсивный, не обладал методичным умом. Но он не был и упрямцем. Мало кто из людей, стоящих у власти, так тонко чувствовал обстановку и был готов отменить свой приказ, если ему доказали, что его решение чревато неудачей. Генрих IV всегда поощрял тех, кто говорил ему правду, какой бы она ни была. В глубине души он сохранял глубокое смирение человека, сознающего себя грешником перед лицом Всевышнего. Вечное движение, на которое Генрих обрек свое существование, сделало его приверженцем не истины, а фактов. Следует добавить, что он был жертвой некоторых навязчивых идей, не имеющих ничего общего с величием и безопасностью королевства: любовной страсти и устройства своих детей, законных и незаконных, ради которых он порой готов был на безумства.

Однако не следует преуменьшать его роль и делать из него жертву событий и скороспелых решений. На наш взгляд, его внешняя политика соответствует его личным воинским качествам. Существует три типа воинов: мастера мгновенных операций и смелых вылазок, военачальники-тактики, тщательно планирующие и последовательно осуществляющие боевые действия, и, наконец, полководцы, извлекающие максимум из побед и поражений, использующие людские страсти, натравливающие друг на друга противников. Небрежные по части идей, но чрезвычайно внимательные к фактам. Второе из этих качеств, качество тактика, у Генриха явно отсутствовало. Зато первым и третьим он владел виртуозно. В дипломатии настоящий успех заключается не в том, чтобы одерживать эффектные победы, а в том, чтобы создавать для них благоприятные предпосылки.

Матримониальные планы

В течение всего его царствования прослеживается некая константа — соперничество с Испанией. У Генриха это почти атавистическое чувство, усиленное войнами Лиги и берущее начало от давней вражды, порожденной итальянскими войнами. От битвы при Павии до битвы при Фонтен-Франсезе французы и испанцы находились друг от друга на расстоянии копья или пушечного выстрела. Тем не менее их обоюдная вражда не доходила до желания уничтожить врага, а всегда имела своей целью подрыв гегемонии противника. Сюлли изобретал превосходные комбинации ради того, чтобы ограничить власть Филиппа II Апеннинским полуостровом. Добрый протестант, он не понимал, что великая католическая держава, опора папства и владычица части мира, несмотря ни на что, вызывает у Генриха зависть и уважение. Империя утратила свое величие, северные королевства, даже английское, занимали лишь второе место на шкале монархических ценностей старой Европы. На ее вершине противостояли друг другу только Франция и Испания. При такой ситуации для Франции не было ничего естественнее, чем планы женитьбы маленького дофина. Не будем искать в них соответствия обязательствам, на этом уровне они не шли в счет. Дофин Людовик и инфанта Анна родились одновременно. В глазах папы, представляющего сердцевину христианства, они были созданы друг для друга. В 1608 г. Генрих IV отверг очередные авансы Мадрида, так как думал о только что родившейся наследнице Лотарингии как о будущей невесте. Но разве мог он допустить, он, женившийся всего лишь на банкирше, чтобы его сын удовольствовался какой-то там немкой, англичанкой, итальянкой или лотарингкой, когда он мог жениться на первой принцессе мира? Не была ли первая дочь Филиппа III самим небом предназначена стать королевой Франции через брак с первым Бурбоном? Брак инфанты с эрцгерцогом Австрийским или герцогом Савойским был бы настоящим унижением для Франции. Две великие державы, пусть даже и соперничающие, имели одинаковое понимание задач высшей монархической власти.

Замысел короля был опять же обусловлен не только стремлением к величию королевства, но и к славе своего потомства. Король был отцом большого семейства, и ему хотелось пристроить своих детей наилучшим образом. Бастарды не могли претендовать на вхождение в иностранные королевские семьи. Следовательно, нужно было обеспечить им доступ в самые знатные французские фамилии, более того, найти им самых богатых наследниц. Так и произошло с Цезарем Вандомским, женившимся на наследнице Меркеров. Для законных детей рассматривались все европейские дворы, по мере рождения детей прожекты следовали один за другим. Король занимался ими с большим рвением. Много дочерей — значит, много королев в перспективе, думал он. Так оно и вышло — одна станет королевой Испании, другая королевой Англии.

В конце 1609 г. король был полон энтузиазма. Он поделился своими планами с Ледигьером, внука которого он хотел женить на своей дочери от маркизы де Верней. Ришелье напишет в своих мемуарах, что Генрих составил программу «как архитектор, который, начиная строительство большого здания, старается укрепить его фундамент и хочет подпереть свое строение опорными арками». Цель — поставить свою семью выше принцев крови всех других династий. Что касается дофина Людовика, то он намеревался «сделать его абсолютным монархом и заставить всех братьев и сестер, законных и незаконных, признать его своим бесспорным повелителем».

Холодная война с Испанией

Король Франции прилагал все усилия для поддержания мирного равновесия в Европе. Его отношения с Испанией являли собой кривую с чередованием периодов напряженности и разрядки. Французская общественность остро реагировала на такое положение вещей. По стране циркулировали тревожные слухи. После подписания Вервеннского мира разрядка началась неудачно. Первый посол Франции в Мадриде граф де Ла Рош-Пот, человек крайне спесивый, сразу же после прибытия вызвал озлобление испанцев, при малейшем поводе переходящее в потасовку. В 1601 г. одна из таких драк стоила жизни нескольким слугам Ла Рош-Пота. Посла пришлось отозвать. Франция снова будет представлена в Мадриде только в 1603 г.

Тем временем во Франции бушевала настоящая пропагандистская битва между сторонниками мира и поборниками войны. Разносчики распространяли небольшие памфлеты, написанные с большим вдохновением явно образованными людьми. На тему этих памфлетов рифмоплеты тут же кропали немудрящие стишки. Вот один из них:

Война — моя отчизна,

Мой дом, моя семья.

Стрелять без передышки —

Вот жизнь моя…

Другие отвечали:

Нет, мир — моя отчизна,

Мой дом, моя семья.

Шутить без передышки —

Вот жизнь моя…

Король читал все это с улыбкой. Пьер де Л'Этуаль рассказывает, что покупал такие памфлеты на Новом мосту или во Дворце Правосудия, и называет их «безвкусными и глупыми». Перечень их весьма внушителен. Начало положил милитаристский памфлет «Французский солдат», появившийся в 1603 г. в Ортезе. Догадывались, что его автором был беарнский дворянин, бывший канцлер Наварры Пьер де Л'Оталь. Как истый беарнец, он ненавидел испанцев, а стало быть, и савойцев. Он называл врагов «скопищем вшей и смердящими язвами».

Одним из первых ответов на него был «Французский антисолдат», миролюбивое произведение шампанца Суэ. В 1604 г. памфлет «Палемандр» снова призывал короля к войне: «Африка постоянно порождает какое-нибудь новое чудовище, а Испания, как вторая Ливия, всегда приносит какое-нибудь зло». Эти очень популярные произведения выходили без указания имени сочинителя. Вскоре стали выпускать их, подписывая именами королевских шутов, людей, разумеется, неглупых, которые в принципе вполне могли принимать участие в составлении листовок. Шуты были давними традиционными персонажами королевских дворов. Их вместе со слугами передавали от властителя к властителю. Генрих IV унаследовал шута своего дяди кардинала Бурбонского, метра Гильома. Он держал также Матюрину, которая сначала развлекала Габриель д'Эстре, а позднее будет развлекать Марию Медичи. Известен также Шико, умерший в 1595 г., и Каде Ангульван, чьи остроты передавались из уст в уста. Все они были острословами, способными рассмешить короля в минуты уныния, они также пересказывали ему последние альковные сплетни, как правило, весьма забавные. Традиция признавала за ними право говорить королю нелицеприятную правду, которую придворные не смели перед ним произнести, и высказывать свое мнение о текущих событиях. Памфлетисты использовали эту привилегию говорить все, что угодно, подписывая именами шутов свои сочинения, предназначенные для короля. Метр Гильом, верный наперсник короля, сопровождавший его во всех походах и раненный при осаде Лувье, стал глашатаем пацифистов. Матюрина, которая прогуливалась по улицам Парижа вооруженная с ног до головы, была, наоборот, поборницей милитаристов. Война памфлетов продолжалась три года. Она позволяет судить о разбросе мнений просвещенной столичной буржуазии, упивавшейся этой первой злободневной прессой. Некоторые памфлетисты не лишены были остроумия и здравого смысла. 8 сентября метр Гильом рассказывает своим читателям, что он вернулся из путешествия в рай: «Моисей сказал мне, что война не нужна: коннетабль стар и немощен, канцлер слишком благоразумен, чтобы требовать войны, господин адмирал занят своими делами, господин Рони (Сюлли) обязан ремонтировать мосты и восстанавливать руины». В следующем году придумали дуэль двух шутов: «Ссора между Матюриной и метром Гильомом».

Однако летом 1604 г. после взятия испанцами Остенде война едва не началась. В августе Сюлли на Совете настоял на решении послать экспедиционный корпус Морицу Нассау. Тем не менее король был против войны, он придерживался мнения метра Гильома и отменил это решение. 22 октября при посредничестве Якова II Английского был заключен Парижский мир с Испанией, он — по крайней мере, на бумаге — положил конец войне таможенных тарифов, но холодная война продолжалась. При Французском дворе с новой силой вспыхнули происпанские настроения, которые были на руку Антрагам. Дело о шпионаже Л'Оста и последствия заговоров мятежников в 1605 г. вскоре изменили отношения с Мадридом.

Король Франции не отказывал себе в удовольствии возлагать на Филиппа III ответственность за свои внутренние трудности. И все таки в 1607–1609 гг. наметилось европейское согласие. Давние распри, унаследованные от XVI века, наши свое мирное разрешение. Савойское дело был завершено, голландцы подписали мир с Испанией. Мирное окончание мятежа герцога Бульонского, дружественный договор с Венецией, союз с Англией, проверенная испытаниями прочность союза с Швейцарией составили идиллический букет, аромат которого Генрих мог с гордостью вдыхать. Франция, опустошенная религиозными войнами, стала первой европейской державой. Ее величие и независимость были повсеместно признаны! Она поддерживала равновесие между католическим и протестантским блоками, с которыми сохранила тесные, хоть и разнородные связи. Папа отказался от происпанской политики и повернулся лицом к французам. Только что родившаяся молодая нация, Голландия, в некотором роде была крестной дочерью короля Франции. Эти результаты по праву преисполнили гордостью первого Бурбона.

Имперская идея и «Великий план»

Это превосходство, которое из года в год завоевывалось на шахматной доске Европы, естественно, внушало королю еще одно страстное желание — обрести императорскую корону. С 1599 г. Генрих намекает на это, но очень осторожно, как будто хочет проверить реакцию своего собеседника, в данном случае своего посла в Германии Бонгара: «Уверяю вас, что никогда не стремился к этому титулу». Бонгар, лучше других знавший ситуацию в Германии, возвращает его к действительности. В следующем году очевидная неспособность императора Рудольфа II взять на себя ответственность за Империю привела к спору между его братьями-эрцгерцогами — кто из них будет домогаться титула, дающего право наследовать имперскую корону, то есть титул Римского короля. Опасаясь восстановления огромной империи Карла V, Генрих дал о себе знать теперь уже более открыто, но быстро понял, что у него нет шансов. «Что касается меня, то я не стремлюсь к этому сану», — сказал он, совсем как лиса из басни при виде недоступного винограда, будто бы слишком незрелого и не стоящего вожделения. Слишком уж хрупкие эти дужки, венчающие императорскую корону, возможно, думал Генрих IV. С давних пор теоретики монархии говорили о превосходстве короны лилий над всеми коронами мира. «Король — император в своем королевстве», — гласила пословица. Генрих давно уже прославился как новый Марс, новый Геракл, новый Август, увенчанный лаврами побед, зиждитель мира. Авторы сравнивали его с великими мужами античности, с Александром, Цезарем, а также с Карлом Великим. Он и сам был уже Генрихом Великим. Бесчисленные картины и гравюры предназначались для поклонения Святому семейству, которое непрестанно увеличивалось и представляло собой «Французский Олимп». Обожествление уже началось. Вышедший из героического мира полубогов и победителей чудовищ, король стал сам Богом. Въезд в Руан в 1596 г. открыл эту тему. В небольшом сборнике стихов, написанных по этому случаю, Предвечный говорит:

Сей монарх, мой помазанник, мною любим и храним.

Исполняйте же все, если это предписано им.

Почитайте его, прославляйте со мной наравне.

Воздавая ему — воздаете тем самым и мне.

Бог, Император, Высший Судия. Украшение королевских дворцов отражает эти вселенские претензии. Залы для приема послов оформлены с пышностью, достойной удивления. Маленькая галерея Лувра в большей степени, чем все остальные, предназначена для демонстрации этого величия, право на которое отстояло королевство лилий. Внутри галереи внушительная череда статуй французских королей заканчивалась статуей Генриха IV в доспехах. На карнизах огромные кариатиды держали щиты с гербами Франции и Наварры, а в центральной части свода была изображена Гигантомахия, — победа французских героев над силами зла.

Это оформление было закончено в 1608 г., который можно считать апогеем царствования Генриха IV. Казалось, тучи рассеялись и над головами сияет лазурный небосвод, усеянный геральдическими королевскими лилиями.

Глава четвертая

Спокойные годы

1606–1609

В конце 1606 г. равновесие внутри королевства полностью установилось. С покушениями было покончено. Правда, в 1605 г. декабрьским вечером на Новом мосту к Генриху метнулся полубезумный прокурор из Санлиса Жак дез Иль, попытавшийся стащить его с коня и ударить кинжалом. Но это был единичный эпизод.

Эпоха больших заговоров тоже завершилась. Герцог Бульонский вновь стал боевым товарищем и повсюду следовал за королем, который теперь прислушивался к его советам. Антраги, казалось, тоже утихомирились. Граф Овернский все еще сидел в тюрьме.

Сумерки бога

Состарившийся король менял свои резиденции в зависимости от времени года. С января до начала апреля он, как правило, жил в Париже, с апреля по июль находился в Фонтенбло, в августе снова был в Париже, а в сентябре на всю осень опять возвращался в Фонтенбло.

Государственными делами он занимался более усердно и кропотливо, чем прежде. С 1607 по 1609 гг. преумножилось возведение королевских зданий. Париж преображался. Политическая оппозиция (протестанты, дворянство, ультракатолики, крестьяне) притихла. Франция неторопливо вступала в новый век и училась жить в мире.

Сотрудничество короля и Сюлли стало более тесным и плодотворным. Разумеется, Генрих не утруждал себя долгим сидением за письменным столом, но все более внимательно следил за поступающей информацией. Он считался с мнением Сюлли, доверял его сведениям, извлеченным из груды документов, ценил необычайную работоспособность этого неутомимого труженика. Он любил приезжать к нему в Арсенал, который был одновременно дворцом, министерством, крепостью, фабрикой и банком. Он посещал его из интереса, по дружбе, но также из любопытства к этому трудолюбию, ему самому ставшим несвойственным: «Не странно ли, что этот человек никогда не устает от государственных дел?» Сам же он быстро от них уставал. Королевские Советы длились недолго, аудиенции наводили на него скуку. Поскольку вставал он на заре и поздно ложился, у него оставалось много времени для досуга, в частности, для посещения строек, замков и города.

Однако состояние его здоровья не улучшилось: нескончаемые простуды, участившиеся приступы подагры и поносы, вызванные излишествами в еде. В июне 1607 г. в Фонтенбло обострение недугов стало таким мучительным, что, как замечает Пьер де Л'Этуаль, у него изменилось выражение лица и характер, он стал «грустным, вспыльчивым и необщительным». В его письмах участились жалобы на здоровье, усилились также приступы ипохондрии, заставляющие его замыкаться в себе.

С годами его асимметричные черты гармонизировались. Морщины избороздили его высокий лоб, глаза стали больше, нижняя часть лица округлилась. Совершенно седые волосы подстрижены на уровне ушей, горизонтальные густые усы, аккуратно причесанная круглая бородка, доходящая до висков. Нижняя губа, как и прежде, выступает вперед, но отсутствие зубов придает лицу старческое выражение.

Генрих видит, как вместе с ним стареют его товарищи, коннетабль, Роклор и другие. Несколько молодых людей развлекают этот дряхлеющий двор. Свора просителей продолжает осаждать Генриха. Больше, чем когда-либо, злословят о скаредности короля. Бове-Нанжи в своих воспоминаниях писал: «Он был столь мало склонен к щедрости, что когда назначал пенсию или что-либо другое, то делал это с такой неохотой, что казалось, если б это было возможно, он тотчас отобрал бы дарованное». Тем не менее список пожалованных пенсий безмерно удлинился: более 2 миллионов ливров в 1608 г.

Мирная жизнь оставляла больше времени для семейных дел, для детей, особенно для дофина. Ссоры с королевой стали более ожесточенными, связи с любовницами более мимолетными и обременительными. Генриетта, обычно живущая в Вернее, противится стариковской страсти. Она цинично называет себя «королевским пугалом», подразумевая под этим, что король грозит королеве встречами с ней, как детям грозят букой.

Бесконечные ссоры и с одной, и с другой. «Огорчения, которые исходят от вас, — пишет король маркизе 25 апреля 1608 г., — мне тягостнее, чем от кого бы то ни было, ибо я люблю вас больше всех на свете». В августе мы узнаем от него, что королева наконец-то смирилась: «Боней собирался сказать моей жене о моих поездках к вам, но она оборвала его: „Король волен поступать, как ему заблагорассудится. Я ничего не хочу об этом знать“». Тоскующий Генрих пытается воскресить любовь Генриетты воспоминаниями о Малербе и Маркусси. Но иногда он негодует: «Я верю вашим словам, когда они подкрепляются делами, но когда они скрывают ваше равнодушие, я им не верю. Сегодня утром на мессе я увидел в руках нашего сына молитвенник на испанском языке, он сказал, что его дали вы. Я не желаю, чтобы он даже знал, что существует Испания. На вашем месте я бы хотел, чтоб окончательно стерлись воспоминания (о заговоре 1604 г.), но, кажется, вас это не волнует».

Приумножая победы, Генрих подвергал себя жгучим уколам ревности. Все женщины, которые ему нравились, кого-то любили, он об этом знал или догадывался, у них были мужья или счастливые любовники. Белльгард и Бассомпьер пользовались огромным успехом у дам, а кроме них, принц де Жуенвилль, имевший обыкновение охотиться в королевских угодьях. Похищенные письма, измены и сплетни держали двор в напряжении и приводили короля в бешенство.

Придворные развлечения

С новой королевой французский двор приобрел небывалый блеск. Со времени Екатерины Медичи в Фонтенбло никогда еще так не развлекались. Как всегда, много времени занимала охота. Король предавался ей с пылом, беспокоившим окружение. Много раз он только чудом не был ранен, а однажды разъяренный олень едва не растерзал его своими рогами. Риск был непременной составной его жизни. «После того, как я с вами расстался, — писал Сюлли Пралену 23 марта 1607 г., — я встретил короля на соколиной охоте, затем мы охотились вместе на волка, потом на оленя, и так до самой ночи, под проливным дождем…»

Больше, чем когда-либо, процветали азартные игры. Сезон 1608–1609 гг. вывел из терпения моралистов. На Троицу 1608 г. это стало сущим наваждением. Бассомпьер собрал в Париже скопище игроков, крупье Дуарте Фернандеса, раздавал фишки всем, кто делал ставки: «Король пожелал, чтобы все они ежедневно приходили играть с ним в Лувр или к Замету». Потом компания переехала в Фонтенбло. Не проходило и дня, чтобы не было выиграно или проиграно двадцать тысяч пистолей. Самые дешевые фишки стоили 50 пистолей, самые дорогие — 500. Бассомпьер похвалялся, что выиграл за год более 500000 ливров, при этом не потеряв везенья и в играх Венеры. Письма короля к Сюлли свидетельствуют о другой стороне той же медали. Генрих постоянно проигрывал и весь год требовал денег. Возмущенный Сюлли заставил его дать слово больше не играть по-крупному, но в 1609 г. он снова принялся за свое, проиграв в итоге 150000 ливров!

Несмотря на ворчание Сюлли, затраты на наряды и роскошный образ жизни достигли невероятных размеров. Молодые дворяне готовы были пожертвовать своими землями ради роскошного гардероба. Балом с великолепной самоуверенностью правил Бассомпьер. Так, например, наряд, заказанный им для крещения дофина, обошелся ему в 14000 экю, но он заплатил эту сумму за счет картежного выигрыша. Король отказался от своих потертых камзолов, он стал поощрять эту роскошь и не обращал внимания на брюзжание Сюлли.

Вихрь празднеств вскружил голову золотой молодежи, не знавшей войн, кроме Савойской, и мечтавшей о подвигах и шлемах с плюмажами. В угоду ей возродили рыцарские турниры. Первое состязание на копьях состоялось в 1601 году на мосту Менял. Герцог Неверский предложил проводить конные игры, «чтобы разбудить придворную молодежь», и попросил короля организовать скачки с препятствиями. «Король, любивший развлечения, когда они ему ничего не стоили, охотно согласился», — лукаво замечает Бове-Нанжи. Соревнования состоялись 25 февраля 1605 г., через два дня во дворе Лувра начался турнир. Бассомпьер сражался против герцога Гиза, и его чуть не постигла судьба Генриха II. Раненный в живот копьем противника, он чудом избежал смерти. В 1606 г. в Лувре, потом в Арсенале состоялся балет на тему «Четыре стихии».

Публикация в 1607 г. первой книги «Астреи» Оноре д'Юрфе положила начало возрождению рыцарского идеала. Король, читавший ее ночью во время приступа подагры, воображал себя Селадоном, ухаживающим за прекрасной пастушкой. Он будет выходить на арену помериться силами с молодыми дворянами. Предметом вожделений короля была тогда Шарлотта Конде.

Балет королевы

Мария Медичи растрачивала на постановку балетов скудные резервы своего воображения. Несколько месяцев она готовила спектакль, который назовут «Балетом королевы». Двор с нетерпением ждал премьеры, все знали, что костюмы будут роскошными. Для репетиций служил большой зал Лувра. 16 января 1609 т. Генрих из любопытства незаметно вошел в зал посмотреть на репетирующих красоток. Среди двенадцати девушек, одетых нимфами, он выделил вторую дочь коннетабля, Шарлотту-Маргариту Монморанси. Это была пятнадцатилетняя блондинка, прозванная за красоту Авророй, с белоснежным лицом, высоким лбом и крохотным ртом. Генрих зачарованно смотрел, как она исполняет свои па. Она взмахнула дротиком, шутливо нацелила его на короля, и бедный Беарнец почувствовал, что ранен в самое сердце. Страсть к Шарлотте заполнит безумствами последний год его жизни.

Прикованный на две недели к постели подагрой, король любострастно вспоминал ее прелести. Но она была уже обещана другому. Возможно, предвидя губительные последствия, которые вызовет при дворе красота дочери, коннетабль обручил ее с Бассомпьером. Свадьбу решили скромно отпраздновать в Шантильи. К несчастью, коннетабль тоже слег с подагрой.

Герцог Бульонский пришел к больному королю и рассказал о помолвке. Он считал, что единственной достойной партией для Шарлотты был принц Конде. Маленький, тщедушный, робкий, угрюмый и неуклюжий, Шарль Конде, что бы там ни думал нелюбивший его король, бесспорно был первым принцем крови.

Эта мысль понравилась королю, и когда Шарлотта в сопровождении тетки, герцогини Ангулемской, приблизилась к постели короля, он спросил ее со своей обычной бесцеремонностью, подходит ли ей брак с Бассомпьером или она предпочитает стать принцессой Конде. Красавица, потупившись, скромно ответила, что будет счастлива выполнить волю отца. Генрих воспылал ревностью и потерял голову от страсти. Он напрямик признался в этом Бассомпьеру и объяснил, что питает к нему слишком большую дружбу, чтобы тот женился на столь дорогом ему существе. Он подразумевал, что по отношению к Конде он не будет испытывать угрызений совести: «Она станет утешением и опорой моей старости. Я дам моему племяннику, который любит охоту стократно больше, чем женщин, сто тысяч франков в год, от нее же я не потребую ничего, кроме ее привязанности, и не буду претендовать на большее».

Бассомпьер знал свое место и вынужден был уступить. Коннетабль тоже подчинился желанию своего короля. Шарлотта и Конде обручились 2 марта в галерее Лувра. Бассомпьер присутствовал на помолвке, и Генрих IV простоял всю церемонию, опираясь на его руку. Для Конде чувства короля не были секретом. Он два месяца тянул с заключением столь опасного брака, возможно, планируя бежать в Испанию, он даже попросил короля расторгнуть помолвку, но тщетно.

Наконец принц решился, и бракосочетание состоялось 17 мая в Шантильи, но в узком кругу и без короля и принцев крови. Генрих, как и сказал Бассомпьеру, пожаловал молодожену пенсию в 100000 ливров, а Шарлотте подарил 6000 ливров на подвенечный наряд и 18000 ливров на драгоценности.

Эпизод с принцессой Конде придал европейским событиям 1609–1610 гг. эмоциональный характер, и историки тут разошлись во мнениях. Одни считали, что король собирался начать войну, чтобы завладеть принцессой, другие же полагали, что любовь не повлияла на его решение. Здесь следует заметить, что новая любовь Генриха в корне отличалась от его отношений с продажными метрессами. Возвышенное чувство, вызванное умилением, внезапно охватило стареющего мужчину, несомненно, страдающего от одиночества и с удивлением увидевшего юную девушку, лишенную каких бы то ни было корыстных помыслов. Этот наплыв незнакомых ему чувств лишил обычного здравомыслия короля, подверженного к тому же влиянию воинственных протестантов Сюлли, герцога Бульонского и Ледигьера. До сих пор он не внимал этим воинственным призывам, желая сохранить мир в Европе. Любовное помешательство ослабило прозорливость короля Франции. Однако не следует недооценивать тот факт, что тайное бегство Конде примет вид «испанского заговора», что оправдывает большую часть действий короля.

Невинное похищение

Бракосочетание в Шантильи не остудило любви короля, совсем наоборот. Конде отнюдь не повел себя как снисходительный супруг, но и не проявил себя как супруг действующий. Однажды король в гневе назвал его педерастом, а принцесса позже в Брюсселе заявила, что брак ее не был осуществлен и что муж вызывает у нее отвращение. Но это всего лишь слова. Достоверно известно, что почтительные знаки внимания короля ей польстили, и переписка между ними завязалась еще до свадьбы. Тон писем нежный, с многословными куртуазностями, заимствованными из «Астреи», и намеками, которые трудно понять из-за употребляемого ими шифра. Принцесса иногда величается Дульсинеей — доказательство того, что Генрих IV читал «Дон Кихота». «Бесценное мое светило, — пишет Шарлотта королю 8 июня, — сожгите это письмо, сообщите о том, что вы это сделали, и любите ту, которая вас обожает».

Муж знал о своем несчастье, но его окружали родственники, которые заботились больше о том, чтобы угодить королю, чем об уважении к супружеским узам. Жизнь при дворе стала для него невыносимой. Особенно тяжелым было пребывание в июле в Фонтенбло, так как волокитство короля выглядело слишком откровенно. 12 июня произошла бурная сцена. Выслушав требование вести себя более покладисто, принц заупрямился и назвал короля тираном. Озадаченный таким неожиданным сопротивлением, Генрих заговорил отеческим тоном: «Я говорил с вами, как отец, как король, как ваш суверен и благодетель, и надеялся на вашу благодарность». В тот же день его гнев прорвался в письме к Сюлли: «Друг мой, принц здесь, и он совершенно несносен. Вы бы пришли в ярость, если б услышали, что он говорит обо мне. В конце концов мое терпение лопнет». Далее он просит министра приостановить выплату племяннику пенсии, чтобы научить его повиноваться. Коннетабль, тоже извещенный в тот же день, устроил нагоняй своему зятю.

Конде был одержим только одной мыслью: увезти жену. 17 июня он уехал вместе с ней из Фонтенбло в свой замок Валлери в Бургундии, но 28 июня им пришлось вернуться на свадьбу Цезаря Вандомского. Король предстал на свадьбе во всем своем великолепии. «Он появился на церемонии, усыпанный драгоценными камнями, — пишет Малерб, — и очень хорошо выглядел». 4 и 12 июля состоялись конные состязания с кольцами. Ради своей прекрасной дамы король усердствовал не щадя сил. «Король чувствует себя хорошо и на глазах молодеет. Он говорит только о скачках с кольцами, на которых он осрамил весь двор». После положенных церемоний чета Конде вернулась в Валлери.

9 августа Генрих поселился в Монсо и во время охоты подъезжал близко к замку. 23 сентября Конде укрылся в Мюре, но Генрих вновь обрел свой пыл времен Габриели. 3 ноября Конде устроил охоту в аббатстве Бретей в Пикардии, и его друзья, губернатор Амьена де Триньи и его жена, оставили в своем замке молодую принцессу и ее свекровь. Узнав об этом, король выехал с сыном Цезарем и группой дворян с наклеенными фальшивыми бородами. Все они имели столь бандитский вид, что власти послали прево арестовать разбойников. Как только достойный служака понял свою ошибку, король углубился в лес, переодетый в ливрею королевского егеря, с пластырем на глазу и двумя борзыми на поводке. Расположившись на перекрестке дорог, он видел, как проезжает карета принцесс. Шарлотта его узнала, но ничего не сказала свекрови. Через час она из окна замка увидела короля, посылающего ей воздушные поцелуи из соседнего окна. «Боже мой, мадам, так король здесь?» — спросила она хозяйку замка. Шарлотта повествовала об этой сцене даже сорок лет спустя. На этот раз ее волнение не ускользнуло от вдовствующей принцессы, и когда король появился, его вежливо выпроводили. Извещенный матерью, Конде решил со всем этим покончить. Заручившись поддержкой герцога Бульонского, зятя принца Оранского, он выяснил, что за границей его охотно примут. 29 ноября он решился. Чувствительные дамы назвали это «невинным похищением»: муж похитил свою жену. Они покинули Мюре и поскакали окольными путями на Север, причем принцесса не знала о конечном месте назначения. Через несколько дней они прибыли в Брюссель. Бегство Конде нанесло королю удар, от которого он не оправится. Когда ему сообщили об этом, он играл в карты в своем кабинете: «Бассомпьер, друг мой, я погиб. Этот человек увез свою жену в лес, и я не знаю, с какой целью, или чтобы ее убить, или чтобы вывезти из Франции». «Я еще никогда не видел короля в такой растерянности и тревоге», — добавляет Бассомпьер. Вызванным к королю министрам было предложено высказать мнение, какое решение следует принять по поводу случая, который, казалось, не имеет никакого отношения к европейской дипломатии. Однако это любовное дело было также и государственным, так как принц крови не имел права покидать пределы Франции без разрешения короля, а с другой стороны, отношения Франции с брюссельскими герцогами были столь скверными, что укрыться у них — значило быть заодно с врагами. Следовало также опасаться, что испанцы, завладев возможным претендентом на французский трон, будут подстрекать его объявить недействительным брак короля с флорентийкой, а дофина — незаконнорожденным. Появившиеся первыми министры посоветовали принять решительные меры: написать послам, попытаться догнать беглецов, угрожать загранице. Сюлли, который пришел последним, не согласился: нужно было послушать его и заключить Конде в Бастилию, теперь же ничего предпринимать не следует.

Гвардейский капитан де Прален, получивший приказ догнать беглецов, был послан дальше в Брюссель, чтобы пригрозить эрцгерцогу жесткими мерами. Но ничто не помогло. Принцесса Конде поселилась у принца Оранского во дворце Нассау, тогда как ее муж отправился в Кельн. Когда в конце декабря он вернулся в Брюссель, герцог по просьбе испанского посла разрешил ему остаться.

Глава пятая

Проклятый король

1609–1610

Однако прекрасные глаза Шарлотты де Конде не были единственной причиной волнения, охватившего весь политический мир. Советчики короля готовы были мобилизовать всю Европу, чтобы противостоять честолюбивым устремлениям Габсбургов. Необходимо было срочно укрепить политические союзы и возбудить аппетиты тех, кто мечтал вырвать клок из испанской мантии. Первая попытка была предпринята при туринском дворе. Шаги к примирению Карла-Эммануеля до сих пор оставляли короля равнодушным, но теперь Сюлли и Ледигьер посоветовали на них ответить. В октябре 1610 г. Клод де Бульон был послан с предложениями, которые войдут 25 апреля 1610 г. в Брюссельский договор: Генрих выдал свою дочь Кристину замуж за принца Пьемонтского Виктора-Амадея, а герцог Савойский вошел в коалицию против Испании и пообещал оккупировать Миланне. Наступление планировалось начать весной. Савойец сохранит то, что завоюет, если венецианцы и другие члены коалиции не будут возражать.

Это был самый подходящий вариант, если уж сделать ставку на Карла-Эммануеля. Однако в Риме эмиссар короля Савари де Брев не смог отговорить Павла V от осуждения поддержки Францией Евангелистской Унии. Папа призывал к миру и вызвался послать нунциев с чрезвычайной миссией в Париж и Мадрид. Во Флоренции новый герцог Козимо II Медичи был женат на австриячке, и, естественно, он вне игры. Венецианцы тоже не решались нарушить свой традиционный нейтралитет и не желали, чтобы франко-савойцы заменили испанцев в долине По. Они также опасались, что турки используют всеобщее волнение и нападут на их средиземноморские владения.

Яков I Английский тоже не собирался потворствовать королю Франции. Завоевание независимости новым партнером, Соединенными провинциями Нидерландов, побуждало его вести политику Северной Европы, более соответствующую британским интересам. Он также не забывал, что Франция должна ему 4500000 ливров, хотя последнее соглашение предусматривало вычет из них 3400000 ливров, выплаченных Генрихом IV голландцам. Поэтому он ответил французскому послу Ла Бродери общими словами. Правда, он согласился женить принца Уэльского на Генриетте Французской, но так и не дал формального обещания участвовать в предстоящей войне. Что касается швейцарцев, то они слишком страдали от тирании Фуентеса, чтобы вмешиваться в конфликт. Впрочем, в Граубюндене бушевала гражданская война, и раздоры раскололи протестантские и католические кантоны. Таким образом, король мог надеяться только на наемные войска. В апреле 6000 швейцарцев двинутся на соединение с французской армией.

В Лотарингии бесцеремонное давление на герцога Генриха II Лотарингского имело неприятные последствия. Он предпочел соблюдать нейтралитет, в частности, из опасения, что французские войска, сосредоточенные на границе, проходя в Германию, оккупируют герцогство. 10 января 1610 г. эмиссар короля де Буассиз прибыл в Галле, где заседала Евангелистская Уния. Он предложил военную помощь Франции и настаивал на терпимости к католической религии в протестантских герцогствах. Ответ принцев, которые все без исключения были кредиторами Франции, был уклончивым. Они пообещали, что если Генрих IV вступит в войну с 8000 пехотинцев и 2000 кавалеристов и в случае, если Испания в отместку нападет на Францию, прислать ему 5000 солдат. 8 марта Буассиз объявил принцам, что королевские армии в следующем месяце выступят в поход, но потребовал от них обещания не помогать мятежникам, которые, видимо, восстанут против короля Франции (имелись в виду принц Конде и герцог Бульонский). Высказанное категорическим тоном требование вызвало ответное раздражение. Не удалось достичь согласия и по тексту клятвы, в результате Буассиз уехал ни с чем. Во франко-германском альянсе наметилась трещина. Союзные немецкие княжества в дальнейшем будут все менее расположены выступать на стороне короля Франции. Точно так же повели себя голландцы, боявшиеся французского присутствия в Люксембурге.

С дипломатической точки зрения дело началось неудачно. Немцы, французы и пьемонтцы ждали инициативы соседа, чтобы выйти на тропу войны. Что касается испанцев, то они давно уже пытались сблизиться с Францией, чтобы Генрих IV не помогал своим союзникам голландцам. Между Парижем и Мадридом уже много лет шла игра авансов и попятных движений, чтобы побудить противника сделать первый шаг, то есть признать себя слабейшим. Поводом к этим трудным переговорам были браки между принцами и принцессами обоих дворов. Этот план был задуман еще в 1601 г., и папа его одобрял. Однако Генрих IV не хотел порывать отношений с Соединенными провинциями, а это было первым условием Мадрида для заключения брачного договора, но успехи испанской дипломатии в Лондоне его тревожили. Идея кардинала Барберини получила признание: женить второго инфанта, дона Карлоса, на второй из французских принцесс, Кристине, и пообещать им наместничество во Фландрии, которая станет католическим государством, независимым от Испании.

В 1608 г. Мадрид предпринял новую дипломатическую атаку, несмотря на переговоры президента Жаннена о заключении мира с Соединенными провинциями. Филипп III рассчитывал на Марию Медичи и нунция Убальдини, полагая, что они поддержат предложения его чрезвычайного посла, дона Педро де Толедо. Но надменность последнего едва не положила конец его миссии. Первые встречи с Генрихом IV в Фонтенбло закончились скандалом, но нунцию удалось возобновить переговоры о браке дофина с инфантой и принцессы Елизаветы со вторым инфантом.

Как только европейская политическая элита смирилась с перемирием на 12 лет между Голландией и Испанией, заключенным в апреле 1609 г., король начал рассматривать многочисленные матримониальные планы для своих детей, и прежде всего лотарингский и пьемонтский вариант. Обеспокоенная этим, Испания возобновила попытку, использовав на этот раз услуги флорентийского дипломата Маттео Ботти, который нашел поддержку у королевы и ее итальянского окружения. Содержание депеш Ботти в Мадрид дошли до сведения французского посланника Восла. Генрих IV разгневался на королеву и особенно на Кончини. Тем не менее он считал испанские браки возможным вариантом и намеревался снова их обсудить.

Новая французская армия

В конце 1609 г. король начал активную подготовку к войне, что не осталось незамеченным. Сюлли уже много лет приводил в готовность совершенно новую армию. Грех было не воспользоваться этими современными войсками, в крайнем случае хотя бы продемонстрировать их Европе. При осаде Амьена в 1597 г. Сюлли снова проявил свои способности организатора и интенданта. Его нововведения в интендантстве, в расквартировании армии, в снабжении ее боеприпасами, в организации полевых госпиталей доказали свою эффективность — в победоносной савойской кампании, а потом у Седана. Французская армия обрела регулярность и была способна противостоять испанским легионам. Король больше не мог довольствоваться феодальной армией, собираемой от случая к случаю, тем более, наемной. Кроме того, прежде огневая мощь испанской пехоты лишала преимущества французскую кавалерию. Раньше пехота только поддерживала атакующие эскадроны, теперь же необходимо было изменить их соотношение. Теперь, когда было чем платить, начали набирать пехотинцев. Армия, сформированная для завоевания немецких герцогств, насчитывала 37000 солдат и только 5000 кавалеристов, в ней было также 12000 швейцарских наемников и ландскнехтов. Все эти солдаты получали от короля регулярное жалование — по 8 су в день на каждого.

Это была революция не только в военном деле, но в определенной мере и социальная. На 37000 человек насчитывалось не более 1000 представителей феодальной верхушки, состоящей из принцев, сеньоров и храбрых дворян, несущих службу за свой счет как волонтеры и имеющих право оставить ее как только они того захотят. Но у них была привилегия сформировать элитный кавалерийский полк, белый штандарт короля.

Впрочем, Генрих IV не стремился отстранить дворянство от воинской службы, совсем наоборот. Чтобы дать дворянам возможность помахать шпагой, он сохранил за ними большую часть высших чинов и командных постов как в кавалерии, так и в пехоте. Он всего лишь стремился интегрировать храброе дворянство в регулярную армию, но при этом держать его в строгом повиновении. «Чего только не смогут совершить две тысячи французских дворян! Да они горы своротят!»

Сюлли оснастил армию мощной артиллерией, рачительным творцом которой он, как известно, был. С 1601 г. изготовление и использование пороха стало королевской монополией. Оружейные склады были битком набиты разнообразным военным снаряжением. В апреле был заключен контракт с армейскими поставщиками на 500000 булок хлеба в день в течение трех месяцев.

Генрих IV обожал свою армию, во главе которой он намеревался стать. Он решил, что блестящий стратег Морис Нассау будет его ближайшим помощником и начнет операции до прихода большой армии под командованием короля. По свидетельству Сюлли, Ла Форса и д'Обинье, король в первые месяцы располагал 100000 солдат, неслыханной по тем временам силой, вдвое большей, чем могли выставить тогдашние крупные государства.

Непопулярная война

Следя за подготовкой своей армии, Генрих IV не спускал глаз с Брюсселя. После того как король потребовал от эрцгерцога отказать в гостеприимстве своему племяннику, он в феврале послал к нему маркиза де Кэвра с требованием немедленно возвратить принцессу. Любовная переписка между ним и Шарлоттой продолжалась через дипломатических агентов: «Прео, я пишу моему прекрасному ангелу, передайте ей в руки, если сумеете, это письмо… Я так исхудал от тоски, что остались лишь кожа да кости. Все мне опостылело, я избегаю общества». Шарлотта безмерно скучала при чужом дворе, она жила взаперти в своих покоях и с удовольствием отвечала в том же стиле повелителю Франции: «Мой обожаемый рыцарь». Король попросил Малерба написать стихи, оплакивающие участь прекрасной пленницы:

Шарлотта, свет моих очей,

Мой перл, терновый мой венок!

Алькандр безмерно одинок

И слезы льет в тиши ночей.

Осаждаемые Алькандром родственники были готовы на любые сделки: в феврале коннетабль и герцогиня Ангулемская начали процедуру расторжения брака Шарлотты. Король даже готовил похищение принцессы с помощью Кэвра, но нечаянно сорвавшееся с губ признание королеве было немедленно передано нунцию, и от плана пришлось отказаться.

Дело принцессы осложнялось делом принца Конде. Поначалу застигнутый врасплох, Мадрид быстро понял выгоду, которую можно извлечь из любви короля. Теперь, когда дело Генриетты д'Антраг больше не могло быть предметом судебного разбирательства, следовало использовать принца Конде и признать его престолонаследником вместо незаконнорожденного дофина. Принца пригласили в Милан к графу Фуентесу, заклятому врагу Франции. Бегство запахло изменой. Французские министры часто обсуждали эти обстоятельства с посланцем эрцгерцогов Пекиусом в поисках компромисса. Пекиус опасался, что целью, поставленной перед французскими войсками, является вторжение в Нидерланды и Брюссель для захвата принцессы. Жаннен был убежден, что «если принять меры в отношении принцессы, то будет вырвана самая болезненная заноза, и это даст возможность все уладить». Вилльруа был более прозорливым: «Война будет не из-за принцессы, а из-за принца. Король берется за оружие, потому что его племянника хотят сделать орудием для разрушения его королевства».

Однако король еще долго колебался: «Мы движемся скачками и ежесекундно меняем планы», — пишет он в марте голландскому посланнику в Париже. «Мы хотим и не хотим, действуем и не действуем», — заключает в апреле герцог д'Эпернон. Генриха действительно беспокоило общественное мнение. То, что: вельможи и военачальники мечтают о победоносной кампании, понятно, но что думает о предстоящей войне страна, крестьяне, ремесленники, купцы? То, что гугеноты призывают к войне, чтобы остановить экспансию католицизма в Германии и выступить против испанского империализма, естественно, но что думает об этом подавляющее большинство французских католиков, которые с изумлением видят, как христианнейший король вступает в союз с протестантами Германии и Голландии? Что думает об этом папа, что думает европейская общественность в тот час, когда турки угрожают христианству? Не измена ли это гугенотского волка, проникшего в католическую овчарню, чтобы истребить стадо?

Более того, не затевается ли эта европейская война, чтобы удовлетворить старческий каприз? Повсюду злословили о новой Троянской войне и новой Елене. В данном случае Парис был милее Менелая, потому что являлся законным мужем.

Генрих знал, что эта война непопулярна. Иезуит Гонтье на проповеди в его присутствии сказал напрямик: враг стремится уничтожить мир, и этот враг — протестант, «огромный Голиаф». Истребите все это племя при вашем дворе, изгоните этих бунтовщиков, которые под личиной верности вас околдовывают, чтобы все погубить. Подобные дерзости вывели из терпения короля, и он в конце января решил запретить проповедовать в приходах, а только «при дворе и в его присутствии», но отец Котон буквально вырвал у него разрешение произносить проповеди во время поста, и буйства возобновились: «Клянусь Богом, Сир, — заявил д'Орнано королю, — если бы какой-нибудь иезуит в Бордо проповедовал в моем присутствии то, что проповедовал Гонтье в присутствии Вашего Величества, я бы приказал его утопить».

Но отец Гонтье не был одинок. Нунций Убальдини упрекал короля в демонстрации военной силы. Генрих забылся до такой степени, что заявил: он хочет вернуть принцессу и сделает это, и никто не сможет ему помешать, даже сам «наместник Бога на земле». В феврале он принял испанского посла Иниго де Карденья. «Государь, я здесь по поручению короля Испании, моего господина, чтобы спросить у Вашего Величества, почему вы вооружаете такую большую армию, и не против него ли?» Король опять вышел из себя, он напомнил об участии испанцев в заговоре Бирона, графа Овернского, а теперь Конде. «Я закрываю доспехами свои плечи и голову, чтобы сокрушить тех, кто меня разгневает». — «Так что же мне передать своему королю?» — «Передавайте все, что хотите».

В конце концов решение было принято. Король развязывал войну. Наместники получили приказ вернуться в свои провинции: Гиз — в Прованс, Белльгард — в Бургундию. Ла Форс был обязан следить за Пиренеями и держал наготове армию для вторжения в Испанию. Ледигьер, недавно получивший жезл маршала Франции, вернулся в Дофине и стал во главе итальянской армии. Он готовился войти в Пьемонт, где должен был ждать 12–15 тысяч солдат, которых король пришлет ему с Бассомпьером и Креки. На месте они должны встретить отряды граубюнденцев и пьемонтскую армию. Цель — оккупировать Милане, где Фуентес спешно укреплял города, которым предстояло первыми принять на себя удар.

Основная армия была сформирована в Шалоне, на Марне, где сосредоточили также и артиллерию. Ее авангард уже был в Мезьере. Все было готово для выступления в поход, ждали только прибытия короля. Чтобы достичь герцогства Юлиш, нужно было пройти через Люксембург, и король попросил разрешение на переход у эрцгерцога Брюссельского, но «как друг, который не собирается совершать враждебные действия» (8 мая).

Эрцгерцог дал согласие и теперь даже склонялся к мысли отослать принцессу во Францию. Он поручил Пекиусу посоветоваться с духовником короля отцом Котоном, и тот ответил, что было бы предпочтительнее «дать ей бежать». В Брюссель придет также послание коннетабля с требованием вернуть дочь. Эрцгерцог решил подготовить письмо принцу Конде в Милан с сообщением, что в этих условиях он не может удерживать принцессу в Брюсселе против ее воли и воли ее семьи. Письмо не будет отправлено…

Знал ли об этом король? Если возвращение Шарлотты предполагалось, а приготовления к войне не прекращались, значит, он преследовал другую цель. В депеше Буассизу от 2 мая король объявил, что вскоре выезжает, «дабы оказать воздействие и больше ничего не предпринимать, если обстоятельства не заставят продолжать борьбу». «Оказать воздействие» — это повторить седанский вариант: запугать противника, не произведя ни единого выстрела. Восстановить принцев Бранденбургского и Нейбургского в их правах, «не совершая никакого иного подвига», если Испания не окажет сопротивления, «в каковом случае проложить себе дорогу туда и обратно». Однако итальянская армия имела совсем другую цель. Если армия выступит, то, уж конечно, не ради военной прогулки. Зачем же тогда последние попытки вовлечь в коалицию Англию, Соединенные провинции, скандинавов, немцев, Венецию, Савойю? Нужно быть совершенным безумцем, чтобы думать, будто Габсбурги позволят себя ограбить, а так называемые союзники мобилизуют свои силы для защиты интересов короля Франции. Ришелье, рассуждая позже над побудительными мотивам короля, добавил короткую фразу: «Возможно, аппетит пришел ему во время еды». Она достаточно хорошо отражает психологическую неподготовленность короля. Генрих собирался начать войну, чтобы еще раз сыграть роль вершителя судеб Европы. Некоторые из его приближенных хотели, чтобы Франция извлекла территориальную выгоду из этой авантюры. Генрих это знал. Но он отказывался хладнокровно предусмотреть все последствия. Об этом позаботится Господь.

Отбывая к далеким горизонтам, король Франции должен обеспечить непрерывность монархической власти во время своего отсутствия. Правительство оставалось в Париже с канцлером, министрами, Вилльруа, Жанненом, и, как это ни парадоксально, с двумя высшими военачальниками, которых решили не использовать, один из них коннетабль, потому что он был стар, другой — генерал-полковник инфантерии герцог д'Эпернон, потому что он был ненадежен. Королева тоже оставалась с девятилетним дофином. Как и многие женщины, веками оставляемые сыновьями и мужьями во время войны, она будет иметь титул регентши, чтобы управлять королевством. Генрих был невысокого мнения о ее уме, но он немного приобщил ее к делам и рассчитывал на Регентский совет из 15 членов, где у нее не будет решающего голоса.

Коронация королевы

Придворная камарилья Марии Медичи была довольна, что королева получит личную власть. Кончини и его жена намекнули, что ей не хватает миропомазания, чтобы добиться повиновения подданных, то есть коронации. В Вербное воскресенье королева попросила супруга оказать ей этот убедительный знак своего доверия. Он некоторое время сопротивлялся, так как этот акт в некоторой степени ущемлял его абсолютную власть. Кроме того, подобные церемонии стоили чрезвычайно дорого, а он хотел сохранить деньги для войны. Но в конечном итоге Генрих уступил желанию королевы и назначил коронацию на 13 мая. Для этого он выбрал Сен-Дени, там обычно короновали королев Франции, там же он отрекся от протестанства. Но — зловещее предзнаменование! — это было также местом упокоения королей.

Генрих IV с большим энтузиазмом принялся за подготовку коронации Марии. В среду вечером, 12 мая, весь двор выехал в Сен-Дени. Король позаботился обо всем: «Душа моя, исповедуйтесь за себя и за меня», — советует он жене. В четверг 13 мая он наблюдал за церемонией в монастырской церкви из застекленной ложи справа от алтаря. Король следил за всем, восхищался величественностью жены, когда она принимала корону из рук кардинала Жуайеза, не скупился на комплименты: «Она никогда еще не была так красива…» Он поет вместе с совершающими богослужение литургию, предшествующую канону, замечает все движения, тихо смеется, прощая герцогу Монбазону, нечаянно разбившему стекло королевской ложи, чтобы лучше видеть. Церемонии его растрогали, и он со знанием дела объясняет присутствующим их смысл.

Вечером после ужина он вместе с королевой возвращается в Лувр. Торжественный въезд в Париж назначен на следующее воскресенье.

Генрих был немного утомлен церемониями в Сен-Дени. Возвращение в Париж приближало его к вожделенному сроку, и его охватила тревога. Снова объявился вездесущий отец Гонтье. Король неосторожно спросил его: «Ну вот, отец мой, я уезжаю к своей армии. Будете ли вы здесь молиться за меня Богу?» — «Сир, как мы можем молиться за вас, если вы уезжаете в страну, кишащую еретиками, чтобы уничтожить там последних католиков?» Генрих улыбнулся, повернувшись к присутствующим: «Чрезмерное рвение выводит из себя этого доброго человека и заставляет его так говорить». Программа следующих дней была окончательно составлена: пятница 14 мая будет посвящена делам, в субботу 15 мая состоится охота, в воскресенье 16 мая будет торжественный въезд королевы, в понедельник 17 мая — свадьба его побочной дочери Екатерины-Генриетты Вандомской с сыном коннетабля, 18 мая — свадебные торжества. В среду 19 мая король отправится на фронт по дороге на Шалон, где он возглавит армию.

Итак, война была неизбежной. Повсюду только и говорили о военных приготовлениях. Императорский посланник, говорят, произнес грозные слова: «Он не посмеет уехать. Его католические подданные его убьют». Сказал он так или нет, но эти слова выражали возбуждение, охватившее большую часть европейской общественности. Идеи о тираноубийстве вновь приобрели актуальность благодаря тезисам отцов-иезуитов и жестоким высказываниям Якова I Английского. Он не хотел уступать папе ни крупицы светской власти. По мнению сына Марии Стюарт, чудовищно признавать за народами право свергать и казнить не только законных королей, но и тиранов. Генрих об этом знал. Он также знал, что нередко тираном называют именно его. В своих «Трагических поэмах» Агриппа д'Обинье когда-то написал:

Сколь безрассуден тот, кто поздно или рано

Роль кесаря готов сменить на роль тирана!..

У народа Франция был повод роптать. Он возмущался расходами королевского двора, которые в 1609 г. увеличились до 400000 ливров, не считая расходов королевы, составляющих еще 500000 ливров. Народ возмущался расточительностью любовниц короля, безудержной картежной игрой, нескончаемым строительством. Вполне разумный налоговый пресс также вызывал недовольство, денежная реформа 1609 г. породила страх перед девальвацией у вкладчиков. Герцог Сюлли не пользовался любовью. Дворянство упрекало его в нестерпимом высокомерии.

Религиозная политика тоже воспринималась враждебно. Применение Нантского эдикта вызвало скрежет зубовный у католиков, считавших, что королевством управляют протестанты. Отказ следовать канонам Трентского собора, поддержка протестантских стран, помощь морискам Испании, отношения с Портой — все это служило доказательством того, что Беарнец скептик, перевертыш, безбожник. В своей книге «Убийство Генриха IV» Ролан Мунье отметил силлогизм, владеющий тогдашними умами. Теологи установили, что позволено убивать тиранов. Генрих — тиран. А стало быть… Повсюду обменивались недоброжелательными рассуждениями — от кабачка до монастыря, от мастерской ремесленника до спальни парламентариев. Так кто же Король — безумец или злодей? Куда он нас ведет?

Массовый психоз охватил общество. Слух о смерти короля одновременно распространился в Камбре, Анвере, Кельне и Маастрихте. Многие начали верить, что само Провидение положит конец его жизни. Как во времена Екатерины Медичи, стали вопрошать звезды. Математик Ла Бросс высчитал, что астральное соотношение для короля неблагоприятно и ему грозит серьезная опасность. Астрологи советовали Генриху остерегаться мая-месяца, кареты и ножа. Майское дерево, растущее во дворе Лувра, рухнуло у него на глазах, что привело в смятение всех присутствующих.

«Я не знаю, что это, Бассомпьер, но мне кажется, что я не поеду в Германию. Сердце подсказывает мне также, что ты тоже не поедешь в Италию», — и он несколько раз повторил: «Я скоро умру». Королева тоже сообщила ему о дурных прогнозах. «Что касается того, о чем вам говорил господин де Фонтен, — ответил он, — то жизнь моя в господней деснице. Господь сделает со мной то, что ему будет угодно». Сюлли он сказал: «Клянусь Богом, я умру в этом городе и никогда из него не выйду. Они убьют меня, ибо у них нет иного выхода кроме моей смерти».

Улица Ла Ферроннри

События пятницы 14 мая 1510 г. описывались неоднократно. Рассказы мемуаристов многочисленны, и они совпадают в большинстве деталей. Короля снова охватила нерешительность, он тщетно пытался ее побороть, но скрывал перед близкими свою тревогу. День должен был быть посвящен улаживанию незаконченных дел, последним военным приготовлениям и въезду королевы. Он очень дурно спал и, как обычно, встал на заре, оделся, потом попросил принести Часослов и прочитал молитвы, лежа в постели до шести часов утра. Затем он дал аудиенцию капитану гвардейцев, своему послу в Испании, потом Вилльруа, пришедшему поговорить с ним о савойских делах. Оставив опочивальню, он прошел по галереям, пересек сад Тюильри. Потом он присутствовал на мессе в монастыре фельянов, а оттуда снова вернулся через сад. Гиз и Бассомпьер пришли развлечь его разными забавными сплетнями. Он встретил их остротой, которая их рассмешила, потом стал вдруг необыкновенно серьезен: «Сейчас вы меня толком не знаете, но я умру в один из ближайших дней, и тогда вы поймете, чего я стою и в чем разница между мною и всеми прочими». Почти что слова Христа. Они уже не раз слышали, как он говорил о своей смерти, и по-дружески его одернули. Откуда такие мрачные мысли? Разве у него нет процветающего королевства, прекрасного здоровья, богатства, красивой жены, красивых детей, красивых любовниц? «Друг мой, придется все это покинуть», — как позже скажет кардинал Мазарини.

Потом продолжились военные заботы. Он позволил Бассомпьеру вооружить его роту на оружейном складе в Арсенале, но сначала следовало предупредить Сюлли, к которому он намерен был съездить в полдень. По возвращении в Лувр явился Фуже д'Эскюр и рассказал о необходимых приготовлениях для переправы войск через реку Семуа. Затем пришел Нерестанг, который должен был отправиться на фронт одним из первых. Когда он появился, король уже сидел за столом. Во время трапезы к нему привели маленьких принцесс, Елизавету и Кристину. Пьер де Л'Осталь принес свое новое произведение, посвященное королю. Через несколько дней Л'Осталь снова возьмется за перо и напишет «Наварру в трауре».

Встав из-за стола, он принял президента Жаннена, потом прошел к королеве со своим старым товарищем Ла Форсом. В покоях жены он прикидывался веселым, шутил с герцогиней Гиз, но мысли его были далеко. Генриху не сиделось на месте, и наконец он признался в своих сомнениях. Сюлли занемог и чувствует себя неважно. Не отправится ли ему в Арсенал, чтобы его приободрить? Но он побаивается скверного настроения своего министра и не хотел бы с ним повздорить. «Сир, — ответила ему удивленная королева, — зачем вам туда ехать? Пошлите кого-нибудь другого, у вас хорошее настроение, а там вы разгневаетесь». За десять лет до того Шекспир похожим образом описал тревогу Цезаря и страхи Кальпурнии в мартовские иды.

Король вернулся в свой кабинет отдохнуть и написать письмо. Его ненадолго прервал гонец из Венеции. Он встал, подошел к окну и положил руку на лоб: «Боже, у меня там засела одна мысль, и она меня порядком волнует», — и вернулся к жене. Там он встретил канцлера и обменялся с ним несколькими словами. Он еще задержался у королевы, нарочито балагурил и как будто находился в каком-то полусне. Поиграл с сыновьями, поговорил о пире, который будет дан в парадном зале Сите в честь королевы, и приказал Витри, капитану личной гвардии короля, поехать туда, чтобы ускорить приготовления. Тот запротестовал: если король собирается выезжать, то он, Витри, обязан сопровождать его: «Город сейчас полон несметным количеством иностранцев и приезжих». — «Полноте, — ответил ему король, — на самом деле вы хотите остаться здесь и полюбезничать с дамами. Вот уже пятьдесят лет я защищаю себя без капитана личной гвардии, обойдусь без него и на этот раз. Я хочу поговорить с господином Сюлли, иначе я не смогу заснуть». Однако он все еще не мог принять окончательного решения. «Душенька моя, так ехать мне или не ехать?» — повторял он. Наконец он решился и несколько раз поцеловал королеву. «Я только туда и обратно, не пройдет и часа, как я вернусь».

Он спустился во двор Лувра по винтовой лестнице, здороваясь со всеми, кого встречал на пути, отстранил жестом другого капитана гвардии, Пралена, который хотел его сопровождать, подошел к карете, снял плащ и остался в своей обычной одежде «из черного атласа». Поднявшись в тяжелую квадратную карету, он уселся на левую скамью, в глубине. Приглашенные сопровождать его поднялись вслед за ним, герцог д'Эпернон сел от него справа. Рядом с дверцами было два места спиной к улице. Лавардье и Роклор сели у дверцы со стороны герцога, Монбазон и Ла Форс у дверцы со стороны короля. На передней скамье напротив короля сели Лианкур и Мирбо. Было 15 ч. 45 мин. Король осведомился о дате, действительно ли сегодня 14-е?

Томившая его нерешительность угадывается по противоречивым указаниями, которые он давал относительно маршрута. Наконец, он сказал: «Поехали на кладбище Сент-Инносан!»

Несколько дворян верхом сопровождали королевскую карету, а кроме них, ливрейные лакеи, бежавшие у дверей, так как карета продвигалась медленно. Король обнял правой рукой герцога д'Эпернона и показал ему какое-то письмо. Он рассказал ему о планах д'Эскюра касательно переправы через Семуа, о них-то он и собирался поговорить с Сюлли. Проезд по улице Ла Ферроннри, которая начиналась от улицы Сент-Оноре, был очень узким из-за лавок, которые тянулись вдоль домов, стоящих вдоль кладбища Сент-Инносан. Карета въехала в этот узкий проход, почти касаясь межевых столбов одним боком, а другим — лавок. Король заметил в проезжающей рядом карете одного из своих старых товарищей Монтиньи, который был очевидцем покушения Жана Шателя. «Ваш слуга, Монтиньи, ваш слуга», — крикнул ему король.

При такой тесноте эскорт не мог оставаться у дверец кареты. Некоторые из лакеев зашли на кладбище, продвигаясь параллельно, другие побежали вперед, чтобы убрать с дороги две повозки, одну с сеном, другую с винными бочками. Один лакей задержался сзади, поправляя подвязку на чулке. Внезапно какой-то человек занял их место у дверцы. Это был свирепого вида гигант с темно-рыжей бородой, золотистыми волосами и запавшими глазами.

Этим утром он слушал мессу в Сен-Бенуа и после этого повсюду следовал за королем. Он был в монастыре фельянов, но появление там Цезаря Вандомского расстроило его планы. Тогда он стал у ворот Лувра, решив действовать, как только карета въедет под арку, но на том месте, где он рассчитывал увидеть короля, сидел д'Эпернон, и он побежал вслед за каретой.

Затор на улице Ла Ферроннри предоставил ему благоприятную возможность. Он поставил одну ногу на спицу заднего колеса, а другую — на придорожный столбик и внезапно появился в окошке дверцы. При нем был нож: тонкое лезвие с рукояткой из оленьего рога, он вытащил его левой рукой (он был левшой) и нанес королю удар между вторым и третьим ребром. От боли король непроизвольно поднял левую руку и опустил ее на плечо герцога Монбазона. Равальяк ударил еще раз, но ниже и глубже. Нож вошел по рукоятку между пятым и шестым ребром, пронзил левое легкое, перерезал полую вену и аорту. Третий удар пришелся по рукаву герцога Монбазона.

После второго удара Монбазон, который как и все остальные, ничего не понял, обратился к королю: «Что случилось, Сир?» — «Пустяки», — ответил король сначала отчетливо, а потом почти беззвучно. Ла Форс, единственный гугенот из сопровождавших, первым понял, в чем дело, и прокричал королю: «Сир, подумайте о Боге». Обмякший Равальяк продолжал стоять на колесе, с окровавленным ножом в руке. На него набросились. Камердинер короля де Сен-Мишель вырвал у него нож и хотел тут же пронзить его шпагой. Господин де Кюрсон ударил убийцу по лицу. Вмешался герцог д'Эпернон: «Не трогайте его, ответите головой». Несколько дворян поскакали вперед, чтобы предупредить о происшедшем, Лианкур — в Ратушу, Куртоме — в Арсенал. Последний натолкнулся на возбужденную группу людей, которые двигались ему навстречу с криками: «Бей, бей, пусть он сдохнет!» Им помешали расправиться с Равальяком, и они затерялись в толпе — любопытный эпизод, о которым вспомнят позже. Цареубийца был препоручен де Монтиньи, который отвел его в находившийся поблизости дворец герцога де Реца на улице Сент-Оноре. Ла Форс остался один в карете. Он набросил на короля свой плащ и попросил Кюрсона подняться в карету, чтобы поддерживать тело. В густеющую толпу крикнули, что король ранен, опустили занавески на дверцах и поспешно вернулись в Лувр.

Как только карета въехала во двор, «потребовали вина и хирурга, но уже не было необходимости ни в том, ни в другом», — напишет Пьер Маттье. Тело короля вынесли из кареты и стали поднимать на руках по лестнице, по которой он спустился полчаса назад. Генриха положили в маленьком кабинете королевы. Врач Пети обратился к умирающему с ободряющими словами, тот трижды открыл и закрыл глаза. Все было кончено. Вызвали канцлера. Королева в своих апартаментах, услыхав необычный шум, послала мадам де Монпансье узнать, в чем дело, и по ее виду поняла, что произошло нечто ужасное. «Мой сын», — крикнула она и бросилась в кабинет, где Прален горько сетовал, что не сумел защитить короля: «Мадам, теперь всем нам конец». Она упала к подножью кровати. Дофин перед этим, как и отец, отправился смотреть на приготовления к въезду королевы, но не успел покинуть пределы Лувра, как его догнал Витри и развернул карету. Когда мальчика подвели к кровати, он воскликнул: «Если бы я был там со шпагой, я бы убил негодяя». Но вечером за ужином он откровенно заявил: «Я не хочу быть королем Франции, пусть им будет мой брат, потому что я боюсь, что меня убьют, как моего отца»

В полночь с тела сняли одежду. Лицо короля стало восковым, грудь залита кровью, но черты были спокойны. Его одели в белый атласный камзол и положили на ложе в королевской опочивальне. На следующий день врачи произвели вскрытие и определили природу ранений, второе из которых было смертельным, и отметили отличное здоровье покойного: «Все другие части тела оказались целыми и здоровыми, тело было в отменном состоянии и очень красивого сложения». Внутренности поместили в вазу, которую 18 мая перенесли в Сен-Дени, а сердце в закрытой свинцовой урне поместили в серебряный ковчежец в форме сердца. Монбазон и 400 всадников отвезли его в коллеж де Ла Флеш, согласно обещанию, данному когда-то иезуитам.

После бальзамирования тело положили в гроб и выставили в большой комнате, расположенной между кабинетом и галереей, покрыли золотой парчой ложе, установленное между двумя окнами, выходящими на Сену. Гроб стоял 18 дней в этой комнате, где ежедневно служили 6 месс с песнопениями и 100 месс без песнопений. 10 июля гроб был перенесен в зал Кариатид. Его поставили под большим парадным ложем, на которое положили манекен короля из ивовых прутьев, одетый в коронационные одежды. Сложенные руки и голова были из воска. По древнему королевскому обычаю слуги несколько дней два раза приносили королю пищу, как если бы он был живой. 25 июня пришел Людовик XIII окропить тело святой водой. Только 29 июня начались настоящие похороны Генриха IV, земное существование которого символически продлили, чтобы показать, «что во Франции король не умирает». 29 июня гроб перенесли в Собор Парижской Богоматери для первой церемонии, на которую шла нескончаемая процессия представителей государственных органов и различных слоев населения. 30 июня похоронный кортеж отбыл в Сен-Дени, где 1 июля состоялось погребение.

Глава шестая

Благословенный король

«Четырнадцатого числа месяца мая король Генрих Великий был подло убит на улице Ла Ферроннри гнусным и злобным плебеем по имени Равальяк, который затем был казнен на Гревской площади. Да упокоит Господь душу нашего доброго короля и господина».

Потрясенная общественность

Однако в рассказах о 1610 годе слышится несколько нестройных голосов, которые доказывают, что враждебное течение 14 мая не исчезло. Некий старый иезуит, узнав в Праге о гибели короля, не смог сдержать радости и спросил, кто же теперь унаследует престол, ведь все дети королевы незаконнорожденные. 14 мая в Париже один рантье сказал: «Это был добрый удар». Его арестовали, но потом выпустили. 15 мая «один подлый пьяница, сидя в кабачке, заявил, что Равальяк „поступил, как честный человек, и что он закажет по нему панихиду“». 28 и 29 мая в Париже и Оксерре арестовали двух субъектов, восхвалявших убийцу. 16 июня приговорили к галерам четырнадцатилетнего подмастерья, сказавшего, что он намеревался убить короля и королеву. 18 июня была арестована дочь прачки за такие же кровожадные речи.

19 июня произошел странный случай. Прево Пливье, отец двух иезуитов и человек с дурной репутацией, считавшийся казнокрадом и взяточником, играл в своем городе в шары в тот самый час, когда Равальяк убивал короля. Он объявил своим товарищам: «Король умер, его только что закололи». До этого он уже говорил подобное, но после свершившегося факта совпадение показалось подозрительным, и его заключили в тюрьму Консьержери. В том же месяце в Этампе был казнен один дворянин за то, что злословил о короле и королеве и утверждал, что корона принадлежит принцу Конде. В Риме папа приговорил к галерам молодых людей, пивших за Равальяка.

И хотя это были единичные случаи, но они все же свидетельствуют о брожении умов в первые месяцы 1670 года, а также о том, что некоторые фанатики считали Конде законным наследником короны. И все-таки горе охватило всю Франции. «Было тяжко смотреть, как во всех провинциях Франции, — писал Пьер де Л'Этуаль, — бедные поселяне растерянно стоят на дорогах, чтобы узнать от проезжающих о подробностях произошедшего. И когда узнавали, то расходились по полям, как овцы без пастуха, плача, крича и стеная». Боссюе позже скажет: «Среди нас нет таких, кто бы не слышал от отца или деда не только о возмущении этим мерзким деянием, но и о скорби, подобной той, которую причиняет детям кончина доброго отца».

Протестанты не отставали от других. Уж они-то потеряли больше всех. 16 мая на проповеди в Шарантоне пастор Мулен взволновал присутствующих до слез, Морней разделил свое горе с именитыми гражданами Сомюра: «Господа, я здесь, чтобы сообщить вам печальное и страшное известие. Наш король, величайший из тех, кого знал христианский мир за последние пятьсот лет, тот, который пережил столько бедствий, опасностей, осад, битв и покушений, пал под ударами презренного подонка, за один миг одевшего в траур наше государство и наполнившего слезами глаза всех добрых французов».

Народ действительно осиротел. Все забыли о том, что надвигалась война и оплакивали того, кто принес мир, сражаясь против насилия, беспорядков и мятежей. Были веские основания опасаться наступления эры новых междоусобных войн. Реакция народа была такой недвусмысленной, что принцы, которые, возможно, развязали бы фронду уже в мае, сначала тесно сотрудничали с регентшей и только через несколько месяцев принялись за свои козни. Если и существовал заговор с целью посадить на трон Конде, то от него быстро отказались.

Суд над Равальяком

Суд над Равальяком был, естественно, предметом всеобщего внимания. Парижане сразу же заподозрили испанский заговор, и пришлось выставить стражу у дома испанского посла, чтобы защитить его от народного гнева. С 23 мая толпа стала обвинять иезуитов.

Кто же был этот человек, замысливший убить короля? Мечтатель, мистик, фантазер. Это сразу поняли и по его словам, и по клочкам бумаги, найденным у него при обыске, — там были молитвы и какие-то таинственные знаки. Протокол допроса он подписал: «Равальяк. Да пребудет всегда Иисус победителем в моем сердце». У него была найдена также ладанка, где, как его уверил ангулемский монах, находилась щепка от Святого Креста, но на самом деле оказавшаяся пустой.

Следствие установило его происхождение. Он родился в Ангулеме в 1578 г., следовательно, ему было тридцать два года. Сначала был слугой, потом школьным учителем, потом даже судейским стряпчим, но его влекло религиозное поприще. Он поступил в монастырь фельянов, но там сочли его слишком неуравновешенным и продержали всего три недели. Потом он обратился к иезуитам, которые не захотели принять послушником такого экзальтированного человека. У него действительно были галлюцинации, он видел огонь, витавшие в воздухе облатки, чувствовал запах серы. Слава Господа была для него превыше всего. А в тавернах и на постоялых дворах он слышал из уст солдат, что король отказывается обратить в католичество гугенотов, более того, он их поддерживает и хочет объявить войну папе и перенести Святой престол в Париж. А воевать с папой — значит воевать с самим Господом.

Поэтому он был одержим идеей отвратить Генриха IV от его нечестивых планов. В начале года он дважды пытался его предупредить, один раз в январе в Лувре, куда его не пропустили, второй раз рядом с кладбищем Сент-Инносан, где он увидел короля в карете и крикнул ему: «Я говорю с вами от имени Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии». На него, естественно, никто не обратил внимания. Отчаявшись повлиять на короля, он вернулся в Ангулем. Там его миролюбивые настроения изменились. Желание умертвить короля возникло у него на Пасху, и он, с одобрения своих исповедников, вернулся в Париж. Там он украл нож и смастерил к нему прочную рукоятку. Но его снова охватила нерешительность, он испугался, сломал лезвие ножа и отправился в Ангулем. В дороге, в Этампе, он почувствовал, как проникается сверхъестественной силой, тогда он сделал новое лезвие, наточил его на камне и вернулся в Париж.

Как Пьер Баррьер и Жан Шатель, он тоже был одиночкой, поддавшимся влиянию общественного мнения. Из проповедей он знал о теории относительно тираноубийства и стал считать этот акт своим наивысшим предназначением. Разумеется, судьи хотели дознаться, не существует ли заговор, но он и под пытками утверждал, что совершил преступление по собственному почину. Он сделает это и в свой последний час, в страшных мучениях, которых мы не станем описывать, в тот самый момент, когда ложь могла стоить ему вечного проклятия и когда несчастный уже не мог ни на что надеяться. Он повторял, что задумал и совершил убийство в одиночку, совершенно самостоятельно.

Доставленный 27 мая на Гревскую площадь на казнь, он изумился ярости толпы. Судя по тому, что он слышал в последние недели, он был уверен, что выполняет народное чаяние. А толпа неистовствовала, она даже пыталась тем или иным способом участвовать в казни и проявляла кровожадность, подобную той, что некогда охватила убийц в Варфмомеевскую ночь.

Один юноша, воскликнувший «Какая жестокость!», едва не стал жертвой самосуда.

Версия убийцы-одиночки была принята. Следствие длилось недолго, ибо признания Равальяка не вызывали никаких сомнений. Однако смерти короля так желали, столько раз ее предсказывали, кое-кому она была так полезна, что поводы для подозрений все же оставались. Но кто? Иезуиты или кто-то другой?.. Подозрительная смерть прево Плювье в тюремной камере направила взоры на закоренелых заговорщиков — графа д'Антрага и его дочь, маркизу де Верней. Через несколько месяцев после казни разразился скандал. Некая мадемуазель д'Эскамон, посещавшая аристократические дома как посредница в различных делах, много чего слышала и видела, пока жила у маркизы и ее сводной сестры Шарлотты-Екатерины д'Антраг. В январе 1611 г. она рассказала, что после неоднократных попыток поговорить с королем, с королевой Марией или отцом Котоном, ей удалось войти в доверие к королеве Маргарите, которой она сделала страшные признания: герцог д'Эпернон и маркиза де Верней состояли в сговоре, и это именно они манипулировали Равальяком и направляли его руку.

Мадемуазель Эскамон была арестована, и начался новый судебный процесс. Регентша и герцог д'Эпернон пытались остановить судебное следствие, но судьи — президент Сегье и первый президент Ашиль де Арле — отвергли их просьбы и продолжали дознание. Маркиза де Верней четырежды подвергалась допросам, и когда у президента Арле спросили, какие доказательства имеет Эскамон для обвинения самых знатных людей королевства, он воскликнул: «Их больше, чем достаточно!» 5 марта был вынесен первый приговор о содержании в тюрьме мадемуазель Эскамон, а через две недели старого президента Арле отправили в отставку. Судебное следствие продолжал новый человек, и окончательным вердиктом клеветница была приговорена к пожизненному заключению.

Другое разоблачение исходило от бывшего солдата из полка Бирона Пьера Дюжардена, но позже, в 1615–1616 гг. Заключенный в Консьержери после своих первых признаний, Дюжарден утверждал, что в 1609 г. находился в Неаполе, где встречался с бывшим секретарем Бирона Шарлем Эбером и бывшим лейтенантом крепости Шатле Ла Брюйером. Они искали тогда убийцу, чтобы послать его в Париж, но тут появился Равальяк с рекомендательными письмами от д'Эпернона и предложил свои услуги. Потом, как заявил Дюжарден, один испанский иезуит уговаривал его взять на себя ту же миссию, и он сразу же сообщил королю о планах, угрожающих его жизни.

Дело Равальяка остается одной из самых больших загадок французской истории, и не стоит ввязываться в этот туманный спор, не имея новых доказательств. Само существование заговора с целью умертвить короля полностью отрицать нельзя. То, что в Неаполе, Милане, Брюсселе, очагах яростной оппозиции французской политике и прибежищах эмигрировавших сторонников Лиги и Бирона, пытались завербовать убийц, следует из свидетельств Дюжардена и из многих других косвенных улик. Этим объясняются слухи о смерти Генриха IV во Франции и в Европе еще до свершившегося факта, подозрительные разговоры в тавернах, а также взрыв нескрываемой радости в некоторых католических кругах.

И все же, когда читаешь заявления мадемуазель Эскамон и Дюжардена, то их описание Равальяка не согласуется с тем, что мы знаем об этом человеке. Можно ли представить себе бедного малого из Ангулема, щеголяющего в ярко-красном бархатном камзоле в испанских кругах Неаполя и утверждающего, что убьет короля, в то время как подлинный Равальяк поначалу пытается мирным путем убедить короля изменить свое поведение? И почему мадемуазель Эскамон, приглашенная королевой Маргаритой, чтоб описать Равальяка, сравнила его с маленьким и черноволосым пажем королевы, тогда как он был рыжеволосым великаном? И почему этот человек, которого якобы поддерживал герцог д'Эпернон, так долго пребывал в колебаниях, одиночестве и в такой нищете, что когда его арестовали, в кармане у него обнаружилось лишь несколько су?

Однако заговор против жизни короля герцога д'Эпернона и маркизы де Верней, каким его описывает мадемуазель Эскамон, как и заговор в Неаполе, имеют все признаки правдоподобности, если их датировать концом 1608 г. Это был момент, когда маркиза пыталась в последний раз обрести высокое положение. Потерпев неудачу с королем, она стремится выйти замуж за герцога Гиза, которого тоже вынуждает подписать обязательство вступить с ней в брак. Она, вероятно, надеялась, также на поддержку испанских агентов, когда намеревалась предъявить права своего сына Гастона де Вернея на французский трон, если король исчезнет со сцены и будет признано внебрачное рождение дофина.

Именно в этот период вполне вероятно, что Равальяк, которого д'Эпернон мог знать, будучи наместником Ангулема, посещал резиденции семьи д'Антрагов и содержался там из милости в надежде использовать его экзальтированность в определенных целях. Он мог найти приют и в замке Малерб или во дворце любовницы д'Эпернона, мадемуазель де Тилле. В депеше венецианского посла Фоскарини утверждается, что мадемуазель де Тилле признала, что принимала его много раз у себя дома и обеспечила ему средства для существования, что подкрепляет заявление мадмуазель Эскамон.

И тем не менее! Духовная эволюция цареубийцы проходила самостоятельно. Подверженный влиянию толков, особенно в общественных местах, он предстает человеком нерешительным, терзаемым угрызениями совести, а совсем не управляемым на расстоянии агентом.

Между 1608 и 1610 гг. положение маркизы де Верней сильно изменилось. Генриетта смирилась со своей отставкой, она живет больше в Вернее, чем в Париже, и при содействии Кончини сближается с королевой. Что она могла выиграть со смертью короля? Ничего, и будущее это покажет — ничего для себя, ничего для своих детей. Брак ее дочери Габриель-Анжелики с сыном герцога д'Эпернона в 1522 г., через 12 лет после смерти короля, свидетельствует о ее связях с герцогом, это очевидно. Но это еще не доказательство их преступного сговора. Соучастие Марии Медичи, в которое верили многие историки, еще менее правдоподобно. Да, ею манипулировали Кончини, это видно по планам испанских браков, а также по тому, что она потребовала коронации. Однако существует слишком большая дистанция между политическими амбициями, подогреваемыми ее окружением, и убийством, которое предполагает не только ненависть, но также энергичный характер и скрытность, что никак не вяжется с тем, что мы знаем о флорентийской банкирше. События, последовавшие за смертью короля, тоже не дают оснований предполагать, что у нее был некий замысел, связанный со сменой курса: королева продолжит войну и на некоторое время сохранит Сюлли. События регентства будут плодом естественного развития, а не следствием гибели короля.

По поводу д'Эпернона и Кончини сомнения существуют. Их тайная связь с Испанией, можно сказать, достоверный факт. События 1609 г. сделали их положение более опасным, по крайней мере более шатким, Генрих злился на семейство Кончини за их темные дела с Мадридом, а д'Эпернон и в это время стал более чем когда-либо самостоятельной величиной, впрочем, он никогда не умел вписываться ни в одну из систем. Король, знавший его с юности, сохранял за ним высокие посты, но никогда ему, в сущности, не доверял. Если говорить о драме 14 мая, то для сговора Равальяк — д'Эпернон отсутствуют доказательства. То, что ангулемский фанатик был бывшим протеже герцога, возможно, а вот то, что он был еще и убийцей, подосланным герцогом, почти невероятно.

Генрих и его легенда

Слава короля не сгинула вместе с ним. Правда, панегирики начались еще при его жизни. Первая «Генриада» датируется 1594 г. Это произведение Себастьяна Гарнье «Я хочу воспеть в своих стихах Великого Генриха, этого благословенного короля-воина». Но в 1610 и 1611 гг. был воздвигнут агиографический памятник, которого не удостоился ни одни монарх, разве что Наполеон. Забыв обо всех прежних недомолвках, ораторы сотрясали своды церквей Франции и Наварры своим красноречием. Из-под типографских прессов выходили бесчисленные эпитафии. Их заглавия показательны: «Плач по королю», «Траурная речь», «Рыдания безутешной Франции», «Окровавленная сорочка», «Книга скорбных песнопений».

Во славу короля были использованы все литературные жанры. Например, подражание плутарховским сравнительным жизнеописаниям. Сюлли опубликовал еще в 1609 г. «Краткое описание жизни Генриха-Августа IV, победоносного и непобедимого короля Франции и Наварры». В 1615 г. он выпустил «Параллельное жизнеописания Цезаря и Генриха Великого» в стихах. Те же параллельные биографии вышли из-под пера Антуана де Бандоля в 1609 г. и Андре Дюшена в 1610 г. Театр тоже внес свою лепту. Клод Бийар написал «Трагедию о Генрихе Великом», нечто вроде античной трагедии с хором, где жизнь короля подчинена велениям Рока. Чтобы облагородить посмертный образ короля, автор переносит злодеяние Равальяка на время, когда Генрих отправляется в крестовый поход против турок.

Потом появились бесчисленные биографии: Жюля Палеюса в 1614 г., Батиста Леграна в 1633 г., Пьера Маттье в 1620 г. и др. Золотой век Генриха был уже описан Леграном в «Исторической декаде»: «Крестьянин спокойно ел свой хлеб и без страха впрягал в свою телегу быков, ягнята вольготно резвились на лугах…»

А вот метр Гильом в 1612 г. отправляется в царство мертвых, чтобы отыскать там короля. Через два года тень Генриха IV спускается на землю, чтобы дать Людовику XIII советы, необходимые для справедливого царствования.

В этих восхвалениях все допустимо. Благословенное время Генриха IV используется поочередно поборниками Фронды против Мазарини, а роялистами — против Фронды. Генрих всегда предстает как творец свободы французов и как монарх, прислушивающийся к Парламенту. Слава Генриха немного померкла при его внуке Людовике XIV, для которого он был только предком, но никак не законоучителем и образцом для подражания. Однако биография, заказанная в 1661 г. Ардуену де Перефиксу и предназначенная для обучения молодых принцев, имела шумный успех. Это был первый «дайджест» жизни короля, который будет переиздаваться вплоть до XIX века.

Но апогеем культа Генриха IV стал XVIII век. Это было время «доброго короля» Генриха, время безудержного прославления отца народа, благодетеля, жизнелюба, борца за веротерпимость, философа, волокиты и весельчака. Регент кичился тем, что похож на Беарнца внешностью, распутством и, конечно же, мудростью. Под впечатлением рассказов де Комартена, который не уставал восхвалять доброго короля, Вольтер решил написать «Генриаду» (1723), эпопею на национальную тему. Произведение имело огромный успех и вдохновило художников, использовавших его сюжеты в исторической живописи вплоть до Революции. Политика великого короля, направленная на развитие французских ремесел, вызывала ностальгию у экономистов Просвещения, эпоха «возвращения к природе» признавала в нем своего предтечу. Театр ставил эпизоды из «Генриады». Огромный успех пьесы Колле «Охота Генриха IV» подвигнул других драматургов на развитие той же тематики.

В последние годы Старого Режима несравненный Беарнец использовался оппозицией: у его статуи на Новом мосту сжигали чучела непопулярных министров. В 1788–1789 гг. культ Генриха IV возродился как реакция против версальской монархии, и 6 октября Байи встретил Людовика XVI следующими словами: «Генрих IV завоевал свой народ, теперь народ завоевал своего короля». Последнее надгробное слово было произнесено 21 мая 1792 г. в Ла Флеше. Падение монархического режима повлекло за собой и падение легендарного короля. Статуи были сброшены с постаментов, сердце сожжено, тело осквернено, как когда-то Жанна д'Альбре поступила с останками родителей своего мужа.

Но остракизм длился всего несколько месяцев. Бонапарт, большой почитатель национальной славы, восстановил стелу в Иври, и историографы снова принялись за работу. Возвращение Бурбонов придало новую актуальность культу Генриха IV. Въезд Людовика XVIII в столицу сравнивался с въездом Беарнца, и Новый мост занял привилегированное положение в церемониях 4 мая 1814 г. Изображение короля украшало орден Почетного Легиона с 1814-го по 1848-й. В 1818 г. Генриху IV воздвигли новую конную статую вместо той, которая была расплавлена во время Революции. Вторая конная статуя была установлена у ворот Ратуши. Все художники романтической школы состязались в изображении образа народного короля: Жерар, Энгр, Руже и другие.

Искажающим тенденциям политики история стремится противопоставить более беспристрастный взгляд. Многие французские историки — Пуазон и Мишле, Аното и Робике, Вессьер и Казо — искали истину, которую не так-то легко найти. Сын Жанны д'Альбре трудно приноравливается к примитивным школьным учебникам и не поддается любым попыткам подогнать его под какую-нибудь тривиальную рубрику.

Удовольствуемся же тем, что он был живым человеком, и в конце этой книги вспомним о словах, сказанных Генрихом IV своим близким за несколько часов до смерти: «Сейчас вы меня толком не знаете, но я умру в один из ближайших дней, и тогда вы поймете, чего я стою и в чем разница между мною и всеми прочими».

Генеалогическое приложение

КАПЕТИНГИ, ВАЛУА И БУРБОНЫ

ВАЛУА

ПРЕДКИ И ПОТОМКИ ГЕНРИХА IV

16 КОЛЕН ГЕНРИХА IV

ЛОТАРИНГСКИЙ ДОМ И ГИЗЫ

Content

Жан-Пьер Баблон
Генрих IV

Предисловие

Часть первая

Наш Генрих

Глава первая Наварра и Бурбоны

Генрих д'Альбре

Жанна д'Альбре

Антуан Бурбонский

Глава вторая Детство в По 1553

Любовь украдкой

Рождение нового Геракла

Крещение принца Вианского

Глава третья Маленький беарнец 1554–1559

Представление французскому двору

Маленький регент

Маленькие горцы

Грозный год (1559)

Глава четвертая Наваррец и гугенот 1559–1560

Наварризм

Аристократы и реформация

Амбуазский заговор

Глава пятая Воспитание принца 1561–1564

Гугенотская осень

Отец и сын

Наваррскии коллеж

Безукоризненный дворянин

Глава шестая Путешествие по Франции 1564–1566

Путешествие

Возвращение в Париж

Глава седьмая Первый мятеж: Ла Рошель 1567–1570

Протестантский Беарн

Бегство

Отступление адмирала

Глава восьмая Кровавая свадьба 1570–1572

Теща и свекровь

Смерть королевы Жанны

Лето в Лувре

Свадьба

Варфоломеевская ночь

Глава девятая Заложник 1572–1575

Осада одураченных

Первые «политики»

Месье и недовольные

Возвращение короля Польши

Бегство Месье

Бегство короля Наваррского

Глава десятая Второй мятеж: Гиень 1576–1578

Какое место занять?

Мельник из Брабасты и угольщик из Капшико

Первый гугенотский штаб

Глава одиннадцатая Партия в шахматы 1578–1579

Игра королевы

Партия Беарнца

Глава двенадцатая Тщетные усилия любви 1576–1582

Ад в По

Рай в Нераке

Война влюбленных

Взятие Каора

Мир короля Наваррского

Глава тринадцатая Коризанда 1582–1584

Героиня

Двор короля Наваррского

Марго у позорного столба

Часть вторая

Путь к трону

Глава первая Престолонаследник 1584–1585

Салический закон

Экономический кризис

Самозащита католиков

Старания обратить престолонаследника в католичество

Переговоры с герцогом д'Эперноном

Рождение Лиги

Осуждение гугенотского претендента

Стремление выжить

Глава вторая Война в Пуату 1585–1587

Возобновление войны по-гугенотски

Монтобанский манифест

Возвращение в Сентонж

Новая игра королевы-матери

Глава третья Кутра 1587–1588

Политическая обстановка

Жуайез в Пуату

Битва при Кутра

Смерть принца Конде

Глава четвертая Пробный камень Май 1588 — август 1589

Парижские баррикады

Генеральные штаты в Блуа

Собрание представителей протестантских церквей

Расправа с Гизами

Сближение двух королей

Посольство Плесси-Ле-Тур

Два Генриха сражаются за общее дело

Глава пятая Добрый король для добрых французов 2 августа 1589 года

Гимн монархии

Трудный выбор аристократов

Глава шестая Арк и Иври Август 1589–1590

Противостояние

Битва при Арке

Штурм парижских предместий

Турская пауза

Битва у Иври

Блокада столицы

Снятие блокады

Глава седьмая Буря 1591–1592

Трудный выбор

Габриель

Вторая нормандская кампания

Третья партия

Вынужденная мера

Глава восьмая Месса короля 1592–1593

Раскол парижского общества

Генеральные штаты лиги

Последняя миссия Морнея

Совещания в Сюрене

Смертельный прыжок

Отречение в Сен-Дени

Глава девятая Освобождение 1593–1594

Великая скорбь гугенотов

Коронация в Шартре

Вступление в Париж

Милосердие Беарнца

Эпидемия присоединений

Глава десятая Расплата 1594–1598

Покушение Жана Шателя

Фонтен-Франсез и взрыв патриотизма

Папское отпущение грехов

Амьенский сюрприз

Вервеннский мир

Глава одиннадцатая Неудавшаяся королева 1592–1599

Начало страсти

Принцесса Постоянство

Великий бастард Франции

Фаворитка

Почти королева

Двусмысленность развода

Пасхальная неделя

Часть третья

Первый Бурбон

Глава первая Королева, дофин

Принцесса Тосканская

Генриетта д'Антраг

Савойская война

Прибытие королевы Франции

Рождение дофина

Королева Маргарита

Любовницы

Глава вторая Мятежи 1601–1606

Ропот дворян

Заговор Бирона

Огорчения 1603 года

Заговор маркизы

Дело герцога Бульонского

Глава третья Имперская монархия

Два блока

Матримониальные планы

Холодная война с Испанией

Имперская идея и «Великий план»

Глава четвертая Спокойные годы 1606–1609

Сумерки бога

Придворные развлечения

Балет королевы

Невинное похищение

Глава пятая Проклятый король 1609–1610

Новая французская армия

Непопулярная война

Коронация королевы

Улица Ла Ферроннри

Глава шестая Благословенный король

Потрясенная общественность

Суд над Равальяком

Генрих и его легенда

Генеалогическое приложение