Сара Кравен

Пламя дьявола

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Редкие крупные хлопья снега начали, кружась, падать со свинцового неба, когда Рэчел Кричтон, отпустив такси, взбегала по каменным ступенькам к парадному входу. Она торопливо позвонила, и почти мгновенно дверь была открыта высокой худощавой женщиной, одетой в аккуратное темное платье. Радостная улыбка на миг смягчила напряженное выражение ее лица.

— О, мисс Рэчел, наконец-то вы приехали. Он без конца спрашивает о вас. Доктор Кингстон хочет перевезти его в клинику Мордаунт, а он не желает никуда ехать. Сказал, что прежде должен увидеть вас. Он довел себя до такого состояния, — а ему ведь это нельзя, мисс Рэчел!

— Знаю, — Рэчел успокаивающе пожала руку экономки. Даже прослужив двадцать лет, миссис Терстон все еще не привыкла к тому, что сэр Жиль Кричтон самоуверенно отбрасывает саму мысль о том, что его малейшее желание может быть не исполнено.

— Я выехала, как только мне сообщили. Как… как он? — Она сделала рукой беспомощный жест. — Этого я меньше всего ожидала. Казалось, что он совершенно оправился от последнего приступа…

Она помолчала и заметила, как миссис Терстон чуть покачала головой.

— На этот раз дело плохо, мисс Рэчел, еще хуже. Потому-то доктор Кингстон и хочет перевезти его в клинику. Он заявил ему, что не может быть уверен в том, что сэр Жиль будет соблюдать режим. — Она судорожно сглотнула. — Я была с ним, когда это случилось, и подумала, что мы его потеряем, это уж точно.

— Ой, Терсти! — Рэчел взглянула на нее с отчаянием. — Должно быть, для тебя это было ужасно. Мне следовало быть здесь — пьеса не идет уже больше недели.

— Это мало что изменило бы. — Миссис Терстон, казалось, сделала усилие, чтобы успокоиться, и стала помогать Рэчел снять пальто. — Сэр Жиль практически не был дома последние две недели. Он мотался между поместьем и Лондоном почти каждый день. На прошлой неделе он даже один раз переночевал там. А когда я попробовала напомнить ему о словах доктора, он мне чуть голову не оторвал. Естественно, я больше не стала вмешиваться, а теперь вот думаю: может, если бы я не сдалась так быстро, этого и удалось бы избежать.

— Не думаю, дорогая Терсти. Тебе не следует винить себя. — Рэчел тихонько вздохнула. — Мы обе знаем, каков бывает дедушка, когда ему что-нибудь втемяшится в голову. Но что он мог делать в Лондоне? Он ни на что не намекал?

— Ни на что, мисс Рэчел. — Пожилая женщина поколебалась и добавила: — Но он казался… другим. Более похожим на того, каким он был раньше. Я подумала: может, это имеет какое-то отношение к мистеру Марку?

— Я так не думаю, Терсти, — мягко сказала Рэчел. — Но мы все-таки можем надеяться. А теперь мне лучше подняться наверх.

Она взбежала по широкой лестнице, ведущей на второй этаж, к спальням, и повернула с лестничной площадки к большим двойным Дверям комнаты, расположенной в дальнем конце коридора. Пока она шла по коридору, эти двери распахнулись, и навстречу ей вышел стройный седовласый мужчина. Он казался усталым и обеспокоенным, но глаза его вспыхнули от удовольствия при виде Речел, и он, точно заговорщик, поднес палец к губам, оглядываясь на комнату, из которой только что вышел.

— Дядя Эндрю, — прошептала она, — как он?

— Не хуже, но и не лучше, — ответил он тихо. — Твой приезд может ему помочь. Он принял успокоительное. Надеюсь на тебя, Рэчел: ты не позволишь ему ни в коем случае возбуждаться. Теперь, когда ты здесь, я организую транспорт.

Он потрепал ее по щеке и направился к лестнице.

В спальне было очень тепло. В старомодном камине горел огонь, и его свет да еще огонек затененного ночника слабо освещали комнату.

Ее дед лежал на высоких подушках с закрытыми глазами. Он был очень бледен, и синеватый оттенок кожи вокруг рта напугал ее. Но она постаралась ничем не выдать свой испуг, когда шла по ковру к его кровати. Ее стройные ноги в туфлях на низком каблуке двигались совершенно бесшумно. Рядом с кроватью стояло кресло, и Рэчел опустилась в него, ожидая, когда дед сам откроет глаза и заметит ее.

Наконец глаза его открылись. Они оставались все еще ярко голубыми, хотя прежний их блеск был отчасти приглушен. Мгновение сэр Жиль смотрел на нее, не узнавая, потом взгляд его стал осмысленнее, сфокусировался, и он выговорил:

— Итак, ты наконец здесь.

Рэчел заставила себя не обратить внимание на эти его первые слова, забыть, что, раз уж он постоянно ездил в Лондон, как сказала миссис Терстон, то у него была возможность связаться с нею, если ему того хотелось. Однако он не воспользовался этой возможностью. Она заставляла себя забыть также и о том, что этот оттенок упрека всегда присутствовал в любом его обращении к ней. Всегда с самого рождения, когда вместо долгожданного наследника, родилась девочка. Его отношение к ней не изменилось даже после рождения Марка, то есть через два с половиной года.

Она склонилась над кроватью и коснулась губами его щеки.

— Я здесь, дедушка. Могу я дать тебе попить или сделать что-нибудь еще?

— Нет, дитя. — Усилие, с которым он говорил, казалось, очень утомляет его. Он начал задыхаться. — Просто… послушай… — Он снова прикрыл глаза и лежал, не шевелясь, как бы собираясь с силами и мобилизуя внутренние резервы. Она стала уже беспокоиться, когда он наконец произнес: — Ты получала что-нибудь от Марка?

— Нет, дорогой, — нежно ответила она. — Ни словечка.

Он слегка кивнул.

— Это неважно. Я… знаю, где он.

— Знаешь? — Рэчел почувствовала в глубине души гнев. — И ни разу не сказал мне? Ни разу!..

— Я сейчас и говорю, дитя, — прервал он сердито внучку, и она сдержалась, вспомнив слова доктора о том, что ему никак нельзя возбуждаться. — Я узнал совершенно случайно. Я должен был встретиться в городе со старым Грейнджером. После этого мы обедали в клубе, и к нам подошел Ларри Форсит. Помнишь его?

— Кажется, — почти механически ответила Рэчел: ее ум был еще занят новостью, которую она только что узнала. — Кажется, он был на дипломатической службе?

Ее дед хмыкнул:

— Все еще там. Он пару лет прожил в Колумбии. Именно там он и встретил Марка менее трех недель назад.

— В Колумбии? — Рэчел покачала головой. — Уж очень это невероятно. Он уверен, что то был Марк?

— Разумеется, уверен! — Голос сэра Жиля стал раздраженным. — Он сразу же узнал его, да и Марк узнал м-ра Форсита. Он обедал с семьей Аврилесов. Сеньор Аврилес — один из самых известных юристов в Боготе, по словам Ларри.

— С Марком в университете учился некий Аврилес, но я не знала, что он колумбиец. И не считала, что Марк был в особенно близких отношениях с ним.

“Однако, — подумала она, — с чего бы мне об этом знать?” Марк никогда не рассказывал ей о своих друзьях, и Рэчел научилась сдерживать любопытство, зная, что любому поползновению на покровительство с ее стороны будет дан резкий отпор.

Она слегка нахмурилась:

— А м-р Форсит не знает, что там делал Марк?

— Ну, разумеется, нет. Он решил, что я обо всем этом осведомлен, и мне пришлось оставить его в этом заблуждении. Или ты считаешь, что я должен был сообщить ему о наших семейных делах?

Сэр Жиль бросил на нее сердитый взгляд из-под пушистых белых бровей, и Рэчел поспешила сказать:

— Нет-нет. Это было глупо с моей стороны. Марк передал что-нибудь через него?

— Очевидно, ему нечего было сказать, — коротко ответил ей дед. — Потому я и спросил тебя: не получала ли ты вестей от него. Мне пришло в голову, что теперь, зная, что нам известно его местонахождение, он может связаться с нами.

Некоторое время он молчал, задыхаясь. Рэчел тоже молчала, вспоминая прошлое. В их семье и раньше бывали ссоры, иногда довольно крупные, как, например, в тот раз, когда она объявила о своем намерении пойти в драматическое училище. Но все-таки тогда она чувствовала, что этот скандал не слишком-то серьезен. Дедушка был раздражен тем, что она решила стать актрисой, и достаточно свирепо выразил свое мнение об этой идее. Но она всегда подозревала, что он отчасти делает вид, что так сильно сердится. На самом деле его мало волновало, чем будет заниматься Рэчел и где она будет работать. Он был совершенно уверен, что любая ее работа просто заполнит время до ее замужества.

С Марком все было по-другому. Дед всегда планировал — и никогда не делал из этого секрета — жизнь Марка по-своему. Ни в одном из этих планов не были учтены откровенная страсть Марка к геологии и его желание учиться в университете. Много сердитых слов было сказано обеими сторонами. Но в конце концов Марк своего добился. “Как это и случалось обычно”, — мрачно подумала Рэчел. Возможно, дедушка решил, что это просто мальчишеский каприз, от которого Марк со временем сам откажется, если ему не будут сопротивляться. Только получилось все вовсе не так. Когда он окончил университет, то начал искать работу геолога и не собирался уступать не очень-то деликатному нажиму, направленному на то, чтобы заставить его стать членом семейной фирмы.

Вот когда разразился настоящий скандал. Рэчел в то время приехала в Эббот Филл на выходные и стала беспомощным свидетелем: ее дед и брат готовы были разорвать друг друга на части. Ни один из них не желал понять точку зрения другого или даже допустить, что таковая может существовать… Все выходные были наполнены скрытой враждебностью и напряжением. “Дед и внук походили на дуэлянтов, выбирающих оружие и занимающих позицию”, — думала Речел. Но первыми выстрелами они обменялись в воскресенье, во время обеда, как раз, когда она начинала уже надеяться, что открытого противостояния удастся избежать. Они быстро перешли от намеков к прямым нападкам. Оба все больше сердились и все более категорично отказывались выслушивать мнение противной стороны. Рэчел, сидевшая между ними, ничего не могла поделать. Она с трудом преодолевала желание закрыть руками уши, чтобы не слышать, какие жестокие и несправедливые слова они бросают друг другу.

— Ты будешь нищим, мальчишка, слышишь? Нищим!

Сэр Жиль ударил кулаком по столу так, что серебро и бокалы подпрыгнули.

— Что ты можешь получать в низкой должности на нищем отделении университета, проводя каникулы со старыми девами в экспедициях и разыскивая ракушки. Разве это жизнь для Кричтона?

— Боже мой, да меня уже тошнит от тебя! — Марк вскочил, лицо у него побагровело от ярости. — От тебя и от предвзятого отношения ко всему, что выходит за рамки твоего очень ограниченного опыта! Ты ведь даже понятия не имеешь о заработной плате крупного геолога, работающего в наши дни в нефтяной промышленности!

— Крупный геолог — ты?! — Сэр Жиль издевательски засмеялся. — До этого пройдут годы, мальчишка, годы, чтобы добиться такого положения в любой профессии. А ты даже не получил почетной степени. Ты прибежишь через год со стонами, что не можешь жить на свою зарплату, и будешь умолять меня о помощи. Ну, что ж, подождем и посмотрим: какой ответ ты получишь!

Марк побледнел, как полотно. Он наклонился над столом и уставился в лицо своему деду. Голос его был ровен, и произнес он очень отчетливо:

— Если я вообще приду сюда, то буду богат. У меня будет столько этих проклятых денег, что я заставлю тебя проглотить каждое сказанное тобой слово. А до тех пор я сюда не вернусь.

Он вышел из комнаты, и Рэчел побежала за ним, но ничего не добилась. Брат смотрел на нее так, будто не видел, и все ее мольбы ни к чему не привели.

Наконец, она сказала:

— Марк, он ведь старик. Как ты можешь так поступать с ним? Ты не можешь просто так взять и уйти!

Его взгляд стал еще холоднее.

— Разве возраст дает право командовать всеми? Мы терпели все это время, Рэчел, с того самого момента, когда умерли мама и папа. Но с меня хватит. Он рассчитал за нас всю нашу жизнь, а я больше не собираюсь во всем ему уступать. Он, кажется, думает, что единственное место, где можно найти состояние, — это лондонский Сити. Ну, что ж, я докажу ему, что он неправ. — Он поднял руку и погладил ее по щеке. — Я когда-нибудь вернусь, Рэчи. Не волнуйся обо мне.

Через неделю у деда случился первый небольшой приступ. Рэчел, напугавшись, послала за Марком и обнаружила, что тот исчез. Он отказался от квартиры и как будто испарился. Она обошла всех его более или менее близких друзей, но никто из них не знал, или делал вид, что не знает, куда он делся. Она ждала, ждала без конца, — телефонного звонка, письма, любого слова о нем, — но так ничего и не дождалась.

А теперь, полгода спустя, сэр Жиль перенес новый приступ. И, похоже, на этот раз дело было очень серьезным.

Черты его лица заострились, щеки запали, кожа стала прозрачной. Во рту у Рэчел, глядевшей на деда, вдруг пересохло. Может быть… неужели он умирает? Раньше дядя Эндрю никогда не предлагал ему лечь в клинику, а Модаунт была очень известная клиника, и лечились в ней особенно серьезно больные люди. Она закусила губу и терпеливо ждала, что еще скажет больной.

Наконец он беспокойно зашевелился и снова открыл глаза. Моргнул, будто даже этот слабый свет делал ему больно. Наконец, хрипло произнес:

— Я собирался поехать за ним, Рэчел. Все у меня в столе: билет на самолет, бронь на отель в Боготе — все. Я планировал поехать на следующей неделе, как только станут действовать прививки. Тебе придется лететь вместо меня.

На какое-то мгновение, ей показалось, что она ослышалась … или сошла с ума.

Потом его глаза остановились на ней с болезненным напряжением, и она услышала, как он повторил:

— Тебе придется поехать, Рэчел. Это единственная возможность. Привези мне мальчика, не то будет слишком поздно.

Андрю Кингстон сердито заявил:

— Это величайшая глупость, о подобном я и не слыхивал? Неужели ты в самом деле собираешься ехать?

— Разве у меня есть выбор? — устало отвечала Рэчел. — Вы же сами сказали мне, что он очень серьезно болен, что следующий приступ может случиться в любой момент и стать последним. Он хочет видеть Марка, прежде чем умрет. Это вполне можно понять. Марк — его наследник в конце концов.

Доктор Кингстон скептически поднял брови.

Они находились в его личном офисе в клинике Мордаунт. Поднос со свежесваренным кофе стоял на столе перед ними. Сэра Жиля привезли в клинику около получаса назад и поместили в отделение интенсивной терапии. Рэчел только что зашла к нему попрощаться на ночь, но дед находился под действием сильного успокоительного и не узнал ее.

Он лишь произнес “Дитя мое” и замолчал, явно не находя слов.

Речел горько улыбнулась доктору.

— Он уже все организовал, даже назначение на всякие прививки на завтра — против желтой лихорадки, холеры и тому подобное. Я просто займу его место. Гостиница заказана, паспорт у меня в порядке. Мне не нужна виза, так как я не собираюсь быть там более девяноста дней. Может быть, это и к лучшему.

Доктор Кингстон еще сильнее нахмурился.

— Дорогая моя, что может быть хуже?! И о чем только Жиль думает? Красивая молодая женщина — одна в Южной Америке!

Она отвечала спокойно:

— Он думает о Марке.

Последовала короткая грустная пауза. Эндрю наблюдал за девушкой. Недавно в одной из воскресных газет появилась статья о Рэчел, полная нападок на нее. Автор изображал Рэчел некой “снегурочкой” английской сцены. Возможно, она и производила такое впечатление своей нежной и светлой, несколько холодноватой красотой и некоторой замкнутостью. Но более внимательный человек мог бы заметить за гордой собранностью и умением держаться ранимость, прятавшуюся в нежных изгибах губ и слабой грустью проступавшей иногда в ее зеленых глазах.

Доктор резко спросил:

— А как же твоя карьера? Пьеса, в которой ты играешь, и эта передача на телевидении?

Она улыбнулась:

— Пьеса уже снята со сцены, а в той передаче я уже закончила свои эпизоды. Мой агент имеет, конечно, предложения, над которыми я думала, но нет ничего такого, что я хотела бы сыграть во что бы то ни стало. Так что я вполне могу слетать в Колумбию. Я обещала себе отпуск, и теперь я уеду далеко от Англии и ее мокрой зимы.

— Это уж точно, — мрачно согласился доктор Кингстон.

Рэчел наклонилась над столом, ставя свою пустую чашку.

— Я уже сказала ему, что поеду, — сообщила она тихо.

— Что?!

— Вы же сами велели мне не волновать его. Он увидел, что я колеблюсь, и стал сердиться. Так что мне пришлось согласиться. Он хочет, чтобы Марк вернулся домой. Это очень важно для него — положить конец этой глупой ссоре. Марк не откажется вернуться, когда узнает, какова ситуация.

— Но почему именно ты должна сообщить ему об этом? — возмутился он. — Этот тип, Форсит, который видел Марка в Боготе… Не может ли он что-нибудь организовать, чтобы мальчишку нашли?

Рэчел вздохнула:

— Но разве вы не понимаете, что таким образом мы вовлечем в это дело посторонних. А это — глубоко семейное дело. Дедушка такого не потерпит. Вы единственный не член семьи, который знает о том, что произошло. Но ведь вы — мой крестный, и я думаю, это включает вас тоже в круг семьи. Ничего страшного в этой поездке и нет, честное слово. Все уже организовано. Мне остается только вылететь на следующей неделе в Боготу, найти там семью Аврилес и убедить Марка вернуться домой — то есть, если он хочет увидеть дедушку живым. — Она потихоньку сглотнула. — Я сомневаюсь, что пробуду в этой стране больше сорока восьми часов.

Доктор Кингстон рассеянно кивнул, пальцы его играли колпачком от ручки. Потом он осторожно спросил:

— Дитя мое, что ты хочешь доказать этим?

Он увидел, как кровь медленно прилила к ее щекам.

— Это несправедливо!

— Но это правда, Рэчел. Так что же?

Она поднялась со стула, подошла к окну, отодвинула штору и заглянула в темноту за стеклом. Наконец она сказала:

— А знаете, снег пошел совсем густо. — Потом, почти не переменив тона, добавила: — Разве вы не понимаете, дядя Эндрю, он попросил меня сделать это для него. В первый раз за всю мою жизнь он о чем-то попросил меня. Он всегда мне только давал. Вы же знаете, так было постоянно со времени смерти мамы с папой. Он всегда совершенно ясно показывал, что ничего не ждет от меня взамен и ничего не хочет от меня потому, что я девушка.

— Он всегда гордился тобой. А теперь ты становишься все более известной актрисой. Это должно радовать его.

Она криво улыбнулась и отпустила занавеску, позволив ей упасть на место.

— Дедушка всегда считал, что для женщины существует только два места, и театр не является одним из них. Он всегда смотрел на мою карьеру, как на забавный каприз, от которого я избавлюсь, когда, наконец, сделаю правильный выбор, выйду замуж и буду рожать наследников — естественно, мальчиков.

— Рэчел!

— Но это правда, дядя Эндрю, и мы оба это прекрасно знаем. Он давно уже простил мне то, что я принадлежу к женскому полу, но не позволил себе забыть об этом … до сих пор… и я вовсе не собираюсь упустить возможность дать дедушке увидеть во мне личность. Я хочу, чтобы он … мне необходимо, чтобы он был благодарен мне. И если это не кажется вам стоящей причиной для того, чтобы отправиться на поиски Марка, тогда извините, но она — единственная имеющаяся.

Рэчел с улыбкой повернулась к нему, но в глазах у нее стояли слезы. Затем небрежно продолжила: — Я надеюсь, что вы сделаете мне все необходимые прививки, дядя Эндрю. Я предпочла бы, чтобы это сделали вы, а не чужой врач, которого нашел дедушка. Вы же знаете, какая я трусиха.

Эндрю Кингстон возразил сухо:

— Это не то слово, которое я бы употребил, говоря о тебе, моя дорогая. Но раз уж ты все решила, я больше ничего не скажу.

Рэчел прислонилась горящим лбом к прохладному стеклу такси и смотрела на улицы Боготы, залитые проливным дождем, которые они быстро проезжали. Путешествие оказалось длинным и утомительным, и она уже начинала жалеть, что не осталась в гостинице, как сначала хотела. Как бы хорошо сейчас было вытянуться на удобной кровати в собственной комнате! Но она задержалась там лишь на несколько минут для того, чтобы зарегистрироваться, оставить багаж и осведомиться у дежурного администратора: не знает ли он адрес сеньора Аврилеса.

Оказалось, что Ларри был прав, утверждая, что этот сеньор хорошо известен в Боготе. Через несколько минут подкатило такси, вызванное услужливым администратором, и Рэчел отправилась в богатые кварталы, расположившиеся к северу от Боготы на фоне слегка пугающих острых вершин Андов.

Было гораздо прохладнее, чем она ожидала, и Рэчел порадовалась тому, что надела в дорогу кремовый шерстяной костюм. Видимо, те жалкие сведения о климате Южной Америки, которыми она располагала, не имели никакого отношения к Боготе. Она предположила, что причина этого кроется в том, что город находится на высоте более восьми тысяч футов над уровнем моря.

Она собиралась кое-что почитать о стране перед выездом, но время летело с сумасшедшей скоростью, и день отъезда наступил неожиданно.

Кроме того, она очень неважно чувствовала себя после прививок, к тому же ей надо было собираться, да еще она ежедневно навещала деда.

Последнее посещение преподнесло ей довольно приятный сюрприз: ему стало полегче, и доктора сказали, что опасность нового приступа уменьшилась. Поэтому она не очень удивилась, услышав, — лишь только переступила порог его комнаты, — что он передумал насчет ее поездки.

Сэр Жиль решил, что сам отправится в Колумбию, как только станет на ноги. Только строгий выговор Эндрю Кингстона и достаточно определенное указание, сколько времени пройдет до этого момента, примирили его с тем фактом, что вместо него все-таки едет Рэчел.

Пришлось ему удовольствоваться лекцией о том, с чем Рэчел может столкнуться в этой поездке, с энтузиазмом прочитанной им.

— В этой стране все еще очень старомодны. — Он сердито посмотрел на внучку. — Никакой чуши о равенстве женщин. Женщины знают свое место и не рвутся никуда больше.

— Разве я не веду себя именно так? — спросила Рэчел с горькой иронией.

Взгляд сэра Жиля оставался еще сердитым, но он немного смутился.

— Ты хорошая девочка, — признал он почти против воли. — Но помимо того ты еще очень привлекательна, а тебе там придется встречаться с мужчинами, в жилах которых течет кровь конкистадоров. Об этом ты подумала?

Рэчел подняла свои красиво изогнутые брови.

— Я всегда считала, что они больше интересуются золотом, чем женщинами, — ответила она. — А я вполне могу постоять за себя, ты это знаешь. Я же работаю в театре, — помнишь об этом? — и там меня называют Снегурочкой.

— Что за чушь, — проворчал сэр Жиль. — И это написал тот самый тип, который, как все считали, влюблен в тебя. Что произошло? Вы поругались?

Рэчел промолчала. Нельзя же было сказать собственному любящему и старомодному дедушке такую правду. Статья Ли была продиктована сексуальным разочарованием, ибо благодаря Речел он открыл, что перед его обаянием вполне можно устоять. А он-то считал себя неотразимым!

Ей нравился Ли, и она получала удовольствие от того, что появлялась везде рядом с одним из самых молодых, многообещающих и привлекательных журналистов Флит-стрит. А со временем их встречи стали значить для нее и больше. Он был обаятелен и стал ей почти необходим. Потом, когда она смогла обдумать все происшедшее рационально, то поняла, как умно он действовал. Ли сразу угадал, что она не похожа на других знакомых ему девушек, и потому играл с ней по-другому, подходя к ней осторожно, почти незаметно, заставив даже поверить, что действительно ее любит.

Она пригласила его в Эбботс Филд на пару дней, хотя это получилось не очень удачно, как она вынуждена была потом признать. Модная одежда Ли, приобретенная в шикарных магазинах Лондона, его слегка нахальное очарование казались такими неуместными в этом доме, старомодном и изысканном. И, хотя сэр Жиль вел себя предельно вежливо. Рэчел все же поняла, что Ли не произвел на него впечатления. Рэчел была расстроена, но оптимистически пыталась себя убедить, что пропасть между ними не столь уж глубока. Дедушка и Ли, конечно же, принадлежат к разным мирам, но со временем они смогут найти общий язык.

Но возможности для проверки этого ее вывода не представилось. В следующий раз Ли пригласил ее к себе домой познакомиться с его семьей, как он сказал ей. Она с удовольствием приняла приглашение, но потом, по пути к его дому Речел засомневалась. Его обращение вдруг резко переменилось. Потом оказалось, что он не уверен в маршруте, что было, по меньшей мере, странно. А когда они подъехали к уединенному коттеджу и обнаружили, что он пуст, она все поняла и не обращала больше внимания на слабые извинения Ли и его уверения, что он перепутал даты. Было очевидно, что он снял дом на выходные. В конце концов, он признал это, забавляясь ее расстроенным видом, но явно сохраняя уверенность в том, что убедит ее стать его любовницей.

— Но я вовсе не хочу, чтобы это произошло таким образом, — наконец заплакала она. — Все это так грязно… и, если ты меня любишь, ты тоже не захочешь этого.

Воспоминание о том, как он засмеялся после этих ее слов, до сих пор заставляло ее внутренне содрогаться, как от прикосновения чего-то липкого к коже… Этот смех и его слова, сказанные потом, убили все чувства к нему, только еще зарождавшиеся в ней.

Статья о Снегурочке появилась через две недели после этого происшествия. Написана она была очень искусно, даже с юмором, но Рэчел почувствовала — что и входило в намерения автора — злой укол. В то время, когда женская красота столь ценилась в театре, Речел списывали со счетов, как мелкую натуру, наивную и фригидную. В театре догадывались о ее отношениях с Ли и потому все должны были счесть, что он знает, о чем говорит.

Однако его злой выпад неожиданно сработал против него самого. Ей была предложена на телевидении роль в пьесе, о которой она и мечтать не смела, и впервые с начала ее карьеры ее просто завалили работой. Ее агент, который стонал, читая статью о Снегурочке, был удивлен и обрадован ее последствиями, а успех помог ей ослабить, хотя бы отчасти, боль, вызванную предательством Ли.

— Да, — наконец сказала она тихо, разбуженная от своих воспоминаний дедом, который начал беспокойно ерзать в постели, — можно сказать, что мы… поссорились.

Сэр Жиль проворчал:

— Ну что ж, это для тебя не большая потеря, моя дорогая. Не могу сказать, чтобы он мне понравился. У него странное восприятие ценностей.

Она молча кивнула, словно вдруг ощутив одиночество и грусть.

Все время, последовавшее за этой статьей, она жила по тому образу, который навязал ей Ли, держась замкнуто и не завязывая никаких близких знакомств, делая вид, что ее вполне устраивает собственное общество, и стараясь не показывать, как тяжело ей переносить одиночество. Она утешала себя тем, что у нее есть дедушка и Марк, на которых она всегда может положиться. Но тут наступил тот ужасный вечер в Эбботс Филд, и Марк тоже, казалось, ее бросил.

Рэчел заставила себя встряхнуться и огляделась, куда ее везут. Улица, по которой ехало такси, казалось, сочетала множество самых разных стилей — стеклянные небоскребы высились рядом с коттеджами, построенными в старых испанских колониальных традициях, роскошные фасады общественных зданий соседствовали со старинными церквями. Должно быть, это интересный город, вознесенный на высокое плато Андов. Жаль, что у нее нет времени его осмотреть. Может, потом, когда она встретится с Марком и убедит его вернуться в Англию, она сможет осмотреть хотя бы кое-что, — подумала она с надеждой.

Улицы стали другими, когда они оставили позади деловой центр и въехали в район частных домов. Здесь не было никаких признаков нищеты или разрушения. Ее окружали великолепные особняки с бархатными зелеными лужайками и садами с фонтанами. Все здесь говорило о достатке и покое, о солидности и комфорте, которые могут принести большие деньги. Дом семьи Аврилес принадлежит именно к таким, — поняла она, когда такси повернуло на одну из дорожек, накатанных и удобных.

Это был очаровательный особняк, низкий и просторный. Со стен его свисали покрытые розовыми цветами вьющиеся растения, оставляя открытой только парадную дверь, в которую постучалась Рэчел. Она попросила шофера ее подождать. “Если Марк здесь, — рассуждала она с надеждой, — он может быстро собраться и сразу же поехать со мной. Мы направимся прямо в аэропорт и улетим следующим рейсом”.

Дверь открылась, и перед нею предстала толстая женщина в темном платье и белом фартуке. Женщина оглядела Рэчел с недоверием. Воспользовавшись испанским разговорником, купленным в аэропорту, Рэчел спросила: может ли она поговорить с сеньором Аврилесом. На мгновение ей показалось, что женщина ее не поняла, ибо та удивленно взглянула на нее и нахмурилась, однако, все-таки открыла дверь и позволила Рэчел войти.

Девушка очутилась в просторном холле с выложенным прохладной плиткой полом. Рэчел прошла за горничной в большой салон в задней части дома, где ей жестом дали понять, чтобы она подождала. Комната была красиво обставлена, а стулья в ней показались девушке не только роскошными, но и удобными. Но Рэчел слишком нервничала, чтобы спокойно сесть и ждать. Головная боль у нее усилилась, теперь к ней еще прибавилось головокружение, что казалось странным.

“Какая же я дура, — подумала она. — Конечно, мне следовало отдохнуть и поесть прежде, чем отправляться сюда”. Но мысль о пище, как она ни была голодна, показалась ей отталкивающей, и Рэчел обрадовалась, когда дверь открылась и отвлекла ее внимание от собственного недомогания.

Вошли маленькая, довольно пухлая женщина, а за ней молоденькая девушка. Они были так похожи, что было совершенно ясно, что это мать и дочь. Но, если девушка была одета со скромной и дорогой простотой, то мать поражала роскошной элегантностью. Она была в черном, а на руках и шее у нее блестели бриллианты. Женщина довольно нерешительно улыбнулась Рэчел.

Тут выступила вперед девушка.

— Вы спросили моего отца, — сказала она по-английски, но с сильным акцентом. — Мне очень жаль, но его сейчас нет. Моя мать хотела бы быть вам полезной, но она не говорит по-английски. Чем мы можем помочь вам, сеньорита?

— Мое имя Рэчел Кричтон. — Рэчел помолчала. — Я надеялась, что мой брат здесь… или, может быть, вы знаете, где он находится?

Ей пришлось подождать пока девушка переведет сказанное ею сеньоре. Тут сеньора Аврилес подошла к ней, протянув обе руки. Из того, что она говорила, Рэчел понимала не более слова из десятка, но было ясно, что ей здесь рады, и она улыбнулась в ответ.

Девушка тоже подошла к ней с очень приятной улыбкой.

— Значит, вы сестра Маркоса. А я Изабель. Может быть, он рассказывал обо мне?

— Он ни о ком не рассказывал, — довольно неловко промолвила Рэчел. — В последние месяцы, я как-то потеряла с ним связь, к сожалению. Потому я и здесь. Наш дедушка очень болен и хочет видеть Марка. Изабель изумленно посмотрела на нее, потом очень красиво раскинула в стороны руки:

— Но его здесь нет, сеньорита. Его нет здесь уже три недели. Насколько мы поняли, он возвратился в Великобританию. Разве это не так?

У Рэчел упало сердце. Она проделала весь этот путь бестолку. Может, Марк в данный момент действительно в Англии. Может, он даже приехал в Эбботс Филд.

— Вы так бледны, сеньорита.

Изабель заставила ее сесть, и Речел была этому рада, так как ноги совершенно отказывались ей служить.

— Но он ведь жил у вас, — продолжала настаивать она.

— Да, с Мигуэлем. Брат любит привозить сюда погостить своих друзей.

— Возможно, Мигуэль знает точно, где он сейчас, — сказала Рэчел отчасти для самоуспокоения. — Не могла бы я поговорить с ним?

Глаза Изабель широко раскрылись.

— Но его тоже нет, сеньорита. Он уехал в Картахену погостить в семье своей невесты.

Тут вмешалась сеньора, явно заинтересованная разговором двух девушек и желавшая узнать, о чем он. Пока Изабель объяснялась со своей матерью, Рэчел сидела в полной растерянности. Она понятия не имела, что ей делать дальше. Вероятно, ей следовало бы связаться с клиникой Мордаунт и проверить: не объявился ли Марк там. Она прижала ладонь к пульсирующей от боли голове, заставляя себя думать, рассуждать. Может быть, есть какой-нибудь способ выяснить, выехал ли Марк из страны. Ей придется договориться о встрече с сеньором Аврилесом. Он юрист, в конце концов, и вполне способен дать ей совет.

Она резко подняла голову и совершенно напрасно, так как комната вдруг закружилась перед ней, и она увидела, как с очень обеспокоенным видом поднимается из кресла сеньора Аврилес.

Изабель подбежала к ней:

— Что случилось, сеньорита?

Рэчел едва выговорила вдруг распухшими губами:

— Боюсь, что меня сейчас стошнит.

Следующие несколько часов показались ей кошмарными. Она знала, что каким-то образом они вывели ее из салона и довели до спальни наверху. Потом кто-то по имени Долорес помог ей снять кремовый костюм. Теплые умелые руки поддерживали ее и держали тазик, а Рэчел рвало до тех пор, пока желудок у нее не начал болеть. Между спазмами лоб ей протирали прохладной влажной тканью.

Рэчел хотелось сказать этой женщине, как она ей благодарна, но она была слишком слаба, голова у нее кружилась, и каждая попытка оторвать голову от подушки, казалось, могла вызвать новый приступ тошноты. Она даже не заметила, как, наконец, погрузилась от изнеможения в сон.

Когда Речел открыла глаза, в комнате было почти темно, только в углу горел прикрытый ночник. Она шевельнулась и осторожно вытянулась, но тело ее, казалось, реагировало на движения вполне нормально, и она рискнула сесть. В это время открылась дверь, и Изабель осторожно заглянула в комнату.

— Ага, вы проснулись! — воскликнула она. — Это хорошо. Теперь вам лучше? Вы сможете поговорить с моим отцом?

Рэчел кивнула, довольная тем, что отвратительное головокружение и тошнота прошли.

— Извините, что доставила вам столько хлопот, — сказала она смущенно.

— Ну, какие хлопоты?! — Изабель пожала плечами. — Высота на многих так действует, когда они приезжают сюда впервые. Но скоро все привыкают.

Она откуда-то достала шелковую шаль и осторожно прикрыла обнаженные плечи Рэчел. Потом, послав ей сверкающую улыбку, вернулась к двери и впустила своего отца.

Сеньор Аврилес был энергичным мужчиной среднего роста с умным приятным лицом. Он слегка поклонился, пожал руку Рэчел, затем пододвинул к кровати стул и сел. Рэчел позабавило то, что Изабель осталась в комнате, вероятно, в роли юной дуэньи.

После вступительных комплиментов сеньор быстро перешел к делу.

— Я огорчен, что мы ничего не можем сообщить вам о вашем брате, сеньорита. Но мы все решили, что он собирался вернуться домой в Англию. Разве он этого не сделал?

Рэчел покачала головой:

— Очевидно, нет. А мне необходимо срочно связаться с ним, сеньор.

— Да, Изабель сказала мне. Болезнь в семье, верно? — Сеньор Аврилес посмотрел на нее с сочувствием. — Поверьте мне, я бы помог, если бы был в состоянии. Но ваш брат пожил у нас недолго, затем уехал. Его визит был короче, чем нам хотелось бы, — добавил он галантно. — Но он знал, что Мигуэль должен ехать в Картахену.

— Понимаю. — Рэчел помолчала. — А не сложилось ли у вас впечатление, что он собирался остаться в Колумбии?

— Нет, сеньорита. — Сеньор Аврилес покачал головой. — Пока он был здесь, Мигуэль с ним много путешествовал, показывал все достопримечательности. Я не думаю, что ему хотелось бы еще что-то посмотреть.

— Да, — расстроенно протянула Рэчел. — Думаю, он, должно быть… поехал куда-то еще.

Ей придется вернуться домой и признаться в своей неудаче. А каково это будет для больного дедушки, как подействует эта новость на его здоровье? Она была бы только рада, если бы все неприятности ограничились ее бесполезной поездкой на край света.

Глаза сеньора Аврилеса внимательно смотрели на ее склоненную голову.

Наконец он сказал:

— Может быть, вы проведете несколько дней у нас, сеньорита? Мы счастливы принять в нашем доме сестру Маркоса.

— Но я не могу этого сделать. — Рэчел покачала головой. — Я и так достаточно обеспокоила вас. Кроме того. — Она всплеснула руками, неожиданно вспомнив. — Бог мой, я же оставила такси ждать и!..

Сеньор Арвилес рассмеялся:

— Ему давным-давно заплатили и он уехал, сеньорита. К тому же водитель сообщил нам название отеля, в котором вы остановились, и мы связались с ним. Там стали бы очень волноваться, если бы такая молодая и очаровательная девушка ушла в Боготу и не вернулась.

Рэчел устало улыбнулась ему в ответ:

— Вы так считаете?

Сеньор Аврилес пожал плечами:

— Вы должны помнить, сеньорита, что это Колумбия, а не Великобритания. В нашей истории много крови и часть ее пролилась еще совсем недавно. Вам гораздо лучше остаться у нас и позволить моей жене и дочери развлекать вас, пока я буду наводить справки о Маркосе. Слова эти были сказаны очень твердо. “Именно таким тоном, — подумала Рэчел, — он говорил бы с клиентом, давая не очень приятный совет”.

— Значит решено. — Он резко поднялся со стула, прежде чем она смогла вымолвить хотя бы слово протеста. — Отдыхайте, сеньорита, а мы сделаем все необходимые распоряжения. Сейчас Долорес принесет вам суп.

Он снова поклонился и пошел к двери. Изабель последовала за ним. При этом лицо ее было подозрительно задумчиво.

Принесенный суп оказался очень вкусным и сытным, густым от острого мяса и бобов. К нему еще были поданы нежные кукурузные булочки, ароматные и воздушные.

Вспоминая, как плохо чувствовала она себя совсем еще недавно, Рэчел поражалась, как она вообще может есть, но съела все до крошки. Услышав стук в дверь, она вообразила, что пришла Долорес забрать у нее поднос, и была очень удивлена, когда вошла Изабель.

Девушка оживленно, но вежливо выразила свое удовольствие по поводу того, что Рэчел стало много лучше, уселась на стул, на котором недавно сидел ее отец, и сложила на коленях руки. Наблюдая за ней, Рэчел вдруг подумала, что Изабель выглядит обеспокоенной. Пальцы девушки нервно переплелись и напряглись.

— Что-нибудь не так, верно? — спросила она, прервав довольно отвлеченный рассказ Изабель о музеях, которые они смогут посетить, и достопримечательностях, которые они смогут осмотреть, пока она будет в Боготе.

Глаза Изабель вдруг наполнились слезами.

— Возможно, сеньорита. Я не знаю…

— Ну, скажите же мне, в чем дело, — попросила ее Рэчел.

— Сначала вы должны пообещать мне, что не расскажете моему отцу. — Тон у Изабель был явно смущенный. — Он очень рассердится, что я сказала вам, а не ему.

— Обещаю, что не скажу ему об этом нашем разговоре. — Рэчел не отводила глаз от лица девушки. — Вы знаете, где мой брат?

Изабель высоко подняла плечи.

— Возможно. Это все, что я могу сказать. Сеньорита, я должна вам рассказать о том, чего очень стыжусь. — Она помолчала. — Я люблю своего брата, но иногда он недобр ко мне. Иногда, когда у него друзья, он просто говорит, чтобы я ушла и оставила их в покое, а это меня очень обижает. Часто они запираются в его комнате, а я иногда ухожу в свою, где есть ниша в стене, которая отделяет ее от комнаты Мигуэля. А в его комнате на том же месте на стене — точно такая же. — Она снова помолчала. — Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Думаю, да, — сказала Рэчел. — Комнаты разъединены очень тонкой стенкой — там гардеробы, наверное, — и вы можете… слышать о чем они говорят.

Изабель страшно покраснела.

— Да, это так. Я очень стыжусь, сеньорита, но раньше я смеялась про себя, потому что Мигуэль думал, что один владеет своими друзьями, а я не слышу, о чем он с ними разговаривает.

Глаза у нее на мгновение заблестели, и Рэчел подумала, что слишком опекаемая единственная дочь в доме, возможно, находила иногда мужские разговоры более, чем интересными.

Не желая уклоняться от темы она сказала:

— Итак, вы слышали разговоры Марка и Мигуэля. Верно?

Изабель кивнула:

— Тогда я поняла, что папа может рассердиться, если узнает, потому что Мигуэль рассказывал Маркосу о запрещенных вещах.

— О каких запрещенных вещах?

Изабель снова посмотрела на свои руки.

— Об изумрудах, — сообщила она тихо. — Последовала долгая напряженная пауза, потом девушка продолжила: — Наши изумрудные шахты здесь, в Колумбии, самые известные во всем мире. Они приносят стране много денег. Но не все изумруды вывозятся из Колумбии с ведома правительства, как вы понимаете.

Последовала еще одна пауза. Наконец Рэчел с трудом заставила себя выговорить пересохшими губами:

— Контрабанда? Вы хотите сказать, что Мигуэль и Марк говорили о контрабанде изумрудов?

— Да. И из того, что говорил Мигуэль, я поняла, что он это делал неспроста, и что, если бы об этом узнал отец, он бы страшно рассердился, потому что для моего отца закон значит очень много. Он решил бы, что Мигуэль его обесчестил.

— Ты хочешь сказать, что Мигуэль предложил Марку заняться контрабандой изумрудов? — хрипло спросила Рэчел.

— Нет, не то. Мне показалось, что он предостерегал его. Много людей гибнет из-за изумрудов. Там много опасностей. Он сказал, что ваш брат сошел с ума. А сеньор Маркос ответил: “Ты не будешь так думать, когда я вернусь с Пламенем Дьявола”.

— А что такое Пламя Дьявола?

— Это легенда, сеньорита Ракиль, просто история, которую я слышала в детстве так же, как и Мигуэль. В ней рассказывается, что где-то в горах на Севере есть шахта, где можно найти изумруды ценой в миллионы песо. Но там еще говорится, что никто со времен Эльдорадо, золотого века, не воспользовался изумрудами из Шахты Дьявола прежде, чем принес дары Священному Озеру.

— Значит, это название места? — осведомилась Рэчел.

Изабель поежилась.

— Оно правильно названо, — сказала она совсем тихо, — потому что это место принадлежит дьяволу. Многие ищут Шахту Дьявола и зеленое пламя, горящее там, но они никогда не возвращаются назад. Мой отец говорит, что причина этого проста. Это опасное место. Там часто бывают оползни, а реки там очень глубоки и быстры, и в них водятся маленькие рыбки, которые могут съесть и лошадь, и всадника прежде, чем он успеет прочесть молитву. От них остаются только кости. И еще там водятся тигры, убивающие людей и лошадей, и много-много ядовитых змей. И еще там бродят разбойники и другие злые люди, — добавила она, крестясь. — Может, он и прав, но есть такие, что говорят, будто Пламя Дьявола остается спрятанным, так как его охраняют старые боги, которым поклонялись в этой стране до завоевания ее конкистадорами и потому, говорят они, пытающиеся разыскать его прокляты. Рэчел почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Легко было уверить себя, что только очень наивные люди могут поверить такой сказке, но в этой чужой земле, в тени этих чуждых и казавшихся враждебными гор, ей было трудно относиться к рассказу Изабель, как к простой выдумке.

— И ты думаешь, что Марк поехал в это опасное место? — спросила она, стараясь говорить спокойно.

Изабель прямо встретила ее взгляд.

— Нет, я не думала так, потому что Мигуэль много говорил с твоим братом и рассказывал ему об опасностях. Но вот ты приехала и сказала нам, что он не вернулся в Британию, и я забеспокоилась, потому что он говорил Мигуэлю, что хочет это сделать. Я думаю, может, он сказал Мигуэлю, что возвращается домой, только для того, чтобы тот не чувствовал себя виноватым, потому что рассказал ему эту легенду. Ты понимаешь, что таких историй много. Я думаю, Мигуэль не принял всерьез разговор Маркоса о том, что он хочет найти Пламя Дьявола.

— Марк — геолог, — сказала ей Рэчел, облизывая пересохшие губы. — Я думаю, он решил, что, если шахта вообще существует, ему будет легче, чем другим, найти ее.

“Или умереть”, — пришла ей в голову сумасшедшая мысль. — Или утонуть в реке, или быть съеденным пираньей, или застреленным бандитами, или задавленным оползнем, или унесенным со склона горы огромным кондором. Разве не говорят, что иногда они нападают на беспомощных путешественников — вроде бы она где-то читала об этом.

Холодная рука Изабель взяла ее за пальцы. Темные глаза девушки вдруг сделались огромными, слишком большими для ее маленького личика.

— Что вы будете делать, сеньорита?

— Не знаю, — довольно беспомощно ответила Рэчел. — В конце концов у нас ведь нет доказательств, что Марк туда поехал, хотя похоже на то.

“Если я вернусь, то буду богат. У меня будет полно этих проклятых денег, и я заставлю тебя взять назад каждое слово, сказанное тобой. И я не вернусь, пока этого не будет”.

Слова эти, как будто жгли ее мозг. От Мигуэля Аврилеса Марк теперь знает о гипотетическом существовании изумрудной шахты, которая поможет ему выполнить это дикое обещание. Через Мигуэля же он мог узнать и способ вывезти найденные камни из страны… Много веков назад в семье Ричтонов были отчаянные, дикие люди. Может быть, это возродилось в Марке, ослепляя его, заставляя забыть о том, в какую страшную игру он ввязался и как высока ставка.

Рэчел ободряюще улыбнулась расстроенной Изабель.

— Я думаю, мне самой следует вернуться в Англию, — сказала она, стараясь казаться искренней. — Может, мы делаем из мухи слона?

— Что это значит? — Изабель нахмурилась. — Я не понимаю.

— Это не имеет значения, — уверила ее Рэчел. — Я… Я сообщу властям, что Марк… кажется, исчез, чтобы они поискали его, но больше я сама ничего не смогу сделать.

— Да, — согласилась Изабель, но так грустно, что Рэчел едва не послала к чертям всякую осторожность и не призналась ей, что собирается сама отправиться к Шахте Дьявола на следующий же день. Но все же она сдержалась. Изабель может бояться гнева отца, но Рэчел была уверена, что это не помешает ей сообщить сеньору Аврилесу о ее планах, если она о них узнает. А он — в этом Рэчел нисколько не сомневалась — сделает все, чтобы не позволить ей поступить так опрометчиво.

Она успокоила свою совесть, говоря себе, что не хочет заставлять семью Аврилес зря беспокоиться о ней. Но в душе она знала, что это не совсем так. Возможно, не только Марк унаследовал решительность предков.

“Я поеду в Диабло, даже если мне придется встретиться там с самим дьяволом.”

ГЛАВА ВТОРАЯ

Автобус повернул так резко, что Рэчел едва не слетела с сиденья. Она сдержала испуганный крик, чуть не сорвавшийся с ее губ, и уселась понадежнее, и еще она отметила, что другие пассажиры вроде бы привыкли к подобным неожиданностям. Через проход от нее индеанка с полным спокойствием продолжала кормить грудью младенца, немного прикрываясь шалью. Лицо ее было совершенно неподвижно и бесстрастно. Входя в автобус, Рэчел заметила, что над сиденьем водителя была прикреплена маленькая грубо вырезанная из дерева статуя Святой Девы. Когда скрипящий и весь какой-то болтающийся из стороны в сторону автобус преодолевал особенно опасный и крутой поворот или полз по самому краю обрыва, все пассажиры и водитель начинали истово креститься.

Рэчел ничего не имела против такой преданности Богу, но в то же время не могла не пожелать, чтобы водитель держал в это время обе руки на баранке.

Теперь она поняла, почему с таким ужасом посмотрел на нее дежурный в гостинице, когда она расспрашивала его об автобусах, и так настойчиво уговаривал ее взять напрокат автомобиль. Несмотря на то, что ее мало интересовали затраты на эту поездку, она не воспользовалась этим его советом. Из того малого, что она успела подметить в водителях Боготы, главным было их отношение к машинам как к символу macho[1] и соответственным было их поведение за рулем. У Рэчел были водительские права, но она сомневалась в своих способностях соревноваться с Колумбийскими водителями. Сейчас же, увидев состояние дороги к Асунсьону, она была рада, что отказалась от подобной попытки. Она на мгновение представила себе, что может произойти, если два автобуса встретятся на одном из поворотов, и поежилась.

Окно, у которого она сидела, было покрыто пылью, но она об этом нисколько не жалела. По крайней мере таким образом она была избавлена от вызывающего тошноту вида бесконечных пропастей, мимо которых они проезжали. Далеко внизу, за бесконечными скалистыми обрывами, вилась сверкающая змейка реки. К слову, змеи были еще одной характерной особенностью этой страны, но об этом Рэчел старалась вообще не думать.

Ее поездка была явным сумасшествием. Теперь она знала это. Какого черта дернуло ее отправиться в эти жуткие горы в компании религиозного маньяка, выдающего себя за водителя автобуса?!

Она видела, с каким ужасом и недоверием посмотрел на нее гостиничный клерк, когда она спросила его, как называется ближайший к Диабло город и как туда быстрее добраться. Он сделал все, что было в его силах, чтобы переубедить ее, говоря, что это место не подходит для такой сеньориты. Потом он попытался уговорить ее нанять автомобиль. Но он сделал большую ошибку, указав на то, что тогда она, по крайней мере, будет под защитой водителя. То, как он это сказал, сильно рассердило Рэчел.

— Я могу сама за себя постоять, — заявила она твердо и холодно. — Спасибо, сеньор.

Это был короткий, но приятный миг, хотя он по-прежнему остался убежден, что она сошла с ума. Речел четко видела это по его лицу, когда он поворачивался к другому клиенту. И теперь она готова была с ним согласиться. Никогда еще она не сидела на столь неудобном сиденьи. Вообще, Речел сильно сомневалась, что во всем автобусе есть хоть одна пружина. Если она и перенесет это путешествие, то, вероятнее всего, останется навеки безнадежной калекой, — решила она после очередного удара по пояснице.

Убедить семью Аврилес, что она хочет вернуться в Англию, оказалось гораздо легче, чем ожидала Рэчел. Изабель была разочарована, что она не проведет с ними несколько дней, и Рэчел очень сожалела, что ей приходится обманывать девушку. Но про себя она подумала: не почувствовали ли сеньор и сеньора облегчение в связи с ее отъездом и могли ли они искренне желать, чтобы еще один гость из Англии нарушил мирное течение их жизни? Но она никак не могла обвинить их в отсутствии гостеприимства.

Рэчел повязала на свои длинные до плеч волосы цвета меда пестрый платок и надела огромные темные очки, но все равно чувствовала, что привлекает гораздо больше внимания, — в основном метисов и индейцев, — чем ей хотелось бы. Понятно было, что по этому маршруту путешествовало очень мало туристов, особенно светловолосых молодых англичанок.

Ей пришло в голову, что Марк мог ехать тем же смертельным маршрутом, и попыталась задать водителю несколько вопросов еще до начала поездки, но он с таким недоумением уставился на нее, что она сдалась и оставила его в покое.

Автобус снова начал медленно спускаться с горы. Выглянув из окна, Рэчел с трудом различила группу зданий и догадалась, что они приближаются к Асунсьону.

Сначала городок угнетающе напоминал те селения, с разрушающимися лачугами вдоль пыльной дороги, которые они проезжали раньше. Но с торжествующим гудком автобус вдруг свернул и, стараясь избежать столкновений с группами детей и животных, очевидно, привлеченных его появлением, выехал на большую площадь. Было заметно, что здесь изредка предпринимались некоторые попытки подновить и подкрасить здания. На площади во всю шумел базар. Видимо, он и был целью путешествия для цыплят и козы, решила Рэчел, безо всякого сожаления следя за тем, как их вытаскивали из автобуса: животные были не самыми спокойными и приятными спутниками.

Выбравшись в свою очередь из автобуса, Речел обнаружила, что находится перед входом в здание, по всей вероятности, являвшееся единственной в этом городе гостиницей. Рэчел осмотрела облупившийся фасад с некоторым сомнением. Она бы предпочла не останавливаться на ночь в таком месте, но “Нищие не выбирают” — подумала она и, кроме того, существовала вероятность, что Марк тоже останавливался здесь.

Когда она вошла, у приемной стойки никого не было. Рэчел поставила чемодан и огляделась, потом нетерпеливо постучала костяшками пальцев по стойке. Словно по данному ею сигналу откуда-то, совсем близко, грянул громкий мужской хохот. Рэчел вздрогнула от неожиданности, потом попыталась расслабиться и расправить нывшие после автобусной тряски плечи.

— Хотела бы я знать, что это за шутка, — сердито пробормотала она.

Как раз в этот момент одна из дверей, чуть дальше по коридору, раскрылась, и появился мужчина. Он приостановился на пороге и бросил какую-то фразу назад через плечо, видимо, что-то смешное, потому что эта фраза, сказанная по-испански, снова вызвала громовой смех. Тут он заметил Рэчел, стоящую у стойки, и выражение его лица моментально переменилось, став одновременно удивленным и очень торжественным.

— Сеньорита? — Тон его обращения был очень вежлив, но Рэчел почувствовала, что ее очень тщательно оценивают, и что в этой оценке преобладает неодобрение. Она достала свой разговорник и с трудом выговорила фразу о комнате, но он отмахнулся от разговорника.

— Я немного говорю по-английски.

— Да? — Рэчел почувствовала огромное облегчение, так как испанский она почти не знала. Она улыбнулась и сказала:

— Я пытаюсь найти одного мужчину. Моего брата, — торопливо добавила она неизвестно почему, вдруг ясно почувствовав потребность сообщить об этом.

— Он был в Асунсьоне, этот брат? — Человек бесстрастно наблюдал за ней.

Рэчел вздохнула:

— Я не совсем уверена. Но думаю, что так.

Он поколебался, потом потянулся за регистрационным журналом и развернул его так, чтобы она могла видеть записи.

— Посмотрите сами, сеньорита. Кроме вас тут не было никого с фамилией Терстон.

Рэчел быстро пробежала глазами список постояльцев. Ей пришло в голову, что Марк мог путешествовать под чужим именем, но она знала, что он не будет утруждать себя изменять почерк. Однако каракули в журнале нисколько не напоминали его подпись. От разочарования у нее даже закружилась голова.

— Англичане не приезжают сюда, сеньорита, — сказал мужчина почти ласково. Он уже собрался уйти, но она его остановила.

— Тогда не сдадите ли мне номер на ночь? — спросила она, твердо встречая его удивленный взгляд. — И не смогу ли я найти здесь гида? Я хотела бы нанять проводника, если это возможно.

— Сеньорита, — очень медленно проговорил мужчина, — должен вам сказать, что не позволяю одиноким женщинам останавливаться в моем отеле.

Рэчел почувствовала, как кровь волной заливает ее лицо до самых корней волос. Никогда в жизни она еще не чувствовала себя столь беспомощной.

— Тогда, если это единственный отель в сем благословенном городе, боюсь, что вам придется на этот раз сделать исключение. Разве что вы поможете мне немедленно нанять проводника, — возразила она, стараясь говорить спокойным и приятным голосом.

Его удивление возросло.

— Куда бы вы хотели добраться с помощью проводника, сеньорита? Если, конечно, допустить, что такового возможно будет найти.

Она ответила прямо:

— Я хочу поехать в Диабло.

Если бы она вдруг вытащила из сумочки гранату и выдернула чеку, то произвела бы гораздо меньшее впечатление на хозяина отеля. Рот у него раскрылся, он даже слегка отступил назад — в этом она могла поклясться.

— Но это невозможно. Где ваша семья, сеньорита? Кто ваши друзья, если они позволяют вам даже думать о таком сумасшедшем поступке?! — воскликнул он.

Рэчел нахмурилась. Чувство реальности куда-то уплывало от нее, но, возможно, это происходило из-за непривычной для нее высоты над уровнем моря. С другой стороны, очевидно, ей придется играть роль, совершенно не свойственную ей. Но даже играть ей казалось легче, чем поверить в то, что происходило на самом деле. Глубоко в душе ей было жутко, но внешне она была холодна, как лед, и полностью контролировала ситуацию.

— Очень приятно, что вы так беспокоитесь обо мне, — сказала она, — но в этом совершенно нет нужды, сеньор. Я вполне могу постоять за себя. Я — не ребенок и не дурочка. Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то судил о моих действиях.

“Недлинный монолог, — подумала она отвлеченно. — Но будем надеяться, что он достаточно эффективен. В подобной ситуации я должна обдумывать каждое слово”.

Она взглянула на хозяина гостиницы, с удовлетворением отмечая, что он держится уже не столь уверенно. Хозяин казался несколько растерянным, как будто она озадачила его трудной новой загадкой. Ей страшно хотелось засмеяться, но это было бы опасно, поэтому она подчеркнула выражение уверенности на своем лице.

— Должен же здесь найтись кто-нибудь, — продолжила она спокойно, — кто-нибудь, кто хорошо знает этот район. Вы не должны ни за что чувствовать себя ответственным. Просто представьте его мне, остальное я сделаю сама.

Мужчина долго смотрел на нее, потом покорно пожал плечами.

— Есть такой человек… — протянул он, — Витас де Мендоса… но согласится ли он отвезти вас в Диабло — другое дело.

— Это — моя проблема, — уверенно, почти весело заявила она. Раз уж она сумела уговорить этого явно недружелюбного человека, то сможет справиться с кем-угодно. — Когда я могу встретиться с ним?

Хозяин колебался.

— Позже, сеньорита. Я поговорю с ним о вашей просьбе. В данный момент он занят.

Она увидела, как он покосился через плечо на дверь, из-за которой, как она вспомнила, раньше доносились взрывы хохота.

— Я бы предпочла встретиться с ним сейчас же. Дело срочное. Я не просто осматриваю достопримечательности, а разыскиваю брата.

— И вы думаете: ваш брат поехал в Диабло, — он покачал головой. — Это нехорошо, сеньорита, но вы мне подали идею. Завтра или послезавтра сюда прибывает армейский патруль. Если вы поговорите с капитаном Лопесом, он отыщет вашего брата.

Рэчел немного помолчала. Это было соблазнительно. Хорошо бы уступить ответственность за поиски Марка армии, но тут она вспомнила слова Изабель о контрабанде изумрудов. Предположим, капитан Лопес найдет Марка, а у того будут изумруды?.. Она судорожно сглотнула. Об этом даже думать было невыносимо. Рэчел понятия не имела, какой приговор может ждать в этой стране за попытку нелегального вывоза изумрудов, но могла себе представить, что наказание будет немалым, а условия в колумбийских тюрьмах — далеко не приятными. Кроме того, если Марка арестуют, для деда это будет смертельно.

Так что искать Марка придется ей самой — с помощью Витаса де Мендосы. Остается надеяться, что этого человека можно подкупить, чтобы он держал язык за зубами, если Марк каким-либо образом нарушил закон. При этой мысли ее снова замутило от страха и отчаяния, но делать было нечего.

— У меня нет времени ждать патруль, — сказала она. — Вы сами не знаете, когда он прибудет. Мне необходимо немедленно увидеться с этим Мендосой. Надо еще будет собраться в путь, а я хочу выехать как можно скорее.

Она оставила чемоданчик у стойки и пошла по коридору к закрытой двери. Ее нисколько не удивило бы, если бы он схватил ее за руку и остановил. Дойдя до двери, она рискнула оглянуться через плечо, увидела, что он смотрит ей вслед почти зачарованно, и едва не расхохоталась.

“Теперь остается очаровать Витаса де Мендосу”, — подумала Рэчел, открывая дверь и входя в комнату.

Хорошо, что она все еще продолжала играть роль, совершая “торжественный выход”, иначе увиденное заставило бы ее растеряться, как это бывает при неожиданном смехе в самый серьезный момент спектакля.

Воздух был непрозрачен от сигаретного дыма, и она с трудом смогла разглядеть то, что происходило в комнате. От этого дыма у нее запершило в горле. Всего их было шестеро — мужчин, сидящих за столом, крытом зеленой скатертью. На столе — бутылки, стаканы, карты и стопки денег. Так вот какое важное дело не хотел прерывать хозяин гостиницы!

Она окинула взглядом сидевших вокруг стола. На лицах мужчин было написано изумление и одновременно проступили глумливо-оценивающие улыбки. Но одно лицо выражало презрение. Взгляд ее отметил это и двинулся дальше, потом, почти против воли, вернулся, будто она не могла поверить увиденному.

Он был моложе своих товарищей: где-то за тридцать — тридцать пять самое большее. Темный, как и все они: его черные, как вороново крыло, волосы поднимались надо лбом. Худощавое лицо, гордое и неистовое, как у орла; резкость черт подчеркивала черная повязка, закрывающая левый глаз.

Сидевший ближе всех к двери мужчина отодвинул стул и поднялся, заискивающе улыбаясь ей.

— Входите. Хотите поиграть с нами? — спросил он с сильным американским акцентом. Сидящий с ним рядом сказал что-то по-испански — громкий смех прокатился вокруг стола.

Но человек с повязкой на глазу не принял участие в их веселье. Рэчел обнаружила, что ее глаза снова невольно обратились к нему. Он был одет во все черное с головы до ног, рубашка была расстегнута и наполовину открывала мускулистую грудь. Он откинулся на спинку стула, одна нога, обутая в высокий сапог, была небрежно перекинута через его низкую деревянную ручку, но, несмотря на эту позу, Рэчел показалось, что он был столь же расслаблен, как туго заведенная пружина, или змея, готовая кинуться в атаку.

В ее мозгу прозвучал голос Изабель: “Бандиты или другие злые люди…”

Все остальные казались достаточно безопасными — похотливыми, может быть, но безвредными. Что же касается человека с повязкой, то с ним дело обстояло совершенно по-другому. Она легко могла поверить, что он бандит. Она представляла его в черном бархате, как одевались много веков назад, с окровавленным мечом в руке, убивающим беззащитных индейцев, стоящих между ним и его мечтой об Эльдорадо. Или на палубе пиратского корабля с лицом, смуглым и мрачным под этой повязкой, в то время, как его корабль обстреливал форты Картахены и Маракаибо.

Но сейчас он сидел от нее через стол и смотрел на нее, как на грязь под ногами.

— Выпейте. — Стоявший мужчина, ухмыляясь, сунул ей в руки бокал. Запах налитого в него напитка был острым и резким, и она невольно сморщилась от отвращения, но, отказываясь, она вежливо улыбнулась. В конце концов он мог оказаться тем самым Витасом де Мендосой, а Речел не хотела бы оскорбить его.

Она еще раз улыбнулась, но на этот раз в ее улыбке была капля холода, которая как бы отодвигала их всех на определенную дистанцию. Всех, кроме сидящего против нее, — он сам держался на расстоянии, и ей приходилось просто не обращать на него внимания. Она подумала: что бы он мог тут делать? Остальные явно были местными бизнесменами, с удовольствием расслабившимися за еженедельной игрой в карты. Но кто он такой? Может, профессиональный игрок, если такие существуют в Колумбии. И точно — перед ним лежит самая большая стопка денег. “Нечестно выигранные богатства”, — подумала она. И заставила себя оборвать размышления. Это просто смешно! Она стоит, неизвестно о чем размышляет и тратит драгоценное время.

— Я здесь, чтобы увидеть Витаса де Мендосу и хотела бы поговорить с ним наедине, — сказала она тихо, но так, чтобы ее голос был хорошо слышен.

Рэчел ожидала, что один из бронзовокожих потеющих мужчин, сидящих за столом встанет и подойдет к ней, но никто из них не шевельнулся, и в ее груди начало расти чувство холодного и болезненного страха.

— Он здесь, не так ли? — проговорила она, и голос ее дрогнул потому, что она уже знала ответ, и ей захотелось оказаться за миллион миль от этого места.

Ближайший к ней человек сказал с откровенной завистью:

— А я не подойду вместо него, сеньорита? Боже, Витас, тебе во всем везет: и в картах, и с женщинами!

Но она уже смотрела мимо него, на человека с повязкой, и видела, как покривились его губы, будто он хотел сказать, что без такого везения он мог бы и обойтись. Не делая попытки встать, он просто еще дальше откатился в кресле и смотрел на нее с откровенной, почти чувственной оценкой, которая оскорбила ее до глубины души!

Должно быть, хозяин отеля совсем спятил, если вообразил, что она отправится неизвестно куда с человеком, по виду которого можно подумать, что он способен на любое преступление от вооруженного грабежа до насилия!

Как будто угадав ее мысли, мужчина в черном улыбнулся ленивой нахальной улыбкой, обнажившей ровные ярко белые зубы, и Рэчел с болезненным толчком в сердце поняла, что этот человек излучал сексуальную притягательность такой силы, что ему определенно никогда не требовалось опускаться до насилия.

Тут он встал, на голову выше всех остальных в комнате, и она сразу заметила, что он строен и грациозен, как ягуар, рыскающий в джунглях. Большая серебряная пряжка, украшающая ремень на брюках, сидящих низко на бедрах, да серебряный медальон, гнездящийся в черных волосах на его груди, были единственными цветными пятнами в его костюме. Ей вдруг вспомнилось собственное полушутливое решение встретиться, если понадобится, с самим дьяволом… Она невольно вздрогнула. Улыбка его стала шире, и она поняла, что он заметил ее реакцию, и что она его позабавила. Рэчел заставила себя стоять спокойно и уверенно, пока он неторопливо обходил стол и приближался к ней. Он остановился прямо против Рэчел.

— Я Витас де Мендоса, сеньорита. Чего вы хотите от меня?

Ей очень сильно захотелось сказать, что произошла ошибка, и побыстрее сбежать. Но, в то же время, она знала, что этим ничего не добьется, а только выставит себя на посмешище перед всеми этими людьми, а этого ей меньше всего хотелось. Мозг ее лихорадочно работал, и слова сами собой сорвались с губ:

— Я хочу купить ваши услуги, сеньор. — Это было вовсе не то, что она хотела сказать, и Рэчел увидела, как насмешливо изогнулись его черные брови.

— Вы мне очень льстите, конечно, но я, к сожалению, не продаюсь, — лениво проговорил он.

Кое-кто из его товарищей засмеялся, но очень натянуто. Однако Рэчел не заметила этого. Ее лицо вспыхнуло от смущения — она почувствовала, что сказала нечто неуклюжее и двусмысленное.

— Вы не поняли. — Преодолев растерянность, она подняла подбородок и твердо посмотрела на него. — Мне нужен проводник, надежный проводник. Мне порекомендовали вас. — И снова она ощутила атмосферу какой-то неловкости, воцарившейся в комнате после ее слов. Она добавила: — Вы ведь проводник, верно? Хозяин отеля сказал…

— Вы говорили с Рамиресом? — прервал ее незнакомец. — Что ж, он прав. Я действительно знаю этот район лучше большинства людей, и мой вам совет: вернитесь в Боготу и путешествуйте вместе с организованной группой. Здесь не место для женщины.

Он отчужденно отвернулся.

— Нет, подождите. — Сама не замечая, что делает, она потянула его за рукав рубашки. Он остановился и посмотрел вниз, на ее руку: на лице его застыло выражение гордости и презрения. Ее пальцы казались очень белыми и тонкими на фоне темной ткани, ногти были гладко закруглены и окрашены в обычный для нее бледнорозовый матовый цвет. Она поспешно выпустила шелковистый материал, чувствуя, что по всему ее телу прошла волна тепла, как будто она нечаянно дотронулась до его кожи.

“Как он смеет так на меня смотреть! — подумала она. — Может, он и говорит, как образованный человек, в отличие от своих друзей, но ведь он всего только проводник в конце концов. Его нанимают. Он зарабатывает на жизнь”.

Что-то из этих мыслей выразилось, вероятно, в ее тоне, когда Рэчел сказала:

— Может, мы обсудим это наедине. Я в состоянии оплатить ваше время, если это вас беспокоит.

— Нисколько. — Лицо его оставалось совершенно бесстрастным, но почему-то ей показалось, что втайне он посмеивается. — Вы упрямая леди и к тому же безрассудны, я думаю. Не следует предлагать плату раньше, чем узнаете, какую цену с вас запросят.

— Это, конечно же, будет предметом обсуждения, — ответила Рэчел. — Пожалуйста, давайте побеседуем, по крайней мере. — Она почувствовала в собственном голосе нотку мольбы, и это вызвало ее досаду. Она вовсе не так собиралась говорить с ним.

— Вы воображаете, что сила ваших аргументов возрастет, когда мы останемся одни? — спросил он и засмеялся, увидев, как ее лицо заливает краска. — Хорошо, сеньорита, мы поговорим, если вы считаете, что это что-то изменит, но позже.

— Надо поговорить сейчас. Это важно, — сказала она тихо.

— Для вас, возможно, — протянул он. — Но для меня в данный момент нет ничего важнее игры, которую вы прервали, — а я выигрываю. Я поговорю с вами позже.

Он поднял руку, и его тонкие пальцы погладили ее по щеке. Это неожиданное прикосновение произвело на нее впечатление электрического разряда.

Рэчел услышала как бы со стороны собственный всхлип — испуганный, будто он ударил или поцеловал ее.

Она резко повернулась и выскочила из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь. Напоследок она услышала за спиной отголоски смеха, вызванного ее бегством.

В приемной снова никого не было, но до нее донесся звон бокалов из-за полуоткрытой двери справа от входа. Она подошла и заглянула в комнату. Это было просторное помещение со столами и баром, пустовавшее в тот момент. В нем находился только один Рамирес, который протирал бокалы за стойкой бара. Он удивился, увидев ее, и Речел сердито подумала: не предполагал ли он заранее, какой именно прием ожидал ее или, может, он подслушивал у двери.

— Договорились, сеньорита? — осведомился он с совершенно серьезным лицом.

— Не совсем, — отвечала она как ни в чем не бывало. — Мы решили поговорить попозже. Боюсь, что вам придется сдать мне комнату.

Он снова внимательно посмотрел на нее. “Возможно он гадает, как это я не побежала, поджав хвост, назад в Боготу”, — сердито подумала Рэчел.

— Сеньор де Мендоса сказал, что поговорит с вами позже? — спросил он в недоумении. В ответ она ласково ему улыбнулась.

— Совершенно верно, после того, как мы кое-что выяснили. У него, кажется, создалось странное представление о том, для чего собственно я собираюсь нанять его: очень уж высокого он мнения о собственной персоне, — добавила она со злорадством. Она знала, что несправедлива. Витас де Мендоса, конечно же, не такой человек, который способен питать иллюзии, и он не мог не знать, что его темноволосая несколько хищная красота и пиратская экстравагантность повязки на глазу являются воплощением мечтаний тысячи женщин. Просто сама она оказалась тысяча первой, вот и все.

— У него есть для этого основания, — спокойно сообщил ей Рамирес. Он хмыкнул, вспомнив что-то. — Была тут женщина, североамериканка. Она приезжала сюда с мужем посмотреть страну. Позже она вернулась одна, и Витас взял ее с собою в горы. Долго их не было… — Он оглядел Рэчел. — Ее волосы были похожи на ваши, сеньорита, — добавил он вкрадчиво.

— Уверяю вас, что это единственное наше сходство, — холодно заметила она. — А теперь не могу ли я посмотреть комнату? Путешествие сюда доставило мне мало удовольствия и я несколько устала.

Он покорно пожал плечами:

— Да, сеньорита.

Комната, которую он ей показал, была невелика, но зато безукоризненно чиста; узкая кровать была застелена веселой расцветки индейским одеялом, мягким, как пух. На базаре, что развернулся на площади, она уже видела подобные и обещала себе купить такое. Но это — потом. А сейчас ей больше всего хотелось улечься и попытаться забыть об отвратительной поездке в автобусе. Дальше по коридору была ванная с лениво текущей из душа водой. Она разделась и смыла с себя пыль, а с ней вместе — часть усталости и болезненных ощущений. Возможность вернуться в комнату и надеть свежее белье показалось ей божьим благословением. Потом Рэчел заперла дверь и закрыла ставни, отчего шум, доносящийся с базарной площади, стал приглушенным и не столь раздражающим, и вытянулась на кровати.

Однако, несмотря на усталость, сон был странно недосягаем. Необычные, какие-то обрывочные образы всплывали перед глазами: деревья у реки с темными горами, поднимающимися за ней; мужчина в черной одежде, скачущий на черной лошади и сливающийся с ней, как мифический кентавр; светловолосая женщина, стоящая между деревьями, вытянув вперед руки. Вот мужчина наклонился с седла, подхватил ее на руки, и волосы ее рассыпались и были теперь, как бледная рана на фоне его черного рукава. Рэчел беспокойно изогнулась, стараясь прогнать этот образ, но лошадь приблизилась достаточно, чтобы она увидела на лице всадника черную повязку, кокетливо прикрывающую глаз. Пока она смотрела, блондинка повернулась в его руках, подняла руки и обняла его за шею, притягивая к себе.

Рэчел вытянула руку, чтобы остановить их. Она не хотела этого видеть. Но ее жест привлек внимание всадника — он повернулся к ней, то же сделала и женщина в его объятиях. И тут Рэчел увидела, что лицо, глядящее на нее из-под светлых волос, было ее собственным лицом.

Она вскрикнула, и образы пропали — она снова сидела на узкой кровати в теперь уже почти темной комнате, прижимая руку к бьющемуся сердцу. В зеркале напротив она могла видеть свое отражение, блеск волос и гладкую бледность кожи, только чуть-чуть прикрытую белым кружевом лифчика и трусиков.

“Значит я все-таки уснула”, — подумала она. Действительно, было удобнее считать все увиденное кошмарным сном, а не созданием ее собственного воображения. И еще, она была рада, что проснулась. Рэчел взяла с тумбочки свои золотые часики, посмотрела на них и удивилась, увидев, что проспала более двух часов.

Девушка соскользнула с кровати, надела кремовые льняные брюки, которые были на ней раньше, шоколадного цвета шелковую рубашку, а сверху — свободный жакет до бедер. Она нашла в чемоданчике черепаховую заколку и, гладко зачесав медового цвета волосы от лица, заплела их во французскую косу и закрепила заколкой. Прическа сделала ее старше, — решила она, — так сказать, придала ей деловой вид.

Через плечо она перекинула темно-коричневую кожаную сумку и направилась вниз. Там было тихо. Слишком тихо, — решила она. Рэчел подошла к комнате, где раньше играли в карты, и приоткрыла дверь. Комната была пуста. Стол уже убрали, стулья аккуратно расставили вдоль стены.

— Проклятье! — разозлилась Рэчел.

Должно быть, он посчитал себя страшно умным, дождавшись, пока она уберется с дороги. Это был его способ сказать “нет” без споров.

Она прикусила губу так, что почувствовала во рту привкус крови. Ну и черт с ним! Он, возможно, и лучший, но не единственный проводник в Асунсьоне. Она не потерпит поражения из-за одной этой неудачи и, если Витас де Мендоса после столь краткого знакомства стал персонажем ее снов, то она рада, что больше его не увидит.

Рэчел развернулась и вышла под послеобеденное солнце. Базар был еще в разгаре, и группа музыкантов что-то играла в дальнем конце площади, собрав смеющуюся толпу.

Она принялась бродить между прилавками. Кроме ручной работы одеял, там были еще и горы шляп с круглой тульей, которые, кажется, любили носить индейцы. Она смутно представляла себе, что для поездки ей понадобится шляпа, но, вероятно, она должна иметь более широкие поля и тулью пониже, чем у тех, что продавались тут. Были там прилавки с фруктами и овощами, вокруг которых деловито летали мухи, и Рэчел с содроганием отвернулась. “Незачем быть такой брезгливой, — сурово одернула она себя. — Вряд ли условия будут менее примитивными на пути в Диабло”.

Кроме того она проголодалась. Вероятно, можно было поесть и в отеле, но сеньор Рамирес ничего не сказал о времени, когда подают еду. Это лишний раз подчеркивало то, что он не ожидал, что она останется. Но откуда-то доносился запах готовившейся пищи. Или это просто было созданием ее голодного воображения? Через несколько минут она получила ответ на этот вопрос. Один угол базара, как оказалось, был целиком отведен под гигантскую кухню под открытым небом. На огне кипели огромные горшки с мясом и овощами, рядом медленно жарились поворачиваемые над огнем на шампурах цыплята.

Все это выглядело устрашающе негигиенично, но пахло так, что слюнки текли. Рэчел больше не могла терпеть. Она продолжала путь, уже обгладывая ножку цыпленка. Казалось, что каждый второй вокруг нее делал то же. И не могли же они все одновременно умереть от сальмонеллы, утешала она себя.

Девушка остановилась у прилавка, где продавали пончо, и принялась разглядывать красивый узор, состоящий из беспорядочных серых, черных и красных зигзагов, когда кто-то позвал ее:

— Сеньорита!

Она повернулась и увидела маленького человечка, одетого в тесный белый костюм. Лицо у него было нездорового желтого цвета, усы опущены. Он отчаянно вытирал платком вспотевший лоб. Платок был страшно ярким.

— Сеньорите нужен проводник, правда? Я хороший проводник. Я провожу сеньориту, куда ей будет угодно. Рэчел удивленно уставилась на него. Для посланца, пришедшего в ответ на ее молитвы, он был слишком уж неказист. Пухлый, какой-то лоснящийся, — слишком значительно было его отличие от Витаса де Мендосы. “Больший контраст просто невозможно вообразить”, — подумала она.

— Мне нужен гид, верно, но как вы об этом узнали? — медленно спросила она.

Человечек сделал какой-то неловкий жест.

— Сеньор Рамирес в отеле, сеньорита. Он сказал, что…

— Ага, понятно, — сказала Рэчел, хотя не очень понимала. Видимо, она была несправедлива к сеньору Рамиресу. Или, может, он просто решил поскорее удалить ее из своих владений, — подумала она.

— Я хочу добраться до места, называемого “Диабло”, — продолжила она, сквозь полуопущенные ресницы разглядывая лицо собеседника и стараясь обнаружить на нем признаки беспокойства или разочарования. Но таковых не увидела.

Он просто сказал:

— Да, сеньорита. Как сеньорита захочет. А когда она собирается выехать?

— Я надеялась выехать завтра, — сказала она, искренне удивившись.

Он кивнул:

— Я все организую. Сеньорита может ездить верхом?

— Да, — сказала она, — но я подумала, что, может быть, я смогу взять напрокат лендровер и…

Он прервал ее, покачав головой:

— Лендровер не подойдет, сеньорита. Дороги плохие, а иногда и вовсе нет дороги. Лошади лучше. Я, Карлос Арнальдес, говорю вам это.

— Ну, хорошо, Карлос. — Она не собиралась с ним спорить. Он лучше знает условия. Она была рада, что взяла с собой несколько хлопчатобумажных джинсов. И где-то на прилавках она видела мягкие кожаные сапожки, которые идеально подойдут для верховой езды.

Речел возвращалась в отель очень довольная. Прошло несколько часов, и у нее в руках были новенькие сапожки. Внешность Карлоса, может, и непрезентабельна, но Речел должна признать, что он достаточно умел и деловит. Он привел ее в местное кафе-магазин, где они договорились о плате за поездку и о том, сколько он потратит на лошадей и на другое снаряжение. Она несколько опасалась после его упоминания о деньгах, что он возьмет их и исчезнет — только она его и видела. Но, очевидно, он не имел подобных намерений, потому что сказал, что купит все сам и отдаст ей на все квитанции прежде, чем она ему заплатит перед их выходом, если это, конечно, устроит сеньориту.

Потом он выпил за ее здоровье и успех их путешествия рюмку, в то время как Рэчел удовольствовалась более скромным бокалом кока-колы.

Она ничего не сказала ему о цели своей поездки. Пусть себе думает, что она просто упрямая туристка, — решила она. Для правды еще будет время в пути, если окажется, что ему можно доверять.

Приемная снова была пуста, когда она вошла в отель и, хотя она громко стучала по стойке, никто не вышел.

— Отличный хозяин, — пробормотала Рэчел, потом нырнула под стойку и сняла с крюка на стене ключ от своей комнаты.

“Поразительно, как здесь быстро темнеет”, — подумала она, поднимаясь по лестнице. Снаружи, на площади зажглись фонари у прилавков, звуки музыки слабо разносились в вечернем воздухе — преобладали чистые голоса флейт. Небо казалось бархатным, а вокруг музыкантов уже начали танцевать. Рэчел постояла у окна несколько минут, наблюдая за танцующими, но скоро обнаружила, что одной ей стало как-то неуютно. Она почувствовала себя чужой в толпе, где все, казалось, — знали друг друга.

Да еще ее светлые волосы и белая кожа действительно слишком привлекали внимание, и поневоле она вспомнила о предупреждениях, полученных в отеле в Боготе, в частности о карманниках, которые грабят невнимательных туристов.

Она отперла свою комнату, вошла в нее, закрыла за собой дверь.

Рэчел моментально почувствовала, что в комнате что-то не так, Вернее, в комнате был кто-то еще — слабое движение в темноте, чуть слышный запах сигарного дыма. Руки ее крепко сжали сапоги — это было не самое лучшее оружие, но другого у нее не было. А если она завизжит, нет гарантии, что кто-нибудь ее услышит.

Снова послышалось движение, затем донесся другой звук — скрип пружин кровати.

Боже, а может, она ошиблась? Не заблудилась ли она в темном коридоре и не вошла ли в чужой номер? Если так, ей остается только надеяться, что постояльцы спят, и она сумеет уйти прежде, чем будет обнаружена. Она вспомнила замечание Рамиреса об одиноких женщинах. Поверят ли ей, что это была на самом деле ошибка?

Рука ее потянулась назад, к ручке двери, и тут голос из темноты произнес насмешливо, заставив ее замереть в тревожном недоумении:

— Вы собираетесь стоять там в темноте всю ночь?

Последовал щелчок выключателя, и в свете вспыхнувшей на прикроватной тумбочке лампы Рэчел увидела перед собой лицо Витаса де Мендосы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Он лежал, спокойно вытянувшись на ее кровати, и чувствовал себя, очевидно, как дома. Наполовину выкуренная сигара дымилась в пепельнице рядом.

— Какого черта вы тут делаете?! — возмутилась Рэчел.

Он причмокнул:

— Ну, что за язык! Что случилось с той холодной леди, которую я встретил внизу?

Она распахнула дверь и оставила ее широко открытой.

— Убирайтесь!

— Ваши соотечественники, кажется, сказали, что женщина всегда имеет право передумать. Но зачем же быть столь противоречивой? Совсем немного времени прошло с тех пор, как вам не терпелось поговорить со мной наедине. Теперь же, когда я готов к этому разговору, вы хотите от меня избавиться. — Уголки его губ поднялись в улыбке. — Это не очень-то по-дружески.

— Как вы сюда попали? — потребовала она ответа. — Я запирала дверь.

— У Рамиреса, естественно, есть ключ.

— О, естественно, — саркастически повторила она. — И, конечно, естественно, что он не видит ничего странного в том, что одалживает его вам, чтобы вы могли входить в номера его клиентов.

Улыбка его стала шире.

— В данных обстоятельствах в этом нет ничего странного.

Лицо у Рэчел вспыхнуло от гнева. Обычно она всегда в любом споре держала себя в руках. Она могла и пофлиртовать, могла удачно среагировать и на более наглые заигрывания, которые ей иногда приходилось парировать. Но в этом мужчине было что-то такое, что парализовало ее мыслительные способности и позволяло ему выводить ее из себя.

Гневные слова уже просились ей на губы, но она сдерживала их. “Пока рано”, — подумала она, потому что вдруг поняла, как ему отплатить. Если он считает, что может обращаться с ней столь бесцеремонно, тогда он сильно ошибается. Он, вероятно, решил, что ей отчаянно нужны его услуги проводника, и потому она все стерпит. Ну, так скоро он обнаружит, что ошибся, — но пока еще рано. Будет забавно немного поводить его за нос, польстить его самолюбию, постепенно усыпить его бдительность перед большим разочарованием. Потом она спокойно сообщит ему, что не собирается идти с ним даже на другую сторону улицы.

— Может быть, мне и следует извиниться, сеньор, — сказала она. — “А может и нет”, — добавила она про себя. — Просто я растерялась, увидев человека в моей комнате. Я знаю, что вы обещали поговорить позже, но я не ожидала, что это будет… так поздно. — Она сделала руками неуверенный жест и слегка засмеялась; ее порадовало скользнувшее по его лицу выражение удивления.

“И это не последний сюрприз, ожидающий тебя, — про себя добавила она. — Ну уж, нет!”

— Это вас раздражает? — Он потянулся за сигарой.

— Нет, почему же? — спокойно солгала она. Рэчел развернула стул у туалетного столика и села на безопасном от кровати расстоянии.

Он отметил ее движение насмешливым кивком.

— Это — уже ответ на мой вопрос, — выговорил он. — И все же тебе нечего бояться. Я сказал тебе внизу, что не продаюсь. Ну, так я и не покупаю, и не беру силой.

— Мне повезло, что вы столь достойный человек, — елейным тоном заметила она.

— Я бы на твоем месте не очень успокаивался. — Казалось, она его позабавила. — Если я решу, что хочу тебя, ты окажешься на этой довольно узкой кровати со мной рядом.

Улыбка у нее получилась отличная. Прохладно-веселая и немного недоверчивая.

— Вы так полагаете?

— Именно так, — ответил он тихо. — Я действительно так полагаю.

Внутри у Рэчел все кипело от возмущения при виде этой спокойной уверенности в том, что она послушно кинется к нему на шею, если он надумает ее соблазнить. Но Речел не показала своего гнева. Злил ее и его взгляд, странствующий между ее губами и тремя расстегнутыми пуговицами рубашки, и то, как он наблюдал за ней. У нее вдруг появилось странное желание застегнуть пуговицы до самого горла, но она сдержалась. Это было бы полным признанием ее реакции на него, а в этом она и себе не хотела признаваться.

— Я и забыла, — сказала она наивно. — У вас ведь это… слабость к блондинкам, верно? Ох! — Рука ее поднялась к губам в жесте хорошо сыгранного сожаления. — Мне не следовало этого говорить…

Он раздавил сигарету в пепельнице.

— Кажется, Рамирес не терял времени, — прокомментировал он. Прозвучало это так, будто ему стало скучно. “Может, так оно и есть на самом деле”, — решила Рэчел. Блондинка, сеньора из Штатов, осталась просто воспоминанием, а такой мужчина, как Витас де Мендоса, не живет воспоминаниями.

Он лениво потянулся, заставляя ее почувствовать, как подтянуто и мускулисто его тело под облегающей черной одеждой, потом сцепил пальцы рук за головой. Свет лампы блеснул на серебряном медальоне у его горла.

— Рамирес говорил и о вас, сеньорита. Он сказал мне, что вы хотите ехать в Диабло на поиски… брата?

— Да.

Он нахмурился.

— Почему это так срочно? Он сказал вам об армейском патруле?

— Я хочу сама найти Марка. Я не желаю вмешивать в это никого больше, — сказала Рэчел, и сердце у нее громко застучало.

Он опять следил за ней. И почему у нее возникло это странное впечатление, что он видит одним глазом лучше большинства людей, имеющих два?

— Но тогда я спрашиваю себя: почему? — произнес он задумчиво. — И мне не нравятся некоторые ответы, которые сами собой приходят в голову. Скажи мне, Ракиль, не связан ли твой брат с гаримпейрос?

Она крепко сцепила руки.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

Он поднял брови.

— Нет? Тогда я объясню. Это нелегальные искатели изумрудов — мужчины, женщины и даже дети, которые ищут неуловимое зеленое пламя богатства в туннелях, которые их душат, в камнепадах, которые их убивают, в реках, которые их топят. Все они мечтают о сокровищах, которые будут им принадлежать, но, знаешь, чем они кончают? Они становятся трупами на грязных улицах Боготы, застреленные или с перерезанным горлом из-за своих жалких находок. Говорят, что можно найти дорогу в Санта Изабель, где живут гаримпейрос, по кровавым следам. Так если твой брат ищет в Диабло изумруды, лучше скажи мне об этом сейчас.

Ей стало больно глотать, так пересохло у нее горло.

— Мой брат геолог на предвыпускной практике, — наконец сказала она.

— Что бы он ни искал, это — не изумруды. Единственная причина моих поисков состоит в том, что наш дедушка болен и срочно хочет его видеть.

В этом нет ничего такого, что может заинтересовать армейский патруль, — говорила она себе. Может за информацию о нелегальных искателях изумрудов дают награду, потому-то Витаса де Мендосу так интересует деятельность Марка. Совершенно определенно, что у него есть иной источник доходов, кроме работы проводника. Такого размера плата, какую запросил Карлос, не обеспечила бы его этой дорогой шелковой рубашкой, да и ничем из того, что на нем надето. Разве что одежда подарена ему довольными клиентами, — горько подумала она.

— Геолог, — задумчиво повторил Витас. — Специалист, который будет знать, где искать изумрудоносную породу, лучше любого другого человека.

— Наверное, — согласилась она, уже жалея, что не назвала Марка ботаником или орнитологом.

— И он выбрал для своей полевой практики поездку в Диабло, — продолжил он все так же задумчиво. — Не такое это место, которое выберет каждый.

Рэчел пожала плечами.

— У него есть какие-то друзья в Колумбии, однокурсники. Возможно, кто-то из них упомянул в разговоре с ним это место.

— Возможно, — сухо заметил он. — Именно этого я и боюсь.

Рэчел хотела отвлечь его от этой темы. Теперь она уже пожалела о том, что соблазнилась возможностью развлечься за его счет, заставить его поверить, что с замирающим сердцем ждет, когда он предложит свои услуги проводника, а потом сказать ему спокойно и холодно, что уже договорилась с другим. Разговор шел не по ее плану.

И вдруг еще одно пришло ей в голову. Он называл ее Ракиль — именно так называла ее и Изабель. Но он не мог знать ее имени. Она не упоминала его и Карлосу Арнальдесу — тот знал ее только как сеньориту Кричтон.

— Откуда вы знаете мое имя? — резко спросила она, не заботясь о том, что он поймет ее вопрос, как попытку переменить тему разговора.

Он пожал плечами.

— Пока я ждал тебя, я развлекался чтением твоего паспорта. Ты оставила его здесь, у кровати. Это было очень интересно, и фотография почти точно изображает тебя. — Он лениво улыбнулся. — Но я напрасно искал в графе “Особые приметы” упоминание о той очаровательной родинке в форме сердечка, которая украшает твое левое бедро. Неужели ты боялась, что назойливый офицер таможни обязательно пожелает увидеть ее?

У Рэчел появилось странное чувство, будто она превратилась в камень.

— Ты сердилась на то, что я поздно нанес тебе визит, безжалостно продолжал он. — Однако я заходил сюда и раньше, воспользовавшись тем же ключом. Ты спала так сладко, что у меня не хватило духу будить тебя.

В театре у Рэчел не было отдельной уборной, но там между актерами обоих полов существовало закулисное чувство братства, которое помогало ей держаться безо всякого смущения. Но сейчас сознание того, что этот мужчина стоял у ее постели и видел ее спящей, почти обнаженной, заставляло ее щеки гореть от стыда. Те крошечные кружевные лоскутки, которые на ней были, ничего не могли от него скрыть.

— По крайней мере, спасибо и на этом, — сказала она дрогнувшим голосом. — А теперь я попрошу вас, как я уже говорила вам вначале, убраться вон из моей комнаты.

Он точно остолбенел, и Рэчел почувствовала, что сильно задела его. В ней запела радость. Такой неотразимый, незаменимый сеньор де Мендоса, и вдруг его отвергли. Кажется, ему это совсем не понравилось. Ну что ж, Подглядывающий Том это заслужил.

Он медленно поднялся, и в каждой мускулистой части его тела таилась угроза. Она приказала ему убираться, но сейчас ей самой хотелось убежать. В его взгляде угадывалось нечто большее, чем просто слегка задетая гордость, и ей не особенно хотелось вникать, что это такое.

Рука его крепко взяла ее за плечо, пальцы вонзились в нежное тело, и она с трудом сдержала крик боли.

— Кого ты наняла? — спросил он тихо, но отчетливо. — Отвечай, черт тебя возьми!

— Пусти меня, — проговорила она сквозь зубы. — Ты делаешь мне больно!

— Я сделаю тебе еще больнее, — сказал он тем же угрожающим тоном. — Скажи мне, кого ты наняла отвезти тебя в Диабло.

— Я ничего не скажу, — воскликнула Рэчел. У нее на коже очень легко появлялись синяки, и мысль о том, что следующие несколько дней она проведет с отметиной его пальцев на руке, была ей отвратительна. — Вероятно, ты желаешь продемонстрировать свою мужественность, но на меня это не произвело впечатления. Я не реагирую на запугивания.

— На что же ты тогда реагируешь? — спросил он вполголоса. — На это?

Сильная рука дернула ее вперед. Она споткнулась и упала на его теплое и твердое тело. Она хотела отпрянуть, но потеряла равновесие, и его ладони крепко сомкнулись у нее на спине, как ловушка, а его рот стал орудием возмездия. Никто еще в ее жизни не осмелился так поцеловать ее; она сопротивлялась, как дикая кошка, колотила его кулаками по груди, а когда это не помогло, вонзила ему в лицо ногти.

Она слышала, как он выругался, и понадеялась, что расцарапала его до крови, но все-таки он ее не выпустил. Вместо этого поцелуй становился глубже, заставляя ее губы раскрыться, хотя она изо всех сил старалась стиснуть их.

Его рот служил ее унижению, но бороться с ним значило унижать себя. Будет лучше, — сказала она себе, — если она просто перенесет пассивно отвратительную интимность его объятий. Ему скоро надоест целовать статую.

Но одно дело решить быть пассивной в его руках и совершенно другое — выполнить это решение. Как будто угадав ее намерения, он стал гораздо нежнее. Одна его рука двинулась сзади к ее шее, осторожно и чувственно гладя ее, и она вдруг с дрожью и возбуждением почувствовала, как другая оставила ее талию и заскользила неотвратимо вверх, чтобы лечь на ее грудь. Рот его двигался нежно, как ветерок, язык медленно скользил по краям ее губ.

Возбуждающе действовал на нее и контраст ощущений. Его пальцы на затылке казались прохладными, однако, обжигали сквозь шелк блузки. А ведь все, что ей надо было сделать, чтобы уйти от него, — это шагнуть назад из паутины магии, которую его рот и руки свили вокруг нее. Хотя бы ради самоуважения она должна была освободиться.

Но ее стройное тело двигалось против ее воли, выгибаясь к нему в слепой бездумной реакции, которая не имела никакого отношения к самоуважению, а вызывалась потребностью, о которой она до этого момента вряд ли подозревала.

Отступил Витас. Именно этот факт вспоминала она потом неоднократно — каждый раз все с новым стыдом и мукой. Это и еще его слабая улыбка, говорившая ей о том, что для него женское тело было не более, чем музыкальным инструментом, которым он овладел давным-давно, и его прощальные слова, когда он уходил, оставляя ее дрожащую и обездоленную.

— Прими мои поздравления. Когда-нибудь ты даже сможешь научиться быть женщиной.

Лошади, нанятые Карлосом для поездки, не были ни особенно красивы, ни норовисты, но зато верны на ходу, — в этом нельзя им было отказать. “А ведь это главное на таких дорогах”, — думала Рэчел, натягивая поводья и оглядываясь вокруг.

Они были в пути с самого рассвета, и она уже чувствовала, как болезненно протестуют мускулы с непривычки. “Но это все к лучшему”, — уверяла она себя. Думая о физическом неудобстве, она, по крайней мере, хоть ненадолго забывала об эмоциональном потрясении, пережитом ею прошлой ночью. Ей было необходимо забыть об этом, выкинуть из головы все происшедшее…

Предыдущей ночью она не очень-то хорошо спала, а этой — не спала почти совсем и утром поднялась с тяжелой головой и покрасневшими глазами.

Она ожидала, что сеньор Рамирес спросит ее о чем-нибудь, когда она будет расплачиваться в вестибюле, но он не задал ни одного вопроса ни о ее отъезде, ни о выборе спутника для поездки. Она собиралась было сделать ему едкое замечание по поводу того, с какой свободой он разрешает своим друзьям пользоваться ключами от чужих номеров, но по размышлении решила этого не делать. Неважно, как истолкует он ее молчание.

Карлос предупредил ее, что в дорогу надо взять как можно меньше вещей, и она тщательно отобрала самое необходимое: джинсы, хлопчатобумажный жакет в тон им, рубашки и пару смен белья. Все это было упаковано в седельную сумку, а остальные вещи она оставила в отеле, чтобы забрать их на обратном пути, как она сказала сеньору Рамиресу. Тот без тени улыбки пожал плечами. И этот молчаливый жест показал ей яснее слов, что он вовсе не уверен в ее возвращении. Сейчас, когда она вспомнила об этом, по спине ее пробежал холодок, хотя и было очень тепло.

В самом деле, было даже жарко, чего она никак не ожидала после прохладной атмосферы Боготы. Дикая дорога к Асунсьону петляла в горах и вела все время вниз. И сейчас они тоже спускались, хотя уже давно покинули места, где было что-то напоминающее дорогу, сделанную человеком. Впрочем, они встречали тропки, свидетельствующие о том, что люди в этих местах все-таки бывают, и это было хоть каким-то ободряющим признаком.

Рэчел не любила необжитых мест, видно, уж сделана она была не из того материала, из которого получаются пионеры-первопроходцы. И она очень надеялась, что настигнет Марка прежде, чем эта поездка станет еще более походить на кошмар.

Речел попыталась определить, без особого интереса, сколько они уже проехали. Она не очень-то умела оценивать расстояние, кроме того, ей казалось, что они движутся, меняя направление почти каждый час. Но Карлос, казалось, ехал уверенно, и она могла только довериться ему. Он сдержал свое слово относительно снаряжения и, насколько она могла судить, ни в чем ее не обманул. Однако в чем же причина ее какого-то смутного беспокойства? Она никак не могла это определить, но неприятное чувство мучило ее, как начинающаяся зубная боль, все время, с самого их отъезда. Это чувство заставляло ее постоянно оглядываться назад, туда, откуда они вышли, что было совсем глупо. Но даже понимание того, что это глупо, не рассеивало это чувство, и теперь она гневно подумала, что знает, кого ей винить в этом — в том, что она лишилась душевного покоя.

Они остановились на маленьком плато, где крохотный водопад непрерывно ронял свои воды в небольшой темный пруд. Там они напоили лошадей. Карлос развел костер и разогрел еду для обеда — банку консервированных овощей и банку рисового пудинга. Глядя на содержимое мешка с продуктами, Рэчел грустно подумала, что, по всей вероятности, вся их пища будет в том же роде и доведет ее до хронического гастрита.

Но не все же время они будут в дороге, — вспомнила она. Когда они с Карлосом обсуждали поездку, он заверил Рэчел, что они будут пользоваться всеми доступными во время пути удобствами. Это было именно той соломинкой, за которую с огромным облегчением ухватилась Рэчел. Она мало знала о Южной Америке, но в одном была уверена совершенно твердо — в том, что здесь живет великое множество змей, и все они ядовиты. И даже отдаленная перспектива возможной встречи с одной из них заставляла ее внутренне ежиться.

За едой последовал кофе, довольно терпимый на вкус, хотя и слишком для нее крепкий. Допив кофе, Рэчел выплеснула осадок в костер и легла на спину, подложив под голову сложенный жакет. Она глядела в голубое небо: на его фоне контуры гор выделялись особенно четко и казались нарисованными декорациями, сделанными для какой-то волшебной сказки. Вот только никто из знакомых ей театральных художников, наверное, не сумел бы передать все эти утонченные переходы цветов столь необычные и не принятые для изображения скал, — подумала Рэчел. Впечатление от освещенных солнцем скалистых утесов, упирающихся в самое небо вершинами, вокруг которых курились облака, было просто потрясающим.

Высоко в небе кружилась птица, медленно и зловеще паря на мощных крыльях. “Кондор, — подумала она, — стервятник Андов”. Она читала однажды, что размах крыльев вполне позволяет этой огромной птице поднять в воздух всадника вместе с лошадью. И вдруг ей стало холодно, она поежилась и резко села. Нет, в этом высокогорьи не место для волшебной сказки. Здесь место для борьбы, убийств, и внезапной смерти, а она меньше всего хотела сейчас думать о подобных вещах. Снова сесть в седло было для нее почти облегчением. Они покинули долину и опять направились вниз. Все время становилось теплее, воздух влажнел, и природа вокруг, казалось, менялась на глазах. Камни и скалы уступали место колючим зеленым кустарникам. Деревья, увешанные лианами, стояли по обе стороны тропы, образую как бы непроходимую стену, и Рэчел была рада, что у них не было необходимости пробиваться сквозь нее. Мухи постоянно гудели вокруг и кидались в ее ничем не защищенное лицо; ей приходилось то и дело отгонять их рукой. Иногда тропа становилась такой узкой, что ехать по ней можно было только по одному. Единственным утешением для нее служило то, что, очевидно, Карлос находил поездку столь же утомительной. Его пухлая фигура держалась в седле как-то неловко, плечи были устало опущены, он болтался при каждом шаге лошади из стороны к сторону.

Рэчел пожалела о том, что не настояла на путешествии по наезженной дороге, как бы ни замедлило это их продвижение. Пусть бы эта поездка и получилась длиннее. Ведь, договариваясь с Карлосом, она упомянула о срочности. Потому, видимо, он и выбрал более короткий путь по тропам.

Она устало пошевелила плечами под тонкой рубашкой, чувствуя, как по спине между лопаток побежала струйка пота. Ей не терпелось добраться до finca[2], где они проведут ночь. Из услышанного она знала, что санитарное состояние таких мест очень примитивно, но ведь должны там быть хотя бы таз и вода, чтобы она могла помыться. “Вот так мы и не ценим все удобства жизни, пока не лишаемся их на какое-то время”, — подумала она.

Но, насколько она могла видеть, нигде не было никаких признаков жилья — ни струйки дыма меж развевающимися на легком ветерке зелеными ветвями. Во всяком случае, человеческий глаз не был в состоянии заметить ничего подобного. И Рэчел рассердилась, когда вновь нахлынула на нее волна неуверенности. Она просто устала, — говорила она себе. Целый день в седле на свежем воздухе, с единственным небольшим перерывом в полдень, это было слишком много для нее с непривычки. К тому же она практически не спала ночью. Губы ее раздраженно покривились. Неужели мало того, что в этом лесу, на тропе, она была окружена хищниками? Вдобавок к этому она еще без конца вспоминает о другом, одетом в черное, хищнике из Асунсьона, ждущем неосторожных туристов, чтобы заманить их в свои сети. “И таких вполне хватает, — подумала она с непонятной горечью, — полно таких, которые хотят этого. Женщина из штатов, которая приехала только для того, чтобы побыть с ним вдвоем, несомненно, не была единственной”. Мгновение или два она грустно размышляла об этом, потом мысленно встряхнулась. Да что с ней твориться? — ругала она себя. Ну, он ее поцеловал, что из этого? Это был просто жест, с помощью которого он удовлетворил свое мужское тщеславие и то, что она на мгновение поддалась слабости и ответила на его поцелуй, вовсе не имеет значения. Если он ведет учет своим победам, она будет зафиксирована, как неудача, как та, что ушла из его сетей. Мысль эта была забавной, но почему-то она не вызвала у нее даже намека на улыбку.

Ей не хочется даже смеяться по этому поводу, — убеждала она себя. — Она должна просто выкинуть все это из головы. Витасу де Мендосе нет места в ее мыслях, или, точнее, не должно быть. У нее слишком много других поводов для беспокойства. Во-первых, она понятия не имеет, как чувствует себя ее дед. То улучшение его состояния, что наступило перед ее отъездом, могло быть и временным.

Какой нелепой казалась теперь мысль о том, как раньше она представляла, что к этому времени уже будет вместе с Марком возвращаться в Лондон. И где-то в глубине сознания к ней без конца возвращалась мысль, что вся эта поездка — большая глупость, что здравый смысл все-таки победил и Марк, должно быть, выкинул из головы эту идею с Шахтой Дьявола. Вполне возможно, что он сейчас за тысячи миль отсюда, когда ее заживо едят насекомые, и до смерти пугает каждый шорох кустов. “Говорят, что мир театра похож на джунгли, но, по всей вероятности, те, кто так говорит, не испытали на себе, что такое настоящие джунгли”, — горько подумала она.

Вдруг Рэчел поняла, что уже поздно. Прохладнее не стало, но солнце опустилось над деревьями. Она снова стала оглядываться в поисках признаков жилья — кофейной или банановой плантации, хотя бы лесной хижины — но ничего похожего не было. Лес и днем казался жутковатым. Если стемнеет раньше, чем они доберутся до места ночлега, она просто сойдет с ума.

Издалека донесся знакомый звук — плеск воды. Ее усталое тело напряглось в ожидании, и она наклонилась в седле, пытаясь проникнуть взглядом сквозь кустарник туда, откуда доносился шум. Карлос повернулся к ней и крикнул что-то через плечо — это были первые слова, произнесенные им за несколько часов. Но смысл сказанного до нее не дошел. Однако она подняла руку в ответ и увидела, что он заставил лошадь идти быстрее, явно удовлетворенный. “Может быть, он сказал, что ночлег близко”, — с надеждой подумала она. Больше всего ей сейчас хотелось напиться и умыться, а после этого она готова была даже поесть консервов и рисового пудинга. “А, может, мне даже предложат что-нибудь более аппетитное”, — с надеждой сказала она себе, сжимая пятками бока лошади.

Деревья поредели, и ее настроение сразу улучшилось. Лошадь тоже, точно обрадованная, пошла быстрее, предчувствуя скорый отдых.

Тем больше было разочарование Рэчел, когда, выехав на поляну, она обнаружила, что они находятся на берегу реки, воды которой были грязновато-коричневого цвета и неслись довольно быстро. И это было все, что она увидела — ни крыши, ни дымка, ни даже полуразвалившейся лачуги. Рэчел огляделась и заметила, что Карлос уже спешился и расседлывает лошадь.

Она медленно подъехала к нему.

— Что это за место? — потребовала она ответа.

Карлос только пожал плечами.

— Просто место, сеньорита, — сказал он, явно стараясь ее успокоить. — Скоро стемнеет, поэтому мы остановимся здесь.

— Здесь? — совершенно откровенно ужаснулась Рэчел: она и не собиралась скрывать свои чувства. — Но ты же сказал, что будут специальные сторожки. А здесь ничего нет!

Круглое лицо Карлоса вдруг стало не таким добродушным.

— Такие места есть, но добираться до них слишком долго. Нам надо еще развести костер — стемнеет совсем скоро. Сегодня мы будем спать в палатке, которую я взял с собой.

— В палатке? — беспомощно повторила Рэчел. В их разговоре не упоминалось ничего о палатке. И к тому же она не могла быть большой, если поместилась в одну из седельных сумок Карлоса.

Ее охватило неприятное чувство при мысли о том, что ей придется спать в одной палатке — какой бы величины она ни была — с Карлосом да еще в совершенно диком месте.

Она облизнула губы.

— И все же я предпочитаю ехать дальше, — сказала она настойчиво. — Это место, по-моему, слишком дико для ночевки.

Карлос хмуро посмотрел на нее.

— Плохо, сеньорита, до ближайшей стоянки очень далеко. Мы добрались бы до нее только к утру.

Сердце Рэчел упало, но на выручку ей пришла актерская выучка, и она смогла заставить себя принять безразличный вид. Ей вдруг почему-то показалось важным, чтобы Карлос не заметил ее тревоги. Кроме того, — уверяла она себя, — она просто снова дает волю воображению. Все это из-за суровости леса, окружавшего их, и приближающейся ночи, а с ней темноты. Да еще это зловещее кружение коричневой речной воды! Все это действовало ей на нервы. Карлос просто безобидный человечек, не рассчитавший времени, вот и все. Может быть, ей следовало еще в Асунсьоне дать ему понять, что она настроена против ночевок на природе. Если бы их отъезд не был столь поспешным, — по ее собственному настоянию, — они успели бы договориться обо всех этих подробностях. Но ее нетерпение отыскать Марка подвело ее.

Как бы почувствовав ее нерешительность, Карлос сказал заискивающе:

— Это хорошее место, сеньорита. Лучше нам остаться здесь. Я разожгу костер. — Улыбка его стала умоляющей. — Вы можете забрать себе палатку, сеньорита.

Рэчел прикусила губу. Казалось, он совершенно точно определил главную причину ее сомнений и тем самым заставил ее выглядеть дурочкой. Она чуть пожала плечами и соскользнула с седла.

Карлос одержал слово. Палатка, когда она была установлена, оказалась совсем маленькой. А скоро уже и костер загорелся, и закипела вода в жестянке над ним.

Солнце теперь уже почти совсем закатилось, оставив за собой сверкающий след. Воздух наполнился прохладой, и Рэчел была рада накинуть на плечи одеяло, переданное ей Карлосом, когда она уже начала пить кофе.

В костре потрескивали горящие ветки, а пламя оказывало на нее усыпляющее действие, и ее веки начали тяжелеть. Рэчел заставила себя очнуться, напоминая себе, что надо бы, по крайней мере, помочь ему приготовить ужин. И еще следует выяснить у Карлоса, где именно они находятся, и сколько еще времени займет у них эта прямая, но одинокая дорога до Диабло. Если бы только она не так отчаянно устала! Она просто не привыкла бывать так подолгу на свежем воздухе. Тепличный цветок, — укоряла она себя.

Ей так хотелось с кем-нибудь поделиться сегодняшними впечатлениями — чувством восхищения, захватившим ее, когда она смотрела на высокие пики, покрытые снегом и поднимающиеся выше облаков, очарованием великолепного заката. Хотелось поделиться своими страхами перед окружающим лесом. Она могла бы сделать из всего этого довольно занимательную историю, — решила Рэчел, но рассказывать об этом Карлосу было бы пустой тратой времени. Она усмехнулась, представив себе, с каким недоумением посмотрел бы он на нее, если б ей пришло на ум откровенничать с ним.

Она глубоко задумалась и поначалу не заметила, как Карлос поднялся на ноги и обошел вокруг костра и, когда, наконец, она увидела рядом с собой толстенькую приземистую фигуру, то было решила, что он подошел подлить еще кофе, и протянула к нему руку с кружкой.

Выбитая из ее руки кружка отлетела далеко в сторону, а осадок расплескался по одеялу. Ошеломленная Рэчел подняла на него глаза и впервые поняла, почему ее преследовало весь день это неприятное чувство. Карлос глядел на нее глазами сатира. Она попыталась подняться на ноги, но ей мешали складки одеяла и, кроме того, он всей силой своего плотного тела сшиб ее на спину.

Жирные руки рвали с нее одеяло, коленями он прижимал ей ноги так, что она не могла сдвинуться. В глазах у нее помутилось, а мокрый рот с толстыми губами был совсем близко.

Рэчел завизжала. Ее учили визжать в актерском училище, так почему же в этот момент, когда она так нуждалась в защите, она смогла выдавить из себя какой-то полузадушенный всхлип? Мозг ее твердил, что она должна как-то вразумить его. Сказать, чтобы он прекратил это идиотство, или она сообщит властям. Что, если он от нее отстанет, она больше не напомнит ему об этом. Но в то же время она с холодным ужасом сознавала, что уговаривать его было уже поздно, что никакие угрозы, никакие обещания не повлияют сейчас на Карлоса. Он отчаянно пыхтел и бормотал на своем языке какие-то, как догадывалась Рэчел, неприличные слова, пока его руки разрывали на ней рубашку, так что пуговицы летели во все стороны. Она услышала, как он удовлетворенно хмыхнул, обнажив ее грудь. Рот его был мокр и отвратителен, когда он с жадным рычанием наклонился над ней.

Тут Рэчел снова завизжала, и на этот раз звук, вырвавшийся из ее горла, был силен и пронзителен, хотя, разумеется, глупо было кричать в этом месте, где на многие мили вокруг не было ни одного человека. И, возможно, ей лучше было бы поберечь силы для борьбы, — для последней отчаянной борьбы.

Но на какое-то время она почти оглушила своего противника. Девушка увидела, как Карлос отпрянул, и его красное лицо вдруг потемнело от злости, увидела, как он сжал кулак и отвел руку для удара, целя ей в лицо. Рэчел про себя взмолилась, чтобы этот удар лишил ее сознания.

Звук выстрела, казалось, заполнил весь мир. Глаза ее были закрыты в ожидании удара Карлоса, но тут они снова распахнулись. Тяжесть тела Карлоса, давившая на нее, вдруг исчезла. Рэчел смогла сесть и смахнуть с лица волосы, растрепавшиеся во время борьбы. Карлос скатился с нее и лежал неподвижно, через плечо глядя назад. Дыхание у него стало хриплым и тяжелым.

Она бросила взгляд туда, куда смотрел он, и от удивления перестала дышать. В полутьме лошадь и всадник казались каким-то сказочным животным из забытого мира, вырезанным из камня. Она увидела, как блеснуло дуло винтовки, которую держал в руках всадник, когда он наклонился и одним гибким и быстрым движением спешился и шагнул вперед. Но Рэчел уже совершенно твердо знала, кто он. Это был Витас де Мендоса.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Одним движением обутой в высокий сапог ноги он заставил притухший было костер ярко разгореться.

— Ты снова взялся за старые фокусы?

Карлос заговорил, слова лились потоком — грубые, монотонные и испуганные, и, хотя Рэчел не могла их понять, каким-то внутренним чутьем она почувствовала, что он говорит. И ей захотелось зажать уши, чтобы не слышать эти отвратительные слова. Но она не могла шевельнуться. Она не могла выговорить ни слова. Она чувствовала себя буквально так, будто превратилась в камень. Она и похолодела, как камень. Языки горящего рядом костра не могли ее согреть.

Наконец грубая речь Карлоса стала прерываться, и он замолчал, чтобы отдышаться. С внутренней дрожью она поняла, что Витас обращается к ней.

— Мой друг говорит мне, что вы поехали с ним сюда по доброй воле, сеньорита. Это правда?

Танцующий свет пламени еще усиливал гордый вид его бронзового лица, превращая его в суровое изображение, как будто вырезанное из темного дерева задолго до завоевания Колумбии конкистадорами. Только резкое пятно черной повязки, прикрывающей его глаз, да чувственный изгиб губ напоминали ей о том, что он живой человек.

— Вы молчите, сеньорита, — заметил он после паузы. — Разве в вашей стране не говорят, что молчание — знак согласия? Если я помешал, прошу прощения.

Он поднял руку к широким полям своей шляпы и повернулся, как бы собираясь уходить.

— Нет, подождите! — Слова с трудом вырвались из ее сведенного горла. — Не уходите… пожалуйста! Это… это правда, я поехала с этим человеком, но не так, как вы думаете… не так, как он вам рассказал. Я заплатила ему, чтобы он довел меня до Диабло, вот и все. — Голос ее задрожал и оборвался. Что, если он ей не поверит? Что говорил ему Карлос? Что она знала, что должно произойти, когда они остановятся на ночь? Что она была добровольной участницей происходящего? Но он же был здесь — он видел. Он должен знать правду. Когда до нее дошло, что именно он наблюдал, руки ее непроизвольно рванулись, чтобы прикрыть грудь. Цепкие пальцы Карлоса разорвали пополам нежный кружевной бюстгальтер, почти все пуговицы на ее рубашке были вырваны с корнем. Потому она смогла только кое-как стянуть полы рубашки. Подняв глаза, она увидела, что Витас де Мендоса наблюдает за ее неловкими движениями, а на лице его играет мрачная улыбка.

Карлос снова заговорил, голос его поднимался до сердитого визга. Когда он закончил, Витас снова повернулся к Рэчел.

— Мой друг очень сердится. Он говорит, что только сумасшедшая могла ожидать, что он доведет ее до Диабло за ту ничтожную плату, о которой вы договорились. Что вы должны были понимать, что он будет ждать оплаты … другого типа.

— Это ложь, — ответила она отчаянно. — Я заплатила ему столько, сколько он запросил. О, Боже, как я желала бы, чтобы это вообще не начиналось!

— А вот это, — убийственным тоном заявил Витас де Мендоса, — единственная умная вещь, которую я от вас услышал.

Ружье в его руке шевельнулось и поднялось. Карлос кое-как поднялся на ноги и уставился на него, что-то блея высоким дрожащим голосом, на лбу у него выступили капли пота.

Рэчел задохнулась:

— Что?.. Что вы собираетесь сделать?

Он даже не обернулся — все с той же мрачной улыбкой он, не отрываясь, смотрел на Карлоса:

— Вы не первая женщина, пострадавшая от рук друга Карлоса. Может быть, я осчастливлю мир, сделав так, чтобы вы были последней.

— Но вы не можете! — Голос Рэчел был резок от ужаса.

— Могу, — мягко возразил он. — У меня есть средство, — он слегка шевельнул ружьем, — и желание сделать это.

— Но я вам не позволю! — Рэчел с трудом поднялась на колени. — Это будет хладнокровным убийством, и вы хорошо знаете это. Ни в одной стране такое не сошло бы вам с рук. И ничего не произошло… Вы же знаете.

— Да, знаю, — сказал он. — Но если бы я опоздал на полчаса… Что тогда? Карлос, знаете ли, любит грубую игру, да и этим дело бы не закончилось. Вы вовсе не направлялись в Диабло. Я думаю, что Карлос собирался свезти вас к границе Венесуэлы и встретиться там со своими дружками. После этого никто не узнал бы о вас… если, конечно, у вас нет друзей, посещающих притоны в Каракасе или в Буэнос-Айресе.

Сильная дрожь пробежала по ее телу. Она, разумеется, слышала о подобных происшествиях, но всегда считала, что это бабьи выдумки. Ей никогда и в голову не приходило, что с ней самой может случиться такое.

— И все-таки, — возразила она тихо, — вы не можете убить его.

Он долго и пристально смотрел на нее, потом жестом приказал ползающему в его ногах Карлосу подняться.

— Тебе повезло. Сеньорита дарит тебе жизнь. Я не был бы столь щедрым. А теперь — в путь. Но сначала — ремень из твоих брюк, пожалуйста. — Так как Карлос заколебался, он продолжил безжалостно: — Скромность не та черта, которая тебе присуща, так мне кажется, маленький человечек. Совсем недавно тебе не терпелось снять брюки перед сеньоритой. — Он щелкнул пальцами. — Твой ремень, и не заставляй меня больше ждать.

Карлос подчинился, бормоча вполголоса проклятья, а Витас продолжал спокойно:

— Как ты, без сомнения, знаешь, в нескольких милях по течению есть маленький поселок. Прогулка быстрым шагом при свежем ночном воздухе охладит твой пыл. И не позволяй мне увидеть твою отвратительную рожу около Асунсьона.

Он сделал повелительный жест ружьем, и Карлос, спотыкаясь и придерживая обеими руками сползающие брюки, побежал. Еще некоторое время до них доносились звуки его спотыкающихся шагов и проклятия, но постепенно они замерли где-то вдали, и ночь вокруг них снова затихла.

Напряженное тело Рэчел вдруг расслабилось, и она поняла, что сейчас ее стошнит. Со стоном она выбежала из освещенного костром круга, и в тени ее начало отчаянно рвать. Когда спазмы кончились, она продолжала лежать без движения — лишь дрожь сотрясала ее тело с ног до головы. Как сквозь туман почувствовала она, что Витас де Мендоса стоит на коленях с нею рядом.

— Оставьте меня, пожалуйста, — еле выговорила она. То, что ее стошнило, само по себе было достаточно плохо, не говоря уже о том, что этот человек стал свидетелем ее слабости.

— Не будь дурочкой, — сказал Витас чуть устало. — Выпей немного.

Он протянул ей узкую серебряную фляжку. “Еще один подарок от anamorador”, — подумала Рэчел, открывая крышку и поднося флягу ко рту. Что-то похожее на жидкое пламя потекло по ее горлу, и она отдернула фляжку, задохнувшись. Но дрожь почти сразу же прекратилась.

Она села, потянулась за одеялом и сказала тихим и напряженным голосом:

— Большое вам спасибо.

Его голос прозвучал насмешливо:

— Какого усилия это, должно быть, вам стоило! Сядьте к огню и согрейтесь. Карлос хотя бы позаботился о самом необходимом, прежде чем пытаться вас изнасиловать.

Рэчел сидела и смотрела, как он подкинул дров в костер и снова наполнил кофейник. Она слабо запротестовала, когда он начал накладывать сахар ложку за ложкой в темную парящую жидкость, прежде чем передать ей кружку, но он не обратил на это внимания.

— Ты перенесла сильный шок. — Это было все, что он сказал ей отрывисто и подал кружку.

“Это совершенно верно”, — подумала она, отхлебывая послушно глоток за глотком. И все же самый сильный шок у нее вызвало его неожиданное появление.

— Как вы узнали, где нас искать? — наконец спросила она. Витас был занят — расседлывал лошадь. Он успел уже расстелить для себя одеяло по другую сторону костра.

— Это было нетрудно. — Он вытянулся на одеяле, надвинул шляпу на глаза и потянулся за своей парящей кружкой кофе. — Я весь день ехал за вами.

— Вы ехали за нами? — Голос ее изумленно поднялся. — Но зачем?

— Из всех людей именно вы не должны бы задавать этот вопрос, — сказал он лениво. — Карлос мне хорошо известен, а многие видели его вчера в Асунсьоне с вами вместе.

— Понимаю, — сказала она, но это было неправдой. Она ничего не понимала. Рэчел облизала губы. — Он… он казался таким безобидным маленьким человечком. — Она снова вздрогнула, вспомнив мокрые губы и жирные жесткие руки.

— Коралловая змея тоже кажется безобидной, когда лежит на склоне и греется на солнышке, но ты скоро поймешь, как ошиблась, если приблизишься к ней. И эта ошибка может оказаться смертельной. Как она чуть было не оказалась для тебя. Как ты могла быть такой безрассудной?! Кто угодно сказал бы тебе правду о Карлосе, если бы ты спросила, и все же ты бросилась в лес с человеком, о котором практически ничего не знала. Ты всегда ведешь себя так по-дурацки с мужчинами?

— Это была естественная ошибка, — заявила она холодно. — Мне нужен был проводник, и он подошел ко мне. Я поняла так, что ваш друг Рамирес направил его ко мне.

Рот его насмешливо скривился.

— Хуан имеет свои недостатки, но поставлять беззащитных овечек прямо в зубы тигру — не один из них, — протянул он. — Совсем наоборот, он думал, что вы благополучно находитесь… под моей защитой.

Эта небольшая пауза перед последними его словами не ускользнула от ее внимания.

“Вместо “под защитой” следует понимать “в постели””, — сердито подумала она. В ней снова всколыхнулся прежний антагонизм. Может быть, она и вынуждена быть ему благодарной, но и только. Это вовсе не означает, что он ей должен нравиться, он или его macho, мужской шовинистический апломб по отношению к женщинам.

— Что ж, ошибиться всегда можно, — пожала она плечами с добродушной иронией.

Он зажигал одну из своих тонких сигар, и взгляд, который он бросил на нее, был в равной мере ироничным и непринужденным. Этот взгляд напомнил ей о долгом мгновении в его объятиях, когда ее тело хотело не только поцелуев.

Рэчел почувствовала, как румянец приливает к ее щекам, и беспокойно завозилась под прикрывавшим ее одеялом. Она не нуждалась в напоминаниях и не хотела их. Ей только пришло в голову, что, может быть, она попала из огня да в полымя. Напавший на нее перепугал ее, но действительно ли она находится в безопасности со своим спасителем?

Она провела языком по вдруг пересохшим губам.

— Что же дальше? — осведомилась она, делая слабую попытку казаться беззаботной.

Он чуть повел плечами.

— Мы немного отдохнем, а утром вы вернетесь в Боготу.

Она сразу же резко выпрямилась, одеяло соскользнуло с ее плеч.

— Я не собираюсь возвращаться в Боготу. Я собираюсь в Диабло. Я уже говорила вам… я должна найти брата.

Он тонко улыбнулся.

— Счастлив брат, заслуживший такую преданность. Но это ничего не меняет. Диабло — не место для женщины, особенно для столь наивной и неосторожной девчонки, какой ты себя показала.

— Я признаю, что ошиблась в Карлосе, — горячо заговорила Рэчел. — Но меня вряд ли проведут во второй раз.

— Да? — Он изогнул брови. — Можешь ты сказать хоть с какой-то точностью, где ты находишься в данный момент? Я сомневаюсь в этом. Даже если бы я дал тебе из своей седельной сумки карту. Карлос, возможно, обещал проводить тебя в Диабло. Но он никогда не рискнул бы своей шкурой, чтобы приблизиться к этой адской яме. По крайней мере, в течение последних двух часов вы ехали в противоположном направлении, а ты об этом и понятия не имела.

— Но вы-то знаете, где это, — медленно сказала Рэчел. — Вы могли бы проводить меня туда.

— А почему ты думаешь, что я имею желание рисковать шкурой? Он глубоко затянулся сигарой, наблюдая за Речел сквозь выдохнутое им облако дыма.

Она растерялась.

— Но вы же проводник. Разве вы можете позволить себе выбирать работу?

— Иногда могу. Но я отвечу на твой вопрос своим. Можешь ли ты позволить себе заплатить ту цену, которую я потребую за услуги?

— Не знаю, — сказала она, и брови ее сдвинулись. Возможность такого поворота ситуации она как-то не приняла во внимание. Большая часть ее наличных денег исчезла вместе со сбежавшим Карлосом. Она, разумеется, могла бы достать еще денег в Боготе — в этом у нее не было сомнения. Но, если Витас де Мендоса настоит на расплате авансом, как это сделал Карлос, это будет означать задержку, которую она не может себе позволить. — Может быть, я не смогу отдать вам всю плату сейчас, но после возвращения… — Она замолчала, увидев, что он качает головой. — О, пожалуйста, вы должны выслушать меня! Мне на самом деле надо как можно скорее добраться до Диабло. Я… я заплачу вам, сколько захотите… со временем, но я боюсь сейчас терять время из-за денег. Вы должны мне поверить. — Она снова ненадолго умолкла, потом продолжила: — Вы надо мною смеетесь, — неуверенно упрекнула Рэчел.

— Верно, смеюсь немного. — Он помолчал, глядя на тлеющий кончик сигары, потом резко швырнул ее в огонь. — Я сказал, что ты наивна. Это верно. Уж не вообразила ли ты, что я последовал за вами сегодня просто, чтобы спасти тебя от участи худшей, чем смерть?

— Я не понимаю.

— Нет? А Карлос понял. Ползая у меня в ногах, он просил простить его за то, что посмел тронуть мою женщину.

— Но я… я не ваша женщина, — сказала она дрогнувшим голосом.

— Пока нет, — возразил он тихо. — Но будешь, chica. Потому что это и есть та цена, которую я требую за то, что провожу тебя до Диабло, чтобы найти твоего брата.

Последовало долгое молчание. Его слова вертелись у нее в голове, но она не могла понять их смысл. Наконец она сказала:

— Вы не можете говорить это всерьез!

— Я никогда в жизни еще не был так серьезен, — лениво протянул он. — Почему ты сомневаешься в этом? Я, может, и назвал тебя ребенком, но ты в достаточной мере женщина, чтобы узнать, что я хочу тебя. Ты знала это там, в Асунсьоне.

— Я… не знала, — неуклюже возразила она, а он расхохотался, откинув голову.

— Я знаю, ты актриса, — смеялся он. — Надеюсь, на сцене ты играешь более убедительно. Представь себе, если хочешь, что тебе только что предложили новую роль — моей главной леди.

— Главной — без сомнения, на самое короткое время во всей истории театра? — спросила она мрачно. — Спасибо, но меня это не привлекает.

Он слегка пожал плечами.

— Как хочешь. Тогда завтра мы вернемся в Боготу.

— Вы можете вернуться, если хотите. — Дыхание у нее прервалось. — А я поеду в Диабло… одна, если потребуется.

— Ты недолго будешь одна, — сухо заметил он. — Ты сможешь даже догнать Карлоса. Я уверен, что он с удовольствием заключит с тобой новый договор.

— Ты ублюдок! — Голос ее задрожал.

— Браво, Ракиль. Вот эту фразу ты произнесла с настоящим чувством. Но, если ты собираешься заставить меня устыдиться и проводить тебя до Диабло без оплаты, тогда тебе не повезло. Я сказал мои условия. Теперь выбор за тобой.

— Ты сумасшедший! — Она обвила руками колени, вся напряженная, как пружина. — Ты, должно быть, сошел с ума. В конце концов, ты в этом не нуждаешься. Ты… ты очень привлекателен. — Он насмешливо склонил голову. — Ты мог бы иметь любую женщину, какую захочешь, — продолжала она потерянно. — Зачем же делать это? Все, чего ты добьешься, если возьмешь меня силой, так это заставишь меня навсегда тебя возненавидеть.

— Какую силу я использовал? — Эта повязка на глазу делала его похожим на сатану. — Я до тебя даже не дотронулся. Это все — в твоем воображении так же, как и твоя ненависть. Но когда придет время, я научу тебя не ненавидеть меня, поверь.

— Возможно, ненависть слишком сильное слово. — Она заставила свой голос не дрожать. — Тебе придется преодолевать мое безразличие. Я не думаю, что вам будет приятно, сеньор де Мендоса, находиться в постели с женщиной, которая будет к вам холодна.

— Это что вызов? — Он тихо засмеялся. — Если так, я его принимаю. Английский лед против испанского огня. Но потухнет ли огонь или он растопит лед, вот что интересно?

— Я уже ответила на этот вопрос. — Она набрала в грудь побольше воздуха. — Хорошо, сеньор, я принимаю ваши невообразимые условия. Вы проводите меня до Диабло, чтобы найти моего брата за… что? Одну или две ночи?

— Столько, сколько потребуется, — сказал он с чувственной усмешкой. — И не льстите себя надеждой, что лучшая часть моей души восторжествует, или что я позволю тебе исчезнуть раньше, чем ты оплатишь по счету. Этого не произойдет.

Рэчел отвернулась, не решаясь встретить его многозначительный взгляд. Сердце ее вдруг забилось медленно и тяжело, она начала задыхаться — до нее по-настоящему дошел весь смысл его невозможного требования. Она была желанна для многих мужчин, Рэчел не была слепа относительно собственной привлекательности. Но никогда еще не попадала она в такое положение, из которого не могла найти выход. Единственным исключением был неприятный эпизод с Ли, разумеется. Она больно прикусила губу, вспоминая отвратительные минуты и то, как она чуть не сваляла дурака. Так неужели ей всегда суждено быть для мужчин только сексуальной приманкой, — мрачно думала Рэчел. — Неужели она никогда не встретит человека, который полюбит ее как личность, а не как желанное тело? Несмотря на боль, доставленную ей статьей Ли о Снегурочке, она иногда надеялась, что когда-нибудь найдет человека, которому будет интересна и близка девушка, скрывающаяся за красивым лицом.

Она с усилием заставила себя встряхнуться. Что за странные мысли пришли ей в голову! Как могло циничное предложение Витаса натолкнуть ее на размышление о любви? “Его единственная забота заключается в удовлетворении собственных потребностей”, — сердито подумала Рэчел. И она без малейшего угрызения совести обманет его, едва представится возможность. Если он, хотя бы на один миг, вообразил себе, что она выполнит аморальные условия их договора, как только благополучно встретится с Марком, тогда он не только эгоист, но и дурак и вполне заслуживает пощечины, которую непременно получит.

Его голос прервал ее мысли, почему-то вдруг ставшие грустными.

— Нам пора спать. Завтра придется отправляться в путь очень рано.

Она бросила в его сторону быстрый и испуганный взгляд. Насмешливая интимность исчезла из его голоса, который теперь звучал холодно и деловито. Возможно, он так и будет держаться с нею, пока они не доберутся до места назначения. Может, и не стоит заранее беспокоиться о том, что будет дальше?

— Кажется, ты удивилась? — насмешливо спросил он, одним ловким движением поднимаясь на ноги. Он обошел вокруг костра и встал над ней, глядя сверху вниз. — Ты ждала, что я потребую плату авансом?

— Нет, конечно. — Она с трудом оторвала глаза от его темного лица.

Он рассмеялся и, нагнувшись, поднял ее на руки.

— Ты слишком доверчива, — упрекнул он. — Сегодняшний урок ничему не научил тебя? Но не стоит беспокоиться. Пока этот урок останется единственным. Когда придет наше время, я хочу твоего безраздельного внимания, незамутненного прошлыми страхами и тревогами, а благодаря другу Карлосу ты не сможешь дать мне этого нынче ночью.

Она замерла в его руках.

— Давайте до конца выясним с вами этот вопрос, сеньор, — сказала она очень тихо. — Я… ничего не собираюсь давать вам ни сегодняшней, ни любой другой ночью. А теперь, если вы будете так добры, пустите меня. Я бы хотела взять кое-что из своей седельной сумки.

Слабая улыбка чуть приподняла уголки его губ.

— Что бы могло вам понадобиться? Может быть, пистолет, чтобы защитить свою честь или застрелить меня?

Она подняла брови.

— Я актриса, но не питаю пристрастия к дешевой мелодраме. Нет, мне нужны совершенно прозаические вещи — свежая рубашка взамен той, которую порвал ваш… предшественник. — Она стряхнула скрывавшее ее одеяло и позволила ему упасть на землю. Рэчел знала, что некоторые мужчины восприняли бы это, как вызов, но не он. Он поймет, что она просто демонстрирует полное безразличие к нему. Речел надеялась, что его мужская гордость будет задета, если не всерьез уязвлена. Кроме того, если уж говорить начистоту, в Асунсьоне, когда он стоял над ней спящей, то видел гораздо больше. Это было еще одно унижение, за которое она надеялась скоро отплатить ему.

Изображая цинизм, она продолжила:

— Скажите мне, как только насмотритесь вдоволь, сеньор. — Она распахнула глаза, как будто ей только что пришла в голову новая мысль. — Или, может, мне не стоит менять ее, — возможно, для вас будет приятнее появиться в Диабло, ведя на поводу лошадь, на которой я буду восседать в разорванной одежде? — Она подняла на него невинно-вопросительный взгляд и на одну секунду с удовольствием заметила мелькнувшее на его лице выражение холодного гнева — именно та реакция, на которую она надеялась, но это выражение тут же сменилось полным безразличием, только пальцы его на мгновение больно вонзились в ее ладони.

— Это чарующая мысль, готов признать, — сказал он почти ласково. — Но я думаю, что ты ошибаешься во мне. — Взгляд его темных глаз был холоден и нагл. Он с явным удовольствием смотрел на белую кожу, видневшуюся из-под разорванной рубашки. — Зачем срывать с женщины одежду, если снимать ее медленно между поцелуями во много раз приятнее? — Он с насмешливым интересом наблюдал, как горячая волна краски заливает ее щеки. — Ты не согласна со мной?

— Откуда мне знать? — воскликнула Рэчел, выворачиваясь из его рук и направляясь в сторону палатки, куда Карлос перенес все ее вещи. Ей уже казалось, что это было когда-то давно, в другой жизни.

Она пришла в ярость, заметив, как тряслись у нее руки, когда она вынимала наугад свежую рубашку из сумки и встряхивала ее, чтобы расправить.

Рэчел тщательно закрыла вход в палатку, быстро сняла в темноте порванную одежду и скатала ее в комок. Впервые ей приходится одеваться перед сном, — подумала она. — Но в этой поездке ей многое приходилось делать впервые, слишком многое, по ее мнению.

Утром она избавится от порванной одежды — выбросит или сожжет ее, но сегодня уж она больше ни по какому поводу не покинет относительно безопасную палатку, хотя она поверила Витасу де Мендоса, когда он сказал, что этой ночью ей не о чем беспокоиться. Но даже это не означает, что он сколько-то беспокоиться о ней, — возмущенно напомнила она себе. — Гораздо больше волнует его тот факт, что ее столкновение с Карлосом может помешать ей дать ему ожидаемое удовлетворение.

“О боже, — думала она, сжимая кулаки, — я заставлю его пожалеть об этом! По крайней мере, я знаю, что его тоже можно задеть. Мой выпад, кажется, в самом деле подействовал на него”.

Улыбаясь, она завернулась в одеяло. О, она его великолепно проведет! Она может даже притвориться, что смирилась с неизбежным, но в то же время, едва представится возможность, она будет его подкалывать. Он все припомнит, когда она с Марком в конце концов сбежит от него.

Все еще улыбаясь, она решительно закрыла глаза, стараясь не прислушиваться к внутреннему голосу, говорившему, что в прошлый раз, когда она рассердила Витаса де Мендосу, единственным, кто пострадал, оказалась она сама.

Рэчел беспокойно повозилась в темноте. Об этом ей не хотелось сейчас думать. Так же как и о том, для чего ей так хотелось рассердить его снова.

Разбудил ее запах готовящейся еды — вкуснейший, изумительный запах, перемешавшийся с запахом костра, — он заставил Рэчел подняться. Она откинула одеяло, вертя от удовольствия носом, как викторианская сирота у витрины булочной. Она понятия не имела, чем это пахнет, но наверняка не консервами или рисовым пудингом, что само по себе было уже большим утешением. Она выбралась из-под одеяла и осторожно приподняла входной клапан палатки.

Было еще очень рано. Вокруг вершин деревьев вились остатки тумана, а солнечный свет пока еще не проник в затененные места. Воздух дышал прохладой и влагой и был необыкновенно свеж. От свежести у нее зазудела кожа, и она поежилась. В нескольких футах от палатки весело потрескивал костер, а Витас де Мендоса, присев на корточки, казалось, полностью сосредоточился на жарящейся на вертеле над пламенем рыбе. Рэчел могла бы поклясться, что все его внимание было поглощено этим, и она подпрыгнула от неожиданности, когда он, не поворачивая головы, сказал:

— Завтрак почти готов, сеньорита.

Рэчел выбралась из палатки и поднялась на ноги, расправляя складки одежды дрожащими от волнения руками. Она проспала ночь гораздо спокойнее, чем надеялась, проснулась в каком-то предвкушении добра и не была уверена, что заслужила это.

Теперь, стоя на солнце, она думала, что гораздо уместнее было бы ей испытывать страх. Он был гол до пояса, его черная рубашка небрежно свисала с одного бронзового плеча, а темные волосы блестели от влаги. Очевидно, он только что искупался. Рэчел стало неловко за свой смятый и заспанный вид.

— Вероятно, вы поймали ее голыми руками, — предположила она, глядя на жарящуюся рыбу.

— Сожалею, что вынужден разочаровать тебя, но я воспользовался крючком и леской, как все прочие. — Он снял одну рыбину с огня и положил ее на алюминиевую тарелку, ловко очистив от кожуры.

— Кофе тоже готов, — продолжал он, указывая на дымящийся кофейник. — Осторожно, не обожгись.

— Вы обо всем подумали, верно? — Она чувствовала, какой была неблагодарной, но не могла с собой ничего поделать. Первое ее радостное чувство при виде новорожденного дня свернулось, как туман вокруг деревьев, при виде Витаса, темного и гибкого, с мускулами на плечах и руках, говорящих о его большой силе. На одно сумасшедшее мгновение, стоя так и глядя на него, она представила, каково будет чувствовать его кожу под пальцами, сжимать руки за его спиной, прижиматься к нему грудью. Ей не понравился образ, созданный собственным воображением и то, какое чувство он у нее вызывал. Ну и что из того, что он великолепное животное! В этом она никогда не сомневалась. Но это вовсе не означает, что и она должна реагировать на него, как животное.

Она приняла из его рук тарелку и осторожно налила себе кофе. Рыба была чудесной — упругое, слегка розоватое мясо с приятным привкусом дымка. И совершенно без всякой логической причины она почувствовала нарастающее раздражение.

— Не оденетесь ли вы? — неприязненно спросила она. — Боюсь, что вид обнаженного тела не увеличивает по утрам моего аппетита.

Он расхохотался. Рэчел сердито смотрела на него, чувствуя, что выставила себя на посмешище.

— Как желаете, сеньорита. — Он поставил тарелку и изобразил поклон прежде, чем сунуть руки в рукава рубашки и заправить ее в брюки. — Слава Богу, ты не вышла из своего святилища пятью минутами раньше. В отличие от тебя, я не сплю в одежде и не купаюсь в ней. Но все же я надеюсь, что не окончательно испортил тебе аппетит.

Она подозрительно посмотрела в его сторону, чувствуя какую-то двусмысленность в его словах, но выражение его лица было почти ласковым, и она решила, что не будет дальше ставить себя в дурацкое положение и оставит эту тему — он явно ждал этого. Кроме того, она была слишком голодна, чтобы спорить. В конце концов она не ела со вчерашнего полудня, — вдруг вспомнила Рэчел. Настроение у нее сразу упало, так как она вспомнила и то, каким непохожим на теперешнее могло бы быть для нее это утро. Она продолжала машинально есть, но ее аппетит испортился окончательно.

Через некоторое время она проговорила отрывисто::

— Я не думаю… что поблагодарила вас как следует за вчерашнее своевременное появление. Я хочу, чтобы вы знали, что я признательна вам.

Он закончил есть последний кусок, швырнул кости в огонь и взглянул на нее, при этом его рот чуть покривился.

— Благодарность… Это не то, чего я от тебя жду.

Сердце у Рэчел на мгновение остановилось.

— Но это все, что есть, — сказала она поспешно, слишком поспешно. Потом отодвинула свою тарелку и наклонилась вперед, глядя на затухающее теперь пламя, как будто стараясь себя загипнотизировать и загородиться от его взгляда волной упавших волос.

— Я знаю, что… прошлая ночь была довольно напряженной, но теперь мы оба имели возможность подумать, и я не могу поверить, что вы на самом деле говорили серьезно или, что собирались довести дело до конца.

— Тогда будет лучше, если ты поверишь этому, Ракиль, — сказал он нежно. — Потому что я говорил серьезно каждое слово. Он помолчал, ожидая ответа, но она сидела неподвижно и глядела на огонь. Он безжалостно продолжал: — Я не разделяю твоего отношения к обнаженному телу по утрам. Ты очаровательна, когда только проснулась, и волосы у тебя растрепаны, а глаза большие и блестящие после сна. Перспектива просыпаться и находить тебя, обнаженную, в моих объятиях имеет для меня непреодолимую привлекательность.

— Нет! — Звук, вырвавшийся из ее рта, был полузадушенным. — Не надо!

Но он не обратил внимания на ее мольбу.

— Да, я тоже думал прошлой ночью, но мои мысли текли по другому руслу. Я думал о той бархатной черной родинке на твоем бедре и о том, как сильно я хочу прижаться к ней губами. — Голос у него погрубел. — Волосы, как мед, а кожа, как сливки. Мужчина, если он не евнух, не может не думать, не представлять себе, какова ты будешь на ощупь, на вкус. — Он резко рассмеялся. — Бедный Карлос, он, должно быть, подумал, что наступили одновременно и Новый год и его день рождения, когда ты согласилась поехать с ним.

— Не говорите мне о Карлосе, — резко воскликнула она. — Я солгала, что благодарна вам. Вы… вы хуже его!

Он насмешливо поднял бровь.

— Не преждевременно ли это сравнение? И несправедливо по отношению к бедному Карлосу, который не успел…

— Вы знаете, о чем я говорю! — снова крикнула она. — И можете прекратить свои грязные намеки. Они могут нравиться вашим… крашеным матронам из Санта Барбары, но мне они причиняют боль!

Она хотела уколоть его, сделать ему больно, но он только засмеялся.

— Ты и сердитая прекрасна. Этот холодный, каменный фасад немного приоткрывается, и из-за него становится видна страсть. Ты доставишь мне много удовольствия.

— Спасибо, — ядовито сказала она. — Не ждите, что я буду польщена.

Он сардонически ухмыльнулся.

— Я жду гораздо большего. А теперь, если ты кончила завтракать, нам лучше готовиться к отъезду. Я оставил тебе немного теплой воды, если захочешь помыться. Я не рекомендую тебе купаться в реке. Течения слишком сильны и коварны, и там могут найтись обитатели, которым твоя белая кожа покажется весьма привлекательной.

Рэчел потянулась к котелку с теплой водой и осторожно поднялась.

— Очень обязана вам за заботу, — сказала она с ледяной вежливостью, явно неискренней. — Но, если мне придется выбирать между вами и косяком пираний, я всегда предпочту их!

Она повернулась и пошла к палатке.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Несмотря на свое бунтующее самолюбие, Рэчел решила, что будет разумнее воспользоваться теплой водой для омовения. Она была сносным, но не сильным пловцом, и темная крутящаяся вода реки мало привлекала ее. Кроме того, Рэчел не имела никакого желания показываться на глаза своему противнику завернутой в одно только полотенце.

Умывание ее освежило, несмотря на то, что она мылась в тесной палатке. Речел расчесала волосы и закрепила густые медового цвета пряди элегантным узлом на верху головы, а на него водрузила шляпу. Она понятия не имела, как выглядит, и отчаянно уверяла себя, что это ее нисколько не заботит. Если она похожа на чучело, тем лучше. В глубине души девушка побаивалась, что Витас де Мендоса надумает заставить ее расплатиться раньше, чем они доберутся до Диабло, и она не сможет рассчитывать на защиту Марка. Вообще-то, чем больше она об этом думала, тем яснее понимала, что Витас должен прекрасно понимать, что ее брат не будет спокойно стоять в стороне и наблюдать, как она приносит себя в жертву. Ей надо постоянно быть на чеку, — предупреждала она себя, до самого горла застегивая рубашку.

И еще, — пыталась она взбодриться, — если она сделает себя как можно некрасивее, то, может быть, станет менее привлекательной для Витаса, и он придет к выводу, что не стоит настаивать на своем. Что бы он там ни говорил, такой мужчина, как Витас де Мендоса, не станет спать с женщиной, откровенно давшей ему понять, что он ей отвратителен.

Эта мысль доставила ей удовольствие, и она улыбнулась. Рэчел уже складывала одеяла, когда ей пришла в голову мысль, от которой ей стало не по себе. На расстоянии она вполне способна его презирать, говоря себе, что он — олицетворение всего, что она не может терпеть в мужчинах, сексуально самоуверенный и чудовищно самовлюбленный. Она ни в коей мере не была феминисткой, но подобных типов терпеть не могла. В то же время нельзя было отрицать, что физически он производил на нее необыкновенно сильное и нежелательное впечатление.

Вчера ее пытались изнасиловать — это должно бы оставить в ее душе глубокий шрам, напугать ее и унизить. Но, если быть честной, она сознавала, что неуклюжая попытка Карлоса овладеть ее телом произвела на нее не такое уж сильное впечатление. По-настоящему унизительным для нее было воспоминание, которое постоянно возвращалось к ней. Это было воспоминание о том, как она находилась в объятиях Витаса де Мендосы в Асунсьоне с губами, раскрытыми для поцелуя, с телом, устремленным ему навстречу в немом призыве.

Рэчел мрачно поднялась на нога, потрясенная своими мыслями. Она должна смотреть фактам в лицо. Если Витас начнет ее ласкать, ей будет очень трудно держаться за свои моральные убеждения и самоуважение. Ничто из испытанного ею с Ли не подготовило ее к тому пламени, что мог легко зажечь в ней Витас. Он как бы отпер закрытую до этого времени тайную дверь в запретную комнату и показал ей целый мир, наполненный чувственным наслаждением, который был спрятан в ней где-то очень глубоко, и о существовании которого она прежде не имела понятия. А теперь какая-то часть ее тянулась к этому миру.

“Самое главное, — думала она, — чтобы эта дверь никогда больше не открывалась. По крайней мере, не им, — торопливо поправилась она, — не тем мужчиной, для которого женщины были просто дичью, на которую он охотится, и который научился множеству чувственных ухищрений с дюжинами женщин”.

Однако почему Ли не мог открыть в ней эти глубины? — удивленно спрашивала она себя. — Она вполне была готова полюбить Ли, а Витаса де Мендосу она ничуть не любила.

Рэчел испуганно вздрогнула от его нетерпеливого голоса, донесшегося до нее сквозь клапан палатки.

— Ты думаешь собираться весь день, Ракиль? Нам пора отправляться.

Она поспешно схватила ставшими сразу непослушными руками одеяла и выбралась из палатки. Со сдвинутой низко на лоб черной шляпой он еще более походил на бандита или пиратского капитана. Не хватало только меча или пары серебряных пистолетов.

Он тоже оглядел ее.

— Все твои предосторожности совершенно бесполезны. — Его взгляд намеренно остановился на вороте ее рубашки, застегнутой до самого верха. — У меня есть и память, и воображение, на которые я вполне могу положиться. Кроме того, спрятанные красоты сами по себе являются провокацией — или ты этого и хотела?

— Я ничего не хотела, — отвечала Рэчел с достоинством, хотя и не совсем правдиво. — Но я не сомневаюсь, что вы можете поверить только тому, чему захотите верить.

Он с насмешкой изобразил полупоклон и указал ей на лошадь, привязанную рядом, уже оседланную и навьюченную для нее. Она подошла к животному и стала потихоньку с ним разговаривать. Лошадь шевельнула ушами и нагнула голову в поисках подачки, которой у Рэчел не было.

Витас проходил мимо нее, неся сложенную палатку.

— Пожалуй, мы используем лошадь Карлоса для перевозки поклажи, — бросил он девушке через плечо. — Она вряд ли может пригодиться на что-то другое.

— Они обе такие, — заметила Рэчел. — Зато твой конь великолепен. Он, должно быть, очень дорого стоил.

Сказав это, Речел готова была откусить себе язык. Она просто высказала вслух свои мысли, но прозвучало это как намек на сомнительные источники доходов. Но Витас ничуть не оскорбился и даже не смутился.

— Да, но он отплатил мне сотни раз своим мужеством и верностью. — Он ласково провел рукой по лошадиной шее. — Он был взращен на Ллянос, где эти качества бывают врожденными.

— Ллянос? — удивилась Рэчел.

— Наши долины, где разводят скот. Мили и мили трав и кустарника, везде, насколько видит глаз. В жаркие месяцы — это раскаленная пустыня, а потом приходит разлив. Место, о котором говорят, что там человек может потерять свое прошлое и найти истинного себя.

— Кажется, вы много знаете об этих местах. — Она наблюдала, как он нагружает свободную лошадь.

Он пожал плечами.

— Это естественно. Я там родился.

— Вы были в долинах? — спросила она.

— Мы называем их Ллянос, — сказал он. — Да, я перегонял скот. Тогда я и научился ездить верхом.

— А теперь вы предпочитаете пасти человеческие стада вокруг гор? — спросила она и тут же ответила за него: — Что за глупый вопрос! Разумеется, да. Это, должно быть, куда легче, да и заработки выше.

Он искоса посмотрел на нее.

— Как скажет сеньорита, — согласился он, одним ловким движением взлетая в седло.

Она почувствовала странное разочарование. В какой-то степени она надеялась, что он возмутится и выступит в защиту своего занятия и своих причин выбора именно этой работы. Но, может быть, этому не было оправданий, и он это знал.

— Когда-нибудь вы вернетесь туда? — Она забралась на свою лошадь.

Он снова пожал плечами.

— Возможно.

Поравнявшись с Витасом, она сбоку посмотрела на него.

— Чтобы потерять свое прошлое?

— Возможно, — снова протянул он. — Или, может быть, чтобы найти свое будущее. Кто знает?

“А это уже вообще не ответ”, — сердито подумала Рэчел, следуя за ним вдоль берега реки. Когда они доехали до более широкого места, где она могла ехать с ним рядом, Рэчел заметила, что лицо его стало задумчивым и грустным и поймала себя на мысли: не пробудили ли ее вопросы в нем воспоминания или даже сожаления, которые он сам не имел желания будить. Еще она думала о том, что заставило его покинуть Ллянос, и предположила, что это могла сделать нищета или жажда городской жизни.

Ей хотелось бы расспросить его об этом, но казалось, что он как-то странно отстранился от нее, и она не осмелилась прервать его размышления.

Влажный пахучий воздух леса окружил их снова, и они начали медленно, но неуклонно подниматься в гору. Дорога шла вверх, как бы делая серию зигзагов. Странные и совершенно незнакомые запахи доходили до Рэчел, и она гадала, что за незнакомые растения они проезжают. “Упакуй такие запахи в бутылки и наживешь капиталы на Бонд Стрит”, — подумала она и улыбнулась.

Они уже ехали с час, когда вдруг воздух вокруг них ожил от движения, переливов цветов, стрекотания, вибрации массы крыльев.

Рэчел натянула чуть ослабленный повод своей лошади.

— Что это?

— Колибри. На этом уровне их тысячи. Условия здесь, видимо, им подходят, — ответил Витас отрывисто.

“По крайней мере молчание между нами нарушено, и он признал тот факт, что я жива”, — подумала Рэчел, и сразу же обругала себя за противоречия. Она бы должна была радоваться его молчанию, какова бы ни была его причина. Ей не следовало привлекать его внимание. Просто это объясняется контрастом между его постоянным вниманием прежде и теперешним равнодушием, — убеждала она себя. — Именно это заставляет ее чувствовать неудобство. Как раз, когда она решила, что поняла его, он снова стал для нее загадкой.

Нежное щебетанье и шелест крыльев колибри вокруг них, казалось, внесли разброд в ее мысли. Витас снова уехал вперед, и Рэчел не пыталась догнать его, нарочно приотстав, чтобы впитывать странную чуждую красоту окружающего мира. Деревья тут были высокими, тянулись к небу, как гордые великаны; внизу росли кусты и вьющиеся растения, многие из которых ей еще никогда не приходилось видеть. Они как бы образовывали темную паутину. Один раскидистый куст особо привлек ее внимание: он весь был покрыт цветами, яркими, как пламя в тусклом свете.

— Вы вовсе не образцовый проводник, сеньор, — холодно заметила она, снова поравнявшись с Витасом. — Разве обычно вы не даете вашим клиентам какие-нибудь пояснения по поводу окружающей природы?

— Вы сказали, что всего только хотите добраться до Диабло, — ядовито возразил Витас. — Если вам нужно было ботаническое турне, то следовало бы обратиться к кому-нибудь другому.

Рэчел вздохнула.

— Очень сожалею, сеньор, что не сделала этого, — сказала она ласково.

— И я тоже начинаю жалеть, сеньорита, я начинаю жалеть, что не оставил вас на милость нежного Карлоса, — грубо сказал он. — Хотя его интерес к биологии был немного низменным для вас.

Она прикусила губу. Просто возмутительно, что любая словесная дуэль с ним кончалась ее поражением. К тому же ссориться и спорить недостойно, — убеждала она себя. Речел вполне уверенно играла навязанную ей Ли роль Снегурочки в Лондоне. И ей отлично удавалось совместить холодный и загадочный вид с замкнутой, даже немного презрительной манерой держать себя, что в сочетании с ее светловолосой и светлокожей красотой, заставляло даже самого прожженного охотника за женщинами дважды подумать, прежде чем приблизиться к ней. И все-таки весь ее оборонительный арсенал не производил на Витаса де Мендосу никакого впечатления. Ничто, кроме ее внешнего вида. “Мед и сливки”, — назвал он ее, и щеки Рэчел потеплели от смущения и раздражения, вызванных воспоминанием.

Она заставила себя сказать спокойно:

— Я думаю, может быть, нам стоит заключить перемирие, Сеньор де Мендоса?

Он бросил на нее откровенно насмешливый взгляд.

— А почему, собственно, мы должны это сделать, сеньорита Кричтон?

— Ну… — Она пожала плечами, слегка растерявшись: Речел ожидала, что он примет ее предложение без комментариев. — Мне подумалось, что раз мы вынуждены провести вместе некоторое время, то должны постараться провести его как можно лучше.

— Он насмешливо улыбнулся.

— У меня никогда не было иных намерений, поверь мне. Ты хочешь дать мне понять, что смирилась со своей судьбой?

— Я говорю о поездке в Диабло, — холодно отвечала она, — а вовсе не о том, что может или не может случиться, когда мы достигнем нашей цели.

— Ты говоришь так, будто у тебя какие-то сомнения в моих намерениях, — заметил он. — Если это так, то рекомендую тебе не думать, что я не подозреваю о твоих проектах избежать моих хищнических объятий. Ведь именно эти проекты занимали твой коварный женский ум последние несколько часов.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — ответила она гордо.

— Нет? — Он поднял бровь. — Ну, что ж, тогда подумай, что ты будешь делать, если мы доберемся до Диабло, а твоего брата там все-таки не окажется?

Она чуть слышно вскрикнула и побледнела. Эту возможность из-за стремительного развития событий в последние двадцать четыре часа она совершенно упустила из виду.

Витас холодно продолжил:

— Я честно предупреждаю тебя, Ракиль. Я согласился проводить тебя до Диабло с тем, чтобы ты могла найти своего брата, но если его не окажется там, я вовсе не посчитаю, что наш договор расторгнут, и мы в расчете.

— Но он должен быть там, — проговорила она едва внятно.

— Для чего? — Он наклонился в седле в ее сторону. — Чтобы ты могла с ним сбежать от меня? Ты на самом деле думаешь, что я это позволю?

— Мне наплевать на твои позволения! — воскликнула она прерывающимся голосом. — Я сказала тебе еще в Асунсьоне, почему хочу найти Марка. Мой дедушка очень болен, он, может быть, умирает, пока я здесь с тобой спорю. Он хочет видеть Марка перед смертью, и я обещала привезти его. Это — главная и единственная причина, из-за которой я здесь с вами, сеньор. Потому что время не терпит, и я должна найти Марка быстро — если не в Диабло, то в другом месте.

Последовало короткое напряженное молчание, потом он процедил сквозь зубы:

— А что же за человек твой дед, если он послал девушку с таким поручением?

Она неприязненно посмотрела на него.

— Вообще-то у вас с ним много общего. Он тоже считает, что у женщин не может быть других функций, кроме как наряжаться, готовить пищу и быть покорными в постели.

— Твои кулинарные способности меня не интересуют, Ракиль, и я жду от тебя кое-чего более захватывающего, чем простая покорность.

— Значит, вам придется разочароваться, — воскликнула она.

— Не думаю. — Он слегка нахмурился. — Итак, если, как ты говоришь, таковы взгляды твоего деда на место женщины, что ты тогда тут делаешь? Он не мог послать тебя сюда.

— Почему же? — холодно возразила она. — Возможно, все получилось не так, как я ожидала, и как ожидал дедушка, но ни его, ни меня нельзя в том винить. И я решила поехать потому, что он меня просил. Я не знаю, есть ли у вас семья, сеньор де Мендоса, но если есть, вы не можете не знать, что имеете перед ней определенные обязательства, от которых нельзя убежать. Кроме того… — Она поколебалась.

— Продолжай, пожалуйста. — Голос его стал ледяным. Возможно, замечание о семейных обязательствах его задело.

— Кроме того, это была первая просьба моего деда ко мне, — добавила Рэчел совсем тихо. — Впервые он на деле признал, что я человек, а не красиво одетая кукла.

— И это было очень важно для тебя? — Он повернулся к ней и не сводил с нее глаз. — Из-за этого ты готова была отбросить все остальные дела? Тебе не пришло в голову, что ты можешь подвергнуть себя опасности?

— Нет, — ответила Рэчел. — Моим главным делом всегда была моя карьера. Кроме просьбы деда, меня заботило, конечно, и то, как это отразится на моей работе.

— Ага. — Он слегка наклонил голову. — Твоя карьера много для тебя значит?

— Она значит для меня все, — ответила она коротко.

— Все? — Голос его стал насмешливым. — Ты удивительно целеустремленна. Скажи мне, разве не было никогда мужчины, который заставил бы тебя почувствовать, что в жизни есть нечто гораздо большее, чем изображение обитания других людей?

Лицо Ли всплыло на мгновение в ее памяти и исчезло. Странно, как мало сейчас значила рана, которая некогда казалась ей неизлечимой. Может быть, ранена была только ее гордость, а не сердце.

— Нет, — коротко ответила она, — никого.

Только зачем она призналась в этом? — в ужасе подумала она. Возможно, солгать, что у нее была толпа любовников, было бы ей выгоднее, — подсказывала ей интуиция.

— Но хватит обо мне, — поспешно сказала Рэчел. — Как насчет вас, сеньор. Есть ли у вас где-нибудь тихая и покорная жена?

— Почему ты спрашиваешь об этом? — спокойно поинтересовался он. — Боишься, что она может узнать о тебе и устроить сцену ревности?

— Вовсе нет. — У Рэчел почему-то забилось сердце. — Хотя я и не могу представить себе женщины настолько глупой, чтобы разделить навек вашу жизнь. Если таковая и нашлась, она вряд ли станет устраивать подобные сцены.

— В таком случае, — сказал он сухо, — хорошо, что несчастная сеньора де Мендоса существует только в твоем воображении. Ты, кажется, почувствовала облегчение, — продолжал он. — Неужели мысль том, что я женат, так тебя расстроила?

— Ничуть, — холодно заверила его Рэчел. — Почему это должно было меня расстроить?

— И в самом деле, почему? — елейным тоном согласился он. Рука его поднялась и, ухватив ее за подбородок, повернула ее лицо к нему. Вспыхнув, Речел вырвалась и отвернулась.

— Не трогайте меня, пожалуйста!

— Это тоже расстраивает тебя или волнует?

— Нет, — отрезала Рэчел. — Просто я… у меня отвращение к тому, чтобы меня трогали.

— Столько шума из-за одного прикосновения. — Губы у него скривились. — Ты предпочла бы, чтобы я снял тебя с лошади и овладел тобой здесь, у дороги?

— Нет! — К ее страшному стыду слово это вырвалось у нее, как испуганный вопль.

— Тогда не провоцируй меня, притворяясь, что мои ласки вызывают у тебя отвращение, — отрезал он холодно. — Мы оба знаем, что это не так, и ты просто ухудшаешь свое положение, повторяя это.

Щеки у нее горели, а глаза наполнились сердитыми слезами. Так вот к чему это привело — та единственная и фатальная потеря самоконтроля в спальне отеля в Асунсьоне. Если бы только она сдержалась, даже если бы дала ему пощечину, она не была бы сейчас в таком беспомощном и опасном положении. Но какой-то темный ангел, пролетавший над ней в тот момент, заставил ее желать его, и он это почувствовал, а теперь потребуются нечеловеческие усилия, чтобы вырваться из его когтей. Просто уму не постижимо, как минутная слабость может привести почти на грань крушения.

И, возможно, самой предательской мыслью была мысль о том, что любая из ее знакомых девушек, была бы очень счастлива после короткого формального сопротивления поддаться его темному очарованию и жить одним днем, нисколько не задумываясь о том, что принесет ей будущее. Речел снова заставила себя собраться внутренне. Зачем тратить время на подобные размышления? Витаса де Мендосу совершенно не интересуют ее чувства. Все, что ему надо, это добровольное сотрудничество в постели и то на очень короткое время — до тех пор, пока ему не наскучит этот каприз.

Она почувствовала, как кровь медленно отливает от лица, — и вдруг поняла, к какому выводу подвели ее мысли. К осознанию того, что, если Витас овладеет ею, она будет принадлежать ему всю жизнь. Что для нее невозможна короткая любовная связь с последующим дружеским расставанием. Когда кончится ее короткое время любовницы, что совершенно неизбежно, сердце ее будет не просто болеть — оно будет кровоточить. Что то, что она так старается предотвратить, будет не любовной игрой, а настоящей любовью. А для подобного чувства не существует никакого будущего.

Незаметно ее рука, державшая поводья, почти разжалась, и, когда лошадь споткнулась, Рэчел едва не вылетела из седла. Только Витас спас ее от падения, успев крепко ухватить ее за талию и помочь восстановить равновесие.

— Мечтаешь в седле? — насмешливо осведомился он. — Это верный способ сломать себе шею, или, может, ты на это и надеешься?

Она все еще находилась под впечатлением своего открытия, но он, без сомнения, свяжет ее широко распахнутые испуганные глаза и приоткрытые губы с едва не произошедшим несчастным случаем, — предположила она и постаралась поскорее овладеть собой.

— Вряд ли, сеньор. Боюсь, что не могу со всей откровенностью сказать, что рассматриваю вас или любого другого мужчину, как судьбу худшую, чем смерть.

— Правильно, — одобрил он все еще насмешливо. — Но даже перелом ключицы может помешать моим планам в отношении тебя, потому будь осторожна.

— “Предупреждение”, — подумала Рэчел тоскливо, снова собирая поводья и направляя лошадь вверх по склону.

Они остановились в середине дня на отдых. Рэчел хотелось вытянуться на ровном местечке в тени покрытых мхом огромных валунов. Витас заглянул в ее седельную сумку с едой и скорчил недовольную гримасу, потом достал из собственной какой-то пакет с супом. Смесь, приготовленная им, пахла непередаваемо вкусно, но Рэчел не могла заставить себя принять кружку, поднесенную им.

— Я не голодна, — сказала она, как бы извиняясь, и прикрыв глаза от солнца ладонью, посмотрела на него снизу вверх. — Я… я думаю, что мое, хотя и не состоявшееся, падение все же подействовало на меня сильнее, чем показалось сначала.

Это было не очень-то удачное объяснение, но и оно могло сойти за правду.

— Ты больна? — Он нахмурился, — стоя против солнца, он казался просто огромным.

— Нет, — поторопилась ответить она, — во всяком случае… может быть, это только действие высоты.

Он нахмурился еще сильнее.

— Я не думал, что она подействует на тебя уже на этом уровне. Но не волнуйся, сегодня мы больше не будем подниматься.

— Не могу сказать, что сожалею об этом, — кисло улыбнулась Рэчел. — Вчера мы целый день спускались, сегодня как раз наоборот.

— Таковы уж наши горные дороги. — Он чуть пожал плечами. — Потому-то дорога до места, находящегося на карте совсем близко, отнимает иногда несколько дней.

— Мы будем добираться до Диабло несколько дней? — На этот раз она не встречалась с ним взглядом и услышала его тихий смех.

— Разве один из твоих соотечественников не сказал, что лучше с надеждой путешествовать, чем прибыть на место. Я не обману твоего ожидания, ответив на этот вопрос. А сейчас выпей суп. Нам придется еще долго ехать до ужина. — Он поставил кружку рядом с нею и отошел.

Рэчел подавила вздох, наблюдая, как он шел. Никогда еще не была она так растеряна и близка к панике. Она заставила себя поднять кружку и поднести ее ко рту. Теплая, вкусная жидкость оказалась к тому же сытной и влила в нее новые силы. “Знает Бог, — подумала она грустно, — мне никогда еще так не требовались силы”.

Во всем происшедшим с нею был какой-то жуткий юмор. И это — она, Рэчел Кричтон, такая холодная и сдержанная, всегда твердо знавшая, чего она хочет от жизни и каким образом получить желаемое… Или только думала, что знает…

И еще девушка, знавшая, чего она хочет от мужчины, — знавшая, что единственным переносимым для нее отношением может быть то, что основано на уважении и одобрении, физической страсти вместе с товарищескими отношениями. Для нее идеальными были бы отношения равенства, — так она всегда говорила себе. Надо, чтобы к ней относились, как к самостоятельной личности, а не просто как к красивому дополнению удачливого мужчины.

Именно этого она хотела для себя. Важно самоуважение. Потому-то она никогда и не вступала в дешевые временные интрижки.

Или, по крайней мере, она считала, что это было тому причиной. Теперь ей пришлось задать себе вопрос: потому ли это было, что она просто никогда еще не встречалась с настоящим соблазном. Даже Ли, желавший стать ее любовником, никогда не мог добиться от нее той реакции, которую Витас — незнакомец — вызвал практически в первую встречу.

Признание этого могло, разумеется, заставить ее стыдится, но это было правдой. С того самого момента, когда она его увидела, она была поражена и испугана тем, что так остро воспринимала его как мужчину. Она, чья жизнь протекала в окружении блестящего мира, населенного привлекательными мужчинами! Если бы она подала малейший повод подумать, что хочет легкой любовной игры, у нее не было бы отбоя от претендентов. И вполне вероятно, что одна из таких случайных связей могла бы перерасти во что-то более серьезное и длительное. Она знала немало счастливых браков, созданных именно на таком, вроде бы непрочном фундаменте.

— Но это совсем другое, — тихо прошептала она. — Это совершенно другое.

Она выпила суп и поставила кружку, потом поднялась на ноги и устало потянулась. Долгие часы в седле были для нее очень утомительны, и вполне вероятно, что выдумка насчет влияния на ее самочувствие высоты, была не совсем неправдой. Приятно было снова почувствовать под ногами твердую землю и посмотреть на окружающее с высоты собственного роста. Оглянувшись туда, откуда они приехали, она поразилась — вершины деревьев образовали как будто совершенно непроницаемую массу. Складывалось впечатление, что они с Витасом были первыми людьми, прошедшими по забытому всеми пути. За все утро они не встретили ни одного человека, и сознание, что они тут совершенно одни, производило на нее несколько жутковатое впечатление.

Вероятно, было бы легче, если бы они держались по-дружески, как обычные спутники, но это было невозможно. Между ними существовало слишком сильное напряжение. Рэчел смотрела вниз, в долину, напрягая глаза, чтобы разглядеть блеск бегущей реки. И тут она подумала, что увидит все гораздо лучше, забравшись на один из валунов. Витас стоял немного поодаль, спиной к ней, и занимался лошадьми. Она собралась было позвать его и сказать о своем намерении, но остановила себя.

— Да, Бог с ним, — пробормотала она, — для чего мне нужно его одобрение? Забраться самой на эту скалу будет совсем нетрудно.

— На склоне было полно всякой всячины, за которую можно было уцепиться. Она уперлась носком ступни в трещину и попробовала, выдержит ли та ее вес. Убедившись в прочности камня, полезла вверх.

Она уже была почти у цели, рука ее тянулась, чтобы уцепиться за последний выступ, но тут Речел услышала голос Витаса, что-то кричавшего ей. Она инстинктивно замерла, повернула голову и увидела, что он бежит по траве в ее сторону. Витас держал в руке мачете, и солнце ярко отражалось от его лезвия. На одно мгновение ей показалось, что он сошел с ума. Потом она услышала нечто другое над самой своей головой — шорох и низкое свистящее шипение.

— Не шевелись, дурочка! — Голос Витаса, донесшийся до нее, был хриплым. — Там, на этом уступе может быть змея. Они любят такие места…

— Там… — едва вымолвила Рэчел пересохшими губами, — она там, о Боже!

Мачете полетело далеко в сторону. Витас крикнул:

— Прыгай! Прыгай, я тебя поймаю.

Она отвечала медленно:

— Я… я не могу пошевелиться.

— Нет, можешь. — Его голос звучал грубо и решительно. — Просто перестань держаться, доверься мне.

Рэчел захотелось истерически засмеяться, но из ее горла вырвался лишь тихий стон, и, не думая больше, она сделала то, что он велел, и свалилась с опасной скалы прямо в его руки. Она почувствовала, как они сомкнулись на ней, и он отшатнулся назад, потеряв равновесие от сильного толчка. В следующую секунду она уже лежала прямо на нем в траве и все еще в его руках.

— Я тебя не ушибла? — неловко спросила Рэчел, делая бесполезную попытку подняться на ноги.

— Немного оглушила, вероятно. В тебе больше веса, чем я думал.

Рэчел покраснела и снова попыталась встать и освободиться от его рук.

— Мне очень жаль.

— А мне нет. Зачем это ты лезла на скалу?

— Хотела хорошенько осмотреться.

— Это чуть не стало твоей последней возможностью вообще что-то увидеть. — Он помрачнел. — Ты сейчас не в Озерном Крае в Англии и не на прогулке, Ракиль. Твое приближение могло испугать змею, а они особенно опасны, когда пугаются.

То, что она почти во весь рост лежала на нем, смущало и нервировала Рэчел. Лицо у нее было всего в нескольких дюймах от его лица. Она опустила глаза и, как завороженная, смотрела на серебряный медальон, который Витас носил на шее. Прежде Рэчел думала, что это одна из дешевых религиозных медалей, которые она видела на базаре в Асунсьоне. Но теперь, рассмотрев медальон поближе, она увидела, что это — фигурка какого-то животного, почти геральдическая по исполнению, и подивилась, откуда она взялась. Фигурка выглядела старинной и стоила, вероятно, гораздо дороже, чем ей сначала показалось.

— Ну, — после паузы начала она с наигранной легкостью. — Я должна снова поблагодарить вас за спасение.

— Очень проникновенно сказано, — пробормотал он, и в его голосе слышалась насмешливая нотка. — Но я надеялся, что ты выразишь свою благодарность более ощутимо.

— О! — Она решила, что дыхание у нее сделалось неровным лишь из-за того, что ей приходилось лежать на нем.

— Поцелуй меня, — прошептал он хрипло.

Она всхлипнула и возразила:

— Но… вы не можете просить об этом.

— Нет, могу и прошу. — Одна его рука двинулась вверх и зарылась в ее волосах, подвинув вперед голову. Когда ее губы были на расстоянии вздоха от его рта, он остановился.

— Ну, — тихо подсказал он.

Рэчел молчала, взгляд ее блуждал по резким и четко обрисованным чертам его лица. Мрачной казалась на фоне его бронзовой кожи черная повязка. Губы Витаса были резко очерчены, но их жесткость несколько смягчалась чувственным изгибом нижней губы. И Речел помнила — ох, как она хорошо помнила, — как эти губы двигалась по ее собственным губам, помнила их тепло, их настойчивость. Долгая предательская дрожь пробежала по ее телу, и она почувствовала, как его другая рука чувственно заскользила вниз по ее спине к основанию позвоночника.

Если бы она действительно хотела освободиться от него, все, что ей надо было бы сделать, это рвануться всем телом в сторону и скатиться с Витаса в траву. Если бы она хотела освободиться.

— Витас, — прошептала она умоляюще.

— Мне нравится слышать свое имя из твоих уст, — сказал он тихо, — а теперь позволь быть там моим губам.

С тихим невнятным звуком Рэчел опустила голову и губы ее застенчиво прикоснулись к его губам. Она бы тотчас отпрянула, но его рука придерживала ее голову. Рот его раскрылся, приглашая ее к более глубокой и интимной ласке, и она не имела сил противостоять ему. Небо и трава завертелись и помчались куда-то, пока она старалась сохранить последние крохи самоконтроля.

Его ласкающая рука высвободила рубашку из-под пояса джинсов и скользнула на ее теплую спину. Она чуть слышно вздохнула, когда рука эта начала двигаться, дразня, открывая каждую чувствительную точку вдоль ее позвоночника до тех пор, пока Речел конвульсивно не прижалась к нему. Его собственная реакция была немедленной и недвусмысленной, давая ей откровенное свидетельство желания, которое она в нем возбудила. Одним гибким, быстрым движением тела он повернулся так, что уже она лежала под ним, губы их все еще были сомкнуты, будто они хотели выпить друг друга досуха.

Его другая рука освободилась из ее волос, и принялась гладить щеку и изгиб скулы, затем медленно двинулась вниз, через горло к воротнику чопорно застегнутой рубашки. Без спешки он стал расстегивать пуговицы.

Голос, который Рэчел с трудом признала своим, выкрикнул: “Нет!” — ее руки рванулись и уперлись в его грудь.

— В чем дело? — Его голос был хриплым, а тон нарочито насмешливым, но неровное дыхание выдавало его. — Неужели нагота после полудня тоже тебя шокирует?

Если он расстегнет еще одну пуговицу, Рэчел будет обнажена до талии, и он коснется ее груди и станет ее целовать. Тогда она пропала, окончательно и бесповоротно пропала.

— Ваша техника разочаровывает меня, сеньор, — ядовито заявила она. — Не думаете ли вы, что она несколько затаскана?

Она почувствовала в нем вспышку ярости и внутренне напряглась, но он лишь скатился с нее, разжав руки, будто держал в них что-то нечистое.

— Превосходно, сеньорита. — Голос его был очень тих, но в нем звучала нотка, которая больно задевала ее нервы. — Тебе придется до конца испытать ее, когда мы прибудем в Диабло.

Он поднялся на ноги, стряхивая пыль и стебли травы со своей одежды, и отошел к лошадям, оставив ее, расстроенную и заброшенную, самостоятельно подниматься с земли.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Рэчел не могла поверить собственным глазам, когда увидела поднимающуюся над вершинами деревьев струйку дыма. “Неужели цивилизация?” — не поверила она. Во всяком случае это было признаком, указывающим на жилье. Настроение у нее сразу улучшилось. “Но, — подумала она, — хуже уже просто не могло стать”. Хуже и быть не может, чем этот отвратительный, без единого слова проведенный в седле день.

Молчание между ними было похоже на ощутимую, почти реальную угрозу. Оно было наполнено мраком и враждой. Не один раз начинала Рэчел жалеть о брошенных ею словах. Но в тот момент было очень важно, совершенно необходимо, остановить Витаса, не дать ему соблазнить ее. Это произошло по очень серьезным причинам, которые по-прежнему оставались столь же существенными, — напоминала она себе.

Ну, что ж, ей это удалось, по крайней мере, отчасти. Он перестал ее ласкать, но она вовсе не убедила его отказаться от стремления овладеть ею, а это может привести к разрушительным последствиям.

Он ее напугал, — думала Рэчел. — Напугал тем, что заставляет ее чувствовать своею сдержанную силу, когда он ласкает ее, напугал той странной нежностью, которая, казалось, заставляла его сдерживать свою страсть, будто он чувствовал, что ведет ее еще не хоженой ею дорогой.

“Ну, так я убила все это, начисто уничтожила”, — с тоской подумала она. Чего теперь ей ждать вместо нежности? Бездушного обладания, по всей вероятности. Быть использованной до тех пор, пока он не удовлетворит движущие им гнев и желание. И если его нежность ее пугала, то одна мысль о том, что ей придется быть игрушкой для его чувственного удовлетворения приводила ее в настоящую панику.

Она поймала себя на мысли о том, что произошло бы, если бы она поддалась собственным инстинктам там, на горном склоне, и отдалась ему. Вероятно, они так и оставались бы там, — думала Рэчел, — или, если бы и решили продолжить путешествие, то их молчание было бы совсем другим. И возможно, они не искали бы ночлега в finca[3], к которой сейчас приближались. (Она уже заметила между деревьями крышу.) Они бы поставили где-нибудь палатку и спали бы обнявшись в ней.

В горле ее что-то больно сжалось, она сморгнула слезу. “О Боже, — думала Рэчел, — это не может происходить со мной. Я не хочу этого. Я приехала сюда, чтобы доказать, что я человек, личность, и вполне могу контролировать любую ситуацию. Что я больше, чем просто красивое лицо и тело и масса противоречивых эмоций. Я хотела заставить дедушку поверить, что могу совершить все, что мог бы сделать мужчина, если ему этого захочется. Я даже не могу сказать, что он меня не предупреждал, хотя ему, разумеется, и в голову не могло прийти, что я окажусь в таком положении”.

Да она и сама-то не могла себе этого представить. Созданный Ли образ Снегурочки в какой-то степени служил для нее защитой, которая прикрывала ее и позволяла зализать свои раны. В результате ей не надо было укорять себя за неразборчивость в связях. Что за очаровательные благополучные иллюзии в отношении себя она питала! До появления настоящего соблазна никто и понятия не имеет о собственной слабости. Одно она теперь знала наверняка. Если бы ласки Ли зажигали в ней хотя бы искру того огня, который раздувало в ней малейшее прикосновение Витаса, она давным-давно стала бы его любовницей. На самом же деле она позволила собственному безразличию обмануть себя и заставить поверить в образ, навязанный ей, и в то, что она не подвластна велениям страсти.

Теперь-то она поняла, что это вовсе не так. “Но что из того”, — мрачно размышляла Рэчел. Они выезжали на дорогу, которой, казалось, действительно пользовались люди. Пыльная каменистая дорога имела отпечатки колес. От звука лошадиных копыт тощий цыпленок перемахнул перепугано через дорогу прямо перед ними и скрылся в кустах с возмущенным квохтаньем. Где-то впереди залаяла собака. Еще несколько ярдов и они увидят дом, — благодарно подумала Рэчел и впервые заметила, как сильно она устала и какой грязной чувствует себя. Из того, что она видела до сих пор, можно было сделать вывод, что finca[4] не являлась частью большой плантации. Речел нигде не видела признаков разведения бананов или кофе. Ей очень хотелось надеяться, что хозяева окажутся не слишком бедны, чтобы гостеприимство не было им в тягость. Рэчел чувствовала, что может вывалиться из седла от усталости. В тот момент, когда она об этом подумала, кусты раздвинулись, и появился мужчина с мотыгой на плече. Мгновение он смотрел на Витаса, как бы не веря собственным глазам, потом бросился вперед. Зубы его сверкнули в широкой улыбке, он выкрикнул какое-то приветствие. Она наблюдала, как Витас спешился и ответил на его приветствие.

Последовал разговор по-испански, слишком быстрый для того, чтобы Рэчел могла уловить его смысл. Но она догадалась, что Витаса просили объяснить, почему он здесь и почему у них третья лошадь, груженая вещами. Рэчел пришла к выводу, что Витас частенько пользовался finca для ночлега. Двое мужчин пошли вперед, ведя лошадей на поводу, а она ехала за ними, и в душе ее кипело негодование. Кроме одного короткого взгляда, брошенного в ее сторону, вновь появившийся человек ничем не проявлял своего внимания к ней, а Витас не сделал ни малейшей попытки ни представить ее, ни вовлечь в беседу. Что бы они там ни обсуждали, головы они склонили близко друг к другу, а голоса их были очень тихими и серьезными. “Должно быть, они ведут какой-то свой мужской разговор”, — с досадой подумала Рэчел. Когда она увидела дом, у нее перехватило дыхание. Он был чуть больше хижины, с проржавевшей жестяной крышей и широкой верандой, казавшейся довольно шаткой и окаймлявшей весь домик. На веранде было установлено что-то вроде плиты, и полная женщина склонилась над ней, вся поглощенная приготовлением пищи.

На ней было хлопчатобумажное платье и закрытый фартук, которые, как заметила Рэчел, носили и женщины в Асунсьоне. Волосы у нее были заплетены в косы и обернуты вокруг головы. При звуке приближающихся голосов она взглянула вверх, с коротким криком удовольствия бросила ложку, которой помешивала что-то в кастрюле, и, соскочив с веранды, поспешно кинулась в распахнутые объятия Витаса.

На пороге домика Рэчел заметила двух черноглазых детей, внимательно наблюдавших за их приближением. Она вздохнула. Дом, казалось, с трудом вмещал даже эту семью. Вряд ли в нем могло найтись место и для них.

Она въехала во дворик и сидела, не отводя глаз от шаткого строения. Подошел Витас и посмотрел на нее снизу вверх.

— Это мои добрые друзья, Рамон и Мария, — сказал он. — Они не говорят по-английски, так что тебе придется поверить мне на слово тому, что они рады принять тебя в своем доме.

Она тихо промолвила:

— Но мы не можем…

— Не можем что? — Он нахмурился, и лицо его стало мрачным и неуступчивым.

— У них так мало, — прошептала Рэчел. — Мы не можем мешать… брать у них.

Он сердито выдохнул.

— Ты просто виртуоз в оскорблениях, но будешь точить свои когти исключительно на мне. Ты не причинишь боли Марии, дав ей понять, что ее дом недостаточно хорош для заносчивой… — Он умолк на миг. — А сейчас слезай с лошади или я стащу тебя силой и дам тебе взбучку, которую ты давно заслужила!

Рэчел торопливо спешилась, с яростью косясь на него. Итак, он решил, что ее колебания вызваны заносчивостью, а не беспокойством и нежеланием причинять неудобства. Ну, и черт с ним! Пусть себе думает все что угодно! Она прошла мимо него навстречу хозяевам, гордо задрав нос, и испортила весь эффект этой сцены, споткнувшись и едва растянувшись во весь рост. Витас стоял в стороне и холодно наблюдал, а Рамон и Мария, охая от расстройства, бросились к ней и, подхватив ее под руки, довели до веранды и усадили в старенькое кресло-качалку.

Там она и восседала, как персона королевской крови, удостоившая своих подданных высокой чести нанести визит, когда Витас прошел следом за Марией и Рамоном в дом. Она сидела и сердито размышляла о том, что он вполне бы мог секретничать с ними и при ней. Однако ей пришлось признаться самой себе, какое большое облегчение крепко сидеть вот так и двигаться только тогда, когда тебе этого захочется. На шатком столике рядом с ней лежало что-то вроде веера. Рэчел дотянулась до него и стала обмахиваться, с удовольствием подставляя разгоряченное лицо под создаваемый движениями веера ветерок.

Она совершенно не представляла, в какую сторону они двигались. Все эти подъемы и спуски, а вместе с ними мрачные размышления, одолевавшие ее в дороге, совершенно запутали девушку, но, судя по температуре воздуха и влажности, можно было заключить, что они снова находятся на том же уровне, что были утром. Рэчел закрыла глаза и тут же снова открыла их, почувствовав прикосновение. Кто-то легко тронул ее за руку.

Один из детей стоял с ней рядом и протягивал ей стакан с каким-то фруктовым соком.

Рэчел приняла стакан и постаралась припомнить фразу из своего испанского разговорника, чтобы узнать имя ребенка и его возраст. Но малыш только застенчиво засмеялся и попятился к двери.

Рэчел отпила немного сока. Он был изумительно прохладен и, по всей вероятности, содержал огромное количество микробов. Ну, что ж, во всяком случае, жестокий приступ дизентерии мог бы послужить одним из способов избавиться от объятий Витаса.

Она услышала рядом шаги и вздрогнула.

Он проговорил холодно:

— Мария собирается приготовить для нас ночлег, но еще хочет узнать у тебя, не желаешь ли ты принять ванну. — Он заметил ее удивленный взгляд и продолжил насмешливо: — Ты совершенно права, разумеется. Здесь нет ванной комнаты, но зато есть большое корыто. Кроме того, Мария предлагает постирать тебе одежду.

— Но мы не можем заставить ее делать для нас все это, — запротестовала Рэчел.

Брови его сердито сдвинулись.

— Почему это?

— По-моему, это очевидно, — горячо сказала она. — Может быть, в твои привычки и входит эксплуатировать людей, но у меня такой привычки нет.

— Мария вовсе не считает, что ее эксплуатируют, — заявил он. — А что касается тебя, то я предупреждаю, Рэчел, что с этого момента ты будешь наказана за каждую неприятность, которую посмеешь мне причинить.

Она решила сделать вид, что не слышала его последних слов.

— Интересно, что думает Мария по этому поводу, поинтересовалась она. — Очень удобно, что она не говорит по-английски, и потому я не могу сама спросить ее об этом. Но неужели ты считаешь, что ей нравится жить где-то у черта на куличках в домишке, который, кажется, может развалиться от первого же дуновения ветра и… и без нормальных санитарных условий?

Вот речь испорченного ребенка изнеженного Запада. — Он посмотрел на нее с презрением. — Да, ей это нравится, представь себе, ты, холодная, самовлюбленная сучка. И знаешь почему? Потому что Рамон — ее мужчина, и сердце ее принадлежит только ему. Куда бы он ни пошел, она последует за ним. Какую бы жизнь он ни вел, она будет делить ее с ним. В ваших странах поспешных разводов вы, кажется, забыли, что брак — это союз, заключаемый небесами и длящийся до конца жизни.

— Странно слушать подобную проповедь о супружеской верности от такого, как ты, — саркастически усмехнулась Рэчел. — Из того, что я слышала в Асунсьоне, можно сделать вывод, что ты специализируешься на замужних леди.

— Из этого следует, что нельзя верить всему, что слышишь, — ласково отвечал он, слишком ласково. — Язык у тебя, как жало скорпиона. Думаю, мне придется начать твое укрощение с хорошей взбучки.

Она вскочила на ноги одним быстрым гибким движением, рассердившись и забыв о соке, который расплескался на ее джинсы.

— Тебе никогда не укротить меня, Витас де Мендоса, независимо от методов, которые ты будешь применять для моего унижения. — Она сама удивилась тому, как твердо прозвучал ее голос. — Потому что я независимый человек и не принадлежу никому. Будет так, что все, что бы ты ни делал, совсем не будет меня трогать.

Он пожал плечами.

— Если твое поведение последнее время исходит от этого человека в тебе, независимого человека, тогда я не думаю, что хотел бы его тронуть, — заявил он ледяным тоном. — Так ты хочешь, чтобы я сказал Марии, что тебе не нужна ванна?

Она опустила голову и принялась разглядывать грубые доски пола, борясь с внезапным желанием расплакаться.

— Нет… я с удовольствием приму ванну, — тихо сказала она. — Мне надо идти сейчас?

— Нет, тебя скоро позовут. — Он резко повернулся и вошел в дом.

Рэчел снова опустилась в кресло — ноги почему-то вдруг не захотели больше держать ее. “Что за идиотизм — говорить все это?” — в отчаянии размышляла девушка. Ей хотелось сделать ему больно, но все ее слова опять обернулись против нее самой. Она вздохнула. Получалось так: что бы она ни сказала и что бы ни сделала, в результате боль она причиняла только себе самой.

Она, может быть, пока и избегает его объятий, но ни к чему притворяться, что она сможет вернуться в Англию с незатронутым сердцем. Даже если ей удастся не оказаться с ним в постели, — это она совершенно точно знала, — она будет не в состоянии забыть его. За несколько дней вся ее жизнь, все ее идеалы перевернулись. И после отъезда из Колумбии она будет вынуждена примириться с реальностью.

Речел не знала, сколько времени провела она на веранде, уставившись в пространство и ничего не видя, но в конце концов она заставила себя подняться. Выбравшись из кресла, Рэчел недовольно осмотрела свои испачканные джинсы. Может быть, ей все же придется принять услуги Марии и дать ей постирать одежду. И, уж конечно, она воспользуется предложением выкупаться. Но теперь-то ванна, вероятно, уже готова? Может, Мария даже и звала ее, когда она сидела на веранде, погрузившись в несбыточные мечты.

Она вошла в дом и оказалась в большой квадратной комнате. Какими бы примитивными ни были условия, но чистота в домике была исключительная, почти клиническая. Мебели было немного, и большая ее часть казалась самодельной. Грубые стены были заклеены яркими картинками, часть из которых была явно вырезана из журналов, другие же были плакатами религиозного содержания. “Священное сердце” и “Миледи печалей” смотрели друг на друга с противоположных стен.

В комнате никого не было, и она неуверенно подала голос. Почти сразу же открылась дверь в глубине комнаты, и улыбающаяся Мария появилась в проеме двери. Приветливым жестом она позвала Речел и та послушно подошла к ней.

Девушка постаралась припомнить нужную фразу из разговорника.

— Могу ли я принять ванну? — запинаясь, не слишком уверенная, что ее поймут, выговорила она. Но, должно быть, она сказала все правильно, потому что Мария энергично закивала. Женщина вывела Рэчел в маленький внутренний дворик позади дома. Там стояло на огне странное сооружение, напоминающее старинный медный котел.

На одно мгновение Рэчел пришло в голову, что от нее ожидают, чтобы она залезла в этот котел и сварилась там на медленном огне. Но она тут же успокоилась, увидев, как Мария набрала полное ведро горячей воды и передала его Рэчел, на этот раз осторожно подталкивая ее к другой двери.

Рэчел увидела, что дом построен в форме буквы L, и в основании буквы, находящемся за передней частью дома, размещалась спальня. Она не очень-то уверенно улыбнулась Марии и открыла указанную дверь, изо всех сил стараясь не расплескать воду из ведра.

Она оказалась совершенно права. Это была спальня, и в ней стояло, по крайней мере, две кровати, которые она увидела с порога. В середине комнаты стояла старомодная ширма. И это все, да еще жизнь в уединении… — подумала девушка, сгибаясь под тяжестью полного ведра.

Она обошла ширму и застыла. Нет, она не ошиблась, решив, что за ширмой находится ванна, но совершенно не ожидала, что эта ванна окажется уже занятой.

Витас брился старомодной опасной складной бритвой. В другой руке он держал маленькое ручное зеркало. Взгляд, брошенный им в ее сторону, был спокоен и безразличен.

— Свежая горячая вода, что мне обещала Мария, — заметил он. — Как любезно с твоей стороны принести ее сюда для меня.

— И не собиралась. По крайней мере… я считала, что она для меня. — Рэчел чувствовала, что совсем запуталась. — Я хочу сказать… с какой это стати она дала ее мне, прекрасно зная, что ты здесь?

Он положил зеркальце и бритву на пол рядом с ванной и смыл оставшуюся на подбородке пену.

— Мария — романтическая душа. Ты приехала со мной, и она сделала определенный… несколько преждевременный вывод о наших отношениях. — Он протянул руку вниз, с другой стороны ванны, и вытащил одну из своих тонких черных сигар, которая была наполовину выкурена.

— Вода стынет, — нетерпеливо промолвил он после небольшой паузы. — Предполагалось, что ты выльешь содержимое этого ведра мне в ванну. И прежде, чем ты начнешь возражать против голого тела, раздражающего тебя в любое время дня и ночи, могу сообщить, что я до пояса закрыт мыльной водой.

— Лучше мне оставить ведро здесь, — возразила Речел, — а ты сможешь сам его забрать.

Он вздохнул, выпуская облако дыма.

— Я не сделаю ничего подобного, chica[5]. Я крикну, чтобы пришла Мария, которая, несомненно, сейчас очень занята кипячением воды для твоей ванны и нашим ужином и которую поэтому не следовало бы беспокоить. И ей покажется странным, что ты не можешь оказать столь пустячную услугу своему мужчине.

Рэчел заколебалась. Она знала, какую реакцию вызовет возражение против того, что он назвал себя ее мужчиной. Кроме того, он, по всей вероятности, именно это дал понять Марии, и ее неудовольствие по поводу того, чтобы подлить в ванну немного горячей воды, только смутит эту добрую женщину.

Она неохотно подтащила к ванне ведро.

— Ты всегда куришь, когда моешься? — сухо спросила девушка, когда у нее запершило в горле от ядовитого дыма.

— Только, когда я один, — протянул он и язвительно ухмыльнулся, заметив, как щеки ее начали заливаться румянцем при этих словах.

— Но тебе не стоит пугаться. В этой ванне для меня одного едва хватает места. В ней вряд ли возможны те игры, о которых, как ты воображаешь, я думаю. Так что можешь вылить воду без всякого страха.

Она бы с удовольствием вылила эту воду ему на голову, но едва смогла поднять ведро до края ванны.

— Желаю, чтобы ты обварился, — мстительно заявила она, начав вливать воду в ванну.

— К счастью, Мария не столь кровожадна и у нее другое мнение обо мне. Тебе следует быть осторожнее в проявлении своей враждебности. Мария была моей нянькой, когда я был ребенком.

— Твоей нянькой? — Рэчел удивленно посмотрела на него и поставила ведро на пол. — А что у тебя мать умерла, когда ты был совсем маленьким?

— Она и сейчас жива, — возмущенно ответил он.

Рэчел протянула:

— Понимаю… — Но она ничего не понимала. Единственным объяснением, пришедшим ей в голову, было то, что он происходил из гораздо более богатой семьи, чем она раньше предполагала. Но, если это так, то почему он работал Ilanero, и почему он сейчас выступал в роли проводника? Все это выглядело совершенно нелогично. “Если только, — мрачно подумала она, — он не считается заблудшей овцой в семье, что и заставило его покинуть свой дом”.

— Раз уж ты собралась здесь оставаться, — с прохладцей заметил он, — тогда можешь сделать полезное дело — потереть мне спину.

— Да прежде я тебя в аду увижу! — С запылавшими щеками она поспешно отступила на шаг.

— Ну что ты за странный продукт этого расхлябанного века. — Он очень спокойно и раскованно откинулся назад, оценивающе разглядывая девушку.

— Ничего особенно непристойного нет в том, чтобы помыть спину мужчине, — резко отвечала она. — Просто я не желаю услуживать тебе, вот и все.

— А, понимаю, — он кивнул, соглашаясь. — Значит эта услуга входит в перечень запрещенных для свободной женщины.

— Ты просто смешон, — оборвала его Рэчел.

— Наоборот, chica, это ты смешна. — Он протянул ей намыленную мочалку.

— Помой мне спину, Ракиль, рог favor[6]. Я сделаю для тебя то же самое, когда придет твоя очередь, — насмешливо добавил он.

— Ну, уж нет! — Она помолчала. — Ну, хорошо, сеньор. Я помою вам спину при одном условии: вы останетесь вне этой комнаты, пока я буду мыться. Согласны?

Несколько мгновений он смотрел на нее, потом приподнял одно мокрое плечо, явно высказывая неодобрение.

— Ну, ладно, chica. Если это так важно для тебя, тогда я согласен.

Она набрала в грудь побольше воздуха, затем взяла у него мочалку и стала тереть ему спину. Под ее дрожащими от напряжения пальцами кожа у него на спине была влажной и прохладной, а когда он чуть шевельнулся, мускулы под шелковистой кожей показались ей стальными. Она почувствовала слабость и головокружение, ноги у нее начали дрожать, во рту пересохло. В нем тоже чувствовалось нервное напряжение — она ощущала его кончиками пальцев. Было совершенно необходимо как-то разрушить это молчаливое очарование, казалось, захватившее их обоих в плен. Необходимо было сделать это немедленно, пока она не совершила что-либо совершенно безумное, например, не обхватила руками его шею и не коснулась его кожи губами.

Ее выручил шрам — длинный неровный шрам, тянувшийся наискось между его лопатками.

Решившись наконец прервать молчание, разрывая сеть тишины и тем спасая себя, Речел сказала:

— Ого! Вот это была рана! Когда это случилось?

— В то время, когда я был в Лляносе. Мы разводили бычков для арены, а не только на мясо. И один из них решил испытать свои рога на мне.

— Он мог убить тебя!

Витас пожал плечами.

— Удар только скользнул. Мне повезло. — Он повернулся к ней лицом и взглянул в глаза. — Некоторые говорите таких случаях, что меня хранят духи.

Стараясь казаться веселой, она возразила:

— Или что дьявол защищает своих подданных. — Она вернула ему мочалку и ненадолго задумалась. Разум подсказывал ей, что надо немедленно бежать, но она все тянула.

Вдруг она произнесла:

— Шея и плечи у тебя сильно напряжены. Я могла бы помочь тебе расслабиться, если хочешь. Не дожидаясь ответа, она положила руки ему на плечи и начала мять их осторожно, но твердо. Она обнаружила у себя этот дар массажистки несколько лет назад, но редко им пользовалась. Иногда дедушка разрешал ей массажем облегчить головную боль, или театральные друзья время от времени просили ее снять напряжение перед премьерой. Впервые она прикоснулась к мужчине, который был ей желанен, и это принесло ей новое и болезненное ощущение.

Но Витас заметно расслаблялся под давлением ее пальцев. Она это чувствовала.

Он выговорил лениво:

— Руки у тебя, как бабочки, querida[7], а прикосновение по-настоящему целительно. Ты этому когда-нибудь училась?

Рэчел покачала головой.

— Много лет назад, когда я была совсем маленькой, я думала, что стану медсестрой, но из этого ничего не вышло. — Она чуть слышно рассмеялась. — Может и хорошо, что это было мимолетным увлечением, потому что дедушка уперся бы изо всех сил, чтобы не позволить мне этого.

— Он не одобряет профессию медсестры?

— Он самый настоящий старый реакционер. Если бы он жил во времена Флоренс Найтингейл, то добился бы того, чтобы она ни за что не попала в Крым, — небрежно сообщила Рэчел. — Но, вообще-то, он не одобряет никакую профессию для женщины. Я думаю, что он позволил мне пойти на сцену только потому, что его уверили, будто актеров и так слишком много, и я никогда не буду по-настоящему работать.

— Следовательно, он ошибся.

Она рассмеялась.

— Да. Мне повезло: удачное появление в подходящий момент.

— И это важно для тебя — твоя карьера?

Она несколько растерялась.

— Почему ты спрашиваешь? — Да, конечно. И ты меня уже спрашивал об этом.

Руки ее двигались все медленнее. А так ли важно это было на самом деле? Это было ее дело, работа, и она получала от этой работы удовольствие. Но если завтра ей сказали бы, что она никогда больше не выйдет на сцену, сильно ли это ее расстроило бы? Об этом она никогда еще не задумывалась всерьез.

Его пальцы ухватили ее кисть.

— Не останавливайся, — тихо попросил он.

Дыхание у нее перехватило. Эта чувственная ловушка снова захлопывалась над ней. И на этот раз ей некого было винить, кроме себя самой. Пальцы ее продолжали ритмично двигаться, массажируя и успокаивая Витаса, но кто снимет тоскливую боль желания, которая проснулась в ней самой? Никто, кроме того, кто разбудил ее, а этого нельзя допустить потому, что потом боль неизбежного одиночества будет еще более нестерпимой.

И она торопливо заговорила:

— Ты расскажешь мне, что случилось с твоим глазом? Это был другой несчастный случай, когда ты был Nanero? — Она почувствовала, как он моментально напрягся. — Извини. Мне не следовало спрашивать? Ты не любишь напоминаний?..

— У меня есть постоянное напоминание, — с иронией возразил он. — Каждый раз, когда я смотрю в зеркало. Но нет, это не было несчастным случаем. Это произошло много лет назад и было сделано намеренно.

Рэчел застыла, не шевелясь и не желая поверить тому, что только что услыхала.

— Намеренно? — машинально повторила она. — Я не понимаю.

— Тогда я объясню. Тридцать лет назад политик по имени Гаэтан был убит на улице Боготы. Его смерть привела к десяти годам беспощадной гражданской войны. Для некоторых эта война стала не просто продолжением политики, но поводом для того, чтобы убивать, грабить и насиловать. Чтобы возвышаться и богатеть на крови и несчастьях других. — Речь его замедлилася, и голос стал тише. — Таким человеком и был Хуан Родригес.

— Не надо рассказывать, если тебе это доставляет боль, — промолвила Рэчел.

— А существует ли на свете возможность избежать боли? Ты говорила о шраме на моей спине так, будто он имеет какое-то значение, но я могу сказать тебе: он — ничто по сравнению с тем шрамом, который оставил в моей душе Хуан Родригес. Шрам, внешним выражением которого является это. — Он показал рукой на повязку у себя на глазу и умолк. Потом заговорил снова: — Я родился во время войны и потому вырос со страхом в душе. Но когда мне было девять лет, казалось, что война, наконец, закончилась. Однако мой отец не был в этом уверен. Много лет назад он сделал тайник у своего дома, достаточно большой, чтобы в нем могли спрятаться моя мать, сестра и я. Мы узнали, что Родригес мародерствует в округе, но новости из Боготы были ободряющими, и мы стали слишком беззаботными. Армию ждали с минуты на минуту. “Она очистит район от остатков всяких банд и от банды Родригеса тоже”, — так мы говорили себе. И вот однажды утром мы увидели дым от многих пожарищ. Мой отец заставил нас пойти в укрытие. Мама плакала, умоляя его спрятаться с нами вместе, и он обещал скоро прийти к нам. Но сначала он должен кое-что сделать, — говорил он. Мы стояли возле укрытия, а он целовал нас и благословлял. Я ясно помню, как мать взяла руками его лицо и долго-долго смотрела на него, как будто знала, что видит отца в последний раз. Потом он ушел, приказав нам спрятаться. Мне казалось, что мы пробыли в тайнике очень долго. Наконец, мать и сестра наплакались и уснули, а я прокрался назад к дому. — В наступившей ненадолго тишине Рэчел почувствовала, как Витас вздрогнул всем телом.

— Родригес был там с моим отцом, — продолжил он через некоторое время. — Он владел некоторыми сведениями, которые были им нужны и которые он не хотел им открыть, а они… они… играли с ним. В тот момент я был рад, что мать не могла его видеть.

Рэчел нетвердо вымолвила:

— Витас… я, — но он жестом приказал ей замолчать.

— Вероятно, я вскрикнул, потому что кто-то из людей Родригеса обнаружил меня и привел в ту комнату, где они были. Отец был едва жив, но он меня увидел, и от воспоминания о том, как он посмотрел на меня, мне до сих пор невыносимо больно. О себе он не волновался, но знал, что не сможет вынести, чтобы меня подвергнут тем пыткам, которые мог применить Родригес, и что ему придется открыть им эти сведения. Но, по крайней мере, от этого судьба его избавила, потому что он умер через несколько мгновений после моего появления. — Он снова помолчал. — Родригес был в ярости. Лицо его ничего не выражало, но на виске у него билась жилка гнева. Позже я узнал, что это было у него признаком сильного гнева. Я не мог оторвать от него взгляда. Ему было не более двадцати пяти, но имя его уже стало символом грязи и зла. Тут он повернулся ко мне и сказал: “Итак, мертвый пес оставил нам своего щенка. Почему ты так смотришь, мальчишка? Что ты видишь?” И я ответил: “Я вижу дьявола”. Несколько мгновений он молчал, и все вокруг тоже, потом Родригес захохотался и сказал: “Тогда смотри внимательно, потому что мое лицо — это последнее, что тебе суждено увидеть”. Он кивнул одному из своих людей.

Рэчел вымолвила дрожащим голосом.

— Боже мой! Неужели… он мог… ты же был еще ребенком!

— Но ребенком, знающим его в лицо, querida[8], — нежно перебил ее Витас. — Из тех, что видели Родригеса, мало кто оставался в живых и мог описать его властям. Однако… как я уже говорил тебе… меня хранят духи. Едва они успели взяться за меня, как донеслись звуки выстрелов, и прибыл долгожданный армейский патруль. Военные нашли меня корчащимся на полу у тела моего отца. Но к тому времени уже поздно было спасать мой глаз.

— Как… жутко! — Голос ее прервался. — Что они сделали с Родригесом, когда его поймали? Его повесили? Или в Колумбии приговаривают к расстрелу?

Он отвечал спокойно:

— Они его не поймали, chica. О, раз или два они его чуть-чуть не поймали, но Родригес до сих пор жив и на свободе, и однажды я с ним встречусь. Именно по этой причине я и ношу эту повязку, чтобы он вспомнил ребенка, которого хотел лишить зрения, и понял, что настал его час. — Он посмотрел на Речел. — Это тебя шокирует?

— Нет, — честно призналась она. — Может, и должно бы, но я знаю, что на твоем месте чувствовала бы то же самое.

— Bravo, querida! — воскликнул он с легкой иронией. — Было бы, однако, жаль, если бы мои планы мщения были нарушены, из-за того, что я умру от воспаления легких после купания в холодной ванне. Может быть, ты будешь так добра и подашь мне это полотенце, и отвернешься на секунду.

Она вздрогнула.

— Да, конечно… то есть… я хотела сказать… нет! — Она поспешно схватила полотенце, бросила ему. — А теперь оставайся на месте, пока я не выйду из комнаты.

Он засмеялся:

— Ох, Ракиль, ну что ты за масса противоречий! Несколько мгновений назад я чувствовал на себе твои нежные, как бархат, руки. Они гладили меня, снимая напряжение и боль, касались моей кожи с такой жадностью. А теперь ты снова притворяешься холодной английской мисс. Чуть раньше, сегодня днем, ты дышала в мою сторону ненавистью, однако, только что глаза твои были полны слез, когда я рассказывал тебе об отце.

— Разве я не могу ничего чувствовать?! — Она направилась к двери и чуть повернула к нему голову, чтобы еще что-то добавить, но резко отвернулась и воскликнула: — Я велела тебе оставаться на месте!

— Я вовсе не обязан подчиняться тебе, chica, — руки его опустились ей на плечи и повернули ее лицом к нему. — Родригес пытался лишить меня зрения, но он не повредил ни одного из моих других органов чувств. Понимаешь ты это или нет, но твои пальцы кое-что сказали мне сейчас, — то, в чем я не могу ошибиться. И тоже самое мне уже раньше сказали твои губы.

— Ты все это просто вообразил себе. — Она растерянно уставилась на медальон, гнездящийся в волосах на его груди. — Я… я должна идти. Ужин, наверное, уже готов. А я… страшно голодна.

— Я тоже, только мне нужен не ужин, — проговорил он. Одна его рука скользнула по плечу к ее затылку, большой палец возбуждающе гладил нежную кожу шеи под водопадом волос.

— Ты краснеешь, — тихо сказал он. — И пульс у тебя ускорен. И не потому, что ты стесняешься, так как я сейчас вполне прилично закрыт полотенцем. Значит, для этого есть другая причина. Почему ты не прекратишь себя дурачить, Ракиль? Ты ведь бежишь не от меня, а от себя самой.

— Если тебе так приятнее думать, — ответила она тихо и напряженно. — А теперь, пожалуйста, отпусти меня.

— Я тебя не держу, chica. Все, что тебе нужно сделать, — это просто уйти. — И, как бы желая подчеркнуть свою правоту, он убрал другую руку с ее плеча. — Почему же ты не бежишь? — Он наклонился и прижался губами к предательски колотящемуся пульсу у нее на шее. — Почему же? — прошептал он.

— Не знаю… — Это была лишь тень звука, но он услышал.

— Зато я знаю, — сказал он и притянул ее к себе, крепко обнял и властно прижался губами к ее рту. Поцелуй был глубок и страстен, и она моментально ослабела, руки ее незаметно сами собой скользнули ему на талию, пальцы прижались к упругим мускулам спины. Она слышала, как он простонал ее имя, обжигая горячим дыханием ее губы… потом донесся нерешительный стук в дверь и голос Марии, зовущей:

— Сеньор, сеньорита!

Витас глубоко вздохнул и очень медленно и неохотно выпустил ее.

— Мы не можем заставлять Марию ждать, — проговорил он и нежно провел кончиком пальца по ее вспыхнувшей щеке. — Останься со мной, пока я оденусь.

Рэчел покачала головой, стараясь взять себя в руки и успокоить дыхание.

— Я… я не могу. — Теперь ее переполняло отчаяние, теперь, когда она поняла, как близка была к полной сдаче.

— Могла бы, — проговорил он с упреком. Лицо его немного погрустнело, пока он пристально смотрел ей в глаза. — Ну, что ж, беги, если хочешь. — Он отвернулся и пожал плечами. — Мне жаль, что тебе придется принять ванну только после того, как мы поедим, — бросил он ей через плечо.

— Это не важно. — Она подошла к двери, потом поколебалась. Ты… ты не забыл, что обещал мне?

— Оставить тебя одну на время купания? — он улыбнулся довольно грустно. — Нет, не забуду… если ты не заставишь меня ждать слишком долго. — Он отметил, как испуганно посмотрела она на него, и насмешливо поднял брови. — Мне может понадобиться эта комната, — объяснил он спокойно.

— А… понимаю. Ну, так я попрошу Марию переставить ванну в мою комнату, — отвечала Рэчел.

Его смех остановил ее на пороге.

— Ты не в Хилтоне, chica. У Марии — всего одна комната, которую она может предложить путешественникам вроде нас, а это как раз и есть та самая комната. Сегодня тебе придется спать со мной в одной комнате, если, конечно, ты не сумеешь убежать куда-нибудь еще.

Он снова засмеялся, и этот смех, казалось, преследовал Рэчел по пятам, когда она бежала через двор в освещенную комнату, где Мария с мужем ждали их к ужину.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Рэчел казалось, что она не способна съесть ни кусочка, но когда empanadas — золотисто-коричневые пирожки с начинкой из острой смеси мяса, яиц и каперсов — были поданы на стол сияющей Марией, Рэчел обнаружила, что удержаться и не попробовать их было совершенно невозможно.

И когда через несколько минут появился Витас, безупречно одетый и еще более привлекательный, чем обычно, в темных узких брюках и элегантной белоснежной рубашке с кружевами, великолепно оттеняющей его матово-бронзовую кожу и напоминающую о вороновом крыле черноту волос, аппетит девушки не уменьшился.

Разумеется, она все время остро чувствовала его присутствие и острота этого ощущения не ослабевала ни на секунду с момента его появления в комнате. И она вынуждена была постоянно следить за собой, чтобы не вздрагивать от случайных прикосновений его бедра, так как он сел на одну с ней скамью и придвинулся очень близко. За обедом она могла есть и предаваться своим мыслям о том, что ждет ее впереди. Языковый барьер выключил ее из общей беседы, хотя Витас и переводил ей кое-какие фразы, которые могли, по его мнению, заинтересовать девушку.

— Хорошо, что ты ничего не понимаешь, — заметил он однажды вполголоса, подавая ей тарелку с теплыми кукурузными лепешками. — Мария очень любит вспоминать о том, каким изумительным, похожим на ангела, ребенком я был. Уверен, что ты не сумела бы скрыть свое недоверие по этому поводу.

Рэчел с усилием улыбнулась, чувствуя на себе счастливый взгляд Марии, с видимым удовольствием наблюдавшей за ними. Она подумала о том, сколько лет может быть Марии. По всей вероятности, немногим более сорока, и дети ее еще совсем малы, значит, она сама была еще ребенком, когда нянчила Витаса.

— Ей было пятнадцать, когда мама наняла ее, — уловила она его шепот, было похоже, что он совершенно точно угадывает все ее мысли. — Она была старшей из девяти детей в семье, так что она уже преуспела в уходе за детьми, и к тому же она очень любила малышей. — Он улыбнулся. — Мария говорит о том, что единственное ее желание — это дождаться, чтобы ее дети выросли, и тогда она занялась бы уходом за моими.

Рэчел положила вилку, горло ее болезненно сжалось, — она представила себе Витаса отцом, представила, как смягчится и станет нежным его смуглое лицо при взгляде на белоснежный сверток в чьих-то руках. Еще раньше она заметила, как бежал к нему сын Марии, и как Витас весело смеялся, подкидывая его в воздух. До того момента ей и в голову не приходило, что он может любить детей или что ему может быть присуще желание обзавестись семьей, но теперь эта мысль снова пришла ей в голову. Она вспомнила, как он говорил о Лляносе и о том, что может найти там свое будущее, и стала гадать, не там ли он собирается построить собственный дом.

Она все еще не знала, из какой семьи он происходит, но те крохи информации, которые он дал ей, явно свидетельствовали о том, что первое ее впечатление о нем было в корне неверным. Теперь она понимала, что он не мог быть бывшим ковбоем, что, однако, не делало его менее загадочным. Кроме того, семья, где держали няню, должна была быть достаточно состоятельной. Но сам факт, что он не желал ничего рассказывать Рэчел об этом, показывал, что, по его мнению, ей это знать совершенно ни к чему. Она будет с ним рядом слишком недолго, чтобы это имело какое-то значение. При этой мысли настроение у нее сразу испортилось, и она грустно склонила голову.

Когда ужин закончился, девушка поднялась следом за Марией и жестами предложила ей свою помощь в уборке. Но ее предложение, так же жестами, было отклонено. Рэчел снова опустилась на скамью. Принесли пиво для мужчин, а для нее — бокал с напитком из тростникового сока, который Витас назвал quarapo[9]. Рэчел отхлебывала его потихоньку, так как он показался ей довольно крепким.

Мария убрала со стола тарелки, увела детей вглубь дома, причем те пошли за ней с явной неохотой. Рэчел догадалась, что их отправляли спать. Мария отсутствовала довольно долго, а вернувшись, она почти заговорщицки поманила Рэчел за собой.

Скоро девушка поняла, в чем было дело. За ширмой в освещенной лампой спальне была готова ванна для нее. Мария, непрерывно о чем-то болтая, втянула ее за собой в комнату и жестом показала, что Рэчел может раздеться и лечь в воду. Рэчел заколебалась. Как объяснить этой бывшей няне, которая ни слова не понимала по-английски, что она, Рэчел, не привыкла принимать ванну в чьем-либо присутствии? Разве что призвав в переводчики Витаса, а уж это она не сделает ни в коем случае.

Она тоскливо посмотрела на чуть парящую воду, в которой плавали какие-то размятые зеленые листья, которые, кстати, приятно пахли.

Рэчел повернулась и увидела, что Мария стоит у кровати, держа в одной руке седельную сумку, а в другой разорванную рубашку и бюстгальтер, которые Рэчел забыла сжечь. Лицо женщины выражало испуг, даже потрясение, когда она подняла порванную одежду и повернулась к девушке, глядя на нее очень серьезно и вопросительно.

— El Senor? — Голос Марии был испуганным, но стоило Рэчел покачать отрицательно головой, как лицо ее прояснилось, хотя она и казалась еще удивленной. “И для этого есть причины”, — подумала Рэчел и начала неохотно расстегивать рубашку.

Каким огромным наслаждением было погрузиться в теплую душистую воду и почувствовать, как она смывает с тела пот и грязь! Мария тем временем отбирала из ее седельной сумки грязную одежду. Потом она посмотрела на довольное лицо девушки и ласково заулыбалась в ответ. Руки ее пришли в движение, — она пыталась что-то сообщить Рэчел. Наконец та поняла, что Мария предлагает помочь ей помыть волосы. “Это было бы блаженством”, — подумала Рэчел. Ее пальцы ловко освободили волосы от шпилек и распустили узел на затылке. Она закивала и улыбнулась Марии в ответ. Потом она сидела, прикрыв глаза, пока Мария мылила, терла, и прополаскивала ей волосы. Пальцы женщины были одновременно уверенными, нежными и ободряющими, когда скользили по ее голове. Ей вдруг представилась целая вереница черноглазых малышей с волосами цвета воронова крыла, послушно ожидающих, чтобы Мария помыла им головы. Что-то больно кольнуло ее в сердце, и она поняла, о чьих детях подумала. Где-то у него будет и жена. Разумеется, не случайная любовница, а сеньорита, выращенная и воспитанная в монастыре в одном из роскошных пригородов Боготы. Кто-нибудь вроде Изабель Аврилес, которая ни одного дня в своей жизни не работала и которой вовсе не надо зарабатывать себе на жизнь. Которая будет счастлива, проводя свои дни в праздности и сохраняя свое лицо и тело красивыми для мужа.

Когда голова ее была вымыта, Речел позволила Марии помочь ей выйти из ванны и обернуть вокруг себя, в виде соронга, большое полотенце. Потом она опустилась на колени около женщины, подчинившись ее жесту, и та стала полотенцем вытирать досуха ее волосы. У нее было такое чувство, будто все ее печали и заботы куда-то уплыли, как будто она снова стала счастливым и беззаботным ребенком. “Как было бы замечательно оставаться в таком состоянии всегда, — подумалось ей, — вот так лежать, опустив голову Марии на колени”.

Но Мария уже осторожно подталкивала ее, заставляя подняться. Рэчел встала и пошла к кровати, на которой были разложены ее вещи. Рука ее потянулась за ночной рубашкой и остановилась в воздухе. Ее там не было. Она перевернула чистые рубашку, джинсы и последнюю чистую смену белья, чтобы посмотреть, нет ли сорочки под ними. Это была всего-навсего коротенькая батистовая сорочка, которая практически не занимала места в сумке. По всей вероятности, она-таки оставила ее в чемодане в гостинице Асунсьона.

— Que pasa, senorita?[10] Мария подошла и остановилась рядом.

Рэчел порылась в памяти, стараясь припомнить забытое слово.

— Micamison[11], — наконец выговорила она.

Мария потрогала вещи, лежащие на постели одним пальцем, как бы делая вид, что ищет и побаивается, что они ее укусят, потом вышла из комнаты.

Вернулась она очень быстро, и в руках у нее была масса какой-то нежной белой ткани, которая, после того как Мария встряхнула ее, оказалась ночной сорочкой. Рэчел подумала, что эта старинная вещь наверняка стоила бы немало фунтов в комиссионном магазине в Англии. Высокий воротник и длинные рукава были украшены кружевом явно ручной работы, а длинная юбка была необычайно широкой. Кроме того, что она едва заметно отливала желтизной на складках, она была в отличном состоянии и очевидно являлась чем-то вроде реликвии.

Рэчел запротестовала. Это была очень красивая вещь, она вполне могла бы храниться в музее, но Мария и слышать ничего не хотела. Прежде чем Рэчел успела ее остановить, она уже ловко убрала полотенце, в которое была закутана девушка, и накинула на нее рубашку, осторожно вытащив из-под ворота еще немного влажные волосы. Потом Мария взяла щетку, стала расчесывать их и остановилась только тогда, когда волосы легли гладкой сверкающей массой медового цвета на плечи Рэчел. После этого женщина взяла с кровати чистую одежду, перенесла ее на стул и прошла по комнате, выключая по дороге лампы и оставив только одну, на тростниковом столике между кроватями. Она вышла, захватив с собой влажные полотенца и напоследок бросив в сторону Рэчел чуть насмешливый взгляд.

Оставшись одна, Рэчел почувствовала себя бесконечно усталой и опустилась на край постели. Помытая, надушенная, расчесанная, одетая в белое, она нисколько не сомневалась, кого сейчас напоминает, — викторианскую невесту перед брачной ночью. Это было бы самой смешной в ее жизни шуткой, если бы она могла сейчас смеяться. Она расправила складки льна, размышляя, насколько утонченно-нежным был материал, и каким слабым и чарующим ароматом веяло от него, как будто он хранился с травами. Вероятно, кружево это плела какая-то испанская монашка для приданного невинной девушке, воспитывавшейся для замужества в монастырском уединении. Как потрясена была бы эта добрая сестра-монахиня, — грустная улыбка появилась на губах Рэчел, — если бы она могла представить себе, что сделанная ею рубашка будет на девушке, спокойно размышляющей о ночи любви с мужчиной, которого она почти совсем не знает. Хотя это не совсем правда. Она вовсе не была спокойна. Туча трепещущих колибри, виденных ею в лесу, была ничем по сравнению с трепетом в ее груди. Она хотела, чтобы Витас поскорее пришел и обнял ее и, по крайней мере, заставил бы ее перестать думать.

Она встала. Рубашка была ей немного длинна и совершенно закрывала босые ноги. Она немного приподняла подол.

Рэчел не слышала, как отворилась дверь, но внезапно почувствовала каждой своей клеточкой, что он стоит в дверях и наблюдает за ней.

Она подняла глаза. Витас был совершенно неподвижен. Казалось, он застыл на пороге и смотрел на нее, будто не веря собственным глазам.

Она хотела бы пошутить, ради себя самой, чтобы хоть как-то снять напряжение, охватившее их обоих, но не могла выговорить ни слова. Все, что она чувствовала, это была боль желания и медленное тяжелое биение собственного сердца.

— Обними же меня, — молча молила она его. — Поцелуй меня. Сделай, чтобы мне было хорошо сегодня, даже если завтра я об этом горько пожалею и буду жалеть до конца жизни.

Наконец он шевельнулся, вошел в комнату, каблуком сапога захлопнул за собой дверь. Она вся напряглась, не сводя глаз с его лица, и ждала, когда он обойдет кровать и приблизиться к ней.

Только он этого не сделал. Он остановился по другую сторону кровати и стал расстегивать рубашку.

Слова его прозвучали холодно:

— Забирайся в постель, chica, прежде, чем успеешь простыть. Да не забудь отвернуться, у меня нет желания просить у Марии пару к этому несообразному костюму, чтобы не заставить тебя краснеть.

Она лежала на боку, уставившись в темное окно, затянутое от насекомых сеткой, стараясь не слышать звуков его движений, шуршания одежды, которую он снимал. Она услышала, как заскрипели пружины кровати, когда он лег. Потом лампа потухла.

Долго лежала она без движения, не веря в произошедшее, потом руки ее сжались в кулаки и прижались к ледяным дрожащим губам.

На следующее утро, когда она открыла глаза, было уже поздно. По тому, под каким углом падал в окно свет солнца, она могла судить об этом. Она села и бросила взгляд в вторую кровать. Кровать была пуста и аккуратно застелена. Создавалось такое впечатление, что пустовала она уже давно.

Рэчел вяло откинула одеяло и опустила ноги на пол. Глаза у нее болели, как будто она совсем не смыкала их всю ночь. Однако она знала, что это было не так. Она спала и видела какие-то смутные и тревожные обрывочные сны.

Кто-то — Мария? — поставил на столик у кровати кувшин с водой, уже остывшей, и она умылась, получая большое удовольствие от прикосновения к лицу и шее прохладной воды. Потом она сложила сорочку, очень тщательно и аккуратно, и положила ее на одеяло. “Больше она уже не понадобится”, — подумала она.

Рэчел быстро оделась и вышла во двор. Первым делом она заметила веревку, на которой сушилось белье — ее собственное рядом с детским. Пока она нежилась под лучами утреннего солнца, во двор с бельевой корзиной в руках вышла Мария. Глаза у нее засияли при виде девушки и она поставила корзину на землю.

— Buenos dias, Senorita[12], — добродушно приветствовала она ее. — Como este usted?

— Muy bien, gracias[13]. — Это был общепринятый ответ, хотя и не совсем точный. — Er — donde esta elsenor?[14]

Пухлое лицо Марии выразило удивление. Она явно считала, что Рэчел сама знает это, и ее ответ, сопровождавшийся быстрыми жестами, остался для девушки совершенно непонятным. Но Рэчел почему-то решила, что она просто говорит, что его нет здесь и что он отправился куда-то с Рамоном.

Речел слегка нахмурилась. Она ожидала, что он уже оседлал лошадей, готовясь пуститься в путь. Она ведь говорила ему о срочности их путешествия в Диабло. Что же могло произойти?

Тут она заметила, что Мария зовет ее завтракать, и заставила себя улыбнуться и кивнуть. Войдя в жилую часть дома, она уселась за стол и стала наблюдать, как суетится Мария, готовя для нее пышный омлет. Он показался ей вкусным, так же как и хрустящие золотистые шарики из маисовой муки и сыра, с которыми Мария его подала, и которые она назвала “bunuelos”.

Рэчел запила омлет двумя чашками крепкого кофе и почувствовала себя значительно лучше. В какой-то степени она чувствовала и облегчение от того, что не столкнулась с Витасом сразу по пробуждении. Ей жутко было представить себе, как она станет с ним разговаривать, и как он посмотрит на нее при встрече. Уж очень унизительной для нее оказалась прошлая ночь, — горько размышляла девушка. Значит, он не ожидал найти ее закрытой волнами белоснежной ткани. Но ведь она и сама этого не ожидала, но не могла поверить, что выглядела в этой одежде столь уж отталкивающе. Ясно, что упаковка оказалась недостаточно экзотической для его вкуса, — говорила она себе. Возможно, он предпочел бы черное кружево, которое только оттеняло бы, а не скрывало, — мысль эта страшно разочаровала ее.

Она заметила, что Мария исподтишка наблюдает за ней, и постаралась принять невозмутимый вид. “Женщина, наверно, неправильно истолковывает мой утомленный вид и заспанные глаза”, — подумала Рэчел грустно.

Она посмотрела на часы и с ужасом увидела, что уже полдень. Им давным-давно следовало бы выехать. Где же Витас? Что он делает? Несмотря ни на что, его первой обязанностью было проводить ее до Диабло, как он ей обещал.

Она вышла на веранду и стояла там, глядя на уходящую вдаль дорогу, но там не находила его следа. Мария вышла за ней и с беспокойством следила за выражением ее лица. Рэчел снова взглянула на часы.

Последующие несколько часов она провела бесцельно слоняясь по комнатам и по двору. Время тянулось неимоверно медленно, а ее осторожные предложения помочь Марии были с улыбками отклонены. Один раз она попыталась прилечь, но так вертелась на постели, что решила лучше подняться.

Самое странное во всем этом было то, что Мария не проявляла беспокойства из-за отсутствия мужчин и в ответ на вопросы Рэчел лишь улыбалась и пожимала плечами.

В конце концов Рэчел вышла на веранду и села в качалку. Настроение ее падало с каждой минутой. Было около четырех часов, когда ей пришло в голову, что он может вообще не вернуться. Она положила веер, которым отмахивалась от мошек, и резко выпрямилась в кресле.

— “Бог ты мой, — подумала она, — но ведь этого не может быть. Он не мог… он не бросит меня вот так запросто. Или да?”

Тот факт, что он стал для нее необходим, как воздух, не исключал и другого факта: она его практически совсем не знала. Речел крепко сцепила пальцы, чтобы они перестали дрожать, и набрала в грудь побольше горячего влажного воздуха. Может, он всегда так делает. Уезжает и все. Может, весь восточный склон Кордильер усеян брошенными им женщинами, и все они сидят, как само Терпение на памятнике и слегка улыбаются.

Может, через некоторое время подойдет Мария и сообщит ей эту новость на языке жестов.

“Да прекрати же, — приказала она себе. — Ты просто смешна. Если уж он решил бы тебя бросить, то зачем ему оставлять тебя у собственных друзей, тем более у идеализирующей его Марии!”

“Все равно он исчез безо всякого объяснения, — спорила она сама с собой. — А его исчезновение означает, что мы прибудем в Диабло, по крайней мере, на один день позже”.

Она почувствовала, что краснеет. Может, он пришел к выводу, что больше ее не хочет, и его исчезновение — просто способ дать ей это понять.

Она беспокойно поднялась и вернулась в дом. Мария сидела у стола, перед ней стояла потрепанная картонная коробка, на лице у нее была нежная улыбка, и Рэчел стало стыдно за свое дурное настроение. В конце концов Рамона ведь тоже нет, а Мария явно считает это нормальным явлением, а не концом света.

Мария подозвала ее жестом и показала на скамейку рядом с собой. Ее просили подойти и посмотреть, что у Марии в коробке. Ей стало стыдно, что Марии приходится изобретать для нее развлечения. По крайней мере, надо было сделать заинтересованный вид и выполнить ее просьбу.

Оказалось, что притворяться ей не пришлось. В коробке были фотографии. Ей показали Витаса ребенком, Витаса — удивительно красивым маленьким мальчиком, и его же — подростком, который несмотря на недавно появившуюся на глазу повязку, глядел в объектив смело и уверенно. От этой храбрости и жесткого взгляда мальчика у нее заныло сердце. Контраст между весело смеющимся в объектив ребенком и разочарованным жизнью подростком был слишком разителен. Лицо Витаса уже несло на себе печать ответственности и страданий, и ей было горько видеть это.

Были там и другие фотографии. С помощью Марии она без труда узнала его красивую темноглазую мать и хорошенькую сестру. Портрет покойного отца произвел на нее особенно сильное впечатление. Ей казалось, что она видит Витаса, каким он будет через двадцать лет. Была там и фотография отца и сына вместе. Витас сидел на спине пони, а его отец стоял рядом и придерживал луку седла, как бы предохраняя его от падения. Рэчел заметила, что, когда Мария передавала ей это фото, глаза ее наполнились слезами, и догадалась, что снимок был сделан незадолго до трагедии, постигшей семью.

Ее, конечно же, больше интересовали фотографии Витаса, а не демонстрируемые с особой гордостью снимки его сестры: во время ее первого причастия, во время свадьбы, крещения ее ребенка. Но Рэчел вынуждена была признать, что девушка была красива, с нежными улыбающимися глазами и без малейшего налета цинизма или насмешки столь присущего ее брату.

Наконец Мария глубоко вздохнула и стала собирать драгоценные реликвии, чтобы снова убрать их в коробку. Рэчел помогала ей, когда заметила большой бумажный конверт, лежащий под ними. Подняв его, она заметила, что из него высовывается уголок фотографии, которую она, как ей показалось, еще не видела. Видимо, Мария просто забыла о ней, так как она с удовольствием показывала ей все остальные. И она потянула фото из конверта.

— No, senorita, por favor[15], — заволновалась вдруг Мария и сделала попытку выхватить конверт у Рэчел из рук. Инстинктивно Рэчел потянула к себе фото и потом увидела то, что Мария так не хотела ей показать. Это была большая блестящая фотография, сделанная возле этой самой хижины. На ней, естественно, был запечатлен Витас. Одетый, как обычно, в темное, он холодно и неулыбчиво смотрел в камеру. Но он был не один. С ним рядом стояла женщина, светловолосая и миниатюрная, одетая шикарно и изысканно, как одеваются богатые американки. Но она смотрела не в объектив, и на ее лице не было обычной для туристов улыбки. Она смотрела на Витаса и, если камера не лгала, то и не щадила бедную женщину, потому что выражение откровенного голода было очень четко схвачено и обнажено на снимке.

— Audemi, senorita[16]. — Мария вырвала из руки Рэчел фотографию и спрятала ее в конверт. Выглядела она погрустневшей, растерянной и смущенной, даже виноватой, как будто нечаянно выдала чужой секрет.

Странно, но Рэчел была рада тому, что она и Мария не знали языка друг друга, и потому извинения и объяснения были между ними невозможны. Кроме того это означает, что Рэчел не в состоянии унизить себя окончательно, расспрашивая Марию об этой женщине.

“Я уже знаю все, что мне надо было знать, — подумала Рэчел. — Рамирес сообщил мне об основных эпизодах этой грязной истории еще там, в Асунсьоне. А вот остальное дополнила эта фотография”. Лицо американки, казалось, навеки запечатлелось в ее памяти.

Итак, Витас привозил сюда свою любовницу. Ну, что ж, по крайней мере, теперь было понятно, почему Мария нисколько не удивилась их появлению накануне. “Возможно, она привыкла служить горничной для его подружек, — с отчаянием подумала девушка, — и потому держит набор ночных сорочек для них”.

Она резко поднялась и направилась к двери, ничего не видя вокруг. Горло у нее пересохло, глаза горели. Ей хотелось броситься на грубо обтесанные доски пола на веранде — закричать и заколотить ногами, потому что мысль о том, как Витас обнимает другую, как он ласкает ее, доставляла ей нестерпимую боль.

Она и не представляла себе, что может так ревновать, может так мучиться.

“Ну, что ж, я не первая, кто это чувствует”, — говорила она себе и вновь вспомнила фотографию. Она была сделана не в начале их отношений, а в конце — это было очевидно. И если Речел позволит себе любить его, разве не тем же это кончится для нее — ее болью, ее жаждой, нуждой и его безразличием?

Ее всю передернуло. Мысль была непереносимой и то же время необходимой. “Единственной гарантией, что связь будет легкой, может быть лишь то, что обе стороны останутся одинаково холодными, — уныло размышляла Рэчел. — Необходимо оставаться беззаботной и спокойной”. Может быть, таковы и были вначале намерения этой американки, но очевидно, намерения эти оказались для нее невыполнимыми. Напряженные глаза, глядящие с такой ненасытной жаждой на равнодушное, холодное лицо любовника, говорили о страсти и страдании.

И тут Рэчел подумала: “Но ведь я же знала… я всегда знала, что так оно и будет. Все время знала, что он может разбить мне сердце”.

Даже теперь оно не так уж спокойно, но каким-то образом ей все же удалось не попасться в его когти — полная сдача была бы для нее губительна.

Она горько подумала: уж не воспоминание ли об этой американке спасло ее прошлой ночью. Может, его все-таки начала наконец мучить совесть при воспоминании о сценах, слезах, отчаянии, которые он не хотел видеть вновь?

А может, ей повезло и она сможет расстаться с ним, сохранив хотя бы самоуважение от сознания, что эмоционально никогда перед ним не унижалась.

Но эти мысли нисколько ее не радовали и не утешали.

Она быстро бежала по бесконечному зеленому туннелю. Позади гремели лошадиные копыта, беспощадно настигая ее, но она не смела оглянуться и увидеть, на каком расстоянии от нее находится лошадь, потому что боялась споткнуться. Спасение, кажется, было впереди, за поворотом.

Но завернув, Речел поняла, что попала в ловушку. Выхода не было, потому что впереди был тупик — сплошная темная скала с крошечным темным отверстием. Но, подбежав к отверстию ближе, она увидела, что оно увеличилось — это был вход в пещеру, и там стоял Марк. Она испуганно позвала его, умоляя спасти ее, но он не сводил глаз с чего-то, что держал в своих руках, — с чего-то горящего, как зеленое колдовское пламя, — и казалось, что он ее не слышит. Она снова изо всех сил позвала его, но от ее крика пламя вспыхнуло ярче, поднялось высоко, и она увидела, что скала над его головой начала падать. И Марк тоже стал падать куда-то во тьму, и рот его раскрылся в беззвучном крике. Она снова и снова в отчаянии выкрикивала его имя, но звук лошадиных копыт почти настиг ее. К ней тянулись руки, и она стала вырываться… Только руки, держащие ее, оказались не жестокими и хищными, а необычайно нежными, и знакомый ей голос говорил:

— Проснись, querida. Это сон — только сон!

Она раскрыла глаза и некоторое время не двигалась, потрясенная и испуганная, неспособная сразу установить границу между реальностью и кошмаром, который она только что пережила.

Но реальность быстро оживала. Она была в постели, в хижине, и Витас сидел рядом с ней на кровати, обнимая ее. Щека ее была прижата к его обнаженной груди, а его рука нежно гладила ее волосы, и он что-то успокаивающе говорил ей на своем языке.

Рэчел наконец воскликнула:

— О Боже! Я спала!

— Как я тебе и говорил, — сухо заметил он.

В комнате было темно. Отодвигаясь от Витаса, она видела только его силуэт.

— Мне пришлось тебя разбудить, — продолжал он. — Я боялся, что дети напугаются, если услышат тебя.

— Я кричала?

— Ты звала Марка.

— Да, — она на мгновение спрятала лицо в ладонях. — Теперь вспоминаю. Он был в страшной опасности. Я должна добраться до него. Я знаю, что нужна ему.

— Что за опасность может ожидать невинного геолога на полевой практике? — протянул он. — Или, может, ты что-то скрываешь от меня, querida? Что-то, может быть, связанное с тем, какие именно образцы он надеется собрать?

Рэчел вдруг вспомнила, как тщательно она скрывала от него правду о намерениях Марка. И тут же вспомнила еще кое-что. Она сидела в постели в объятиях Витаса, и на ней не было ни единой нитки.

Она не потрудилась надеть ночную рубашку Марии в уверенности, что будет одна в комнате. И за ужином, и после него было ясно, что Мария не ждет возвращения Витаса и Рамона. Потому Речел просто разделась и забралась под покрывало.

Она поспешно натянула его на себя почти до подбородка, отчаянно надеясь, что Витас мог и не заметить, что она раздета.

— Ну разумеется, нет, — холодно ответила она. — Я просто немного расстроена — вот и все, ведь мне пришлось весь день проторчать здесь.

— Я предполагал, что это тебе может не понравиться, — сказал Витас, и в голосе его слышалась насмешка. — Но у меня не было никакой возможности взять тебя с собой, chica. Мне нужно было кое-что сделать.

— Мужские дела, — саркастически заметила она.

— Ты права. Ты так сладко спала, когда я уходил вчера, что у меня не хватило духу разбудить тебя, чтобы все объяснить. Я надеялся, что ты будешь не очень сильно скучать.

— О, нет, мне было очень весело, — яростно заявила она. — Я думаю, ты не собираешься оказать мне честь, объяснив, где именно был. Между прочим, я плачу за твое время, если, конечно, ты не забыл об этом.

— Ты права в своих предположениях, — ласково отвечал он. — Я не собираюсь сообщать тебе, чем занимался. Что касается оплаты — возможно, следует напомнить тебе, что она еще не осуществлена. Пока… — Голос у него погрубел. — Но я собираюсь потребовать кое-что по счету и немедленно.

Одним ловким движением он вырвал из ее рук покрывало и скользнул под него. Руки его мгновенно притянули ее к своему теплому телу, и она была потрясена прикосновением его плоти.

— Тело у тебя, как шелк, — хрипло прошептал он ей в ухо, — такое прохладное и нежное, такое прекрасное. Я хочу тебя видеть, mi amada[17]. Позволь мне зажечь лампу и…

— Нет! — Ее руки поднялись, и она отчаянно заколотила кулаками ему в грудь, изо всех сил стараясь его оттолкнуть и в то же время вертя головой, чтобы избежать его ищущих губ.

— Ты все еще стесняешься меня, — спросил он почти недовольно. — Ну, хорошо, querida, я тебя понял. На этот раз все будет в темноте, как ты хочешь. А теперь перестань сопротивляться. Расслабься, и я покажу тебе рай.

— Пусти меня! Оставь меня! — простонала она.

— Ну, не будь же дурочкой. Рог Dios[18], Ракиль, что ты делаешь со мной? — заговорил он хрипло. — Ты ведь хочешь меня так же, как я хочу тебя. Почему ты не желаешь в этом признаться? Или ты боишься, что я сделаю тебе больно? Но я этого не сделаю, клянусь, amada. Человек, желающий, чтобы цветок рос в его саду, должен беречь и нежить его, и я буду беречь и нежить тебя каждым дыханием своего тела, каждой частичкой своей души. Как могу я не быть с тобой нежным?

Все еще держа ее кисти в одной руке, он другой начал чувственно ласкать ее, так интимно и страстно, что она почувствовала вспышку странного сладкого огня, охватившего все ее тело расслабляющей истомой. Это чувство будило в ней незнакомое до того желание прижаться к нему теснее, позволить ему ласкать ее рот, груди, все ее тело — и губами, и руками.

Но этого нельзя было допустить. Она должна была как-то его остановить, должна была бороться.

— Скажи же мне, что ты моя, — прошептал Витас, прижимаясь губами к ее губам.

Она отчаянно отдернула голову.

— Но я не могу… Я не твоя, не могу быть твоей. — Ее осенило дикое вдохновение. — Потому, что я принадлежу другому.

Он вдруг застыл, руки у него опустились.

— Тебе лучше все объяснить, — промолвил он после паузы.

— Я тебе солгала, — сказала она почти шепотом. — Я сказала, что Марк мой брат. Ну, так это не так. Он мой любовник. Мы должны пожениться. Мы… мы должны бы были уже пожениться, но ему пришлось ехать на эту практику, а потом… дедушка заболел… и он хочет видеть нас женатыми раньше, чем… раньше, чем он… — она замолчала.

Слова ее, казалось, падали в такое враждебное молчание, что ей хотелось развести его руками. Она почувствовала, как Витас отодвинулся в темноте, потом услышала шуршание зажигающейся спички, и загорелась лампа. Он смотрел на нее, и в глазах его не было ни желания, ни тепла, — только блеклая пустота, от которой ей стало неимоверно больно.

— Солгала? — спросил он очень тихо. — Зачем?

Рэчел пожала плечами, чувствуя, что она вся дрожит.

— Я подумала: если скажу тебе правду, ты не захочешь быть моим проводником. — Она с трудом глотнула воздух. — Я… я видела, что нравлюсь тебе, и решила, что этим надо воспользоваться, чтобы быстрее добраться до Марка.

Последовало новое долгое молчание, потом он сказал безо всякого выражения:

— Понятно.

— Ей захотелось закричать: “Нет, ничего тебе не понятно! Совсем ничего! Я не могу позволить себе полюбить тебя потому, что, если это случиться, я буду привязана к тебе навсегда, а тебе это совсем не нужно…” — Но она ничего не сказала. Она не могла и шевельнуться, даже натянуть на себя покрывало, чтобы укрыться от презрения, явно читавшегося на его лице.

Чуть позже он сказал почти приветливо:

— Для таких женщин, как ты, querida, есть название, но я не собираюсь пачкать им свой язык.

— Он швырнул ей покрывало и поднялся с кровати. Сквозь пелену слез она видела, как он отворачивался от нее. Потом погасла лампа, и его голос снова донесся из темноты:

— Я желаю твоему novio[19] радости от тебя.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

До Диабло они добрались на другой день, когда уже солнце клонилось к закату.

Рэчел недоуменно оглядывалась вокруг — ее охватило странное чувство нереальности. Место это нисколько не напоминало ей созданный ее воображением городок изыскателей, похожих на тех, что изображали голливудские кинокартины о временах золотой лихорадки. Она ожидала увидеть грязноватые бары и салуны, лачуги искателей драгоценностей, полупьяную вооруженную пистолетами толпу. Ничем не напоминала эту картину узкая долина, окруженная высокими крутыми скалами. “Все выглядит невообразимо мирно”, — недоумевала девушка. — Почему же Витас так неохотно согласился привести ее сюда, да ведь и Карлос тоже боялся этого места?

И еще она вспомнила, как, прощаясь с ней перед их выездом ранним утром, Мария вдруг заплакала и поспешно перекрестила лоб Рэчел. Тогда все это согрело девушке душу и тронуло ее. Теперь же по спине Рэчел пробежал холодок дурного предчувствия.

Она взглянула на Витаса и удивилась, увидев, что он уже спешился, стоит на коленях на краю обрыва над долиной и осторожно вглядывается вниз. Через некоторое время он достал из седельной сумки полевой бинокль и, тщательно наведя его, снова стал внимательно разглядывать пустынную долину.

Рэчел хотела спросить у него, почему он принимает все эти предосторожности, когда долина явно безлюдна, но не решилась. Ей почему-то показалось, что в подобном месте надо говорить только шепотом.

“И правда, очень уж тут тихо, — подумала она, и волосы у нее на затылке чуть зашевелились. — Не слишком ли тут тихо?” По дороге к долине воздух был наполнен самыми разными лесными звуками — болтовней попугаев, криками других птиц, жужжанием насекомых. Однажды она даже услышала пугающий крик обезьяны-ревуна. Но здесь не было ничего, кроме тишины, которая начала ее уже угнетать.

Речел прикусила губу, обвиняя себя в чрезмерно развитом воображении, потом вытащила из кармана носовой платок и отерла пот со лба. Внизу в долине текла речка. Ее вода поблескивала между деревьями. И еще она видела водопад, питающий ее, — темную стену воды, бесшумно падающую вниз со скалы.

“Бесшумно!” — Она заставила себя встряхнуться. — “Что за мысли достойные параноика!”

Тень в долине под раскидистыми деревьями манила ее. Ей так хотелось снять сапоги и опустить в воду ступни и кисти рук — в прохладную струящуюся воду.

Речел снова искоса посмотрела на Витаса. Чего он ждет? Ей хотелось спросить его об этом, но слова застревали у нее в горле. С прошлой ночи после последней фразы, брошенной им в темноту, он едва ли выговорил десяток слов. Да и то он говорил резко, отрывисто и только по делу.

Она старалась убедить себя, что довольна, что все идет так, как она запланировала, что именно этого она и добивалась, но все эти доводы ей самой казались фальшивыми.

Витас поднялся на ноги и пошел в ее сторону. Лицо у него было мрачным и упрямым, рот твердо сжат, когда он смотрел в ее сторону.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — Я осмотрюсь вокруг.

— Но почему я не могу пойти с тобой? — запротестовала Рэчел. Здесь так печет, а внизу, в долине, прохладно. Я бы лучше…

— Твои желания не имеют значения, — грубо оборвал он. — Ты будешь подчиняться мне или, клянусь, тебе придется пожалеть.

— Но сколько времени тебя не будет? — Несмотря на все усилия, голос у нее дрожал.

— Столько, сколько потребуется. — Выражение его лица было совершенно неприступным, и она знала, что больше не посмеет ему возразить. Она следила, как он снова сел верхом, повернул лошадь в сторону рощицы, и на мгновение поддалась панике. Ей хотелось закричать, чтобы он не бросал ее, но ничего подобного она не сделала. Было ясно, что она только поставила бы себя в дурацкое положение.

Когда, наконец, исчезла из виду его высокая темная фигура, Рэчел привязала свою терпеливую кобылу в тени под деревом с раскидистой кроной. Потом она опустилась на землю, прислонившись спиной к корявому стволу, и стала тихонько обмахиваться шляпой.

Как бы ни была она сейчас несчастна, все же в первую очередь надо было думать о другом — ведь у нее было гораздо более важное дело. Марка здесь, по всей вероятности, сейчас не было, если он вообще сумел добраться до этой всеми забытой дыры. Рэчел сильно сомневалась, что и теперь смогла бы ее найти. Только Витас знал всю округу, как собственную ладонь.

Она вздохнула и уперлась подбородком в ладони. Кажется, все это дикое путешествие было совершенно бесполезной затеей, и она осталась столь же далека от брата, как и раньше. Она, конечно, сделала здесь множество открытий, но касались они только ее одной, — с болью думала Рэчел, — и ни одно из этих открытий не принесет ей счастья.

Она закрыла глаза. Об этом ей не хотелось думать. Она должна планировать, что ей делать дальше для того, чтобы разыскать Марка. Вероятно, разумнее всего было бы вернуться в Боготу и попросить дружелюбную семью Аврилесов узнать, не слышал ли кто-нибудь о нем. Потом ей надо связаться с доктором Кингстоном на случай, если каким-нибудь чудом Марк сам вернулся в Англию.

Вот на чем ей следует сосредоточить мысли и энергию — на поисках Марка, — а не вздыхать о человеке, чье отношение к ней ясно показывало, что его короткая страсть сменилась отвращением и презрением.

Когда она открыла глаза, было почти совсем темно. Руки и ноги у нее затекли от неудобного положения. “Должно быть, я задремала, — подумала она, с ужасом вскакивая на ноги. — Но сколько же я проспала? И где же Витас?”

Она напрягла слух, пытаясь воспринять хотя бы слабые звуки, но таинственная тишина, казалось, насмехалась над ней. Она чуть вздрогнула и обхватила себя руками. После ужасной дневной жары ночь казалась просто ледяной. Рэчел взглянула на часы и увидела, что они остановились. Из-за всех этих переживаний и душевных волнений она забыла их завести.

Вопрос в том: когда Витас оставил ее, и сколько времени она должна еще его ждать? Уж не считает ли он, что она должна провести здесь ночь совершенно одна, на этом утесе? “Если в Диабло ведутся разработки, — подумала она, — значит, старатели должны были сделать хоть какие-то убежища, возможно, они находятся глубже в долине”. Если она еще некоторое время пробудет здесь, наверху, то вряд ли сможет спуститься по этой крутизне, что и сейчас-то уже нелегко сделать. А в полной темноте это будет вообще невозможно.

Она собрала флягу и узелок с едой, приготовленной Марией им в дорогу, и начала медленно спускаться по склону в долину, к сверкающей в последних отблесках света реке.

К тому времени, когда она добралась до дна долины, она сильно запыхалась, и ноги у нее дрожали от усталости и напряжения. Спуск оказался гораздо круче и опаснее, чем она ожидала, и при дневном свете она одна, по всей вероятности, не решилась бы совершить его. Некоторое время Речел стояла спокойно, стараясь отдышаться и расслабиться. Потом медленно и осторожно пошла вдоль узкой долины, используя в качестве указателя дороги речку.

Если прежде и был слабый шанс, что хоть одна живая душа находится поблизости, то он только шансом и остался: к этому времени уже услышали бы, как она спускалась. При мысли, что за ней могут наблюдать чьи-то невидимые глаза, ей стало здорово не по себе. Хотя, если бы кто-то был поблизости, то, по всей вероятности, уже появился бы.

Насколько это место, — размышляла Рэчел, чувствуя, как ее со всех сторон обволакивает тишина, — ей больше бы понравилось, если бы напоминало Дикий Запад, со всем его шумом и суетой.

Она так старалась удержать равновесие и не споткнуться, что заметила белую стену только тогда, когда почти уперлась в нее. Она замерла и уставилась на стену. “Что за черт?” — подумала она. Стена была невысокой, ее верх был местами разрушен, в одном месте виднелась калитка, над которой возвышался свод башни. “Колокольная башня, — прошептала она ошарашенно, — в этой глуши? Призывать кого?.. Или что?..”

Калитка висела на одной петле, доски ее почти сгнили. Она обошла калитку и вошла во дворик, то есть в то, что некогда было двориком. Камни, которыми он был когда-то вымощен, сплошь заросли травой и лежали вкривь и вкось. Вид их наводил на мысль о том, какой силой обладает дикая природа, и как трудно человеку совладать с ней. Длинное и низкое белое здание обрамляло дворик с трех сторон, а с четвертой получившийся прямоугольник обрамляла стена с калиткой. В форме здания Рэчел почудилось что-то знакомое, так же как и в арке, которая вела из дворика в само здание. И Рэчел вспомнила:

— Ну, конечно же — монастырь.

Даже при тусклом вечернем освещении можно было разобрать, что это полуразрушенный монастырь. “Монахи, построившие его когда-то, давным-давно его покинули”, — подумала она, рассматривая худую крышу, осыпавшиеся арки и груды камней, оставшиеся от статуй.

У нее вдруг появилось страстное желание убежать отсюда, оставить эту грустную обитель привидений… — кого там? — священников, братьев, монашек, — которые жили здесь. Но она приказала себе не дурить. Ей нужна была крыша на ночь, и перед ней находилась такая крыша, во всяком случае, что-то похожее на нее.

Речел заставила себя идти дальше, — ее сапоги звонко стучали по камням дворика. Прямо перед ней прошуршало какое-то ночное существо, — чуть заметное тельце его скрылось в тени.

Рэчел замерла, сердце ее бешено колотилось.

— Спасибо и спокойной ночи, — произнесла она вслух. Звук собственного голоса почему-то поднял ей настроение, взбодрил ее, и Рэчел поняла, что продолжительная тишина действует ей на нервы. Не то, чтобы она имела что-нибудь против тишины вообще. Но в этой тишине было что-то неестественное, как будто все, что живет и движется, затаило дух в ожидании какого-то несчастья.

Она громко позвала:

— Алло! Здесь кто-нибудь есть? — И ей показалось, что в ответ донеслось эхо приглушенного стона.

Она глотнула воздух.

— Витас? — позвала она снова. — Это ты?

Он, может быть, ранен: упал с лошади и лежит здесь, все время ожидая, что она придет и найдет его? Он казался великолепным наездником, но ведь несчастье может случиться со всяким.

Речел стала пробираться в направлении, откуда ей послышался стон, и вступила в тень монастыря. Посмотрела вверх на висящую над входом арку с некоторым сомнением — уж не собирается ли она рассыпаться, но арка казалась достаточно крепкой. Перед девушкой открылось несколько дверей в маленькие комнаты — видимо, это были монастырские кельи, хотя они скорее напоминали тюремные камеры. Когда-то в этих крошечных кельях монахи спали, молились и размышляли. Она встала на цыпочки и заглянула в одно из окошек в двери, но это ее движение вызвало внезапный испуганный шелест крыльев. “Птица, — подумала она, — а может, и летучая мышь”. — И Рэчел поспешно отступила назад.

Именно в этот момент она снова услышала приглушенный стон и уже нисколько не усомнилась, что он донесся из ближайшей кельи. Она пошла туда, и ладони у нее вдруг вспотели от волнения. Она снова заглянула в отверстие в двери. Маленькая комнатка казалась наполненной всяким барахлом, но у одной стены ее стояла железная кровать, и под одеялом ясно различалась фигура, слегка шевелящаяся и без сомнения человеческая. Она толкнула дверь, та со скрипом растворилась.

Рэчел спросила:

— Что случилось? Могу я чем-нибудь помочь? — и шагнула к кровати. Фигура на ней зашевелилась, одеяло немного откинулось, и открылась слегка растрепанная светловолосая голова. На одно мгновение Рэчел почувствовала безмерное облегчение, что это был не Витас. Но потом сердце у нее едва не остановилось, когда она взглянула в осунувшееся лицо, во все глаза глядящее на нее с выражением недоумения. Слыша приглушенные звуки, издаваемые заткнутым грязной тряпкой ртом, она наконец поняла.

Это был Марк.

Она тихо всхлипнула и опустилась на колени, вытаскивая тряпку, затыкавшую ему рот.

— Рэчи, — охнул он, — это ты! Я уж подумал, что у меня начались галлюцинации! Что ты здесь делаешь? Как ты узнала, что я здесь?

— Это длинная история. Она с ужасом увидела, что он страшно исхудал и на щеках у него горят лихорадочные пятна. Он выглядел очень больным и истощенным. — Что случилось? Как ты попал сюда?

— Он нетерпеливо дернулся.

— Сейчас нет времени для разговоров. Тебе надо выбираться отсюда за помощью.

— Я никуда без тебя не пойду, — возразила она. — Я помогу тебе подняться.

Он откинул одеяло.

— Я не могу подняться.

Она увидела, что правая нога его пристегнута цепью к спинке кровати. Цепь была заперта на огромный замок.

— Кто это сделал? — хриплым шопотом спросила она.

— Я не знаю. — Он устало прикрыл глаза. Они появились здесь около двух недель назад. Я тут копался вокруг в старых отвалах, но ничего не находил. Там очень опасно. Мне все время казалось, что стоит вздохнуть чуть глубже, и все эти проклятые тонны земли рухнут мне на голову. Я уже собирался бросить все это и вернуться в Доготу, когда… они появились. Вернувшись сюда, я увидел их, сначала это меня не обеспокоило. Я ночевал здесь, а тут полно места — вполне хватило бы для всех нас — или, по крайней мере, мне так казалось. Потом они стали задавать вопросы, а я не понял, с какой стати я должен им отвечать. Я хочу сказать… я прекрасно знал, что действовал не очень-то по закону. Колумбийское правительство не слишком одобряет людей, которые пытаются искать изумруды. Но, кажется, они думали, что мне известно что-то такое, что им самим хотелось бы знать. Они обыскали мои вещи и, когда я стал протестовать, один из них ударил меня. А когда я очнулся, то был уже здесь.

— Боже мой! — с ужасом воскликнула Рэчел.

Хриплый голос продолжил:

— Потом они сначала сказали мне, что я не получу еды, пока не расскажу им того, что они хотят узнать; но через пару дней до них дошло, что я сам ничего не знаю. Я думаю, они копались сами в старых разработках и увидели, как бедны здесь породы. Потом тот, кто, видимо, являлся их вожаком, пришел ко мне. Он сказал, что они собираются меня выпустить. Я так обрадовался, что едва не расплакался. Но он сказал, что сначала я должен написать письмо. Я считал, что это будет что-то вроде заявления, снимающего с них вину, если я вздумаю потом жаловаться властям, когда уберусь из этого проклятого места. Но, как выяснилось, это было не так. Письмо нужно было адресовать дедушке. А в нем содержалось требование выкупа.

— Выкупа? — Она в страхе смотрела на него. — Марк, ты не сделал этого! Потому я и здесь. Дедушка был очень болен… совсем плохо с сердцем. На этот раз он напугался… Потому он и просил меня поехать и найти тебя.

— Но как он узнал, что я здесь? — Марк провел по глазам грязным рукавом рубашки.

— Знакомый видел тебя в ресторане в Боготе. Ты был там с семьей Аврилесов.

— Ах, да! — Его улыбка казалась пародией на прежнюю. — Это было в день рождения Изабель. Боже, кажется, что с тех пор прошел целый век. — Он ухватился за ее пальцы. Рука у него была холодной и влажной. — Я… я понятия не имел… что подобные вещи происходят на самом деле.

Она чуть вздрогнула, вспоминая фотографии гордого отца и смеющегося мальчика со сверкающими черными глазами…

— Ты и половины не знаешь из того, что происходит, — заметила она. — Ты написал эту записку?

Он покачал головой.

— Слава Богу! — Она сжала его руку. — Это убило бы дедушку!

— Если я не напишу, это убьет меня. — Его голос почти ничего не выражал. — Они дали мне время до завтра. Потом я должен сделать то, что они хотят, потому-то тебе и надо выбираться отсюда и искать кого-нибудь. Даже в этом Богом забытом углу должно быть что-то хотя бы отдаленно напоминающее закон и порядок.

Голос его повысился.

Рэчел попыталась успокоить брата.

— Ничего. Есть один человек, который привез меня сюда. Он знает, что надо делать.

— Где он? — он заглянул ей за спину.

Сердце у нее упало, и она призналась:

— Ну, я не совсем уверена, в данный момент, но…

— Откуда ты знаешь, что он не из этих? — спросил он с ноткой безнадежности в голосе, от которой ее охватила дрожь.

Самым простым ответом было бы: “Потому что я люблю его, и знаю, что не могла бы полюбить человека, способного так обращаться с другим человеческим существом”. Но было немыслимо так сказать. Вместо этого она нагнулась и тронула губами его горячий лоб.

— Я пока пойду, — сказала она. — Задержи их. Обещай все, если это будет нужно… — Рэчел умолкла, потому что выражение лица у Марка вдруг изменилось. Очень юный и измученный, он не моргая смотрел на что-то позади нее.

Из дверного проема послышался голос:

— Еще одна птичка в моей ловушке. На этот раз хорошенькая курочка.

И в том, как это было сказано, Рэчел услышала нечто такое, что заставило ее внутренне сжаться. Она продолжала держать Марка за руку, но обернулась к вошедшему. Ему можно было дать любой возраст. Он шагнул — кряжистый с седеющими волосами и тяжелыми усами.

В руке у него была старая лампа, и прежде, чем подойти к Рэчел, он поставил ее на сломанный стул. Он взял девушку за подбородок и стал рассматривать ее лицо то под одним углом, то под другим.

— Очень хорошенькая курочка. И из того же выводка, что и наш петушок. — Он вдруг хохотнул. — А теперь я спрашиваю себя: почему? Как ты добралась сюда, chica[20], и что тебе надо?

— Я пришла сюда одна, — ответила она. — Пришла за своим братом.

Он снова коротко хохотнул.

— Браво, мне нравится твой характер, малышка. Может, тебе стоило бы родиться мужчиной. Но ты не должна мне лгать. Кто приехал сюда с тобой? — Пальцы его сжали ей подбородок так, что ей показалось, что он решил сломать его. Рэчел хотелось закричать от боли и она закусила губу, чтобы одной болью заглушить другую.

Другой голос сообщил:

— Я знаю, как она добралась сюда, сеньор. Я могу все рассказать вам.

Этот голос Рэчел узнала сразу и вполне могла понять звучавшую в нем нотку радости.

Мучитель отпустил ее. И сказал тихо:

— Тогда расскажи, Арнальдес, жалкий червяк.

Глаза Карлоса зло сверкнули и он сообщил:

— Это senorita, о которой я вам рассказывал, сеньор Родригес. Она женщина Витаса де Мендосы.

“Родригес!” Рэчел слегка покачнулась.

Она услышала его смех. И он проговорил почти дружелюбно:

— Садись, chiquita[21]. Мы должны особенно позаботиться о женщине Мендосы. И как поживает молодой лорд Лляноса? Последнее время он меня немного беспокоил из-за этой своей сумасшедшей жажды мести. Он, кажется считает меня виновным в несчастьях, постигших его семью много лет назад, и с тех пор армия заметно осложняет мою жизнь. Я очень хотел обсудить с ним все это, и вот теперь представилась такая возможность. Где он, малышка?

— Его здесь нет, — выговорила Рэчел побелевшими губами, — мы… мы поссорились. Он меня бросил.

Родригес долго смотрел на нее молча. Потом глубоко вздохнул и покачал головой.

— Ты говоришь мне неправду, сеньорита, и это мне совсем не нравится. Если бы я был злым человеком, я бы наказал тебя, как наказал много лет назад твоего красивого любовника. — Он заметил, как она поежилась, и улыбнулся. — Но лучше не будем говорить о таких неприятных вещах. Ты, должно быть, ненавидишь меня за то, что я подпортил его внешность, девочка. Но, по крайней мере, я не испортил его в том, что особенно важно для женщины.

Он заметил, как вспыхнули ее щеки, и затрясся в беззвучном хохоте. Рядом с ней беспокойно шевельнулся Марк. Она была рада уже и тому, что Карлос куда-то исчез.

Родригес же продолжал:

— Сейчас мы все выйдем во двор, разведем костер, принесем факелы, и пригласим твоего любовника в гости.

— Вы зря потратите время, — с трудом выговорила Рэчел. — Он не придет.

Он почти ласково провел пальцем по ее растрепавшимся волосам.

— Я думаю, он придет, малышка. Думаю, придет. На его месте я бы бегом прибежал.

Он вышел, прикрыв за собой скрежещущую дверь, и Рэчел бессильно опустилась на кровать.

— О чем это шла речь? — потребовал ответа Марк. — Кто такой этот Витас де Мендоса?

Она не смотрела на него.

— Тот человек, который меня сюда привел. Тот самый, о котором я тебе говорила.

Он со злостью рассмеялся.

— Но забыла сообщить мне о том, что ты его любовница.

— Я не забыла — я ему не любовница. Да и с каких это пор ты взял на себя труд судить о моей морали?

— Извини, — промолвил он смущенно.

— Не извиняйся. — Она уставилась на свой запыленный сапог. Одно время я думала, что тебе придется защищать меня от него. — Она с горечью улыбнулась. — Кажется, это было в другой жизни.

— Если тебя интересует мое мнение, все эти латиняне одним миром мазаны, — мрачно проговорил он. — Им практически не разрешают пальцем тронуть своих девушек до свадьбы. Мигель рассказывал мне, как какой-то его знакомый, получая приз от королевы красоты, поцеловал ее в щеку. Так ее разъяренный отец чуть не линчевал этого парня. Не удивительно, что они относятся к туристкам, как к законной добыче.

— Этот разговор вряд ли уместен в данный момент, — резко заметила она.

— Верно, — серьезно согласился он. Потом искоса посмотрел на нее и неуверенно спросил: — Этот Мендоса — он нам поможет?

— Не знаю. — Она беспомощно развела руками. — Прежде всего, он не знает, где я. Он велел мне оставаться на месте и ждать его.

— Очень жаль, что ты этого не сделала, — сказал он ледяным тоном. — Ох, прости меня, Рэчи! Но нельзя же закрыть глаза на то, что мы попали в идиотское положение. И частично оно бы могло улучшиться, если бы ты сделала, как тебе было велено.

— Да, — проговорила она невнятно. — Да… я это знаю. — Она опустила голову и вдруг расплакалась. Глубокие рыдания сотрясали все ее тело, душили ее.

— Рэчел, дорогая! — Марк кое-как подтянулся в сидячее положение и обнял ее. — О, Боже! Я не хотел тебя обидеть. Ну, что я такое сказал?

— Ничего, — с трудом выдавила она из себя. — Ничего. Просто оставь меня в покое.

— Боже мой, — беспомощно воскликнул он. — Так ты из-за этого человека, верно? Из-за этого Мендосы? Сколько времени ты его знаешь?

— Не знаю. — Она громко высморкалась в мятый платок. — Но можешь принять к сведению, что время нашего знакомства можно считать часами.

Он ничего не сказал, но она почувствовала его удивление и, в какой-то степени, могла его понять. Все это было совсем не в ее характере. Марк знал, что в отношениях с мужчинами она всегда сохраняла спокойствие.

Наконец, он прервал молчание:

— Должно быть, он представляет из себя что-то совершенно особенное. С нетерпением жду знакомства с ним…

— Надеюсь, ты его никогда не увидишь, — заявила она яростно. — Я надеюсь, что он уедет подальше от этого места и никогда сюда не вернется. Ты же слышал, что говорил Родригес. Он дождаться не может, когда Витас окажется в его руках. Потому что много лет назад он убил его отца и на всю жизнь изуродовал самого Витаса, а теперь жаждет закончить начатое когда-то и, без сомнения, с дополнительными пытками.

— А как же мы? — Голос Марка прозвучал почти по-детски обиженно. — Будущее кажется не очень-то благоприятным для нас, если исключить из игры твоего колумбийского Ромео. Я думаю… Родригес будет, вероятно, настаивать на выкупе.

— Но мы не можем сделать этого, — запротестовала она. — Я говорила тебе, что дедушка очень болен. Получить такое письмо будет для него верной смертью.

— Надо полагать, что факт нашего исчезновения с лица земли принесет ему огромную пользу, — оборвал ее брат. Потом на лице его появилось выражение раскаяния. — Ну, дорогая, извини меня. Я сам не знаю, что говорю. Последние две недели все, что я делал, — это лежал на проклятой кровати и сам себя пугал. Я уже просто не способен рассуждать разумно.

— Я понимаю, — нежно сказала она. — Марк, ты приехал сюда искать Пламя Дьявола?

Он покраснел.

— Да, если уж тебе так хочется это знать. О нем ходит много легенд, и я подумал, что он не может быть просто мифом. Голос его стал тише. — Можешь представить себе, Рэчел, один камень, составляющий целое состояние, которое можно унести на ладони?

— Могу себе представить. Бог мой, как я желала бы, чтобы Мигель Аврилес держал язык за зубами! Марк, ну разве ты не понимаешь: если этот камень и существовал когда-то, его уже давным-давно нашли. Он, может быть, распилен на сотни вставок для обручальных колец. Кроме того, разве не говорится в легенде, что Пламя Дьявола несет проклятье тому, кто его ищет?

— А, это!.. — Он пожал плечами. — Это просто предрассудок.

— Так ли? — сухо возразила она. — У тебя все идет прекрасно с тех пор, как ты его начал искать?

— Не будь дурочкой, — пробормотал он сердито, — я не нашел ни одного изумруда — ни большого, ни маленького.

— Верно, но ты пытался искать, и для старых богов этого может быть достаточно, — тихо отвечала она.

Он посмотрел поверх ее плеча на полуприкрытую дверь. — Я вижу, они уже развели костер, — сообщил он, довольный, что может переменить тему разговора.

Рэчел обернулась и посмотрела на мерцающее пламя, осветившее двор. Дверь распахнулась, заглянул Родригес.

— Пора, chiquita, — сообщил он почти игриво. Затем отступил, и в комнату вошли еще двое мужчин. Один из них снял цепь с ноги Марка, а другой поднял его. Марк едва мог стоять и вскрикнул от боли, когда они подтолкнули его к двери.

Рэчел резко обернулась к Родригесу, но слова протеста замерли у нее на губах. Она ничего не сказала. Встретив взгляд его глаз, она впервые поняла его по-настоящему: это был совершенно бездушный хищник, безразличный к людским страданиям, и она не пожелала развлекать его бесполезными мольбами о жалости. Высоко подняв голову, Рэчел вышла следом за Марком во двор.

Разведенный бандитами костер ярко освещал каждый уголок двора. Даже старые ворота были сорваны с петель и подтащены к огню. Оглядевшись, Рэчел увидела, что банда Родригеса состояла всего из полудюжины головорезов, но все они были вооружены. Карлос тоже находился здесь, но судя по тому, как он жался испуганно в углу, Рэчел поняла, что официально он не входит в банду. Возможно, он был просто осведомителем, услугами которого они время от времени пользовались. Она подумала об этом с презрением, вспоминая, с каким удовлетворением он сообщил столь важные сведения о ней и Витасе.

Родригес занял место посреди дворика.

— Витас! — проревел он. — Витас де Мендоса! — Голос его многократно повторило и разнесло в темноте эхо. — У нас твоя красавица. Если хочешь увидеть ее в последний раз такой, какой она была в твоих объятиях, тогда спустись сюда, к нам.

Ему ответило только мертвое молчание ночи, долгое и зловещее. Рэчел сжала пальцы так, что побелели суставы. В ее мозгу снова и снова повторялась молитва. “Боже, сделай так, чтобы он не пришел. Пожалуйста, сделай, чтобы он не пришел”.

— Витас! — снова крикнул Родригес, и она заметила в свете костра, как пульсирует мускул на его виске, тот самый, который означает, что он сердится. — Это твой последний шанс и последний шанс твоей любимой. Я считаю до десяти, а потом отдам ее моим людям, чтобы они поиграли с ней.

— Не вопи, Родригес. — Витас стоял как раз на границе высвеченного костром круга. Его шляпа была надвинута на лоб. — Может я и слеп наполовину благодаря твоим усилиям, но ни в коей мере не глух.

— Нет… Витас… нет, — прошептала умоляюще Рэчел. Но, возможно, она произнесла эти слова только в своем сердце, потому что он даже не посмотрел в ее сторону и шагнул вперед.

— Итак, мы снова встретились, amigo[22], — грудь Родригеса высоко поднялась, он внимательно изучал высокую стройную фигуру, гордо стоящую перед ним.

— Встреча, которой я давно ждал, — вежливо отвечал Витас.

Родригес затрясся от хохота.

— Но обстоятельства не совсем таковы, как тебе хотелось бы, а? У тебя были другие планы. Другие намерения. — Он презрительно плюнул. — Ты не первый и не будешь последним.

Витас ответил тихо:

— Итак, ты получил меня. Ты ведь этого хотел. Но женщина… и мужчина… Тебе ведь они не нужны, Родригес. Что тебе в них?

Улыбка Родригеса стала еще шире.

— Нет, amigo? Может, так оно и есть. Возможно, я их отпущу… но только за очень большую цену. — Он хмыкнул. — Карлосу Амальдесу понравилась девочка. Можешь ли ты предложить большую, чем он, цену?

Витас спокойно заметил:

— Возможно. Чего ты хочешь?

Родригес притворился, что размышляет. На его лице играла мерзкая усмешка, Рэчел наблюдала за ним с каким-то отвлеченным интересом.

— Что же попросить мне у лорда Лляноса? — проговорил он. — Его личный самолет, чтобы я мог полететь, куда мне вздумается? Одно из его бесчисленных стад? Десять миллионов песо?

Витас спокойно ждал, положив руки на узкие бедра.

— Нет! — Родригес хлопнул себя ладонями по ногам, как будто ему только что пришла в голову новая мысль. — Я попрошу у тебя то, что когда-то просил у другого члена твоей семьи. Возможно, ты будешь сговорчивее. — Глаза его вдруг стали злыми. — Дай мне карту, — сказал он. — Карту, на которой показано, где находится Пламя Дьявола.

Рядом с Рэчел возбужденно вскрикнул Марк. Лицо юноши вспыхнуло, когда Витас медленно повернулся и посмотрел в их сторону. Его взгляд был исполнен презрения, когда он смотрел на нее и на светловолосого юношу, стоящего рядом с ней. Но, вглядевшись в лицо Марка, он на мгновение замер. До него вдруг дошло, что Марк не только младше ее, но и явно являлся ей очень близким родственником. Рэчел подумала об этом с глубоким чувством вины.

Витас снова повернулся к Родригесу.

— Карты нет, — сказал он холодно. — Секрет шахты Дьявола передавался от отца к сыну из поколения в поколение в нашей семье без единого написанного слова. Это хранило тайну.

— Хранило! — мерзко захохотал Родригес. — Что могло сохранить ее от жадных рук твоих предков?

— Ни один член моей семьи никогда не воспользовался богатствами шахты Дьявола, — спокойно ответил Витас. — Мы давно признали, что шахта — это священное место, хранимое старыми богами. Только мой прадед не желал в это верить и дал деньги на постройку монастыря. — Губы Витаса покривились. — Он хотел сделать эту долину христианской и выгнать старых богов. — Он пожал плечами. — Ты сам можешь видеть, что из этого вышло.

— Сказки для маленьких детей, — пробормотал Родригес. — Но меня не испугаешь, и завтра ты покажешь мне, где находится шахта Дьявола. Это цена, которую я прошу за освобождение англичанки.

— Обоих — девушки и ее брата. — Только Рэчел заметила ударение, сделанное Витасом на последнем слове.

Родригес нетерпеливо махнул рукой.

— Обоих, обоих. Но… — Его толстые губы растянулись в фальшивой улыбке. — Ты, amigo, ты не уйдешь от меня. Мне следовало убить тебя много лет назад, но я решил быть милосердным. Милосердие — всегда ошибка, и ты доставил мне много неприятностей. — Голос его стал хриплым. — Но послезавтра у меня уже не будет никаких проблем.

Все внимание Витаса, казалось, сосредоточилось на том, чтобы разжечь одну из его тонких сигар.

— Как скажешь, — бросил он коротко, когда сигара раскурилась.

— Уберите его, — приказал Родригес, и двое бандитов выступили вперед. — Поместите его в комнату в конце коридора. И нет нужды его связывать, — добавил он, ухмыляясь. — Если он сбежит… он прекрасно знает, что будет с его женщиной утром.

Рэчел смотрела, как его уводили. Он даже не взглянул в ее сторону, когда проходил мимо. Она с трудом сглотнула. Сначала она обманула его, потом подвела своим непослушанием — и все это за двадцать четыре часа. И все же он спасает ее, жертвуя семейной тайной и, в конце концов, если не произойдет чудо, собственной жизнью.

— И уложите голубков на ночь, — показал на них Родригес. — Поместите девочку в камеру рядом с камерой ее брата. Они смогут перестукиваться ночью, — добавил он с усмешкой.

Речел решительно отодвинула человека, попытавшегося остановить ее за руку, и приблизилась к Родригесу.

— Я хочу просить вас об одолжении, — спокойно сказала она.

— Ну, что ж, проси, малышка. — Голос его был ласков, но в темных глазах читалось сомнение.

— Ты сказал, что быть милосердным — всегда ошибка, — уверенно заметила девушка. — Ну, так я хочу, чтобы ты снова совершил ошибку. Пожалуйста, не запирай меня в отдельную камеру. Позволь мне провести эту ночь с сеньором де Мендосой.

Мгновение он ошеломленно смотрел на нее, а потом рассмеялся.

— Ты мне нравишься, Inglesa[23], — сквозь хохот проговорил он. — Ночь, которую лорду Лляноса стоит запомнить перед тем, как всякая память станет для него невозможной. Иди к нему, девочка, и скажи ему, что за это он должен быть благодарен Родригесу.

Насмешливые взгляды охранников проводили ее до порога комнаты. Тяжелая дверь захлопнулась за ней, и она услышала грохот задвигавшегося засова. Потом наступила тишина.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В комнате было не совсем темно. Маленький светильник — отбитое по краям грязное блюдце с каким-то жиром, в котором плавал фитиль, — стоял на табурете возле узкой кровати.

Витас растянулся на ней, заложив за голову руки. Рэчел стояла и смотрела на него, вспоминая с болью, как совсем недавно она вошла в свою комнату в отеле Асунсьона и нашла его, лежащим вот так же на ее кровати и ожидавшим ее. Тогда она была в состоянии побороть свое физическое влечение к нему с помощью страха и недоверия. И до сих пор она находила для себя все новые способы бороться с этим влечением. Но сегодня она была совершенно беззащитна.

Он медленно повернул к ней голову и посмотрел на нее.

— Чего ты хочешь? — спросил он безразлично.

Рэчел облизала губы. Она не ожидала, что он бросится к ней с распростертыми объятиями после всего случившегося, но все же надеялась на лучший прием.

— Я… я пришла… чтобы быть с тобой. Родригес сказал, что ты должен быть ему благодарен за это.

— Родригес может отправляться в ад, где его наверняка ждут, — яростно заявил он. — И ты можешь идти с ним вместе. И забери с собой свою жалость.

— Но я здесь не из жалости, — возразила она.

— Тогда, значит, твою благодарность. Ты совершенно прозрачна, Ракиль, разве ты не знаешь этого? Ты вообразила себе, что я галантно приношу себя в жертву, и решила сделать то же самое. Ну, так принеси в жертву свою драгоценную девственность где-нибудь еще. Почему бы не подарить ее твоему жениху? — насмешливо спросил он. — Твоему страстному любовнику, выглядящему так, будто он еще ни разу в жизни не тронул в страсти женщину.

— Не будь смешон! — От сдерживаемых слез у нее запершило в горле. — Ты отлично знаешь, что я все это сочинила, и что Марк мой брат.

— Я отлично знаю, что должно было произойти между нами, когда ты вдруг решила поразить меня этим своим маленьким изобретением, — резко ответил он. — Знаешь ли ты, что происходит с мужчиной, когда девушка в его объятиях идет с ним до последней черты и вдруг передумывает? Это для него мука, агония, querida[24], и не только эмоциональная, но и физическая. Ну, так я не собираюсь провести свою последнюю ночь, корчась от того, что ты снова оттолкнешь меня в последнюю минуту.

— Но этого больше не будет. — Она сжала перед собой руки. — Ну как мне убедить тебя?

Он поднял плечи.

— Представить себе не могу, с чего это ты вдруг захотела убеждать меня. Ты сопротивлялась мне с самой первой встречи, и столь внезапная капитуляция, без сомнения, имеет причины, так я думаю. Что так разожгло твою страсть, chica[25]? Откровения Родригеса, что я миллионер? Уж не надеешься ли ты, что я упомяну тебя в завещании — за оказание услуги?

— Это жестоко, — проговорила она дрожащим голосом.

— Да, я в данный момент не чувствую себя способным на доброту. — Он мрачно посмотрел на нее. — Ты легко отделаешься, chica. Прошлой ночью я обещал, что буду с тобой нежным. Сегодня я ничего не гарантирую. Так что постучи в дверь и скажи стражникам, что на этот раз передумал я.

— Не сделаю ничего подобного!

В углу комнаты стоял пустой ящик с каким-то барахлом. Рэчел подтащила его и села.

— Не отсылай меня, пожалуйста, Витас, — сказала она. — Я… я не хочу быть сегодня одна. — Она с отчаянием ждала ответа, но его не последовало, и продолжала тихо: — Почему ты не хочешь, чтобы я осталась? Ты больше… больше не хочешь меня?

— Хочу тебя? — он неожиданно перекатился на бок, и темное его лицо загорелось гневом при взгляде на нее. — Боже, ты, дурочка, разве ты совсем ничего не понимаешь? Ну, разумеется, я хочу тебя. Я хочу тебя с того самого момента, когда ты появилась в дверях комнаты в отеле Рамиреса. Разве я не показывал тебе это каждым словом, каждым взглядом, каждым прикосновением?

— Почему же тогда?.. — Она не смогла закончить фразу и просто в немой мольбе протянула к нему руки.

— Неужели тебе надо это объяснять? — Резким движением он опустил ноги на пол и сел, сжимая пальцами край кровати так, что побелели суставы. — Потому что, во-первых, Ракиль, я хотел бы, чтобы ты вернулась в Англию не слишком отягощенная воспоминаниями или сожалениями.

— Ты думаешь, мне будет так легко забыть тебя? — голос ее сорвался.

— Все проходит со временем, querida[26]. Но, если я возьму тебя, ты можешь получить очень ощутимое напоминание о моем кратком вторжении в твою жизнь. Ты можешь обнаружить, что носишь моего ребенка. — Слабая улыбка скользнула по его губам, когда он заметил, как она покраснела. — Это не пришло тебе в голову?

— Нет, — призналась она. — Но, если это единственная причина…

— Это не так, — возразил он коротко. — Если говорить начистоту, я вряд ли в настроении для длительной сцены соблазнения, как уже пытался тебе намекнуть, querida. Сегодня мои потребности скорее бы удовлетворила женщина с улицы, чем неопытная девушка. Я понятно говорю?

— Совершенно. — Рэчел упрямо подняла подбородок. — Но разве нужно учитывать только твои потребности? Ты считаешь, что Родригес сдержит свои обязательства в этой сделке завтра и выпустит Марка и меня, но гарантировать этого ты не можешь.

— Это совершенно верно, — спокойно признал он, — но я надеялся, что ты не будешь особенно задумываться об этом. Итак, что же ты предлагаешь? Попытаться в объятиях друг друга забыть о том, что за горизонтом нас ждет рассвет? — Он улыбнулся. — Это не очень-то практично.

— Может, и так, — согласилась она. — Но ведь и все происходящее кажется ненастоящим. Все это похоже на ночные кошмары, когда знаешь, что это сон, и все-таки не можешь проснуться.

— Как тот, который ты пережила прошлой ночью?

— Да, — согласилась Рэчел.. — И от которого пробудил меня ты. Разбуди меня снова, Витас. Пожалуйста.

— Он застонал.

— Боже, Ракиль, не надо соблазнять меня. Знаешь ли ты, как мне тяжело устоять.

— Видимо, недостаточно. — Она поднялась на ноги, оттолкнув ящик. — Мне раздеться для тебя? — Руки ее потянулись к пуговицам на рубашке. — В прошлом году у меня была одна раздевалка на двоих с девушкой, которая до этого работала в стриптизе, так как не могла найти другой работы. Однажды, она для смеха показала мне некоторые трюки. У меня нет музыки, и одето на мне не то, но это может тебя позабавить…

— Это нисколько меня не позабавит, — ледяным голосом ответил он и в два прыжка оказался рядом с ней и резко рванул ее к себе.

— И ты можешь выкинуть из головы все эти штучки, которым она тебя научила. Я не нуждаюсь в подобного рода стимуляции, querida. Мне нужно только видеть тебя, чувствовать твой запах, ощущать твою кожу. — Голос его сделался хриплым и вдруг оборвался — он жадно припал к ее губам.

Рэчел без колебания ответила на его поцелуй, губы ее сразу же раскрылись ему навстречу. Не отрывая рта от ее губ, он поднял ее на руки и понес к кровати. Рэчел предложила себя и ожидала, что ею овладеют, не заботясь о ее собственных чувствах и удовольствии. Она была к этому готова — даже желала этого. Все что угодно, лишь бы приподнять для него завесу грозящей тьмы. Ее щедрость принесла потрясающие плоды. Ее становление женщиной было почти порочно рассчитанным и, однако же, страстным, потрясающе искусным, но нежным. Ее первая неизбежная стеснительность растаяла в его объятиях, пока он терпеливо учил ее отвечать на ласки и возвращать полученное наслаждение, которое полностью заглушило первую острую боль.

Когда все закончилось, она осталась лежать, дрожа от радости, восторга, о котором она прежде и мечтать не могла. По лицу ее катились слезы, слезы радости, благодарности и счастья. А Витас поцелуями осушал каждую слезинку и шептал ей по-испански ласково и нежно слова любви. Она уснула, положив голову ему на грудь. Ее стройное тело совершенно расслабилось с ним рядом, а позже он разбудил ее легкими дразнящими поцелуями в горло и грудь, пока, наконец, рот его уже не дразнил ее, а обжигал огнем, грозившим совершенно поглотить девушку. Она смогла лишь прижаться к нему и позволить унести себя на волне его страсти, как бы умирая в его объятиях.

Через некоторое время она открыла глаза и поняла, что лежит одна. Она села, в беспокойстве заметив, что бледный свет льется из крошечного квадрата окошка высоко в стене.

— Да, — тихо сказал Витас. — Это рассвет, querida.

Она заметила, что он снова зажег лампу и использовал ящик вместо письменного стола.

— Что ты пишешь? — удивленно спросила она.

— Письмо моей матери. — Он запечатал конверт.

— Где же ты достал бумагу и ручку?

— Думаю, они сначала принадлежали твоему брату, — отвечал он. — Я попросил прошлым вечером одного из людей Родригеса принести их мне. — Он подошел к кровати и прилег с нею рядом. — Мне надо кое-что сказать тебе, amada[27]. Она попыталась улыбнуться, но ничего из этого не вышло.

— Есть… наверное… на эту тему есть какая-нибудь шутка.

— Возможно, — он наклонился и долго целовал ее в губы. — И скоро мы над ней посмеемся… вместе. Ни ты, ни я не знаем, что принесет нам день, но предположим, что Родригес сдержит свое слово и позволит тебе с братом уехать из Диабло, как было условлено. Лошади привязаны у того места, где я оставил тебя вчера. Уезжайте как можно дальше и как можно быстрее. Как только доберетесь до военного поста, расскажите им, что произошло. И еще скажи им, что я прошу проводить тебя к моему дому у Вивавиченцио. Поняла?

— Да. — Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Но почему к твоему дому, Витас?

— Потому что я надеюсь, что ты отвезешь это письмо моей матери, — тихо ответил он. Витас расстегнул медальон у себя на груди и надел его ей на шею, позволив серебряной цепочке скользнуть в ложбинку меж грудей.

— Еще одно, последнее, — добавил он. — Я постараюсь убедить Родригеса отпустить вас до того, как покажу ему шахту. Если же он откажет, ты будешь в опасности, querida, потому ты должна обещать мне, что мгновенно выполнишь любой мой приказ. Если я скажу “беги” — мчись во весь дух, если скажу “ложись”, немедленно падай на землю. Твой брат должен действовать так же.

— Витас, — начала она и задохнулась.

— Не надо больше слов. — Он наклонился и поцеловал нежную ложбинку, где лежал медальон. — Помни, что я тебе сказал. И не надо плакать, mi amada[28], ведь мы еще не побеждены. Жизнь еще сладка… а скоро станет еще слаще.

Рэчел была спокойна и аккуратно одета, когда отперли дверь. Письмо Витаса она спрятала в сапоге, а медальон лежал прохладным и непривычным грузом у нее на груди. Рубашку она застегнула до самого верха, чтобы он не был виден.

Рэчел прошла мимо стражников, высоко подняв голову, и вышла на яркий солнечный свет. Первый человек, которого она увидела, был Марк. Он стоял у потухшего костра, уставившись на серые угли. В руке он держал алюминиевую кружку. После некоторого колебания она пересекла двор, подошла к нему и взяла его за руку.

— Они не приковывали тебя прошлой ночью?

— Нет. — Его ответ прозвучал по меньшей мере холодно. Он не смотрел на нее, а лицо его выражало нечто среднее между смущением и враждебностью.

Она продолжила:

— Это у тебя кофе? Я бы с удовольствием выпила.

— Это такая гадость, — пробормотал он в ответ. Потом бросил короткий взгляд в ее сторону. — Разве приговоренный не пригласил разделить с ним его пышный завтрак? Судя по грязным шуточкам, услышанным мною этим утром, ты разделила с ним все остальное.

У Рэчел было такое чувство, будто ей дали пощечину.

— Да, я спала эту ночь с Витасом. Это имеет значение?

— Значение?! — сердито воскликнул он. — Бог мой, да неужели тебе не хватает того, что произошло — ты еще унизилась до того, что переспала с одним из этих колумбийских жеребцов, для развлечения кучки грязных головорезов.

Она побледнела.

— Да как ты смеешь!

— Как ты посмела? — выкрикнул он в ответ. — Ты знаешь, как это подействует на дедушку, если он узнает об этом?

— Единственный способ для него что-либо узнать, это выслушать твой рассказ, — безо всякого выражения сказала она. — И помни, что нам еще надо добраться до Англии.

Марк скривился и опустил глаза.

— Я не забыл, — пробормотал он.

— Марк, родной мой, — с трудом выговорила Речел, — давай не будем ссориться. Сейчас для этого не время.

— Я знаю, Рэчи, — ответил он уже с раскаянием, — но послушала бы ты, что они говорили… особенно этот мерзкий червяк, которого они зовут Карлосом. И по-английски, чтобы я наверняка понял.

— Должно быть, это сильно тебя расстроило. — Голос ее прозвучал насмешливо. — Возможно, ты нечаянно забыл, что Витас пожертвовал семейной тайной, из-за которой погиб его отец, чтобы спасти нас?

— Пока что он нас не спас. — Голос Марка звучал капризно, но она отчетливо слышала в нем страх и сразу простила брата под наплывом жалости и желания защитить. Он был избалован. Она всегда это знала. И все потому, что он был желанным мальчиком. Никто ему ни в чем не отказывал, и она сама, по-своему, была его преданной рабой почти так же, как и их дед. А теперь вдруг он попал в такое невероятное положение, больной и напуганный. Вот и бьет ее, не глядя, вслепую.

— Но он это сделает, — сказала она мягко. Речел хотела успокоить Марка этими словами, но произнося их, она подумала, что себя Витас может и не спасти, и глаза у нее сразу наполнились слезами.

Марк сердито пробормотал:

— Боже мой! — Потом выплеснул остатки кофе в угли костра и отошел от нее.

— Тут? — недоверчиво спросил Родригес. Он обильно потел в этой жуткой духоте, и Рэчел, стоящая сбоку от него, видела, как пульсирует опасный маленький мускул на его лице. — Ты принимаешь меня за дурака — меня, Родригеса? — Он показал на темное заросшее ползущими растениями углубление в скале. — Мы там искали. Там нет ничего, кроме летучих мышей и змей.

— Ты не веришь моему слову? — В голосе Витаса звучал несомненный вызов. — Мы заключили сделку. Пламя Дьявола горит в этой пещере. Протяни руку, человечишко, и возьми его.

Он насмехался, намеренно провоцируя бандита, и сердце Рэчел испуганно сжалось. Она чувствовала неуверенность Марка. Рука его дрожала рядом с ее рукой, как раз над веревкой, которая связывала их кисти.

Рэчел почувствовала, как по лбу у нее поползла капля пота, подняла свободную руку и смахнула ее. Казалось, все шло не так, как надо. Родригес наотрез отказался отпустить их с Марком. Они — его заложники, так он сказал; и они не будут отпущены, пока Пламя Дьявола не попадет к нему в руки. Она ожидала, что Витас будет протестовать, но он только пожал плечами и направился туда, где они стояли. К тому времени ее рука уже была привязана к руке Марка.

— Пора прощаться, querida. — Голос его звучал небрежно, почти нагло. — Помни меня. — Он неторопливо наклонился и поцеловал ее в губы долгим и чувственным поцелуем, от которого она сразу ослабела и задрожала. Отпустив ее, он снова повторил: — Помни… — и отошел.

Она услышала рядом голос Марка.

— Ублюдок!

Но она-то знала, что Витас не просит вспоминать его, как любовника, а напоминает о приказе, данном ей, и необходимости послушания. Ей хотелось объяснить все это Марку, но вокруг них стояли люди Родригеса, и сделать это было невозможно.

Вся в напряжении она шла рядом с Марком. Выйдя из ворот монастыря они пошли вниз по долине.

Еще перед вспышкой Родригеса Марк вздохнул и сказал шепотом:

— Какого черта. Что за игру он ведет? Там ничего нет, Рэчи, я прочесал все эти пещеры, каждый их дюйм.

Впервые Родригес, кажется, был в нерешительности, и не контролировал ситуацию. Рэчел слышала позади, как его люди забеспокоились, стали перешептываться между собой.

— В чем дело, Родригес? — продолжал издеваться Витас. — Уж не боишься ли ты, что Пламя Дьявола обожжет тебя?

— Не говори мне о страхе, — грубо отвечал Родригес. — Когда я покончу с этим делом, ты в этом убедишься. Будешь ползать у меня в ногах, умоляя о смерти.

Рэчел почувствовала дрожь ужаса и отвращения при этих словах, но Витаса они не тронули, скорее рассмешили.

— А теперь к другой части сделки, — тихо вымолвил он. — Девушка и ее брат. Отпусти их.

Снова она почувствовала, что Родригес колеблется. В глазах его было что-то звериное. Он пристально посмотрел на нее и Марка, потом снова повернуться к Витасу. Последний стоял, спокойно ожидая ответа. Руки его легко касались бедер, и поза выражала холодное безразличие.

— Нет. — Голос Родригеса звучал угрожающе. — Не сейчас. Пока нет. Я не доверяю тебе, мой благородный сеньор. Они войдут с нами в туннель и будут порукой твоего хорошего поведения. Одно твое неверное движение, и я пристрелю женщину, выстрелю ей прямо в живот.

— Тогда, по крайней мере, развяжи их. Туннель местами очень узок, а местами очень низок. Они не смогут пробираться там связанными, — добавил Витас.

Мгновение Родригес с подозрением смотрел на него, потом отдал необходимый приказ, и Рэчел поежилась, когда была развязана тугая веревка, и кровь снова потекла в онемевшую кисть. Она растирала покрасневшую кожу и вдруг почувствовала, что Витас смотрит на нее. Он сразу же отвернулся, но за то короткое мгновение, на которое их взгляды встретились, она заметила на его лице выражение такой убийственной ярости, что у нее перехватило дыхание.

Она взглянула на Марка, чтобы проверить, не заметил ли он, но брат был занят только собственной болью и неудобствами. Он казался сейчас совсем мальчиком, очень бледным и изнуренным. Она дотронулась до его руки, наблюдая как Родригес и Витас подходят ко входу в туннель, — остальные следили за ними.

— Делай все, как тебе скажут, — прошептала она. — Что бы ни потребовал Витас, выполняй немедленно.

Он посмотрел на нее сердито.

— Я не его марионетка!

Спорить с братом Рэчел не могла, потому что их тоже направили к входу в туннель. Она наклонила голову, чтобы войти, чувствуя, как плющ скользнул по коже, словно холодные зеленые пальцы.

В туннеле было сыро, зябко и неприятно пахло, как в могиле. Она поежилась, жалея, что на ум пришло столь жуткое сравнение.

— Тут черт знает, как опасно, — пробормотал Марк, словно прочитав ее мысли. — Одно неверное движение… даже громкий звук, и вся скала обрушится на наши головы. Я надеюсь, что эта самоуверенная свинья знает, что делает.

И как бы для того, чтобы продемонстрировать справедливость его слов, с крыши упало несколько камней, и посыпалась пыль как раз перед ними. Нога Рэчел коснулась чего-то твердого, она посмотрела вниз и с удивлением увидела остатки каменного топора. “Интересно, просто ненужного или брошенного во время бегства, — гадала она. — Но если бегства то от чего?”

Темнота сгущалась по мере того, как группа людей все дальше углублялась в туннель. Родригес нес мощный фонарь, были фонари и у других бандитов. Лучи освещали бесконечные крошащиеся стены, пытаясь нащупать зеленые прожилки изумрудов.

Рэчел почувствовала, что дышать становится все труднее. Было ли это просто неожиданной клаустрофобией или в туннеле просто не было свежего воздуха? Она с опаской приложила руку к горлу.

— Где же изумруды? — прорычал Родригес, и свет фонаря сумасшедше запрыгал по лицу Витаса. — Собака и сын собаки, ты солгал мне!

— Сдерживай голос, — спокойно отозвался Витас, — или следующее твое злое слово окажется последним.

— Фу! В этой дыре нет воздуха! — Рука Родригеса рванула ворот рубашки.

— Зачем же зря тратить то малое, что тут есть? — Витас казался спокойным и холодным. — Ты готов идти дальше?

— Идти куда? — подозрительно зарычал Родригес. — Туннель тут кончается тупиком. Я же говорю тебе, что прочесал тут каждый дюйм.

— Не только не каждый дюйм, но даже не каждый ярд, — возразил Витас. — Ты — земное существо, Родригес. Человек должен смотреть вверх, если хочет найти богов.

Луч фонаря уткнулся в потолок, и Рэчел подавила удивленное восклицание, заметив над головой узкий вход.

— Туда вверх? — В голосе Родригеса звучало изумление, и Рэчел трудно было винить его за это. Отверстие в потолке было слишком узким: в него, казалось, едва мог бы пролезть ребенок, но никак не взрослый мужчина.

— Да, туда, вверх, — насмешливо согласился Витас.

— Тогда иди первый, а за тобой — девушка.

Рэчел наблюдала, как Витас ухватился за край скалы и подтянулся к отверстию. Родригес сделал нетерпеливый жест, и она шагнула вперед. Марк поднял ее, а из темноты сверху Витас поймал ее за кисти рук и втащил к себе.

Сюда не проникал свет фонарей, но в темноте угадывалось какое-то странное мерцание. Она моргнула, повернула голову, и рука Витаса закрыла ей рот, приглушая невольный крик.

На пыльной полке стоял золотой череп, и по всей вероятности, он стоял тут уже многие века. Огромные изумруды заполняли глазницы и, казалось, смотрели гневно на вторгшихся в это святилище людей.

Камни в глазах были ограненными и полированными. Но было много и других изумрудов в том виде, в каком они были найдены в земле. Все они были свалены в большую кучу в качестве жертвы богам.

Руки Витаса снова обняли ее, поднимая куда-то дальше, вверх.

— Ползи сюда, querida. Как можно быстрее.

Она очутилась в новом туннеле, который, казалось, был вырублен в целой скале. В этом туннеле места хватало только на то, чтобы лежа ползком продвигаться вперед, упираясь пальцами рук и ломая ногти. Но зато сюда откуда-то поступал воздух. Свежесть его она чувствовала и ноздрями, и языком и глотала его, глотала благодарно, подняв голову и вытягивая вперед руки, как будто могла потрогать его руками.

Наконец она почувствовала, как кто-то ухватил ее за кисти. И вот ее уже тащили вперед, царапая ее тело об острые края скалы. Но это было совсем неважно, потому что впереди было солнце, поначалу ослепившее ее после той удушающей темноты.

Речел ошеломленно глядела на смуглое лицо под красивой форменной фуражкой. Красивое лицо с маленькими усиками.

— Сеньорита. Сожалею, что пришлось быть грубым. — Он помог ей подняться на ноги. — Я — капитан Лопес. Витас, вероятно, говорил обо мне.

— Нет. — Руки у нее немного кровоточили, а ногти были в жутком состоянии. Она знала, что выглядит ужасно: рубашка разорвана на рукаве, штанина джинсов тоже в лохмотьях. Капитан Лопес, как будто чувствуя ее смущение, быстро подал знак и вперед выступил солдат с форменным жакетом, который он набросил ей на плечи. Кто-то еще протянул ей портсигар, и теперь, оглядевшись вокруг, она заметила, что на вершине холма полно людей в военной форме.

— Что здесь происходит? — она непонимающе уставилась на капитана, но тот сделал резкий жест, требуя молчания. Весь он был напряжен и постоянно к чему-то прислушивался. Рэчел тоже напрягла слух.

Наконец до них донесся звук выстрела. Его ни с чем другим невозможно было спутать, хотя он и был приглушен. Невозможно было ошибиться и в характере грохота, раздавшегося следом за ним и моментально перешедшего в рев.

Она слышала, как капитан Лопес прошептал проклятие, и видела, как он бросился куда-то. Приглушенный грохот не прекращался, как будто камни и земля, тонна за тонной, обрушивались в узкие проходы, находившиеся под ее ногами. И Рэчел повалилась на землю, и пальцы ее стали рвать траву. Она без конца выкрикивала его имя и руками пыталась разгрести землю, будто могла разбить скалу и добраться до любимого человека. Тонкая забивающая ноздри и нос пыль поднималась из туннеля, по которому она так недавно ползла. Глаза у нее слезились от этой пыли.

Снова и снова повторяла она “Витас”, как молитву отчаяния, а воображение рисовало ей ужасную картину: гибкое бронзовое тело, которое она обнимала в экстазе ночью, лежащее раздавленным и переломанным внизу, в темноте.

Теперь она уже рыдала по-настоящему. Слезы струились из покрасневших, раздраженных от пыли глаз и прокладывали бороздки на ее запыленных щеках. Она, как ребенок, прижимала ко рту кулаки, пытаясь подавить рыдания, сотрясавшие ее грудь.

Ее плеч коснулись чьи-то руки, и она напряглась, сопротивляясь.

— Оставьте меня. Уходите, — умоляла она. — Я просто хочу умереть!

— Но жизнь все еще сладка, querida, как я и говорил тебе прошлой ночью.

Она перекатилась на спину и, распахнув глаза, увидела его. Он был грязен, как и она, и одежда его была изодрана. На лбу виднелся след от сильного ушиба, и кровь струилась сквозь порванный рукав из глубокой царапины на плече.

— Витас! — Она бросилась в его раскрытые объятия. Руки Витаса крепко и жадно прижали ее к любимому телу. — Что произошло? Как ты выбрался?

— Так же, как и ты, Ракиль, — не без помощи сильных рук Пабло на последних нескольких ярдах. — Он жадно припал к ее губам. — Был момент, когда я подумал, что не сумею это сделать, потом услышал, как ты звала меня, amada, queridissima[29].

— Я думала, что ты мертв. Я услышала выстрел… а потом начался обвал. Я не думала, что кто-нибудь может спастись там, внизу… — Она вдруг замолчала и посмотрела на него, точно онемев от ужаса. — Марк, — прошептала она. — О Боже, как я могла забыть? Где он? Ты не привел его с собой?

— Он был еще в нижнем туннеле, когда я спровоцировал Родригеса на выстрел. Я велел ему бежать. Если он послушался, у него есть шанс. — Он снова обнял ее, стал гладить ее волосы. Если это было бы возможно, querida, я бы вывел его через воздушную шахту, как и тебя. Ты же знаешь…

— Да, — сказала она устало. Потом уткнулась лицом в его здоровое плечо и замерла, прижавшись к нему и стараясь взять себя в руки.

Через некоторое время Витас помог ей подняться на ноги, и они начали трудный спуск к основанию утеса. Она видела оставшихся членов банды Родригеса, включая и Карлоса, в окружении вооруженных солдат, уводивших их куда-то, но была не в состоянии этому радоваться. Глаза ее были прикованы ко входу в туннель, где копались солдаты. Она вспомнила свой сон, и ее заколотило.

— Витас, amigo. — К ним подбежал капитан Лопес. — Клянусь Богом, я поверить не мог, что кто-то может спастись в таком обвале. — Он показал назад. — Их выносят.

Рэчел сделала невольное движение, и он взглянул на нее.

— О, не вашего брата, сеньорита. Он сломал ногу, но он жив. Он был почти у самого входа, когда начался обвал. Один из моих людей накладывает ему шину, а потом вы сможете с ним поговорить.

— Капитан Лопес, — голос у Рэчел дрожал, — я собираюсь вас поцеловать…

— Сеньорита, — он с опаской покосился на Витаса, но улыбка у него на лице была восторженная. — Буду очень польщен.

Он наклонился, и она прижалась губами к его щеке.

— Всю жизнь, — сказала она, — я буду помнить, как вы тащили меня из этой дыры к свету и чистому воздуху. Это было чудо — то, что вы там оказались. А теперь вы еще вернули мне Марка.

Он засмеялся.

— Вряд ли это можно назвать чудом, сеньорита. Чудеса надо планировать, и нам долго пришлось ждать возможности уничтожить Родригеса и его банду. Витас работал с нами заодно, предложив себя самого как приманку. Когда мы узнали, что Родригес захватил вашего брата, мы поняли, что, наше время пришло. Но нам пришлось изменить планы, когда обнаружилось, что вы спустились в монастырь.

— Планы? — тихо переспросила Рэчел.

— Ну да, сеньорита. — Он удивленно посмотрел на Витаса. — По крайней мере…

Пабло смущенно засмеялся.

— Ничего, — спокойно уверила она его. — Я поняла, что произошло. Вы здесь уже были несколько дней, верно? И наблюдали за миссией — по крайней мере два дня?

Он кивнул. Смущенный и растерянный он чувствовал, что что-то испортил, но не мог понять что и каким образом.

— Да, сеньорита.

Она ослепительно улыбнулась ему, несмотря на то, что все ее лицо было покрыто слоем грязи.

— Вы замечательно работаете, капитан. Мне и в голову не пришло, что хоть один солдат находится, по крайней мере, на расстоянии нескольких миль. Если бы я думала так… если бы понимала, что с самого начала это было спектаклем, поставленным, чтобы поймать Родригеса… тогда многое могло бы быть по-другому.

Капитан Лопес растерянно посмотрел на нее.

— Вы не должны преуменьшать грозившей опасности, сеньорита. В любую минуту все могло сорваться. Родригес — животное, он подчинялся только инстинктам. Он не способен поступать логически. Он мог просто пристрелить сеньора де Мендосу, когда тот вышел во двор ночью, — попытался объяснить он.

— О, но сеньор — игрок, как вы, должно быть, знаете, — ласково возразила Рэчел. — Он всегда может рассчитать шансы. И сразу видит, когда может выиграть, — добавила она дрожащим от гнева голосом.

Капитан Лопес посмотрел на нее расстроенно, но с уважением.

— Вы простите меня, сеньорита? И ты, Витас? У меня много дел.

— Да, иди, Пабло. — В голосе Витаса прозвучала нота мрачного смирения. — Я поговорю с тобой позже.

Он подождал, пока капитан отошел достаточно далеко, чтобы не слышать их, потом нежно обратился к Рэчел:

— Ракиль, я знаю, что ты сейчас думаешь.

— Да, черт возьми, знаешь! — Она гневно повернулась к нему лицом. Грудь ее высоко вздымалась. — Я думаю о том, какого дурака сваляла вчера ночью. Я умираю от стыда, когда думаю об этом. Ты мог сказать мне, что Лопес и его люди окружили монастырь, но ты не сделал этого.

— Да, не сделал. Но у меня были на то причины. Я должен был убедить Родригеса в том, что попался в его ловушку, и так, чтобы он в это поверил. Если бы я сказал тебе правду, твое облегчение выдало бы нас. Достаточно было одного слова, одного жеста.

— Ну, что ж, значит все в порядке, — резко сказала она. — Потому что единственный человек, которого я выдала, это я сама. Выпрашивая разрешение попасть в твою комнату, навязываясь тебе… потому, что я думала, что это последняя ночь… единственная ночь…

Голос у нее прервался. Она вскрикнула, почувствовав, как плечи ее стиснули руки Витаса.

— Но из-за того, что ты ошиблась, разве что-либо изменилось? — отрывисто спросил он. — Это что — странный выверт английского характера? Вам что, позволено получать удовольствие от своего мужчины, только вспоминая о прошлом, и никогда в настоящем? Ты хочешь сказать мне, что предпочитаешь мертвого героя живому любовнику? Ты по-другому реагировала, когда я нашел тебя рыдающей на вершине скалы. Или тогда ты демонстрировала свой актерский талант?

— Я пережила сильный шок, — сердито бросила она. — И, если уж говорить об актерских способностях, то из вас вышел бы великолепный актер, сеньор. Да, пока я не забыла, — она наклонилась и сунула пальцы в сапог. — Вот часть декораций — то трогательное письмо, которое, как предполагалось, я должна была вручить вашей матери. Давайте избавимся от него, хорошо? — Она с яростью разорвала письмо на мелкие клочки и разбросала их.

— Минутку. — Он поймал ее за руку. — Если бы Родригес попал в меня сейчас, тебе на самом деле пришлось бы передавать это письмо, Ракиль. Ты понимаешь это?

— И очень жалею, что получилось по-другому! — Мысль о прошлой ночи, о тех словах, что она говорила, о том, что делала, жгла ее, заставляя сейчас не принимать во внимание, какую боль она причиняет ему.

— Но ты ведь хорошо знал, что этого не будет. Ты взвесил каждый шаг, учел все, не так ли, сеньор? Вот этого я не могу простить. То, как ты смотрел мне в лицо и привел мне любую причину, почему я не должна была… спать с тобой, кроме истинной. Ты позволил мне принести жертву…

— Жертву! — Он невесело засмеялся. — Боже, святая мученица! Кроме того, — добавил он насмешливо, — я уверен, что ни одна святая жертва так не входила в свою роль и столь остро не чувствовала происходящее. У меня на спине царапины от твоих когтей, дикая кошка.

— Как ты смеешь, — прошипела она, — оскорблять меня унизительными подробностями, я… — Она замолчала, не в состоянии найти подходящих слов.

— Укусишь меня, — сказал он, насмешливо выгибая бровь. — Это ты тоже умеешь, querida. Раздеться и показать тебе в каком именно месте?

Рэчел вскрикнула и ударила его по лицу. На мгновение он замер, не веря собственным ощущениям, потом недоумение на его лице сменилось яростью. И она вдруг поняла, что ее поступок был замечен некоторыми из людей капитана Лопеса. И все же она не была готова к тому, что последовало за этим.

Она уже развернулась, чтобы пойти искать Марка, но его рука схватила ее, рванула назад, подняла в воздух, и в следующее мгновение она уже лежала головой вниз на его согнутом колене. Другая его рука несколько раз резко поднялась и опустилась прежде, чем он отпустил ее, брыкающуюся, со щеками, малиновыми от злости.

— Ты, свинья. — Она задохнулась. — Ты… ты…

— Ударь меня снова, Ракиль, теперь ты знаешь, чего ожидать в таком случае, — холодно заявил он.

— Не беспокойся, — прошипела она сквозь зубы. — Я и пальцем тебя не коснусь. Надеюсь никогда больше не увидеть тебя!

— Несбыточная надежда, — спокойно протянул он.

В его голосе почудилось ей что-то, что заставило ее остановиться.

— Что ты этим хочешь сказать?

Он пожал плечами.

— Мы с тобой заключили сделку, querida, я намерен довести ее до конца. Я привез тебя сюда при условии… что за это… я буду определенным образом вознагражден. То, что я попробовал прошлой ночью, только разожгло мой аппетит. Это только начало, Ракиль.

И он ушел, оставив ее внезапно застывшей и побледневшей.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Квартира капитана Лопеса в армейских казармах хотя и отличалась спартанской простотой, но имела отдельную ванную комнату, в которой из крана в изобилии лилась горячая вода. К тому же дверь в нее запиралась на засов, и Рэчел облегченно вздохнула, надежно задвинув его.

Ей было совершенно необходимо побыть в одиночестве, чтобы обдумать, что делать дальше. Для дела такого рода тишина и покой являлись главным условием. “Даже Витас, — рассуждала она, — подумает прежде, чем вышибить дверь в чужую ванную комнату”.

До казарм они доехали на джипе, и присутствие шофера, не говоря уже о Пабло Лопесе, сделало невозможным ведение личных разговоров, чему Рэчел была очень рада.

Она поморщилась, погружаясь в теплую воду — каждая ссадина на теле давала о себе знать. Не говоря уж о тех синяках, которые она заработала позже.

Но, если уж говорить начистоту, то в данном случае пострадала больше ее гордость, — хотя удары были весьма ощутимы, — чем тело. Настоящий же шок она почувствовала, когда он дал понять, что не собирается позволить ей вот так просто уйти из его жизни.

Рэчел вздохнула и осторожно намылила руки и плечи. Справедливо или несправедливо, но она все еще чувствовала, что ее обманом затащили в постель, хотя именно этого ей и следовало ожидать. Он с самого начала совершенно откровенно утверждал, что, когда они доберутся до Диабло, она будет принадлежать ему, не уточняя, как именно это должно будет произойти. С другой стороны, она, в свою очередь, столь же твердо была убеждена, что сумеет избежать его когтей. Ее решение было абсолютно верным, как теперь она убедилась на собственном опыте. Случилось то, чего она и боялась: теперь она принадлежит ему. И не только физически, но и морально, и эмоционально. Даже в гневе она остро чувствовала его присутствие.

Рэчел подняла ногу и стала смывать с нее грязь.

“По крайней мере, теперь я стала как-то разбираться в происшедших за последние дни событиях”, — подумала она. Например, она поняла, что Витас ездил к военным в тот день, когда оставил ее у Марии, и что именно тогда он впервые узнал, что Марк и в самом деле находится в Диабло, что Родригес находится там же, и то, что бандиты захватили Марка. Лопес почти решился ворваться в монастырь, но Витас попросил его подождать, чтобы таким образом спасти Марка, которого при взятии монастыря вполне могли убить. И за это, по крайней мере, ей следовало бы быть благодарной Витасу.

Именно тогда Витас и задумал один спуститься в монастырь, чтобы выторговать жизнь англичанина — брата своей возлюбленной, что, разумеется, мог подтвердить Карлос. Он, конечно же, прекрасно знал, какую именно цену потребует Родригес, и его целью было выманить бандитов из монастыря, поближе к винтовкам солдат, нетерпеливо поджидавших их. Но, когда Рэчел сама так глупо попала в западню, план пришлось поменять в последнюю минуту. Тогда Витас и решил на самом деле провести бандитов к изумрудам Диабло и заодно вместе с бандитами уничтожить и шахту камнепадом, который он намеревался так или иначе вызвать.

Рэчел перестала мыться и на мгновение задумалась. Теперь, когда ее гнев несколько поостыл, ей пришло в голову, что предыдущей ночью его отношение было не таким уж и ханжеским, как ей сначала показалось. Вполне вероятно, что он сомневался вовсе непритворно. Риск все равно оставался риском, каким бы рассчитанным он ни был. Все что угодно могло сорваться, пойти не так, как было задумано. И во всяком случае его голова могла бы сейчас быть разбитой обломком скалы, как это и случилось с Родригесом.

Было и еще одно обстоятельство, о котором она раньше не подумала. Когда Витас вышел на освещенный пламенем костра двор монастыря, чтобы начать свой опасный торг с Родригесом, он сделал это, думая, что Марк был ее любовником. Эта мысль ее изрядно отрезвила — может быть, его поступок говорил о том, что не все его действия в отношении ее были эгоистичными. И все же это тоже не совсем верно, так как в данном случае основной движущей силой было его желание отомстить Родригесу — уж в этом-то сомнения быть не могло. То, что Марк вообще оказался втянутым в эту историю, было чистой случайностью.

Марк же стал для нее еще одной проблемой. Речел надеялась, что они смогут сразу же отправиться в Англию вдвоем, но армейский доктор, наложивший ему гипс, заявил, что перенесенный им шок при захвате бандитами, их дурное обращение и его болезнь делали такое путешествие опасным для молодого человека. Врач считал, что ему необходим отдых под медицинским контролем. К величайшему своему удивлению Рэчел услыхала, как Витас сообщил капитану Лопесу, что он заказал частную машину скорой помощи для того, чтобы доставить Марка в свой дом де Мендоса у Вивавиченцио, где за ним будет ухаживать опытная сиделка.

В то время, как она, Рэчел, без сомнения, должна будет выполнять желания хозяина дома, — сердито подумала про себя девушка. Но при этой мысли она поймала себя на том, что глубоко внутри она была этим не так уж и недовольна, как ей хотелось бы показать. Она даже заметила, что на губах ее заиграла легкая улыбка приятного воспоминания. Впрочем, эта улыбка была моментально подавлена.

Она старалась избежать объятий Витаса потому, что знала, что это повлечет для нее в конце концов большую сердечную боль, когда она неизбежно надоест ему. Вот тогда-то ей будет по-настоящему плохо.

Она выбралась из ванны и насухо вытерлась, потом завернулась в большое мохнатое полотенце, как в саронг, и открыла дверь в комнату. Одежда, выстиранная за день до этого Марией, была разложена на покрывале кровати капитана Лопеса. Она предполагала, что галантный капитан, уступивший ей свою квартиру, вполне мог бы по ее просьбе обеспечить ее и халатом для купания. За всем, что он для нее делал, так и чувствовалось, что любое одолжение, сделанное для женщины, которую почтил своим внимание сеньор де Мендоса, доставляет ему одно удовольствие.

Она грустно вошла в комнату и вздрогнула, почувствовав у себя на руке прохладные пальцы.

— Одно слово, chica.

— Ты! — взорвалась Рэчел. — Убирайся отсюда!

— Не так громко, — произнес он холодно. — У меня нет желания устраивать скандал.

— Ты меня поражаешь, — возразила девушка, насколько это было возможно, собираясь с духом и стараясь говорить насмешливо. — Если я тебе сопротивляюсь — это скандал. Если же я с тобой сплю, все довольны и делают вид, что ничего не заметили. Мне нравятся люди с моралью, хотя бы даже и двойной.

Он нетерпеливо вздохнул.

— Прекратишь ли ты оскорблять меня? Послушай, у меня мало времени. Пабло сообщил мне, что ты просила у него транспорт до Боготы.

— Верно. — Ей не оставалось ничего другого, как признаться, хотя в тот момент она готова была свернуть Пабло шею.

— Так я сказал ему, что в этом нет нужды. Что ты едешь со мной в Вивавиченцио — в мой дом.

— Вовсе нет!

— Ты сделаешь, как я сказал, Ракиль. — Голос его прозвучал холодно и надменно. Это говорил высокородный сеньор, самоуверенный и гордый. “До кончиков ногтей гранд”, — без всякой связи подумала Рэчел.

— Ты не понимаешь, — поспешно возразила она. — Я должна вернуться в Англию, встретиться с моим дедом и сообщить ему, что Марк жив.

— Я уже сделал все необходимое, чтобы твоему деду было сообщено, что вы оба целы и нормально себя чувствуете, — сказал Витас. — Так же и о том, что вы оба слишком потрясены пережитым, а потому отдохнете у меня в Лляносе, где будете гостями моей матери.

— Ты слишком много на себя берешь! — воскликнула она. — Интересно, как ты собираешься представить меня своей матери? Я не думаю, что она привыкла развлекать твоих любовниц. Или ты собираешься ввести Марка в парадную дверь, а меня протащить как-нибудь контрабандой, с заднего хода?

— Ничего подобного, — отвечал он, едва сдерживая гнев. — И представлять тебя, как любовницу, я тоже не собираюсь. Я скажу: “Мамочка, это Ракиль, душа моей жизни. Охраняй и люби ее, как собственного ребенка”.

Рэчел на минуту совсем растерялась, и не знала даже, что сказать. Наконец, в недоумении, она посмотрела на Витаса.

— Не понимаю.

— Не понимаешь? Это совсем просто, — как ни в чем не бывало сообщил он. — Ты поедешь в Вивавиченцио как моя будущая жена, моя novia.

Хорошо еще, что Речел стояла у края кровати, потому что нога вдруг совсем отказались ее держать, и она без сил опустилась на нее.

— Ты, должно быть, сошел с ума! — Она удивилась, что голос ее не дрожит. — Можешь ты привести мне хотя бы одну разумную причину, почему я должна выйти за тебя замуж?

— Я мог бы привести несколько причин, но хватит и одной. — Он говорил без малейшего выражения каких-либо эмоций, как будто они говорили о погоде. — Возможность, которую мы обсуждали ночью.

— Ты хочешь сказать, что мы могли… что я могу… — она почувствовала, как краска заливает ее щеки. — Но не разумнее было бы подождать и убедиться, так ли это?

— Вовсе нет, — сказал он, и в голосе его появился лед. — Мы поженимся и как можно быстрее. Мой ребенок должен родиться только в браке и без малейшего намека на скандал!

— Снова рассчитанный риск? — горько спросила она.

— Если тебе хочется так думать.

— Но, Витас… — она попыталась рассуждать разумно, — если честно, это вряд ли возможно, не так ли? После одной ночи…

Он посмотрел на нее удивленно.

— Уж не учат ли у вас в Англии, что это не может произойти в первый же раз?

— Нет, разумеется, нет.

— Это несколько успокаивает меня, — цинично заметил он. — По крайней мере, двое из моих знакомых мужей обнаружили утреннюю тошноту у своих невест еще до конца медового месяца. Кроме того… — Он замолчал.

— Что, кроме того? — невольно спросила Рэчел.

— Не имеет значения. — Голос его снова стал холодным. — Пабло просил передать, что он приглашает нас отобедать с ним.

— Буду рада этому. — Ее голос тоже теперь звучал холодно. — Надеюсь, он не ожидает, чтобы я была как-то специально одета для этого события.

Впервые на губах у Витаса появилась улыбка, смягчившая мрачное до того выражение его лица.

— Думаю, что он надеется все же, что на тебе будет одето чуть больше, чем это полотенце, — протянул он. — Но он, разумеется, понимает, что юбки вряд ли входят в багаж путешествующих в Диабло.

— Это путешествие влетело мне в копеечку в смысле одежды, — сказала она, не подумав. — Все, что было на мне сегодня, придется выкинуть, не считая еще того, что порвал Карлос.

— Тогда, значит, тебе повезло, что ты выходишь замуж за человека, способного купить тебе новый гардероб, — сухо заметил он.

Рэчел посмотрела на него заблестевшими от расстройства глазами. Ей хотелось возразить, что ее слова не имели никакого подтекста, что ей и в голову не приходила мысль о его богатстве. Но она знала, что все ее уверения прозвучат неискренне и что достойнее будет просто промолчать.

Вместо этого она сказала:

— Ты, кажется, совершенно уверен, что я выйду за тебя.

— А разве в этом можно сомневаться?

— Думаю, что нет, — чуть слышно признала она. — Ты всегда получаешь то, чего хочешь. Верно, Витас?

Вопрос ее, казалось, повис в наступившем молчании. Потом Витас тихо сказал:

— Так ли это, chica? Иногда я сам сомневаюсь в этом.

И он вышел, прикрыв за собой дверь и оставив ее с недоумением смотреть ему вслед.

— Да уж, — подумала она. — Это, без сомнения, одно из самых необычных предложений руки и сердца, сделанных когда-либо девушке. Фактически, он и не сделал ей никакого предложения, а просто поставил ее в известность о том, что должно произойти, как будто ее слово вообще ничего в этом деле не решало. Она осторожно потрогала щеку.

“Он даже не сказал, что хочет жениться на мне, — подумала она. — И нисколько не обрадовался моему согласию. Он меня даже не поцеловал”. — От этой мысли ей вдруг сделалось холодно и одиноко.

Чуть поежившись, она потянулась за одеждой, убеждая себя, будто ей холодно от влажного полотенца, в которое она завернулась.

На следующее утро Рэчел безо всякого сожаления покидала казармы. Обед оказался для нее нелегким испытанием, так как некоторые молодые офицеры искоса бросали на нее довольно странные взгляды и обменивались многозначительными улыбками. Услышав от одного из них произнесенное вполголоса имя Арнальдес, она все поняла — именно этим объяснялось их отношение к ней. По всей вероятности, Карлос, находившийся в камере при казармах, развлекал всех желающих своей версией их с Витасом отношений.

Но эта их фамильярность вскоре сменилась уважением, так как Витас объявил об их предстоящей свадьбе. Пабло поднялся, и предложил тост за их здоровье.

Рэчел не очень-то понравилось это новое доказательство того, как высоко ценится в этой стране незапятнанная репутация женщины, и с каким презрением относятся здесь к малейшему отступлению от принятых правил. Она даже не была уверена, благодарна ли она Витасу за то, что сделанное им заявление столь резко переменило отношение к ней.

Витас вежливо принял все добрые пожелания, но продолжал по отношению к Рэчел держаться холодно, и она с горечью решила, что это было наказанием за все ее грубости. Но самым лютым холодом обдал ее Витас, когда узнал, что она решила путешествовать до его дома в скорой помощи с Марком, а не с ним, Витасом, на поджидавшем его вертолете.

Сначала ей даже показалось, что он собирается спорить с ней или даже просто приказать ехать с ним, но вместо этого он отвернулся, безразлично заметив, что она вольна поступать так, как ей больше нравится.

Ее путешествие прошло не очень приятно. Марк испытывал некоторую боль, настроение у него было отвратительное, — он, не переставая, ворчал и жаловался, явно обвиняя Витаса в том, что сломал ногу, даже не задумываясь о том, что его вообще могли убить.

Терпение Рэчел истощилось задолго до конца поездки, и она откровенно высказала ему, что он должен бы считать, что ему крепко повезло.

— Не могу понять, с чего это ты взяла, — раздраженно возражал Марк. — Втянул нас в собственные дрязги и свары. Он что — не понимал, насколько это опасно?

— Он тебя ни во что не втягивал, — огрызнулась Рэчел. — Ты завяз во всем этом безо всякой посторонней помощи. И все из-за идиотской ссоры с дедушкой… и твоей жадности.

Марк посмотрел на нее обиженно.

— Подумать только, все это время там была эта груда изумрудов, а я понятия об этом не имел, — пробормотал он тихо.

— Как и миллионы других людей, — сказала она. — Я довольна, что Витас сделал то, что сделал. Теперь они похоронены, и больше никого не будут соблазнять.

— А я думаю, что он чокнутый, — не согласился с ней Марк. — Никто в здравом уме не станет уничтожать такое богатство.

— Эти драгоценности несли в себе зерно разрушения, возразила Рэчел. — Они приносили несчастья. Разве Мигель Аврилес не говорил тебе, что…

— Мигель, — как старая баба, — пожаловался Марк. — Я бы не возражал против небольшого риска, если бы в мои руки попало несколько камешков. Уж не хочешь ли ты сказать, что эти важные и гордые Мендосы не тянули оттуда потихоньку камешки все эти века?

— Я вообще не собираюсь тебе больше ничего говорить. — Голос Рэчел прозвучал утомленно. — Ты, вероятно, все равно мне не поверил бы. И я думаю, что ты получил достаточно неприятностей за одну попытку найти изумруды, — добавила она, многозначительно кивнув на его ногу, закованную в гипс.

Марк обиженно умолк, и Рэчел пожалела о том, что решила ехать с ним. Он явно не нуждался в ее обществе.

Несмотря на духоту в машине и постоянную тряску, она ухитрилась задремать и проснулась, только почувствовав, что машина замедляет ход. Она с усилием стряхнула с себя остатки сна, пригладила волосы и вытерла слегка потные ладони о джинсы.

Первым, кого она увидела, выйдя из машины, был Витас. Но он совершенно преобразился в строгом костюме из легкой дорогой ткани. Витас выступил вперед, подал ей руку и легко коснулся губами ее щеки.

— Добро пожаловать в твой новый дом, Ракиль, — тихо сказал он. — Моя мать с нетерпением ждет тебя.

Она ухватилась за подставленный ей локоть и, чувствуя себя очень глупо, пошла с ним к арке парадного входа, возле которого выстроились в ожидании слуги. Она пожалела, что входит в дом Витаса, будучи одетой столь непрезентабельно — в пыльные джинсы и простую рубашку. “Сейчас были бы к месту натуральные шелка, — мечтательно подумала она. — И может, даже шикарная шляпа”.

Особняк, к которому они направлялись, производил очень приятное впечатление. Элегантное двухэтажное здание, вероятно, было построено в прошлом веке. Красная черепица на крыше мягко светилась в лучах уже клонящегося к закату солнца, а сквозь арки виднелись тенистые дворики с цветниками и фонтанами. Яркий синеватый отблеск в глубине двора говорил о том, что здесь есть плавательный бассейн.

И то, что оказалось внутри дома, не обмануло ее ожиданий. Пол в холле был покрыт прекрасной плиткой, а на верхний этаж вела изящная лестница из кованого железа.

— Моя мать — в своих покоях на втором этаже, — коротко сообщил Витас. — Я приказал отнести твоего брата прямо в его комнату. Для него это было трудное и долгое путешествие.

“И для меня тоже”, — подумала Рэчел. Но понимая, что если скажет ему об этом, то он, вероятно, возразит, что она вполне могла бы добраться с большим удобством, поехав с ним, Рэчел промолчала. Теперь-то она осознала, что ей значительно легче было бы предстать перед матерью Витаса, если бы она не заупрямилась и прилетела на вертолете, а не тряслась в душной и пыльной машине.

Витас предложил Рэчел подняться с ним по лестнице, потом они прошли по галерее и остановились возле внушительных резных дверей. Он поднял было руку, чтобы постучать, и при этом взглянул на ее напряженное лицо.

— Не волнуйся, Ракиль, — мягко посоветовал он. — Моя мать будет от тебя в восторге. Ты — ответ на ее многолетние молитвы.

Женщина, поднявшаяся им навстречу, была небольшого роста, но умение держаться и достоинство в осанке делали ее выше в глазах окружающих. На ней было простое черное платье, безукоризненно сшитое. На плече у нее сверкала великолепная брошь. Рэчел тут же очутилась в нежных объятиях.

— Благослови тебя Боже, дитя! — На глазах сеньоры блестели слезы, она чуть отстранилась. — И благослови Боже тебя, Витас, за то, что привез ее ко мне. Она прекрасна, как ангел. Что за чудесная невеста получится из нее, и какое будет для меня счастье наряжать ее. Уже так много времени прошло с тех пор, как Хуанита вышла замуж.

— По крайней мере, два года, — сухо заметил он. — Если ты хочешь говорить с Ракиль о платьях, тогда я вас оставлю и проверю, удобно ли устроен ее брат, и есть ли у него все, что ему нужно.

Рэчел совсем растерялась, когда за ним закрылись двери, и она осталась с сеньорой наедине.

— Иди сюда, сядь рядом со мной, дитя мое. — Сеньора указала на диван, стоящий перед широким окном. — Я ненадолго задержу тебя. Тебе, разумеется, хочется пойти в свои покои, вымыться и отдохнуть перед обедом. Витас уже послал за твоим багажом в Асунсьон, но я выбрала несколько вещей, из тех, что принадлежали прежде Хуаните, чтобы ты могла ими воспользоваться. Если ты выберешь себе платье на сегодняшний вечер, моя горничная подгонит его к твоей фигуре. — Она ласково улыбнулась Рэчел. — Позже ты, естественно, сама выберешь для себя горничную, а пока тебе будут служить несколько служанок по очереди, чтобы ты могла к ним присмотреться и выбрать себе подходящую.

Сеньора взяла свою вышивку и сделав два-три стежка сказала:

— Еще я договорилась с моей портнихой, чтобы она приехала послезавтра, когда ты отдохнешь, с фасонами и образцами тканей для свадебного платья.

Рэчел вздохнула.

— Так скоро?

Во взгляде сеньоры мелькнула насмешка. Но ответила она очень осторожно:

— Дорогое дитя, судя по тому, что сообщил мне мой импульсивный сын, мне кажется, что ваша свадьба должна быть сыграна как можно быстрее.

Рэчел покраснела до корней волос. Последние крохи ее уверенности испарились.

— Он все вам рассказал? — тихо спросила она.

— Он всегда мне все рассказывает. — Сеньора на мгновение замерла с иглой в руке. — Это расстроило тебя? Уж не ожидала ли ты, что… я буду презирать тебя за то, что ты отдалась ему без благословения церкви и закона? Не могло же тебе прийти в голову такое? Та ночь, что ты провела с моим сыном, вполне могла оказаться его последней на земле. Как могу я презирать девушку, которая подняла над ним завесу тьмы в ту ночь?

Рэчел почувствовала, что глаза у нее повлажнели.

— Я… я не знала, чего ожидать. — После враждебности Марка она, признаться, ожидала худшего.

— Ты устала, — успокаивала ее сеньора. — Ты пережила столь тяжелое испытание, оказавшись в руках этого злого Родригеса. — Она перекрестилась. — Сжалься, Боже, над его душой. Я позвоню, чтобы Хозита отвела тебя в твои покои.

Хозита оказалась пожилой женщиной с довольно-таки суровым лицом, но улыбка совершенно преображала его, а она много улыбалась, наблюдая первую реакцию Рэчел при виде ее спальни.

Сама кровать была очаровательна: четыре резные колонны и масса тугих белоснежных кружевных оборок, свисавших до самого ковра на полу. Солнечный свет, заливший комнату, просачивался сквозь бледно-розовые шелковые занавески. Каждое окно было обрамлено спускающимися до пола шторами из тяжелого кружева, подхваченными шнурами того же цвета. Ковер и стены были почти одного оттенка нежно-абрикосового цвета. Рэчел пришлось принять помощь служанки, когда она снимала джинсы и рубашку и переодевалась в отделанный кружевом красивый пеньюар. Хозита показала ей платья, о которых говорила раньше сеньора. Было ясно, что горничной больше нравится белое шифоновое с широкими рукавами классического фасона, и она разочаровалась, когда Рэчел отрицательно покачала головой. В данных обстоятельствах она вовсе не собиралась появляться внизу одетой в девственно белый цвет, чтобы на нее цинично смотрел Витас.

В конце концов она выбрала темно-синее в мелкий белый горошек типично испанское по фасону платье, с широкой юбкой и приспущенными плечами. Длина ей подходила, но в талии она, видимо, была потоньше Хуаниты, и Хозита унесла его, чтобы убавить, где нужно.

Рэчел залезла в постель и постаралась успокоиться. Радушный прием сеньоры способствовал тому, что она немного отогрелась изнутри, но для Речел гораздо нужнее были бы сейчас руки Витаса, обнимающие ее.

Ее пугала его холодность.

“Даже насмешки было бы легче переносить от него”, — подумала она. — Или страсть, от которой она раньше так старалась укрыться. “Неужели его так сильно переменило мое поведение в Диабло после того, как мы выбрались из шахты?” — гадала Рэчел. Спутанные мысли все кружились и кружились у нее в голове.

“Сеньора права, — подумала она засыпая. — Я устала. Я совершенно измождена. И завтра все покажется мне другим”.

Но на следующий день ничто не изменилось. И еще через день, и через неделю тоже.

Рэчел казалось, что она живет во сне. Она стояла, как робот, когда маленькая смуглая женщина подкалывала, прикладывала и накручивала бесконечные ярды кремового шелкового шифона, тонкого и воздушного, и закрывавшего ее почти с головы до ног. Она гуляла в саду у фонтанов. Она навещала Марка, пока он был вынужден сидеть в своей комнате по приказу докторов. Она беседовала с сеньорой. Она плавала в бассейне, наряженная в бикини Хуаниты, переделанное для нее Хозитой. Она загорала. Она переодевалась к обеду и спускалась по лестнице в салон, где ее ждала сеньора и все возраставшее количество родственников, приглашенных на венчание Витаса. После обеда она сидела и, спотыкаясь, пыталась вести беседы по-испански, беседы, затевавшиеся специально для того, чтобы она, Рэчел, получше овладела испанским языком. И все время она старалась не смотреть в противоположную сторону комнаты, где сидел Витас. А когда маленькие часы, стоящие на пристенном столике, отзванивали десять часов, она поднималась, получала прощальный поцелуй от сеньоры и шла к двери, у которой ее ждал Витас, чтобы поцеловать ей руку, а потом поспешно и холодно прикоснуться губами к ее щеке.

Когда это произошло в первый раз, она почти не поверила своим глазам. Ведь он же сказал в Диабло, что далеко не считает ее долг оплаченным. Она, как во сне, поднялась в свою спальню и позволила круглолицей девушке, с беспокойством ожидавшей ее, помочь ей снять платье и надеть ночную сорочку из тончайшего кружева. Потом она долго лежала в темноте, глядя в пространство и изо всех сил желая, чтобы он оказался с ней рядом. Даже когда весь дом уже уснул, она все еще ждала его.

Но дверь ее спальни оставалась закрытой и не только в ту ночь, но и в каждую из последующих. Он вообще не подходил к ней близко. Днем, в тех редких случаях, когда она его вообще видела, он был с ней холодно предупредителен. Она догадывалась, что так он относится ко всем гостям. Она сама имела возможность наблюдать, как он окружал той же самой предупредительностью бесчисленных милых кузин и суровую тетушку из Магдалены.

Но большую часть времени он отсутствовал. Сеньора объяснила, что Витас очень занят делами.

— Он работает вдвое больше обычного, чтобы после свадьбы иметь возможность посвятить все время своей очаровательной невесте.

Очаровательная невеста с усилием улыбнулась в ответ и мрачно подумала: собирается ли он вообще обращать на нее внимание в будущем.

И все же она не могла отрицать, что он очень внимателен и заботлив. Витас устроил так, что его друг — дипломат, живущий в Лондоне, — навестил сэра Жиля и, лично во всем убедившись, сообщил им, что ее дед, хотя и беспокоится о внуках, выздоравливает и довольно быстро. Ее багаж был доставлен из Асунсьона, и гардероб ее значительно пополнился во время двух продолжительных экскурсий по магазинам Боготы, устроенных сеньорой.

Казалось, дни ее были заполнены и в то же время они оставались совершенно пусты. И поняв, что уже меньше, чем через неделю она встанет у алтаря семейной церкви и обвенчается с человеком, который становится для нее все более и более незнакомым, она едва сдержала панический крик.

Ей не к кому было обратиться за помощью, даже к Марку она не могла прийти и просто поговорить с ним. Брат очень быстро оправился и научился передвигаться с помощью костыля. Он подружился с одним из кузенов Витаса, молодым человеком его же возраста, но вдвое самоувереннее его, по имени Хайме, разделявшим страсть Марка к автомобилям и гонкам с предельной скоростью. Теперь Марк носился с ним по окрестностям Вивавиченцио по грунтовым дорогам или сам ездил в город. Вдвоем они объехали все обширное поместье.

Рэчел однажды отправилась с ними, но ей не доставила удовольствие эта поездка, потому что манера вождения Хайме ее вовсе не устраивала. Но она подумала, что ей могли бы полюбиться бесконечные, покрытые колышущейся травой, пастбища, тянущиеся на многие мили, если бы их показывал ей ее любимый. Но Витас не предлагал ей показать ранчо, а она была твердо настроена не просить его об этом. Из разговоров с Хайме и другими она узнала, что он не только занимается разведением крупного рогатого скота, но имеет широкие интересы в промышленности, о чем он ей никогда не говорил. С болью Рэчел думала, что, чем больше она узнает о нем, тем менее знакомым он ей кажется. И, однако, очень скоро она будет принадлежать ему в самом интимном и глубоком смысле.

“Так не должно больше продолжаться”, — говорила она себе. Она не может быть его женой и оставаться совершенно исключенной из всего, что имеет для него значение. Не может же он требовать, чтобы она превратилась в послушную колумбийскую жену без единой мысли в голове, кроме как о последней моде и о том, как удержать мужа от измен…

Это мучило ее более всего. Каждый раз при воспоминании о фотографии, которую она видела у Марии, боль, как нож, впивалось ей в сердце. Рэчел казалось, что она смотрела на себя, изголодавшуюся, молящую о тепле и любви, которые никогда уже не будут ей принадлежать.

Ей хотелось остаться с ним вдвоем, хотелось пойти к нему и рассказать о своих сомнениях, своей неуверенности, почувствовать, как его руки обнимут ее.

Он все еще хочет ее, — мрачно думала Рэчел. — Или, во всяком случае, он так ей сказал в Диабло. А может и этого уже нет. Так или иначе, но ей необходимо выяснить все прежде, чем они совершат непоправимое и не разрушат обе свои жизни.

Она выбрала утро, когда была уверена, что он — в своем кабинете, в задней части дома. Дверь кабинета была приоткрыта, и она с замиранием сердца увидела, что он там один и укладывает какие-то бумаги в дипломат. Лицо его было замкнутым и довольно грустным, когда он склонился над массивным резным столом.

В первый момент он не заметил Рэчел, и ей пришлось тихонько кашлянуть, чтобы привлечь его внимание. Голова Витаса моментально поднялась, и девушка увидела, как удивленно изогнулись его брови.

— Неожиданная честь, querida, — протянул он. — Ты чего-нибудь хочешь?

Рэчел очень хотелось ответить: “Да, тебя”. — Но слишком уж чужим он теперь казался ей для такого ответа. Она медленно пошла вперед, не сводя глаз с его лица. Несмотря на холодно-вежливую манеру поведения и строгие костюмы, которые он носил в последнее время, черная повязка на глазу придавала ему явно отчаянный вид.

— Я хотела поговорить, — сказала Рэчел. — Мне кажется, я так мало тебя вижу в последние дни.

Он взглянул на часы.

— К несчастью, мне необходимо сейчас уходить. У меня назначена деловая встреча. Но я польщен… и удивлен, что ты ищешь встречи со мной. Не так давно ты сказала, что не желаешь меня больше видеть.

Она неловко повела плечами.

— Ну, это было тогда. Но ведь мы собираемся пожениться, не так ли? — Она попыталась улыбнуться. — Вряд ли я буду в состоянии избегать тебя, и нам придется встречаться хотя бы иногда, когда ты будешь моим мужем.

Он насмешливо посмотрел на нее. — Как это верно. Так значит, ты пришла сюда из-за этого, правда, Ракиль? Выяснить точно, какие требования я намерен предъявлять, когда стану твоим мужем?

— Нет, — возразила она. — Вовсе не то. Я просто хочу поговорить… чтобы узнать тебя, — добавила она тихо.

Он застегнул замок дипломата.

— И снова ты мне льстишь. И все же есть некоторые люди, которые могли бы сказать, что мы уже… знакомы гораздо ближе, чем имеют право быть знакомыми неженатые пары.

— Это не то, что я имела в виду, и ты это хорошо знаешь. — Она увидела, как он поднял дипломат и снова быстро посмотрел на часы. — Не позволяй мне задерживать тебя.

— Мы поговорим сегодня вечером, если ты этого хочешь, — сказал он. — Возможно, нам на самом деле пора поговорить. Но сейчас ты должна простить меня.

Он пошел к двери, но когда поравнялся с ней, почти незаметно замедлил шаги, и она почувствовала его задумчивый взгляд, скользнувший по ее лицу, остановившийся на губах. Рэчел почувствовала, как ее качнуло к нему, точно он ее гипнотизировал, — все ее тело потянулось ему навстречу. Ей так захотелось ощутить его губы на своих, его руки на своем теле.

Но это мгновение прошло. Витас дошел до двери, коротко без улыбки поклонился и ушел.

Рэчел, как завороженная, застыла посреди комнаты. Она чувствовала себя брошенной, отвергнутой, одинокой. Она резко повернулась и руками ухватилась за край стола, почти конвульсивно сжимая пальцы, приветствуя боль. По крайней мере, эта боль помогала ей почувствовать, что она еще жива, и что какие-то ощущения ей еще доступны. Ей хотелось броситься на пол и разрыдаться, но она хорошо знала, что надо уйти. Два секретаря, работавшие у Витаса, вероятно, пошли пить кофе, но могли вернуться в любой момент. А у нее не было ни малейшего желания, чтобы ее застали стоящей в одиночестве посреди его кабинета и выглядящей так, будто она может в любой момент потерять сознание. Речел решительно двинулась к двери, когда один из стоящих на столе телефонов вдруг зазвонил. Она не была уверена, внутренний ли это телефон или внешний. Если звонят откуда-то, у нее вряд ли хватит знания испанского языка, чтобы объяснить, что Витаса нет на месте, так же как и ни одного из его секретарей. Но, с другой стороны, это, может быть, важный звонок.

С внезапной решимостью она вернулась и подняла трубку.

Говорил женский голос, теплый и с явным североамериканским акцентом.

— Витас, родной! Планы пришлось переменить. Будет удобнее, если мы встретимся в отеле. — Последовала пауза, как будто она ждала ответа. Потом она спросила резко: — Витас, ты слушаешь?

Рэчел провела языком по неожиданно пересохшим губам и сказала:

— Извините, сеньора. Сеньор де Мендоса уже ушел. Боюсь, что планы придется оставить прежними.

И она осторожно положила трубку.

Рэчел, сгорбившись, сидела на сиденьи машины Хайме. Она все еще не знала, что за внезапное желание заставило ее выбежать через весь дом на свет солнца, где она обнаружила, как Хайме помогал Марку усесться в машину. Они как раз собирались отправиться в Вивавиченцио и были очень удивлены, когда узнали, что она хочет ехать с ними.

— Прыгай. — Марк внимательно смотрел в ее бледное лицо. — Хотя вид у тебя не такой, с каким следовало бы куда-либо ехать, — добавил он с обычной для братьев жестокостью. — А сумку ты возьмешь? Разве ты не захочешь…

— Это неважно, — перебила его она. — Не можем ли мы отправиться сейчас же? Ну, пожалуйста.

Марк и Хайме обменялись удивленными взглядами, и она услышала, как Хайме что-то сказал насчет предсвадебной нервозности.

“Пусть думают все, что угодно, — сказала она себе. — Это не имеет значения. Ничто больше не имеет значения”.

Всю дорогу до Вивавиченцио она просидела молча, безразличная даже к сумасшедшей скорости, с которой они мчались. Она не замечала красоты окружающей природы. Кто-то однажды за обедом сказал, что в поместье прекрасная охота на кабана и оленя. Сейчас ей казалось, что она знает, какие чувства испытывает зверь, за которым охотятся, пока прячется в высокой траве, а нервы его напряжены до предела в ожидании неизбежной насильственной смерти. Может быть, олень был бы рад смертельному удару, может, именно неопределенность и ожидание так ужасны. Она надеялась, что так оно и есть, потому что ее боль была почти невыносимой. И что только заставило ее решить, что пережитое вместе, опасность, которую они делили, могут что-то значить? Он хотел ее и он ею овладел, а теперь готов жениться на ней из-за того, что она может быть беременной, и что ему пора произвести на свет наследника земель Мендосов и их богатств. Но это все. Для него она была просто еще одной женщиной, и его жизнь в дальнейшем пойдет так же, как шла и до их встречи. Она подумала: сколько раз он встречался со своей американской любовницей под прикрытием деловых совещаний.

Неудивительно, что он был так напряжен, когда она предстала перед ним в кабинете! Может быть, его беспокоила совесть. Наконец-то… Он сказал, что им пора поговорить. Возможно, что он хочет говорить именно об этом, дать ей ясно понять, что их брак должен быть построен на его условиях, и что его жена должна будет закрывать на все глаза и не требовать от него верности, на которую он не способен.

Хайме был удивлен, когда она стала расспрашивать его об отелях Вивавиченцио, но выложил ей все, что она хотела знать.

— Их там несколько, — сказал он. — Но отель Попайан самый популярный у туристов и самый дорогой.

Марк же сказал с ноткой раздражения:

— Тебе не нужен отель, детка. Хайме и я накормим тебя лэнчем. Есть тут местечко, где, как он говорит, подают самые вкусные томале в Лляносе.

— Возможно, я и встречусь там с вами попозже, — ответила она. — Но сначала мне… надо кое-что сделать.

— Уж не в магазины ли опять? — простонал Марк. — Я рад, что это Витасу приходится оплачивать твои счета.

— На этот раз, — прервала она брата, — ему ничего не придется платить.

В фойе Попайана царила прохладная — из-за множества кондиционеров — роскошь. Вокруг столов сидело множество людей, и Рэчел с трудом отыскала свободное местечко за огромным экзотическим растением. Растение это сплошь было покрыто цветами, и от их запаха она испытывала головокружение и даже легкую тошноту.

И еще она чувствовала себя не совсем нормальной. В конце концов, она ведь даже не знала, тот ли это отель. Возможно, что и в других сдаются комнаты для нетерпеливых любовников. Не могла же она спросить у дежурного, находится ли Витас в отеле, и если да, то в каком номере.

И тут она его увидела. Он спускался по лестнице не один, держа ее нежно за руку. Это была женщина с фотографии, но выглядела она совсем по-другому. Рэчел сразу заметила это. Во-первых, она улыбалась. Лицо ее было счастливо и расслаблено, и чувствовалось в ней какое-то роскошное удовлетворение, которое невозможно было бы скрыть. Так же, как элегантный наряд будущей матери не мог скрыть ее явной беременности.

Рэчел сжалась в своем кресле. Все оказалось гораздо хуже, чем она ожидала, что вообще могла представить себе. На одно жуткое мгновение ей показалось, что они собираются подойти к столикам и сесть за один из них. Тогда он поднимет голову и увидит Рэчел, сидящую напротив.

Но хотя бы от этого она была избавлена. Но больше ни от чего. Женщина говорила совершенно отчетливо, не видя причины скрывать свои чувства.

— Витас, я так счастлива. Счастливее, чем я даже могла мечтать. Но будет ли это продолжаться?

В его голосе не было никакой насмешки — только нежность и забота:

— Это будет продолжаться столько, сколько ты захочешь, Вирджиния, дорогая. Всегда помни об этом. Счастье в твоих руках.

Рэчел наблюдала, как они дошли до двери. Там они постояли, но на этот раз она была слишком далеко, чтобы слышать их голоса. Наконец, эта женщина, Вирджиния, рассмеялась, а Витас, тоже улыбаясь, поднес к губам ее руку. Он вышел на улицу, а женщина вернулась одна, тихонько напевая про себя что-то. Она прошла мимо стола, за которым сидела Рэчел. На мгновение их взгляды встретились — безразличный, безмятежный взгляд Вирджинии, исполненный спокойствия и радости, и растерянный — Рэчел. Потом Рэчел заставила себя отвести глаза и наклонилась, чтобы налить себе чаю, который совершенно не хотела пить — не просто не хотела, но не была в состоянии проглотить хотя бы каплю.

Рэчел закрыла чемодан и в последний раз осмотрела комнату. Она не оставила ничего, что принадлежало бы ей самой, но и не взяла ничего другого. Все вещи, когда-то принадлежавшие Хуаните, которая должна завтра приехать на церемонию венчания, и с которой она теперь уже никогда не встретится, висели в шкафу вместе с теми, которые входили в роскошное дорогое приданое, с такой радостью купленное для нее сеньорой де Мендоса.

Осталось только одно-единственное. Она расстегнула медальон, переданный ей Витасом в Диабло, и положила его на прикроватный столик, где его невозможно было не увидеть. Она не оставляла ни записки, ни объяснений. Возможно, и следовало бы сделать это, но она не знала, как и начать.

“Так лучше, — говорила она себе. — Просто убраться из его жизни”.

Она была не в состоянии оставаться и ждать дальнейшей еще большей боли.

Всю обратную дорогу от Вивавиченцио, пока Марк болтал с Хайме, Рэчел обдумывала, что ей делать дальше. Она знала, что на машине можно добраться до Боготы приблизительно за три часа, и что Хайме редко забирает ключи из своей машины. Она обычно оставалась стоять Во дворе. Следовательно, ей надо только дождаться, когда все в доме уснут, потихоньку спуститься и выйти из дома, чтобы воспользоваться этой машиной. Она может оставить ее в одном из гаражей в Боготе, и попросить вернуть ее Хайме, или хотя бы сообщить ему, где находится его машина.

Мысль о возвращении в Англию и о неизбежных объяснениях с дедом мало ее согревала, но ничего другого не оставалось. Посвятить в свои планы Марка она тоже не могла. Вероятнее всего, брат заявил бы ей, что она сама во всем виновата, раз связалась с таким человеком, как Витас де Мендоса. Теперь она начинала думать, что он был бы прав, говоря так.

Она старалась заставить себя думать именно так, старалась заставить себя рассердиться за ту боль, которую он причинил ей, потому что знала — спасение для нее только в гневе, в ненависти. Она не могла стать его женой и делать вид, что не замечает его измен.

Теперь она ни сколько не сомневалась в том, что связь его с Вирджинией установилась надолго, и что он не откажется от нее. Тем более, что приходилось еще думать о будущем ребенке. Рэчел болезненно глотнула. По крайней мере, теперь она знала, что у нее самой ребенка не будет. Она не носит ребенка Витаса, как это произошло с другой женщиной. Она подумала: бросила ли та своего мужа? Возможно, она уже ожидает развода, и, если Рэчел уберется с их дороги, Витас сможет жениться на Вирджинии.

Она подавила рвущееся рыдание. Она должна заставить себя понять, что ей еще повезло. Какая бы сложилась жизнь у нее с Витасом, если бы она вовремя не узнала правду насчет Вирджинии? Они жили совершенно по-разному, были совершенно непохожими людьми, не говоря уже о других вещах. Он увидел ее и захотел на некоторое время, но это вовсе не может быть основанием для постоянных и крепких, по-настоящему близких, отношений, какие необходимы ей. Напрасно она позволила себе поверить, что раз он сделал ей предложение, значит хочет быть с ней вместе, что она ему нужна по-настоящему. Она почти уже поверила, что ее собственная любовь может совершить чудо и превратить ее смуглого любовника-пирата, этого миллионера, бизнесмена и плейбоя в любящего мужа. Значит, она была просто дурой.

Речел приоткрыла дверь спальни и осторожно выглянула в коридор. Не было слышно ни звука. Она не спустилась обедать под предлогом головной боли. Ведь утром Витас обещал поговорить с ней, а она знала, что не сможет перенести эту встречу и разговор с ним. Она попросила, чтобы ее не беспокоили, и ее желание было выполнено.

Пробираясь на цыпочках по галерее к лестнице, она пожалела, что не может проститься с сеньорой де Мендоса.

Добравшись до основания лестницы, Рэчел почувствовала, что вся дрожит. Она неслышно прошла через холл к парадной двери и с удивлением обнаружила, что дверь была не заперта. Она повернула массивную ручку и тихонько вышла. Она уже сделала первые два шага, как вдруг услыхала шум приближавшейся машины. Рэчел застыла на месте. Бежать с тяжелым чемоданом в руке она не могла, просто бросить его тоже было невозможно и не было времени спрятать его так, чтобы его не заметили. Она растерянно огляделась, но мощный свет фар уже выхватил ее из темноты. Машина въехала под арку и остановилась у самого крыльца в нескольких ярдах от Рэчел, застывшей с глазами, расширившимися от ужаса. Она уже ничуть не сомневалась в том, кто был за рулем.

Витас неторопливо вышел из машины и направился в ней.

— Интересно, куда это ты направляешься? — В его голосе клокотал гнев.

— Я теперь отлично все знаю, — ответила она. — И потому возвращаюсь в Англию.

— Можно спросить почему?

Она пожала плечами.

— Я получила утром письмо от своего агента, — сообщила Рэчел. — Мне сделано потрясающее предложение на роль в новой пьесе. Это — шанс, который нельзя упускать. Потому я принимаю предложение.

— А как насчет более раннего обязательства — передо мной?

— Не думаю, что ты предлагал это всерьез. Я хочу сказать, — поправилась Рэчел, — что в этом больше нет нужды. Наверное, мне следовало сообщить тебе еще утром, успокоить тебя. Ребенка не будет, так что можешь за меня не беспокоиться больше.

— Не беспокоиться, — тихо повторил он. — Из всех грубых и жестоких вещей, которые ты мне наговорила, эти слова самые жестокие.

— Не смей говорить мне о жестокости! — воскликнула Рэчел.

— Что это значит?

— Не имеет значения, — пробормотала она измученно. — Ничто уже не имеет значения. Пожалуйста, отпусти меня.

Витас тихо выругался, нагнулся, вырвал из ее рук чемодан и отшвырнул его подальше в кусты.

— Ты никуда не едешь, — заявил он. — Без меня ты никуда не поедешь, ты слышишь меня, Ракиль?

Он поднял ее на руки и внес в дом, в салон, где бесцеремонно бросил на один из диванов.

— Как ты смеешь так со мной обращаться! — крикнула она. — Я свободный человек. Я…

— Ты будешь моей женой, — сказал он.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты… ты слышал, что я сказала тебе, Витас? В этом нет больше нужды — нет нужды в притворстве. Я… я не беременна, и, значит, ты можешь сразу отказаться от этого фарса.

— Фарса? — недоуменно переспросил он. — Ты говоришь о венчании со мной, как о фарсе?

— Да, говорю, — крикнула Рэчел. — И в этом фарсе у меня даже не первая роль.

— А это что значит? — медленно спросил он. — Будет лучше, если ты объяснишь мне, Ракиль.

— Я видела вас, — устало проговорила она. — Я ответила на телефонный звонок у тебя в кабинете сразу после твоего ухода, и это звонила она… твоя Вирджиния. Она — женщина с фотографии, верно? Та самая, которую ты возил в Кордильеры?

— Да, — ответил он. — И что из того?

— Тебе даже не стыдно?

— Мне еще надо узнать, почему я должен стыдиться. Ты говоришь, что видела меня. Надо понимать так, что ты поехала за мной в Вивавиченцио из-за этого звонка?

— Да, — призналась она. — И видела вас вместе в отеле. Я видела… какая она. Слышала, что она тебе сказала… о том, как она счастлива. — Она с трудом набрала воздух в легкие. — Ну, так, когда я исчезну, вы сможете быть еще счастливее. Не можешь же ты ожидать, чтобы я вышла за тебя замуж, а потом делала вид, что не вижу, как ты развлекаешься.

Темное лицо его застыло и стало похожим на каменную маску, холодное и далекое, как вершины Андов.

— Ты считаешь, что у меня такие намерения?

— Я не знаю, что мне думать, — отвечала она устало. — Мне просто надо уехать — вернуться в Англию. Здесь меня, в сущности… ничто не держит. А когда я исчезну, ты сможешь жениться на Вирджинии, если этого хочешь.

— Как ты великодушна, даже считаешься с моими желаниями, chica, — протянул он.

Рэчел вздрогнула. Его слова стегнули ее, как плеть.

— Но женитьба на Вирджинии меня мало привлекает. Могу себе представить, что ее муж тоже может иметь некоторые возражения.

— Ее муж? — переспросила она.

— Его зовут Роберт, — холодно сообщил он. — Я знаю его, их обоих, несколько лет. Он устанавливал несколько станков на одной из моих фабрик в Меделине, и в результате мы подружились. Сейчас ведутся переговоры с компанией, которую он представляет, и он приехал в Вивавиченцио для предварительных переговоров со мной перед тем, как говорить с моим советом директоров в Меделине. Сегодня мы должны были встретиться в ресторане во время лэнча, но Вирджиния хотела переменить план, так как у Роберта был небольшой приступ мигрени. Она сказала, что пыталась связаться со мной, но неудачно. Я вернулся в их номер вместе с ней, но Роберт слишком плохо себя чувствовал для делового разговора, и потому я ушел. — Он помолчал. — Не хочешь ли ты знать, чем еще я занимался сегодня?

Рэчел промолчала, и он продолжал:

— Твои глаза и настороженные уши обманули тебя, querida. Вирджиния ждет не моего ребенка. Это ребенок Роберта. Дитя, которого они желали с самого начала их совместной жизни. Верно, она говорила о счастье, потому что не всегда была счастлива. Из-за того, что у них не было детей, она слишком занялась своей карьерой. Придавала ей чересчур большое значение. Потом она винила себя, когда обнаружила, что у Роберта появилась другая женщина. Ей было горько и больно, и она была очень несчастна.

— И она обратилась к тебе? — тихо спросила Рэчел.

— Верно, обратилась ко мне, — насмешливо ответил он. — Но не в том смысле, что ты вообразила себе. Ей было необходимо на время отдалиться на некоторое расстояние и от Роберта, и от всего, что доставило ей столько боли. Она хотела четко все обдумать и решить, что для нее главное в жизни. Я взял ее с собой в Кордильеры, чтобы дать ей возможность сделать это. Но я не занимался с ней любовью ни тогда, ни в другое время. Ей нужен был друг, и я стал для нее другом.

Рэчел отвела взгляд и теперь смотрела на свои стиснутые на коленях руки.

— Но она хотела тебя. Я видела фотографию. Видела, как она на тебя смотрела.

— Ей казалось, что она хочет меня. Она была одинока и думала, что Роберту больше нет до нее дела. — Он сел с ней рядом на диван, рукой приподнял ее подбородок, заставив Речел смотреть ему в лицо. Вокруг рта у него пролегли горькие складки.

— Ты всегда плохо обо мне думала, верно, querida? Неужели ты на самом деле решила, что я добавил бы забот и горя Вирджинии, переспав с нею?

Нет, так она не думала, но почему-то невозможно было сказать ему это, так как это привело бы ее к другому признанию, которого она не собиралась допустить. Пусть лучше считает, что она плохо думает о нем, чем поймет, что она решила так из-за ревности и отчаяния. С самого начала мысль о Вирджинии в его объятиях была для нее кошмаром, хотя она и не понимала тогда, почему.

Она с трудом выговорила:

— Извини… я подумала …

— Ты вообще слишком многое придумываешь, — сказал он сердито. — Ты придумала, что я женюсь на тебе потому, что ты можешь быть беременна. Придумала, что я не дождусь того момента, когда женюсь на тебе, чтобы начать тебе изменять. Наконец, придумала, что я позволю тебе уйти из моей жизни. Ну, так ты ошиблась, querida, ошиблась по всем трем пунктам. И не лги мне о чудесном предложении, которое ты получила. Вся почта, приходящая в этот дом, прежде всего проходит через мои руки, и я прекрасно знаю, что такого письма не было. Я не совсем дурак.

— Я тоже не дура. — Глаза у нее были полны слез, но ей уже было все равно. — Я… я может и ошиблась насчет Вирджинии, но были другие женщины. Этого ты не можешь отрицать.

— И не собираюсь. — Он гордо выгнул брови. — Ты что на самом деле ожидала, что я жил, как монах, до того, как появилась в моей жизни ты?

— Ничего я не ожидала, — измученно ответила она. — Я не знаю тебя, разве ты не видишь этого? Я ничего не знаю о тебе, — продолжала она в каком-то ужасе. — Ничего!

“Кроме того, какой ты любовник, — подсказал ей внутренний голос. — Кроме твоей силы и тепла и того, каким нежным ты был со мной сначала, а потом стал совсем не нежным”.

— Как странно, что тебе так кажется, — сказал он уныло. — А я с первой минуты нашей встречи чувствовал, будто всегда знал тебя. Всегда ждал, что ты придешь ко мне. Как ты думаешь, почему я поехал за тобой? Потому, что хотел сделать тебя своей любовницей? — Он резко рассмеялся. — Хватало женщин, которым это доставило бы удовольствие, зачем же мне было связываться с той, что постоянно стремилась оттолкнуть меня? Я пошел за тобой потому, что не мог поступить иначе. И если бы Карлос тронул тебя, я убил бы его голыми руками. И если ты бросишь меня, я снова пойду за тобой — в Англию, если это понадобится.

Она не сводила с него глаз, впервые замечая боль и неуверенность, скрывавшиеся раньше за его цинизмом.

— Витас… — всхлипнула она, и в следующее мгновение была в его объятиях, и он целовал ее со страстью, которая окончательно уничтожила все ее сомнения.

— Любимая, — шептал он, — душа моя. Разве ты не знаешь, что я всю жизнь ждал тебя? Малышка моя, глупенькая моя, я же никогда не отпущу тебя.

— Я не знала. — Она и плакала, и смеялась. — Я думала, что ты… просто хотел переспать со мной. Сначала было такое впечатление…

Он усадил ее к себе на колени, крепко обнял. Его рука нежно гладила ее плечо, грудь, шею.

— Может, так оно и было сначала, — признался он. — Все, что я знал, это то, что совершенно сходил по тебе с ума, особенно когда вошел в твою комнату в отеле и увидел тебя спящей, такую прекрасную и такую беспомощную. — Он застонал. — Я целые ночи лежал без сна, мучая себя, представляя себе, как ты выглядела. С самого начала я был уверен, что с тобой это будет совершенно по-другому, но, откровенно говоря, не думал о том, что захочу на тебе жениться. — Его взгляд стал насмешливым. — Это пришло позже, той первой ночью в доме Марии, когда я вошел в нашу комнату и увидел тебя, стоящей у кровати в ночной рубашке Марии.

— Ты был ужасен. — Она смущенно подняла руку и погладила его по щеке. Витас поймал ее и поднес к губам.

— Я был потрясен, — исправил ее он. — Я высидел этот бесконечный ужин с одной мыслью, что наконец-то мы будем вместе в постели. — Он улыбнулся своим воспоминаниям. — Когда Мария вернулась, я полетел через двор, как будто у меня на ногах выросли крылья. Но что же я увидел, открыв дверь? Невесту, любовь моя, — очень молодую, очень прелестную, очень стесняющуюся и невинную. И я почувствовал, что если трону ее хотя бы пальцем, даже если бы ты хотела этого, это будет святотатством и насилием. Я понял, что ты нужна мне как жена, но прежде, чем я мог сказать об этом, я должен был уничтожить Родригеса. Я слишком долго его преследовал, чтобы позволить ему убежать только из-за того, что я влюбился. Кроме того, живой он всегда был угрозой. — Он вздрогнул. — Никогда мне не забыть своего чувства, когда я понял, что ты спустилась в монастырь. Мне пришлось поставить на то, что его жажда завладеть изумрудами Диабло перевесит другие побуждения, например, удовольствие медленно убить тебя у меня на глазах.

— Изумруды, — тихо сказала она. — Ты нарочно разрушил шахту?

— Так лучше, — сказал он безразлично. — Мой отец умер, защищая их. Я не готов нести такую ответственность. Слишком много жизней было потеряно за века.

— Но когда все закончилось, когда ты просил меня выйти за тебя замуж, — медленно проговорила Рэчел. — Ты был так холоден. Ты заставил меня думать, что важна была только возможная беременность.

— Ты так сердилась на меня, слишком сердилась, чтобы выслушать то, что я хотел тебе сказать на самом деле, — сухо возразил он. — Да и сам я немного сердился.

— Но ты продолжал быть таким же холодным, — возразила она. — Я думала, что… после того… что между нами произошло… ты больше меня не хочешь. Что ты женишься на мне только из… чувства долга.

— Не хочу тебя, жизнь моя? — Губы его надолго припали к ее губам так, что у нее закружилась голова. — Не было ни часа ни днем, ни ночью, когда я не жаждал бы тебя, как заблудившийся в пустыне жаждет глотка воды.

— Тогда почему… — начала она.

Но он нежно приложил палец к ее губам, заставляя ее молчать.

— Потому что теперь ты моя невеста, — просто сказал он. — Моя будущая жена. Моя мать простила нас за тот единственный раз, но ясно дала понять, что все остальное время до свадьбы надо избегать и тени скандала. И я решил, что единственная возможность удержаться для меня — это быть от тебя подальше.

Она шаловливо посмотрела на него снизу вверх.

— Тогда, значит, хорошо, что нас сейчас никто не видит?!

— Вот именно. — Он улыбнулся ей в ответ. — А завтра я собираюсь сказать маме, что наше венчание должно состояться на следующий день, потому что именно послезавтра я собираюсь начать медовый месяц, в любом случае — будем ли мы к тому времени женаты или нет.

— Боюсь, что она на нас рассердится, — мечтательно протянула Рэчел. — Мое приданое еще не готово.

Он ухмыльнулся.

— Твоя одежда меня нисколько не волнует, куда важнее — ее отсутствие… Я отвезу тебя в Рио на первые несколько дней, и там ты сможешь купить все, что тебе понадобится. А потом мы поедем в Англию и навестим твоего деда.

— А потом?

— Потом вернемся домой. — Он обнял ее еще крепче. — Моя страна так не похожа на твою, любимая. Сможешь ли ты когда-нибудь считать ее родной и мой дом своим?

Она обняла его за шею, притянула его вниз, к себе. Витас везет ее в Англию, хотя и не ее так нетерпеливо ждет дед, а Марка. Но больше эта мысль уже не доставляла ей боли.

— Дом, родной мой, это там, где ты, — нежно сказала Рэчел и поцеловала его.

РОМАН ДЛЯ ОТДЫХА

САРА КРАВЕН

Пламя Дьявола

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Мужское достоинство (исп.).

2

Лагерь (исп.).

3

Хижина.

4

Хижина.

5

Девочка.

6

Пожалуйста.

7

Дорогая.

8

Дорогая.

9

Алкогольный напиток.

10

Что случилось, сеньорита?

11

Моя сорочка.

12

Добрый день, сеньорита. Как отдохнули?

13

Хорошо, спасибо.

14

Где сеньор?

15

Нет, сеньорита, пожалуйста.

16

Дайте мне, сеньорита.

17

Моя любимая.

18

Ради Бога.

19

Жениху.

20

Девочка.

21

Девчушка.

22

Друг.

23

Англичанка.

24

Дорогая.

25

Девочка.

26

Дорогая.

27

Любимая.

28

Моя любимая.

29

Любимая, самая дорогая.

Content

Сара Кравен
Пламя дьявола

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Примечания