Франк Тилье

Проект «Феникс»

© 2011, Fleuve Noir, Département d’Univers Poche

© Василькова Н., перевод на русский язык, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО “Издательская Группа “Азбука-Аттикус”, 2013.

Издательство Иностранка®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Эстебану и Тристану,

которые, подобно миллиардам других муравьев, вносили свою скромную лепту в великое строительство под названием Эволюция

Живые организмы существовали на Земле, не зная для чего, более трех тысяч миллионов лет, прежде чем истина осенила наконец одного из них.

Ричард Докинз. Эгоистичный ген[1]

…Разум стремится объять не только то, что можно и нужно делать, но и то, что делать можно, но верней всего не нужно.

Умберто Эко. Имя Розы[2]

Моим читателям

Меня часто спрашивают, откуда я беру темы своих книг. Может быть, они появляются из хроники происшествий? Или возникают, когда я любуюсь пейзажем? На углу улицы или при взгляде на журнальную страницу? Откровенно говоря, я и сам толком этого не знаю. У меня нет ни тайн, ни методов. Я верю скорее в щелчок, в случай: как будто видишь круговерть листьев, сорванных с ветвей и несомых бурей, и вдруг – бац! – различаешь среди многих один, тот, который подлетит и прилепится именно к твоей щеке.

Я уже больше двух лет обдумывал вторую книгу дилогии о жестокости, когда попал – ну, скажем, не случайно – на доклад, посвященный проблемам эволюции. Среди прочего докладчик рассказал нам, что однажды Чарльз Дарвин получил от кого-то из своих знакомых мадагаскарскую орхидею, научное название которой Angraecum sesquipedale, а разговорное – «Звезда Мадагаскара». У цветка оказался необычайно длинный – двадцать пять – тридцать сантиметров – шпорец, на самом дне которого собирался нектар. Ни одна из известных Дарвину бабочек не обладала хоботком, который позволил бы проникнуть на такую глубину. Но каким же тогда образом опылялся этот цветок – ведь без опыления «Звезда Мадагаскара» была бы обречена на вымирание? Дарвин предположил, что на острове должна существовать бабочка с хоботком длиной до тридцати сантиметров – бабочка, способная достать нектар со дна шпорца этой орхидеи. Сорок один год спустя на Мадагаскаре была обнаружена бабочка, получившая в честь предвидения Дарвина символическое название Xanthopan morgani praedicta[3]: длина ее хоботка действительно двадцать пять – тридцать сантиметров.

Это произвело на меня глубочайшее впечатление, и я подумал, что здесь наверняка найдется материал для книги. И погрузился в биологию, эволюцию, генетику, попутно размышляя над сюжетом, с которым вам предстоит познакомиться. Алхимия слов сделала остальное.

В этой книге на сцену вновь выходят Люси Энебель и Франк Шарко. Их история не закончилась на последней странице «Монреальского синдрома», ведь в самом конце их ожидало весьма неожиданное событие. Но специально для новых читателей хочу подчеркнуть, что если персонажи остались прежними, то история, излагаемая здесь, никак не связана с предыдущей.

А теперь мне остается только пожелать вам всем приятного чтения.

Пролог

Август 2009 года

В тот день не должно было быть хорошей погоды.

И не должно было быть у людей на этой земле права смеяться, бегать по пляжу и дарить друг другу подарки. Кто-то или что-то должно было им помешать. Нет, не имели они права ни на счастье, ни на беззаботность. Потому что там, в комнате-холодильнике, находившейся в самом конце лабиринта ужасных коридоров, под лампами дневного света лежала девочка и мерзла.

Теперь она всегда будет мерзнуть. Всегда.

Согласно официальному сообщению, неопознаваемое тело девочки – предположительно от семи до десяти лет – было найдено вблизи дороги регионального значения, между Ниором и Пуатье. Когда новость дошла до лилльской бригады криминалистов, Люси Энебель, даже не разузнав точно, при каких обстоятельствах обнаружили труп ребенка, сразу понеслась туда. Больше пятисот километров на чистом адреналине, несмотря на усталость, на нестерпимую душевную боль, на терзающий ее страх перед непоправимым, с одной стучащей в голове фразой: «Господи, только бы не одна из моих дочек, Господи, пожалуйста, только бы не одна из моих дочек!» Люси, которая никогда не знала молитв, которая забыла запах свечей и ладана, истово молилась. Она отчаянно надеялась, что там окажется другой ребенок, другая девочка, которая исчезла, но не успела попасть в полицейские сводки. Может быть, ту девочку похитили вчера. Или сегодня. И тогда несчастными станут другие родители, не она.

О, пожалуйста, только не она!

Люси снова и снова убеждала себя: речь о совсем другом ребенке. Не важно, что от Сабль-д’Олон, места, где пропали Клара и Жюльетта Энебель, до места, где нашли тело, довольно близко, – это просто дело случая. И то, что между исчезновением девочек и моментом, когда она ступила на парковку Института судебной медицины Пуатье, прошло всего пять дней, – тоже случайность.

Другой ребенок… Но тогда почему Люси здесь, совсем одна, так далеко от дома? Тогда почему резкая кислота то и дело подкатывает к горлу и кажется, что ее вот-вот вырвет?

Конец дня, а асфальт обжигает сквозь подошвы. Воздух насыщен парами этого расплавленного асфальта, пахнет разогретой резиной – отрава, а не воздух. Отпуск 2009 года – время, проведенное в аду. В ее личном, ее частном аду. А ведь самое худшее еще впереди. Оно впереди, вместе с ужасным словом, которое стучит у нее в голове: «неопознаваемое».

Девочка, которая там лежит, это не моя дочка, это не одна из моих близняшек.

Люси снова взглянула на дисплей мобильника, открыла «входящие», хотя отсутствие конвертика в нижней части маленького экрана указывало, что сообщений не поступало. Но вдруг в пути были проблемы с сетью, вдруг она прямо сейчас получит срочное сообщение: Клару и Жюльетту нашли, девочки чувствуют себя хорошо и скоро вернутся домой, к своим игрушкам.

За спиной хлопнула дверь грузовичка, и она, вздрогнув, вернулась к реальности. Сообщений не было. Люси положила сотовый в сумку и направилась к зданию. По институтам судебной медицины она могла ходить с закрытыми глазами – все они были устроены одинаково. Напротив входа приемная и регистратура, на первом и втором этажах лаборатории, морг и прозекторские в подвале – символично: мертвецы не имеют права на солнечный свет.

Осунувшаяся, с потухшим взглядом, лейтенант полиции Энебель подошла к секретарше за справкой. Говорила неуверенно, еле слышно, с трудом подбирая слова. Связки сели после криков, рыданий, бессонных ночей. В журнале регистрации записано, что труп – вот еще одно ужасное слово, от которого сжимается сердце, – доставлен в 18 часов 32 минуты. Вероятно, судмедэксперт уже произвел предварительный осмотр тела, и наверняка сейчас, в эту самую минуту, патологоанатом готовится читать историю последних минут жизни погибшей, исследуя ее плоть изнутри.

Другая девочка. Не Клара и не Жюльетта.

Люси с трудом стояла на ногах, колени подгибались, ее шатало. Она шла по коридорам, держась рукой за стену, шла медленно, словно во тьме, а там, на улице, был разгар лета, люди пели и танцевали. Сложнее всего было смириться именно с этим контрастом: кругом продолжается жизнь, а здесь…

Полминуты спустя она приблизилась к двери с врезанным в створку овальным стеклом. Тут просто воняло смертью, и не существовало никаких средств избавиться от этого жуткого запаха. Люси приходилось вести по таким же мрачным коридорам родителей, братьев, сестер – на «опознание», и многие падали в обморок, еще не увидев тела. В том, что приходишь сюда, уже есть что-то невыносимо бесчеловечное. Что-то противоречащее природе.

Она замерла у стекла, через которое было видно, как по ту сторону двери человек в маске идет к столу из нержавеющей стали. Стола, впрочем, она не видела – просто знала, что такой стол там есть. Сколько раз она переживала подобные сцены, и сколько раз чувствовала при этом, что вот оно – начало нового дела, нового расследования, сколько раз надеялась, что дело будет волнующим, даже необычным, выдающимся. Она была совсем как этот чертов судмедэксперт, для которого мертвый ребенок всего лишь еще один объект изучения и который, вернувшись домой с работы, нальет себе рюмочку и сядет смотреть телевизор.

Но сегодня для нее все иначе. Сегодня она полицейский и потерпевшая в одном лице. Она и охотник, и добыча. И мать у тела мертвого ребенка.

Только не одна из моих дочек. Неизвестная девочка. Чужая девочка. Другие родители скоро будут плакать здесь – на том месте, где сейчас стою я.

Почерпнув в этих заклинаниях немного мужества, Люси взялась обеими руками за дверную ручку, вдохнула так глубоко, как только смогла, и шагнула вперед.

Пятидесятилетний мужчина припарковался в глубине стоянки Института судебной медицины позади фургончика, в котором привезли оборудование. Стратегически удобная позиция: отлично видно, кто входит в здание, кто выходит, а сам не привлекаешь ничьего внимания. Трехдневная, по меньшей мере, щетина, глаза за темными очками с кое-как склеенной и обмотанной скотчем дужкой, лоб в мелких капельках пота – незнакомец смахивал на злоумышленника. Эта жара, эта проклятая жара, как она давит, до чего липкий, плотный воздух… Не переставая обдумывать ситуацию, он приподнял очки, вытер носовым платком веки. Что лучше: пойти туда первым и первым узнать, что там с телом девочки, или подождать, пока выйдут ребята из судебной полиции, присутствовавшие при аутопсии, и расспросить их?

Притулившись на заднем сиденье своей машины, Франк Шарко массировал виски. Долго-долго. Сколько же часов он не спал? С каких пор по ночам он только ворочается в постели с боку на бок, съежившись под одеялом, как провинившийся мальчишка? Из радиоприемника лилась тихая музыка, в открытые окна врывался не легкий ветерок, а все тот же удушающе-жаркий воздух, веки сами собой опускались, голова клонилась набок, но, не дав ей соприкоснуться с подголовником, он рывком вернулся в вертикальное положение – телу хотелось спать, мозг не давал ему заснуть.

Комиссар полиции из Центрального управления по борьбе с преступлениями против личности плеснул из бутылочки на ладони теплой минеральной воды, провел мокрыми ладонями по лицу и вышел из машины немного размяться. От жаркого воздуха одежда еще сильнее прилипла к телу. Франк казался себе идиотом. Он мог войти в институт, предъявить служебное удостоверение с трехцветной полосой, ему разрешили бы присутствовать при вскрытии. Он получил бы сведения из первых рук, все было бы сделано на автомате, профессионально. Если ты двадцать пять лет работаешь в полиции, и двадцать из них – «на земле», сколько раз ты уже видел останки, искромсанные остро заточенными инструментами судмедэксперта? Двести? Втрое больше?

Но только не детей: он больше не мог видеть, как вскрывают детское тельце, как сверкает скальпель над хрупкой, неестественно белой детской грудью. Будто поцелуй Зла. До чего же ему нравилось встречаться глазами с малышками Энебель – там, на пляже. Они игра ли в мяч, бегали по лужам, а их мама наблюдала за ними нежным взглядом. Это были каникулы, это была беззаботность, это было простое счастье на четверых. А потом, Господи, потом голубоглазые двойняшки пропали. Пропали из-за него.

Почти неделю назад.

Одна из самых долгих, самых мучительных недель после того, как не стало его собственной семьи.

Что покажет вскрытие, что покажут биологическая, токсикологическая экспертизы? Какими дьявольскими письменами покроется белая бумага, которую выплюнет лабораторный принтер? Шарко знал наизусть маршрут смерти, его неумолимую последовательность внутри полной непоследовательности. Он понимал, что даже после смерти человеческое существо не находит упокоения ни в руках полицейских, ни в руках медиков до тех пор, пока не закончится следствие по делу об убийстве. Мгновение назад это тело было полно жизни – и вот оно уже просто предмет, не более чем объект исследования. Франку претило подобное отношение. А если говорить о людях, способных убить ребенка… Комиссар сжал руки так, что фаланги пальцев побелели.

Поблизости зарокотал мотор, и Шарко сообразил: кто-то паркуется. Спрятался за фургончик и минуты две переминался с ноги на ногу, даже через подметки ощущая жар асфальта. Все суставы хрустели, как сухое дерево. Не выдержав, он вернулся в свою старенькую машинку. Он чувствовал себя совершенно больным, прямо-таки на пределе сил, но боролся, боролся…

Но тут, почти в ту же секунду, показалась она, и все внутри него окончательно рассыпалось на кусочки. Джинсы, серая, не заправленная под пояс майка, кое-как собранные в конский хвост волосы. Небесно-голубые глаза уже не освещают лицо. Люси Энебель напоминала сейчас выцветшее, поврежденное полотно великого мастера, как и он сам, наверное. Видеть ее такой, видеть, как она пошатывается, словно ноги отказываются ей служить, было нестерпимо больно.

Значит, она тоже в курсе, она узнала сразу же. Она же следила за сводками, следила за всеми бригадами криминалистов, которым поручались дела, связанные с детьми, сама звонила, и ей звонили. И она примчалась сюда по первому же сигналу. Только, черт побери, что Люси собирается делать здесь, в этом склепе? Присутствовать при вскрытии собственного ребенка? Даже он, Шарко, тогда, много лет назад, не решился участвовать в посмертном изучении его малышки Элоизы. Такое хуже, чем проглотить гранату с выдернутой чекой.

Он не решился, а как же мать, любящая мать, как она найдет в себе силы на подобное? Откуда эта потребность в страдании, это желание снова и снова разжигать в себе ненависть? А если сейчас погибла неизвестная девочка? Тогда Люси Энебель обречена ездить из морга в морг, искать своих дочерей до тех пор, пока сама не сгорит на медленном огне? А если она найдет одну, а вторую нет? А если вторая не найдется никогда? Как тут не сойти с ума?

Он сидел, вцепившись в руль, и думал, что теперь делать. Идти за ней? Оставаться здесь и ждать, пока она выйдет? Но разве, когда пьяная от горя, полумертвая Люси выйдет оттуда, он усидит на месте, разве он сможет не броситься к ней? Не прижать ее к себе изо всех сил, не шепнуть на ухо, что когда-нибудь черная полоса кончится и все пойдет лучше, гораздо лучше?

Нет. Никакого другого решения нет и быть не может: он должен бежать. Он слишком любит эту женщину.

Он повернул ключ в замке зажигания и выехал со стоянки.

Он двинулся в направлении Парижа.

Когда зловещий силуэт Института судебной медицины исчез из зеркала заднего вида, Шарко понял, что, скорее всего, они больше никогда не встретятся.

Никогда в жизни его не терзали такая печаль и такая ненависть.

Скорее, скорее, плевать на головную боль, плевать на обжигающие слезы и даже на детские ручонки, скребущиеся где-то внутри. Скорее, скорее отсюда – от этого места, отмеченного печатью смерти. Люси ничего не ела, ничего не пила, ее тошнило. Она действовала на адреналине, на нервной энергии, неслась, не обращая внимания на ограничения скорости. Фонари на обочинах шоссе мелькали, сливаясь в светящиеся линии. Если она врежется в парапет, – что ж, тем лучше! Гнать, гнать на бешеной скорости, рулить до полного изнеможения, оставляя позади себя километр за километром, чтобы не думать, никогда больше не думать. Но, несмотря ни на что, образы сами собой всплывали и затопляли память. Люси видела перед собой маленькие, чересчур маленькие для таких огромных прозекторских столов тела под не дающей тени хирургической лампой, слышала веселое позвякивание инструментов…

Пусть этого не случится. Пусть не падет на нее это проклятие: опознать собственное дитя. Одну из своих дочек, своих близняшек. Этих источников жизни, которые она носила в себе, которые были с ней восемь лет. Они были с ней всегда – днем и ночью, когда болели и когда веселились на школьных праздниках, и каждую их черточку, каждую самую крошечную подробность лица и тела, скрытую от любых других глаз, она знает наизусть.

Кровь от крови ее.

Надо набраться терпения, теперь секунды, подобно медленному яду, потекут по ее жилам, а там, в конце пути – страшное. Либо ее мертвая девочка, одна из двух, либо обе ее девочки еще в руках палача. Ужас или ужас из ужасов.

Какое чудовище их похитило? Зачем? Девочки пропали на пляже Сабль-д’Олон, когда отправились покупать мороженое. Меньше чем за минуту растворились в толпе. Несчастный случай или за ними давно следили? С какой целью? Люси не переставая прокручивала в голове всевозможные сценарии, один страшнее другого, она уже изнемогала, но конца крутящимся перед глазами кошмарам не предвиделось.

И все это произошло из-за Франка Шарко. Она не желает больше видеть его – никогда в жизни, пусть сдохнет к чертям. Нет, не так: она готова придушить его собственными руками.

Что ждет ее в ближайшее время – ожидание анализов, результатов расследования и поисков убийцы? Какой дьявол мог так сорвать зло на ребенке? Где бы он ни спрятался, хоть на другом конце земли, Люси отыщет его, на это ей сил хватит.

Это не Клара и не Жюльетта. Она там сегодня видела не Клару и не Жюльетту. Это… это совсем другое.

Три часа ночи. За окном ее квартиры в студенческом квартале Лилля застенчиво мерцает лампа. Симпатичная квартирка, всегда полная жизни, разговоров, человеческого тепла. На бульваре перед домом сейчас пусто, светофор подмигнет то красным, то зеленым, то желтым глазом, и в этой монотонности есть что-то от конца света. Люси страшно подниматься к себе. В четырех стенах без Клары и Жюльетты хуже, чем в гробу.

Ее мать, Мари Энебель, держалась на кофе и лекарствах. Сейчас, в три часа утра, эта полная энергии женщина с обесцвеченными прядками в коротких волосах, этот сгусток энергии, казалась постаревшей на десять лет. Из-за работы дочери растить близняшек пришлось ей, она меняла им памперсы, кормила из бутылочек, сидела с ними, когда они болели или когда их мать в ночной засаде подстерегала злоумышленника.

А сегодня – о боже! – сегодня…

Люси замерла в дверном проеме лицом к матери, на скулах обозначились желваки. Если бы она могла сбежать, если бы она могла удрать куда-нибудь далеко, подальше отсюда, и никогда не возвращаться. Идти и идти по длинному песчаному языку, уводящему в океан. Она уже думала о том, что будет завтра, о том, как она станет просыпаться по утрам (если, конечно, научится засыпать) и видеть пустые кроватки в розово-зеленой детской, игрушки, ожидающие, когда их приласкают. Слоненка, которого Жюльетта выиграла на ярмарке. И бегемотика, с которым Клара так любила обниматься. Все эти милые памятные вещи – как разверстые раны.

Поскольку Люси не двигалась, мать сама подошла к ней, обняла – со вздохом, не сказав ни слова. А что можно сказать в такую минуту? Что близняшек в конце концов найдут живыми и все кончится хорошо? Люси, лейтенант полиции, и Мари, мать лейтенанта полиции, – они лучше кого бы то ни было знали, что после сорока восьми часов шансы обнаружить похищенного ребенка живым стремятся к нулю. Так устроена жизнь, такова статистика.

Мари заметила, что дочь сжимает в побелевшем кулаке прозрачный пакет, и сразу поняла. Там была маска, пластиковая пробирка, пара резиновых перчаток, розовый картонный прямоугольник в герметичной упаковке и три стерильных ватных тампона на палочках, какими берут анализ на ДНК.

Дочь прошептала ей в спину:

– Как я сделаю это, мама? Как я с этим справлюсь?

Измученная Мари села на кушетку. Несмотря на то что этой высокой изящной женщине было уже под шестьдесят, она не утратила привлекательности, и даже сейчас, когда все ее существо взывало о помощи, она держалась, держалась…

– Я буду здесь. Я всегда буду с тобой.

Люси, шмыгнув носом, кивнула.

– Ребенок, девочка, на прозекторском столе… Я прокляла ее, я ее прокляла, мама, за то, что она не избавила меня от сомнений. Это не мой ребенок. В глубине души я уверена: это не мой ребенок. Как могла бы одна из моих девочек оказаться там? Как они… как они могли бы сделать ей больно? Нет-нет, это невозможно.

– Я знаю, что невозможно.

– Я уверена… уверена, что это чудовище, этот зверь, уверена, что он стоял и смотрел, когда разгорался огонь. Он смотрел.

– Люси…

– Может быть, они быстро его поймают, очень быстро. Может быть, он удерживает у себя других девочек, а мои дети…

– Может быть, Люси, может быть…

В голосе Мари звучало смирение, и для Люси это был знак: мать покорилась судьбе, ее не переубедишь.

Сил говорить не осталось. Люси, не зажигая света, зашла в ванную, вымыла руки – каждая рука весила тонну, вскрыла пакет, который ей дали в лаборатории криминалистики, достала и надела перчатки, вернулась в гостиную, посмотрела на Мари, Мари посмотрела на нее – и отпрянула, прижав к губам дрожащие пальцы.

Офицер судебной полиции знает, как это делается. Люси осторожно ввела в открытый рот одну из стерильных палочек, так же осторожно провела несколько раз белой ваткой, впитывающей слюну, по внутренней поверхности щеки, стерла плечом слезы с лица: ничто не должно влиять на ее действия, даже материнское горе. Она понимала, что совершает сейчас нечто до ужаса нереальное: с помощью собственной ДНК ищет доказательства, что одна из ее дочерей мертва.

Она плотно прижала ватный тампон к указанному на розовой пластинке месту, чтобы ее ДНК туда впечаталась. Потом вернула пластинку в предназначенный для нее пакетик и наглухо заклеила большой пакет толстым красным скотчем с надписью: «Не вскрывать! Опечатано полицией».

Завтра рано утром мазок будет отослан в частную лабораторию, где окажется рядом с сотнями других. Ее будущее – их будущее – зависит от обычной молекулы, которую и увидеть-то невозможно. Последовательность из миллионов букв А, Т, Г, Ц[4], складывающаяся в уникальный генетический код, которая столько раз помогала следствию.

Несмотря на веру, несмотря на надежду, Люси не могла не думать о том, что, возможно, очень скоро ей придется жить без своих звездочек. Но если такое случится, как она тогда сможет существовать?

1

Год спустя

Группа Маньяна из Парижского уголовного розыска прибыла на место преступления первой. Драма разыгралась на территории Венсенского леса, поблизости от зоопарка и озера Домениль, откуда до знаменитого дома тридцать шесть по набережной Орфевр[5] – всего-то несколько километров. Гол убое небо, прозрачная вода озера, прохладно – все-таки начало сентября. Летом погода постоянно менялась, часто налетали ураганы с проливным дождем, и сейчас город наконец-то смог передохнуть.

Тело нашел на рассвете пробегавший мимо джоггер. Мобильник висел у него на груди, и он сразу же набрал 112[6]. Меньше чем через час информация от дежурного полицейского поста долетела до коммутатора уголовного розыска, а оттуда на третий этаж лестницы «А», подняв на ноги дежурных офицеров.

Мужчину лет сорока на вид, сидевшего за рулем зеленого «поло», похоже, несколько раз ударили в грудь холодным оружием, причем неожиданно: он даже не успел отстегнуть ремни безопасности. Джоггера удивило положение головы жертвы – подбородок упирался в грудь. Стекло со стороны водителя было опущено донизу.

Франк Шарко, номер второй в группе из четырех офицеров, постарался обогнать других и выйти на место первым, его непосредственный начальник и коллеги отстали метров на десять. Он пересек границу, обозначенную двумя полицейскими с дежурного поста, и приблизился к машине, стоявшей на окруженной деревьями полянке, незаметной для посторонних взглядов.

На набережной Орфевр, разумеется, прекрасно знали Венсенский лес, особенно ту часть, что ближе к бульварам, ну и местечки, где собирались поочередно трансвеститы, проститутки и транссексуалы, участок же, где нашли тело, был чуть в отдалении и считался спокойным. Хотя, если подумать: с одной стороны – зоосад, с другой – озеро, чем не идеальное место для убийства? Ни тут ни там никаких свидетелей.

Шарко, в висевших мешком джинсах, черной майке и своих любимых, готовых развалиться легких туфлях, натянул резиновые перчатки, просунул руку в открытое окно машины, схватил жертву за подбородок и резко повернул голову убитого к себе. Капитан Маньян, который из пятидесяти лет жизни двадцать два года отдал работе «на земле», кинулся вперед и в бешенстве потянул Шарко за рубашку:

– Ты что это делаешь, черт тебя побери?

Комиссар аккуратно вернул голову трупа на место, осмотрел запятнанную кровью одежду, бледное лицо, заглянул в мертвые глаза.

– Кажется, я его знаю… А ты? Ну-ка, глянь!

Маньян метал громы и молнии. Он продолжал тянуть к себе комиссара, будто тот был не коллегой, а обычным правонарушителем.

– Тебе что – совсем наплевать на установленный порядок? Смеешься надо мной или как?

– Фредерик Юро… Да-да, конечно же это он, Фредерик Юро. Он был у нас фигурантом лет десять назад. Я тогда вел это дело, а ты был у меня в подчинении, припоминаешь?

– Сейчас меня интересуют не дела десятилетней давности, а ты!

Шарко внимательно смотрел на начальника, звание которого было ниже его собственного. Вот только когда Франк подал ходатайство о перемещении по службе, он остался комиссаром лишь по званию – ну и иногда его окликали: «Привет, комиссар!» По должности он был теперь простым лейтенантом. Такова была цена возврата на «землю», к подонкам, к грязи и мерзости, после нескольких лет в чистеньком кабинете в Нантерре, где он, не вставая с кресла, занимался анализом поведения преступников. Но Шарко сам хотел, чтобы его перевели на эту работу, пусть даже в результате он оказался в подчинении у такой сволочи, как Маньян. Его ходатайство удивило всех прежних коллег: просьбы о понижении офицера в чине для французской полиции – большая редкость. Франку предложили тогда возглавить группу в уголовке, но он отказался – хотел закончить карьеру так, как начал: «на земле», с оружием в руках, лицом к лицу с преисподней.

– А помнишь, за что его тогда осудили? – спросил он сухо, будто не слыша воплей начальника. – За то, что он убил двух девчушек, которым и десяти-то не было. Своих собственных дочерей.

Маньян достал чинарик, прикурил, ногти у него были обгрызены.

Тощий нервный мужичонка, кожа лица – как папиросная бумага: серовато-белая, шершавая, туго натянутая на кости. Он много работал, мало ел и очень редко смеялся. Для одних это был человек, от которого лучше держаться подальше, для других – просто мразь и подонок, для самого Шарко – то и другое вместе.

Бертран Маньян не церемонился:

– Ты меня достал! С тех пор как тебя перевели в мою команду, ты непрерывно мне гадишь. Неуправляемые мне в бригаде не нужны! У Белланже освобождается место, так что вали туда без лишнего шума. Оно будет лучше и тебе, и мне.

Шарко согласился:

– Да легко.

Маньян успокоился и теперь уже затягивался с наслаждением, щуря глаза за облаком голубоватого, медленно таявшего дыма.

– Скажи, а с каких пор ты не спишь? Я имею в виду: не спишь больше двух часов в сутки?

Шарко потер лоб с тремя строго параллельными глубокими морщинами. Седеющие волосы отросли, из-за них оттопыривались уши: всю свою жизнь в полиции проходивший с ежиком, он уже бог знает сколько месяцев не был у парикмахера.

– Что-то я не понимаю…

– Да брось ты, прекрасно понимаешь! Физиологически невозможно долго протянуть без сна. Лично я уверен, что сразу загнулся бы, если бы не спал столько, сколько мне надо. У тебя тормоза слетели, комиссар, тебе не стоило покидать насиженное местечко в Нантерре. Ты вспомнил этого типа, которого не видел десять лет, но не в состоянии вспомнить, куда положил свою пушку. Ладно, давай-ка возвращайся домой и выспись как следует. Дрыхни, пока тебя не вызовет Белланже. Иди, иди, избавь меня от своего присутствия.

С этими словами Маньян двинулся к группе. Твердая, как у солдата, походка – мерзавец из мерзавцев и сам этим гордится. Подошел к оперативникам и криминалистам, выгружавшим из машин свои чемоданчики, свои папки с бумажками и свои надутые физиономии. «Всегда одно и то же, – подумал Шарко, – стая насекомых-мертвоедов, готовых накинуться на труп, время идет, ни хрена не меняется…»

Он, прикусив губу, в последний раз взглянул на жертву – зрачки убитого уже подернулись пленкой, в глазах навеки застыло удивление: Фредерик Юро умер, скорее всего, не осознав, что пришел его час. Глубокой ночью, в полной темноте – здесь ведь ни одного фонаря. Кто-то постучал в стекло, стекло поехало вниз, дальше этот кто-то просунул в открытое окно нож (или какое там было у него холодное оружие?) и несколько раз ударил водителя в грудь. Преступление свершилось меньше чем за двадцать секунд, без единого крика, без сильного кровотечения. И без свидетелей. Теперь будут искать отпечатки пальцев, делать вскрытие, осматривать в поисках улик местность и опрашивать – если найдут – свидетелей. Многократно обкатанная последовательность действий, благодаря которой раскрывают девяносто пять процентов уголовных дел. Остаются пять, и тысячами страниц, скопившихся в ходе их расследования, забиты кабинеты в верхнем этаже уголовной полиции. Горсточка особенно хитрых и ловких убийц ускользает сквозь самые мелкие ячейки любой сети. Охотиться на таких – дело тонкое, не каждому под силу.

Словно бросая вызов начальству, Шарко еще разок обошел место преступления, побаловал себя даже осмотром машины, после чего исчез, ни с кем не попрощавшись. Все смотрели ему вслед молча – все, кроме Маньяна, который продолжал драть глотку.

Плевать. В эту минуту Шарко и впрямь видел не особенно ясно, и ему очень хотелось спать.

Ночь. Шарко стоит посреди ванной на новеньких электронных весах. Весы откалиброваны с точностью до ста граммов, все выверено, ни малейшей ошибки быть не может, на циферблате семьдесят килограммов двести граммов. Столько он весил в двадцать лет. При росте метр восемьдесят пять! Стали, как прежде, видны брюшные мышцы, резко обозначились ключицы. Он с гадливостью ощупал это больное тело. Сделал отметку на графике, начерченном на листке бумаги и приклеенном к стене несколько месяцев назад. Отметкой обозначался его сегодняшний вес. Линия, представлявшая собой изменения в весе, неуклонно шла вниз – если так пойдет и дальше, бумаги не хватит и придется продолжать прямо на кафеле.

Как был, полуголый, он вернулся в спальню – комната выглядела нежилой. Кровать, шкаф, разобранные и сваленные горой в углу рельсы от железной дороги, миниатюрные поезда. Радиобудильник, звука которого он не слышал уже целую вечность, показывал три часа семь минут.

Уже скоро.

Он сел по-турецки посреди матраса и принялся ждать. Веки его подрагивали, глазами он впился в наглые красные цифры.

Три восемь… Три девять… Шарко помимо воли стал мысленно отсчитывать секунды: шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь… Ритуал, от которого ему никак не удавалось отделаться, повторявшийся из ночи в ночь. Адское пламя в его сожженном мозгу.

Цифры, обозначающие минуты, менялись.

Три десять. Ощущение взрыва, конца света.

Год и шестнадцать дней назад, ровно в это время, у него зазвонил телефон. В ту ночь он тоже не спал и сразу узнал мужской голос, прозвучавший в трубке: голос сотрудника лаборатории научно-технического подразделения полиции Пуатье, сообщившего ему самое страшное. Слова доносились будто с того света:

Результат определенно положительный. Сравнительное исследование ДНК Люси Энебель и сожженной в лесу жертвы показало, что погибшая девочка – либо Клара, либо Жюльетта Энебель, на данный момент мы не можем сказать более точно. Очень сожалею.

Шарко, совершенно измученный, нырнул под одеяло и натянул его до подбородка в тщетной надежде поспать хотя бы пару часов. Просто чтобы выжить. Лишь те, кто по-настоящему страдает бессонницей, знают, как долги ночи, как беснуются по ночам призраки… как отдается громом в голове каждый ночной шорох… как жгут голову ночные мысли… Пытаясь избавиться от привычной пытки, старый полицейский перепробовал, кажется, всё – и всё напрасно. Он пробовал лежать не шелохнувшись, пробовал разные снотворные, пробовал ровно дышать, пробовал даже изнурять себя спортом. Он падал от усталости, тело сдавалось, мозг – нет. А советоваться с психотерапевтом он не желал: довольно с него врачей, которые и так чересчур долго доставали его в связи с шизофренией.

Никогда, никогда не дождаться ему душевного покоя.

Он закрыл глаза и попытался представить себе желтые воздушные шары, поднимающиеся и опускающиеся вместе с волной, – может быть, шарики помогут ему заснуть. Некоторое время спустя он услышал наконец гул прибоя, услышал шепот ветра и шелест песка. Руки Франка отяжелели, тело начало цепенеть, он ощущал даже, как сердце гонит кровь в его истощенные мышцы. Но как всегда, стоило ему задремать, пена на гребнях волн окрасилась алой кровью, а наполовину сдутые шарики выбросило на пляж, по которому тянулись только черные тени ребятишек.

И он подумал о ней, снова о ней. О Люси Энебель. Вспомнил ее лицо, ее улыбку, ее слезы – всё, из чего складывался теперь ее образ. Где она, что с ней? Из своих источников Шарко узнал, что через несколько дней после ареста убийцы и трагедии, которую, кажется, невозможно перенести, Люси подала в отставку. Но с тех пор? Удалось ли ей вынырнуть из черного омута или, подобно ему самому, она до сих пор на дне пропасти? Каковы ее ночи, из чего складываются ее дни?

Истерзанное сердце больного полицейского забилось сильнее. Слишком сильно, так и вовсе не осталось надежды заснуть. Что делать? Шарко повернулся на бок и попытался начать все сначала: волны, воздушные шарики, разогретый песок пляжа…

В понедельник шестого сентября телефон зазвонил в двадцать две минуты восьмого, когда он в одиночестве пил привычный с некоторых пор кофе без кофеина, тупо глядя в не разгаданный даже на треть кроссворд. Прочитал: «Бог зла и насилия», написал в клеточках: «Сет», и снова надолго задумался, не сводя глаз с газеты: слишком он был взбудоражен. Раньше он покончил бы с таким кроссвордом за пару часов, но теперь…

Голос в трубке, а звонил Николя Белланже, его новый начальник, предложил ему как можно быстрее приехать в Мёдон: там, в четырех километрах от Парижа, находится Центр приматологии, в котором, в одной из клеток, найден труп женщины, по-видимому растерзанной шимпанзе. Надо разобраться.

Шарко сухо попрощался. М-да, карьера его близится к концу, ему поручают допрашивать обезьян. Он ясно увидел, как коллеги, один за другим, отбрыкиваются от этого дела и сбагривают его «старику». Он прекрасно представлял себе насмешки, косые взгляды, все эти: «Эй, комиссар, теперь ты колешь мартышек?»

Казалось бы, когда печаль так глубока, ни о чем другом уже не думаешь, но он тем не менее подумал: «Вот я и пал ниже некуда».

2

Обогнув участок, который занимала Мёдонская обсерватория, Шарко с черепашьей скоростью двинулся по узкой лесной дорожке. Рядом сидел новый коллега из команды Белланже – Жак Леваллуа, тридцатилетний, спортивный, с физиономией мальчика-отличника. Жак поступил на работу в уголовную полицию год назад, превосходно пройдя конкурс на лейтенантскую должность при активной поддержке дяди, заместителя начальника бригады по борьбе с наркотиками.

В то утро комиссар был, мягко говоря, не слишком разговорчив. Они с Леваллуа пока еще не работали вместе, но Жак, как и все остальные, отлично знал о бурном прошлом своего нового напарника. О множестве пойманных им жестоких убийц… О сложнейших распутанных им делах… О трагической гибели жены и дочери… И о странной болезни, которая поселилась в голове Шарко, а потом неожиданно отступила… Комиссар был для Жака человеком, уцелевшим в катастрофе, одним из истинных героев, волею судьбы оказавшихся на самом дне, героев, к которым относятся либо с восхищением, либо с ненавистью. Вот только Жак еще не решил, как ему самому относиться к Шарко. Единственное, в чем он не сомневался: комиссар был превосходным следователем.

Местность, по которой сейчас ехали полицейские, казалась отрезанной от мира, хотя находилась в двух шагах от столицы. Сколько видит глаз, деревья, мягкий свет, пышная растительность… Скромная табличка, оповещавшая: «Центр приматологии, НИО 6552 ЭЭЭ».

– «ЭЭЭ» означает «Этология-Эволюция-Экология», – объявил Леваллуа, чтобы разрядить атмосферу.

– «Этология-Эволюция-Экология» – с чем это едят?

– Честно говоря, не имею понятия.

Шарко свернул и припарковался на стоянке, где стояло уже штук десять машин, принадлежавших, видимо, сотрудникам Центра приматологии, и одна полицейская. Центр, расположенный посреди леса и огороженный высоким частоколом, напоминал укрепленный лагерь, но калитка сейчас – а как могло быть иначе при таких обстоятельствах? – была распахнута настежь. Офицеры, молодой и старый, молча прошли на территорию и двинулись по направлению к группе оживленно беседовавших в конце грунтовой дорожки мужчин и женщин.

Здесь, в центре, все выглядело естественно. Огромные вольеры по обе стороны дорожки создавали впечатление, что животные находятся на свободе: решетки были совсем незаметными, а проволочная сетка между деревьев выкрашена под цвет листвы. Обезьяны всех пород и размеров играли в вольерах или, покрикивая, висели, уцепившись хвостами заветки. Лемуры, сбившись в кучки, разглядывали новоприбывших огромными зелеными глазами. Тропические джунгли на парижский лад.

Заметив новоприбывших, от группы отделилась темноволосая женщина с усталым осунувшимся лицом. Когда она приблизилась, стало видно, что ей лет пятьдесят и что она немножко похожа на Сигурни Уивер в фильме «Гориллы в тумане». Леваллуа гордо протянул ей служебное удостоверение с трехцветной полосой в уголке.

– Парижская уголовная полиция. Я – лейтенант Леваллуа, а это…

– Комиссар Шарко, – подхватил тот.

Рукопожатие женщины оказалось неожиданно крепким.

– Клементина Жаспар. Я приматолог и руководитель центра. То, что у нас произошло, ужасно.

– Одна из ваших обезьян напала на сотрудницу?

Жаспар печально покачала головой. Шарко, глядя на ее прожаренную явно не французским солнцем кожу, на пальцы в трещинах, подумал: эта женщина всю жизнь прожила на природе, а шрам на ее предплечье мог остаться от удара мачете.

– Я не понимаю, что произошло. Шери из тех, кто и мухи не обидит. Она просто не могла поступить так жестоко.

– Шери – это…

– Моя обезьяна. Шимпанзе из Западной Африки, она уже очень давно живет у меня.

– Покажете нам, где это случилось?

Клементина кивнула и показала пальцем на длинное белое одноэтажное строение:

– Там у нас питомник подопытных животных и лаборатории. До вас уже приехали двое полицейских из ближайшего участка, один сейчас внутри, а другой… точно не знаю, но, кажется, он осматривает участок и одновременно говорит по телефону. Пойдемте со мной.

Приезжие издали поздоровались с сотрудниками центра, судя по всему чрезвычайно взволнованными произошедшим. Сотрудников было четверо или пятеро, все они держали в руках пластиковые стаканчики с кофе и что-то горячо обсуждали. Шарко внимательно всмотрелся в каждого из них, потом повернулся к Жаспар:

– Чем именно занимается ваш центр?

– Главным образом – этологией. Мы пытаемся понять, как формировались в ходе биологической эволюции сообщества приматов – ведь почти все обезьяны и большинство полуобезьян живут группами, как формировались их познавательные способности. С этой целью мы изучаем, как наши подопечные перемещаются с места на место, как применяют различные орудия, как размножаются. Здесь, на восьми гектарах земли, проживает сотня приматов. Прибыли они сюда из десяти разных стран, но в основном из Африки.

Ни Шарко, ни его коллега ничего не записывали, они даже блокнотов не достали: а зачем, если уже практически все ясно и дело можно заранее считать раскрытым? На ветках деревьев, время от времени меняя высоту, лениво покачивались рыжие мохнатые комья, это была семья орангутанов, к груди одной из самок прочно приклеился малыш.

– А жертва? Что она тут делала? Тоже, пожалуйста, поточнее.

– Ева Лутц училась в университете Жюсьё, специализировалась в эволюционной биологии. Здесь у нас она прожила три недели, готовила свою научную работу.

– А что такое «эволюционная биология»?

– Скажите сначала, а вам известно, что такое «геном»?

– Очень приблизительно.

– Геном – это совокупность всех генов организма, его полный хромосомный набор. Основу генома составляет молекула дезоксирибонуклеиновой кислоты, ДНК. Поскольку в каждом геноме присутствуют двадцать три пары различных хромосом, мы получаем последовательность из более чем трех миллиардов данных, которая является своего рода инструкцией по строительству нашего организма. Так вот, исследуя геномы, мы восстанавливаем историю жизни. Задача эволюционной биологии – разобраться, как появляются новые виды и породы живых организмов, откуда берутся новые вирусы – скажем, вирус СПИДа или вирус атипичной пневмонии, почему одни вирусы исчезают, а другие живучи. А одновременно – ответить на множество вопросов, касающихся эволюции жизни. По какой, например, причине мы стареем и умираем. Вероятно, вы слышали о естественном отборе, о мутациях, о генетических, наследственных заболеваниях?

– Естественный отбор? Что-то такое связанное с Дарвином и его компанией? Смутно себе представляю.

– Хорошо. Вот мы и пришли.

Клементина открыла дверь в питомник. Миновав небольшой кабинет с несколькими компьютерами, они оказались в просторном помещении, заставленном клетками разного размера. Одни пустовали, в других резвились лемуры. На полках стеллажей громоздились игрушки из яркого пластика: разноцветные геометрические фигуры, пазлы из крупных кусков, какие-то емкости. Пахло тут неприятно: старой кожей и нечистотами. Взволнованная Жаспар остановилась и указала пальцем:

– Вон там это случилось. Можете подойти и посмотреть. А я, простите, останусь здесь, мне тяжело это видеть снова.

– Понятно.

Шарко и Леваллуа подошли к усатому оперативнику, дежурившему на месте преступления, пожали ему руку.

В последней по счету клетке, большом, состоявшем из решеток кубе с ребром метра в три, на полу, среди стружек и соломы, они увидели жертву – девушку лет двадцати трех или двадцати четырех. Поза у девушки была такая, словно она прилегла позагорать: руки свободно закинуты назад. На правой щеке глубокая, доходящая до подбородка рана, совершенно явно – от укуса. Блузку на девушке разодрали в клочья, туфли сорвали с ног и выбросили из клетки, теперь они валялись посреди комнаты, в нескольких метрах от тела. Под затылком – лужа крови, посередине лужи – тяжелое металлическое, то ли бронзовое, то ли медное, пресс-папье.

В правом заднем углу той же клетки сидела, сжавшись в комок, обезьяна – вся в крови. Кровь блестела на ее шерсти, на всех четырех конечностях. Обезьяна была большая, черная, с мощной спиной, с длинными тонкими, поросшими волосом руками. Когда парижские полицейские подошли к клетке, Шери подняла голову, посмотрела на них, и комиссар за долю секунды успел прочесть в ее глазах глубокую тоску. Потом обезьяна повернулась к наблюдателям спиной и опять съежилась.

Усатый дежурный крутил в пальцах давно погасшую сигарету.

– Тут ничего не поделаешь. Эта чертова макака не желает сдвинуться ни на сантиметр. Только и ждем вашего указания, чтобы усыпить ее.

Шарко обратился к Жаспар, по-прежнему стоявшей у двери:

– Кто обнаружил тело?

Вопроса она не услышала: быстро подойдя, она уставилась на усатого сумрачным взглядом:

– Шери никакая не макака. Она самка шимпанзе, и я работаю с ней уже больше тридцати семи лет.

Дежурный полицейский пожал плечами:

– Макаки они или кто, но в конце концов, рано или поздно, эти твари всегда на нас нападают. Вот вам и доказательство.

Лейтенант Жак Леваллуа как можно вежливее предложил усачу выйти подышать. Атмосфера становилась все более напряженной, казалось, в воздухе копится электричество. Шарко спокойно повторил вопрос:

– Кто обнаружил тело?

Клементина стояла теперь рядом с ним – маленькая, коренастая, она нервно выкручивала себе пальцы и прилагала все усилия для того, чтобы не смотреть в сторону несчастной жертвы. Шарко знал, что, когда первый прилив любопытства угасает, большинство людей не в состоянии находиться лицом к лицу со смертью. А видеть эту растерзанную девушку было и впрямь невыносимо.

– Эрве Бек, он у нас ухаживает за подопытными животными и каждый день приходит ровно в шесть утра чистить клетки. Когда Эрве вошел сегодня в питомник и увидел то, что увидел, он немедленно вызвал полицию.

– Дверца к летки, когда он вошел, была заперта?

– Нет, распахнута настежь. Эрве сам закрыл ее сразу же, как увидел тело: на случай, если Шери захочет сбежать.

– Где сейчас Эрве?

– Там, снаружи, со всеми остальными.

– Отлично. А это пресс-папье за головой жертвы… откуда оно?

– Из кабинета, в котором работала Ева.

– Как вы думаете, зачем ей понадобилось посреди ночи открывать клетку? И зачем она вошла к обезьяне с пресс-папье?

– Шери – талисман нашего центра. В отличие от всех других животных в клетке она только спит, а остальное время проводит там, где ей нравится, и ходит куда угодно. Иногда она тащит к себе какие-то предметы, причем особенно ей нравятся блестящие. В обязанности Евы входило, заканчивая ежедневные наблюдения за Шери, возвращать шимпанзе в клетку и запирать ее там. Надо еще сказать, что днем Ева чаще всего отсутствовала, она и приходила на работу поздно, и уходила последняя. Мы ей доверяли во всем.

Клементина посмотрела на свою злосчастную коллегу.

– Шери, повторяю, мухи не обидит, она совершенно неопасна. Все приматологи Франции знают эту обезьяну и ценят в ней доброжелательность, ум, а главное – способность выражать свои мысли.

– Способность выражать свои мысли?!

– Да. Шери владеет амесланом, языком жестов, который называют еще американским языком глухонемых. Она научилась ему больше тридцати лет назад в Институте коммуникации между человеком и шимпанзе, в Элленсбурге. Всю свою жизнь я провела рядом с ней, восхищаясь тем, как она быстро продвигается вперед, деля с ней радости и огорчения. И готова повторять снова и снова, что она не способна…

Жаспар вдруг замолчала, похоже, только сейчас осознав очевидное: обезьяна вся в крови, жертва – у ее ног, причина смерти Евы – удар по голове и укус. Но что же такое здесь произошло? Как Шери могла совершить подобное? Клементина попробовала заговорить с животным через решетку, но, несмотря на все усилия приматолога, обезьяна даже не пошевелилась, она словно оцепенела.

– Шери не хочет разговаривать с нами. Думаю, она сильно травмирована, – вздохнула мадам Жаспар.

Шарко и его молодой коллега обменялись понимающими взглядами. Лейтенант вышел, на ходу набирая номер на мобильнике, Шарко пошарил в карманах мешковатых джинсов. Ему было не по себе перед этим несчастным, съежившимся в углу животным и трупом совсем молодой женщины, в глазах которой нечего было прочесть, кроме пустоты.

– Мадам, вот-вот будет возбуждено уголовное дело, уже началось предварительное следствие. Мой напарник вызывает сюда бригаду криминалистов, которые соберут улики, и полицейских для опроса свидетелей.

Казалось, слова Шарко немножко успокоили директора центра. Но ведь она не понимала, что это все – формальности. Даже если кто-то повесился в запертой изнутри комнате, требуется провести расследование, чтобы подтвердить, что это действительно самоубийство, а не инсценировка, маскирующая преступление. Шарко, разглядывая обезьяну, на минутку задался вопросом, а можно ли снять у животного отпечатки пальцев.

– Вы же понимаете, что всем им нужно будет войти в клетку, нужно будет взять кое-какие анализы у вашей… э-э-э… вашей подопечной, осмотреть ее десны, ее ногти, чтобы убедиться, есть ли там следы крови жертвы: это свидетельствовало бы о нападении. Стало быть, мы вынуждены будем ее усыпить.

Клементина Жаспар некоторое время молча смотрела на толстые прутья решетки, потом не слишком уверенно согласилась:

– Да, понимаю. Но пообещайте мне не делать ей больно и не причинять зла, пока не откроется, что случилось на самом деле. Эта обезьяна более человечна, чем большинство окружающих нас людей. Я подобрала ее в джунглях умирающей, раненной браконьерами, мать Шери убили на ее глазах, она мне как ребенок, в ней вся моя жизнь.

Кто-кто, а Шарко знал, что такое потерять любимое существо, не важно – человека или животное, и он попытался найти для ответа самые нейтральные слова:

– Не могу ничего обещать, мадам, но постараюсь сделать все, что от меня зависит.

Жаспар печально вздохнула и еле слышно сказала:

– Хорошо, спасибо, комиссар. Пойду принесу пистолет для подкожного впрыскивания.

Шарко подошел к клетке поближе, присел на корточки, стараясь не задевать решетку. Не могло быть никаких сомнений: след на лице жертвы оставили челюсти животного. Вполне вероятно – обезьяны, и вполне понятно, как все происходило. Шимпанзе ударила девушку по голове пресс-папье и укусила ее, скорее всего не осознавая, почему и зачем это делает. Комиссар слышал о внезапных приступах ярости у приматов, способных в таком состоянии без всякой видимой причины уничтожить собственное потомство. Может быть, Ева вела себя недостаточно осторожно, может быть, она потребовала чего-то от шимпанзе в неудачное время. Одно точно: ничего хорошего этой бедолаге с оттопыренными ушами без мочек и тяжелой челюстью не светит.

– Тебе тридцать семь, старушка уже, да? А знаешь, тебе ведь столько же лет, сколько женщине, которую я любил… Понимаешь? Свихнуться никогда не поздно, да? Почему ты не хочешь объяснить, что на самом деле произошло?

Вошла Клементина с предметом, странно напоминавшим краскораспылитель. Шарко выпрямился и бросил взгляд на потолок.

– А тут ведь повсюду камеры видеонаблюдения. Вы не подумали, что…

– Это ничего не даст. Именно Ева должна была включить охранную сигнализацию и вообще всё, в том числе и камеры, только после того, как запрет двери.

Клементина вздохнула и направила пистолет на обезьяну.

– Прости, мое солнышко, деточка моя…

Именно в этот момент Шарко обернулся и взглянул женщине прямо в глаза. Вся напряженная, она медленно приближалась к клетке, рука с оружием дрожала.

– Нет, простите, я не смогу!

Шарко взял пистолет с лекарством из рук приматолога:

– Ладно, не надо, я сам.

Обезьяна, которая так и оставалась в углу, слегка выпрямилась, протянула вперед руки ладонями наружу, потом, чуть отпрянув и вжавшись в решетку спиной, поднесла ладони к лицу. Шарко прицелился, но Жаспар вцепилась в его руку:

– Погодите, погодите! Она наконец-то заговорила!

Шери сделала еще несколько знаков: опустив ладони к полу, помахала руками на уровне ушей, будто пугая ребенка, затем прикрыла губы правой рукой и уронила ее вниз. Эту серию жестов шимпанзе повторила три, нет, четыре раза, после чего подошла к телу Евы Лутц и нежно погладила девушку по щеке с укусом. Шарко показалось, что он сроду не видел столько чувства, столько волнения во взгляде живого существа. Это животное действительно прямо-таки излучало глубокую человечность. Сердце старого полицейского сжалось. Какого черта он так расчувствовался из-за этой обезьяны?

– И что же она говорит?

– Она все время повторяет одно и то же: «страх, чудовище, злой… страх, чудовище, злой…»

В Клементине пробудилась надежда.

– Я же вам говорила: Шери невиновна! Сюда кто-то приходил. Кто-то, кто убил Еву.

– Спросите у Шери, видела ли она раньше это «злое чудовище».

Шимпанзе внимательно смотрела на руки и губы приматолога, передававшие ей серию знаков.

– В ее словаре больше четырехсот пятидесяти слов. Если точно сформулировать вопрос, она все поймет.

Шери подумала и покачала головой. Комиссару не верилось: вот прямо рядом с ним женщина разговаривает с обезьяной – нашим родственником, стоящим на соседней ступеньке эволюции.

– Спросите ее, зачем это чудовище сюда явилось.

Снова жесты Клементины, и снова ответ Шери. Большой и указательный палец правой руки – как буква «V», потом обезьяна быстро прикрывает это «V» открытой ладонью левой. Затем указывает на труп. И перевод:

– Убить. Убить Еву.

Шарко почесал подбородок, он был озадачен и настроен в общем-то скептически.

– Что, на ваш взгляд, значит для Шери слово «чудовище»?

– Жестокое, агрессивное существо, намеренное причинить зло. Она совершенно точно говорит не о человеке, потому что в этом случае сказала бы прямо – «человек». Это… это мне трудно понять.

– А что, обезьяны способны придумать или просто соврать?

– Если речь об инстинкте самосохранения, о выживании, им случается «обманывать». Скажем, в стае начинается драка, все – в кучу, бьются не на жизнь, а на смерть. В этом случае наблюдающая за сражением обезьяна может подать сигнал о нападении извне с единственной целью: чтобы все разбежались, друг друга не покалечив. Раз Шери сказала, что видела чудовище, значит, она действительно видела чудовище. Может быть, другую, более крупную и очень злобную обезьяну, которую восприняла как чудовище.

Комиссар просто не знал, что и думать. Он смертельно устал и до крайности запутался, хотя все вроде было предельно ясно. Еще бы не ясно: обезьяна, клетка, труп с прокушенной щекой и даже тяжелый предмет, которым нанесено смертельное ранение, налицо – всё как в стандартном детективе. Но как-то уж слишком хорошо все сходится. И возможно, здесь побывало «чудовище». А в таком случае говорящая обезьяна из категории подозреваемых переходит в категорию свидетелей преступления.

Ему бы выпить еще кофе, ему бы хоть что-то проглотить… Пока Шарко размышлял, шимпанзе снова удалилась в тот же угол и повернулась к нему спиной. Комиссар снова прицелился.

– Я бы очень хотел поверить тебе, Шери, но сейчас у меня нет выбора.

Он выстрелил. Стрела с красным кончиком впилась в спину обезьяны, та попыталась ее вырвать, но не успела – рухнула всего в нескольких сантиметрах от трупа Евы Лутц. У Жаспар выступили на глазах слезы.

– Прости, моя родная… у нас действительно не было выбора.

Шарко передал приматологу пистолет и спросил:

– Как вы думаете, мог быть у «злого чудовища» мотив? С чего бы ему нападать на Еву?

– Не знаю. Правда, позавчера я открыла кое-что, касающееся Евы, что, может быть, и связано с…

– Что же?

Жаспар в последний раз взглянула на труп, потом на безжизненное тело Шери, тяжело вздохнула и, наконец, заговорила:

– Пойдите выпейте кофе, комиссар, вы же беспрерывно зеваете! Потом я вам все объясню, а пока… пока извещу родителей Евы о том, что случилось.

Шарко придержал ее за запястье:

– Нет, погодите. Еву убили, это произошло внезапно, и родителям о смерти ребенка не сообщают вот так, по телефону. Мы сами это сделаем: к несчастью, это – составная часть нашей работы.

3

Для большинства учеников начальной школы начало занятий – время самое что ни на есть радостное. Позади два месяца разлуки, каждый снова окружен друзьями, каждый рассказывает, как провел каникулы, хвастается новым ранцем с Человеком-пауком или сумкой с Дорой Маркес в розовой футболке и фиолетовых шортах. Запах новенькой кожи, нетронутых пока карандашей и ластиков… Ребятишки меряются ростом, здороваются, подтрунивают друг над другом, задирают друг друга. Красочный, сияющий мир детства.

Когда Люси в то утро понедельника подошла к школьной ограде, дети уже собрались во дворе, в крытой галерее. Писк, визг, крики, а то и плач. Пройдет несколько минут, прозвенит звонок – мальчики и девочки разойдутся по классам. Впереди целый год учебы. Некоторых, главным образом малышей, только что выпустившихся из детского сада, привели родители. Для всех начинался важный этап жизни.

Частная школа Святой Елены – не та, куда Люси водила девочек до трагедии. Детский психиатр сказал ей, что не существует готовых рецептов того, как ребенку жить после смерти сестры, тем более когда речь о близнецах. Исходя из этого, Люси решила для начала сменить школу: новая обстановка, новые товарищи, новые учителя, новые привычки – может быть, так Жюльетте будет легче. Да и самой Люси тоже пойдет на пользу, если она перережет пуповину, связывавшую с прошлым. Она не хотела, чтобы ее потихоньку рассматривали, как всегда бывает в подобных случаях, не хотела, чтобы с ней заговаривали только с традиционной для подобных случаев преамбулой: «Глубоко вам соболезную…» Здесь никто ее не знает, никто не станет разглядывать. Здесь она – просто мама, очередная из целой толпы.

Прижавшись к решетке ограды, Люси сквозь прутья вглядывалась в детишек под крышей галереи, пыталась найти в разноцветной гурьбе Жюльетту. Да вот же она – наконец-то! Малышка улыбалась, было заметно, что она сгорает от нетерпения, ей очень хотелось скорее начать учиться. Несколько секунд Жюльетта постояла посреди безразличной к ней оравы школьников, потом двинулась туда, где уже начинали строиться, таща за собой новенький ранец на колесиках. Дети – они ведь давно знали друг друга – не обращали на новенькую внимания, смеялись, разговаривали. Учительница повернулась к ограде, где толпились родители, взглядом давая им понять, что всё в порядке, и вернулась к своим обязанностям. Земля вертится по-прежнему, жизнь продолжается.

Когда закончилась перекличка, дети были уже в коридоре, а большая часть родителей ушла, Люси поспешила во двор и нагнала учительницу:

– Простите, мадам! Есть одна очень важная вещь, о которой я забыла спросить раньше. Это касается переменок. Скажите, учителя всегда выходят во двор вместе с учениками, они следят за детьми? И еще: эта калитка, вы всякий раз ее запираете, когда кто-то заходит или выходит?

– Калитку запирают, как только школьный двор покинут последние из родителей. Не тревожьтесь о вашем ребенке: если есть место, где дети в полной безопасности, то оно именно здесь. А вы – мадам…

– Энебель. Мама Жюльетты.

Учительница, казалось, задумалась.

– Жюльетта Энебель… Нет, не помню, простите, у меня еще не уложились в голове имена и лица. Ничего, скоро все будет в порядке. А теперь, если позволите…

Женщина взбежала по лестнице и исчезла за дверью.

Люси вышла со двора успокоенная: учительница права, тревожиться не о чем. Эта школа – одна из тех лилльских школ, которые славятся заботой о детях и об их безопасности.

Одинокая, втянув голову в плечи, сунув руки в карманы, она медленно поднималась пешком по бульвару Вобан, одному из студенческих кварталов города, где расположены Коммерческая школа, Католический институт искусства и ремесел, Высший институт электроники и цифровых технологий… Тротуары заполнены молодежью, служащими в строгих костюмах, курьерами всех мастей. После двух месяцев летней истомы город оживает. Давно пора, подумала Люси.

Взглянула на часы – восемь тридцать пять. Надо как-то убить время: до начала работы в бюро претензий поблизости от Евралилля[7], который всего в двух километрах отсюда, больше часа. С девяти сорока пяти до восемнадцати тридцати плюс сорок пять минут обеденного перерыва. Дебильный контракт на полгода – «в соответствии с трудовым законодательством», – вынуждающий тебя целый день нарываться на оскорбления, зато не оставляющий времени и сил жевать привычную жвачку. В ее обстоятельствах идеальная работа.

Она поколебалась. Можно посидеть до начала работы в кафе и истратить за час несколько евро, а можно зайти домой и выгулять щенка-лабрадора. Люси решила, что второй вариант предпочтительнее: никаких лишних расходов. И потом, если она сумеет взять себя в руки, у нее найдется время на то, чтобы хоть немножко заниматься спортом, как раньше: почему бы, например, не бегать вместе с собакой каждое утро полчаса вокруг Цитадели? Надышаться, напитать кислородом мозги и мышцы – это явно пойдет ей на пользу. Телу пора оживать.

Люси свернула к дому – одному из тех, в которых вперемежку селились постоянные съемщики и студенты. Здание, характерное для этого квартала: темный кирпич, выверенная, надежная, без всяких завитушек архитектура. Довольно долго Люси хотелось все бросить – поменять город, лица, обстановку, начать с нуля. А потом она подумала: зачем? К чему она в конце концов придет? Да и на какие деньги все это делать? Кроме того, уехать из Лилля означало уехать от матери, а на это Люси в свои тридцать восемь еще не чувствовала себя способной.

– Люси?

Она остановилась, услышав оклик. Узнала этот голос: низкий, гудящий. Она обернулась и замерла: да, это ее бывший начальник из Управления судебной полиции Лилля.

– Майор Кашмарек? Вы?

За год он ничуточки не переменился. Та же предписанная уставом стрижка ежиком, то же квадратное лицо, та же бульдожья челюсть. И черные джинсы все такие же, и вечные его ботинки «Доктор Мартенс» на шнуровке и с задранными носками, но голубая в полоску сорочка делает майора почти элегантным. На сколько же он старше Люси – лет на десять?

Кашмарек подошел, она протянула руку, он склонился было, чтобы поцеловать, оба сразу почувствовали себя глупо, так что дело ограничилось рукопожатием и неловкими улыбками.

Бывший начальник молча смотрел на Люси. Не сказать что выглядит она хорошо, но он ожидал худшего. Светлые волосы отросли до лопаток, щеки немного запали, но черты лица от этого стали тоньше, а голубые глаза, которые она теперь не подводила, казались огромными. Настоящая женщина, красивая, но в толпе, спешащей на работу, такую, пожалуй, не заметишь, а уж о личной ее трагедии и вовсе не догадаешься. В общем, почти та же Люси, какую он знал прежде.

– Пригласишь меня на чашечку кофе?

– Ну… мне скоро в присутствие, и…

– Я ненадолго. Мне надо сказать тебе кое-что важное, но лучше не здесь.

Сердце Люси сжалось: внезапное появление бывшего шефа, майора полиции, явно не сулило ничего хорошего.

– Это связано с Царно?

– Давай поднимемся к тебе. Пожалуйста.

От одного имени убийцы ее дочери Люси ощутила приступ тошноты. Ее может вырвать прямо тут, так что действительно лучше подняться, мелькнула мысль. Люси собралась с духом, стараясь выглядеть сильной, и повела Кашмарека наверх, мысли ее крутились с бешеной скоростью. Что он собирается сказать? Грегори Царно дали тридцать лет, из них двадцать пять – строгого режима. Эта сволочь сидит в тюрьме городка Вивонн, в шестистах с лишним километрах отсюда. Может быть, его перевели? Может быть, он женился там, прямо в камере? Может быть, он написал книгу о своей подлой жизни?

Кашмарек молча вошел в квартиру. За все годы, что они работали вместе, он ни разу не переступал порога своей подчиненной: оба уважали субординацию. К нему, виляя хвостом, бросился палевый лабрадор. Полицейский с удовольствием погладил пса – он любил собак.

– Как мальчика зовут?

– Кларк.

– Привет, Кларк! А сколько ему?

– Скоро год.

Дверь из прихожей вела в комнату, заваленную детскими вещами. Игрушки, раскраски, одежда, видеоигры, книжки с заданиями на лето.

– У меня жуткий бардак, простите, – сказала Люси.

Майор посмотрел на нее с печальной улыбкой:

– Да брось ты, не извиняйся.

В гостиной, на низком шкафчике с посудой, десятки фотографий близняшек. На первый взгляд Клару от Жюльетты не отличишь, но Люси когда-то объяснила ему, что у одной из девочек, Кашмарек забыл у которой, на радужке черное пятнышко. Он стиснул зубы. Сколько же он видел у себя в кабинете несчастных родителей с навеки запечатлевшейся на лицах болью! Зачем Люси эта выставка? Она же таким образом обрекает себя на вечную муку, вечное истязание. Или для нее это способ преодолеть трагедию, способ противостоять горю? А что на самом деле чувствуют родители, потерявшие детей? Невозможность понять и принять случившееся? Вечный гнев? Вечное: «Почему это досталось именно мне?» Если они католики, то отвергают ли в таких случаях Бога или, наоборот, обращаются к Нему за помощью? Как много вопросов, и как странно, что до сегодняшнего дня он никогда не задавался ими.

Они прошли на кухню, и Люси включила кофеварку.

– Прежде чем вы спросите меня, как мне живется, скажу: не проходит ни секунды, чтобы я не думала о случившемся. Когда это произошло, майор, я оказалась по ту сторону границы. Я оказалась с теми, кто всегда был рядом с нами, но не особенно занимал наше внимание: с потерпевшими… нет, с жертвами. С жертвами, которые еще дышат и даже иногда смеются. Жизнь на оставшемся им отрезке пути продолжается, и, значит, я – в порядке. Насколько можно, в порядке.

Она взглянула на двух кукол в углу, одинаково одетых, одинаково причесанных.

– Ну и потом… у меня же осталась Жюльетта… И мне нужно теперь сделать для нее всё.

Кашмарек перевел тяжелый взгляд с кукол на хозяйку дома. Она заметила это и сочла нужным объяснить:

– Вас, кажется, удивили эти куклы? Две куклы, а дочь только одна…

Люси подошла к куклам, взяла одну в руки, поправила серую жилетку.

– Для Жюльетты Клара жива. Психиатр сказал, что нужно время, чтобы девочка физически отделила себя от сестры. Может быть, на это уйдут многие годы, но в конце концов это случится. А пока у малышки в голове нечто вроде защиты: механизм, который призывает Клару, когда Жюльетта в ней нуждается. Тот самый механизм, что иногда делает нас терпимыми к душевной боли, что помогает нам перенести куда больше, чем мы можем себе представить. В любом случае таинственная связь между однояйцевыми близнецами не исчезает никогда. Клара так и останется жить в голове у Жюльетты. И в моей тоже. Даже через пятьдесят лет. Клара будет жить всегда… И я хочу этого сейчас больше всего на свете. Чтобы она продолжала жить. В голове моей дочки и в моей.

Полицейский взял стул и уселся, поставив локти на стол и опершись подбородком на сжатые кулаки. Он молча взглянул на Люси, потом снова огляделся: ни единой бутылки спиртного, ни единой упаковки таблеток или порошков. И ни малейшего признака распущенности, неопрятности – всё по местам, посуда вымыта, приятно пахнет лимоном.

– А ты сама? Ты обращалась за помощью? Я имею в виду, к психиатру или психологу?

– И да и нет. Походила к одному, в самом начале, но… мне показалось, что это ничего не дает. Я даже не помню, что было на этих сеансах. Думаю, что моему сознанию самому удалось справиться: я поставила барьер.

Люси замолчала. Кашмарек решил, что лучше сменить тему.

– Нам, в бригаде, очень тебя не хватает. Нам ведь это тоже далось непросто, ты же знаешь?

– Это всем далось непросто.

– А как у тебя с деньгами?

– Нормально… Если не выпендриваться, работа найдется всегда.

Люси нажала на кнопку, чашки быстро наполнились. Время шло, стрелка часов звучно отмеряла секунды. Восемь пятьдесят. Через час начнутся звонки, начнется ругань в трубке, аж в ушах загудит. Поставив перед майором чашку с кофе, Люси села напротив и спросила без обиняков:

– Так что там с Царно?

– Его обнаружили в тюремном карцере мертвым. Погиб от потери крови.

4

Приехали заместитель прокурора, отдавшего приказ забрать тело Евы Лутц, и четверо криминалистов. Заместитель в костюме и при галстуке, криминалисты – в белых стерильных комбинезонах, придававших им сходство с карнавальными зайчиками, но позволявших не оставлять лишних следов на месте преступления. Практически следом за ними появились оперативники, ветеринар центра и работники морга, так что вскоре здесь собралось и засуетилось человек десять, все с единственной целью – установить истину.

Пока Леваллуа допрашивал Эрве Бека, в обязанности которого входил уход за подопытными животными, Шарко с Клементиной Жаспар прогуливались по аллейкам между вольерами, где содержались колонии различных обезьян. Ветки деревьев трепетали на ветру, шелестели листья, то тут, то там раздавались пронзительные крики, другие непривычные для полицейского уха звуки. Равнодушные к разыгравшейся в центре трагедии приматы жили своей обычной для начала дня жизнью: искали друг у друга блох, собирали со стволов термитов, играли со своими четверорукими детенышами.

Клементина остановилась перед небольшой башенкой, откуда можно было наблюдать за животными сверху, оперлась локтями на горизонтальный брус. В руках у директора Центра приматологии была папка для бумаг с резинками, и Шарко снова обратил внимание на то, какие толстые и корявые у Клементины пальцы.

– Евина диссертация была посвящена основным принципам биологической эволюции, а в связи с этим – латерализации у крупных обезьян различных функций, например, формированию праворукости или леворукости. Это помогло бы понять, почему люди куда чаще рождаются правшами, чем левшами.

– За этим она и приехала в ваш центр?

– Да, и должна была остаться здесь до конца октября. Ева приступила к работе еще в две тысячи седьмом году, но собственно латерализацией занялась только в конце лета две тысячи девятого. Ее заинтересовали тогда пять видов крупных приматов: люди, бонобо, шимпанзе, гориллы и орангутаны. Здесь у нас ей для начала надо было составить статистические таблицы. Она наблюдала за разными видами обезьян, отмечала и регистрировала, какой рукой приматы хватают палку, чтобы собирать муравьев, как изготовляют для себя орудия и как раскалывают орехи. Потом из всего этого предстояло сделать выводы.

Шарко тем временем допивал четвертую чашку кофе без кофеина.

– Ева работала одна?

– Совершенно одна. Существовала здесь, как свободный электрон. Милая, скромная девушка, очень любившая животных.

«Жаспар, наверное, тоже любит животных, – подумал Шарко. Смотрит на своих приматов с такой какой-то особенной нежностью в глазах, будто каждый из них – ее обожаемое дитя».

Клементина протянула полицейскому папку:

– А теперь читайте внимательно. Это результаты наблюдений Евы за животными со времени прихода в центр, то есть за двадцать дней. Папка лежала на письменном столе – вероятно, Ева вчера собиралась взять ее, уходя…

Шарко снял резинки.

– А что, собственно, мне скажут эти результаты?

– По каждой из обезьян каждой из колоний Ева должна была записывать целый набор параметров: повторения у одной и той же особи некоторых жестов, отмеченных в левой колонке ее протоколов, свидетельствовали бы о наличии или отсутствии у животного латерализации.

Комиссар открыл папку, проглядел несколько листков. Сплошь таблицы. Сверху напечатаны сведения, имеющие, видимо, отношение к обезьянам, сгруппированным по видам. От руки не вписано ровно ничего – все клетки таблиц пусты.

– Получается, Ева Лутц не работала?

– Получается так. Или работала не над той темой, которая обозначена ее научным руководителем. Но при этом мне говорила обратное: рассказывала, что за три недели довольно далеко продвинулась и точно успеет уложиться в срок.

– А зачем ей было приезжать сюда, если она не собиралась ничего делать?

– Затем, что ей надо было выполнить требования научного руководителя, затем, что у нее были бы неприятности, узнай он, что его подопечная не выполняет его требований. Оливье Солерс не церемонится со своими учениками и не выносит нарушений дисциплины. Если бы Солерс разозлился на Еву, плакала бы ее степень.

– А она была честолюбива?

– Весьма! Я это поняла сразу, почти ничего еще о ней не зная. Несмотря на молодость, Ева успела уже очень серьезно изучить латерализацию у некоторых видов птиц и рыб, более того – успела опубликовать материалы об этом, причем точность и глубина ее исследований были отмечены в статьях авторитетных научных журналов. Согласитесь, такое крайне редко случается, когда автор материалов – двадцатипятилетняя девушка. Ева Лутц была блистательным ученым, она уже мечтала о Нобелевской премии и банкете по этому поводу…

Шарко не смог сдержать улыбки. Услышав, до чего необычными предметами интересуются ученые, он – со своими самыми что ни на есть заурядными, обыденными делами – сразу показался себе безнадежно отсталым.

– Простите, но… как-то я не очень уловил. Зачем нам знать, правша какая-то рыба или левша? Какая и кому от этого польза? Да и трудно представить, в чем может выражаться праворукость у рыбы! У обезьяны – понятно, но у рыбы?

– Да-да, понимаю, что вас смутило. У вас же все донельзя конкретно: охотитесь за убийцами, сажаете их за решетку.

– К несчастью, так и есть.

– А мы, мы хотим узнать, откуда мы взялись такие, для того, чтобы понять, куда придем. Мы следуем за нитью жизни, и наблюдение за тем, какие виды, породы, сорта она создает – будь то растения, вирусы, бактерии или животные, – помогает нам разобраться в нас самих. Латерализация у некоторых рыб, живущих в сообществах, стаях, более чем значима. Случалось ли вам видеть, как ведет себя косяк рыбы, когда к нему приближается хищник? Все рыбы сворачивают в одном и том же направлении, чтобы так и остаться всем вместе, чтобы на них было труднее напасть. Они не раздумывают, они не говорят себе: «Тревога! Сейчас мне надо повернуть налево, как все мои товарищи!» – нет, это социальное поведение составляет часть их природы, оно заложено в их гены, если вам нужен более или менее точный образ. Благодаря латерализации в случае с рыбами выживает наиболее способный, наиболее пригодный к рыбьей жизни, только он и выживает – вернее, его выбирают для жизни.

– «Выбирают»? Кто выбирает? Высший разум?

– Конечно же нет. Тезисам сторонников креационизма типа: «Господь создал человека, равно как и все живые существа, населяющие Землю» – нет места ни в нашем центре, ни в любом другом научном сообществе. Конечно же не высший разум. Его выбирает Эволюция – с большой буквы. Эволюция создает условия для всего, что благоприятствует распространению генов, причем не просто генов, а генов лучших особей, остальные же уничтожает.

– Пресловутый естественный отбор, при котором хромая утка не выживает?

– Можно сказать и так. Но вернемся к рыбам. Когда весь косяк сворачивает влево, некоторые особи сворачивают в другую сторону, потому что не умеют, лишены способности вести себя так же, как остальные. Генетический дефект? «Хромые утки», так вы сказали? Как бы там ни было, эти «некоторые» умирают первыми, позволяя себя, например, съесть, потому что они не приспособлены к жизни, потому что они слабее других. Вот вам одно из проявлений естественного отбора. Если бы у человека-левши были хоть какие-то жизненные преимущества, скорее всего, мы все превратились бы в левшей и вели бы себя в каком-то смысле подобно косяку рыбы. Проблема в том, что нам это не нужно, никаких преимуществ леворукость человеку не дает, но тем не менее левши существуют. Почему? Зачем эволюция благоприятствовала асимметрии между правшами и левшами? Почему, зачем именно такая пропорция: в мире, где все продумано и приспособлено для правшей, каждый десятый все-таки рождается левшой? В своей диссертации Ева Лутц пыталась найти ответ на все эти вопросы.

Шарко подумал, что ему-то никогда в жизни не доводилось задаваться подобными вопросами, просто потому, что вся эта научная ерунда нисколько его не интересует. На его взгляд, существует слишком много куда более важных и серьезных тем для исследования, но ведь вкусы у всех разные. Тем не менее пора было возвращаться к конкретным вопросам, к тому, зачем он сюда пришел.

– Вы говорили, что Ева Лутц приходила на работу позже других. Каждый день?

– Да, она приходила к пяти часам вечера, когда двери центра уже, как правило, запираются. Говорила, что хочет работать в тишине, хочет иметь возможность наблюдать за обезьянами, не влияя на их привычки.

– Но судя по тому, что все графы ее таблиц пусты, приходила она сюда по вечерам просто для того, чтобы отметиться, обозначить свое присутствие… С какой целью? Чтобы никто, а главное, научный руководитель, не уличил ее в обмане?

– А может быть, она целые дни занималась чем-то другим? Знаете, я сама ужасно удивилась, когда обнаружила эти пустые страницы. Ну почему, почему такая серьезная девушка вдруг начала врать? Чем таким она могла увлечься настолько, чтобы поставить под удар свое будущее?

– У вас есть какие-нибудь идеи на этот счет?

– Нет, пожалуй. Но ведь если Ева изучала латерализацию в человеческих популяциях прошлого и настоящего и если она занималась этой темой больше года, ей, видимо, приходилось черпать информацию из многих и совершенно разных областей… А дня два-три назад – да, не больше – она сказала мне по секрету, что столкнулась с чем-то совершенно невероятным.

– В каком же роде?

– К сожалению, не знаю. Но я по глазам Евы видела, что девочка говорит правду. В самом начале своих исследований она регулярно отсылала отчеты о них научному руководителю, чтобы тот мог следить за ходом ее работы и, когда нужно, корректировать. Потом, как рассказывал мне Оливье, эти отчеты стали поступать все реже и реже. Начиная с июня. Такое уже случалось, и профессор не стал сразу же бить тревогу. Знаете, это дело обычное: научный руководитель хочет держать в руках вожжи, а диссертант стремится на волю, рвется работать самостоятельно. Однако в середине июля, то есть за месяц до приезда сюда, Ева вдруг отказалась присылать в лабораторию какую бы то ни было информацию, стала утаивать суть своей работы, отделываясь обещаниями, что сделает доклад, который – она гарантирует – прозвучит «настоящей сенсацией», если, конечно, ее исследования окажутся плодотворными.

Шарко нервно вертел в руках пустой стаканчик, не видя, куда бы его выбросить, а мысленно пытался посмотреть на дело под другим углом. Лутц в ходе своих изысканий встречается с новыми людьми, круг ее знакомств расширяется. Тем или иными образом, притворившись, например, журналисткой, она наталкивается на нечто «жареное» и после этого замыкается в себе.

Хлопнула дверь, и комиссар вернулся к реальности. Увидел вдалеке, у дверей питомника, санитаров с носилками. Труп Евы Лутц в черном пластиковом мешке напоминал обгоревшее дерево. Ибо прах ты и в прах возвратишься[8]… Потом санитары вернулись в здание с пустыми носилками, и Клементина прижала к губам сжатые кулаки:

– Они пошли за Шери. Почему они хотят увезти ее в морг?

– Судмедэксперт должен взять у вашей обезьяны материал для анализа, больше ничего, не волнуйтесь. – Впрочем, Шарко и не дал собеседнице времени на волнения: – У Евы был возлюбленный?

– Как-то, оставшись наедине, мы немного поговорили о ее личной жизни. Нет, для Евы это не было главным: прежде всего – карьера. Девочка была очень одинока и совершенно помешана на экологии. Призналась мне, что у нее нет дома телевизора, что она не пользуется мобильным телефоном. А еще она сильно увлекалась спортом, даже участвовала, когда была совсем юной, в нескольких чемпионатах по фехтованию. В здоровом теле – здоровый дух.

– Но с кем-то же Лутц дружила? С кем-то делилась, доверяла кому-то?

– Вот чего не знаю – того не знаю, мы были не так близко знакомы, чтобы… Но ведь это я не знаю, а вы полицейский, ну и попробуйте порыться в ее вещах. Наверняка вы там сможете найти и записи с результатами ее исследований. – Не услышав ответа и понимая, что Шарко настроен скептически, Жаспар сменила тему: – Посмотрите последний раз внимательно, комиссар, и скажите мне, что вы видите, – попросила она, показывая на обезьян.

– Что я вижу? Вижу обезьяньи семьи. Вижу животных, которые живут вполне мирно, в гармонии с собой.

– Вы должны были увидеть крупных обезьян, увидеть существа, очень похожие на нас.

– Простите, но я вижу только приматов!

– Так мы же и сами приматы! Шимпанзе генетически куда ближе к нам, чем, например, к горилле. Часто говорят, что у нас более девяноста восьми процентов ДНК общей с шимпанзе, но я вам скажу по-другому: более девяноста восьми процентов нашей ДНК – это ДНК шимпанзе.

Шарко несколько секунд обдумывал услышанное.

– Звучит вызывающе, но с такой точки зрения – действительно…

– Никакого вызова, самая что ни на есть реальная реальность! А теперь, пожалуйста, представьте себе, что у вас отняли речь и посадили голым в клетку. Вот сюда – рядом с ними. И что тогда? А тогда вас станут принимать за того, кто вы и есть: за третьего шимпанзе, пусть и отличающегося от обыкновенного африканского или карликового – за шимпанзе без шерсти и прямоходящего. Вот разве что никто из наших родичей окружающую среду сознательно не разрушает. За все данные нам эволюцией преимущества, такие как речь, разум, способность заселить всю планету, тоже ведь заплачено дарвиновской монетой: мы – животные, способные распространять вокруг себя огромное зло. Однако эволюция «сочла», что за такие преимущества цена невелика. На данный момент…

В голосе директора центра звучала сила и одновременно покорность судьбе. Шарко почувствовал, что взгляд Клементины пронизывает его насквозь, ему стало не по себе от ее резкости. Вероятно, эта женщина пережила в джунглях и саванне что-то совершенно небывалое, вероятно, она знает больше тайн жизни, чем кто-либо другой, и сильнее, чем кто-либо другой, убеждена, что наша деятельность заводит в тупик.

Жаспар отпустила деревянные перильца башенки.

– У вас есть дети, комиссар?

Шарко, закусив губу, покачал головой:

– Была маленькая дочка… Ее звали Элоизой. Они замолчали и молчали долго. Оба знали, что такое говорить о ребенке в прошедшем времени. Шарко еще раз взглянул на обезьян, глубоко вздохнул и пробормотал:

– Я сделаю все, от меня зависящее, чтобы добиться правды. Обещаю вам, Клементина.

5

Люси так потрясли слова бывшего начальника, что она выронила на кухонный стол кусок сахара. Прикрыла лицо руками и тяжело вздохнула.

– Царно мертв… Нет, это невозможно! А что случилось?

– Ему удалось пальцами вырвать артерию из собственной шеи.

– То есть самоубийство? Но почему? Известна причина?

Кашмарек не притронулся к кофе. Рассказывать такое – удовольствие ниже среднего, но ведь Люси рано или поздно все узнает, так уж лучше от него, чем от кого-то по телефону.

– Он стал буйным.

– Да, знаю.

– В последнее время – особенно. Он оскорблял всех, кто к нему приближался, и нападал на всех. Он укусил и почти до смерти забил одного из заключенных на прогулке. Его постоянно переводили в карцер. Его ненавидели все охранники, иметь с ним дело было для них пыткой. Кроме последнего раза, когда они нашли его плавающим в собственной крови. Для того… для того, чтобы такое совершить, нужен был очень серьезный мотив.

Люси встала, обхватила себя руками, будто замерзла, подошла к окну, выглянула наружу. Бульвар, обычные, беззаботные люди.

– Когда? Когда это произошло?

– Два дня назад.

Последовала долгая пауза. Новость была настолько страшной, что Люси показалось: ее окутало серым туманом.

– Даже не знаю, что должна чувствовать: облегчение или наоборот. Я ведь так хотела, чтобы он страдал. Чтобы он страдал каждый день и каждый час. Чтобы он на себе ощутил, какое причинил зло.

– У подобных людей, Люси, все не так, как у тебя или у меня, ты же это знаешь лучше всех.

О да, она это знала! Она столько их видела в прошлом. Психи, серийные убийцы, маньяки – эти гнусные отбросы, ничего общего не имеющие с нормальными людьми. Она вспомнила старые добрые времена, когда была простым бригадиром в Дюнкерке и смотрела из окна кабинета, как волны разбиваются о корпуса прогулочных катеров. Новорожденные близняшки агукали, лежа в колыбельке. Дни она проводила за бумагами, в которых слово «психопат» если и встречалось, то было для нее чистой абстракцией, а в свободное время услаждала себя чтением специальной литературы о подонках типа Царно. Если бы она тогда знала… Если бы она знала, что самое ужасное зло может постучаться к кому угодно и когда угодно. В любую минуту.

Она вернулась к столу и пригубила кофе, едва его не расплескав, настолько дрожали руки. В конце концов, от этого разговора с бывшим шефом, может быть, станет легче: не будет так давить в груди.

– Целыми ночами я пыталась представить себе, что эта сволочь делает там, в тюрьме, как проводит время. Я видела, как он ходит, разговаривает с другими, даже смеется. Я представляла себе, что он ведь может рассказать кому-то, как отнял у меня Клару и как чуть не отнял Жюльетту. Каждый день я говорила себе: нет, ну что за чудо, что после тринадцати дней, проведенных в запертой комнате, Жюльетту нашли живой… – Полицейский прочел в глазах Люси такую боль, что не решился прервать ее, и она продолжала говорить, выплескивая слова, долго-долго копившиеся в душе: – Стоило мне закрыть глаза, я сразу же видела маленькие черные глазки Царно, эти его мерзкие, приклеившиеся ко лбу волосы, всего его – здоровенного, как дуб… Вам даже не представить, как долго его физиономия не выходила у меня из головы. Все дни, все ночи я чуть ли не ощущала, что он дышит мне в затылок. Вам даже не представить, в каком аду я жила с минуты, когда было идентифицировано тело одной моей дочери, до минуты, когда увидела другую живой. Семь дней ада, семь дней, когда я не знала даже, которая из девочек погибла: Клара или Жюльетта. Семь дней, когда я воображала такое… и меня все время накачивали лекарствами, чтобы я могла держаться… чтобы я не свихнулась окончательно…

– Люси…

– И она оказалась жива. Господи, господи, моя малышка Жюльетта оказалась живой, – я сама это увидела, когда приехала с оперативниками к Царно. Это было так… так неожиданно, так необыкновенно! Я была совершенно счастлива, хотя другую мою дочь нашли сгоревшей за неделю до того. Я была счастлива, несмотря на то, что горе едва меня не убило…

Люси опустила руку на стол, царапнув ногтями скатерть.

– Шестнадцать ножевых ранений, майор! Он убил Клару в своей машине, в сотне метров от пляжа шестнадцатью ударами ножа, потом спокойно проехал больше ста километров, чтобы бросить ее в лесу. Он облил мою девочку бензином, поджег и до-о-олго смотрел, как она горит, а Жюльетта в это время кричала и плакала у него в багажнике. Потом он вернулся домой, запер мою уцелевшую девочку и не трогал ее, кормил, поил. Будто ничего не произошло. Когда Царно арестовали – там, у него дома, – руль его машины был весь в крови, он даже не вытер руль. Почему? Почему так?

Люси принялась размешивать кофе ложечкой, хотя сахар так и лежал на столе.

– Теперь, когда он мертв, я не узнаю главного, я не получу ответов на мои вопросы. Я не получу этих чертовых ответов.

Кашмарек колебался: стоит ли продолжать разговор. На самом деле он предпочел бы вообще не приходить сюда, не растравлять ее раны, но сейчас выбора не было, поскольку она пристально на него смотрела, ожидая реакции. Он ответил:

– Ты никогда бы их и не получила. Подобное поведение необъяснимо, в нем нет ничего человеческого. Единственное, что известно точно: Царно в течение всего этого года был не в себе, и его состояние ухудшалось. Он неожиданно и без всякого повода впадал в ярость, тюремный психиатр утверждает, что спустя секунду после того, как Царно был кроток как ягненок, он вдруг вцеплялся кому-то в горло и начинал душить. – Майор вздохнул, казалось, он взвешивает каждое свое слово. – Наверное, мне не стоило бы этого говорить, но я понимаю, что рано или поздно ты все равно узнаешь: доктор добивался проведения судебно-психиатрической экспертизы, потому что поведение его пациента позволяло предполагать серьезные нарушения психики.

Он видел, что Люси может не выдержать напряжения. Он поймал ее руку, прижал к столу, накрыл своей ладонью.

– Между нами, Люси, это же хорошо, что Царно мертв. Это хорошо, Люси.

Люси покачала головой. Резко отняла у майора руку.

– Нарушения психики? Что еще за нарушения психики? Какого рода?

Кашмарек порылся во внутреннем кармане легкой куртки, вытащил пачку фотографий, положил их на стол:

– Вот такого.

Люси взяла снимки, посмотрела. Прищурилась.

– Это что еще такое?

– То, что он нарисовал на одной из стен своей камеры фломастерами, украденными в тюремной мастерской.

На фотографии был морской пейзаж: солнце, скрывающееся за горизонтом, скалы в сиянии закатных лучей, птицы в небе, парусники. Вот только этот пейзаж был нарисован в метре от пола вверх ногами.

Люси вертела в руках снимок. Майор прихлебнул кофе, горький вкус не уходил.

– Странно, да? Словно заключенный рисовал, будучи подвешен, наподобие летучей мыши, к потолку камеры. Но, кажется, он стал так рисовать незадолго до того, как его посадили.

– Да почему он рисовал все вверх ногами?

– Знаешь, мало того что он рисовал все вверх ногами, он говорил, что и видит все вверх ногами. И видел он так все чаще. По его словам, это могло длиться несколько минут, могло и дольше. Как будто он надевал очки, линзы которых переворачивали весь окружающий мир. И когда это случалось, он терял равновесие и падал мешком.

– Бред…

– Вот-вот. Тюремный психиатр предполагал, что у Царно галлюцинации. Может быть, даже…

– Шизофрения?

Полицейский кивнул.

– Ему было двадцать три года. Душевные болезни нередко проявляются или обостряются в заключении, особенно у людей этого возраста.

Люси выпустила пачку фотографий из рук, снимки упали на стол, рассыпались.

– Вы хотите сказать, что у Царно, возможно, были проблемы с психикой? – Она закусила губу, сжала кулаки, было видно, каких усилий ей стоит не заорать, не завыть. – А я не хочу, чтобы причину смерти моего ребенка объясняли, исходя из мерзких спекуляций психиатров. Царно отдавал себе отчет в своих действиях, и на нем лежит ответственность за совершенное.

Кашмарек поспешно согласился:

– Разумеется! Потому его и осудили, потому он и окончил свои дни в тюрьме.

Как Люси ни пыталась скрыть свои чувства, майор понимал, насколько она ошеломлена, потрясена.

– Все позади, Люси. Сумасшедший Царно или нормальный, теперь уже не имеет значения. Дело закончено: завтра его похоронят.

– Не имеет значения, говорите? Наоборот, майор, наоборот! Очень большое значение имеет, куда уж больше!

Люси снова встала и принялась ходить взад-вперед по кухне.

– Грегори Царно отнял жизнь у моей девочки. Если… если версия о его сумасшествии может рассматриваться всерьез, я должна это знать.

– Слишком поздно, Люси.

– Как фамилия тюремного психиатра?

Полицейский взглянул на часы, допил кофе и поднялся.

– Не хочу больше отнимать у тебя времени. Да мне и самому пора на работу.

– Его фамилия, майор!

Кашмарек вздохнул. Разве не следовало этого ожидать? Они несколько лет проработали вместе, и Люси никогда не надеялась на то, что все как-нибудь решится само собой. Если проанализировать ее поведение, скорее всего обнаружится, что в ней еще живут первобытные охотничьи инстинкты.

– Доктор Дюветт.

– Добейтесь для меня пропуска туда. На завтра.

Он сжал челюсти, но все-таки нехотя кивнул, соглашаясь.

– Попробую – в надежде, что это поможет тебе видеть яснее и навести хоть какой-то порядок в голове… Но ведь ты постараешься быть осторожной, обещаешь?

Люси тоже кивнула. Теперь на лице ее не было никаких эмоций. У Кашмарека, очень хорошо знавшего это выражение лица своей бывшей сотрудницы, все внутри задрожало.

– Обещаю, – сказала она.

– И не раздумывай, если тебе понадобится помощь бригады, помни, что нам всем только в радость тебе помочь.

Люси вежливо улыбнулась.

– Простите, майор, теперь все это не для меня. Но передайте всем от меня привет и скажите… скажите, что все у меня в порядке.

Кашмарек стал было собирать со стола фотографии, Люси остановила его:

– Если можно, я бы оставила снимки себе. Хочу их сжечь. Доказать себе таким образом, что все уже почти закончилось. И… спасибо, майор.

Он смотрел на Люси, как смотрят на близкого друга.

– Ромуальд. Думаю, что теперь ты можешь называть меня просто Ромуальдом.

Она проводила гостя к выходу, перед тем как переступить порог, он добавил:

– Если ты когда-нибудь захочешь вернуться к нам, помни: двери для тебя всегда открыты.

– До свидания, майор.

Она закрыла за ним дверь, вздохнула, не отпуская ручки. Сегодняшнее утро оказалось совсем иным, чем она планировала.

Вернувшись на кухню, она встала на стул и провела рукой по верху буфета, где были спрятаны коричневый конверт, зажигалка «Зиппо» и полуавтоматический пистолет калибра 6,35 миллиметра. Оружие музейное, но в отличном состоянии. Его Люси трогать не стала.

В конверте лежали две недавние фотографии Царно – фас и профиль. Скотина с приплюснутым носом, выпуклым лбом, глубоко сидящими в орбитах глазами. Рост – метр девяносто пять, устрашающая морда, атлетическое сложение.

«Ему удалось пальцами вырвать артерию из собственной шеи». Слова бывшего начальника все еще звучали в ее голове. Она прекрасно себе представляла эту кошмарную сцену в карцере. Юный колосс валяется в луже собственной горячей черной крови, вцепившись руками в шею… Действительно ли виной всему его безумие? Но что за галлюцинации заставили Царно поступить с собой таким вот образом?

Люси смотрела на фотографии, не чувствуя ничего, кроме злобы и горечи. С тех пор как не стало Клары, ей ни разу не удалось взглянуть на Царно как на человеческое существо, пусть даже по необъяснимой причине он пощадил Жюльетту. Для нее Грегори Царно был всего лишь ошибкой природы, паразитом, единственное назначение которого – сеять зло. И сколько ни ищи этому объяснений, сколько ни сваливай на садизм, на извращенность натуры, на аффект, никакого вразумительного ответа не найдешь. Грегори Царно был исключением, он стоял в стороне от всего остального мира, Кларе и Жюльетте не повезло оказаться у него на пути, так некоторых людей прямо при выходе из аэропорта кусает комар – переносчик опасной болезни. Роковая случайность, совпадение. Но никакое не сумасшествие. Нет, душевная болезнь ни при чем…

Фотографии Царно были уже не раз изорваны в клочья и склеены снова. Люси положила их вместе со снимками его рисунков, сделанных в камере, на дно мойки.

– Да, это хорошо, что ты сдох, Царно. Гори теперь в аду вместе со всеми своими грехами. Ты целиком ответствен за все, что совершил, и ты за это заплатишь.

Она покрутила колесико зажигалки.

Первым пламя пожрало лицо убийцы.

Люси не ощутила ни удовлетворения, ни облегчения.

Пожалуй, она чувствовала себя как человек, которому ожог третьей степени смазали гелем.

6

Ни одно расследование уголовного дела, ведущееся на набережной Орфевр, не обходится без визита на другую набережную – Рапе. Нет, полицейские приходят сюда отнюдь не затем, чтобы полюбоваться Сеной, баржами и шлюпками. Открывающееся им здесь зрелище куда менее привлекательно.

Шарко стоял, скрестив руки на груди, между двумя прозекторскими столами парижского Института судебной медицины. Слепые стены, бесконечные коридоры, свет неоновых ламп, как нельзя больше соответствующий унылым краскам поздней осени. Да еще этот запах тления, который после долгого пребывания здесь пропитывает каждый волосок на твоем теле. Бледный Леваллуа за спиной у комиссара привалился спиной к стене. Перед тем как войти сюда, он по секрету сообщил Шарко, что ему не слишком-то нравятся эти аутопсии. Было бы странно и даже тревожно, если бы нравились!

Судмедэксперт Поль Шене расценил нынешнее свое занятие как, мягко говоря, своеобразное, ведь обезьяну в этих стенах видели впервые. Спящее животное, раскинувшись, лежало на левом столе для вскрытий. Длиннющие пальцы были чуть-чуть согнуты, будто сжимали яблоки. На столе справа под безжалостным светом лампы покоилось обнаженное тело Евы Лутц. Такие лампы используются и в операционных, потому что не дают ни малейшей тени.

Шарко молча тер подбородок. Сходство двух неподвижных тел, лежащих рядом в почти одинаковой позе, впечатляло. «Девяносто восемь процентов нашей ДНК – это ДНК шимпанзе», – сказала ему Жаспар.

К тому времени, когда пришли полицейские, Шене только что закончил внешний осмотр тела человека. Голова девушки была побрита наголо, так что стали хорошо видны и рана, и обширная гематома в области затылка. Бедняжка Ева Лутц, которую вот так вот выложили на всеобщее обозрение на прозекторском столе, потеряла и то немногое человеческое, что у нее оставалось.

– Тут все что угодно, только не несчастный случай. Если позволите влезть в вашу епархию, «Чита» тут ни при чем.

Первая хорошая новость за день. Клементина Жаспар получит свою шимпанзе, свою «деточку» тридцати семи лет, целой и невредимой. Но с другой стороны, это означало, что и впрямь имеет место преступление и что впереди непростое дело.

– Удар по голове оказался роковым. Скорее всего, жертва сразу после него упала, и кровотечение из раны ускорило ее кончину. Смерть наступила между двадцатью часами и полуночью. Синюшность на лопатках и ягодицах говорит о том, что тело после смерти не перемещали. Что же до укуса, то трудно сказать, был он до или после того, как жертва перестала дышать.

За пятнадцать лет Шене разделал не одну тонну человеческого мяса. Аккуратная бородка, маленькие круглые очочки, но выражение лица выдает человека жесткого и неуступчивого. В этом халате Поля запросто можно было принять за профессора медицинского факультета, да, кстати, он и поистине ошеломляющими познаниями обладал в самых разных областях медицины. Этот человек был неисчерпаемым кладезем научной информации, и у него находился ответ практически на любой вопрос. С Шарко они были знакомы достаточно хорошо.

Комиссар молча обошел вокруг стола, изучая распростертое на столе тело в разных ракурсах. Первый, неизменно тяжелый момент позади, и вот перед Шарко уже не обнаженное тело молодой женщины, но лишь территория, которую предстоит исследовать, территория, по которой расставлено множество сигнальных флажков-улик.

– Тебе показали пресс-папье?

– Да. Никаких сомнений – это орудие убийства.

– А почему ты исключаешь участие обезьяны? Все-таки есть укус, и только что стало известно, что шимпанзе хватала это пресс-папье. Так почему же она не могла нанести им удар?

– Если обезьяна его и хватала, то, скорее всего, уже после убийства девушки. И в любом случае размеры укуса не соответствуют тем, какие могли бы оставить челюсти данного примата. Следы укуса очень четкие. Диастема, щель между центральными резцами верхней челюсти, другая. И расстояние между челюстями другое. Добавлю еще, что на деснах этой обезьяны отсутствуют следы крови. Что же до крови на ее шерсти и конечностях, то как ей там не быть, если обезьяна дотрагивалась до жертвы после смерти. Убийца надеялся совершить идеальное преступление, но он не настолько хитер, чтобы нас обмануть.

Судмедэксперт повернулся к погруженной в наркотический сон обезьяне и произнес:

– Шерочка без машерочки, счастлив тебе объявить, что ты еще очень долго сможешь есть бананы!

Его шутка разрядила атмосферу, и снова посыпались конкретные вопросы:

– В таком случае кем или чем мог быть произведен такой укус?

– Кем-то, у кого челюсти помассивнее, чем у данного экземпляра. Форма челюстей и диастема точно обезьяньи, и, по мнению ветеринара, речь может идти о семействе больших обезьян, но он исключает при этом гориллу и орангутана. Он считает, что это мог быть другой шимпанзе, более крупный и сильный. Во всяком случае, животное, которое при определенных обстоятельствах становится агрессивным.

Шене кивнул в сторону стола у раковины, где стояли закупоренные стеклянные пробирки:

– Я сейчас отправлю в лабораторию образцы крови, взятые из раны. Попрошу исследовать их. И слюну тоже. Надеюсь, удастся получить ДНК обезьяны-агрессора, а следовательно, и узнать, к какому виду она принадлежит.

– Это разве возможно? Узнать вид животного по ДНК?

– Прочитав последовательность нуклеотидов генома в обоих направлениях, вполне возможно получить полный и подробный перечень генов, характерный для данного вида или данной породы.

Леваллуа подошел к химическому столу с выложенной плиткой столешницей, взял в руки крошечный флакончик, на вид – почти пустой.

– М-да… прогресс не останавливается! Что там внутри?

– Похоже, микроскопический обломок зубной эмали. Я нашел его, исследуя рану на лице жертвы. В этом обломке тоже содержится ДНК, и эту ДНК тоже можно проанализировать – в случае, если слюна растворится в крови. Теперь, я бы сказал, дело за биологами.

– А что ты еще обнаружил? – спросил Шарко.

Судмедэксперт улыбнулся:

– Чем больше тебе даешь, тем больше ты требуешь!

– Ты же меня знаешь…

– Я немало рассказал, разве нет? Ну а теперь мне пора заняться вскрытием.

Шарко протянул приятелю руку, тот машинально пожал ее и только потом удивился:

– Как? Ты уходишь?

Леваллуа сверкнул глазами, но Шарко не дал лейтенанту времени произнести хоть что-то и бросил уже на пути к двери:

– Что-то нет сегодня настроения любоваться потрохами. Коллега прекрасно обойдется без меня. Аутопсия – его любимое зрелище.

– Мы же собирались вместе пообедать? Когда ты меня должен был пригласить?

– Не волнуйся, Поль, еще приглашу. А пока выпьешь пива за мое здоровье.

Он распахнул двустворчатую дверь и вышел не оборачиваясь.

На улице он глубоко вдохнул. Хоть и привык, но все-таки вид трупов плохо на него действовал. Неудобоваримое зрелище!

Шарко позвонил Клементине Жаспар, сообщил ей, что она сможет получить свою обезьяну целой и невредимой, и попросил, как только это случится, сделать попытку вытащить из шимпанзе еще какие-нибудь сведения. Клементина пообещала позвонить, если попытка окажется удачной, и от всего сердца поблагодарила комиссара. И он был уверен: она сделает все, что только сможет, чтобы ему помочь, он чувствовал, что эта женщина отличается не только абсолютной искренностью, но и подлинной человечностью.

Он потихоньку добрался до железной скамьи на набережной, сел. Народу тут было немного: близость Института судебной медицины и множество полицейских машин отпугивали случайных прохожих. Порт Арсенала с его катерами и тяжелыми лодками поблизости, приятный легкий ветерок, ласковое сентябрьское солнце. А Ева Лутц больше ничего этого не увидит. Кто-то, кого шимпанзе назвала «чудовищем», лишил Еву основного права человека: права дышать. А потом бросил в клетке, будто она просто кусок мяса. Шарко думал о родителях девушки. Им скажут не всю правду, им скажут, что «совершено преступление», но не сообщат подробностей. И пообещают «приложить все силы, чтобы найти того, кто это сделал». Отец и мать, наверное, даже не услышат конца фразы, потому что с первых же слов мир для них внезапно померкнет.

Шарко потер висок и, сняв солнечные очки, одна из дужек которых была кое-как склеена и обмотана скотчем, подставил лицо солнцу. Лучи ласково скользили по щекам. Комиссар закрыл глаза и легко представил себе, как убийца появляется в питомнике вместе с крупной агрессивной обезьяной. Первый наносит смертельный удар, вторая, движимая звериным инстинктом, прокусывает жертве щеку. Может быть, это и было «чудовище», о котором говорила Шери. Кто-то из ей подобных. Обезьяна.

Приглушенные голоса людей и шум моторов. Плеск воды… Дыхание ветра… Тени, танцующие под опущенными веками… Все это внезапно рассыпалось, словно горсть песка, брошенная к небу: на плечо Шарко легла тяжелая рука, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, где он находится. Комиссар, поморщившись, помассировал шею и поднял глаза. Перед ним стоял Леваллуа.

– Взял и вот так спокойненько бросил меня в прозекторской! Мы с тобой только начинаем работать вместе, а ты уже показываешь, на что способен.

Шарко посмотрел на часы, оказывается, прошло больше часа. Он удержал зевок.

– Прости, но сейчас мне это трудновато.

– Судя по тому, что говорят, тебе уже целую вечность это трудновато! И еще говорят, что вы с Маньяном до того друг другу обрыдли, что он тебя выгнал.

– Больше слушай, что говорят! Мало где услышишь столько гадостей, сколько на Орфевр, тридцать шесть. В любом коридоре сплетни, слухи – и большей частью необоснованные. Ну и как тебе вскрытие?

– Ты ничего не потерял. Оставаться там, чтобы увидеть такое, ей-богу… Шене орудует своими ножичками, как скрипач смычком. Просто ужас какой-то, омерзительно! Если я что-то и ненавижу в нашей работе, так именно это.

– Жертва была изнасилована?

– Нет.

– Значит, сексуальный мотив отбрасываем.

– Неужто?

Жак Леваллуа, явно нервничая, сунул в рот мятную жвачку и тоже снял темные очки. Красивый он, однако, парень, смахивает немножко на Брэда Питта в «Семи», подумал Шарко.

Между тем его молодой напарник продолжил:

– Черт возьми… Не хотелось бы рассказывать ничего такого жене.

– Ну и не рассказывай, делов-то!

– Легко сказать! Слушай, кое-чего никто у нас не понимает… Ты мог бы в Нантерре зарабатывать вдвое больше, имея вдвое меньше проблем. Тебе осталось меньше десяти лет до пенсии. Какого черта ты вернулся в уголовку за черствым хлебом? Почему сам ходатайствовал о том, чтобы из комиссара стать лейтенантом? В жизни такого не видел, это ни с чем не сообразно. У тебя что – денег куры не клюют? Плевать на бабки?

Второй раз после того, как вышел на улицу, Шарко сделал глубокий вдох. Он сидел, свесив руки между коленями, словно одинокий старик, присевший на скамью покормить голубей. Его коллеги почти ничего не знали о последнем расследовании Центрального управления по борьбе с преступлениями против личности, в котором он принимал участие: политические, научные и военные задачи требовали, чтобы дело о «синдроме Е» осталось относительно секретным.

– Деньги не столь уж важны. А переход в уголовку, тут личное…

Леваллуа, сунув руки в карманы и глядя на реку, пожевал свою жвачку и сказал:

– Но все-таки ты какой-то кислый и сварливый. Надеюсь, не все к концу карьеры становятся такими?

– От тебя ничего не зависит. Станешь таким, каким судьбе будет угодно.

– Так ты еще и фаталист?

– Скорее реалист.

Шарко еще немножко полюбовался лодкой, потом встал и двинулся к машине.

– Ладно, пошли. Поедим где-нибудь, и надо будет наведаться домой к Еве Лутц.

– Слушай, а может, просто перехватим что-нибудь по дороге и двинем к Еве Лутц прямиком? От всех этих мерзостей, увиденных в институте, у меня начисто пропал аппетит.

7

Это было обычное жилье одинокой студентки. Большая библиотека, книги, сложенные стопками штук по десять, битком набитые полки, угловой письменный стол, занимающий половину комнаты, стойка с дисками и новейшая техника – монитор, процессор, принтер, сканер. Двухкомнатная квартира Евы Лутц находилась в двух шагах от Бастилии, на улице Рокетт, узкой, мощенной булыжником улочке, ведущей, кажется, в средневековый город.

Для того чтобы войти сюда и произвести обыск, им пришлось звонить слесарю, иначе было дверь не открыть. Вообще сотовые телефоны полицейских работали сегодня безостановочно – все, кто участвовал в расследовании, обменивались информацией. Как только было доказано, что имело место преступление, бригада Белланже, дополнительно укомплектованная из других групп, взялась за дело. В то самое время, когда Шарко и Леваллуа работали здесь, другие допрашивали научного руководителя Евы, ее родителей, ее друзей, проверяли ее банковские счета. Знаменитый конвейер под названием «Орфевр, тридцать шесть» был запущен на полный ход.

Жак Леваллуа, надев перчатки, направился прямо к компьютеру жертвы, а Шарко тем временем стал медленно обходить комнаты, изучая обстановку, приглядываясь к вещам. Богатый опыт расследований научил его тому, что человеку, который захочет выслушать вещи, вещи всегда шепнут, зачем и почему они здесь.

Спальня изобиловала фотографиями в рамках, на которых комиссар увидел Еву, надевающую на себя резинки, чтобы прыгнуть с моста, Еву с парашютом, Еву в снаряжении фехтовальщика. Снимки явно делались в разные годы, но, взглянув на любой, можно было понять, насколько гибкой, быстрой и подвижной она была. Рост примерно метр семьдесят, кошачья пластика, удлиненные пропорции тела, зеленые глаза, длинные загнутые ресницы. Надев, по примеру напарника, перчатки, Шарко принялся тщательно осматривать и прощупывать все, что находилось в спальне. Один угол комнаты был оборудован тренажерами. Напротив кровати большой разноцветный плакат, на котором изображено генеалогическое древо гоминидов от австралопитека африканского до кроманьонца. Можно подумать, эта Лутц даже во сне разгадывала тайны жизни.

Шарко продолжал обыск, методично обшаривая полки шкафа, ящики… А когда уже собрался уходить из спальни, у него будто щелкнуло в голове. Он вернулся к фотографии поединка на рапирах и, нахмурив брови, провел пальцем по оружию Евы и ее соперницы.

– А вот это очень любопытно.

Озадаченный открытием, он снял фотографию со стены, сунул под мышку и пошел дальше по квартире. Ванная, коридор, хорошенькая кухонька. Папа с мамой, судя по первым результатам расследования, представители свободных профессий, видимо, неплохо свою Еву обеспечивали. В буфете и холодильнике полно диетических продуктов, белковых концентратов в порошке, энергетиков, фруктов. У молодой женщины, похоже, было все, что надо как для мозгов, так и для тела.

Шарко вернулся в гостиную-кабинет, подошел к письменному столу, быстро осмотрел комнату. Как и говорила Жаспар, телевизора нет. Он полистал книжки с полок и те, что лежали стопками, последние Ева, скорее всего, читала недавно. Биология, проблемы эволюции, генетика, палеоантропология – первобытный мир, о котором он почти ничего не знал. Еще здесь оказались сотни научных журналов, на которые девушка, вероятно, была подписана. На стене висел план подготовки диссертации и докладов на конференциях, напечатанный на обороте какого-то другого документа. Огромная нагрузка, неудобоваримая тематика: палеогенетика, микробиология, таксономия, биофизика.

Лейтенант Леваллуа, не обращая внимания на бумажные завалы и заумные книги, сконцентрировался на содержимом компьютера. Шарко посмотрел на напарника и хлопнул перчатками.

– Эй, что ты там нарыл?

– Тут клавиатура для левшей, так что пользоваться ею непросто, тем не менее мне удалось проверить датировку всех содержащихся в компьютере файлов. Последний был создан год назад.

– А насчет латерализации что-нибудь нашел?

– Ничего. Ни единого упоминания нигде. Очевидно, кто-то здесь до нас побывал и все старательно уничтожил. Включая саму научную работу Евы.

– Мы можем вытащить содержимое жесткого диска?

– Как всегда, это зависит от того, какая использовалась файловая система. В некоторых документ можно полностью восстановить только в том случае, если он не был фрагментирован, то есть все его данные располагались на диске последовательно. Так что иногда при восстановлении файла можно собрать лишь россыпь кусочков, а иногда и вовсе ничего не соберешь.

Шарко глянул в сторону прихожей.

– Ключей от квартиры не оказалось ни у жертвы, ни в ее вещах, оставшихся в центре, а входная дверь была заперта. Устранив Лутц, убийца спокойно явился сюда, похозяйничал как следует и, уходя, закрыл за собой. Хладнокровный тип наш убийца.

Леваллуа ткнул пальцем в снимок, который комиссар так и держал под мышкой:

– Зачем ты его-то стащил? Фанатеешь от боя на рапирах?

– Ну, взгляни сам, – отозвался Шарко. – Ничего не замечаешь?

– Кроме двух девушек-фехтовальщиц, похожих со своими рапирами на гигантских комаров? Нет, ничего.

– А это в глаза бросается. Они же обе левши! Когда знаешь, что левшой рождается только каждый десятый, такое, согласись, может показаться странным.

Молодой полицейский, смутившись, взял фотографию, присмотрелся:

– А ведь точно! И леворукость – тема ее диссертации.

– Диссертации, которая пропала.

Шарко оставил напарника раздумывать над находкой и занялся ящиками письменного стола. Там оказалось все вперемешку: канцтовары, пачки бумаги, научные журналы… Слово, крупно набранное на одной из обложек, привлекло его внимание: «НАСИЛИЕ» – такова была тема номера. Знаменитый американский журнал «Сайенс», номер 2009 года. Комиссар пробежал глазами оглавление: материалы, посвященные нацизму, бойням в учебных заведениях, агрессивному поведению некоторых животных, серийным убийцам. Короткая аннотация по-английски состояла из одних вопросов: где искать причину насилия? В обществе? В историческом контексте? В образовании и воспитании? В генах?

Он со вздохом закрыл журнал. Он-то, с его жутким опытом, приобретенным в прошлогоднем расследовании, – он, возможно, и нашел бы ответы. Шарко отложил журнал и спросил, показывая на компьютер:

– А на какие сайты в Интернете она заходила чаще всего?

Леваллуа отложил фотографию, покачал головой:

– Никаких закладок, никакой истории, то есть не определишь предпочтений среди сайтов, все куки стерты или их прием был отключен изначально. И в почте ничего интересного. Надо будет обратиться к ее провайдеру: вдруг да удастся установить, куда она в Сети заходила и какие у нее вообще имелись контакты.

Шарко заметил, что везде – и в частности, на подставке с картой полушарий – сохранились какие-то чуть клейкие следы. Похоже, что отсюда оторвали цветные листочки с записями. И оторвал их наверняка убийца.

Следующим объектом, на котором застрял взгляд комиссара, была стойка с дисками.

– Меня бы сильно удивило, если бы оказалось, что Ева Лутц не сохраняла на дисках самое важное из того, что у нее было в компьютере.

– Я уже это проглядел, ну и если копии хоть каких-нибудь данных раньше были, теперь их в любом случае нет.

– Надо, чтобы сюда пришли криминалисты, осмотрели все как следует и проверили всю технику.

Тут на мобильник Леваллуа кто-то позвонил, он поговорил несколько минут, а отключив сотовый, сказал Шарко:

– Две новости. Первая не имеет никакого отношения к этому делу – она насчет трупа в Венсенском лесу, трупа некоего Фредерика Юро. Наш шеф просил тебе передать, что твой бывший начальник хочет видеть тебя в своем кабинете как можно скорее. Прямо сейчас.

– Меня? Ну-ну… а вторая?

– Робийяр справился в картотеке полицейского управления, и оказалось, что меньше месяца назад Ева Лутц запрашивала справку об отсутствии у нее судимостей, кстати, ее досье криминалистического учета и впрямь пустое. Эта справка была ей нужна, чтобы получить разрешение посещать пенитенциарные учреждения.

– Тюрьмы?

– Ну да, она приложила список по меньшей мере из десяти. Можно подумать, наша жертва собиралась объехать чуть ли не всю Францию с единственной целью: встретиться с разными заключенными. А отсюда вопрос: зачем бы исследовательнице, наблюдающей за обезьянами, добровольно погружаться в тюремный ад? Что она там забыла?

8

В понедельник с утра Люси занялась сборами в Вивонн близ Пуатье. Она бросила в рюкзак кое-какую одежду и несколько бутылочек воды, потом сняла упаковку с нового мобильника и показала телефон матери:

– Купила для Жюльетты. Если она будет постоянно носить его в ранце, я всегда ее найду. Да знаю я, что она еще маленькая, но сама она не сможет звонить: это такая специальная опция, благодаря которой… которой я в любую минуту смогу узнать, где она находится. Всегда буду рядом с дочкой. Что ты об этом думаешь?

Мари Энебель не ответила. Она сидела на диване, нахмурившись, держа руки между коленями. В течение последнего года она так часто приходила в квартиру дочери, что квартира эта, можно сказать, стала ее вторым домом, и Люси даже превратила свой кабинет в спальню матери. По телевизору передавали какие-то музыкальные клипы. Мари встала, выключила телевизор и сказала очень серьезно:

– Люси, ради бога, не впутывайся в это дело, хватит с тебя и тех бед, какие уже случились. Не надо ездить в эту тюрьму, не надо ходить на похороны этой мрази. Тебе станет только хуже, ты же помнишь, доктор сказал, что нужно отвлечься, подальше отойти от… от всего такого.

– Плевала я на то, что сказал доктор! У меня нет выбора.

– Конечно же есть. Есть выбор.

Мари Энебель прекрасно понимала, чем кончится затея дочери. Если она поедет туда, откроются старые раны, Люси придется лицом к лицу столкнуться со злом, посмотреть ему в глаза, и она снова станет искать ответ на вопросы, ответов на которые не существует.

После долгого раздумья Мари, сцепив до боли руки, все-таки решилась:

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Не сейчас, мама. Сейчас я пойду к Цитадели – погуляю с Кларком и Жюльеттой.

Встревоженная Мари провела рукой по лицу.

– Это связано с историей нашей семьи, с тем, как у нас было с двойнями…

Вот тут Люси заинтересовалась и, убедившись, что Жюльетта не собирается выходить из детской, подошла к матери:

– А как у нас было с двойнями?

Мари закусила губу, осмотрела свои ногти, она словно боялась поднять глаза на дочь. Потом усадила Люси рядом с собой.

– Понимаешь, после того, что случилось, я стала общаться с одним человеком…

– С мужчиной?

– Нет, с женщиной. Она одновременно специалист по генеалогии и психотерапии и работает в основном над разрешением конфликтов, связанных с генными мутациями. Психогенеалогия – так называется ее наука. И мне бы хотелось, чтобы ты сходила со мной хотя бы на один сеанс.

Люси почувствовала, что кровь бросилась ей в лицо: вот только этого ей не хватало!

– Еще один мозгоправ? Почему ты не сказала раньше?

– Люси, пожалуйста! Мне и сейчас было трудно заговорить с тобой об этом.

Дочь решительно покачала головой:

– Можешь делать все, что тебе угодно, но на меня не рассчитывай: меня и так уже достали психиатры!

– Ты не поняла, она не психиатр. Она помогает нам увидеть… разглядеть наше прошлое, разобраться в отношениях с нашими предками. В кровных узах.

Мари опустила голову, словно она налилась свинцом, и на одном дыхании выпалила:

– У меня тоже была сестра-близнец.

Люси показалось, что ее ударили в солнечное сплетение, у нее сразу перехватило дыхание, и она отпрянула.

– Сестра… сестра-близнец?!

– Да. Ее звали Франс. В июне пятидесятого она появилась на свет первой. Это было в родильном отделении больницы Льевена.

Комок в горле не дал Люси ответить. Мать почти никогда не рассказывала о своем прошлом, о своей юности – она словно бы заперла все это в старом сундуке, ключ от которого сразу же потеряла. Люси мало что знала о собственной семье, о своих предках. Все эти души, все эти тела рассеялись в пространстве, как горсточка пыли.

– Когда… когда случилась трагедия, нам было по четыре года. Мы еще жили в Калонне… Помнишь фотографии старого дома бабушки и дедушки, Люси?

Люси молча кивнула. Разумеется, она помнила. Маленький кирпичный домик в шахтерском поселке. Печка, которую топили углем, пестренькие плитки пола, здоровенный таз – в нем все члены семьи купались по очереди… Дедушка был шахтером, а бабушка, стоя на краю черного колодца, раздавала лампочки тем, кого недра этого колодца поглощали каждый день ровно в шесть утра. Рабочие люди. Люси была с ними едва знакома: обоих слишком рано унесла болезнь всех, кто глотает угольную пыль.

В голосе Мари звучала боль, она роняла слова, словно камешки, обкатанные временем:

– Это случилось летом. Мы с Франс играли в саду: рыли палочками ямки в земле поблизости от малиновых кустов позади папиного… дедушкиного курятника. Франс была куда более ловкой, чем я, и она вдвое быстрее раскапывала твердую черную землю. И она выкопала гранату. Твой дедушка к тому времени уже показывал нам гранаты, и объяснил, что, когда вдруг натыкаешься на оставшееся от войны оружие, главное – до него не дотрагиваться. В угольном бассейне люди нередко находили снаряды, мины, каски и даже скелеты фрицев, засыпанные когда-то землей.

Пальцы Люси нервно теребили край джемпера, а мать продолжала:

– Разумная для своих четырех лет, я велела Франс не трогаться с места, пока я сбегаю к родителям и скажу, что мы нашли гранату. Но когда подбегала к дому, раздался взрыв.

Она терла и терла руки, как делала, наверное, все эти долгие годы, вспоминая о трагедии. Люси почувствовала, что на глаза у нее наворачиваются слезы.

– Смерть Франс стала в семье запретной темой, Люси, об этом никогда никто не заговаривал. Мои родители, мои тети и дяди, мои двоюродные братья и сестры – все делали вид, что Франс никогда и не было на свете. Мы отказались от нее, мы загнали эту постыдную тайну в самую глубину души. Не сохранилось ни единой фотографии, ни одного предмета, который напоминал бы о Франс. Даже я сама в конце концов забыла сестру, но разве мне оставили выбор?.. Четыре года… я была такая маленькая… Я даже сомневалась порой, а была ли у меня сестра на самом деле? И не находила в себе уверенности сказать: да, конечно, была.

Люси встала, подошла к матери, обняла ее.

– Мама, мама… ну почему ты мне никогда не говорила об этом?

Мари прижалась к дочери, погладила ее по спине, еле сдерживая слезы, и с трудом продолжила:

– А я, выжившая двойняшка, в двадцать два года забеременела. И первый же ультразвук показал, что…

Люси чуть отодвинулась, заглянула матери в глаза, прочитала там вину, глубокую печаль – и поняла. У нее все внутри сжалось, и она, как на автомате, договорила за Мари:

– Что ты беременна двойней. Но родился только один ребенок, потому что за время беременности поглотил другого… Потому что я пожрала свою сестру.

– Ты… ты – моя единственная дочь.

Дочь отстранилась, сжала кулаки. Ее душило отвращение. История маминой беременности была Люси известна и в свое время совершенно потрясла ее. Началось все с чудовищных головных болей в подростковом возрасте. Люси долго исследовали, не находя причин, и, только когда ей уже было почти шестнадцать, обнаружили этот ужас: врач извлек у нее из головы кожистую кисту – все, что осталось от ее так и не развившейся сестры-близнеца. Которую поглотил в первые месяцы после зачатия «доминирующий близнец». Она, Люси. Ничего подобного в медицине еще не встречалось.

Это открытие изменило характер Люси. Специалисты рассматривали этот случай всего лишь как проблему, связанную с зачатием, но для подростка он стал поводом считать себя мерзким чудовищем, стыдиться себя. Какие гнусные, какие низменные инстинкты заставили ее вытеснить сестру из материнской утробы? Зародышевый каннибализм у песчаных акул, о котором она узнала позднее, произвел на нее большое впечатление. У акул этого вида более жизнеспособные зародыши поедают более слабых. Естественный отбор осуществляется, таким образом, еще во внутриутробный период. Люси долго обдумывала этот феномен. Неужели она, как эти акулята, наделена самыми подлыми из инстинктов хищника? А не сохранились ли в ней эти инстинкты, унаследованные от первобытных предков, которые у других людей дремлют обычно где-то глубоко внутри? Неужели она пошла в полицейские именно для того, чтобы преследовать таких же хищников, как она сама?

Она внимательно посмотрела на взволнованную мать.

– А в прошлом году Клара… Господи! Нет, я все-таки не могу поверить, что…

Люси замолчала, ей не хватало сил отрицать очевидное. Мать взяла ее руки в свои.

– Факты говорят сами за себя. Что-то мешает близнецам в нашей семье выжить. Не знаю, рождались ли двойняшки у наших дедов, у наших прадедов – тут нужно изучать историю семьи, но одно точно: неразрешенные конфликты, тайны, недомолвки переходят из поколения в поколение. Ты даже и представить себе не можешь, сколько подобных примеров привела докторша! Уже Фрейд допускал возможность передачи зла через бессознательное, общее для членов одной семьи. Юнг, Дольто – они говорили о коллективном бессознательном, о совпадении внешних событий и внутреннего состояния. И это существует, существует!

– Это невозможно.

– Да ты только вспомни историю! Вот, например, Артюр Рембо. Ему не удалось справиться с семейными проблемами, и он ушел от жены, оставив сына. Точно так же, как поступили его отец и его прадед… А Кеннеди, Рокфеллер? Ведь над ними словно проклятие висит! Есть вещи необъяснимые, Люси, но они же есть. На сеансе у психотерапевта я познакомилась с юношей, почти подростком, который с детства страдал кошмарами: стоило ему закрыть глаза, видел горящих людей. Такие сны преследовали мальчика до тех пор, пока дедушка не признался, что его чуть не сожгли в концлагере, признался ему первому, всю жизнь он хранил это в тайне. И с этого дня кошмары у юноши прекратились. В генах, в биологических механизмах происходят какие-то сбои, из-за которых нам приходится оплачивать долги своих предков, пусть даже и неизвестные нам. ДНК передает из поколения в поколение нечто, чего мы еще не знаем, я уверена, что это так и есть.

Люси покачала головой. Она долго проработала в полиции и была слишком рациональна, чтобы верить в байки о семейных проклятиях. Полицейский основывается на фактах, на конкретных доказательствах, а не на фантастических предположениях.

– Ты хочешь сказать, что не сделали бы в нашей семье тайны из гибели твоей сестры-близнеца, я не пожрала бы свою сестру еще в утробе, а Царно нашел бы себе другую жертву? Прости, но звучит невыносимо глупо.

– Ничего подобного я не говорила, и все это гораздо сложнее… Единственное, о чем сейчас тебя прошу: не езди завтра в эту тюрьму, пойдем лучше вместе к моему психотерапевту. Доктор откроет тебе глаза на твое собственное прошлое.

– Все это не имеет ни малейшего смысла.

– Ты отказываешься от помощи, Люси.

– А ты… ты ищешь объяснений там, где их не найти. Для меня все это – цепь совпадений, очень печальных, да, но просто совпадений. Я работала в полиции, я знаю, что такое смерть. Нет в ней ничего магического, ни при чем тут проклятия. Все дело в химии и биологии, мама. Ну а теперь, если позволишь…

Люси вздохнула и пошла в детскую, к Жюльетте. Ей казалось, что от беседы с матерью внутри стало как-то особенно пусто.

9

Кабинеты уголовной полиции…

Закрыв за собой дверь, комиссар увидел Бертрана Маньяна и Марка Леблона, его правую руку. Первый, прямой, будто палку проглотил, восседал в своем служебном кресле, второй с безразличным видом примостился на подоконнике выходившего на Сену окна. Старомодная обстановка, липкая атмосфера.

– Присаживайся, Франк.

Шарко молча повиновался. Грубый деревянный стул. Страдает не только задница, но и кости, наверное, потому, что он чересчур отощал. Обычно в этой комнате, спланированной по принципу «открытого пространства», размещается человек пять-шесть офицеров полиции, которые согласно стучат по клавиатурам своих компьютеров. А сейчас либо все остальные на задании, либо их вежливо попросили на время очистить территорию. Марк Леблон подошел к шефу и сел рядом. Высокий, худой блондин лет сорока, и, как обычно, в сапогах с острым носком и скошенным каблуком и с пачкой дешевых сигарет. Лицом напоминает гада, рептилию с узкими глазами и порочным взглядом. До того как прийти в уголовку, этот тип пять лет работал в полиции нравов, надевал наручники шлюхам, в случае необходимости предоставляя им сервисное обслуживание. Шарко никогда не любил Марка, и это чувство было взаимным.

Светловолосый гад заговорил первым. Хриплый голос, тон человека, не терпящего возражений. Эта сволочь явно наслаждалась ситуацией.

– Расскажи-ка нам о Фредерике Юро.

Фредерик Юро… Тот, чье тело найдено в машине, в Венсенском лесу. Глядя на коллег, Шарко сумел принять равнодушный вид. Он скрестил руки на груди и непринужденно откинулся на спинку стула. В конце-то концов, он сейчас на своем прежнем месте.

– Что я вам могу рассказать? Что вы имеете в виду?

– Как тебе удалось его застукать? Когда?

Комиссар нахмурился, хотел было встать, но Маньян, привстав и протянув руку над столом, хлопнул его по плечу:

– Подожди минутку, комиссар, пожалуйста! Вот уже двое суток мы колупаемся с этим делом. Никаких свидетелей, никаких явных мотивов преступления. Юро не только не был завсегдатаем публичных домов, он даже трахаться уже не мог – из-за таблеток, которыми его перекормили в психушке. Так что же его привело в Венсен? У него было там назначено свидание? Вдруг захотелось проветриться? Но почему так далеко от всего? Короче, на данный момент мы в тупике: одни вопросы без ответов.

– И ты, убрав меня из бригады, хочешь, чтобы я помог вам выбраться из тупика?

– Признай, ведь тебе самому стало лучше! И твоя помощь была бы, как бы это сказать… услугой за услугу. Я просто задаю тебе вопросы, которые помогут нам продвинуться. Ты когда-то выследил Юро, ты арестовал его. Ты его знаешь. Вот и расскажи о нем и о его связях.

– Все это можно найти в его деле.

– Ну какой смысл копаться в бумагах, когда можно поговорить с человеком? Потому нам и хочется получить важную информацию от тебя. Впрямую. Очень скоро моих ребят могут перекинуть на «обезьянье дело», и мне нужно поскорее продвинуться вперед в том расследовании, на которое всем чихать.

Шарко совсем расслабился.

– Да вряд ли я расскажу вам что-то, чего вы не знаете. Это было в начале нулевых годов. Юро только что развелся, прожив с женой десять лет, причем инициатором развода была жена. Развод он пережил тяжело, не мог переносить свалившегося на него одиночества. Ему тогда только перевалило за тридцать, он работал на шинном заводе, и у него была маленькая квартирка в Бур-ла-Рен. Однажды он взял на выходные своих дочерей – тут-то все и произошло.

Полицейский проглотил слюну, перевел дыхание, стараясь, чтобы голос не выдал волнения. Он держал себя в руках, хотя вовсе не забыл кошмара, представшего его глазам на пятом этаже обычного жилого дома.

– Девочек обнаружила мать в воскресенье вечером. Обе были в пижамках, обе утоплены в ванне. Хотите подробностей?

– Пока нет. Что было дальше?

– Отследив продвижение его банковских счетов, мы две недели спустя взяли Юро в Мадриде, где он остановился в занюханном отельчике. При аресте объяснил, что в момент преступления потерял рассудок и совершенно не помнит, как убивал девочек. Провели психиатрическое освидетельствование, эксперт поставил диагноз: кратковременный аффективный психоз, вызванный стрессом из-за развода. Когда он увидел плавающие в ванне трупы детей – сильно испугался и сбежал. Адвокаты Юро основывали защиту на статье сто двадцать два прим Уголовного кодекса: «Не подлежит уголовной ответственности лицо, которое в момент совершения деяния было подвержено какому-либо психическому или нервно-психическому расстройству, лишившему его способности осознавать или контролировать свои действия». Процесс получился долгим и сложным, привлекалось множество психиатров, но в конце концов защита выиграла дело. Осужденного поместили на неопределенный срок в психиатрическую больницу Святой Анны, что же до матери… Несколько попыток самоубийства… Ей уже никогда не оправиться.

Маньян, не спуская глаз с комиссара, вертел в руках авторучку. Жесты у него были резкие, нервные.

– А ты? Ты-то сам что думаешь? Ты тоже считал, что он не подлежит уголовной ответственности?

– Какая разница, что считал я. Я свое дело сделал, остальное меня не касается.

– Не касается? Привет! Тебя же видели в зале суда! Ты так усердно посещал все заседания, будто это очень даже тебя касалось!

– Я вообще часто присутствую на заседаниях суда, когда рассматриваются наиболее серьезные из моих дел. Ну а тут я еще и в отпуске был.

– Вот я, когда у меня отпуск, еду на рыбалку или в горы. – Он повернулся к Леблону: – А ты?

Гад растянул узкие губы в подобии улыбки, и взгляд Маньяна вернулся к Шарко. Теперь хозяин кабинета был спокойным и насмешливым:

– А ты, значит, предпочитаешь зал суда… Ну что ж, каждому свое. Скажи, а тебе известны враги Юро?

– Среди всех родителей, живущих во Франции?

Долгая пауза, в течение которой действующие лица мерили друг друга взглядами. Наконец Маньян бросил на стол ручку и наклонился вперед, буравя глазами комиссара:

– Ты знал, что его выпустили?

Шарко ни секунды не колебался и ответил вполне искренне:

– Да. Последние годы Юро пробыл в больнице Сальпетриер: его перевели туда, чтобы подготовить к освобождению. А я там лечился в течение нескольких месяцев – думаю, знаете от чего.

Леблон неприятно улыбнулся.

– И вы там встречались?

– Хочешь сказать, в палате для буйнопомешанных с мягкими стенами?

– Зачем же так? Что-то больно ты нервный сегодня.

Шарко потер лоб. Солнце весь день било в окна, но стены оставались сырыми, будто зараженные грибком. Все помещение было пропитано накопившимися за годы запахами пота, табака, старой мебели.

– Нет, представляешь? – ответил он гаду. – Пока ты драил в армии сортиры, я уже делал ровно то, что тебе надо делать сейчас. Сажал за решетку. Вы за кого меня принимаете, а? За идиота? Вам хочется мне напакостить? Отравить мне жизнь только из-за того, что я был знаком с жертвой? Почему? За что? Только за то, что мне хотелось работать в другой команде?

– Иди ты со своей паранойей! Тебя просят немножко помочь, не более того. И напоминаю: мы говорим без свидетелей. Так встречались вы с Юро в больнице или нет?

– Случалось. Наши отделения были рядом.

– А после того, как он выписался из психушки, ты его видел?

– Два дня назад, в Венсенском лесу, и не в лучшем состоянии.

– Ты и сам не в лучшем состоянии, приятель, – парировал гад. – С тех пор, как ты потерял жену и дочь, ты не можешь отделаться от черных мыслей, и тебе везде мерещатся заговоры. Не понимаю, как можно держать на работе человека с поехавшей крышей!

На то, чтобы вскочить, с грохотом отбросив стул, и кинуться на Леблона, Шарко хватило секунды. Одинаково мускулистые и сильные, они натолкнулись на перегородку, уронили мусорную корзинку, перевернули стул. Маньян, поморщившись, разнял их, не дав пустить в ход кулаки.

– Да успокойтесь же, черт побери! Какая муха вас укусила?

Обменявшись полными ненависти взглядами, они почти сразу же вновь заняли свои места. Шарко чувствовал, как пульсируют сосуды на висках. Леблон, чтобы прийти в себя, отошел к окну покурить. Маньян, внешне спокойный, попытался все уладить:

– Ладно, прости его. Естественно, ты выходишь из себя, слыша басни, которые про тебя распространяют, естественно и нормально. Ты, комиссар, жил себе в тепле и холе и вдруг стал дерьмо разгребать. В твоем положении я реагировал бы точно так же.

– Ты не в моем положении.

Маньян пропустил реплику мимо ушей и вернулся к теме:

– Значит, после больницы ты до субботы Фредерика Юро не видел?

– Если память мне не изменяет, нет, не видел. Но ведь ты знаешь: Бур-ла-Рен, Л’Аи-ле-Роз – это совсем рядом. И вполне возможно, что я, вовсе не собираясь за ним следить, когда-нибудь с ним пересекся. Ты же сам говорил, что порой я не в состоянии вспомнить, куда положил свою пушку.

Маньян повернулся к Леблону, глянул на него с усмешкой, потом продолжил разговор. Казалось, он стал еще спокойнее, он почти что улыбался.

– «Вовсе не собираясь за ним следить» – отлично. Перейдем к сегодняшнему дню и к тому, зачем мы тебя сюда позвали на самом деле, не возражаешь? Ты знаешь, что на одежде жертвы найден волосок из брови?

– Нет, я этого не знал. Какая мне разница, что там нашли.

– Очень трудно не оставить следов, которые нельзя было бы обнаружить со всей нашей современной техникой. Я бы даже сказал – практически невозможно не оставить следов. Не станешь спорить? Кожа – чешуйки и корочки, пото-жировые выделения, отпечатки пальцев…

– Ну и что?

– Из волоска извлекли ДНК, сравнили с данными из картотеки НАКГО[9]. И все сошлось. Если основываться только на науке и полностью исключить присущий нам как ищейкам нюх, можно сказать: преступник у нас в руках.

– Случайно не моя это оказалась ДНК? – Шарко заметил, как сглотнул Маньян, как задергалось его веко. – А не потому ли мы не так давно сдали свой биоматериал и теперь образцы ДНК каждого из нас тоже включены в картотеку НАКГО, что мы тоже «загрязняем» место преступления? – продолжал комиссар. – Такое бывает всегда, и так будет в этом «обезьяньем» деле, которое мне сейчас поручено. ДНК шимпанзе, уборщика, приматолога, всех полицейских. Куча отпечатков на прутьях клетки! Ну и, черт побери, зачем ты позвал меня сюда? Чтобы обвинить? Чего ты добиваешься? Испортить несколько лет, которые мне остались?

Маньян немножко поколебался, потом заговорил снова, вроде бы даже искренне:

– Не в этом дело, комиссар. Проблема в том, как ты повел себя там, на месте преступления. Ты трогал труп, ты лез везде и везде наследил. Как будто хотел затоптать возможные улики и не дать нам шанса найти убийцу. А может, ты попросту хотел досадить мне, чтобы я прогнал тебя из бригады? Говори наконец правду, комиссар, мы же с тобой на одном поле пашем, не забыл?

– Я не спал ночь. Я думал сразу о тысяче вещей. Окно автомобиля было открыто, ну и мне захотелось глянуть, что за физиономия у парня, который решил прогуляться ночью в этой глуши. Да, сунулся внутрь машины, да, не принял никаких мер предосторожности, да, свалял дурака. Это ты хотел услышать?

Леблон в глубине комнаты молча выпускал дым в форточку, Маньян вернулся к разговору:

– Знаешь, а ведь возможно, убийца, который целился абсолютно хладнокровно, не надевал маски… Даже наверняка не надевал: хотел, чтобы Юро видел его лицо в минуту, когда получит отверткой в брюхо. Потому что… не знаю… потому что, может быть, хотел показать, что ничего не забыл, что считает Юро ответственным за свои действия… Судья принял доводы защиты, и он просидел всего-навсего девять лет в психбольнице, а признали бы тогда, что он в здравом уме, дали бы вдвое больше в тюряге. Мы, полицейские, не выносим таких людей, потому как из-за них нам кажется, что вкалываем зря. Теперь что скажешь?

Шарко в ответ только пожал плечами, и Маньян продолжал гнуть свою линию:

– Чуть больше года назад ты был аналитиком, и у тебя должен найтись ответ на вопросы такого рода.

– Есть другие аналитики, они еще работают, проконсультируйся у них.

Шарко посмотрел на часы и встал, на этот раз – спокойно, без шума.

– Я оттрубил здесь почти тридцать лет. И за эти тридцать чертовых лет засадил за решетку немало парней раз в десять страшнее Юро. Я вкалывал так, как тебе, скорее всего, и не снилось. А ты решил меня уничтожить, как уничтожил тут многих до меня. Кроме ДНК, которую обнаружили на месте преступления, у тебя нет против меня ни-че-го. Да, я наследил там, но почему же ты не предупредил об этом экспертов-генетиков? Потому что они тебя не любят? Потому что ты бывал уже чересчур крут с подозреваемыми и даже с собственными сотрудниками? Я уже знаю, как ты осатанеешь, как будешь стараться потопить меня, ты ведь хуже стервятника. Тебе что – скучно, делать нечего? – Комиссар, наклонившись над столом, приблизил лицо к лицу Маньяна. – Говорю тебе это первый и последний раз в надежде, что усвоишь. Я не имею ни малейшего отношения к смерти Юро. Я такой же полицейский, как ты. Я вернулся в уголовку, потому что мне осточертел кабинет в Нантерре, неужели это непонятно? А если ты все еще сомневаешься, дам тебе и твоему болвану добрый совет: будьте впредь поосторожнее и смотрите, куда вляпываетесь.

– Сам будь поосторожнее! Мне нужен преступник, нужен как можно скорее, и можешь быть уверен – я его вот-вот найду, – ответил Маньян и бросил вслед направлявшемуся к двери комиссару: – Пока все это останется между нами, я ни слова никому не скажу. Что касается ДНК, тут ты прав: она остается повсюду, как отпечатки пальцев на отправленном по почте письме. И я не хочу, чтобы у тебя из-за этого были неприятности. Видишь, мы все-таки заботимся о том, как ты будешь выглядеть в глазах людей!

Шарко, хлопнув дверью, вышел и быстро зашагал к автомату в конце коридора. Ему необходим был глоток воды, а потом – кофе. Крепкий, как можно крепче.

Держа в руке стаканчик, он свернул к своему кабинету, в котором теперь поселился Леваллуа. За окнами закатное солнце позолотило крыши домов, но влажность оставалась невыносимой. Шарко поставил обжигающий напиток на стол, тяжело опустился в кресло на колесиках. Он был измучен, разбит. Этот день, это подобие допроса выкачали из него ту малость энергии, какая еще оставалась.

Он кивнул в сторону бланков с заявлениями на отпуск:

– Дай-ка мне один листок, хочу взять отгул.

– Что-то не так? С Маньяном проблемы?

– Да нет, ничего. Просто мне надо спать, спать и еще раз спать. Словом, выспаться.

Леваллуа передал ему бланк, и Франк принялся медленно заполнять графы. Его новый начальник, Белланже, увидит заявление у себя на столе сегодня вечером или завтра утром. Возможно, он будет недоволен, ну и пусть. Его это нисколечко не волнует.

– Какие новости насчет Евы Лутц? – все-таки спросил он.

– Только что виделся с Робийяром, он с утра носом землю роет. Уже дал мне список пенитенциарных учреждений и заключенных, с которыми встречалась наша фигурантка. Как минимум одиннадцать человек, и все с длительными сроками.

Шарко подписал заявление, вздохнул и протянул руку. Леваллуа передал ему список заключенных.

– Известно, зачем она с ними встречалась?

Теперь Леваллуа стоял с пустым термосом от кофе в руках.

– Пока неизвестно. Робийяр завтра продолжит поиски. Надо еще порыться в ее банковских счетах, в чеках. Но в общем-то Робийяр неплохо продвинулся. Ладно, извини, мне надо быть дома до восьми. Пока! Увидимся в среду… а ты выспись хорошенько в свободный день.

Лейтенант испарился – только дверь легонько хлопнула. Шарко некоторое время просидел с полузакрытыми глазами, наслаждаясь тишиной. В голове у него шумело, перед глазами стояли рожи Маньяна и Леблона. Они уже и так его достали, но вполне могут сделать его жизнь совсем невыносимой. Если они начнут распространять сплетни, все, просто все, станут смотреть на него косо. Шарко – шизик, Шарко – завсегдатай психушек, крыша у него до сих пор не на месте. А интересно, комиссар покрывал убийцу или сам кого-то укокошил? Это у него резьбу сорвало или просто от чрезмерного напряга? Такое перед пенсией случается, многие полицейские, вволю накупавшись в дерьме, становятся алкоголиками, впадают в депресняк.

Сделав над собой усилие, он поднял веки и пробежал глазами список заключенных. Смотрел, не видя. Сконцентрироваться не удавалось. Слишком болела голова, слишком вымотался, всё – слишком.

Есть только одно решение. Вернуться домой. Лечь в постель и попытаться заснуть. На часок, может, чуть побольше. Проспать хотя бы до трех, когда он вздрогнет от холода. Как каждую ночь.

Шарко собирался уже положить бумагу на стол, когда взгляд его задержался на одной строке списка. Последней. Там была записана дата встречи Евы Лутц с заключенным: 27 августа 2010 года, в пятницу. Десять дней назад.

От адреса тюрьмы и имени заключенного у него кровь застыла в жилах.

Вивонн.

Грегори Царно.

10

Расклад внезапно изменился.

О том, чтобы отправиться спать, не может быть и речи.

Ева Лутц за два дня до смерти встречалась с Грегори Царно. С человеком, который всё разрушил.

Шарко жадно проглотил еще стаканчик кофе. Почувствовал во рту вкус выжженной земли.

Кофе и адреналин придали сил, и теперь он вышагивал по практически пустым коридорам уголовной полиции более или менее бодро. В этот час здесь оставались немногие. Несколько теней, склонившихся над бумажками, – те, чьи дела были самыми «горячими». Дежурные офицеры, парни из бригады по борьбе с наркотиками или попросту ребята, которым не хотелось возвращаться домой, настолько поглощала их работа. Поскрипывал под ногами освещенный мертвенным светом неоновых ламп паркет, в котором ему была знакома каждая трещинка и выбоинка, он любил эту обстановку, эти пустые коридоры, этот запах старого навощенного дерева. Прошло тридцать лет, а здесь почти все осталось по-прежнему. И он, пусть до пенсии рукой подать, почти такой же, как прежде, разве что более худой и усталый, бродит тут как призрак, исполненный горечи и злости.

Он зашел в пустой кабинет Робийяра, лейтенанта, которому было поручено поработать с документами Евы Лутц: счетами, чеками, абонементами, проездными билетами – словом, со всем, что способно было рассказать о расходах девушки. Позади, в маленьком окошке, был виден тонущий в ночи Париж. Это окошко, светившее во тьму, было пустым обещанием: «Спите спокойно, дорогие парижане, мы бережем ваш покой».

Шарко включился в работу. Надо изучить распорядок жизни жертвы и определить, случались ли в нем нарушения. Перед ним были две стопки бумаг: те, что успел прошерстить Робийяр, и остальные. Сначала он подвинул к себе первую стопку – с просмотренными документами, и очень скоро наткнулся на копии брони авиабилетов, полученные из бюро путешествий «Эр Франс». Почти два месяца назад, 16 июля 2010 года, Ева Лутц взяла билет эконом класса на рейс в Мексику. Посадка в международном аэропорту Абрахам Гонсалес города Сьюдад-Хуарес. Обратный билет был забронирован на 21 июля, то есть Ева собиралась провести в Мексике пять дней.

Восемь дней спустя после возвращения Лутц снова отправилась в аэропорт Орли, чтобы лететь в Бразилию, в Манаус. На этот раз на неделю: обратный рейс предполагался 5 августа.

Комиссар в задумчивости потирал подбородок. Два путешествия в Латинскую Америку, одно за другим, как раз перед тем, как девушка пришла работать в Центр приматологии. Не очень это похоже на каникулы. Сьюдад-Хуарес был Шарко известен как один из самых опасных городов мира. Его зловещей репутации немало поспособствовало «дело об убийстве женщин»: с 1993 по 2005 год их там исчезло около пятисот. Три четверти жертв похищения были потом найдены, всех их избивали, насиловали, после чего душили. Одна из самых жутких криминальных историй всех времен, загадка, которая никогда не будет разгадана.

Но что было делать в этом разбойничьем притоне двадцатипятилетней девушке, наблюдающей за тем, в какую руку обезьяна берет плод, собираясь его съесть?

Заинтригованный комиссар отложил бланки «Эр Франс» в сторону и занялся лежавшими под ними счетами за тот же период. Робийяр уже успел извлечь из них кое-какую информацию. Выяснилось, что в Мексике Ева Лутц никуда не выезжала из отеля «Лас-Мисьонес», расположенного в самом центре города, и ужинала там же, скорее всего в гостиничном ресторане, зато в Бразилии все было иначе. Здесь студентка в первый же день использовала свою золотую банковскую карточку «Виза Интернешнл». Прилетев, Ева сразу же сняла с нее при посредстве одного из банкоматов Манауса больше четырех тысяч реалов, то есть около двух тысяч евро, и в дальнейшем, видимо, расплачивалась только наличными, потому что никаких документальных следов ее пребывания в стране не осталось.

Робийяр накопал еще кое-что любопытное: Еве предстояло новое путешествие в Манаус. Во всяком случае, об этом свидетельствовала гостиничная бронь. Отлет планировался через два дня.

Стало быть, Ева Лутц собиралась вернуться в Бразилию.

Париж – Сьюдад-Хуарес – Париж в середине июля 2010 года. Пять дней в Мексике.

Париж – Манаус – Париж в конце июля 2010 года. Семь дней в Бразилии.

И снова Париж – Манаус – Париж: с 8 по 15 сентября 2010 года – так было намечено.

Вот только этого путешествия Еве никогда уже не совершить.

Наткнувшись на новую тайну, Шарко вспомнил слова приматолога Клементины Жаспар: «Она мне сказала по секрету, что столкнулась с чем-то совершенно невероятным».

– Допустим, ты действительно столкнулась с чем-то невероятным, – произнес он вслух, – допустим. Но какого оно рода? И есть ли хоть какая-то связь между этими полетами в Латинскую Америку и твоей смертью?

Он включил компьютер и вывел на монитор карту Бразилии. Страна величиной с двадцать пять Франций отделена от Мексики Боливией. Где находится Манаус, полицейский точно не знал, но, запросив информацию о городе, выяснил, что расположен тот на северо-западе Бразилии и является столицей штата Амазонас.

После этого комиссар выяснил в Википедии, что Манаус стоит на слиянии рек Рио-Негро и Солимоэнс, как раз в том месте, где эти реки, встречаясь, образуют Амазонку. Огромный город с почти двумя миллионами населения долго жил только за счет экспорта каучука, который добывали в амазонских лесах, но сейчас он вполне современный: оживленное движение, множество предприятий, «Макдоналдсы» и супермаркеты, большой грузовой порт. Лакомый кусочек для туристов.

Выйдя из Википедии, Шарко потер глаза: горят, ну и ладно. Комиссара задело за живое, ему хотелось разобраться до конца, найти что-то, что позволит ему сделать хоть какие-нибудь выводы из своих рассуждений. Скорее всего, сегодня тоже предстоит бессонная ночь.

Он перешел ко второй стопке – той, которой Робийяр еще не успел коснуться. Снова выписки из счетов, суммы, суммы, суммы… Он быстро пробега́л глазами по столбцам цифр – ничего конкретного. Получение денег по вкладу, какие-то расходы… Еще лист, еще… И вдруг – строка, удержавшая его взгляд, привлекшая внимание: для того чтобы снять деньги, Ева Лутц воспользовалась карточкой во французской деревушке под названием Монтемон. Савойя… Она сняла двести евро в субботу 28 августа 2010 года, вечером. Вот, напечатано: в 21.34.

На следующий день после встречи с Грегори Царно.

Полицейский откинулся в кресле, пригладил назад волосы. Стало быть, сразу после Вивонна Ева Лутц метнулась в Альпы. Это больше семисот километров. А что, если студентка за чем-то охотилась? Какой такой ветер гнал ее из городов Латинской Америки к самым высоким горам Европы в то самое время, когда ей было положено, сидя за письменным столом, прилежно изучать правшей и левшей? Почему обычное исследование проблем латерализации привело Еву к необходимости столько путешествовать, а может быть, и к ужасной смерти?

С чего бы это вдруг чисто научная работа заставила ее взять курс на убийц и приблизиться вплотную к подонку Царно? И зачем ей после этого надо было возвращаться в Бразилию?

Царно… Самый ненавистный комиссару человек в мире… В связи с расследованием у него появилась возможность встретиться с ним лицом к лицу. Этого он и хотел. Чтобы разобраться с ним самому, в одиночку.

Шарко сжал челюсти, как бы нечаянно уронил выписку из банковского счета на пол и носком ботинка задвинул листок бумаги под ящик на колесиках.

11

Небо казалось траурным.

Когда автомобиль с лилльским номером добрался до города Вивонна, там шел дождь. Впрочем, этот черный, как стая мух, дождь бил в ветровое стекло «Пежо-206» уже добрые два десятка километров, и казалось, этому нет ни конца ни края.

За время пути Люси остановилась только один раз – чтобы глотнуть на заправке какого-то кислого кофе и сгрызть печенье. Она ехала всю ночь и весь день и думала о материнской исповеди. На самом деле истории с семейным проклятием нагнали-таки на нее страху.

Она посмотрела на часы. Ровно в четыре пополудни на муниципальном кладбище Рюффиньи, в десяти километрах от Пуатье, зароют в землю эту сволочь. В том самом городе, где Царно прожил большую часть своей жизни простым рабочим. Люси хотела видеть, как гроб скроется в черной яме, ей было необходимо видеть, как похоронят подонка, жизненно необходимо. А если мать этого не понимает, тем хуже для нее.

Раньше Люси нужны были ответы на вопросы. Но случилось то, что случилось, – там, за стенами с колючей проволокой сверху, за стенами гнетуще серого цвета, которые вот прямо сейчас встают перед ней. В сверхсовременной тюрьме, где Грегори Царно приговорил себя к смерти и казнил.

Вивонн.

Майор Кашмарек верен себе, он все предусмотрел, все сделал как нельзя лучше. После того как Люси предъявила в проходной удостоверение и сдала ключи, мобильник и бумажник с документами, охранник показал ей, как пройти в особое крыло здания, где находится тюремная психиатрическая служба, главные цели которой – выявление всяческих отклонений в психике и оперативная медико-психологическая помощь наиболее уязвимым с этой точки зрения заключенным. Надо сказать, что за последние несколько лет тюрьмы Франции превратились в настоящие рассадники душевных болезней.

Люси молча шла по коридору, в который выходили двери одиночных камер – чистеньких, современных. В каждой по арестанту – либо валяющемуся на постели, либо сидящему на идеально вымытом линолеуме. Для места, где царит безумие, обстановка скорее спокойная, самое большее, что можно услышать, – шепот или храп. Она шла, а ее мерили из-за решеток отупевшими взглядами: кому-то из заключенных не лень оказалось дотащиться до двери, чтобы посмотреть на нее и вспомнить, как выглядит женщина. Неприятные шепотки за спиной, кажется, бранные слова, языки, облизывающие потрескавшиеся от нейролептиков губы… Люси старалась выдержать эти взгляды, эти слова – пока еще хватало сил. Тот, кто похитил ее ребенка, кто сеял зло, был той же породы, что эти. В чем бы ни состояли их преступления, каковы бы ни были обстоятельства их ареста, все они были одинаково ей противны. Отвратительны. Мерзки. Все без исключения должны гореть в аду.

Она резко остановилась перед пустой камерой. Сердце в груди сжалось. Она медленно подошла к двери, взялась за ледяные прутья решетки. В реальности нарисованный Царно перевернутый пейзаж бил по нервам еще сильнее, чем на фотографии. Настоящая многоцветная фреска, не меньше полутора метров в ширину, исполненная с ювелирной точностью. Море, вспененные волны, солнце… Люси в первый раз пришло в голову: а вдруг этот мерзавец дошел в своей извращенности до того, что изобразил пляж в Сабль-д’Олон? Охранник вставил ключ в замочную скважину находившейся прямо перед ней тяжелой двери.

– Доктор позволил ему дорисовать это до конца. Сроду никто из нас такого не видел! Представляете, он даже головы не наклонял, чтобы рисовать вверх ногами! Со стороны все выглядело так, будто он рисует нормально… Тут скоро сделают ремонт и все закрасят, станет, как было до него. Нам хочется забыть Царно – и поскорее.

Охранник подождал. Люси молчала и стояла неподвижно.

– Так вы пойдете дальше, мадам?

Люси еще несколько минут смотрела на пустую кровать, чистый, как в больнице, пол. Как легко представить себе здесь Царно – похожего на зверя громилу с маленькими черными глазками садиста. Как легко представить себе его орудующим фломастерами, смеющимся или развлекающимся на этих нескольких квадратных метрах.

– Он часто плакал? Грегори Царно часто плакал?

– Не знаю, мадам. А почему вы об этом спрашиваете?

– Просто так.

Люси медленно пошла дальше.

Переход в административное крыло, лязганье предохранительных затворов при входе и выходе. Лязганье, от которого вздрагиваешь, отзвуки которого передаются все дальше и дальше по бесконечным коридорам, затухая перед анфиладой кабинетов. Все кабинеты одинаковые, в последнем, доверху загроможденном бумагами, разместился Франсис Дюветт, один из психиатров, отвечающих за душевное здоровье арестантов. Лысый, бледный человек лет сорока, с впалыми щеками, в нескладно сидящем халате. Поздоровавшись, доктор предложил Люси кресло.

– Мы никогда не встречались, мадемуазель Энебель, и прежде всего я должен сказать вам, что вовсе не стремлюсь снять с моего пациента ответственность за совершенное им. Но Грегори Царно страдал психическим заболеванием, и мой долг состоял в том, чтобы разобраться в причинах этого заболевания.

Люси нервно одернула полы жакета. До того как случилось несчастье, она преклонялась перед тюремными психиатрами, психологами, врачами, которые посвящали свою жизнь облегчению чужой участи и, возможно, были в куда большей степени узниками, чем их пациенты. Но сегодня смотрела на вещи иначе: она предпочла бы, чтобы этого типа, который сейчас сидит перед ней, и вовсе не существовало.

– Какого же рода заболеванием он, как вы говорите, страдал?

– Его состояние больше всего напоминало состояние шизофреника в фазе, сопровождающейся бредом. Яркие видения, внезапные приступы ярости, неуправляемость, которая способна довести до самого плохого исхода. Видимо, из-за всего этого Царно и покончил жизнь самоубийством. Он слишком остро чувствовал свой недуг и часто жаловался на невыносимые головные боли.

– То есть Царно был шизофреником?

– Нет, не думаю, и это, пожалуй, самое странное. У него не отмечалось характерной для шизофрении деперсонализации, которая создает у больного ощущение, что он раздваивается, дробится на части. У него не было галлюцинаций, то есть он не видел несуществующих персонажей как реальных. В диагнозе, поставленном ему мной, нет слова «шизофрения», речь скорее о регулярно повторяющихся приступах бреда. И несмотря ни на что, я убежден, что его способность «видеть мир вверх тормашками» вполне реальна, это никакая не галлюцинация. Его рисунки слишком проработаны для галлюцинации, слишком тщательно отделаны. Попробуйте сами нарисовать хотя бы одно дерево вверх корнями – сразу поймете, как это трудно.

– Но если это не галлюцинации, то что? Объясните, пожалуйста.

– Не знаю. Насколько мне известно, подобные симптомы в медицинской литературе не описаны. Надо было сделать МРТ, то есть магнитно-резонансную томограмму его мозга в процессе деятельности, – может быть, исследование показало бы реальную органическую дисфункцию в области зрительной коры или хиазмы, места, где правый и левый зрительные нервы, сливаясь у основания черепа, образуют зрительный перекрест. Неврологи уже сталкивались с такой проблемой, как гемианопсия – выпадение части поля зрения каждого глаза, человек, страдающий этим недугом, видит от каждой картинки, например, только половину или четверть, но симптомы, подобные тем, какие наблюдались у Царно, повторяю, нигде не описаны.

– А как со вскрытием?

– Его, к моему величайшему сожалению, не делали. Констатировано самоубийство, ни у кого никаких сомнений, а правила в тюрьме, знаете ли, несколько отличаются от обычных. Царно был приговорен к тридцати годам, из них двадцать пять – особо строгого режима. И вот его нет. Что же до его приемных родителей… они не потребовали расследования причин смерти.

Доктор взял листок бумаги и начал рисовать.

– Глаз работает как линза. Предмет, который человек видит в реальном мире, на сетчатке оказывается перевернутым. И вот тогда в игру вступает мозг, а именно – зрительная кора, которая и восстанавливает правильное положение, то, что определяется силой тяжести. Так вот, вполне можно предположить, что чуть больше года назад работа этой зоны мозга у Царно начала мало-помалу разлаживаться и дело кончилось настоящей неврологической дисфункцией.

– Следовательно, все это началось еще до того, как он сорвал зло на моих детях?

– Да, именно так. Он говорил, что начал рисовать все вверх дном еще на бумаге – до того, как совершить преступление. Только, видите ли, лист бумаги можно перевернуть, и все будет выглядеть нормально, ну и поди знай, говорит пациент правду или лжет. Но как бы там ни было, эти приступы особенно часто и неуклонно повторялись у Царно в последние недели.

– А скажите, эти перевернутые изображения… они могли быть так или иначе связаны с его жестокостью? С насильственными действиями, которые он совершал?

Дюветт, похоже, взвешивал каждое слово, перед тем как его произнести.

– Думаю, вам, как и мне, известно прошлое Грегори Царно. Его воспитывали любящие приемные родители, католики. Детство у мальчика было самое что ни на есть нормальное. Учился он средне, но был спокойным ребенком, не шалил, не хулиганил, не бузил. Ребенком Царно почти не дрался, консультации у психиатров в анамнезе не значатся. Да скорее всего, никто его и не задирал – такого здоровяка: в тринадцать лет росту в нем было уже сто восемьдесят сантиметров, и он от природы был очень силен. Поскольку мать оставила его в роддоме, и имя ее неизвестно, я даже не пытался отыскать анамнезы его биологических родителей. Это белое пятно в его карте. Вообще, все, что нам известно об особенностях Царно с медицинской точки зрения, – непереносимость лактозы: стоило ему выпить каплю молока, у него начинались безудержная рвота и диарея. Иногда другие заключенные развлекались тем, что подливали немножко молока в его пищу, им доставляло удовольствие видеть, как он мучается.

– Вот уж что волнует меня меньше всего на свете, так это его мучения!

От напряжения Люси до синяков исщипала себе ноги. Все это из-за царящей здесь атмосферы безумия и смерти. Она ведь тоже интересовалась прошлым убийцы своей дочери. Родился 4 января 1958 года в Реймсе у женщины, пожелавшей остаться неизвестной, был усыновлен семейной парой из того же города, верующими тридцатилетними людьми. Все они вскоре перебрались в Пуату, поскольку приемного отца Царно перевели туда по службе. Когда Царно подрос, он устроился рабочим на местную фабрику по производству ящиков для льда. Никаких проблем у него не было, работал нормально, не прогуливал, люди оценивали его положительно, и так продолжалось до тех пор, пока он не совершил непоправимое.

Едва не прокусив себе щеку, Люси вернулась к настоящему. Стоило ей подумать о безоблачном прошлом убийцы своей дочери, самообладание ей отказывало. И так каждый раз. Она не хотела знать ничего, что могло бы снизить степень ответственности Царно. Он умер? Пусть так, но она хочет, чтобы груз его вины оставался на нем, чтобы он унес этот груз с собой в геенну огненную.

– Люди, чье детство было абсолютно нормальным, могут стать весьма порочными, извращенцами из извращенцев, – сухо сказала она. – Этому немало подтверждений. Для этого не требуется каких бы то ни было аномалий мозга, не требуется дурной наследственности. И мучить животных в детстве тоже не обязательно. Многие из убийц, с которыми я сталкивалась, были до того, как совершили преступление, вполне доброжелательными людьми – из тех, кому грехи отпускают без исповеди. Того и гляди, живыми в рай возьмут.

– Да, я прекрасно это знаю. Но, учитывая реальное положение вещей, не могу не констатировать, что у Царно наблюдались периоды особой агрессивности, равно как и периоды проблем со зрением, сопровождавшиеся головными болями. В последнее время те и другие явления участились, усилились, причем те и другие в одинаковой пропорции. Не исключено, что одно связано с другим. Мозг – сложное устройство, и нам известны далеко не все его тайны.

Психиатр, всем своим видом выражая покорность судьбе, приподнял связку бумаг и уронил – так, словно это кирпич.

– Все это очевидно, просто в глаза бросается. Царно страдал чем-то, что, усиливаясь, с каждым днем ухудшало его состояние – примерно так, как бывает при раке. Нет сомнений в том, что, будь Царно на воле, можно было бы поставить более точный диагноз, найти способы лечения. Нет сомнений и в том, что Царно давным-давно нужно было сделать МРТ и провести полное обследование. Но здесь, вы же понимаете, все происходит очень медленно из-за этих чертовых бумажек и жестокой нехватки средств. А теперь мой пациент мертв.

Люси наклонилась над столом, чтобы стать ближе к собеседнику.

– Вот так, глаза в глаза, прошу вас: скажите, вы считаете, что Грегори Царно мог совершить свое чудовищное преступление из-за каких-то проблем с мозгом? Вы считаете, что спустя целый год после ареста и приговора он вдруг задумался о своей ответственности? Вы считаете, что двенадцать присяжных, признавших его вину, ошиблись?

Доктор откашлялся, отвел на минутку глаза, потом опять прямо посмотрел в лицо посетительницы и больше уже не отворачивался.

– Нет. В то время он отдавал себе полный отчет в том, что делает.

Люси, прикрыв рот ладонью, упала в кресло. Ответ ее не удовлетворил: врач говорил вяло, в голосе не хватало уверенности, он соврал, чтобы не надо было пересматривать вердикт присяжных, чтобы она и сама успокоилась, и его оставила в покое. Да-да, именно так.

– В то время… А вы совершенно уверены в сказанном? Может быть, вы просто хотели меня успокоить, сделать так, чтобы я больше не думала об этом?

Дюветт принялся перекладывать бумажки, как будто вдруг решил навести порядок на своем письменном столе. Теперь он прилагал все усилия, чтобы, не дай бог, не встретиться взглядом с Люси.

– Совершенно уверен. Я сказал вам ровно то же самое, что другому полицейскому, тому, что приходил до вас. Царно был вменяем и должен был нести ответственность за свои действия.

Люси нахмурилась.

– До меня приходил еще какой-то полицейский? Когда?

– Ровно два часа назад. Он приехал рано утром из Парижа. Работает в уголовной полиции, на набережной Орфевр. Выглядел так, будто не спал тысячу лет. Он дал мне свою визитку… Да ее и визиткой не назовешь, просто картонка…

Он открыл ящик, достал из него белый картонный прямоугольничек и протянул Люси.

Люси показалось, что ее ударили под дых.

По белому прямоугольничку наискосок было написано авторучкой: «Франк Шарко».

– Все в порядке, мадемуазель Энебель? Вы хорошо себя чувствуете?

Люси вернула карточку. Пальцы у нее дрожали. Среди контактов в ее мобильнике больше не значился Франк Шарко, она стерла его номер, стерла вместе с чувствами, какие могла бы испытывать к этому полицейскому. По крайней мере, ей так казалось. И увидеть его имя снова, здесь и сейчас, так внезапно, при таких обстоятельствах…

– В уголовной? Вы точно знаете?

– Абсолютно точно.

Они долго молчали, Люси никак не удавалось поверить в происходящее.

– А что ему было надо? Зачем Франк Шарко приезжал сюда?

– Вы с ним знакомы?

– Была знакома.

Лаконичный ответ, после которого откровенности ждать не приходится. Психиатр и не ждал, предпочел вернуться к теме:

– Ваш коллега задавал мне вопросы о Еве Лутц, студентке, приезжавшей к Царно дней десять назад. А теперь, по его словам, эту девушку убили.

Голова у Люси пошла кругом. Царно мертв, но призрак его рядом, близко, как никогда. Она думала о Шарко. Значит, он все-таки работает, причем уже не в Нантерре, а в Париже, в уголовке… Почему он не бросил эту растреклятую службу, как собирался до того, как похитили близнецов? Да еще и вернулся «на землю», туда, где кровь, где вспоротые животы, грязь? Вернулся к тому, с чего начинал.

Она глубоко вздохнула: чересчур много сразу свалилось на нее. Ей надо действовать более спокойно, более методично – как действуют полицейские, как действовала она сама, когда служила в полиции.

Сначала она задала несколько вопросов об обстоятельствах преступления. Психиатр объяснил, что знает немногое – только то, что ему захотел сообщить комиссар Шарко: тело Евы Лутц было найдено в Центре приматологии неподалеку от Парижа. На лице девушки был след укуса, из ее квартиры похищены какие-то данные. Известно, что эта студентка просила разрешить ей посещение нескольких особо жестоких преступников, находящихся в разных тюрьмах Франции. Люси пыталась получить максимум информации, сопоставить факты, выстроить их в соответствии с логикой. Помимо ее воли мозг бывшего лейтенанта полиции заработал на полную катушку, и она чувствовала, как возвращаются, казалось бы, утерянные рефлексы ищейки.

– Зачем? Зачем Еве Лутц понадобились встречи с этими преступниками?

– Все они левши.

Доктор заметил, как взволновал собеседницу этот невинный ответ, и постарался уточнить:

– Я не имею в виду, что все преступники левши, это она сама, Ева Лутц, отбирала из преступников только левшей. Причем отбирала из самых жестоких, самых агрессивных, тех, кто убивал по неясным мотивам и в большинстве случаев был не способен объяснить, как это произошло.

– Но… но почему, зачем? Какая у нее была цель?

– Думаю, целью была научная работа, диплом или диссертация. Когда Ева сюда приехала, она хотела подробнейшим образом расспросить Грегори Царно, но заключенный был не совсем в форме, и мне пришлось служить посредником. Она хотела, например, узнать, были ли левшами родители Царно, заставляли ли его писать или делать что-то другое правой рукой, когда он был ребенком. Ну и еще кучу подобных вопросов задала – на их основании можно составить статистический отчет или выдвинуть какую-то гипотезу. А вы знаете, что Царно большей частью действовал правой рукой?

– Мне это все равно.

– Как мне объяснила Лутц, он ел и рисовал правой рукой, потому что приемные родители заставляли его быть правшой. С древнейших времен леворукость воспринималась людьми как недостаток, если не проклятие или метка дьявола. Особенно в Средние века. Ну а Царно, стало быть, являлся лжеправшой, он был вынужден стать правшой под давлением родителей-католиков. Так уж его воспитывали.

Люси задумчиво посмотрела на психиатра и, помолчав, сказала:

– И тем не менее… он зарезал мою дочь левой рукой. Шестнадцать ударов ножом без малейшего колебания.

Дюветт встал и принес две крохотные чашечки кофе.

Люси продолжала размышлять вслух:

– Так, будто леворукость спряталась в нем и никогда его не покидала…

– Именно, именно. И вот такие детали больше всего интересовали Еву Лутц. Возможно, леворукость передается по наследству, по сути, это явление генетическое, и при определенных обстоятельствах воспитание, будучи не способно ничего противопоставить генам, сдает позиции. Мне кажется, здесь она искала подтверждения именно этой теории.

Люси покачала головой, глаза ее смотрели в пустоту.

– Но этим нельзя оправдать его преступление. Этим нельзя оправдать убийство.

– Наверное, нет, нельзя. Но мне нужно сказать вам еще кое-что. Во-первых, мадемуазель Лутц непременно хотела увезти отсюда фотографии Царно: ей, дескать, нужны фотографии, чтобы «легче было припомнить» каждого из опрошенных, когда дело дойдет до написания работы. Ну, я отдал ей копии фотографий из досье, сделанных по системе Бертильона: фас и профиль, – к антропометрическим данным доступ не закрыт. А во-вторых, понятия не имею, какое отношение это имеет к леворукости, но я видел, как изменилось поведение Евы Лутц, стоило ей увидеть стену камеры Царно с перевернутым рисунком. Она буквально засыпала меня вопросами о происхождении «фрески»: когда Царно это нарисовал? Зачем? Пытался ли кто-нибудь получить от него объяснения? Казалось, при виде этого рисунка она сильно возбудилась, прямо-таки распалилась.

– И вы не поняли почему?

– Нет… Но понял, что после этого изменилось и ее мнение о Грегори Царно. Увидев рисунок на стене, она стала смотреть на моего пациента, как… как зачарованная…

Люси вздрогнула. Быть зачарованной чудовищем?

– Она уехала, ничего для меня не прояснив, и больше я ее не встречал. А сегодня узнал, что девушка мертва. Все это очень странно.

Люси молча допила кофе, ей никак не удавалось прийти в себя, слишком ее поразило все услышанное. Но здесь больше не о чем говорить, здесь больше нечего делать. Для того чтобы свернуть разговор, она задала несколько дежурных вопросов, поблагодарила Дюветта и вышла из тюрьмы. Рухнув на сиденье машины, она несколько минут вертела в руках небольшой полуавтоматический пистолет, всегда лежавший в бардачке рядом с парой старых шерстяных перчаток и стопкой ни разу не прослушанных дисков. Ей стало легче, когда она взяла в руки пистолет. Тяжесть рукоятки, холодок металла успокаивали ее…

Она приехала сюда за ответами, а уезжает с еще бо́льшим количеством вопросов. Что творилось в голове у этой Евы Лутц? А в голове Царно? А в головке Клары, когда к ней наклонился этот почти стокилограммовый гад? Столько неизвестного, столько непонятного, чего, похоже, уже никогда не прояснишь и не поймешь.

Люси положила пистолет на место. Она завела себе оружие, потому что в глубине души всегда надеялась разрядить его в убийцу своей девочки. Проникнуть тем или иным способом в здание суда и выстрелить ему в голову – так, чтобы сразу. Но ей не хватило смелости это сделать. Потому что была ведь еще Жюльетта, и материнский долг предписывал ей неусыпно заботиться о единственной теперь дочери.

Тронувшись с места, Люси глянула в зеркало заднего вида и поняла, что вот-вот расплачется. Она резко затормозила, вынула мобильник и набрала номер Жюльетты, ее телефон всегда находился в школьном ранце. И если та сейчас в классе, не важно. Ей нужно поговорить со своей девочкой, услышать ее голос, убедиться, что все в порядке, пусть даже звонок помешает учительнице вести урок.

К сожалению, она попала на автоответчик. И оставила на нем длинное сообщение, полное любви…

12

Франк Шарко с непокрытой головой шел под проливным дождем. Ветер усилился, от его ледяных шлепков горели щеки. Комиссар поднял воротник и, сунув руки в карманы, двинулся дальше по кладбищу.

Траурную процессию он обнаружил в конце шестой аллеи. Черные силуэты выстроились в ряд, и единственным признаком того, что это живые люди, была их борьба с зонтами, так и норовившими вырваться или вывернуться наизнанку. Скорее всего, тут приемные родители Грегори Царно, родственники – тетки, дядья. Люди, для которых этот убийца оставался подобием человека. Люди, терзаемые вопросами, на которые они никогда не получат ответов. Вымокшие насквозь могильщики опускали в черную дыру деревянный ящик.

Холод пробирал до костей. Шарко огляделся и заметил застывшую фигуру, – как и он сам, стоявшую в стороне от остальных. Зонтика над ней не было, только длинный плащ с капюшоном, полностью скрывавшим лицо, виден был только кончик носа. Незнакомец или незнакомка явно делал все, чтобы оставаться в мертвой зоне по отношению к могиле Грегори Царно, – видеть все, оставаясь невидимым. Почему?

Комиссара это заинтересовало, и он решил посмотреть, кто это, но так, чтобы застать неизвестного врасплох. Для начала он убедился, что пистолет на месте, потихоньку обогнул могилы и оказался за спиной человека в плаще. Камешки под подошвами башмаков расползались, но благодаря дождю и ветру шаги оставались неслышными.

Подойдя вплотную, Шарко положил руку на плечо наблюдателя, тот рывком обернулся, и Франку почудилось, что земля уходит у него из-под ног.

Несмотря на сумерки, это озябшее, все в струях дождя лицо он узнал мгновенно.

– Люси?

Ей потребовалась доля секунды, чтобы понять, кто перед ней. Но неужели это действительно он? Тот крепкий, импозантный мужчина, с которым она познакомилась больше года назад? Куда делся его цветущий вид, его стать? К кому она обращается – к тени, к призраку или все-таки…

– Франк? Это… это ты?

Люси замолчала: спазм, стиснувший внутренности, не давал говорить. господи боже мой, что с ним? Что его так изменило? Смерть Клары? Их внезапный разрыв? Из какого ада он поднялся сюда? В глубине его глаз, во всем его облике – чувство вины, страдание, каких хватило бы на целый мир. Скулы выступили вперед, черты заострились, лицо, словно высеченное из камня, потемнело. Не раздумывая, повинуясь то ли рефлексу, то ли порыву чувств, она бросилась ему на грудь, прижалась, обхватила руками. Она слышала, как бьется его сердце, ощущала под ладонями бугорки лопаток. Затем она резким движением оторвалась от него, отступила на шаг. Капюшон упал, длинные светлые волосы рассыпались по плечам. Шарко смотрел на нее с нежностью. Она настолько же хороша, насколько безобразен он сам. Ему было больно, ужасно больно. Старая рана открылась.

– Мне не надо было приходить сюда.

Он медленно засунул мокрые руки в карманы, развернулся и пошел по дорожке, благословляя дождь за то, что помогает ему скрыть свою печаль, свои слишком заметные чувства. Ему – человеку, который так редко плакал. Он был уже довольно далеко, когда услышал слово, которого очень ждал и которого так боялся:

– Подожди!

Он остановился, сжал кулаки. Она, не обращая внимания на ливень, догнала его.

– Год назад Царно разлучил нас, а сегодня соединил, пока не знаю зачем. Но думаю, нам надо поговорить. Если ты согласен.

Долгое молчание. Чересчур долгое, подумала Люси. Почему он так долго молчит? О чем он думает? Он ненавидит ее за то, что так резко все оборвала, бросила его? Но в конце концов хриплый голос отозвался сквозь дождь:

– Согласен. Только недолго.

Люси повернулась к едва видной отсюда могиле Царно. Вода текла по ее лицу, губы дрожали, она безумно замерзла.

– Мне надо видеть, как земля накроет его гроб.

Шарко кивнул, не двигаясь с места. И тогда она добавила, словно высекая на мраморе:

– Одной.

13

Он ждал, сидя в уголке кафе, обнаружившегося поблизости от кладбища, руки его обнимали большую чашку дымящегося кофе. Бешеные струи дождя с шумом бились в стекла окон, отделяя этот придорожный кабачок от мира вокруг. Две тени маячили у барной стойки с пивным насосом – завсегдатаи, приходящие сюда, чтобы вернее погубить свою печень. Никаких красок вокруг, кроме замшелой серой, выцветшей черной, потускневшей медной. Всё тут словно бы потихоньку сползало в бездонную пропасть, по дну которой, должно быть, струится бесконечная печаль.

Люси сняла в полутьме промокший плащ, дала последним каплям стечь с него на половик у входа, повесила и направилась к человеку, в одиночестве сидевшему за столиком. Прихватила по дороге стул, поставила напротив него, села и смахнула платком еще бежавшие по лицу капли.

Некоторое время они исподтишка рассматривали друг друга. Их рты приоткрылись одновременно, но слова так и не прозвучали. Люси первой ринулась на поиски выхода из положения.

– Я думала о тебе, Франк… мне случалось думать о тебе после… после того, что произошло. И я всегда видела тебя в твоем безупречно сидящем костюме, таким сильным, крепко стоящим на ногах, уверенным, выносливым. – Она кивнула на дверь, как бы в сторону кладбища. – Я представляла тебя так далеко от всей этой грязи, всей этой мерзости. Я думала, ты, может быть, забыл.

Шарко жалко улыбнулся, и Люси от этой улыбки стало еще больнее. В какой мрак он сейчас погружен?

– Чем больше проходит времени, тем глубже становится рана. Как бы я мог забыть?

Люси чувствовала, что он покорился, пропал. Воин, покинувший поле битвы. Нет смысла спрашивать его, как он, что делал эти долгие месяцы, все и так написано на его исхудалом лице, в его пустых, без единой искорки, глазах. Наверняка хватается то за одно дело, то за другое, лишь бы прошел еще один день, лишь бы миновала еще одна ночь. Наверняка погряз в работе, утонул в крови. Средство не хуже других, чтобы вымотаться, отупеть. Только бы не думать, только бы не думать, как, собственно, и она в своем бюро претензий. Люси попыталась абстрагироваться от боли, от горечи, попыталась собраться, чтобы перейти наконец-то к цели назначенной ею же самой встречи.

– Я побывала в вивоннской тюрьме, и тамошний психиатр всё мне рассказал. О том, что ты приезжал туда, о деле некой Евы Лутц, которое ты сейчас расследуешь. Ты тоже должен мне рассказать – ты должен открыть мне всё, что знаешь об этом.

Шарко хотел было ответить, но сдержал порыв – надо успокоить ее, надо заставить ее вернуться на север и все забыть. Как можно скорее.

– Грегори Царно мертв, Люси. Он умер и похоронен. Тебе больше нечего здесь делать. Возвращайся домой. Забудь все это раз и навсегда, живи своей жизнью.

– Ты ведь вроде бы в уголовку вернулся, да? Ну и где же твой напарник? Почему ты здесь один, ведь так не бывает, не должно быть? Ты же не по службе сюда приехал, так? Тогда зачем?

Шарко водил пальцем по краю чашки, но это ему не помогало, он боялся даже поднять на нее глаза.

– Вижу, ты не утратила своей наблюдательности…

– Зачем ты приехал сюда, Франк?

Он искал слова, чтобы парировать удар, искал, но не находил, справиться с Леблоном или Маньяном ему было бы вдесятеро легче. А стоило оказаться лицом к лицу с Люси, все внутренние барьеры пали. Молчание затягивалось, и он решился в конце концов сказать правду:

– Я приехал сюда, чтобы посмотреть Царно в глаза. Чтобы посмотреть, что сейчас происходит с этой сволочью. Но он умер…

Люси начало трясти, и она тщетно пыталась сдержать дрожь. Она любила этого человека, потом, как ей казалось, возненавидела его больше всех на свете, а сегодня ее уверенность в этом разбилась вдребезги. Значит, Франк Шарко никогда не забывал их: ее, Клару, Жюльетту. Значит, он жил с их призраками в душе, и это они подтачивали его изнутри – как болезнь, ведущая к трагическому исходу. Люси жестом показала официанту, что никакой выпивки ей не надо, и снова повернулась к комиссару.

– Тебе одному не справиться, Франк. Позволь, я помогу! Мне нужно разобраться, мне нужно знать. Мне нужно… необходимо делать хоть что-нибудь!

– Ты больше не служишь в полиции.

– В душе я оттуда не уходила и остаюсь полицейским. Нельзя отступиться от того, что в тебе есть, пусть хоть весь мир старается тебя заставить. Сделай что-нибудь, Франк. Скажи хоть, в каком направлении двигаться. Я смотрю тебе в глаза и прошу тебя. Очень прошу. Наведи меня на след, дай зацепку. То, что ты здесь, доказывает: Царно мертв не до конца, и тебе это известно.

Шарко прижал к губам кулак, как будто предстоявшее ему решение должно было иметь необычайную важность. Что за роковая случайность свела их тут сегодня, тут, так далеко от дома, под этим словно с цепи сорвавшимся дождем? Она его умоляет, она смотрит на него, как нищенка.

– Нет, прости меня, не могу. Это слишком рискованно. Мои коллеги сейчас начнут обзванивать по списку все одиннадцать пенитенциарных учреждений, где побывала Лутц, рано или поздно они доберутся до Вивонна и узнают…

– Если ты скажешь, что сам уже позвонил сюда и им звонить не надо, то ничего не узнают.

Шарко оставался непреклонным, а на лице Люси был написан гнев. Тем не менее, поднявшись, она предприняла последнюю попытку:

– Значит, ты позволишь мне уйти вот так, ничего не добившись? Даже маленького шанса получить ответы не дашь? А что я скажу Жюльетте, когда она подрастет, – что? Как я объясню ей произошедшее?

Почти выкрикнув эти слова, Люси двинулась к вешалке. Шарко, едва дыша, смотрел ей вслед, и ему казалось, что мир вокруг рушится. Он провел рукой по лицу и прошептал:

– Господи…

Мысли в его голове бешено завертелись, и, когда она уже взялась за ручку двери, он крикнул:

– Ладно!

К нему обернулись сумрачные лица завсегдатаев. Люси снова устроилась рядом с ним. Он встал, подошел к стойке, взял лист бумаги и карандаш, вернулся за столик.

– Ты могла бы освободиться прямо сейчас? На два-три дня?

Люси почувствовала, как в ней растет нечто гибельное, нечто, как ей казалось, давно утерянное: опасный азарт, который стирает в порошок все обещания, все благие намерения. Включая главное: заботиться о Жюльетте, никогда не оставлять ее одну, провожать ее каждый день в школу и встречать у школьных ворот после уроков, в тот час, когда ворота распахиваются и лица расцветают улыбками. Да попросту исполнять свои материнские обязанности. Хищница, которую она считала давным-давно умершей, оказывается, только дремала в ней и вот-вот проснется.

– Да, могу.

– Я бы предпочел, чтобы ты сказала «нет».

– Я и сама бы предпочла. Но я говорю «да».

Пауза. Последние сомнения, которые еще способны все изменить…

– В таком случае слушай меня внимательно. Я полночи разбирался в чеках, счетах, расходах по кредитной карточке Евы Лутц. И обнаружил нечто крайне любопытное. По банковским документам выходит, что двадцать восьмого августа Лутц сняла со своей «Виза Интернешнл» деньги через банкомат в деревушке Монтемон. Это в Савойе, недалеко от горнолыжного курорта Валь-Торанс. А накануне она как раз встречалась в этой самой тюрьме с Грегори Царно и его психиатром.

Комиссар продолжал рассказ, только о двух путешествиях в Латинскую Америку предпочел пока умолчать: чересчур далеко, чересчур рискованно и на сегодняшний день чересчур непонятно, а Люси лучше оставаться на периферии расследования. Пусть у нее создастся ощущение, что она работает и полезна, этого довольно.

– Она сняла со счета двести евро довольно поздно вечером, но Монтемон в общем-то дикое захолустье – так вот, использовала ли она эти деньги, чтобы оплатить там ночлег? С учетом суммы и того, что в Центре приматологии ее не хватились, просто не заметили отсутствия, ночевка должна была быть с субботы на воскресенье. Но почему Лутц так внезапно рванула именно туда, в Альпы? Это тем более любопытно, что – во всяком случае, так сказал мне утром психиатр – в беседе с ней ни доктор Дюветт, ни сам Царно никаких Альп и никакой Савойи не упоминали. Даже намеком.

Шарко записал на бумажке название затерянной в горах деревушки и подвинул листок к Люси.

– Только туда и обратно. И что касается этих дел, я должен оставаться твоим единственным собеседником, понимаешь? Никто, ни один человек на свете, не должен знать, что мы вдруг стали снова работать вместе. Мы больше не знаемся, и точка.

– Ладно.

– Как ты и предлагала, я скажу своим коллегам, что звонил в Вивонн, хотел узнать, что там понадобилось Лутц. А ты попытаешься разобраться, куда ее носило, передашь мне всю информацию, какую нароешь, и вернешься домой, в Лилль. Ты не против?

– Ни в коем случае. Сменить тошнотворное бюро претензий на горы – одно удовольствие. За год я ни разу не брала отпуск: то замещала кого-то, то просто не получалось. Так что, наверное, пора. Поеду прямо отсюда, смена белья у меня с собой.

– Только помни, что ты больше не служишь в полиции.

– Спасибо за напоминание! У тебя есть фотография жертвы?

Комиссар вынул из внутреннего кармана пиджака снимок и положил его на столик перед Люси.

– Лутц была красивой молоденькой девушкой, почти ребенком. Незамужней, как ты, и обладавшей неимоверной жаждой жизни. Она прыгала на резинках с мостов, фехтовала, вкалывала как черт и намеревалась сделать блестящую карьеру. Я хочу найти говнюка, который отправил ее на тот свет. Я заставлю его расплатиться!

Люси почувствовала озноб. Глаза у Франка были такие печальные, голос такой странный… Рассыпав по столу монеты, Шарко вытянул из толстенькой пачки три купюры по сто евро и протянул их Люси.

– Вот – на расходы. Это мое расследование, и тебе нет нужды тратиться.

Люси хотела отказаться от денег, но он вложил купюры ей в руку и сжал ее в кулачок.

– Бери-бери! Ты же знаешь: чего у меня хватает, так это денег.

Он тяжело поднялся. Ему хотелось задать ей кучу вопросов, поговорить с ней о Жюльетте, но он не мог себе этого позволить. Надо сохранять дистанцию. Любой ценой держаться подальше от Люси, подальше от опасного чувства, которое уже овладевает им.

Он снял со стоявшей прямо позади него вешалки так и не просохший плащ.

– Отлично. А теперь мне пора возвращаться, завтра на работу. Еще раз повторяю: все, что связано с Вивонном, останется между нами, хорошо?

Люси продолжала сидеть. Она спрятала деньги, потом ткнула пальцем в фотографию Евы Лутц.

– Дай мне свой телефон, Франк. Он у меня не сохранился.

Шарко молча написал на обороте снимка номер, наглухо застегнул плащ и вдруг, неожиданно для самого себя, но ведь неожиданной была и встреча с Люси, тихо спросил:

– Скажи мне, что говорит тебе Жюльетта, Люси. Она рассказала тебе, что было с ней в те тринадцать дней плена? Она прибегает к тебе ночью, будит? И чего от тебя хочет? Она тебя слушается?

Люси помедлила, прежде чем ответить.

– Жюльетта – просто ангел. Что бы она ни сделала и что бы ни сказала, мне всегда только приятно.

Шарко уже злился на себя, сожалел о том, что втянул Люси в свое расследование. Ей надо вернуться домой, отдохнуть. Он хотел было забрать у нее бумажку с названием горной деревни, но Люси быстро прикрыла листок ладонью.

– Почему, Франк?

Шарко не ответил, только кивнул, прощаясь. Надо же было поддаться слабости! Как он был сам себе противен в эту минуту!

– Позвони мне только в том случае, если что-то узнаешь. И после этого сразу домой.

Он решительно двинулся к двери и вышел под ливень. Снаружи гремело, молнии рассекали темное небо, комиссару чудилось, будто он слился с природой.

А оказавшись наконец в машине, он прошептал:

– Почему? Потому что мы оба прокляты, Люси.

14

Едешь, едешь, а ощущение, что вокруг – безвоздушное пространство…

С тех пор как ближе к полуночи она миновала Шамбери, ориентироваться приходилось только по навигатору. И если верить ему, пути оставалось еще километров пятьдесят.

Одна, никому не известная, смертельно уставшая от дороги с бесконечными поворотами, Люси чувствовала себя затерявшейся в звездной пустыне, но боялась только одного: как бы чего не случилось с машиной здесь, в этом апокалиптическом пейзаже, где вокруг ни души и ни огонька, даже небесного. Может быть, днем горы и прекрасны, но ночью они кажутся разгневанными великанами, застывшими чудовищами с обледенелыми телами, рвущими горизонт и заглатывающими любой светлый лучик. Люси представляла себе Еву Лутц в той же ситуации и пыталась понять, какая неведомая сила вынудила девушку преодолеть немалое расстояние в самый разгар работы над диссертацией, понять, что влекло ее во тьму.

Нотр-Дам-де-Крюэ, селение-призрак, затерянное в горах, она проехала за несколько минут. Казалось, все тут вымерли, не шелохнулась ни одна тень. Легко было представить, что все местные жители покоятся в своих могилах. Люси часто думала, чем люди могут заниматься в такой глуши, где ближайшая больница километрах в пятидесяти, а самая большая площадь размером с парижскую однокомнатную квартиру.

Четверть часа спустя Люси наконец добралась до Монтемона. Глаза уже не видели, челюсти ныли, затылок разламывался. Перед ней на приборном щитке была фотография Евы Лутц. Хорошенькая улыбающаяся девушка, брызжущая молодостью и силой. Рядом с фотографией – пустая бутылочка от воды, упаковка от сандвича, листок бумаги с телефоном Шарко. Люси вновь увидела его в полутемном кафе. Он выглядит как наширканный под завязку неизлечимый наркоман. Тигр превратился в котенка, стал слабым и уязвимым. Как только ему удается каждое утро поднимать себя с постели и выискивать в себе мотивировку для очередного рабочего дня? Я хочу найти говнюка, который отправил ее на тот свет. Я заставлю его расплатиться! Он сказал это таким холодным, таким бесстрастным тоном. Она успела разглядеть крупные купюры в его бумажнике – там, наверное, не меньше двух тысяч наличными. Люси знала, что после смерти жены и дочери Франку выплатили громадную страховую сумму. Он мог бы обеспечить себе прекрасный отдых, жить где-нибудь на солнышке, но он предпочел снова выйти «на землю» и топать по грязным улицам. Почему он обрек себя на ежедневное страдание?

Дорога опять стала узкой. Около полутысячи душ рассеяно по этой чаше среди гор. Желтоватые пятна усталых уличных фонарей, облупившиеся фасады, немногочисленные спящие автомобили по обочинам. Городок, отрезанный от мира, горсточка домов, брошенная Господней рукой с неба в самое сердце Альп.

Навигатор показал, что Люси прибыла на центральную улицу, где находился банкомат. Свет фар выхватил несколько жалких витрин. Должно быть, Лутц, как и она сама, припозднилась, приехала сюда ночью, и ей понадобились деньги, чтобы оплатить ночлег. После десятиминутного кружения по ближайшим к банкомату улицам внимание Люси привлекла светящаяся вывеска, на которой красовался довольно-таки аляповатый сурок. Здравствуй, безвкусица!

Гостиница «Десять сурков» стояла чуть в стороне от дороги, на другом конце деревни. Обычный, ничем не примечательный дом с выбеленным фасадом, деревянными балкончиками и воротами в ограде. Сколько тут может быть номеров? Максимум десять. Люси припарковалась на посыпанной гравием стоянке, вылезла из машины и долго с наслаждением потягивалась. Правда, воздух оказался прохладным, ветерок пронизывающим, и она вынуждена была натянуть на себя куртку. Достала из машины сумку, где, кроме джинсов, двух футболок и белья, ничего не было…

Было около двух часов ночи, когда она поздоровалась с портье, дядькой лет шестидесяти в нижнем белье, с обычной для горца здоровенной бородой, седыми волосами и черными глазами. Он смотрел на первом итальянском канале передачу о животных, если, конечно, это можно назвать «смотрел».

– Добрый вечер! Найдется у вас номер?

Портье взглянул на новоприбывшую сонными глазами, затем перевел взгляд на доску, заполненную ключами больше чем на три четверти. Очереди из клиентов здесь явно не наблюдалось.

– Si, signora[10]. Восьмой свободен. Ваше имя?

Итальянец с ярко выраженным акцентом, долгое раскатистое «р». Люси с ходу сочинила:

– Амели Куртуа.

Портье записал имя и фамилию в журнал.

– Сколько вы у нас пробудете?

– День или два, как получится.

– Туристка?

Люси показала ему фотографию Евы Лутц:

– Эта девушка, возможно, побывала здесь дней десять назад. Если точно, то двадцать восьмого августа. Вы ее видели, узнаёте?

Горец посмотрел на фотографию, потом на Люси, потом снова на фотографию, вид у него при этом был встревоженный, и Люси читала в его угрюмом взгляде: человек устал и меньше всего хочет лишних забот на свою голову.

– Вы из полиции?

– Нет. Ева – моя единоутробная сестра. Она уехала за границу, не оставив нам адреса. Я делаю все возможное, чтобы ее найти. Мне говорили, что вроде бы она заезжала сюда и останавливалась в вашей гостинице. Вы тут один работаете?

Портье недоверчиво взглянул на нее, нацепил на нос очки, изучил фотографию как следует, открыл свой журнал, перевернул пару страниц и указал пальцем на строку с какими-то каракулями:

– Да. Вот. Ева Лутц.

Люси сжала кулаки – вот и закончился первый этап. А портье молчал и, похоже, старался что-то припомнить. Затем он снова вгляделся в фотографию, и глаза его слегка блеснули. Люси поняла: вспомнил! Вспомнил, она уверена. Но заговорила просительным, неуверенным тоном:

– Подумайте, пожалуйста… Ева стояла там, где стою сейчас я. Попытайтесь вспомнить!

Портье так сжал губы, что его рот совсем исчез в бороде, и показал на номер телефона, записанный в журнале как раз под именем молодой женщины.

– Это телефон моей сестры? – спросила Люси.

Бородач, почесывая в седой шевелюре, вытащил из кармана мобильник.

– Pazienza, pazienza![11] Мне кажется, этот номер… он есть в адресной книжке моего собственного телефона. Curioso![12]

В секунду Люси забыла об усталости, обо всех своих проблемах: она напала на след девушки, с которой даже не была знакома, в ней проснулся охотничий азарт, она ощутила прилив адреналина. Охота – лучший из наркотиков, помогающий забыть самые страшные беды.

– Ну да. Вот он. Это номер его мобильного.

На экранчике телефона портье высветились имя и фамилия: Марк Кастель. Люси почувствовала, что в горле у нее сохнет.

– Кто это?

– Марк… проводник по высокогорью. Я часто рекомендую его туристам, которые намереваются полазить по скалам или подняться в горы. Наверное, я записал его номер в журнал, чтобы девушка списала, но точно не помню.

Люси нахмурилась.

– А куда Ева собиралась с этим проводником? Зачем он ей понадобился?

– Понятия не имею. Все, что я могу вам о ней сказать, это то, что номер она взяла на две ночи и в понедельник с утра уехала совсем… Вам бы лучше у самого Марка спросить. Он живет в Валь-Торансе. Могу объяснить, как туда добраться.

– Замечательно.

– Только предупреждаю: выехать надо рано-рано, чтобы добраться до места максимум… да, максимум к семи. Потому что потом Марк уйдет в горы, и ищи-свищи его до вечера.

Портье нарисовал приблизительную схему пути до Валь-Торанс, протянул бумажку Люси, она поблагодарила и протянула ему только что полученный ключ от номера.

– А можно мне поселиться в шестом? Если верить вашему журналу регистрации, Ева останавливалась именно в нем.

Шестой номер оказался уютным, но совсем крохотным. Туалет с душем, где спина упирается в стенку, односпальная кровать, телевизор размером с книжку. Единственное окошко выходило на что-то черное и бесконечное – наверное, как раз на гору. При слабом свете ночника Люси опустилась на кровать, со вздохом облегчения скинула обувь и, задумавшись, долго-долго растирала ноги. Перед глазами мелькали лица: Шарко, Лутц, Царно… Что их связывает? На первый взгляд ничего. Но что-то же есть? Что? Цепь случайностей, простое совпадение, судьба? Или что-то более существенное?

Она осторожно вытащила из кармана джинсов и засунула под перину маленький прозрачный медальон – овальную пластиковую рамочку с крючком, в которую была заключена фотография двойняшек. Последний совместный снимок ее девочек. Живая слева, погибшая справа. Люси сделала больше десятка таких медальонов и прикрепляла их, где только могла – в машине, дома, цепляла к одежде. Куда бы она ни направлялась, дети были с ней.

Они будут с ней до ее последнего вздоха.

Целых десять минут она писала эсэмэску дочери. Завтра утром Жюльетта получит ее и прочтет за завтраком – перед тем, как положить телефон в новенький ранец.

Раздевшись, помывшись и настроив будильник мобильного телефона, она села на кровать, взвесила в руке свой «манн 6,35», погладила рукоятку, со вздохом дотронулась до спускового крючка. Пистолет словно возвращал ей запахи бригады: крепчайшего кофе, только что распечатанных на принтере документов, сигарет, которые курили коллеги. Сколько уже времени она не думала об этом отрезке жизни? Оружие было заряжено, достаточно снять его с предохранителя и… Раз уж она снова влезла в шкуру полицейского, надо играть роль до конца. И все-таки она надеялась, что пистолет никогда ей больше не понадобится. Потому что из него убивают.

Вещь из прошлого…

Люси положила пистолет на тумбочку, откинулась на матрас, заложила руки за голову и уставилась в потолок. Этот номер нагоняет депрессию, внушает желание покончить с собой. Ни звука, только вода иногда побулькивает в трубах. Так тихо, что кажется, слышишь дыхание гор. Мрачные черные легкие, гранитные альвеолы… Она повернулась на бок, погасила свет и свернулась клубочком.

Кромешная тьма.

Вдруг ей вспомнилась Ева Лутц. Люси же ничего не знает об этой несчастной девушке! Встретилась ли жертва глазами со своим убийцей? Поняла ли в последние мгновения, за что ее убивают? Вот Клара не поняла… Она ушла из этого мира, крича: «Мама! Мама! Мама!»

А мамы не было. Мамы никогда не было там, где нужно.

Но она отдаст Жюльетте время, которое недодала Кларе. Она все наверстает с Жюльеттой.

– Что тебя привело в эту крысиную нору, Ева? Что ты хотела найти в горах?

Люси, не вытирая слез, закрыла глаза, готовая отдаться постоянно возвращавшемуся, преследовавшему ее со дня трагедии кошмару.

Все эти обгорелые тела в ряд – как могилы на кладбище.

Несмотря на вопли, не умолкавшие в мозгу, несмотря на то, что Люси очень боялась заснуть, сон окутал ее, как толстое теплое одеяло.

15

Пейзаж поразил Люси. От шале Марка Кастеля, построенного на той же высоте, что Валь-Торанс, открывалась великолепная панорама национального парка Вануаз: сколько видит глаз, заснеженные вершины, могучие, торжественные, как будто берущие штурмом хрустальное небо. Ближе – кажется, протяни руку и дотронешься, – рыжие, зеленые, желтые горы, играющие всеми красками рассвета. Этим ранним утром природа щедро делилась своей красотой, но при этом отнюдь не одаряла теплом. На высоте более двух тысяч метров Люси в своей тоненькой курточке и черных шерстяных перчатках уже промерзла до мозга костей.

Внешность мужчины, открывшего ей дверь, могла соперничать с красотой пейзажа. Волнующий взгляд зеленых глаз, короткие темные волосы, ангельское лицо делали его похожим на Индиану Джонса. Он был выше Люси на голову и обладал развитой, как у всех альпинистов, мускулатурой. И не пытался скрыть, что гостья разбудила его.

– Простите, что побеспокоила, но… но владелец гостиницы «Десять сурков» посоветовал мне приехать пораньше, чтобы застать вас, пока вы не ушли в горы.

Он смотрел на нее сверху вниз, как на инопланетянку:

– Вы знаете, который час, мадам? Семи нет! Кто вы такая?

Люси поступила так же, как в гостинице: протянула хозяину шале фотографию Евы Лутц. И заговорила властным, категоричным тоном: раз этот тип такой агрессивный, долой церемонии!

– Меня зовут Амели Куртуа, я из парижской уголовной полиции, и мне надо знать, зачем сюда приезжала эта девушка.

Он машинально, не сводя глаз с Люси, взял фотографию.

– Зайдите на минутку. Я себе все уже отморозил.

Люси прошла вслед за красавчиком в отделанное деревом жилище и закрыла за собой дверь. Ей очень нравились такие горные шале: медового цвета стены, гладкая – даже сквозь подошву чувствуется – поверхность полов, грубые балки. Вид через стеклянную стену гостиной – ни дать ни взять открытка. Как, наверное, приятно просыпаться под облаками, вдали от грязи больших городов, от неона реклам и гудков автомобилей.

Хозяин шале смотрел на нее, как экзаменатор на ученика:

– Из уголовной полиции? Ну и что же вам нужно от Марка?

– От Марка? Так вы – не Марк?

– Всего лишь его друг.

Люси скрипнула зубами: что, этот болван не мог раньше об этом сказать? Вздохнув, она стала рассматривать развешанные по стенам большие фотографии. Сурки, муфлоны, горы, теряющиеся за тучами. Вся красота и роскошь мира, доступного лишь избранным.

– Я хотела задать Марку несколько вопросов об одной из его клиенток. Где он сейчас?

Движением головы он указал на горы за стеклянной стеной:

– Там, наверху… Разве вы не видели вертолетов, когда ехали сюда?

– Видела, конечно. Они летают вверх и вниз, перетаскивая какие-то огромные рулоны.

– Да, летают с половины седьмого утра. И Марк в одном из этих вертолетов. Вот уже несколько дней он принимает участие в экспедиции по спасению самых уязвимых частей ледника Жебрулаз. Для этого поверх льда будут расстелены гигантские «одеяла», составленные из тех самых рулонов и отражающие солнечные лучи, они должны защитить его от таяния в летнюю жару.

– То есть вы укрываете ледники?

– Ничтожно малую часть. Из-за глобального потепления, начавшегося в последние годы, все ледники планеты, особенно альпийские, начинают подтаивать, а за столетие некоторые из них уже потеряли восемьдесят процентов площади. В нынешнем году проводится эксперимент по предотвращению таяния Жебрулаза – такой же, как недавно в Швейцарии, в Андерматте. Шесть тысяч квадратных метров льда предстоит упаковать в две разные пленки толщиной всего в четыре миллиметра, чтобы защитить их от ультрафиолетовых лучей, жары и дождя.

– Ну а эта девушка?

– А вот о ней надо спрашивать не у меня. Я здесь всего несколько дней.

– Ладно, а когда Марк вернется?

– Не раньше вечера. А днем он будет на леднике. Сожалею, но что поделаешь…

Люси сунула обратно в карман фотографию, подумала и поняла, что у нее всего два варианта: сидеть здесь смирно и ждать или…

– Проводите меня к вертолетной станции, – сказала она.

16

Войдя в лифт своего дома, Шарко повернул в замочной скважине ключ и нажал на кнопку «-1», чтобы попасть на частную подземную стоянку. Ночью он глаз не сомкнул – все время думал о Люси. И, не в силах совладать с беспокойством, в десять минут четвертого отправил ей эсэмэску: «Как дела?» Около шести пришел лапидарный ответ: «Все в порядке».

В лифте он смотрел в зеркало. Впервые за целую вечность Франк зачесал назад отросшие волосы с проседью и слегка намазал их гелем, который пролежал так долго, что даже затвердел. А еще, повинуясь непонятному порыву, он надел утром свой старый темно-серый костюм – один из тех, в которых вел свои самые серьезные дела. У каждого сыщика найдется свой талисман – у кого трубка, у кого пуля, у кого медаль, а у него почему-то вот эти тряпки. Брюки с него спадали, и, чтобы проделать в черном ремне еще одну дырочку, он воспользовался машинкой, выбивающей косточки из вишен. Пиджак тоже висел на нем как на вешалке. Словом, выглядел он как Лорел в одежде Харди[13], но какая разница! В костюме хорошего покроя он лучше себя чувствует, да и выглядит более здоровым.

Приблизившись к своему старенькому «Рено-21» и заметив тень, внезапно вынырнувшую из угла, где лежало старое барахло на выброс, в частности километры тоненьких рельсов и килограммы полиуретановых украшений для игрушечной железной дороги, он вздрогнул:

– Черт возьми, ты меня напугал!

Тень оказалась не кем иным, как Бертраном Маньяном. Хмурое лицо, черные крысиные глазки. Маньян уже сунул в рот сигарету и сейчас крутил колесико зажигалки, чтобы прикурить. Щелчок отозвался эхом в бетонных стенах подвала, желтым огоньком высветилась вырубленная из кремня физиономия. Из всех капитанов уголовной полиции Маньян обладал самым темным и неоднозначным прошлым. Он успел поработать везде – от полиции нравов до Управления по борьбе с наркотиками, он, как никто, знал дно Парижа. Он знал тайные бордели, садомазохистские клубы, знал все гнусные, все подозрительные злачные места, и кое-кто сталкивался с ним там в неслужебное время. Не говоря уже о его продолжительной деятельности на ниве борьбы с торговлей людьми и с эксплуатацией проституции третьими лицами. В подразделении, прославившемся жесткостью действий, в том числе и по отношению к несовершеннолетним.

Впрочем, сам Бертран Маньян гордился своими «подвигами», как гордятся списком заслуг и почестей.

– Неплохой костюмчик! И волосы уложил. Что-то переменилось в твоей жизни, Шарко? Бабу наконец завел?

– Чего тебе от меня надо?

– Еду вот от Фредерика Юро. Бедняга ведь обитал всего-то километрах в трех отсюда, вы были почти соседями. Ну и решил заглянуть сюда.

Сколько времени Маньян здесь торчит? Как проник в подвал? Почему он один? И что еще за намек на присутствие женщины в его, Шарко, жизни? Комиссар хотел было отпереть дверцу машины, но Маньян, опередив его, положил руку на капот:

– Минутку. Почему ты всегда так спешишь?

У Шарко перехватило дыхание: пока Маньян караулил здесь, кто-то другой вполне мог следить за ним вчера, когда он ездил в вивоннскую тюрьму, или забраться к нему в квартиру и всё там перерыть. Нет никого продажнее и изворотливее, чем полицейский, преследующий другого полицейского.

– Чего тебе от меня надо?

– Хорошенькое у тебя тут местечко, комиссар, – и для такой дрянной тачки! Я и не знал, что «Рено-21» еще существует! А почему ты не оставляешь машину на улице?

– Потому что есть эта подземная стоянка, и эта подземная стоянка принадлежит мне.

Маньян выдержал паузу, пристально глядя на Шарко, потом обошел автомобиль, рассматривая его так, будто собирался разобрать на части.

– Можешь мне сказать, где был в пятницу вечером?

Шарко поклонился появившемуся рядом соседу, дал тому отойти в сторону и ответил, стараясь говорить потише:

– Ты продолжаешь свои происки. Я нашел тебя здесь, на своей стоянке, одного, в восемь утра. Ты решил сам заняться расследованием. Так почему бы тебе не допросить шлюх и сутенеров, которые болтались поблизости от места преступления той ночью? Почему ты не выполняешь своих обязанностей как положено?

– Наоборот, выполняю: я все время при деле и делаю именно то, что предписывает долг. И потому спрашиваю: надо полагать, в ту самую пятницу около полуночи ты был у себя дома?

– От тебя ничего не скроешь.

– Вот только никто не может этого подтвердить?

– От тебя ничего не скроешь.

Маньян, лукаво улыбаясь, достал блокнот, показал его Шарко:

– Знаешь, что тут?

– Откуда? Конечно нет. Там адрес твоей последней возлюбленной? Ну и кто на этот раз? Румынка восемнадцати лет?

– Не надо так вести себя, комиссар! Знаешь, когда ты загадил место преступления, я погрузился в одну забавную игру. Я подумал: а что, если разобраться, кто он на самом деле, этот комиссар с таким тяжелым прошлым? Дело Юро, согласись, замечательно подходящий повод тобой поинтересоваться.

– Как грустно, что тебе совсем нечего делать…

– Опять мимо. Просто я все это принял слишком близко к сердцу. Ну и побеседовал немножко со сторожем твоего дома. И он мне сообщил кое-что интересное.

Маньян снова взял паузу, рассчитывая, что в Шарко проснется любопытство и его слабая сторона станет очевидна. Но комиссар и бровью не повел. Сцена напоминала поединок двух кобр: вот они встали на хвосты и молча смотрят одна на другую перед решающей схваткой. Маньяну ничего не оставалось, как продолжить объяснения:

– За то время, что этот сторож тебя знает, ты почти всегда оставлял машину на ближайшей к дому стоянке. В нескольких метрах от его служебного помещения. Если б ты завел себе БМВ, я бы понял твое внезапное желание укрыть ее от ненастья и возможных преступников. Но эту груду ржавого железа… – Маньян наклонился, провел тыльной стороной ладони по чистому бетонному полу. – Тут все как новенькое. Твой сосед по стоянке заверил меня, что это место всегда пустовало, а поскольку стоянка узкая, он парковался наискосок, занимая часть принадлежащей тебе площадки. Но вдруг, на прошлой неделе, ты сообщил ему, что намерен сам парковаться в подвале, поэтому он больше не должен посягать на твое пространство…

Голос резонировал, возвращался от стен эхом. Слышался шорох шин: люди уезжали на работу. Шарко снова почувствовал, как в нем растет напряжение.

– И что? – спросил он. – Хочешь посмотреть мои последние анализы? Мое нынешнее физическое состояние не позволяет носить тяжести, а коробки с водой, с молоком, они, знаешь ли, тяжелые. Оглянись и увидишь: там, за твоей спиной – дверь лифта, который доставляет меня прямо в квартиру. А если я паркуюсь снаружи, мне, чтобы попасть домой, нужно пройти не меньше двухсот метров и подниматься по ступенькам. Признаюсь, мне трудно понять твои намерения, трудно понять, почему ты любой мой поступок расцениваешь как повод меня на чем-то поймать.

Клуб дыма, выпущенный Маньяном, вполне мог запустить датчики противопожарной охраны. Он совершенный псих, он опасен, Шарко видел его в действии, видел, как он одним пинком посылал подозреваемых в нокаут.

– Сторож официально засвидетельствовал, что в ночь убийства твоя машина стояла на месте.

– Естественно, раз я был дома.

– Ты сфабриковал себе отличное алиби, комиссар. Более того, и в последующие дни ты продолжаешь парковаться здесь же. Блестяще, просто блестяще! Так изменить свои привычки! Открывать пультом гараж, маневрировать в этой тесноте на твоей-то колымаге… Когда ты перестанешь играть в прятки и снова начнешь парковаться на улице?

Шарко удалось наконец открыть дверцу машины. Садясь за руль, он ответил спокойно и уверенно:

– Ты не расслышал того, что я тебе сказал, но это не так уж важно. Может быть, я ошибаюсь, может быть, я ни хрена не понимаю в профессии полицейского, только разве наличие неопровержимого алиби автоматически превращает его обладателя в подозреваемого?

Маньян не отступал, словно голодная собака, которая вцепилась в мозговую косточку:

– Венсенский лес отсюда далеко. Поскольку ты тогда оставил дома свою развалюху, ты был вынужден взять такси, сесть в автобус или – самое удобное – в метро. А в метро везде есть камеры видеонаблюдения.

– Разумеется. Валяй просматривай, что там накопилось на всех камерах города, тебя это надолго займет.

Затянувшись до упора крошечным остатком сигареты, Маньян отошел и щелчком отправил окурок точнехонько под заднее колесо машины комиссара.

– Не провожай меня, выберусь сам. И мы в любом случае увидимся на набережной Орфевр. Но тебе не стоит беспокоиться: это дело останется между нами. Я разгрузил Леблона, думаю, он через несколько дней переключится на ваше дело. Менее всего мне хотелось бы, чтобы мои предположения пошатнули твою и без того… как бы это сказать… неоднозначную репутацию.

В тишине шаги Маньяна по бетонному полу гулом отдавались в ушах. Шарко просидел не шевелясь довольно долго… ощущение было такое, будто его хорошенько двинули в солнечное сплетение.

Была среда, и, как всегда по средам, он отправился на кладбище к жене и дочери, но избавиться от мыслей о том, что произошло в гараже, не удалось и там.

А полчаса спустя он уже сидел с Жаком Леваллуа в двух шагах от набережной Орфевр – за столиком кафе на углу бульвара Пале и набережной Марше-Нёф. В такое время дня жизнь здесь обычно бурлит, бурлила и сейчас: пешеходы, автомобили, орды мотоциклов – люди шли и ехали на работу. Завсегдатаем этого места молодой лейтенант полиции стал еще до поступления на службу, и сейчас он, одетый в легкую бежевую куртку, устроившись на террасе, задумчиво размешивал сахар в чашке кофе и глядел на проплывавшие баржи. Его мощный скутер на 250 кубов с двумя передними колесами был припаркован у тротуара. Шарко тоже заказал кофе и сел лицом к напарнику, как-то странно на него посмотревшему.

– Слушай, где ты выкопал этот костюм? – спросил Жак, наглядевшись. – Тебе не кажется, что он тебе великоват?

Шарко не ответил, он глаз не сводил с полицейских машин, подъезжавших к зданию Дворца юстиции. Полицейские в мундирах, судьи в мантиях, подозреваемые в наручниках… Бесконечное кружение, тонны дел, находящихся в производстве, таких, которые еще только предстоит рассматривать, и таких, которые пора сдавать в архив. Тюрьмы набиты под завязку, преступность постоянно растет, а сами преступления становятся все более жестокими. Но где решение? Шарко пришел в себя, заметив перед глазами ладонь Леваллуа, привставшего и наклонившегося над столиком.

– Ты, похоже, не в форме, Шарко: восемь утра, а ты уже спишь на ходу! Робийяр сказал, что ты заходил к нему вчера вечером и тоже запрашивал список заключенных, особенно интересуясь теми, кто в конце. Достойное занятие для выходного дня!

Одним глотком Шарко осушил полчашки кофе: надо запустить внутренние механизмы, любой ценой раскочегарить топку.

– Мне надо знать, что было нужно от арестантов нашей жертве. Ладно, давай-ка рассказывай, что у нас нового по делу Лутц.

– Что нового… Наши компьютерщики, обследовав все машины центра, не обнаружили ничего интересного, зато из компа Лутц им удалось вытащить текст ее диссертации. Файл рассыпался на фрагменты по всему диску, но в результате все было собрано, ничего не потерялось: слава богу, убийца не догадался дефрагментировать диск. Полная копия документа уже отправлена Клементине Жаспар.

– Отлично. А сам-то ты успел просмотреть документ?

– Где там, разве что бегло: там больше пятисот страниц да еще с какими-то графиками и совершенно непонятными разглагольствованиями на биологические темы. У меня сегодня свидание с Жаспар, надеюсь, она расскажет, в чем суть работы: у нее эти материалы уже с середины вчерашнего дня.

– Ты научился делегировать полномочия, это хорошо. И – я по глазам вижу – сказал еще не все.

Перед улыбкой Леваллуа не устояла бы ни одна женщина, и Шарко подумал: интересно, что за жена у этого парня? Есть ли у него дети? Чем он увлекается, как проводит свободное время? Куда ездит отдыхать? Комиссар ни о чем не спрашивал своего молодого напарника, ему уже не хотелось новых привязанностей, чем меньше знаешь – тем лучше.

А молодой напарник, пробежав глазами записи в блокноте, заговорил снова:

– Окружение Евы Лутц… Информации совсем немного. Соседи не замечали ничего странного или необычного. Жертва, как легко догадаться, была незамужняя, да и с друзьями довольно давно не общалась, – в общем, уже с год, как Ева полностью отрезала себя от мира ради работы. Научный руководитель Лутц не открыл нам ничего нового. Больше того: профессор чуть в обморок не упал, услыхав о путешествиях Лутц в Америку: она ему и словом об этом не обмолвилась. Что же до родителей… ну, тут ты сам понимаешь. Отец с матерью совершенно убиты, ничего не понимают. Ева была их единственной дочерью.

Шарко печально вздохнул:

– Да, они потеряли все и вряд ли скоро придут в себя. А родителям-то было хоть что-нибудь известно о ее путешествиях?

– Нет. Они виделись с Евой раз или два в месяц, да и то совсем не подолгу. Налетала и улетала – как вихрь. Лутц гуляла, как говорится, сама по себе, была весьма независимой. А благодаря родителям у нее был очень приличный счет в банке, и она многое могла себе позволить.

Леваллуа снова заглянул в блокнот.

– Что касается тюрем, то раз ты виделся с Робийяром, ты уже знаешь…

– Да. Лутц интересовалась только жестокими убийствами, все преступники, о которых она расспрашивала, были молоды, крепко скроены, в «анамнезе» каждого – детоубийство, все орудовали ножом, мотивы для убийства у всех более чем шаткие. Вопросы она задавала однотипные: был данный преступник левшой, была ли леворукость наследственной, переучивали ли его, ну и так далее.

– И она пыталась выяснить, влияла ли как-то леворукость на жизнь преступников, на их поступки… И всякий раз просила, чтобы ей дали фотографии этих заключенных – лица крупным планом. Говорила, что снимки нужны ей для научной работы. Только странно: мы же не нашли никаких таких снимков, верно? Скорее всего, их украл убийца Евы Лутц.

– А что говорит биологическая экспертиза?

Глаза Леваллуа вдруг загорелись.

– О-о, тут интересно! Эксперт позвонил мне вчера вечером, почти ночью, и сказал, что в ране нашелся обломок зубной эмали. И анализ ДНК подтвердил, что речь идет о зубах обычного шимпанзе.

Леваллуа взял бумажную салфетку и что-то на ней написал.

– Любишь загадки? – спросил он.

– Только не с утра, – ответил комиссар, взял протянутую ему салфетку и удивленно спросил: – Две тысячи? Что это значит?

– Это возраст обломка эмали.

Шарко, который собирался допить кофе, замер, потом поставил чашку.

– Ты хочешь сказать, что…

– Угу. Ископаемое, окаменелость. Возможно, убийца проник в Центр приматологии, имея с собой обезьяний череп двухтысячелетней давности, убил Еву Лутц, ударив ее по голове пресс-папье, после чего попросту приложил челюсти древнего примата к ее щеке и с силой сжал эти челюсти. Подтверждается версия еще и тем, что эксперты не обнаружили ни на теле, ни в крови жертвы даже признаков слюны животного.

Шарко потер подбородок. Эпизод, достойный фильма ужасов, и эпизод этот доказывал, что они имеют дело не просто с организованным и хорошо продумывающим свои действия преступником, но к тому же с очень хитрым и изворотливым злодеем.

– Вот почему Шери запомнила «чудовище», – задумчиво произнес комиссар. – Устрашающий обезьяний череп, по которому быстро растекалась кровь Евы Лутц, – как шимпанзе было не испугаться!

Леваллуа кивнул:

– Само собой. Убийца хотел замаскировать свое преступление, заставить нас поверить, что на жертву напала обезьяна, и тем самым пустить по ложному следу. Но в том-то, очевидно, и заключалась ошибка! В распоряжении убийцы – может быть, даже у него дома – были челюсти, череп или, если предположить самый крутой вариант, скелет ископаемого шимпанзе целиком. Преступник не оставил ни единого отпечатка пальцев, но этот кусочек зубной эмали выдал его с головой. Короче, этот тип наверняка имеет отношение к палеонтологии, к палеонтологам. Он может быть коллекционером, ученым, директором, хранителем музея, даже простым сотрудником. И в стране не так уж много мест, где мы можем попытаться найти его. Все-таки скелеты возрастом в две тысячи лет на дороге не валяются!

– Национальный музей естественной истории…

– Ну да, в Ботаническом саду. Я собираюсь поехать туда к открытию, сразу, как кофе допьем. Свидание с Клементиной Жаспар, кстати, там и назначено. Мы уже познакомились с живыми обезьянами в Центре приматологии, пора переходить к ископаемым в музее.

Шарко положительно начинал нравиться этот парнишка, о котором он ничего не знал. Комиссар опустошил чашку и кивнул в сторону скутера:

– Ладно, ближе к делу. Надеюсь, для меня шлем найдется?

17

Сверху Альпы производили еще более сильное впечатление. Казалось, наложенные один на другой громадные листы алюминия были смяты каким-то мощным движением. Поблескивающие гнейсы, разноцветные сланцы, разбросанная пятнами по склонам растительность… Колоссальных, титанических размеров зубцы, вырвавшиеся из-под земной коры сотни миллионов лет назад. Люси убаюкивал этот бескрайний пейзаж, эта красота мира, которая когда-то породила жизнь на Земле.

Перед взлетом к красно-желтому вертолету EC 145 Управления по гражданской обороне был прицеплен поднятый с помощью лебедки громадный рулон специальной пленки. Для того чтобы попасть на борт, Люси шла напролом, она через слово вставляла юридические термины, объясняла, что в рамках уголовного дела, возбужденного в Париже прокурором Республики, она обязана как можно скорее допросить в качестве свидетеля Марка Кастеля, и уловка сработала! На всякий случай она и тут представлялась Амели Куртуа, и никто, слава богу, даже и не подумал ни поинтересоваться ее служебным удостоверением, ни проверить, правду ли она говорит. Ее доставят наверх вместе с материалами – вот и все.

Зеленоглазый красавец Жордан сводил ее в магазин спортивных товаров, принадлежавший какому-то его приятелю, и она обзавелась там всем необходимым: курткой на меху, теплыми штанами из водонепроницаемой ткани, горными ботинками. Она не забыла ни о перчатках, ни об очках, защищающих от ультрафиолетовых лучей, ни даже о губной помаде с маслом какао. Полная перемена облика окончательно оторвала Люси от рутины, и она почувствовала себя куда лучше.

Когда они обогнули один из пиков, внезапно показался Жебрулаз – гигантский ледяной язык, покоящийся в гранитной колыбели. На серебристо-белом фоне двигались разноцветные фигурки – люди переносили материалы, натягивали брезент. Еще дальше, напротив Жебрулаза, открывался Валь-Торанс, похожий на забавную серую башенку посреди моря зелени.

Вертолет, снабженный двумя газотурбинными двигателями, свернул на запад и завис метрах в двадцати над относительно плоским участком. Внизу твердые руки подхватили рулон, уравновесили, отцепили от него карабины, и тяжелая пленка рухнула на снег, вздымая белую пыль. Как только тросы были подтянуты назад, второй пилот, поговорив с кем-то по рации, помог Люси надеть прочную сбрую и прикрепил к освободившейся лебедке теперь уже ее. Потом объяснил кое-какие технические подробности, прикрепил к ее ботинкам кошки, протянул черную шерстяную шапку-шлем, которую она тут же нацепила, и сказал:

– Удачи! И до скорого!

Не сказал – прокричал: лопасти вертолета вращались, воздух гудел в ушах. Люси подняла большой палец, показывая, что готова, – и спуск начался. Медленный-медленный. Хрупкое женское тело, выглядевшее таким крохотным в этом безмерном пространстве, долго покачивалось в пустоте. У Люси кружилась голова, от ощущения свободы она как будто опьянела. На большой высоте ее мышцы отяжелели, сухой воздух сжигал легкие, но ощущение, будто лучше, чем тут, не было никогда, ее не покидало. Невероятно! Едва она оказалась отрезанной от мира, все демоны и все неприятности отступили.

Лед встретил незваную гостью сурово: давление на колени и лодыжки было сравнимо разве что с тем, что бывает при приземлении на парашюте. Люси подхватили чьи-то руки, вокруг нее загалдели какие-то люди, она увидела, как мгновенно отцепленный карабин поплыл вверх и несколько секунд спустя вертолет уже стал набирать высоту. Вскоре шум вращающихся лопастей растаял в безмолвии.

– Похоже, вы меня искали?

На нее смотрел загорелый мужчина. Сухое, словно выдубленное солнцем и ветрами, лицо, белые от крема губы, глаза, скрытые за круглыми, кажущимися непрозрачными стеклами. Люси попыталась было снять очки, сразу же почувствовала, как режет глаза, и зажмурилась.

– Нет-нет, не снимайте очки! Вы что, никогда не были в снегах? Ничего не знаете о том, как солнце отражается от снега?

– Там, где я живу, снег скорее цвета угля… Глазам Люси понадобилось время, чтобы приспособиться, постепенно она начинала различать формы, цвета.

– Но теперь-то передо мной Марк Кастель, да?

– Собственной персоной.

Люси повернулась, под ногами скрипнули кристаллики снега. Ледник дышал, трепетал, как артерия живого существа.

– Предпочла бы, конечно, встретиться с вами в менее опасной обстановке. На севере поверхность земли несколько более плоская.

– На севере? Мне сказали по радио, что вы из Парижа. Амели Куртуа из Парижа.

Люси принялась сочинять:

– Я работаю в Париже, но живу на севере, и приехала поговорить с вами о…

Она вцепилась зубами в перчатку, стащила ее и полезла в карман.

– О Еве Лутц, – закончил за нее Кастель.

Люси не стала вытаскивать фотографию, надо было поскорее снова надеть обратно перчатку.

– Какое же преступление девушка совершила, чтобы вынудить вас подняться сюда? – спросил Марк.

– Она мертва. Ее убили.

Это известие Люси явно поразило проводника. Его светлые брови приподнялись, он застыл в неподвижности, потом схватил бутылку воды и стал пить большими глотками. Позади него члены экспедиции уже раскатали рулон толстой пленки и принялись его резать большими ножницами.

– Как же это случилось? Почему?

– Как случилось? Знаете, убийство произошло при таких ужасных обстоятельствах, что я предпочла бы избавить вас от деталей. А вот чтобы понять почему, я сюда и приехала. Расскажите мне о Еве.

Марк стал подниматься выше. Он был высокий, крепкий, Люси подумала, что вовсе он не гомосексуалист и Жордан употребил слово «друг» в прямом и невинном смысле.

– Идите рядом со мной – здесь нет трещин. При ходьбе как следует вбивайте кошки в лед. Новичку непонятно, зачем это нужно, но тут часты оптические эффекты, а дорога крутая.

Люси послушалась. Ей казалось, что ботинки весят несколько тонн. Она с трудом дышала – разреженный воздух резал легкие. Зато Марк Кастель двигался и говорил с легкостью, вызывавшей у нее зависть. Этот тип, словно высеченный из горной породы, небось и вырос в горах, где сам воздух целебный.

– Энергия в этой девушке била ключом. Она была невысокая, но сильная, независимая и чертовски хорошенькая. Она приехала ко мне по совету Марио.

– Портье из «Десяти сурков»?

– Ну да, точно. У нее было все, что нужно для похода в горы: ботинки, рюкзак последней модели и даже фотокамера. Отличный аппарат – зеркалка, Canon EOS-пятьсот! Она сказала, что занимается научными исследованиями, а конкретно – изучает «человека неандертальского».

– Неандертальца? Она сказала, что изучает неандертальца? Именно так?

Проводник шагал широко, уверенно, и Люси с трудом поспевала за ним. На высоте больше трех тысяч метров воздух разреженный, чем выше поднимаешься – тем меньше в нем кислорода, оттого и каждое движение дается тут с трудом.

– Именно так. Она пыталась разобраться, почему эта ветвь человеческого рода исчезла с лица земли тридцать тысяч лет назад, а Homo sapiens, наоборот, продолжает жить и развиваться. Ева была чрезвычайно хорошо подкована в своей области.

Но Шарко вроде бы говорил, что эта Лутц интересовалась проблемами леворукости? Правшами и левшами? А при чем же тогда неандертальцы? Кастель показал на казавшуюся бесконечной змейку дороги, которая развернулась перед ними.

– Единственной целью приезда Евы в Савойю был подъем в горы. Она хотела, чтобы я провел ее сюда, к Серному перевалу, в зону аккумуляции ледника. Здесь полгода назад была обнаружена пещера. А обнаружена она была потому, что льды стали таять из-за…

– Глобального потепления. Климат меняется, я знаю.

Он смотрел на Люси сквозь свои темные очки с улыбкой, обнажавшей великолепные – хоть на рекламу пасты – зубы.

– Мы поднялись тогда очень быстро. Малышка была в потрясающей физической форме, прыгала по горам как газель.

– Чего не скажешь обо мне…

– На самом деле в вас полно скрытой энергии, я чувствую. Нам с вами предстоит еще примерно час подъема и переход по мосткам и лестницам через здоровенную расщелину. Вы к этому готовы?

Люси остановилась, чтобы перевести дыхание. Она чувствовала, как от сухого воздуха леденеют изнутри ноздри. Примерно такое же состояние бывает, если подняться пешком, ни разу не остановившись, на самую верхушку Эйфелевой башни. Неужели она так сдала за последнее время, что это ей теперь не под силу?

– Да… да, и я вас увижу… без очков и шапки… Только… только идите не так быстро, ладно? И скажите… а что там… в пещере?

– Вам не следует сбивать дыхание, поговорим, когда доберемся до места. А пока двигайтесь след в след за мной, понятно? Вы хоть немножко занимались спортом? Спортивной ходьбой, бегом?

– Да… занималась… и… скоро… начну снова.

– Ну что ж! Рискнем, пожалуй!

Поговорив с коллегами и нагрузившись кое-каким снаряжением, Марк обвязал себя и Люси одной веревкой и познакомил ее с главными правилами передвижения по леднику. Говорил он уверенно и твердо, здесь была его территория, здесь все принадлежало ему – и горы, и кислород.

Началось восхождение. Обмотанная вокруг талии веревкой, увешанной карабинами, с ледорубом в руке, Люси как заправская альпинистка подтягивалась и лезла вверх, чувствуя, как начинают работать ослабевшие мышцы. Лед похрустывал, поскрипывал. Солнечные лучи играли на его поверхности, полупрозрачная синева под подошвами отражала их. Когда они прошли мимо уже накрытых «одеялом» участков, перед ними оказались гнейсовые склоны, пространство растягивалось и растягивалось, утопая вдали в сумраке, и чудилось, будто нет ему конца. Все вокруг было таким грандиозным, таким величественным, что человеку оставалось только признать собственное ничтожество: среди гигантов любая другая форма жизни теряет всякую значимость.

Сил уходило так много, что Люси очень скоро потеряла счет времени. Работа организма сконцентрировалась на одной задаче: поднимать тело туда, вверх, к этим выступам льда, камня, сераков. Она не могла произнести ни слова, не могла пожаловаться и молча, сцепив зубы, штурмовала уступы и крутые откосы, одолевала хрупкие деревянные мостки и лесенки над глубокими расщелинами. Адреналин в крови… кислота в мышцах… огонь в трахеях…

Восхождение все больше напоминало путь на Голгофу, и она стала думать о Жюльетте, о своей малышке, которой она отправила рано утром эсэмэску с пожеланием хорошего дня. Сегодня среда[14] – интересно, как она ее проводит. Бабушка наверняка поведет ее в зоопарк, а оттуда на ярмарку с каруселями. И еще Жюльетта обожает аттракцион со сталкивающимися автомобильчиками. Мысли о дочери придали ей сил, тяжесть отступила.

Наконец показалась природная впадина у кромки ледника. Горизонтальный полумесяц, уходящий в глубь горы. Люси, дождавшись наконец возможности попить, не отрывалась от бутылочки, а Марк тем временем достал из рюкзака два цилиндрических фонаря с прищепками.

– Мы пришли.

Люси, положив руки на колени, старалась выровнять дыхание. Сейчас ей казалось, что она поднялась по вертикали над миром. Выше всех.

– А как Ева… откуда она могла… узнать о существовании… этой пещеры?

– Когда пещеру обнаружили, в некоторых научных журналах появились статьи об этом.

Проводник подошел к краю впадины. Лед словно втекал ручьями внутрь и терялся во мгле. Марк ткнул пальцем в черную отметину на скале как раз над входом в пещеру, в нижней части пока еще закупоренную льдами.

– Видите эту линию? Это старый уровень высоты ледника. Гляциологи считают, что такого уровня ледник достигал менее полувека назад. То есть пятьдесят лет назад пещера, в которую мы с вами сейчас войдем, была полностью накрыта льдом, а значит – недоступна.

– Потрясающе!

– Ну, я бы сказал, катастрофично! Ледники – это термометры нашей планеты, и нашу планету лихорадит.

Марк снял со своей спутницы связывавшую их веревку, свернул ее кольцом и положил в рюкзак. Люси со страхом глядела на вершину. Прямо перед собой она видела не имевшие ни начала, ни конца бороздки в камне, снега́, до которых рукой подать, синеву неба, спорившую яркостью с ослепительной белизной ледника. Молодой человек покашлял, чтобы привлечь ее внимание:

– Понимаю, что все здесь не похоже на Париж или на ваш север, но нам надо идти.

– В нагромождении социальных домов тоже есть своя прелесть.

Марк потянул спутницу за собой к самому краю черной пасти.

– Тут невысоко, всего метр, мы прыгнем вниз и окажемся под нынешним уровнем ледника. Потом нам придется пройти немножко, буквально несколько шагов, по льду, и мы достигнем ровного места. И войдем внутрь скалы. Предупреждаю, там очень холодно. Конечно, когда все было закупорено льдом и туда не проникал ни один солнечный луч, было еще хуже, но и сейчас… Чтобы вам было понятно: кромешная тьма в этом гроте царила в течение тридцати тысяч лет.

– Тридцать тысяч лет? Впечатляет!

– Очень скоро доступ в эту пещеру будет регламентирован, если не запрещен вообще, так что, пока местные политики дерутся между собой за обладание ею, мы воспользуемся тем, что она еще не принадлежит никому, и осмотрим ее.

Он стал спускаться первым: сел на ледяную ступеньку и съехал вниз к зловещей черной пасти. Одежда терлась об лед, шуршала. Затем, став напротив молодой женщины, он протянул ей руку:

– Ну, вперед!

Люси, в свою очередь, запрыгнула в машину времени. Синеватые слои льда позади нее, пласты, скопившиеся здесь за века и спрессованные временем, напоминали торт «наполеон» в разрезе. Сразу же прихватило морозом лицо, шею, все участки незащищенной кожи. Пар, который шел не только изо рта, но и от тела, образовывал в лучах резкого света причудливые спирали. Марк снял очки. Оказалось, что глаза у него голубые, еще более светлые, чем у самой Люси. Здесь, в этом пространстве вне времени, их взгляды встретились в первый раз.

– Мне всегда казалось, что женщина-полицейский должна быть… ммм… здоровенной такой уродиной.

– А мне всегда казалось, что у горного проводника должны быть голубые глаза. Так что вы не отступаете от правил.

– Зато вы, к счастью, составляете исключение! Только вот зачем настолько красивые женщины идут работать в полицию?

– Только ради того, чтобы заполучить при случае бесплатного проводника и отправиться с ним на прогулку по нехоженым дорожкам.

Он широко улыбнулся.

– Ладно, вернемся к нашим баранам. Сейчас мы находимся в святилище, появившемся еще до возникновения самого ледника. В месте, куда не ступала нога современного человека.

Несмотря на теплую одежду, Люси дрожала как осиновый лист, ей казалось, что лицо у нее окаменело.

– Тем не менее мы-то сюда ступили, – отозвалась она. – И теперь ничто не помешает нам приступить к завоеванию этого мира.

Марк кивнул и указал в глубь пещеры:

– Пещера довольно большая, метров тридцать в глубину. И именно там, в самой глубине, итальянские археологи обнаружили людей изо льда.

Люси вытаращила глаза. Может, она ослышалась?

– Людей изо льда? Скольких?

– Четверых. Они совершенно невероятным образом мумифицировались и отлично сохранились при низкой температуре. Мне рассказывали, что выглядели эти четверо так, будто их продержали тридцать тысяч лет в морозилке.

– Тридцать тысяч лет… всего лишь…

– Да пустяк, если представить себе путь эволюции!

– Тем не менее…

Марк глотнул воды из бутылки. Люси искоса его рассматривала. В этого типа, не слезающего со своей горы, запросто можно влюбиться… А он, вытерев губы, продолжил объяснения:

– Воздух тут сухой, и вода из тел мгновенно испарилась, глаза тоже исчезли, но мышцы лишь высохли и почернели. Поскольку кислорода в атмосфере ничтожно мало, тела не разложились, и все осталось, как было: волосы, лоскутья меха, орудия, лежавшие рядом с телами. Они просто высохли, как… как виноград, когда он превращается в изюм.

– Если я правильно помню школьный курс истории, это должны были быть кроманьонцы?

На ледяном полу пещеры лежал тонкий слой свежего сухого снега. Пляшущие в свете горящего факела снежинки превращались в золотые искорки, и зрелище было каким-то нереальным. Марк медленно двинулся вперед, Люси за ним. Проход сужался, потолок становился ниже, и им приходилось двигаться к цели согнувшись. Пробираться в глубину горы, сквозь тесное, зловещее ее горло.

– Здесь все несколько сложнее. Конечно, я не специалист, и меня не было рядом, когда нашли эту четверку, но палеонтологи, приезжавшие сюда, говорили почти с полной уверенностью, что только один мужчина кроманьонец, а трое остальных – мужчина, женщина и ребенок – неандертальцы. К сожалению, больше я ничего не знаю. Ученые действовали быстро, соблюдали полную секретность и старательно охраняли место работы, чтобы, не дай бог, не повредить мумии. Все, что мне известно: и сами мумии, и остатки их одежды, и их орудия – все было тщательно упаковано и загружено на вертолет при строгом соблюдении температурных условий и требований гигиены. Да, вот еще что: находку отвезли в Лион, в палеонтологическую лабораторию Высшей школы, чтобы там хорошенько исследовать.

– Лион отсюда не так уж близко. Почему туда? Почему не в Шамбери или Гренобль?

– Думаю, потому, что в Лионе исследования такого рода ведутся на более высоком уровне, и у них есть новейшее оборудование для самых разных анализов. Ученые, которые прилетали сюда, все сфотографировали, так что, поехав в Лион, вы сможете узнать подробности.

Голос Марка порождал под сводами пещеры странные отзвуки, и Люси мерещилось, будто они движутся к тесному склепу, чтобы, взломав его, добраться до древней тайны, похороненной во льдах, в самом сердце горы. Желтоватые лучи плясали по складчатым стенам, почва перестала быть скользкой, зубья кошек при контакте с ней зловеще позвякивали. Уверенность, с которой Люси прилетела сюда, словно испарилась. Куда ее понесло, к каким чертям, в какую преисподнюю? Может быть, если заговорить, обстановка станет менее гнетущей?

– То ли я не помню, то ли скорее не знала, что кроманьонцы и неандертальцы жили вместе…

– Да, жили вместе несколько тысяч лет. Потом неандертальцы с лица Земли исчезли, а Homo sapiens продолжал развиваться. Из-за чего конкретно вымерли неандертальцы, неизвестно, хотя несколько версий существует. Особенно популярна гипотеза о том, что все дело в похолодании, к которому неандертальцы так и не смогли приспособиться. Но у Евы были на этот счет свои идеи, она считала, что неандертальцев извели кроманьонцы.

– Как это «извели»? Речь о чем-то типа геноцида?

– Вот именно.

Геноцид… Опять этот термин, обозначающий человеческое безумие! Расследование новое, а сталкивается она с тем же, с чем и год назад. Люси постаралась отогнать нахлынувшие на нее воспоминания и сосредоточиться на сегодняшнем дне.

– Доисторический геноцид… Неужели такое могло быть?

– Гипотеза, которая имеет право на существование наравне с другими. Ева считала, что кроманьонец был крупнее, сильнее, агрессивнее неандертальца. А те, кто сильнее, намного лучше воспроизводятся, потому как при любом удобном случае убирают со своего пути соперников.

Люси не ответила. Она вспомнила о детенышах песчаных акул, пожирающих своих более слабых братьев, об этом внутриутробном состязании, конечная цель которого – распространить свои гены для умножения себе подобных. Потом ей вспомнился свойственный большинству людей врожденный страх перед змеями, пауками. Откуда берутся могучие инстинкты, делающие одних хищниками, других – хранителями, собирателями? Неужели они записаны в наших генах и передаются по наследству от прежних поколений?

Они осторожно обогнули кучку черной золы, готовую, казалось, разлететься во все стороны от малейшего ветерка. Следы древнего как мир огня. Люси представила себе почти обезьяньи лица в рыжеватых отблесках, закутанные в шкуры тела с острым запахом зверя. Вот они собрались вместе, вот сели поближе к огню… Она будто слышала их гортанные крики, видела капли пота на крепких кряжистых телах, уродливые тени, протянувшиеся по стенам пещеры. Ей стало жутко, она оглянулась, замерла на месте. Полупрозрачная ледяная стена исчезла, равно как и малейшие признаки дневного света. Прыжок в доисторические времена. Тут все по-настоящему. Ее воображение работало на полную катушку, подсказывая самые невероятные ходы. А если вдруг громадная лавина, и они с Марком окажутся засыпанными здесь, в пещере? А если ей не суждено больше никогда увидеть свою девочку? А если…

Люси бросилась вперед, нагоняя спутника, который ушел уже довольно далеко. Ей необходимо было заговорить, ей необходимо было снять напряжение.

– Марк, простите, ведь эти люди изо льда… они ведь больше не здесь?

– Разумеется, нет.

– Тогда зачем мы сюда пришли? И зачем Ева Лутц поднималась в горы, зная заранее, что тут ничего нет?

Проводник оглянулся и посмотрел ей прямо в глаза. Изо рта у него вылетали маленькие облачка пара.

– Затем, что кое-что здесь все-таки имеется.

Люси почувствовала, как сжимается горло, как стынет в жилах кровь. Голова у нее слегка закружилась. Такие усилия, такая высота, замкнутое пространство… Еще минут десять, и страх перед этим замкнутым пространством убьет ее. В ушах звучали крики Клары. Клара, Клара, Клара… Мамы там не было, мамы не было рядом. Она судорожно вздохнула, оперлась на стену. У нее оставалось единственное желание: увидеть Жюльетту, прижать ее к себе. Марк заметил, что со спутницей творится неладное.

– Вы как?

– Ничего-ничего… все в порядке… пойдемте дальше…

Наконец они добрались до самого конца пещеры. Круглое помещение, завершающееся подобием купола. Проводник поднес факел к стене.

Глаза Люси едва не выскочили из орбит.

Она увидела десятки рук, изображений рук – грубых, толстых, ужасных, обведенных красной краской или охрой. Марк подошел к одному из изображений и наложил на него собственную ладонь.

– Вот что сделала Ева, как только сюда попала.

– Ага… все руки – правые, да? Много-много правых рук…

– Вот именно. Доисторические люди прислоняли свою правую руку к стене и выдували краску из трубки, которую держали в левой, ведущей, направляющей руке. То есть они были левшами…

Люси, обхватив себя руками, чтобы согреться, и стараясь дышать через шарф, рассматривала рисунки на стене. Она представила себе этих людей каменного века – первобытных, диких, но уже стремившихся запечатлеть свои умения, показать культуру своего племени, оставить следы своего существования. Коллективная память, которой десятки тысяч лет.

– Ева сделала несколько снимков, и это открытие было для нее… ну, как закуска, если можно так сказать. То, что ее заинтересовало по-настоящему, находится позади вас. На другой стене.

Люси быстро обернулась и увидела нечто невообразимое.

На многоцветной фреске было изображено стадо туров. Дюжина скачущих животных, красных, желтых, черных, – казалось, они убегают от невидимого охотника. Четкие, точные линии, проработанная композиция, ничего общего с той примитивностью, часто приписываемой искусству доисторического человека.

Вот только все туры были нарисованы вверх ногами.

Как пейзаж в камере Грегори Царно.

Потрясенная увиденным, Люси подошла поближе, провела пальцами по гладкой поверхности стены. Эти первобытные существа показались ей вдруг совсем близкими. Как будто шепнули ей что-то на ухо.

– Когда, вы сказали, была открыта эта пещера?

– В разгар лыжного сезона. В январе нынешнего года. А забавные эти рисунки вверх ногами, да? Не понимаю, откуда у кроманьонца или неандертальца – под и пойми, кто тут рисовал, – могла взяться подобная ясность сознания? И главное, с чего он вдруг нарисовал все вверх тормашками? С какой целью?

Люси напряженно думала. Пещеру открыли в январе 2010 года. Грегори Царно посадили за решетку в сентябре 2009-го. И если верить психиатру, он уже тогда рисовал эти свои картинки шиворот-навыворот. Стало быть, он никак не мог знать о существовании этой фрески.

Надо признать очевидное. У двух человек, живших с разницей в тридцать тысяч лет, имелись одинаковые симптомы. И оба, по-видимому, были левшами.

Необычный случай, ничего подобного в литературе по неврологии не описано, сказал тюремный психиатр. А Люси столкнулась с этим дважды за два дня. Два случая, разделенные тысячами и тысячами лет.

У Люси возникло ощущение, будто они с Марком осквернили могилу. Что тут произошло, в этой пещере? Эти люди изо льда, они были застигнуты бурей, погибли от холода или им не хватало пищи? Зачем один кроманьонец и целая семья неандертальцев забрались сюда, в глубь горы? Эти существа разной породы жили бок о бок, что бы там ни утверждали ученые сторонники первобытного геноцида? Могли ли у них рождаться общие дети, несмотря на генетические расхождения? Если могли, то нормальные дети или чудовища? Может быть, в наших клетках еще живет капелька неандертальца?

«Вполне возможно, Ева Лутц, увидев эту фреску в каком-нибудь научном журнале, решила посмотреть на нее собственными глазами», – подумала Люси. Вполне возможно, исследовательнице захотелось почувствовать этих существ из другой эры. Понять, как они жили, как действовали, что означали их рисунки.

Какую цепную реакцию в ней включило это открытие? К каким выводам она пришла? И имеет ли все это отношение к ее убийству?

Столько вопросов – и ни одного ответа. Люси обернулась к Марку:

– Больше Ева Лутц ничего вам не рассказывала?

– Нет. Сфотографировала эти рисунки, и мы спустились. Внизу она расплатилась со мной и уехала. Больше я ее не видел.

Люси некоторое время простояла в задумчивости, пытаясь поставить себя на место Евы. Куда Лутц отсюда поехала? Прямо домой, в Париж? Ей хватило того, что она побывала в пещере и сделала несколько снимков? Или любопытство повело ее дальше – в палеонтологическую лабораторию, чтобы встретиться там с доисторическими существами? Кроме всего прочего, Лион ей по пути.

Сомнений нет только в одном: свидание с четырьмя существами из другого времени, которые хранили свои тайны во тьме пещеры, оказалось для Евы роковым, потому что тайны эти не должны были быть открыты.

18

Пятый округ Парижа. Поляна в Ботаническом саду в такие утра волшебно хороша: оранжевый, этот особенный свет, какой увидишь только в конце лета, падает по косой на кроны толстенных столетних кедров и осыпает каплями листву. В конце еще влажных от вчерашнего дождя аллей затерялись те, кто пришел сюда, чтобы побегать, садовники в преддверии холодов начали подстригать кусты. Время, когда здесь появляются толпы парижских школьников, еще не наступило, и потому все вокруг, и в самом парке, и в музеях, спокойно, все склоняет к отдыху.

Шарко и Леваллуа вошли в вестибюль Большой галереи эволюции, расположенной в приземистом старомодном строении. Через стеклянный потолок над ними сюда проникал, заливая три яруса экспозиции вокруг центрального зала, все тот же оранжевый свет. Отсюда, даже не заходя в экспозиционные помещения, можно было увидеть странные скелеты, головы превращенных в чучела жирафов, сотни стендов, на которых нашли приют сотни родов животных. Жизнь, какая она есть, обнаженная, без покровов.

Мадам Жаспар с большой картонной папкой в руках ждала их в приемной. На Клементине были коричневые брюки с застроченными складками и рубашка цвета хаки с карманами – в таком наряде приматолога легко было принять за экскурсовода или за любительницу походов, заблудившуюся в шумной столице.

Полицейские подошли, поздоровались, Шарко от души улыбался.

– Как поживает Шери?

– Ей все еще трудно дается общение, и это понятно: в таком преклонном возрасте нужно много времени, чтобы прийти в себя. Ведь психологов для шимпанзе не существует, – вздохнула Клементина и быстро сменила тему: – А как дела у вас – вы продвинулись?

– Да, немного. Сейчас мы стараемся собрать побольше данных, чтобы, пользуясь выводами, которые напрашиваются сами собой, построить убедительную версию. – Комиссар глянул на папку в руках собеседницы. – И на самом деле я сильно рассчитываю на ваш рассказ о научной работе Евы.

Жак Леваллуа, не принимавший участия в разговоре, похлопал комиссара по плечу:

– Я попробую найти директора или кого-нибудь еще, кто просветит меня насчет ископаемых. Пока!

Жаспар посмотрела вслед молодому полицейскому, перевела взгляд на турникеты.

– Если не возражаете, поговорим в галерее – мне кажется, нет на свете лучшего места, чтобы рассказывать о том, о чем я собираюсь вам рассказать.

Шарко достал было бумажник с намерением идти в кассу, но Клементина протянула ему билет:

– У меня тут кое-какие льготы, галерея в каком-то смысле мой второй дом.

Комиссар поблагодарил. Он больше тридцати лет прожил в Париже и близ Парижа, но ни разу не посетил галереи, как, впрочем, и большинства парижских музеев. Суд, тюрьма, психиатрическая больница – вот его места. Ритм его жизни задает мрачный ряд этих учреждений.

Они миновали барьер и оказались в центральном зале, прошли между представленными в натуральную величину обитателями океанских глубин: акулами, морскими слонами, гигантскими скатами. Самым впечатляющим экспонатом здесь был подвешенный к потолку огромный скелет кита – при взгляде на него становилось ясно, что природа еще хранит великое множество тайн. С помощью какого колдовства были созданы невероятные, размером почти со взрослого человека и весящие не меньше взрослого человека позвонки? Была ли какая-то конечная цель у этой идеально выполненной работы?

Комиссар вслед за Жаспар поднялся по лестнице на второй этаж, целиком отданный обитателям суши. В центре размещались сотни животных, обитающих в джунглях, и казалось, что все они устремились в разные стороны от воображаемого огня – застывшие на бегу буйволы, львы, гиены, антилопы. Пройдя мимо нескольких длинных витрин, Клементина остановилась у стенда с чешуекрылыми бабочками, и Шарко увидел сотни насекомых вроде бы в полете, а на самом деле приколотых к пробковой доске, пронумерованных и предельно точно описанных в этикетке: тип, класс, отряд, подотряд, семейство, вид, род. Рядом с этим стендом стояла банкетка, на которую Жаспар села сама и пригласила сесть спутника, после чего открыла наконец-то свою большую зеленую папку.

– Я хочу отдать вам копию диссертации Евы. Там, на полях, вы найдете мои комментарии.

Каждое слово приматолога казалось взвешенным, речь ее звучала очень серьезно, а лицо было усталым, осунувшимся. Шарко голову бы дал на отсечение, что Клементина ночь напролет читала диссертацию и не спала ни минуты. Рядом с ними стали устраиваться студенты с альбомами в руках, расселись по-турецки и затихли, шурша фломастерами по бумаге. Художники… Наверное, у них сейчас курс рисования с натуры…

Шарко отвернулся от студентов и сосредоточился на разговоре с Жаспар.

– Расскажете, что за открытие сделала Ева Лутц?

Клементина задумалась. Казалось, она ищет слова, наиболее подходящие для такой сложной темы.

– Лутц обнаружила связь между леворукостью и склонностью к насилию.

Насилие.

Слово взорвалось в мозгу комиссара как петарда. Потому что именно это слово было ключевым в его прошлогоднем расследовании, и вот теперь вернулось – как гром среди ясного неба. Потому что он, едва услышав это слово, вспомнил Грегори Царно. Потому что он сразу же подумал и о Сьюдад-Хуаресе, городе крови и огня, городе, где насилие принимало самые ужасные, самые грубые формы. Существует ли связь между этим мексиканским городом и Царно? Что их связывает? Насилие?

Насилие, насилие везде, насилие в любой форме, как странно оно преследует комиссара, приклеилось к нему, будто заразная болезнь.

Клементина вернула его к реальности:

– Для того чтобы вам стала понятна суть ее работы, мне надо сначала познакомить вас с несколькими главными – и необыкновенно интересными – принципами Эволюции. Только постарайтесь слушать меня внимательно.

– Изо всех сил постараюсь, – пообещал Шарко.

Жаспар обвела рукой окружавшее их пространство фантастического музея, кем только не населенное: рыбы, жесткокрылые насекомые, ракообразные, млекопитающие…

– Если все эти виды животных встречаются сейчас на нашей планете, если вот такая маленькая хрупкая стрекозка существует, то существует она только потому, что оказалась лучше приспособлена к жизни на Земле, чем огромный динозавр. Посмотрите на экспонаты галереи, всмотритесь в наросты на коже животных, на форму раковин, на хвосты, на окраску. Все, что вы видите, буквально кричит об одном: это средства адаптации, которые нужны либо для нападения, либо для защиты, либо для маскировки.

Она указала на отдельно стоящую витрину:

– Видите вон там, напротив, двух бабочек? На самом деле это два вида одной и той же бабочки, которая называется березовой пяденицей. Вглядитесь в них как следует. Что-нибудь заметили?

Шарко заинтересовался. Он встал, заложив руки за спину, и подошел к витрине поближе.

– Мне кажется, они совершенно одинаковые, вот только крылья у одной скорее белые с черным узором, а у другой – черные с белым.

– Точно. Так вот, комиссар, в девятнадцатом веке в Англии преобладали светлые пяденицы. Днем эти бабочки были незаметны на стволах берез, и это сохраняло им жизнь. Именно потому, что птицы не видели их, а стало быть, и не ели, бабочек с серо-белой окраской крыльев с темными пятнышками стало большинство. Скажете, черные пяденицы незаметны ночью? Да, так, только ведь ночью и светлые особи не очень заметны – в темноте!

– А что? Логично. То есть лучше было родиться на свет белой пяденицей, чем темной…

– Да. И если бы ничего не произошло, черные пяденицы так бы все и вымерли. Поскольку они оказались хуже приспособлены к окружающей среде, более уязвимы и генетически менее конкурентоспособны, естественный отбор по идее неизбежно отбраковал бы их, исключив из живущих на нашей планете видов.

– Ага, как тех самых хромых уток…

– Совершенно верно. Однако шло время, и энтомологи заметили, что светлые березовые пяденицы встречаются все реже и реже, зато темных становится все больше. И за сто лет картина полностью переменилась: в наши дни превалируют черные бабочки.

Жаспар тоже поднялась, подошла к Шарко, встала рядом с ним. Комиссар, глядя на ее отражение в витрине, заметил, как заблестели глаза приматолога.

– Ну, скажите теперь, почему же принципы естественного отбора так изменились?

– Надеюсь, вы мне это скажете.

– На естественный отбор повлиял человек! Индустриальная эра принесла в Англию проблемы, связанные с загрязнением воздуха. В лесах вокруг промышленных городов стволы берез чернели от копоти, с них исчезали лишайники. В подобных условиях светлым бабочкам было все труднее и труднее выживать, их окраска переставала быть покровительственной, а вот темная, черная такой становилась. Перед вами типичный пример влияния деятельности человека на естественный отбор: если сейчас темные пяденицы оказались лучше приспособленными к окружающей среде, если они могут свободно размножаться, и их стало неизмеримо больше, чем светлых, – «виноват» в этом только человек.

– Вы хотите сказать, что индустриализация, человек способны менять выбор природы? И даже, получается, имеют по сравнению с естественным отбором какие-то преимущества?

– Да, совершенно верно, причем добавлю: положение становится все хуже и хуже. Впервые со времен появления на Земле человека эволюция, основанная на том, что наследственная информация передается от одного поколения другому многими тысячами генов, уступает в скорости эволюции, которую определяют культура и индустриализация. Мы шагаем вперед быстрее, чем природа. Как вы думаете, почему сейчас так часто ставят диагноз «аллергия», хотя лет пятьдесят назад ни о чем таком и речи не было? Да потому только, что иммунитет, этот богатырь, защищавший нас десятками тысячелетий, ничего больше не может и сам еле дышит из-за обилия вакцин, антибиотиков и других лекарств, которыми нас пичкают ежедневно. Ну и если обозначить процесс схематически, очень грубо, потому что иммунитет ведь, не обладая разумом, ничего не может делать сознательно, – он создает аллергии. Просто для того, чтобы хоть как-то сработать, хоть как-то обозначить, что он есть, и сохранить свою эффективность на случай атаки какого-нибудь неизвестного доселе вируса.

Она кивнула в сторону демографической кривой, показывающей рост населения с течением времени. Ближе к началу – тысячи человек, спустя несколько веков – миллиарды и миллиарды. Человечество, казалось, распространяется по планете подобно вирусу. У Шарко холодок пробежал по спине.

– И еще одно очень важное положение, о котором вам надо помнить: всякое человеческое существо, живущее сегодня, есть продукт эволюции. В чистом виде. Вы сами – существо, до невероятной степени адаптированное к окружающей среде, так же как я, так же как африканец в своей хижине, в самой глуши, пусть даже он живет в самых что ни на есть первобытных условиях.

– Что-то мне кажется, я не так уж хорошо адаптирован…

– Тем не менее это так, уверяю вас. Если вы сегодня живете на земле, то только потому, что ни один из ваших предков не умер, прежде чем оставить потомство, и так – с начала времен. Больше двадцати тысяч поколений, комиссар, сеяли свои зернышки, пока дело дошло до вас.

Шарко смотрел на все это разнообразие форм, оттенков, размеров. Он оказался внутри круга, где матушка Природа проявляет свое могущество, и хочешь не хочешь, а смиришься, призна́ешь себя побежденным. Мало-помалу полицейскому становились яснее цели и задачи, с которыми сталкиваются некоторые биологи: им позарез надо понять все «как» и «почему» живой жизни – так же, как ему самому необходимо бывает проникнуть в сознание убийцы.

А Жаспар, чувствовавшая себя в своей теме как рыба в воде, продолжала уже с горячностью:

– Ваши предки переживали войны, голод, природные катаклизмы, чуму, наводнения, чтобы иметь возможность произвести на свет дитя, и дети эти, вырастая, сами начинали распространять свои уникальные гены, – так вот и шло до вас. Отдаете ли вы себе отчет в том, какую невидимую битву вели наши с вами минувшие поколения, чтобы мы с вами могли сегодня вот так вот спокойно беседовать? И так ведь – с каждым из семи миллиардов человек, населяющих нашу планету. Да, мы существа, адаптированные до невероятной степени!

Здесь, в Галерее эволюции, ее слова звучали по-особому. Полицейский чувствовал, что они растрогали его, взволновали. Он подумал о своей погибшей дочери Элоизе, сбитой автомобилем. Его кровь, его гены, все эти тысячелетние усилия его предков в одну минуту оказались сведены на нет, его линия внезапно оборвалась. Он умрет, и после него никого не останется, река его жизни остановится, не потечет дальше. Неужели он – ошибка природы, ее оплошность, неприспособленное существо, результат ее бессилия или истощения, тот, кого она сама, или случай, или совпадение сочли нужным выбросить на помойку?

Повода для этого не было, но он попытался придраться к словам Клементины, чтобы вернуться к расследованию. Только вкус крови, запах охоты и могли его успокоить, вынудить забыть об остальном.

– Ну и зачем вы все это рассказываете, Клементина? К чему ведете?

– К научной работе Евы. Если существует леворукость, этому должна быть причина, точно так же, как есть причина, по которой пяденицы бывают светлые и темные. И студентка нашла эту причину. То, что навело девочку на след, было с самого начала на фотографии, висевшей на стене ее комнаты. Речь о виде спорта, которым она сильно увлекалась, – о фехтовании. Мы часто не замечаем очевидного, того, что прямо перед глазами.

Комиссар вспомнил снимок в рамке, который снял со стены во время обыска у Лутц. Две вооруженные фурии, обменивающиеся уколами рапир. Рапиры у обеих в левой руке. Левши… Жаспар тем временем двинулась вперед – в направлении арктического раздела экспозиции. Животные с белым мехом, спасающим их от мороза и позволяющим оставаться незаметными на льду, млекопитающие с толстым слоем жира под кожей… Любой экспонат свидетельствует об адаптации к окружающей среде.

– Ева Лутц составила очень точные статистические таблицы. В ее работе можно найти множество ссылок на разные источники информации, все датировано. Оказывается, в тех видах спорта, где состязание сводится к единоборству в том или ином виде, почти пятьдесят процентов спортсменов – левши. Будь то бокс, фехтование или дзюдо. При этом чем дальше по условиям соревнования находятся друг от друга противники, тем этот процент меньше. Соотношение остается верным, скажем, для пинг-понга, а вот для тенниса или командных игр оно уже совсем другое.

Жаспар открыла папку, перевернула несколько страниц и остановилась на той, где была фотография отпечатков рук на стене пещеры.

– Опираясь на эти данные, Ева попыталась проследить, как было с леворукостью в течение веков. И обнаружила при этом, что бо́льшая часть наскальных рисунков и фресок, датированных палеолитом или неолитом, выполнена левшами. Из этого следует, что среди первобытных людей левшей было куда больше, чем сейчас, и что с ходом эволюции левши должны были постепенно исчезнуть, как чуть не исчезла черная березовая пяденица.

Клементина продолжала листать диссертацию Лутц, пока не добралась до следующих снимков.

– Затем Ева обратилась в музеи и арх ивы и сделала там копии большого количества документов, датированных отдаленными от нас эпохами. Особенно она интересовалась готами, викингами и монголами, то есть народами, славившимися своей жестокостью. И вот – посмотрите на фотографии их оружия, их орудий. Лутц обращала внимание главным образом на форму этих предметов, на направление вращения сверла в материале, на следы зубов, оставленные, например, на деревянных ложках: они будут разными у едока, который держит ложку в правой руке, и у того, кто в левой. – Она показала пальцем на характерные следы. – Изучая музейные и архивные коллекции, девушка сумела выяснить соотношение левшей и правшей у этих свирепых народов, причем оказалось, что среди них левшей больше, чем у других племен и народов, живших в ту же эпоху. Ева проделала титаническую работу, она перелопатила кучу документов, встретилась с множеством людей, она была неутомима в поиске и очень умна. Кто кроме нее мог увидеть подобное и кто бы стал рыть сразу в стольких направлениях? Наверное, у нее не оставалось времени на сон, и я теперь понимаю, почему она почти порвала отношения со своим научным руководителем. Она стояла на пороге выдающегося, грандиознейшего открытия в эволюционной биологии.

Шарко протянул руку, и Жаспар передала ему несколько ксерокопий. Он всматривался в графики, цифры, фотографии, а Клементина, по мере того как он переворачивал страницы, комментировала:

– Сейчас вы смотрите большой раздел диссертации Евы, относящийся к нашим дням. То, как эта совсем юная девочка рассматривает современное общество, тоже необычайно интересно. Она обнаружила место, где за последние пятьдесят лет произошло огромное количество убийств, и ее выводы основаны на материале, полученном из мексиканского города, который считается одним из самых опасных в мире. Это Сьюдад-Хуарес. Не знаю, каким образом она добыла оттуда информацию, но впечатление такое, будто она добралась непосредственно до протоколов мексиканской полиции.

Шарко ахнул и невольно прикрыл рот рукой: завеса над одной из тайн приоткрывалась, путешествие Лутц в Мексику, кажется, нашло свое объяснение.

– Да, так, наверное, и было, потому что Ева летала туда за неделю до прихода в ваш центр, – сказал он приматологу. – Мы нашли ее имя в списках пассажиров.

Пораженная Жаспар несколько секунд не находила слов.

– Господи, лететь в такую даль, чтобы получить информацию! Нет, Ева была совершенно необыкновенной!

– А что она искала в протоколах полиции? Наверное, тоже левшей?

– Вот именно! Она хотела узнать, каков процент левшей среди крайне жестоких преступников, проживавших в столь опасном для жизни месте. Соизмерима ли пропорция с той, что наблюдалась во времена варваров? Соответствует ли она той, которая характерна для нашей цивилизации в целом, предполагающей, что на десять правшей приходится один левша?

Шарко просматривал страницу за страницей, окидывая вопросительным взглядом колонки цифр, потом вдруг остановил собеседницу, когда та собралась было продолжить объяснения:

– Сначала скажите мне, пожалуйста, вот что. Эти спортсмены, эти доисторические люди, эти варвары… Допустим, левшей среди них намного больше, чем правшей, допустим, пропорция выше средней, ну и что? Вы говорили о связи леворукости со склонностью к насилию. Где и каким образом она проявляется, эта связь?

В одной из витрин, мимо которых они шли, под стеклом лежали книги – научные труды Ламарка и Дарвина. «Происхождение видов» было раскрыто. Первое или одно из первых изданий. Пожелтевшая бумага, старинный шрифт, Жаспар застыла в восхищении, но, погладив витрину, все-таки обернулась к собеседнику:

– Ева обнаружила и доказала, что левше в тех сообществах людей, где все решалось борьбой, приходилось легче, чем правше, то есть леворукость там была завидным преимуществом и помогала выжить.

Жаспар помолчала, чтобы комиссар успел переварить информацию, затем продолжила:

– По ее высказанному в диссертации мнению, левши и существуют-то сейчас только потому, что лучше сражаются, и потому, что, умея нападать с неожиданной стороны, обладают стратегическим преимуществом в битве. Представьте себе поединок между правшой и левшой. Левша привык иметь дело с правшами, а правшу, как правило, выбивает из равновесия уже сама возможность противника использовать левую руку или левую ногу в качестве ведущей, правша не ждет удара с той стороны, с которой левша наносит ему этот удар, и именно благодаря тому, что удары слева не так многочисленны и не так известны, как удары справа, левша и побеждает.

Жаспар показала комиссару рисунок, на котором двое мужчин стояли лицом к лицу, и у каждого в руке была шпага.

– Вот, например, эта репродукция средневековой гравюры. Или возьмем восемнадцатый век: герцог Ришелье, узнав накануне дуэли, что один из его противников левша, заволновался: «Черт побери, первым будет левша, у меня очень мало шансов!»

Она перелистнула несколько страниц и остановилась на странице с изображением злобной физиономии викинга.

– Поскольку левши побеждали своих соперников, у них появлялось больше возможностей подняться вверх по иерархической лестнице, им было легче завоевывать женщин, они быстрее обзаводились потомством и распространяли таким образом свои гены. Основываясь на всем этом, эволюция начнет благоприятствовать удачной асимметрии, и в конце концов «леворукий» характер станет передаваться по наследству.

– Вы имеете в виду – посредством ДНК?

– Ну да, конечно. Это может показаться чересчур простым, но ведь именно так действует природа: она отбирает то, что благоприятно для распространения генов, и передает дальше, а оставшееся невостребованным уничтожает. Разумеется, это не происходит за несколько лет: для того чтобы информация оказалась вписана в ДНК, требуются чаще всего века.

Шарко попытался обобщить услышанное:

– То есть, по-вашему, выходит, чем больше левшей в некоем сообществе, тем большей жестокостью оно отличается?

– Да, Ева предположила – и доказала – существование именно такого эволюционного феномена. «Леворукий» характер распространяется с помощью ДНК в сообществах, где проявляется максимум насилия, и постепенно исчезает в других, уступая место «праворукому».

– У меня были знакомые левши. Они не занимались спортивными единоборствами, не были жестокими и не имели ни малейшей склонности к насилию. Так почему же, если природа, как вы говорите, исключает все бесполезное, они не родились правшами, как большинство людей?

– Из-за генетической памяти. Совершенно ясно, что каким-то их предкам в связи с какими-то обстоятельствами было выгоднее оставаться левшами. Может быть, им приходилось сражаться, они были рыцарями или завоевателями… «Леворукий» характер продолжает передаваться с генами, но в современном обществе левшей с каждым поколением становится меньше, поскольку теперь, если говорить о выживании, никаких преимуществ у них уже нет. И в конце концов, по-видимому, их не останется вовсе, как не осталось белых березовых пядениц…

Клементина глянула на папку с диссертацией.

– Именно по этой причине Ева и не обнаружила в криминальном мексиканском городе большего количества левшей, чем в других местах. Совершенно ясно, что она была страшно разочарована таким результатом, но что ж поделаешь, тут все подчинено строгой логике: в нашем мире, в котором, чтобы убить, достаточно нажать на спусковой крючок пистолета, нет нужды быть левшой. Поскольку речь не о единоборстве двух тел – преимущества леворукости сводятся на нет. Ну и, стало быть, наступит время, когда генофонд популяции левшей истощится и на Земле не останется ни одного левши, сколько бы на ней ни осталось жестокости.

Некоторое время Шарко молчал, размышляя над полученной информацией. Культура изменяет окружающую среду, а та, в свою очередь, влияет на естественный отбор, цель которого – обеспечить выживание самых жизнеспособных. Подумав, он снова перешел к вопросам:

– Через неделю после путешествия в Мексику Ева отправилась в Бразилию, конкретно – в Манаус, столицу штата Амазонас. Есть ли в ее диссертации хоть что-нибудь об этой поездке?

Жаспар удивилась:

– В Бразилию?! Нет, там даже намека нет на поездку в эту страну. Никаких данных, никакой статистики по Бразилии. А что, Манаус такой же криминальный город, как Сьюдад-Хуарес?

– Да нет, не более криминальный, чем любой другой. Но ведь после почти что неудачи в Мексике Ева должна была продолжать поиски и набирать, уточнять информацию. Скажите, а говорится ли в работе Лутц об исследованиях, которые она вела во французских тюрьмах? Или хотя бы об одном из заключенных, некоем Грегори Царно?

– И на это отвечу – нет. Там нет ничего ни о тюрьмах, ни о Царно.

Шарко положил листок к остальным. Ему не очень верилось, что в диссертации не говорится ни о полете в Бразилию, ни о Царно, ни о посещениях тюрем: если так, получается, что после Манауса Лутц совсем отошла от темы диссертации, а почему? Комиссар попробовал копнуть глубже:

– В тюрьмы Ева ездила днем – в то самое время, когда по распорядку дня в центре должна была работать там. Именно по этой причине она и попросила разрешения приходить к семнадцати часам: так легче было скрыть разъезды по пенитенциарным учреждениям, где она расспрашивала арестантов, откуда привозила их фотографии. Скажите, мадам Жаспар, вы ведь хорошо знали Еву, вы прочитали материалы диссертации, может быть, вам понятно, почему из всех заключенных она встречалась только с молодыми крепкими левшами, совершившими убийства с особой жестокостью?

Клементина на минутку задумалась.

– Хм… Думаю, на этот раз ее поступки были продиктованы прямо противоположным, если сравнивать с полетом в Мексику, желанием. В Сьюдад-Хуаресе она хотела найти за преступлениями левшей, в тюрьмах искала преступления, на которые людей толкнула леворукость. Видимо, она рассуждала примерно так. Первое: не может ли оказаться, что у отдельно взятой личности, живущей в цивилизованных условиях, леворукость и жестокость связаны между собой? Второе: есть ли у жестоких левшей какие-то общие черты? И третье: был ли у этих левшей, затерянных в праворуком мире, хоть какой-то смысл жизни, а если был, то в чем? Простите, но больше никаких стимулов для поездок девочки в тюрьмы я не вижу.

«Да уж, не особенно она меня просветила», – подумал Шарко. Заметив в этот самый момент Леваллуа, поспешно поднимавшегося по лестнице, он задал приматологу последний вопрос:

– Есть еще что-нибудь, что мне обязательно надо знать о диссертации Евы?

– Не думаю. Но вы могли бы прочесть ее работу, как в интересах дела, так и для расширения кругозора – за исключением математических моделей и нескольких сложных формул, там все должно быть понятно. Ева написала истинно новаторскую диссертацию. Диссертацию, которая, безусловно, наделала бы шуму в научных кругах. Да и наделает, если все-таки выйдет в свет.

На верхней ступеньке молодой полицейский остановился, чтобы перевести дыхание, огляделся, увидел комиссара, помахал ему рукой, после чего уставился на огромный плакат, где разъяснялись способы воздействия вирусов на организм.

Шарко тепло простился с Клементиной, но сказал напоследок:

– Надеюсь, вы понимаете, что, пока идет следствие, надо держать язык за зубами?

– Можете не беспокоиться. Пожалуйста, держите меня в курсе вашего расследования, комиссар. Вы можете звонить как угодно поздно, даже ночью – я очень мало сплю. Мне хотелось бы и самой получше во всем разобраться, и вам помочь по мере возможности. Всего хорошего, а я поброжу тут еще немножко.

– Всего хорошего. Обязательно вам позвоню.

Жаспар мягко улыбнулась комиссару, пожала ему руку и ушла. Шарко, проводив ее взглядом, двинулся к коллеге.

– Ну и что там с ископаемыми?

– Я до них не добрался по той простой причине, что в этой коллекции нет ископаемых шимпанзе нужной нам эпохи.

– То есть мы остались ни с чем?

– Наоборот, у нас появился отличный след. Директор галереи сказал, что завтра в аукционном доме Друо открывается выставка, посвященная минералам и окаменелостям, и что эта выставка закроется только через неделю. И что на следующий четверг назначены торги: будут продаваться скелеты млекопитающих, живших много тысяч лет назад. И что среди лотов обязательно будут обезьяны. Больше того, мне известно даже, какой аукционер займется четверговыми торгами. Его можно будет найти сегодня в девять вечера на авеню Монтеня, где состоятся другие торги.

– А прямо сейчас мы можем с ним встретиться?

– Сколько ни звоню в аукционный дом, никто не берет трубку. Говорят, этот аукционер приходит перед началом торгов – как минимум за полчаса.

Шарко направился к лестнице.

– В таком случае – кто знает, чем для нас обернется сегодняшний вечер.

– М-да… у меня было что-то вроде предчувствия…

– Ты у же на этой неделе много чего напредчувствовал, может, не стоит этим злоупотреблять, а?

Когда они вышли из галереи, Шарко сунул папку с диссертацией студентки в руки спутника:

– Можешь положить ко мне на стол? Хочу все-таки и сам глянуть, что там написано.

Он свернул влево и пошел по направлению к садам.

– Скутер с другой стороны, Франк, – напомнил Леваллуа.

Комиссар обернулся:

– Я помню, но хочу пройтись пешком и заодно завернуть к парикмахеру. Ну и потом, я вроде бы хорошо разобрался в принципах эволюции. Ноги, они, скорее всего, созданы для того, чтобы мы ходили. Так что, постоянно передвигаясь в машине или другом транспорте, мы рискуем в конце концов остаться без них.

19

Люси снова отправилась в путь после полудня. Симпатичный итальянец, владелец «Десяти сурков», приготовил для нее на прощание замечательно вкусное ризотто, и теперь ей казалось, что продержаться до вечера она сумеет. Ее ничуть не тяготило длительное сидение за рулем. А вот спуск с ледника сопровождался дикими болями, икры свело такой судорогой, что добрых пять минут она просто не могла двинуться с места, но при этом чувствовала, что не зря туда поднималась, ведь именно там она напала на след чего-то, какой-то доисторической странности, и от этого внутри сладко задрожало и дрожит до сих пор.

Горная дорога, выходя из ущелий, становилась шире, потом Альпы отодвинулись на задний план, уступив место долинам, полям, разбитым на склонах, бурным речкам. А на закате показался Лион – черной скалой среди искрящихся вод. Город вечного кипения, необузданный, порывистый. Рабочие и служащие возвращались домой, шоссе было забито машинами. Жизнь тут строго расписана, у каждого, когда он наконец-то окажется дома, будет пара часов на жену, детей, Интернет, прежде чем он отправится в постель, думая уже о завтрашнем дне.

Люси набралась терпения: ждать, пока вереница автомобилей сдвинется с места, судя по всему, предстояло долго, и, воспользовавшись вынужденной паузой, она позвонила матери. Жюльетта в это время должна была находиться на уроке музыки, девочка уже второй год занималась сольфеджио, и Люси попросила мать, чтобы та поцеловала за нее дочку и передала, что мама ее очень любит. А все ли в порядке с Кларком? О себе она сказала лишь, что надо было разобраться со старыми проблемами, и быстро отключилась. Пробка рассосалась только через полчаса, и Люси добралась наконец до седьмого округа Лиона.

Когда она подъезжала, снова запищал мобильник – опять эсэмэска от Шарко и опять с вопросом о том, как у нее дела. По меньшей мере четвертый раз за время пути. Слегка раздражившись, она быстро ответила, что все-в-порядке-поиски-продолжаются.

Обогнув знаменитый «Стад де Жерлан», где уже собирались болельщики, размахивавшие флажками с логотипами любимых команд, Люси сообразила, что сегодня среда, а значит, предстоит матч между командами первой лиги, и что ближайшие бары, равно как и улицы, будут брать приступом. Она отыскала местечко на авеню Тони Гарнье, неподалеку от лионской Высшей школы, и поставила там машину. Слева от нее в месте слияния Роны с Соной высился Прескиль. Убегающие в перспективу улицы с красивыми зданиями кишели студентами.

Еще из машины Люси дозвонилась до секретариата Европейского института функциональной геномики и, снова представившись сотрудником уголовного розыска, договорилась о встрече с Арно Фекампом, одним из специалистов НЦНИ[15], исследовавших найденные в альпийских льдах мумии. Ученый работал на единственном в Европе палеонтологическом испытательном стенде «Пальжен», специализировавшемся на анализах ДНК ископаемых объектов. Когда ему передали трубку, он подтвердил то, о чем Люси догадывалась и сама: Ева Лутц приходила в лабораторию десять дней назад. Дальше Люси двинулась пешком и довольно скоро оказалась у цели. Внушительное четырехэтажное здание из бетона и стекла населяли ученые, специализировавшиеся в науках о живом: биологии, молекулярном филогенезе, проблемах постнатального развития… Скульптура справа от входа – двойная красно-синяя спираль высотой в несколько метров – символизировала структуру ДНК. Люси сразу вспомнила уроки биологии в выпускном классе и даже названия четырех ступенек этой гигантской винтовой лестницы, обозначаемых буквами Г, А, Т и Ц: гуанин, аденин, тимин, цитозин. Четыре ступеньки, общие для всех живых существ, четыре нуклеотида, запутанные комбинации которых образуют гены и хромосомы, а те передают нам пол, цвет глаз, наследственные заболевания. На постаменте странной конструкции Люси прочитала надпись: «Миллионы лет ДНК скрывается в наших клетках. Мы сейчас ее разматываем».

Все здесь было чистенькое, новенькое, в идеальном состоянии, и Люси подумала, что так могла бы выглядеть декорация научно-фантастического фильма, в котором все персонажи – роботы. Арно Фекамп, к счастью, оказался вполне живым, вполне упитанным (во всяком случае, халат на нем выглядел тесным), ростом поменьше Люси, с огненно-рыжими, очень коротко подстриженными волосами. Круглое гладкое лицо, только на лбу морщинки. Пухлые руки в рыжих веснушках. Сколько ему лет, понять было трудно, но Люси решила, что где-то в районе сорока.

– Амели Куртуа?

– Да, это я.

Ученый пожал Люси руку.

– Моя начальница на совещании, так что я сам с вами поговорю. Если я правильно понял, вы собираете сведения о студентке, которая недавно к нам приезжала?

Пока они поднимались на ультрасовременном лифте, где этажи объявлял приятный женский голос, Люси объяснила Фекампу, зачем приехала, подробнее. Рассказала об убийстве Евы Лутц, о том, что прежде чем появиться здесь, девушка поднималась на ледник… Фекамп разволновался. Его толстые красные щеки подрагивали в такт движению лифта.

– Всей душой надеюсь, что вы найдете убийцу. Я почти не знал эту девушку, но никто не имеет права делать такое!

– Да, мы тоже на это надеемся.

– Я часто смотрю сериалы по телевизору – старые, знаете, про Мегрэ и все такое. Если этим делом занимаются на набережной Орфевр, значит, дело очень серьезное.

– Да, так и есть.

Люси сознательно держалась строго, отвечала уклончиво: ей не хотелось говорить лишнего, впрочем, она и сама знала немногое, но главное – на сегодняшний день она была таким же полицейским, как ее собеседник.

– Расскажите мне о Еве Лутц.

– Как и большинство исследователей и студентов, изучающих эволюцию жизни, она приехала сюда, чтобы увидеть знаменитых людей изо льда, сфотографировать их и кое-что записать.

– Она назвала тему своей работы?

– Точно – нет, но думаю, она занималась неандертальцами. Классическая тема. Боюсь, не смогу вам ничего больше рассказать об этой девушке. К сожалению.

Похоже, и здесь, скрывая истинную цель своего визита, Ева прикрылась интересом к неандертальскому человеку. «Осторожная девушка, – подумала Люси, – и умевшая не привлекать к себе внимания». Открылась дверь в длинный коридор с синеватым линолеумом на полу, запахло дезинфекцией.

– Если хотите, мы можем пройти в кабинет моей начальницы – там удобнее будет разговаривать.

– Было бы обидно побывать здесь и хотя бы одним глазком не посмотреть на людей изо льда. Нет, правда, мне бы очень хотелось знать, как выглядят те, кого можно считать нашими предками.

Фекамп несколько секунд поколебался, потом на лице его мелькнула мимолетная улыбка. Зубы у толстячка были необычайно белые и широкие.

– Да, вы правы, грех не воспользоваться такой возможностью. Не каждый ведь день выпадает шанс очутиться лицом к лицу с теми, кто жил тридцать тысяч лет назад.

Они зашли в гардеробную, где были сложены стопками упаковки со стерильными костюмами. Фекамп выбрал одну и протянул Люси:

– Наденьте, думаю, размер вам подойдет. Мы сейчас отправимся в отдел с белыми залами и стеклянными перегородками. Площадь отдела – больше ста квадратных метров, воздух у нас постоянно прогоняют через пять фильтров, температуру поддерживают круглосуточно на уровне двадцати двух градусов, а все помещение несколько раз в день моют хлоркой.

Люси повиновалась. Желая окончательно убедить ученого, что перед ним полицейский, она вынула из кармана куртки пистолет.

– Я могу взять его с собой? Нам не надо будет проходить через рамки с металлоискателем или еще какие-то в этом роде?

Ученый сглотнул слюну, не спуская глаз с оружия.

– Нет-нет, пойдемте. Скажите, ваш пистолет заряжен?

– А вы как думаете?

Люси сунула оружие в задний карман джинсов, отправила следом за ним мобильник.

– Идеальное изобретение для вашей работы, – вздохнул Фекамп. – А я ненавижу мобильные телефоны: нам неизбежно придется расплачиваться за то, что не ждем милостей от природы, а берем их, и меняем свое поведение в угоду таким вот дьявольским штучкам.

«Вот тебе еще один урок!» – подумала Люси. Не ответив, она принялась облачаться в костюм, бахилы, резиновые перчатки, маску, шапочку, в каких оперируют хирурги.

– Что такое палеогенетика? Чем конкретно вы занимаетесь?

Фекампу, похоже, до чертиков надоели эти переодевания, но движения его были точны, выверенны – еще бы, когда каждый день по многу раз делаешь одно и то же, заметила про себя Люси.

– Мы исследуем геномы биоразнообразия минувших времен, то есть занимаемся детальной картографией генов древней ДНК, добытой из ископаемых, возраст которых иногда составляет сотни миллионов лет. Благодаря тому что органические части костей и зубов сохраняются многие века, мы можем перескочить через время и разобраться в происхождении родов и видов, в их связи между собой, в их преемственности. Хотите конкретный пример? Всегда считалось, что причиной смерти египетского фараона Тутанхамона был несчастный случай, и только палеогенетикам удалось установить, что он был инфицирован паразитом plasmodium falciparum, вызывающим смертельные формы малярии, а попутно выяснить, что у фараона было несколько генетических отклонений, выражавшихся в болезни костей и косолапости. Мало того, ДНК Тутанхамона пролила свет и на его происхождение: он оказался вовсе не сыном Нефертити, а сыном родной сестры своего отца, Эхнатона, то есть продуктом инцеста.

– Думаю, эта информация порадовала бы «Вуаси»… Если я правильно поняла, ваша техника и ваши методы вскоре способны будут возродить динозавров, верно? Извлечь эту пресловутую ДНК из костей или скорлупок окаменевших яиц, клонировать и – готово?

– Ох, нет! Мы еще чрезвычайно далеки от подобного, ведь чаще всего ДНК поступает к нам в крайне малых количествах и в очень плохом состоянии. А как можно сложить пазл из тысячи кусочков, если недостает девятисот девяноста? И всякий раз, как мы приступаем к новому исследованию, нам приходится преодолевать длинную полосу препятствий. Правда, с людьми изо льда нам невероятно повезло: все тела прекрасно сохранились, куда лучше, чем египетские мумии или знаменитый Эци, найденный в 1991 году в Тирольских Альпах. Поскольку пещера, в которой нашли наших людей, была закупорена, туда почти не поступал кислород, бактерии не могли размножаться, ну и от непогоды и климатических изменений они тоже были защищены. Разумеется, ДНК – вещь стабильная, но ведь не вечная. Ее разрушение начинается сразу же после смерти особи. Она распадается на фрагменты, и некоторые из букв, несущих в себе генетическую информацию, мало-помалу перестают читаться.

– Те самые Г, А, Т и Ц?

– Да-да, те самые. Ступеньки лестницы рушатся. Скажем, последовательность ТГААЦА, расположенная на одном из витков спирали ДНК, может из-за повреждения быстро превратиться в ТГГАЦА, что меняет и сам генетический код, и его интерпретацию. В языке ведь точно так же: поменяйте местами буквы – и перед вами окажется совершенно другое слово, например, вместо «ласка» – «скала», а вместо «верность» – «ревность». В неблагоприятных условиях десяти тысяч лет достаточно, чтобы полностью разрушилась последняя молекула ДНК. Но в нашем случае все оказалось иначе. Великолепное состояние мумий позволило нам извлечь из них первоклассную ДНК, а стало быть, мы смогли восстановить геном практически в его целостности.

Переодевшись, они направились к лаборатории.

– У вас сейчас появится неприятное ощущение в ушах: в лаборатории повышенное атмосферное давление, это делается для того, чтобы туда не могла проникнуть чужеродная ДНК ни в какой форме и загрязнить наш объект. Представляете, какой ужас: изучаешь неделя за неделей ДНК, а потом убеждаешься, что она – твоя собственная! Потому и приходится надевать такие костюмы. У вас не пропало желание зайти?

– Наоборот!

Ученый приставил к детектору свой беджик, и они вошли. У Люси тут же заболели уши, потом послышался свист, как будто скоростной поезд промчался через туннель. Попривыкнув к обстановке, она увидела четырех лаборантов. Те сидели, склонившись к мощным микроскопам и пробиркам с реагентами для выделения ДНК из биопроб, и были так сосредоточенны, что не обратили на новоприбывших ни малейшего внимания. На лабораторных столах стояли и лежали накрытые защитными колпаками объекты, каждый с этикеткой: клык пещерного медведя, осколок кости мадагаскарской птицы-слона. А подойдя к морозильнику со стеклянными стенками, Люси так и замерла…

– Детеныш мамонта?

– Конечно. Малышку зовут Люба, ее нашел в вечной мерзлоте Сибири один оленевод.

– Так выглядит, будто умерла вчера…

– Она замечательно сохранилась.

Люси стояла с открытым ртом перед животным, которое видела до сих пор только на картинках, и никак не могла оторваться от него. Эта лаборатория – просто какая-то пещера Али-Бабы с древними сокровищами. Потом они с Фекампом прошли вперед, и ученый продолжил объяснять ей, в чем заключается процесс получения ДНК из костей, зубов или тканей.

– Наша лаборатория – одна из лучших в Европе, – объявил он в заключение.

– Вы не любите мобильные телефоны, а при этом у вас здесь стоит самая что ни на есть современная аппаратура. Не очень-то все это экологично…

Фекамп, казалось, улыбнулся под маской, потом направился к большой железной двери.

– Живые существа – результат трех с половиной миллиардов лет поисков и развития, которым мы обязаны матушке Природе, иными словами – результат долгого процесса эволюции, которая устраняла все несовершенное и, наоборот, благоприятствовала всему, что работало. Геном пришел к нам через века, он представляет собой общее наследие человечества, которое мы должны завещать потомству. А мобильный телефон – всего лишь игрушка-однодневка.

Он открыл дверь.

На Люси дохнуло морозом.

Холодная комната.

Глаза Люси изумленно раскрылись, ее охватило какое-то странное чувство. Она и представить себе не могла, что мумификация с помощью холода способна создать настолько впечатляющее зрелище. Трое неандертальцев, члены одной семьи, совершенно голые, завернутые в прозрачную пленку, лежали рядышком, слегка подтянув к груди ноги, малыш – между отцом и матерью. Глазные орбиты у ребенка были пустыми, челюсти, лишенные мышц, обвисли, казалось, он плачет. Сильнее всего поражали у всех троих мощные надбровные дуги, скошенные так, что казалось, лоб плавно переходит в затылок. Лица, смахивавшие на звериные морды, кости тяжелые даже на взгляд, руки и ноги короткие, все трое плотные, коренастые. Зубы крупные, одни явно стерты, другие сломаны, почернели. Люси, преодолевая дрожь, подошла поближе, наклонилась, прищурилась. На высохших животах мертвых людей она заметила линии, похожие на глубокие надрезы, даже не линии – почти провалы, напоминавшие искаженные яростью рты. У всех, в том числе и у ребенка.

– Как будто их кромсали, да? – спросила она сквозь маску.

Ученый кивнул в сторону другого стола, слева от Люси.

– Именно что кромсали. Вон там лежит оружие, с помощью которого кроманьонец с ними разделался.

Люси почувствовала, как напряглись все ее мышцы, как заиграл в крови адреналин.

Убийство.

Неандертальскую семью убили, убили всех троих. Теперь ей чудилось, что она сама это видит. Ударов было слишком много, убийца был совершенно необузданным: раны на обезвоженной коже буквально вопили о том, что произошло в те давние времена. Как тут было не признать, что здесь, перед ней – одно из самых древних преступлений в истории человечества. Жестокость, пробудившаяся в незапамятные времена, преодолела десятки тысяч лет, ничуть не притупившись.

Арно Фекамп показал гостье орудие преступления, и не только показал, но и позволил обследовать, что она и сделала, стараясь не упустить ни единой детали. Оружие было длиной примерно с руку от концов пальцев до локтя, тонкое и остро заточенное.

– Это гарпун, сделанный из оленьего рога, – пояснил ученый. – А вот эти вот мелкие острия, расположенные в виде колоса, служили для того, чтобы подцеплять и рвать кишки. Оружие очень крепкое, прочное, им можно проткнуть толстый слой кожи или жира. Что же до его действенности, то, как вы понимаете… грозное было оружие.

Люси смотрела на тонкий, остро заточенный предмет, сделанный, казалось, с единственной целью: убивать, и убивать самым зверским образом. Не в нем ли причина появления здесь Евы Лутц, а потом – ее поездок к преступникам в тюрьмы? Девушку заинтересовала эта первобытная жестокость? Несмотря на то что она вроде бы не исследовала серийных убийств, не занималась ни преступниками, ни природой жестокости. Шарко говорил, что темой ее научной работы была леворукость.

Взволнованная бесчеловечностью наших предков, Люси огляделась:

– А где же сам кроманьонец?

Арно Фекамп на шаг отступил и опустил маску. Изо рта у него вырывались клубочки пара. Он стоял и вздыхал, будто не решаясь открыть тайну.

Но все-таки решился:

– У нас его украли.

– Не поняла…

– Украли, похитили, словом, он испарился вместе со всеми результатами исследований последовательности его генома. У нас не осталось просто ничего. Никаких данных. И это была настоящая катастрофа, потому что ко времени кражи нам удалось получить почти полную последовательность генов нашего предка, жившего тридцать тысяч лет назад, Homo sapiens sapiens! Последовательность А, Т, Г и Ц, которую оставалось только прочесть и зарегистрировать порядок генов.

Люси, полумертвая от холода, обхватила себя руками. Чем дальше она продвигается в открытиях, тем сильнее сгущается перед ней завеса тайны. И столько вопросов вертится на языке.

– Почему вы мне сразу не сказали об этом?

– Мы стараемся не разглашать информацию. Нам еще повезло, что СМИ не заинтересовались похищением кроманьонца и не сунули носа в эту историю, очень не хотелось бы, чтобы это случилось, так что рассчитываю и на ваше молчание.

– А как вор проник сюда?

– Воспользовался моим беджиком.

Фекамп снял шапочку, раздвинул пряди рыжих волос, наклонил голову, и ей сразу бросился в глаза шрам.

– Два типа в масках забрались вечером ко мне в квартиру, напали на меня, заставили вместе с ними вернуться сюда, в лабораторию, и отдать им все данные по кроманьонцу. Все образцы. Они унесли с собой всё: жесткие диски компьютеров, средства защиты памяти, распечатки и саму мумию. А перед тем ударили меня по голове и бросили тут помирать.

– Неужели здание института настолько скверно охраняется?

– У нас есть все – и камеры видеонаблюдения, и охранные системы, но если камеры работают круглосуточно, то охрану на определенном участке можно временно снять как раз с помощью беджика. Это сделано затем, чтобы сотрудники лаборатории могли беспрепятственно приходить в любое время суток – мы иногда работаем по ночам. А просмотр записей, сделанных камерами видеонаблюдения, ничего не дал: видны две головы в черных шлемах с прорезями для глаз, да и все. И надеяться не на что.

– Когда это случилось?

Фекамп надел шапочку.

– Примерно полгода спустя после того, как была открыта пещера. Полицейские приходили, всех опросили, все записали.

– Следы какие-то обнаружили?

– Никаких. Дело положили на полку.

Люси вернулась к неандертальцам, ей показалось, что они смотрят на нее своими пустыми орбитами. У ребенка такие маленькие ручки… Сколько ему могло быть – семь лет, восемь? Он похож на восковую фигуру, безобразную, изуродованную временем. Но мальчик был убит, убит, как ее дочурка Клара. Люси вспомнила, что рассказывал ей в горах проводник о теории Евы насчет истребления неандертальцев кроманьонцами. И вот перед ней вопиющий пример убийства, на первый взгляд, без каких бы то ни было мотивов.

– А эти мумии почему не унесли?

– Может быть, потому, что они не являлись предками современного человека? Больше того, неандертальцы не были не только предками, но даже и просто родственниками современного человека. Это два различных биологических вида, произошедшие от разных ветвей древних гоминидов, и их геном гораздо менее интересен, чем геном кроманьонца. Хотя это всего лишь предположение, откуда мне знать истинные мотивы похитителей?

– Еве Лутц уже было известно о краже, когда она пришла к вам?

– Нет. Услышав об этом, она была поражена не меньше вашего.

Люси принялась ходить взад-вперед по лаборатории, растирая себе плечи, чтобы согреться.

– Простите, что не смогла разобраться как следует во всех тонкостях, но… зачем все-таки было красть геном кроманьонца? Какой интерес он может представлять?

– Огромный, если иметь в виду разгадку тайны жизни и эволюции Homo sapiens sapiens, который был прямым нашим предком.

Ученый подошел к мумиям неандертальцев и посмотрел на них со странной нежностью.

– Неужели вы не понимаете? Мы унаследовали от нашего предка ДНК. ДНК – это ископаемая картография эволюции, если угодно, ее можно сравнить с черным ящиком самолета. Какие гены имелись у кроманьонца, а до нас не дошли? Какие из них мутировали за десятки тысяч лет, а какие остались неприкосновенными? Каковы их функции? Были ли древние люди, мумии которых сохранились, заражены некими вирусами или бактериями, известными и неизвестными, способны ли эти вирусы или бактерии рассказать нам, насколько были здоровы наши предки и чем они болели, а может быть, исследуя ДНК мумий, мы могли бы открыть эти древние вирусы? Сравнивая, хромосома за хромосомой, геном современного человека с геномом кроманьонца, мы могли бы еще лучше понять великую стратегию эволюции за эти тридцать тысяч лет.

Люси – во всяком случае, сейчас – трудно было уловить все детали объяснений ученого, но она не могла не признать, что решение таких научных задач стоило труда. Однако, решив не углубляться в глобальные проблемы, она вернулась к конкретным вещам.

– Хочу поставить себя на место Евы Лутц… Вот она входит сюда, видит мумии неандертальцев. Какова была ее реакция? Что она хотела узнать на самом деле?

Фекамп положил руку на пленку, погладил зияющие раны на телах неандертальцев.

– Знаете, ее явно тянуло ко всему нездоровому, патологическому, и больше всего заинтересовала крайняя жестокость убийства. Думаю, открытие пещеры с мумиями представилось ей отличным средством вновь поставить в повестку дня одну из теорий гибели неандертальцев.

– Гипотезу об истреблении их кроманьонцами. Значит, Ева Лутц была ее сторонницей?

Фекамп кивнул, глянул на часы, потом ответил:

– Похоже. А вот я не из таких. Подобная точка зрения, на мой взгляд, недостаточно обоснованна, и, я убежден, частный случай не может служить основой для обобщений. Но будем считать, что Ева Лутц пришла сюда за потрясающим материалом для своей работы. К сожалению, больше я ничего об этом не знаю… Как я уже сказал, она тут сделала какие-то записи, сфотографировала раны, оружие, объяснив, что фотографии нужны как иллюстрации ее тезисов, что это поможет ей успешно защититься, и ушла. Эти бедняги-неандертальцы были убиты с невероятной жестокостью, очень их жалко…

– Говорила ли Ева что-нибудь о перевернутых рисунках на стене пещеры с мумиями? Упоминала ли о некоем Грегори Царно? О заключенных? О леворукости?

Фекамп покачал головой:

– Насколько помню, нет. Ох, до чего же здесь холодно! А вам не нужны фотографии для вашего расследования?

Люси с грустью взглянула на истребленное семейство. Вот вам и доказательство, что человек, как все хищники, обладает врожденным инстинктом убийства. Он появился на свет, неся в себе этот печальный груз, пронес его через века и передал нынешним поколениям.

Она обернулась к спутнику:

– Нет, спасибо.

Фекамп пошел открывать дверь, а Люси, отойдя от стола с неандертальцами, замерла в нерешительности посреди лаборатории. Она не могла позволить себе бросить след, не могла уйти отсюда без ответа. Если она уйдет ни с чем, без единой зацепки, ее расследование остановится. Подумав, посетительница вернулась к мумиям, несмотря на то что принимавшему ее хозяину лаборатории явно не терпелось скорее выйти наружу.

– Вы исследуете древние времена, вы целыми днями пытаетесь реконструировать доисторические события, так объясните мне поточнее, что все-таки произошло тогда в пещере – тридцать тысяч лет назад.

Ученый, вздохнув, подошел к настырной посетительнице:

– Простите, но я…

И в это время раздался другой голос. Женский и довольно резкий.

– Я могу вам объяснить. Но сначала хотелось бы увидеть ваше служебное удостоверение.

20

Женщина стояла в проеме двери, ведущей в холодную комнату. Высокая, крепкая. В очках с квадратной оправой. На ней не было стерильного костюма – только маска и перчатки. Она не спускала глаз с Арно Фекампа, который, словно защищаясь, прикрыл живот руками.

– Когда в лабораторию приходят посетители, желательно, чтобы я как минимум знала об этом.

Фекамп стиснул зубы.

– Я думал, вы на совещании, освободитесь только поздно вечером, ну и…

– У тебя не было оснований так думать, Арно.

Тот, не зная, что ответить, простоял некоторое время неподвижно, на лбу его билась тоненькая жилка. «Обращается с ним, как с собакой!» – подумала Люси. А Арно еще раз взглянул на свою собеседницу и молча вышел. Люси, стоя напротив высокой темноволосой женщины, изо всех сил старалась сохранить уверенность в себе.

– А кто вы?

– Людивина Тассен, заведующая этой лабораторией. Но вообще-то мне следовало бы спрашивать вас, а не наоборот. Кто вы такая?

– Амели Куртуа, Парижский уголовный розыск.

Тассен опустила маску и ждала, уперев руки в бедра. Властная, малосимпатичная женщина: грубые черты лица, большие, совершенно круглые карие глаза, выступающие скулы, придающие ей сходство с крокодилом. Люси, не дожидаясь обыска, достала пистолет и мобильник, открыла в нем адресную книгу, нажимая на клавиши обтянутым перчаткой пальцем.

– Мое служебное удостоверение осталось в гостинице, но вы можете проверить, правду ли я говорю, позвонив на набережную Орфевр, тридцать шесть. Попросите соединить вас с комиссаром Франком Шарко.

Момент истины. Сердце Люси готово было выскочить из груди. Но женщина отступила:

– Ладно. Уберите, пожалуйста, оружие. Что вам нужно? Конкретно.

Люси объяснила, зачем приехала в институт, они обменялись несколькими фразами, после чего настало время перейти к главному.

– Мне хотелось бы знать, что произошло тридцать тысяч лет назад в пещере на леднике Жебрулаз, потому что, на мой взгляд, это имеет прямое отношение к моему нынешнему делу.

– Хорошо, я расскажу. Только пойдемте отсюда, пока окончательно не превратились в сосульки.

Людивина Тассен предложила Люси следовать за ней. Шаг она печатала, как солдат, вот уж действительно – начальница! Арно Фекамп сидел за рабочим столом перед каким-то здоровенным аппаратом, сутулый и немножко жалкий. Люси молча посмотрела на него и, благодаря отражению в стекле, заметила, что и он глядит на нее, проходящую мимо. Его странный взгляд встревожил ее.

Две женщины направились к кабинету заведующей лабораторией.

– Ваш лаборант показал мне свой шрам, что бы…

Люси замолчала, вдруг смутившись. А правда, зачем Арно это сделал? Непонятно… Как будто хотел таким образом что-то ей доказать. Люси продолжила:

– Похоже, на него кто-то напал в тот вечер, когда лабораторию обокрали, и нападение было серьезным.

– Действительно, его тогда как следует отделали.

– Он сам вызвал полицию?

– Да, как только добрался от холодной комнаты до лаборатории. Мы потеряли поистине бесценный материал. Никогда в жизни нам уже не представится случай получить настолько хорошо сохранившегося кроманьонца. Когда мне сообщили о краже, это было… это было, как будто у меня отрезали руку, вы даже представить себе не можете, какая это потеря!

Заведующая лабораторией выдвинула ящик письменного стола и достала оттуда пачку фотографий.

– Я вылетела на Жебрулаз сразу же после того, как было сделано открытие, обнаружена эта пещера в леднике. Поскольку наш институт – опорный центр национального проекта, мы оказались там в числе первых.

Она бросила взгляд на снимки, которые видела, должно быть, сотни раз, и протянула их Люси. Глаза Тассен блестели – словно у пирата над сундуком с несметными сокровищами.

– Какое потрясающее открытие! Драгоценный клад для исследователя, посвятившего себя изучению жизни. Целая семья неандертальцев и кроманьонец, Homo sapiens, в таком состоянии, о каком даже и мечтать невозможно! Это было настолько невероятно, что сначала мы подумали: нет, не может быть, это какой-то фокус, это подделка! Но когда были проделаны анализы, был определен возраст находок, не осталось ни малейшего сомнения – все они настоящие. Вот посмотрите…

Люси разложила перед собой снимки, сделанные в первые часы после открытия. На общем плане были видны в одном углу пещеры все три неандертальца – лежащие на земле, с согнутыми спинами, с раскрытыми, будто в крике, ртами, в другом – кроманьонец, сидевший на камне прямо под фреской с нарисованными вверх ногами турами. Несмотря на то что ткани тел высохли, морфологические различия между персонажами бросались в глаза. Конечно, лоб у кроманьонца, как и у неандертальцев, был скошенный, зато нос – тонкий и длинный, надбровные дуги нормальные, не выступающие, то есть внешне он напоминал современного человека.

– Sapiens сосуществовал с неандертальцем в течение восьми тысяч лет, и эти восемь тысяч лет были последним периодом неандертальского человека. Те, кого вы видите здесь, можно сказать, представители вымирающей расы. По ряду элементов, путем тщательно сделанных анализов, нам удалось восстановить предсмертные часы этой семьи…

Люси слушала затаив дыхание, почти не веря своим ушам, ведь ей предстояло услышать подробности того, как было совершено преступление тридцать тысяч лет назад. Современная научная полиция вряд ли сумела бы сделать это лучше.

– Прежде всего мы произвели анализ ДНК и убедились, что перед нами действительно семья, мать, отец и сын: ДНК ребенка несла в себе генетический багаж двух существ, которые находились рядом с ним. Мужчине было около тридцати трех лет, а ведь только счастливчики доживали тогда до сорока.

– Они умирали такими молодыми?

– Зато они очень рано – между пятнадцатью и двадцатью годами – начинали размножаться. Биологическая эволюция состоит главным образом в том, что…

– Гены передаются по наследству, и выживают, если я правильно поняла, самые жизнеспособные особи. И таким особям необходимо, прежде чем умереть, оставить потомство.

– Да, вы правильно поняли. Однако в ту эпоху редкий ребенок проживал больше семи лет: слишком жестокими были условия существования, любая болезнь, любое ранение могли оказаться роковыми. Ни в какое другое время естественный отбор не предъявлял таких суровых требований. У каждого из членов неандертальской семьи мы обнаружили признаки рахита, артрита, у них не хватало зубов, но это не помешало им выжить. Они были крепкими. Анализ пыльцы, обнаруженной в их кишках, показал, что это пыльца бука. Сопоставив этот результат с результатами радиоизотопных исследований, мы установили, в какой местности семья провела большую часть жизни: в Южных Альпах, на современной границе с Италией. Мы предполагаем, что они кочевали – скорее всего, из-за сильных холодов. В то время менялся климат, и это оказывало серьезное влияние на жизнь: население Европы тогда сократилось до минимума, племена распадались. Наверняка это семейство двинулось в путь, чтобы, если хватит сил и смелости, найти себе место с более благоприятным климатом, сначала – в Северных Альпах, а потом и на равнине. У них было оружие, пища, сосуды, в которых можно было брать ее с собой в дорогу, одежда из звериных шкур. Вероятно, они прожили в этой пещере довольно долго, потому что там были найдены многочисленные следы кострищ, экскременты, кости животных. Мужчина охотился, изготовлял орудия труда. Они ждали, когда наступит хорошая погода, чтобы двинуться дальше… Но дождались вторжения чужака.

– Кроманьонца.

– Вот именно. Нашего будущего современного человека. Цивилизованного. Homo sapiens sapiens… – Теперь в голосе ее звучала горечь. – Нам неизвестно, как оказался в пещере этот индивидуум, зачем он туда пришел. Может быть, он увидел на снегу следы неандертальцев и проследил за ними? Может быть, он, как и неандертальцы, искал лучшего места или бежал от кого-то? Может быть, его изгнали соплеменники? Как бы там ни было, в отличие от неандертальского семейства, он не располагал никакой «собственностью». Просто путник. Человек вне общества.

Теперь Тассен говорила с горячностью, рассказ ее стал живым. Люси было совсем нетрудно представлять себе, как что происходило в те, такие далекие, времена: чудовищные климатические условия; людей со сгорбленными спинами, бредущих по целине, сопротивляясь ветру и снегу; охотников, которые часто умирали с голоду, от болезней и ран или замерзали. Первобытная эпоха человечества была, должно быть, настоящим адом на земле, нашим предкам приходилось сражаться с тысячами трудностей, но они выживали, их поддерживала неодолимая сила – инстинкт размножения, благодаря которой мы сегодня существуем на свете.

– Его мог привлечь огонь, запах провяленного мяса или пресноводной рыбы. Когда он проник в пещеру, мужчина-неандерталец встал, схватился за оружие: он боялся за семью. Кто ступил на его территорию? Последние исследования палеонтологов и палеоантропологов говорят о том, что неандерталец вовсе не был тупым, отсталым существом, примитивным получеловеком-полузверем, который вызывает лишь насмешки. Он хоронил своих мертвецов, у него были музыкальные инструменты, он умел создавать произведения первобытного искусства. Ко всему этому, он не был ни чересчур агрессивным, ни слишком жестоким. Вряд ли он стал зачинщиком драки. Скорее всего, он старался звуками и знаками дать понять кроманьонцу, чтобы тот шел своей дорогой.

Людивина показала несколько крупных планов застывших тел:

– На руках всех трех неандертальцев, включая ребенка, есть свидетельства того, что они защищались. Они не были застигнуты врасплох, но кроманьонец обрушился на них как буря и буквально растерзал их. Он наносил удары гарпуном, бил снова, и снова, и снова – по рукам, по ребрам, по ногам. Вскоре все было кончено.

Люси нахмурилась, потерла лоб. Она отлично представляла себе эту сцену. Вот семья собралась у огня. Вот к ним приближается тень – с оружием в руке. А потом эта бойня. Взрыв ярости. Пришелец сначала убивает мужчину, потом женщину. Испуганный мальчик, сжавшись в комочек, прячется в углу, но тень приближается, окровавленная тень в звериных шкурах замахивается и бьет, бьет, бьет, не зная жалости.

Она закрыла глаза, и ей сразу же вспомнилось пережитое. Она снова увидела этот преследующий ее кошмар. Огромная прозекторская… Сотни обуглившихся тел…

Тассен почувствовала, что с собеседницей что-то происходит, и наклонилась к ней через стол:

– Мадемуазель, вам нехорошо?

Люси открыла глаза и покачала головой, сжала коленями дрожащие руки. Как бы ей хотелось сейчас выпить большой стакан воды, глотнуть свежего воздуха, взглянуть на прозрачный медальон, который лежит у нее в кармане! Но вместо всего этого она сказала:

– Нет-нет, все в порядке. Продолжайте, пожалуйста.

– В отличие от неандертальцев на теле кроманьонца почти нет следов от ран. Он наверняка был сильнее и оборонялся лучше. Правда, и неандертальский мужчина не был слабаком: при росте метр шестьдесят в нем было восемьдесят килограммов – не жира, мышц. Неандертальцы были исключительно ловкими охотниками, могучими, с очень сильными руками и ногами, так что убить их мог только тот, кто крупнее и еще сильнее, чем они сами. А после побоища происходит то, что нам трудно понять. Речь вот об этой наскальной живописи с турами, изображенными вверх тормашками.

– Вы думаете, их нарисовал кроманьонец?

– Да, скорее всего, после тройного убийства. Он взял краски и спокойно занимался живописью, в то время как трупы валялись у его ног. Такой наскальной живописи я не видела никогда. Эта диковинка, представляющая интерес для науки, вызвала тогда много споров, но никто по сей день не нашел ответа на вопрос, почему изображение такое.

– И ведь рисовал левша?

Тассен кивнула.

– Интересно, что Ева Лутц, едва взглянув на фотографию, сказала то же самое. Похоже, у вас одинаковое восприятие.

– Я пытаюсь поставить себя на ее место, это помогает мне в расследовании.

– Да, вы правы, кроманьонец был левшой, об этом свидетельствуют трафареты рук, также оставленные им на стенах пещеры. Видимо, он хотел таким образом закрепить за собой право собственности на жилище. А вскоре, как мы полагаем, начался снежный обвал, который запер кроманьонца внутри пещеры, он погиб, и тело замерзло, что помогло ДНК сохраниться в неприкосновенности. Слои льда, закупорившие вход в пещеру, датируются тем же временем, что мумии. Homo sapiens sapiens умер от голода или холода, в кромешной тьме, среди людей, убитых им по причинам, которые, скорее всего, никогда нам не откроются, но все это вместе неоспоримо доказывает, что он не был тем мирным существом, каким его до сих пор считают некоторые ученые. Это требует пересмотра некоторых теорий и вновь ставит на повестку дня гипотезу о вымирании неандертальцев именно в связи с господством Homo sapiens.

Она вздохнула и стала собирать снимки.

– Но, по крайней мере, мы знаем, с кем имеем дело. В то время как множество вещей, понятий и свойств эволюционировало, жестокость на протяжении тысячелетий оставалась неизменной. Как будто она распространялась по вертикали.

– По вертикали, то есть с помощью генов, это вы имеете в виду? Речь о пресловутом гене жестокости, который передавался от отца к сыну?

Ученая дама отреагировала так, словно услышала богохульство:

– Я сказала «как будто»! Ген жестокости – всего лишь уловка или просто бред. Никакого гена жестокости не существует.

Люси когда-то слышала о гене жестокости, например, тогда, когда говорили о «синдроме XYY». Уже в пятидесятых годах некоторые ученые предполагали, что у тех преступников, которые совершили самые жестокие убийства, есть лишняя хромосома Y. Очевидно, тогда все эти предположения были чисто умозрительными, опиравшимися на генные наследственные аномалии, и впоследствии были опровергнуты другими учеными. С тех пор доверие к теориям, основанным на гипотезе о существовании гена жестокости, сильно пошатнулось.

Люси продолжала внимательно изучать фотографии. Сцена чудовищно жестокого преступления. Древний убийца не пожалел беззащитных – женщину, ребенка. Убийство, внешне ничем не мотивированное. Странная живопись – картинка перевернута. Люси не могла избавиться от образа Грегори Царно, застрявшего в ее голове. Эти черные глаза, приклеившаяся ко лбу прядь волос, безумный взгляд. И то, что он был крепким и был левшой. Как много общего с преступником, жившим тридцать тысяч лет назад! Как много общего у современного ужаса с доисторическим. Люси подняла на собеседницу глаза:

– А упоминала ли Ева Лутц о том, что уже видела такое изображение вверх ногами в тюремной камере?

– Да, она сказала мне об этом, вы правильно догадались. Более того, мне кажется, она и приехала-то сюда, в нашу лабораторию, именно из-за этого увиденного в тюрьме изображения. Она просила, чтобы я рассказала ей то, что сейчас рассказала вам, и сильнее всего ее заинтересовала необъяснимость и крайняя жестокость убийства в пещере. Убийства, лишенного всякой логики.

Люси опять вспомнила камеру Царно и тот ужас, который ее охватил, когда она увидела рисунок на стене.

– Какая может быть логика, когда речь идет о преступлении? Скажите, а ваш сотрудник, Арно Фекамп, он присутствовал при вашем рассказе о перевернутом рисунке?

– Да, конечно. Мы принимали Еву вдвоем. Она была чрезвычайно любознательной, ей хотелось узнать об открытии абсолютно все, она даже записывала всё, что мы говорили, на диктофон. Вела себя как настоящий следователь. Вот как вы сегодня.

Люси откинулась на спинку кресла. Фекамп то и дело врал ей. Наврал, что ничего не знает о перевернутых рисунках, и насчет интересов Евы Лутц тоже наврал… Почему? Что он хотел скрыть? Люси припомнила всю последовательность событий с минуты, когда вошла в институт. Этот рыжий толстячок вызвался сам принять ее, быстро провел по помещениям, его объяснения имели отношение к чистой науке, но только запутывали ее и сбивали с толку. Потом он пытался отправить ее восвояси, даже не показав мумий. Возможно, визит человека из полиции всего через десять дней после Евы Лутц оказался для него слишком большой неожиданностью?

– Арно Фекамп сказал мне, что результаты анализов кроманьонца были похищены как раз тогда, когда вы начинали их исследовать. Это правда?

– Правда. Вскоре после того, как была восстановлена последовательность оснований в его ДНК.

– То есть грабители пришли сюда в самый подходящий момент, если можно так сказать.

– Нельзя. Я бы сказала, в самый что ни на есть неподходящий!

Люси промолчала, обдумывая появившуюся мысль. Она встала, попрощалась с заведующей лабораторией и пошла было к двери, но, прежде чем выйти из кабинета, задала еще один вопрос:

– В котором часу сотрудники вашей лаборатории заканчивают работу?

– На самом деле рабочий день у них ненормированный, но обычно они расходятся по домам часов в семь или в полвосьмого вечера. А почему вы спрашиваете?

– Сама не знаю.

Придется еще с час просидеть в машине: если Фекампу есть что скрывать, возможно, она это засечет.

– Да, и последнее: не дадите ли вы мне копии снимков, сделанных на месте преступления, если опять-таки можно так сказать. Мне бы хотелось взять их с собой.

Тассен кивнула и отксерила снимки.

Через несколько минут Люси поняла, что ждать до семи ей не придется.

Рыжий толстячок в цивильном костюме, показавшись в конце коридора, помчался к лифту и мгновенно исчез в нем.

Казалось, за ним гонятся силы преисподней.

21

Вулкан проснулся.

Красные и синие флаги полощутся в воздухе. Шарфы тех же цветов врастяжку. Мужчины, женщины, дети сплоченными косяками движутся в одном направлении. Мостовые забиты, воют автомобильные гудки, глушители раскалились – несчастным водителям только и остается, что терпеть.

Арно Фекамп шел быстро, пробивая себе дорогу в толпе. Люси старалась не отставать от него: сначала людской поток нес ее вперед, потом, когда они миновали стадион, пришлось бороться с встречным потоком. Раззявленные в крике рты, пары алкоголя, покрасневшие от возбуждения глаза. А ведь матч еще не начался!

Светофор засиял зеленым, и лаборант внезапно изменил направление: он перебежал на другую сторону авеню Жана Жореса и нырнул в дверь станции метро «Стад де Жерлан», откуда извергались волны тел. Люси попыталась выбраться из толпы. Выбраться с тротуара ей кое-как удалось, но стоявшие вплотную одна к другой машины в это мгновение двинулись, и единственное, что можно было сделать, – это протискиваться между ними, выслушивая со всех сторон ругань в свой адрес: водители и без того издергались в пробке, а тут еще эта баба.

Дальше был трудный спуск по ступенькам – Люси работала локтями и извинялась, люди орали, пели и толкались, не обращая на нее никакого внимания. Потом она углубилась в узкий коридор. Здесь рыжего уже и след простыл. И не осталось ни малейшей надежды отыскать его в этом галдящем муравейнике. Люси, вконец расстроившись, пробивалась сквозь толпу в поисках хоть какого-нибудь указателя. Вот она – схема Лионского метро. Станция, на которой она спустилась вниз, оказалась, к счастью, конечной на линии Б, и, стало быть, Фекамп мог ожидать поезда только на одной платформе, той, откуда шли поезда в направлении площади Шарля Эрню, или, как ее называют местные жители, Шарпенн. Путь к этой платформе преграждал турникет, но Люси с легким сердцем прилепилась к какой-то даме, и таким образом ей удалось проскочить без билета. Когда за ее спиной захлопнулась плексигласовая дверь, она бросилась вперед бегом.

Рыжий, слава богу, был еще тут – стоял на краю платформы. Подошел поезд, он первым вошел в вагон и сразу же уселся на свободное место. Запыхавшаяся Люси устроилась в соседнем вагоне, не спуская с него глаз. Через два стекла она различала только профиль, тем не менее было заметно, что Фекамп нервничает. Он сидел, уставившись в пол, челюсти были сжаты, взгляд пустой.

Арно высадился на станции «Сакс-Гамбетта» и перешел на линию Д, выбрав направление к Вэз. Вагоны здесь были набиты битком, но это было Люси только на руку. Поезд, гудя, помчался по туннелям, углубился в пекло раскаленной стали. Пахло застарелым потом, жженой резиной.

Проехали шесть станций. Снова конечная. На этот раз у вокзала Вэз, одного из шести лионских вокзалов. Поднявшись в город, Фекамп снова почти побежал по улице. Люси, отгороженная от преследуемого барьером из рук и ног, – за ним. Чтобы рыжий не смог ее засечь, она позволила ему уйти довольно далеко по какой-то тихой улочке, но стоило ему свернуть, рванула вперед и застыла на углу, снова отпуская его на приличное расстояние. Несмотря на прилив адреналина в крови, Люси начинала чувствовать усталость, по спине струился пот. Ледник, дорога, эта пробежка по Лиону… Перегруженный день, она уже вся разбита. Вообще в последние дни ее жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов.

Куда, интересно, он спешит? Местность ничуть не похожа на ту, что Люси покинула полчаса назад. До горизонта – подъемные краны. Те дома, что уже построены, серые, скучные, на балконах – там, где они есть, – развешано белье и стоят велосипеды. Прохожих почти не видно. Прямо перед ней протянулась цепочка социальных домов, словно бы выросшая на поросшем деревьями холме. Люси трудно было себе представить, что ученый живет в таком паршивом месте.

Тем не менее Арно Фекамп уверенно шел по бульвару в Дюшере, вдоль домов, больше всего похожих на собачьи конуры, из которых веяло унынием и печалью. Группками прогуливались юнцы в ботинках на толстых подошвах. Бейсболки, куртки с капюшонами, просторная одежда рэперов… Рыжий толстячок быстро взлетел по лестнице и скрылся за дверью одного из социальных домов. Люси поспешила за ним и, в свою очередь, вошла туда, где царила нищета. В подъезде воняло табаком и марихуаной. Какие-то типы, осматривая ее с головы до ног, свистели и отпускали обидные шуточки. Она машинально ощупала карман и убедилась, что оружие на месте. Напряжение росло, и Люси, переводя дыхание, поймала себя на мысли о том, а не лучше ли плюнуть на все и вернуться домой, к маме и Жюльетте. Ох уж это полицейское прошлое, которое она так надежно, казалось, похоронила, но которое так некстати выскочило из-под земли.

Перед ней – грязный лифт-развалюха. Лампочки на полуразбитом табло поочередно вспыхивают, показывая, что подъемник приближается к четвертому этажу. Останавливается. Люси бросилась вверх по лестнице, чувствуя, как снова разгорается в ней охотничий азарт.

Когда она одолевала последние метры, до нее донеслись мужские голоса. Люси остановилась, постаралась усмирить дыхание и осторожно, прижавшись к стене, двинулась вперед. Силы были совсем уже на исходе.

Потом она повернула в тот коридор, где хлопнула дверь.

Номер 413.

Пол из квадратов растрескавшегося линолеума. Грязные стены, кое-как выкрашенные деревянные двери, мигающие лампы дневного света – видно, что и эти при последнем издыхании. Нищета, нищета… Люси услышала плач младенца, детский смех, хлопанье дверей. Она шла вперед, пытаясь отогнать от себя образы прошлого – засады, погони, преследования. Скрывающиеся за фасадами обычных домов бедность и вырождение, люди, которые с помощью кулаков решают проблемы безденежья, пьянства, неверности жен или мужей – и пополняют статистику убийств.

Она остановилась у квартиры 413. Из-за двери доносились крики, слова, вырывающиеся оттуда, вспыхивали в ней красными огоньками: убийство… Лутц… баба-полицейский…

Сердце Люси внезапно пропустило один удар. Раздался вопль. Потом звон разбитого стекла.

Дерутся.

Инстинкт полицейского сильнее осторожности. Люси выхватила пистолет и, выставив его вперед, распахнула дверь.

Арно Фекамп лежал посреди прихожей, лицо его было засыпано осколками стекла, а стоявший над ним мужчина сжимал в кулаке отбитую верхнюю часть бутылки, «розочку». Тренировочные штаны, голый торс с татуировками, на вид лет двадцать, взвинчен до предела.

– Полиция! Двинешься – разнесу башку. А ну, брось бутылку!

Люси ногой захлопнула за собой дверь. Парень вытаращил глаза, на тощей шее выступили вены. Страшно удивленный вторжением неизвестной женщины, он бросил свою «розочку» и поднял руки. На груди ни волоска, кожа белая, как порошок кокаина, то ли этот тип бреется, то ли уродился таким безволосым.

– Эй, послушайте, что за шутки?

Стоя в тесной прихожей, Люси пыталась успокоиться, не дай бог, бросит в дрожь, что тогда делать? Отступать уже слишком поздно. Она переступила через бездыханное, казалось, тело, твердым шагом подошла к хозяину квартиры и подтолкнула его к стене:

– Садись.

Парень даже и не подумал подчиниться:

– Чё те надо, шлюха?

Люси, не раздумывая, размахнулась и врезала наглецу рукояткой пистолета, угодив прямо в правый висок. Глухой стук. Парень скользнул по стене вниз, закрыв лицо руками. Адреналин продолжал гулять в крови. Люси быстро осмотрела соседние комнаты. Бардак, грязь, но на первый взгляд – никого.

– Мне повторить? Видишь, что у меня в руке, болван? Это «манн», модель девятнадцать девятнадцать, калибр шесть тридцать пять, состояние отличное. Маленький, незаметный, и дырки делает размером с виноградное зернышко. Купила у коллекционера, благодаря этому могу не пользоваться служебным оружием. Я здесь одна, без коллег по работе, и никто не станет мне указывать, что делать, чего не делать.

Мальчишка испустил звук, похожий сразу и на рычание, и на стон, потом заговорил. Почти нормальным голосом.

– Так чё тебе надо?

– Как тебя зовут? Имя, фамилия.

Он поколебался.

– Будешь говорить?

– Давид Шуар.

Она чуть отступила, наклонилась к Фекампу, пощупала сонную артерию. Живой, хотя этот Шуар неплохо приложил его бутылкой от паршивого виски, да, похоже, и отколошматил перед этим. А сам пьян в стельку. Глаза налились кровью, дышит, как дикий зверь.

– Ты его избил. За что?

Парень поморщился, потер висок. Синяк уже наливался.

– Я ведь предупреждал этого кретина, что сунется он сюда – будет плохо.

– Можно было объяснить все то же, но помягче. Ладно. Ты знаешь Еву Лутц?

– Первый раз слышу.

– Между тем я именно это имя слышала, стоя за дверью, когда вы тут ругались.

Шуар с ненавистью посмотрел на лежащего:

– У этого типа крыша улетела дальше некуда. Ворвался сюда и стал обвинять меня в убийстве. А я при чем? Мало ли каких дров он наломал, я-то тут каким боком, спрашиваю!

– Может быть, все-таки у него есть основания? Расскажи-ка, чем вы связаны с Фекампом. Когда познакомились, при каких обстоятельствах?

– Мне нечего сказать.

Люси посмотрела на Шуара, потом на неподвижное тело рыжего толстяка.

– Хорошо. Ему-то точно есть что сказать, и он скажет в любом случае.

Она достала из кармана мобильник.

– Не пройдет и пяти минут, как тебе сядет на хвост вся лионская полиция. Не лучше ли, чтобы все осталось между нами?

Шуар оскалился, как животное, когда хочет показать, что не боится противника.

– Ай, брось! Будто я не знаю, что ты в любом случае им позвонишь.

Люси порылась в кармане, достала медальон, раскачала на шнурке так, что он ткнулся в голую грудь парня.

– Я здесь по личному делу.

Шуар схватил пластиковую штучку с фотографией, посмотрел, потом бросил медальон к ногам Люси и сказал с грязной усмешкой:

– Твои девчонки? А ты кто? Мамаша, которая решила отомстить? Плевал я на тебя!

Люси молнией бросилась к нему и приставила пистолет ко лбу парня. Она тяжело дышала, лицо ее стало страшным, палец на спусковом крючке дрожал. И парень испугался. Сжал зубы, попытался загородиться:

– Ладно, ладно! Хватит, я скажу. Убери пистолет!

Люси, побледнев как смерть, несколько секунд простояла неподвижно, не нажимая на курок, но и не снимая с него пальца. Голова у нее кружилась. Она готова была выстрелить. По-настоящему выстрелить. Выстрелить и убить. Никогда, даже во времена самых трудных расследований, не было у нее такого чувства. Какая муха укусила ее сегодня? Она попятилась, правая рука ходила теперь ходуном. У Шуара глаза совсем уже вылезли из орбит.

– Ну ты, бля, даешь!

– Говори, какое ты имеешь отношение к мумии кроманьонца?

Мальчишка изменился в лице. Он понял, что имеет дело не просто с бабой-полицейским, но с ходячей взрывчаткой.

– Я ее украл.

– Умышленное преступление. Ты был в сговоре с Фекампом?

– Он должен был провести нас в лабораторию, а мы должны были сделать все так, будто на него напали.

– Мы? Кто еще был с тобой?

– Приятель, который здорово сечет в компьютерах. Но он ничего не знал, просто делал, что я ему приказывал. Он не в курсе.

Люси, не спуская с Давида глаз, отступила. Шуар, ставший послушным как ягненок, не пошевелился. И она была уверена, что теперь-то парень не скажет ничего, кроме правды.

– Фекамп сам тебе предложил совершить эту кражу?

– Нет, он был только посредником. Заказчик сначала поймал на крючок его, а потом уже смог выйти на меня. И после этого мы все втроем оказались в парке Виллербанна и стали это дело обсуждать. Условия контракта были простые: Фекамп получит кругленькую сумму за то, что в подходящий момент отведет меня к мумии, а я такую же – за то, что эту мумию украду. Обещано было по десять кусков каждому. Но мне еще надо было найти себе помощника. Да ну, детская игра! Фекамп нам все объяснил заранее насчет беджика и лаборатории, сказал, в каких компах нужные сведения и какие там пароли.

Шуар кивнул в сторону поверженного толстячка:

– Он ненавидит свою начальницу. И прямо-таки в штаны кончает, стоит этой суке пожаловаться, что у нее украли мумию. Думаю, он бы и задаром это сделал.

– Имя заказчика.

– Я его не знаю.

Люси угрожающе шагнула вперед. Мальчишка загородил лицо татуированными руками, на его защиту встали орлы и змеи.

– Клянусь, клянусь вам, что не знаю! Все, что знаю, уже сказал. Чесслово, я больше ни разу не слышал ни о чем таком, пока этот мудила не ворвался сюда и не начал приставать ко мне с убийством девчонки: что, дескать, мне известно об убийстве… как ее, Лутц, что ли… Да я сроду ни о какой Лутц не слыхал, чтоб меня! Его допрашивайте, говорю же, я тут ни при чем!

С Люси градом катился пот, она вытерла лоб рукавом. Нервы были на пределе. Ей нужен был след, ей нужно было имя, ей нужна была отправная точка, она не могла уйти отсюда ни с чем. Ни секунды не поколебавшись, она наклонилась к Фекампу и принялась хлестать его по пухлым щекам – раз, другой, третий… С каждым разом все сильнее.

– Давай же, давай, открывай глаза!

Тем не менее сделал это рыжий толстячок далеко не сразу, а когда со стоном разлепил наконец веки, первым делом потянулся руками к голове. Фаланги его пальцев были розовыми – кровь, разведенная виски. Он недоверчиво посмотрел на Люси, потом попытался встать, не сумев, дополз до стены, с трудом поднялся по ней и прислонился, напрягая мышцы ног, чтобы удержаться, не рухнуть. Люси, не позволив ему и рта открыть, рявкнула:

– Даю десять секунд на то, чтобы вспомнить имя человека, заплатившего вам за кражу мумии.

Фекамп крепко сжал губы – как будто это помешало бы слову вылететь.

Люси подтолкнула ногой «розочку» к хозяину квартиры:

– Если не заговорит, шарахнешь его по кумполу.

Глаза Фекампа забегали. Он с ужасом рассматривал синяки на лице Давида, его татуировки, а парень тем временем, правда не без опаски, схватил свое опасное оружие.

Взгляд ученого вернулся к Люси.

– Вы с ума сошли.

– Три секунды.

Молчание. Время шло. Отступать было некуда.

– Он… он позвонил мне опять через две недели после кражи… чтобы… чтобы убедиться насчет полиции… ну, что расследование остановлено… Когда я ему сказал, что дело положили на полку, что не найдено никаких следов, он… он назвался. Его зовут Стефан Тернэ. Он парижанин, ему не меньше шестидесяти.

Люси так и обдало жаром – какое неожиданное открытие!

– Скажи по буквам!

Фекамп повиновался, Люси постаралась запомнить точно.

– Зачем Тернэ понадобилась эта мумия?

Лаборант потупил взгляд, как нашкодивший мальчишка. Этот взгляд, эти пухлые щечки – прямо хоть отпускай ему грехи без исповеди: совершенно очевидно, что человек вляпался в историю, которая оказалась ему не по зубам. Оказался жертвой, позарился на деньги и на возможность сделать гадость ненавистной начальнице.

– Не знаю. Клянусь – не знаю. Мы и виделись-то всего несколько раз, и всегда он назначал место и время.

– А почему в таком случае он назвал вам свое настоящее имя? Он же сильно рисковал, это делая.

– Он мне и телефон свой дал. Он хотел, чтобы я на него работал – чтобы сообщал ему, когда кто-то приходит в лабораторию разузнать насчет фрески с турами, насчет кроманьонца или левшей. И чтобы подробно описывал, чем именно интересовались посетители.

– И именно это вы и сделали, когда в институте появилась Ева Лутц. Вы позвонили ему и все о ней рассказали. Назвали не только ее имя, но, думаю, и адрес.

– Да… да… Откуда же мне было знать, что это приведет… приведет к убийству? Я бы в такое не поверил!

– Почему?

– Потому что он – известный врач и ученый. Сначала я его не признал, но потом выяснилось, что он крупный специалист по проблемам, связанным с беременностью. А еще он года три или четыре назад написал книгу, которая наделала шума в научных кругах.

– Что за книга?

– «Ключ к замку». Это научная монография, в которой говорится о тайных кодах, упрятанных в ДНК.

Люси обдумывала услышанное. Если верить словам Фекампа, Тернэ совершенно не похож на обычного преступника. Другой тип человека. Но тогда зачем ему понадобилась эта кража? И зачем ему понадобился источник в Лионе?

– Что именно вы ему рассказали? Как можно точнее, пожалуйста.

– Рассказал, что Ева Лутц заинтересовалась фреской на стене пещеры, потому что видела такие же странные рисунки в тюрьме. Еще рассказал насчет левшей. Короче, повторил то, что вам, наверное, рассказала моя начальница, Тассен.

Люси продолжала размышлять. Возможно, завеса над тайной чуть-чуть приподнялась. Сам того не понимая, этот рыжий дурак, предупредив Тернэ, погубил Еву. Обеспокоенный направлением ее поисков, «известный врач и ученый» быстро с ней разделался. Допустим, так. Но остается еще куча вопросов. За какое открытие Еву могли приговорить к смерти? Какая особенность генома кроманьонца оправдывает кражу его мумии? Что за секреты в этой мумии таятся? Знал ли Тернэ о рисунках Грегори Царно? Встречались ли когда-нибудь эти двое?

Она попросила назвать номер мобильного Тернэ и запомнила его тоже. Если Энебель и была когда-нибудь хорошим следователем, то во многом потому, что обладала прекрасной памятью – как зрительной, так и мгновенной: ей было очень легко точно воспроизвести увиденное, услышанное, прочитанное. Конечно, ее спортивная форма сейчас оставляла желать лучшего, зато навыков и рефлексов сыщика она, слава богу, не растеряла.

Так, ну а что же делать с этими двумя? Их действия незаконны в той же мере, что и ее собственные. Она выдала себя за полицейского, предъявила заряженный пистолет, напала на них, не подумав о последствиях. Наговорила слов и наделала дел, которые могут принести ей серьезные неприятности и поставить под угрозу материнские права. Только сейчас ей стало понятно, насколько далеко она зашла. Но надо попытаться довести дело до конца, не раскисая.

– Я знаю ваши имена, ваши адреса. Мы в сговоре, все трое, а вам известно, что это значит. Я сейчас отправлюсь к Тернэ, мне надо свести с ним свои счеты, и я попытаюсь сделать так, чтобы вы остались в стороне. Я сказала «попытаюсь»! И не советую вам предупреждать его о моем намерении с ним встретиться. Любая глупость с вашей стороны, любая попытка мне навредить – и вам обеспечена как минимум пара лет за решеткой.

Она наподдала толстяку ногой по заднице.

– Все! Валите отсюда, Фекамп. Возвращайтесь в свою лабораторию, изучайте там зубы пещерного медведя или что угодно и ведите себя так, будто ничего не произошло. Понятно?

Тот не заставил себя уговаривать: убрался из квартиры, слегка пошатываясь, но не оборачиваясь. Люси наклонилась, взяла с пола медальон, не удержалась и взглянула на фотографию дочерей, прежде чем положить вещицу в карман.

Потом, пятясь задом, и сама исчезла за дверью. Дверь тихо закрылась.

В голове у нее была только одна мысль: Стефан Тернэ…

22

Вся вторая половина дня у Шарко и помогавшего ему Леваллуа ушла на попытки разобраться в передвижениях Евы Лутц в течение нескольких месяцев перед смертью. У них была ее научная работа, они знали кое-какие даты, и все это позволяло сделать кое-какие заключения, с которыми комиссар познакомил коллег из бригады Белланже в маленьком тесном кабинете на набережной Орфевр.

Выполняя задание своего научного руководителя, Оливье Солерса, Ева Лутц взялась за дело, на которое предположительно ушло бы не меньше года. Одной из тем было исследование функционального превосходства одной половины тела над другой у приматов, включая человека. Понаблюдать за ними, составить таблицы, сделать, если получится, выводы. Обычная работа по окончании курса эволюционной биологии.

Сначала все шло как нельзя лучше. Ева спокойно сидела дома и выясняла связь между эволюционистскими концепциями и естественным отбором. Она находила и приводила в работе примеры совершенно очевидных и вполне понятных проявлений эволюции. Широкая грудная клетка южноамериканских индейцев, живущих в Андах, увеличивает объем легких и позволяет им легче адаптироваться к разреженному воздуху высокогорий. Особенности сложения жителей Южного Судана помогают им рассеивать тепловую энергию, а инуитам, живущим в Гренландии, наоборот, накапливать тепло. Узкие, как щелочки, глаза обитателей азиатского севера защищают глазные яблоки от холода и от слепящего, отраженного снегом солнца…

Она писала также о поведении людей, о латерализации головного мозга, о перераспределении психических функций между левым и правым полушариями. Отмечала сложности, которые возникают при исследовании латерализации у человека: о воздействии культуры, о мнимых правшах, о способности одинаково владеть обеими руками, например, писать правой рукой, а есть левой. Она приводила аналогии, наблюдавшиеся у животных: у жаб, цыплят, крыс, кошек, рыб, головастиков. Обилие цифр, таблиц, математических формул, заполнявших страницы работы, должно было надолго обеспечить Еве благосклонность профессоров.

Но вот девушка перешла от теории к практике. Для начала, чтобы собрать статистические данные, она обследовала сотню детских садов. Ей было известно, что воспитателей уже больше тридцати лет обязывают систематически заполнять на детей специальные карточки, где отмечались в том числе наличие и развитие функциональной асимметрии тела или мозга и других проявлений левосторонности, сенсорной, моторной, когнитивной, а затем все эти сведения архивировать. Данные из таких карточек были очень важны для нее, потому что, даже если родители пытаются переучить левшу, обычно это происходит уже после того, как малыш приходит в младшую группу детского сада. Таким образом, в первые годы жизни ребенка гены оказываются важнее воспитания. А это значит, что именно в детском саду можно получить самую достоверную информацию о подлинной латерализации у людей. Изучив все карточки, Ева Лутц пришла к выводу, что левши составляют около десяти процентов населения Франции.

Словом, она писала классическую научную работу, не делая никаких особенных открытий.

Но весной 2010 года все изменилось по воле случая. Ева, сама левша, взглянув на висящую в ее комнате фотографию поединка, вдруг заметила, что ее соперница тоже держит рапиру в левой руке. Ей стало интересно, тут простое совпадение или что-то иное? Девушка стала рыться в базах с данными о спортсменах и обнаружила, что количество левшей среди тех, кто занимается любыми видами единоборств, гораздо выше среднего. Почему? И почему количество левшей уменьшается в тех видах спорта, где соперники дальше друг от друга? Сопоставив две группы данных, она сделала вывод, что доминирование левой руки связано не с видом спорта как таковым, а с расстоянием между соперниками на площадке.

И тут она поняла, что столкнулась с чем-то очень важным и серьезным: может ли тот факт, что человек – левша, иметь хоть какое-нибудь отношение к качеству его физических контактов с другими, а если конкретно – к проявлениям жестокости.

Для того чтобы проверить свою гипотезу, она углубилась в историю, особенно интересуясь цивилизациями, в которых всё, а прежде всего сама возможность выжить, решалось силой. Доисторические люди, викинги, готы… Люди, которые, чтобы добыть себе пищу, нападали на себе подобных и убивали их. Или делали это попросту из страсти к разрушению. Судя по результатам исследований их оружия, утвари и искусства, многие из этих агрессоров были левшами. Гипотеза Лутц находила подтверждение.

В июне – июле 2010 года ухудшаются отношения между Евой и ее научным руководителем: она подолгу не присылает профессору результаты работы, а если шлет, то какие-то обрывки, и таким образом защищает свое открытие от посторонних глаз. Прокладывая в науке свой собственный путь, она решает провести самостоятельные исследования, и летит в самый криминальный город Мексики Сьюдад-Хуарес. Цель – проверить, наблюдается ли здесь, где преступники составляют едва ли не большинство населения, такое же преобладание левшей над правшами, какое было сотни и тысячи лет назад у изученных ею народов. Однако, к величайшему сожалению исследовательницы, выяснилось, что процент левшей среди местных убийц не выше среднего. Развитие цивилизации, в которой действуют строгие законы, совершенствование способов нападения, главным образом – огнестрельного оружия, позволяющего не приближаться к жертве, привели к тому, что левши стали менее востребованы. Так что же – девушку разочаровала неумолимая логика эволюции? Безусловно. Но она не смирилась, не успокоилась – она решила отправиться в Бразилию. Зачем – неизвестно, хотя основания для поездки именно туда были, вероятно, вескими, иначе она бы не задержалась там на целую неделю. Но что она делала в Манаусе так долго? Город, конечно, большой – может быть, и здесь она столкнулась с высоким уровнем преступности? Или она думала найти там иные формы насилия? Или летала туда, чтобы с кем-то встретиться? Узнать об этом невозможно, пока полицейским доступны лишь сведения о том, что в Манаусе Ева Лутц истратила много денег.

Вернувшись во Францию, она не сделала ни одной записи: странички с названием «Бразилия» остались пустыми. Случайно? А может, открытие, сделанное там, оказалось настолько важным, что исследовательница решила сохранить его только в памяти? Как бы там ни было, по возвращении Лутц обратилась к руководству пенитенциарных учреждений с просьбой разрешить ей встречи с заключенными, причем все эти заключенные совершили жестокие убийства и все были левшами.

Тюремное начальство не сразу откликнулось на просьбу Евы Лутц, но уже тринадцатого августа состоялась ее встреча с первым арестантом, двадцать седьмого она повидалась с Царно, а двадцать восьмого полезла в горы. Известно еще, что меньше чем неделю спустя она снова забронировала билет в Манаус.

И вот, идя рядом с Леваллуа по авеню Монтеня, Шарко вдруг понял, и понимание это сразу перешло в убеждение: случилось нечто, сразу все ускорившее. Именно тогда, когда Ева была в Бразилии. Что-то, пробудившее в ней интерес – и еще какой! – к французским убийцам. Причем только к левшам, молодым, крепкого телосложения и проявившим в отношении жертв крайнюю жестокость. И это произошло до того, как она приехала к Грегори Царно.

Что, подобно рубильнику, включило этот интерес? С чем она столкнулась на равнинах Латинской Америки, что сразу же потянуло ее в высокогорье? Что она искала на этой ледовой вертикали мира? И зачем собиралась вернуться в Манаус?

Пора было возвращаться в реальность, и Шарко огляделся вокруг. Авеню Монтеня, самая шикарная улица Парижа, сверкала огнями. Восьмой округ во всей своей красе. Выстроившиеся гуськом перед дворцами «мерседесы», роскошные магазины самых известных творцов моды: Картье, Прада, Гуччи, Валентино. Справа Сена, вдали, на заднем плане, Эйфелева башня. Открытка с видом для богатеньких.

Комиссар затянул потуже узел светло-коричневого галстука, одернул рукава пиджака, бросил взгляд в витрину, где отражался в полный рост. Новая стрижка, точнее, старая, ежик, который был у него всегда, очень ему понравилась: он снова стал похож на настоящего полицейского. Еще бы силенок набраться, мышцы накачать, и прежний Шарко воскреснет из пепла.

Они вошли в белоснежный дворец под номером пятнадцать – одну из резиденций старейшего в мире аукционного дома Друо. Волшебный музей мимолетностей, где можно приобрести все, что только способны придумать человеческий мозг и природа. Экспозиции лотов, чаще всего посвященные какой-то одной теме, эпохе, стране, длятся несколько дней. Восемьсот тысяч лотов переходят ежегодно из рук в руки на трех тысячах торгов. Успешное предприятие, на которое не повлиять никакому кризису.

Полицейским хотелось перехватить аукционера Фердинана Ферро до того, как он войдет в зал, где состоятся торги. Служащие аукционного дома утверждали, что он приходит обычно не менее чем за полчаса до начала торгов, чтобы все хорошенько подготовить.

В ожидании они решили пройтись по залам, где были выставлены лоты: хотя бы мельком познакомиться с сегодняшней экспозицией, называвшейся «Если бы наш век был измерен…». Рассеянный свет, тишина, спокойно, как в церкви… Между четырьмястами пятьюдесятью экспонатами, тщательно пронумерованными и призванными очертить великий путь человечества от самых истоков до завоевания космоса, прогуливаются под руку пары. Леваллуа направился в угол с табличкой «Метеориты», где в центре, среди более мелких, был выставлен экспонат весом в полторы тонны, и принялся с любопытством его рассматривать, впрочем, так же, как и другие посетители – элегантные, пришедшие в последний раз взглянуть на лоты, может быть, перед тем, как приобрести их.

– Скажи честно, Шарко, ты представляешь свою жизнь с метеоритом посреди гостиной?

– Да он в мою дверь не пролезет! Правда, хорош, чтобы разбить кому-нибудь башку.

– Ты имеешь в виду кого-то конкретно?

Шарко не ответил. Заложив руки за спину, он прошел в отдел минералов. Малахитовый сталактит, друза халцедона, сферолитовый агрегат эпохи мезолита… А в зале напротив, как сказано на афише, скелеты шерстистого носорога, пещерного медведя с Урала, а главное – полный скелет взрослого мамонта. Отлично, однако, они его поставили и осветили, и эта лапа, поднятая на специальную подставку – да, эта груда костей впечатляет!

– Он прибыл из России, – сказал кто-то за спиной у комиссара. – А мне передали, что вам нужно со мной встретиться.

Шарко обернулся. Перед ним стоял мужчина в строгом сером костюме и красном галстуке, с длинной, как у жирафа, шеей. Стало быть, вот он какой – Фердинан Ферро. Шарко ожидал увидеть старого хрыча типа профессора Турнесоля[16], но аукционер оказался молодым и неплохо сложенным. Комиссар осмотрелся и обвел рукой посетителей:

– Вы могли бы выбрать здесь любого, а выбрали меня. Почему? Я настолько типичен для полицейского?

– В приемной сказали, что меня хочет видеть худой, подстриженный ежиком человек в слишком широком для него пиджаке.

Шарко показал служебное удостоверение, представил собеседнику только что присоединившегося к ним Леваллуа и сразу перешел к делу:

– Нас интересуют торги, состоявшиеся здесь в минувший четверг. Среди лотов было несколько скелетов млекопитающих, обитавших на Земле в период… в период… – он заглянул в буклет, взятый в приемной, – отстоящий от нашего времени примерно на десять тысяч лет.

– «Ноев ковчег» – так назывались выставка и торги. И то и другое имело грандиозный успех. Конечно, сыграло роль то, что идет Год Дарвина: у людей резко возрос интерес к первобытному искусству и возвращению к природе. Рынок окаменелостей дал фантастическую прибыль, и трафик организован хорошо – в основном с Россией и Китаем.

– Нам бы хотелось посмотреть журнал продаж на этом аукционе.

Аукционер взглянул на часы и поколебался:

– Хорошо. Только, к сожалению, я не могу уделить вам достаточно времени, у меня его крайне мало – торги вот-вот начнутся.

Ферро пригласил их следовать за собой – ну наконец-то им попался на пути человек, который не ерепенится, а, наоборот, охотно оказывает содействие! Шарко подумал, что аукционер, должно быть, привык к визитам следователей из Центрального управления по борьбе с расхищением культурных ценностей или таможенников. Торговля произведениями искусства – дело весьма прибыльное.

Они шли между чучелами животных, одно другого странней: нильский китоглав, даман… Ферро на ходу кое-что пояснял, словно показывая, что он отлично знает тему.

– Эволюция насчитывает миллиарды лет, но только пять тысяч лет назад человек вмешался в ее ход и, активно занимаясь истреблением животного мира, стал менять ее ход. Причем менять ужасающе быстро. Так все виды животных, которые выставлены здесь, либо уже сейчас существуют лишь в музеях и частных коллекциях, либо останутся только там в самом ближайшем времени. Знаете, по мнению ученых, из существующих девяти тысяч родов птиц за последние шестьсот лет один процент по вине человека уже исчез с лица земли.

– Один процент за шестьсот лет – это не так уж страшно, – заметил комиссар.

– Это в двести раз быстрее, чем если бы естественный отбор шел в нормальном ритме!

– И все же!

В ответ Ферро указал на великолепный снимок группы гиппопотамов, выполненный знаменитым фотографом:

– Люди убивают гиппопотамов, уверенные, что, дескать, животные это бесполезные, никому они не нужны. Но из-за того, что происходит такое вот истребление гиппопотамов, исчезают сотни видов рыбы. Спро́сите, почему? Потому что отнюдь не бесполезны… экскременты гиппопотамов: животное, весело крутя хвостом-«пропеллером», измельчает их и рассеивает по сторонам, а они, представляя собой отличное удобрение, на сотнях километров водной поверхности содействуют развитию планктона – незаменимого для рыб корма. У каждого элемента экосистемы есть своя роль, свое назначение, своя причина для того, чтобы существовать. Нет ничего ненужного, бесполезного, но все – невероятно хрупкое.

Шарко вспомнил о незавидной участи березовых пядениц, доказавшей способность человека причинять природе вред. Уничтоженные леса, смерть коралловых рифов, дыры в озоновом слое, незаконная торговля слоновой костью, браконьерство, нефтяные пятна на поверхности океана, многочисленные нарушения работы экосистем… Список бесконечен. И всем этим сводятся на нет тысячи, миллионы лет эволюции. Если не хочешь умереть от страха за человечество, лучше о б этом не думать.

Они поднялись по лестнице – отсюда можно было взглянуть на залы сверху, и здесь же находились служебные кабинеты. Ферро зашел в один из них, открыл застекленный шкаф и, достав из него папку с документами, послюнил кончик пальца:

– Что конкретно вы ищете?

Леваллуа, желая, видимо, напомнить о своем существовании, опередил комиссара:

– Нам нужно знать, кто купил ископаемую обезьяну, конкретно – шимпанзе, возраст которой – две тысячи лет.

Аукционер с фантастической скоростью пробегал глазами страницы, но вот взгляд его остановился, а на лице появилась улыбка.

– Вам повезло: у нас продавался только один лот, относившийся к интересующему вас времени.

– И его купили?

– Да.

Полицейские переглянулись.

– Я прекрасно помню покупателя – страстного коллекционера. Он оставил тогда чек на двенадцать тысяч евро. Действовал решительно и приобрел по одному экземпляру каждой из больших обезьян, которых мы предлагали. Четыре скелета отличного качества, в каждом больше двадцати процентов аутентичного костяка.

Шарко нахмурился, и аукционер поспешил объяснить:

– Вам надо знать, что эти ископаемые животные – не целиком настоящие. У того мамонта, что экспонируется внизу, оригинальный скелет составляет не больше пяти процентов. Если бы мы выставили то, что действительно от него сохранилось, груда полуразрушенных костей никого не заинтересовала бы – это попросту некрасиво. Поэтому недостающие кости скелетов воспроизводятся из синтетических материалов и собираются в лаборатории, специализирующейся на эксгумации древних животных, их препарировании и поставке ископаемых. Эта палеонтологическая лаборатория работает в России, в Санкт-Петербурге, и ее задача – создавать настоящие произведения искусства.

Ферро написал на листке бумаги имя, обвел его ручкой и протянул листок полицейским:

– Наведайтесь к нему в пятницу утром от имени нашего Союза комиссионеров. Здесь его точный адрес, не придуманный, настоящий. Еще какая-то информация от меня нужна?

23

Монмартр ночью. С его тенями, убегающими от тусклого света фонарей. С его узкими мощеными улочками. С его устремленностью в высоту: он – как головка ракеты, нацеленной в небо и оплетенной бесконечными лесенками. Лабиринт дорог и дорожек, которые скрещиваются в центре, там, где живет собственный его, Монмартра, минотавр – Стефан Тернэ.

Люси припарковалась на улице Ламарка, у входа в метро, где ступеньки спиралью уходили под землю. Маленькие пивные и бары втягивали в себя редких прохожих. Воздух был тяжелый, липкий, насыщенный влагой: атмосфера конца лета, ощущение, что вот-вот разразится гроза, и сырость эта придавала кварталу вид крепости, островка, защищенного туманом от гула и суматохи Елисейских Полей или площади Бастилии.

Адрес того, кто заказал похищение кроманьонца, Люси нашла очень просто – через справочное бюро. В Париже и его окрестностях проживало три человека с именем и фамилией Стефан Тернэ, но название улицы не оставляло места для сомнений.

Улица Дарвина.

Чарльз Дарвин… Основатель теории эволюции и автор «Происхождения видов» – пришли на ум Люси обрывки такого далекого школьного курса биологии. Странное совпадение.

И продолжение того, что было в Лионе.

Выйдя из дома парня с «розочкой» в квартале Дюшер, она сразу же поспешила в книжный магазин и купила там монографию Стефана Тернэ. Сугубо научный труд с многочисленными примерами и математическими выкладками – на первый взгляд неинтересный. Потом она позвонила матери, предупредила, что вполне может вернуться домой только поздно ночью, если не на рассвете, и двинулась к Парижу, не останавливаясь и не думая ни о чем, кроме своего расследования. Она неслась на полной скорости, и хотелось ей только одного: увидеть того, кто без сомнения смог бы объяснить, зачем ему понадобилось красть мумию и что у него за странные пересечения с Грегори Царно.

Она пробежала несколько домов и остановилась перед тем, где жил Тернэ, – двухэтажный, с выбеленным бетонным фасадом, с личным гаражом и прочной железной дверью, он напоминал огромный сейф. Оставалось чуть больше часа до полуночи, и за окнами второго этажа не видно было ни лучика света. Слишком поздно – не постучишь в дверь, не навлекая на себя подозрений. И в конце концов, что Люси знает об этом Тернэ? Мало ли что у него, если верить рыжему, куча дипломов и он автор книги о ДНК – с таким багажом он может оказаться еще опаснее, и Люси надо действовать с максимальной осторожностью.

Постояв на месте и оценив сложное положение, в котором оказалась, Люси приняла решение. Оглядевшись по сторонам, она обнаружила тупичок или проулочек, находившийся в нескольких метрах от дома Тернэ, поспешила туда и убедилась, что узкая дорожка не только выводит кратчайшим путем на параллельную улицу, но, главное, тянется мимо террас и садиков, расположенных позади зданий на улице Дарвина. А значит, чтобы все разузнать, достаточно будет перемахнуть через высокую ограду из бетона.

Люси надела шерстяные перчатки, уцепилась за верхний край ограды, подтянулась и лишь после нескольких попыток вскарабкалась на нее, ободрав при этом руки и локти. На траву с той стороны она рухнула мешком и выругалась про себя: от прежней спортивной формы не осталось и следа!

Зато чутье ее не подвело. Если с фасада дома здесь казались вполне стандартными, то их задние стороны отражали вкусы владельцев: подвесные балконы, шестиугольные веранды, японские садики. Париж, скрытый от вожделений толпы.

Пробегая по улице Дарвина, она сосчитала, сколько домов отделяло проулок от дома Тернэ, и теперь, перебравшись в четвертый садик, поняла, что оказалась именно там, где надо.

Так, войти снизу невозможно: веранда с двойными рамами. Зато одно из окон второго этажа приоткрыто. Может быть, там спальня ученого? Пригнувшись, Люси подобралась поближе, влезла на бочонок для дождевой воды, вскарабкалась по водосточной трубе и через несколько секунд уже стояла на плексигласовой крыше веранды. Тут она снова осмотрелась – в окнах соседних домов вроде никого, люди сидят у телевизоров, занимаются любовью или спят.

Оказавшись у окна, Люси вынула из кармана пистолет. Это незаконно, – пронеслось в голове, это опасно, это несанкционированное проникновение в жилище, чреватое большими неприятностями. А вдруг там есть раненые? Она поколебалась несколько секунд, после чего, движимая той силой, которая всегда ее вдохновляла, пробралась внутрь.

Навела пистолет на кровать. Кровать оказалась пустой, как и вся комната, но постель была смята. Надо было дать глазам привыкнуть к темноте. Когда она увидела на полу халат и теплые тапочки, сердце ее сжалось.

Тернэ все-таки здесь.

Где-то в доме.

Люси напряглась, все ее чувства обострились. Едва слышное поскрипывание паркета под ногами звучало у нее в ушах, словно гром. Человек, который прячется в этих стенах, скорее всего, убил Еву Лутц, и ее он тоже прикончит не раздумывая. Настоящий хищник, да к тому же, в отличие от нее самой, еще и знающий местность. Ну ты, Люси, и дура безответственная! Почему было попросту не предупредить Шарко о том, что собираешься сюда? Зачем подвергать себя такой опасности, когда дома ждет дочка? Чем ты думала, когда лезла сюда одна, зная, что добром подобное не кончается?

Она постаралась взять себя в руки. Обретя немного хладнокровия, осторожно, кончиками пальцев, повернула ручку двери, вышла в коридор. Свет в жилище проникал только снаружи. Прямо перед собой она увидела алюминиевые перила в виде двойной спирали, как молекула ДНК, продолжающие коридор и уходящие вниз, к другой двери. Вероятно, в гостиную. До Люси донеслись было голоса, смех, но тут же растворились в сыром воздухе улицы. Она затаила дыхание и, прижимаясь к стене, стала продвигаться вперед, вслушиваясь, а не раздастся ли какой шорох в примыкающих к коридору комнатах. Посмотрела вниз и обнаружила там светящийся дисплей автоответчика, на котором мерцала крупная цифра 7.

Семь сообщений… У Люси немного отлегло от сердца. Значит, скорее всего, Стефан Тернэ не прячется где-то здесь, а попросту отсутствует. Причем дома его нет уже довольно давно.

Она прошла еще немного вперед. Внимание ее привлекла одна из комнат, огромная, напоминавшая сокровищницу коллекционера-мизантропа. В сумраке можно было различить скелеты в воинственных позах. Останки ископаемых животных, в которых она распознала динозавров. Витрины с минералами, раковинами, частями тел. Бедренные кости, локтевые, зубы. Доктор создал тут у себя, собственный музей эволюции.

У дальней стены белели пять скелетов, от одного вида которых у Люси затряслись поджилки. Надпись гласила: «Пять приматов». Один из скелетов, она сразу поняла это, был человеческим, рядом с ним – скелет шимпанзе. Пониже, покоренастее, череп отсутствует.

В затылке мучительно заныло. Она обернулась и обнаружила, что несколько дощечек паркета вырвано. Тайник? Пустой? Кто-то в нем шарил?

Наконец она вышла в коридор. Здесь ее тоже окружали предметы, картины, фотографии, так или иначе связанные с ДНК, с тайнами природы. Перепутанные волокна, крупные планы клетки и тому подобное. Этот Тернэ не просто увлеченный человек, он живет эволюцией, он даже поселился на улице Дарвина! Коридор показался ей бесконечным. Интересно, сколько квадратных метров во всем доме?

Внезапно ее остановил запах. Знакомый, слишком знакомый: разлагающаяся плоть, кишечные газы – такую адскую смесь не забудешь. Она крепче сжала в руке пистолет, толкнула носком башмака последнюю перед лестницей дверь и вошла в темное помещение. Поводив дулом по углам, убедилась, что никого нет, и щелкнула выключателем.

Зрелище оказалось ужасным.

Стефан Тернэ лежал на правом боку, совершенно голый, у перевернутого стула. Обернутые клейкой лентой руки были вытянуты, ноги примотаны той же лентой к ножкам стула. Торс, руки, лодыжки в глубоких порезах, похожих на черные улыбки. На щеке – кусок наполовину оторванного скотча, заменявшего кляп. Хозяин квартиры упал со стула на бок, но указательные пальцы обеих рук смотрели прямо вперед, как будто диктовали взгляду Люси направление. Люси машинально взглянула. Книжный шкаф почти до потолка, полки набиты битком, тут, наверное, сотни томов. Бумажный склеп. Но на какой именно том указывает жертва?

Не приближаясь, стараясь ни к чему не прикоснуться, Люси постаралась запомнить сцену получше. Необходимо представить себе, как действовал убийца. Нужен профиль, силуэт, нужна хотя бы тень, чтобы она могла полностью погрузиться в дело и понять, кто он, этот человек, сеющий смерть на своем пути. Убийца находился здесь, в этой комнате. Он наверняка оставил в этой холодной и мрачной гробнице толику себя самого, своей личности.

Уродовали, калечили, пытали Тернэ методично, без паники. На полу – раздавленные окурки, табак на кончиках запекся, почернел. Один окурок еще воткнут в плечо трупа, он как будто приклеился к коже. Обрывок клейкой ленты на щеке свидетельствует о том, что Тернэ, скорее всего, в конце концов заговорил. Что хотел от него услышать палач?

Люси показалось, что ее сейчас стошнит, и в этот момент где-то в глубине комнаты раздались непонятные звуки, скрип или шорох. Там была вторая дверь.

Шум послышался снова. Теперь за стеной что-то постукивало: бум, бум. Нет, вернее, кто-то постукивал.

У Люси пересохло во рту, она сделала несколько шагов вперед и, выставив перед собой оружие, нажала на ручку двери.

Мужчина в черной пижаме сидел на полу. Слегка раскачиваясь, – вот откуда эти звуки! – он читал раскрытую у него на коленях большую книгу. Невозмутимо переворачивая страницы, он углубился в чтение так, что ничего не замечал вокруг. Даже не повернулся на стук в стену. Совсем молодой, нет еще и двадцати.

Люси не успела ничего понять, ничего предпринять, как ее буквально парализовали глухие удары во входную дверь.

– Откройте! Полиция!

Голос был низкий, напористый. Ошеломленная Люси попятилась. Сидевший на полу юноша, по-прежнему ни на что не обращая внимания, перелистывал книгу. Господи, да что ж это делается, как это надо понимать? Почему парнишка не убегает? Кто он такой? Думай, Люси, думай быстрее: если тебя здесь застанут, конец всему. Она бросилась в коридор, но на бегу смахнула с постамента стоявшую у перил лестницы статуэтку. Перехватить ее не удалось и, стиснув зубы, Люси стояла и слушала, как эта чертова статуэтка скатывается со звоном с лестницы. Металлическая!

– Стефан Тернэ! Откройте!

Удары, удары, с каждым разом все сильнее. Голоса, крики. Люси, сдерживая дыхание, вернулась в комнату. Удары стали громче, теперь они, кажется, орудуют тараном. Входная дверь поддалась в ту секунду, как Люси, выпрыгнув из окна, приземлилась в садике. Она продиралась сквозь кусты, ей не хватало воздуха, вокруг зажигались огни, смотрящие сквозь ночь, как глаза любопытных обывателей, а вот и сами обыватели, потревоженные шумом: за большими стеклами соседних домов задвигались неясные тени. Люси лезла вверх, кубарем катилась вниз, бежала, ветки хлестали ее по лицу, всё решали секунды. Сейчас полицейские, наверное, уже обнаружили труп, задержали мальчишку, сейчас они уже производят первый, беглый, обыск, сейчас они станут проверять все входы и выходы. Может быть, минуты не пройдет, и все здесь будет залито светом их мощных ламп. Она наконец добралась до бетонной ограды, она летела к ней, как камень из пращи. И врезалась в стену, не почувствовав боли. И, сама не понимая, откуда взялись силы, подтянулась на руках, перемахнула через ограду и очутилась посреди проулка. Приземление вышло жестким, но колени, к счастью, выдержали. Теперь можно и выпрямиться. В этот момент по ее правой щеке проехало что-то холодное.

Дуло револьвера уткнулось в висок.

– Не двигаться!

Как будто она способна хоть пальцем шевельнуть! Ей грубо заломили назад руку, полностью обездвижив. Она шумно дышала через нос, кусала губы. Полиция установила наблюдение за всеми возможными выходами, вот ее и поймали. Она пропала. А как же ее девочка? Люси уже видела тюремную решетку между собой и Жюльеттой.

Время текло невыносимо медленно, но вдруг она почувствовала, что хватка державшего ее полицейского ослабла, тот резко развернул свою добычу, и глаза Люси встретились с его глазами.

– Фра… анк!

Изможденное лицо Шарко, казалось, плыло во мраке. Мерцающий свет делал его похожим на типичного сыщика из кино. Скулы, словно высеченные резцом, лицо человека, чего только не повидавшего и не пережившего. Франк быстро огляделся и спросил шепотом:

– Энебель, что ты тут делаешь, откуда взялась, черт возьми?

Она все еще не могла перевести дыхание:

– Он… он был… его убили… пытали… там… так кто-то… в комнате… он в пижаме… черной…

Шарко опустил оружие, он с трудом владел собой. Взгляд его то устремлялся к улице, то возвращался к Люси. Выставленные из окон дома Тернэ прожекторы начали бороздить тьму.

Комиссар схватился за голову – надо было думать быстрее.

– Тебя кто-нибудь видел?

Люси покачала головой, сплюнула ниточку желчи.

Он схватил ее за запястье, крепко сжал:

– Как ты сюда попала?

– Пу… сти… Дай… мне… уйти… пожалуйста!

Шарко даже не пришлось преодолевать в себе добросовестного полицейского. Они были одной породы, он и Люси. Два сломленных существа с израненной душой, и они оба были вне закона. Он отпустил ее руку.

– Беги! Вот туда, по проулку – и чтоб тебя не заметили. На все про все у тебя меньше пяти секунд. Ни в коем случае мне не звони, что бы ни случилось – мы с тобой здесь не виделись. Я сам с тобой свяжусь.

Франк так резко подтолкнул Люси, что она чуть не упала. Но устояла, обернулась, чтобы поблагодарить, и увидела его спину. Комиссар быстро удалялся. Тогда она набрала в грудь побольше воздуха, рванула с места, как спринтер, и вскоре растворилась во мраке, окутавшем Монмартр.

24

На углу проулка и улицы Дарвина возникла могучая фигура Леваллуа. Молодой полицейский с квадратной физиономией прямо-таки кипел и бурлил, – так его возбудила охота.

– Кто-то сбежал там, задами, не видел? – спросил он, оказавшись лицом к лицу со старшим коллегой.

Шарко обернулся, глянул на высокую бетонную ограду.

– Нет, у меня все спокойно. А кто мог сбежать? Что там вообще происходит?

Леваллуа с пристрастием осмотрел проулок и вернулся к комиссару.

– Окно комнаты было распахнуто. Сбежать он мог только через сад. Я думал, ты слышал крик.

– Небось кошки-заразы! Ты-то уверен, что видел человека?

– Не знаю. Но там есть одна странность. Пошли покажу…

Леваллуа развернулся, перемахнул через ограду и исчез в саду. Оставшись один, Шарко глубоко вздохнул. Еще бы немного, и… А сейчас Люси должна быть уже достаточно далеко, вне опасности.

Но в любом случае она должна будет все ему объяснить.

Комиссар поспешил к дому. Полицейские вытаскивали оттуда юношу в наручниках, тот яростно сопротивлялся: отбивался ногами, рычал, издавал странные – в нос – крики. Держать его приходилось втроем. Возглавлявший группу Белланже мрачно смотрел на арестованного.

– Что это еще за балаган? – едва переводя дух, спросил Шарко.

– А черт его знает! Тернэ мертв. Этот тип ни чего не говорит, а сам спокойненько сидел и переворачивал страницы книги в трех метрах от трупа.

– Странное поведение… И орет он тоже как-то странно… Может, крыша у него поехала?

– Я бы сказал, давно уехала, причем далеко. На обложке его книги крупная цифра триста сорок два, страницы внутри пронумерованы, от первой до трехсотой, но все они совершенно чистые – без единого печатного знака. У парня никаких документов. Вероятно, он проник в дом через окно, уронил при этом какой-то металлический предмет, испугался шума и спрятался в маленькой комнате, смежной с той, где было совершено преступление…

Шарко кивнул:

– Похоже на то. В проулке я никого не видел, и мне кажется, Леваллуа гоняется за призраком.

Парнишку в черной пижаме уже затолкали в полицейскую машину, но и оттуда были слышны его гнусавые вопли. В соседних домах зажигали свет. Люди выходили на улицу.

– Голову даю на отсечение, этот тип сбежал из психушки или чего-то в этом роде, – серьезно сказал Белланже. – Но какого черта он сбежал именно сюда?

Полчаса спустя они вошли вместе с криминалистами в дом жертвы. Одетые в форму эксперты разошлись по комнатам.

– Ты шагай на место преступления, – сказал Шарко, – а я подойду туда чуть позже. Хочу тут осмотреться и хоть немножко вникнуть в обстановку.

Комиссар глушил чашку за чашкой крепчайший – чистый кофеин! – кофе. Одиннадцать вечера. Тело заряжено, как аккумулятор, до упора. Столько адреналина плюс энергетик – этак он израсходуется до последнего и, глядишь, все-таки рухнет и уснет как убитый. И наконец-то выспится.

Пока Леваллуа на первом этаже собирал по телефону информацию о жертве, Шарко обходил комнаты одну за другой, и везде его встречали сумрачные, тревожные, утомленные лица коллег. Гостиная, бильярдная, еще одна гостиная, побольше, кинозал. Везде чистота, как в операционной. Судя по предварительным данным, Стефан Тернэ был известным акушером-гинекологом и иммунологом, работал в Нейи[17]. Ему было шестьдесят пять лет, и, видимо, он маниакально заботился о порядке в своем жилище. Даже столовые приборы в ящике были разложены по ранжиру, будто солдаты, выстроившиеся на парад. Наверняка это сформировано профессией: когда ты постоянно орудуешь пробирками и шприцами, когда помогаешь ребенку появиться на свет, приходится быть сверхаккуратным.

Сообщения на автоответчике оказались разнообразными. Двух женщин – любовницы, что ли? – беспокоило его молчание. Коллеги задавали Тернэ, у которого, как из этих сообщений выяснилось, заканчивался трехнедельный отпуск, вопросы чисто делового характера.

Здесь же был камин. Комиссар подошел к нему, присел на корточки. При обыске в груде пепла были найдены остатки полностью обуглившихся видеокассет – на первый взгляд пяти или шести. Магнитная лента обратилась в прах, пластмассовые корпуса – в спекшиеся черные шарики. В доме не оказалось ни одного магнитофона, но в комнате, где хозяин хранил свои ископаемые, полицейские обнаружили, что несколько паркетных дощечек выдраны из пола. Видимо, в этом тайнике Тернэ хранил видеокассеты, возможно – издавна. Убийца достал их оттуда и сжег.

Шарко поднялся на второй этаж, прошел в большой зал с частной коллекцией ископаемых и минералов. Дорогое, должно быть, удовольствие – завести у себя такой музей. Все экспонаты были в прекрасном состоянии, все умело подсвечены, животные, казалось, готовы к нападению. Он отвернулся и в противоположном углу заметил дырку в полу и лежащие рядом паркетные дощечки.

Потом он отправился в библиотеку, где рассчитывал найти Белланже. Тот был едва ли старше Леваллуа, но обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы командовать людьми. Одинокий, умный, спортивный. И честолюбивый. Отношения между Шарко и Николя Белланже не были ни теплыми, ни прохладными, они просто работали вместе, и все.

Жак Леваллуа тем временем внимательно осматривал ряды книг в шкафу, на который указывали пальцы убитого. Поль Шене, тот самый судмедэксперт, который делал вскрытие Евы Лутц, выпрямился и стал снимать перчатки. Сняв, протер линзы очков фланелевой тряпочкой.

– Я бы сказал, что он откинул коньки не меньше четырех и не больше восьми дней назад. Аутопсия, вероятно, позволит получить более узкую вилку. Труп можно увозить.

Шарко переваривал информацию. От усталости и избытка кофеина состояние его было странным: он словно поплыл, как после нескольких бокалов вина. Тем не менее ему удалось навести в голове хоть какой-то порядок.

– Еву Лутц убили три дня назад. Тернэ – раньше. А это значит, что Тернэ не был убийцей Евы.

Белланже, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, осматривал комнату. Высокий, с светло-карими глазами, темными взлохмаченными волосами.

– Исходя из того, что шимпанзе в его коллекции не имеет черепа, и череп этот при обыске не найден, можно выдвинуть версию: убийца сначала пришел сюда, чтобы подвергнуть пыткам и убить Тернэ, а назавтра, воспользовавшись украденными здесь челюстями шимпанзе, разделался со студенткой. Версию эту надо отработать, вот только я пока плохо представляю, какое отношение к ней может иметь мальчишка в черной пижаме. Мало похоже, что на его совести два убийства. Последние сведения из конторы, я только что туда звонил, такие: парень метался и рычал, как животное, и успокоился только тогда, когда ему вернули его книгу. Сразу же уселся на пол и принялся переворачивать страницы – в точности так, как здесь, не говоря ни единого слова.

Эта комната никак не отпускала от себя Шарко. Ряды книг, поднимающиеся до самого потолка, метры и метры полок. Мебель из ценных пород дерева, соседствующая с хай-теком и какими-то необычными произведениями искусства, явно свидетельствовала о больших деньгах и чрезвычайной эксцентричности хозяина.

– Что-нибудь нашел? – спросил комиссар у Леваллуа.

– Какое там! Видишь, сколько тут книг? Ну и как понять, на которую он показывал?

Голова у Шарко еще не пришла в норму, но он вернулся к трупу и снова всмотрелся в мертвое тело. Покалеченный, обожженный, порезанный – возможно, ножом. Судмедэксперт перевернул Тернэ на спину, и стала видна обширная и глубокая рана в паховой складке.

– От этого он погиб? – спросил комиссар, указывая на рану.

– Ну да. Левая наружная подвздошная артерия была перерезана, а она – как полноводная река. Он упал вместе со стулом и истек кровью. Смерть наступила через несколько секунд.

– Необычный способ прикончить врага. Может быть, убийца имеет отношение к медицине? Или просто хорошо знаком с анатомией человека? Для начала он долго пытал Тернэ, ему хотелось, чтобы тот как следует настрадался. Затем, когда узнал все, что ему требовалось, – возможно, о местонахождении видеокассет, – умело прирезал. И ушел, не дожидаясь, когда жертва испустит последний вздох. Чистая работа, выполненная мастером своего дела. И точно так же, как в случае с Евой Лутц, никакой паники.

– На языке и деснах есть следы табака. Похоже, убийца заставлял Тернэ прикуривать те самые сигареты, которыми потом прижигал его кожу.

Судмедэксперт чуть отошел и показал на торс убитого:

– Гляньте-ка сюда, на грудь. Если всмотреться в следы от ожогов сигаретами, можно различить две расположенные рядом буквы: X и Y.

– Икс и игрек? Сочетание хромосом, характерное для самца? Для мужчины?

Шене кивнул:

– Совершенно верно. Одна пара хромосом – особая. Эта пара может состоять из двух иск-хромосом или из сочетания икс-хромосомы и игрек-хромосомы. От матери эмбрион наследует всегда только икс-хромосому, а от отца может унаследовать либо икс-хромосому, и тогда родится девочка, либо игрек-хромосому, и на свет появится мальчик.

Шарко задумался. Убийца играл с жертвой в жестокие игры. Но с другой стороны, он – сознательно или невольно – оставил после себя улику. Весь в сомнениях, комиссар подошел к трем висящим рядом картинам. Первая представляла собой изображение охваченной пламенем птицы на фоне пылающего небосвода – легендарной птицы феникс. На второй была написанная маслом человеческая плацента: большой прозрачный пузырь, оплетенный кровеносными сосудами, – сами эти сосуды темно-красного цвета напоминали странный серпантин, а все вместе походило на гигантского паука. Третья оказалась даже не картиной, а увеличенной фотографией мумии доисторического человека, абсолютно высохшей и положенной на стол так, будто кто-то собирается делать вскрытие. Комиссар, вернувшись к картине с плацентой, поморщился:

– Либо я ничего не понимаю в искусстве, либо у Тернэ был очень странный вкус.

К нему приблизился Николя Белланже. Под картинами с Фениксом и плацентой они обнаружили таблички с подписью художника: Аманда П.

– Ты, как и я, наверняка заметил, что все в этом доме так или иначе связано с ДНК, рождением живого существа или с биологией как таковой. Даже форма предметов мебели. Но выставить в рамке фотографию этой омерзительной мумии, нет, правда… Даже поселился он на улице Дарвина!

– Да, и страсть эта осталась с ним вплоть до самой смерти: он же умер с буквами X и Y на груди… Так сказать, прощальный привет от убийцы.

Судмедэксперт распрощался и смылся: у него было еще много работы. В комнату безмолвно вошли санитары из морга и так же безмолвно засунули тело в черный пластиковый мешок. Громко, на всю комнату, вжикнула молния. Оставшись теперь один на один с Шарко, его начальник направился к двери в соседнюю комнату.

– Там сидел этот тип в пижаме. Закрылся и сидел со своей книжкой. Три сотни страниц, старательно пронумерованных авторучкой, но чистых, белых. Ты когда-нибудь такое видел?

– Не раз. Достаточно побывать в психиатрической больнице…

Шарко вздохнул и пошел узнать, как дела у Жака. Оказалось, что Леваллуа успел уже разобраться в принципе организации библиотеки: книги в шкафу были расставлены по темам: наука, естествознание, география, – а внутри каждой темы по алфавиту.

– Тернэ был педантом и аккуратистом до мозга костей. Если он показывал на это место, значит, здесь что-то не в порядке. То ли одна из книг стоит вверх ногами, то ли не на своем месте. В общем, что-то тут должно быть, что не соответствует всему остальному.

Комиссар, тоже изучавший порядок книг на полках, обратил внимание на несколько стоявших рядом томов с весьма выразительными названиями: «Не продолжать жизнь, которая не заслуживает продолжения», «Эвтаназия», «Способы борьбы с одряхлением общества»… Труды по евгенике, монографии о чистоте расы, насчитывались тут десятками. А справа на этой же полке стояла целая подборка изданий, посвященных проблемам вирусологии и иммунологии. Ничего захватывающего.

Леваллуа очень медленно спускался по ступенькам стремянки, изучая книги, находившиеся всякий раз на уровне его взгляда. И вдруг, вскрикнув, вытащил облаченной в перчатку рукой книжку из ряда:

– Вот те на! Книжка про ДНК сред и книг по географии! Называется «Ключ к замку». А теперь догадайся, кто…

– Ладно, давай уже, рожай!

– Написал эту книжку не кто иной, как сам Тернэ!

Шарко протянул руку, взял у Леваллуа книгу и стал рассматривать обложку. На ней был рисунок Леонардо да Винчи: стоящий обнаженный мужчина, вписанный в четырехугольник и окружность. Кроме названия, у книги был и подзаголовок: «Тайные коды ДНК»

– Это «Витрувианский человек», – пояснил молодой коллега комиссара. – Здесь показаны пропорции человеческого тела, этот рисунок иллюстрирует гармоничность человеческого тела. Человек с разведенными в стороны руками и ногами вписывается в самые совершенные геометрические фигуры – квадрат и окружность. А знаешь, что Леонардо был левшой?

– А зачем это надо знать?

– Да просто так. Для повышения культурного уровня.

Шарко углубился в чтение текста на задней обложке. К ним подошел Белланже:

– Ну и что ты тут вычитал?

– Ничего не понимаю в этой аннотации! Послушай: «Почему числа двадцать шесть и тринадцать говорят о гармоническом большинстве отношений между миллиардами кодонов, составляющих человеческий геном, и наиболее часто встречающимся кодоном из шестидесяти четырех возможных типов кодонов? Как числа двадцать шесть и тринадцать распоряжаются этой гармонией? Почему среди трех миллиардов оснований, образующих молекулу ДНК, каждый кодон находит свою пару – свое отражение? Почему человеческий геном подчиняется закону золотого сечения? Эта работа, адресованная специалистам и просто увлеченным людям, даст ответы на многие давние ваши вопросы о том, как неустанно создается природой жизнь».

Белланже, казалось, лишился дара речи. Шарко перелистал первые страницы и вздохнул:

– По-моему, тут все так сложно, что без специального образования не разобраться. Целые страницы последовательностей нуклеотидов в ДНК, везде математические формулы, графики, текста почти нет. Почему Тернэ показал нам на эту книгу?

– Видишь подзаголовок: «Тайный код ДНК»? А на груди трупа были выжжены буквы X и Y. Может быть, эта книжка говорит не только о том, что можно прочесть на ее страницах? Может быть, она открывает нечто большее?

Белланже угрюмо полистал монографию, потом, со вздохом положив ее в полиэтиленовый пакет с застежкой-молнией, сказал:

– Сейчас же передам ее в лабораторию, криминалистам. Пусть эксперты-биологи, если понадобится, хоть ночь над ней просидят. Я хочу понять, куда это мы вляпались.

Вернувшись на набережную Орфевр, Шарко первым делом подошел к одной из камер предварительного заключения. Парень в черной пижаме сидел в углу и медленно перелистывал страницы своей книги. Одну, другую, третью… В черных его глазах мерцали искорки, и казалось, он пытается что-то найти на этих чистых страницах. На вид – лет двадцать, всклокоченные светлые волосы, длинные костлявые руки с чуть загнутыми наружу большими пальцами. Губы парнишки шевелились, но Шарко не удалось разобрать ни слова из того, что он шептал.

– Кто ты такой? – спросил комиссар. – Что ты там бормочешь? И что ты ищешь на пустых страницах?

Юноша не поднял головы, не отозвался. Шарко, сжав зубы, отвернулся от решетки и пошел на третий этаж, в переговорную, где собралась его бригада. Бледные, осунувшиеся лица, на столе валяются окурки, стоят пустые стаканчики из-под кофе. Шел второй час ночи, и ни у кого уже не оставалось желания разговаривать. Паскаль Робийяр лениво вертел в руках резинку, Жак Леваллуа беспрестанно зевал, и только у Николя Белланже вроде бы еще оставались силы – во всяком случае, их хватало на раздачу последних указаний:

– Задача номер один: разобраться, кто этот тип в пижаме. Нам надо заставить его говорить, нам надо понять, что он там, у Тернэ, делал. Ты, Паскаль, обзвонишь все психиатрические больницы и полицейские участки – узнаешь, не сбежал ли кто оттуда. Кроме того, ты раскопаешь прошлое Тернэ: я хочу знать, кто он такой, с кем вместе работал, были ли у него враги. Может быть, этот псих в пижаме – его знакомый или родственник, кузен там какой-нибудь, племянник, словом, мальчишка, за которым он с детства присматривал по неизвестной нам причине. Ты, Шарко, займешься его профессиональным окружением и амурными делами. Поговоришь с коллегами по госпиталю в Нейи, с друзьями. Судя по сообщениям на автоответчике, женщины у него были. Тут тоже надо будет покопать. Дело становится масштабным, самим нам ни за что не справиться, нам нужна поддержка, нам нужны думающие головы и умелые руки, и потому с завтрашнего дня с нами с утра до ночи будут работать ребята из бригады Маньяна.

Шарко нахмурился:

– А что, с делом Юро они уже покончили?

– С делом Юро? С делом Юро они в полном тупике. Ни единого следа, даже намека. Ну и, исходя из этого, шеф выдвинул на первое место наше дело и дает нам подкрепление.

– Маньяну это не понравится.

– Вот уж на что мне наплевать!

Белланже повернулся к Леваллуа:

– А тебе, Жак, придется понаблюдать за вскрытием, оно начнется через час. Готов к бессонной ночи?

Молодой человек пожал плечами:

– Кому-то ведь надо туда идти…

– Вот и отлично. Кроме того, я дал номер твоего мобильного заведующему биолабораторией, где сейчас изучают эту книгу про ДНК, «Ключ к замку». Дал его с надеждой, что где-то среди ночи тебе позвонят и скажут что-нибудь интересное.

– Можно подумать, сейчас не середина ночи…

Белланже удалось улыбнуться. Он оглядел свое войско, потом быстро очистил белую доску, висящую на стене позади него.

– Ладно, идите. У меня тут еще тонны три бумаг, которые надо изучить к утру. Пока-пока, до скорого!

Шарко не просто беспокоился, он уже бесился. Сидя за рулем машины и не трогаясь с места, он пытался дозвониться Люси, но она не брала трубку. Ну да, поздно, кто бы спорил, поздно, но все-таки какого черта она не отзывается? С ней что-то стряслось там, на Монмартре, или потом? Может, что-то с машиной? Он резко затормозил, сразу не заметив, что загорелся красный. Эта северянка снова не выходит у него из головы, так недолго и свихнуться. Так старался надежно отгородиться от нее, и вот, пожалуйста: двери распахнулись, поток хлынул, и барьеры сметены.

Ссутулившийся, опустошенный, ни о чем, кроме самого плохого, уже не думавший, он поднялся на площадку, и тут из темноты к нему метнулась легкая тень.

Люси Энебель, которая сидела у его двери с телефоном в одной руке и книгой Тернэ в другой, вскочила и, не скрывая нетерпения, бросилась к нему. Заглянула в глаза:

– Скажи, они ведь не нашли там моих следов?

25

Шарко пропустил ее впереди себя в квартиру, запер дверь на ключ, схватил Люси за руку, втащил в гостиную, а сам кинулся к кухонному окну.

– Кто-нибудь видел, как ты входила в дом? Ты с кем-нибудь говорила?

– Нет.

– Но почему ты на звонки-то не отвечала?

Люси осмотрелась. Первый раз она пришла в эту квартиру больше года назад. Тогда она спала вот тут, в этой комнате, на диване, он – у себя в спальне. Кресло на прежнем месте, а вот фотографии жены и дочери Франка, которых было так много, исчезли. Никаких напоминаний о прошлом, никаких мелочей, никаких игрушек, безделушек. Почему ей кажется, что квартира стала безжизненной, лишилась души, стала такой, какая бывает после похорон владельца? Она наблюдала, как Шарко привычными движениями снимает кобуру, вешает на крючок в прихожей. Сколько лет он изо дня в день повторяет эти действия? Конечно, стрижка у него сейчас прежняя, ежиком, но глаза запали, черты лица заострились, так бывает с бюстами, сделанными из некачественного гипса, когда он начинает осыпаться. Франк безумно устал, эта усталость точит его хуже наркотика.

– Я хотела поговорить с тобой лично, а не по телефону, – ответила наконец Люси и замолчала, потому что у нее перехватило дыхание, потом она продолжила, судорожно сжимая книгу Тернэ: – Я хотела тебя поблагодарить за то, что ты для меня сделал. Ты же рисковал, ты вовсе не был обязан это…

– Нечего меня благодарить! – буркнул Шарко, открывая полулитровую бутылку пива. Два часа ночи, ему необходимо расслабиться, и немного алкоголя пойдет ему на пользу. Он предложил стакан и Люси, но та отказалась.

– Но ты не обязан и говорить со мной так холодно. Ладно, объясни мне, этот мальчишка в пижаме – он кто? Это он убил Тернэ?

– Пока ничего не известно. Но, судя по состоянию его мозгов, по тому, как он себя вел, вряд ли он был бы способен пытать Тернэ. А он тебя видел?

– Нет.

– Объясни, каким образом ты, отправившись в Альпы, без информации, без ничего, умудрилась оказаться у Тернэ раньше бригады из уголовки?

Шарко пытался обуздать свои чувства, укрыться за внутренними барьерами, но тщетно: сердце его обливалось кровью. После такого дня, после стольких километров пешком и за рулем ноги не держали Люси, и она присела на краешек кресла. Откинула назад волосы, пригладила их и начала рассказывать:

– За несколько недель до встречи с Царно Еве Лутц попалась в каком-то научном журнале статья с иллюстрацией – снимком, сделанным в доисторической пещере. На снимке были нарисованные вверх ногами животные. Туры. Находка была уникальная, но СМИ тогда не подняли шума, да и сама Ева тоже не обратила на статью особого внимания. Зато, обнаружив десять дней назад такой же перевернутый рисунок на стене камеры Царно, сразу вспомнила журнальную картинку и, не откладывая дела в долгий ящик, ринулась в горы, чтобы увидеть фреску собственными глазами.

Люси говорила спокойно, старалась не упустить ни единой детали. Рассказала о семье неандертальцев, убитой гарпуном кроманьонца. О том, что мумии из пещеры на леднике Жебролаз перевезли в лионскую лабораторию. О похищении кроманьонца. О рыжем толстячке Арно Фекампе, который показался ей подозрительным. О том, как она преследовала лаборанта, как ворвалась в квартиру на улице Дюшер, а оттуда рванула на Монмартр с единственной целью: понять. Шарко, пока она рассказывала, сидел съежившись, сморщившись, смотрел на Люси сурово, а стоило ей замолчать, вскочил с криком:

– Тебя же могли убить! Ты что – с ума сошла?

– Убили не меня – мою дочь. Трагическая случайность? Роковое невезение? Плевать, что могло случиться. Важно, что сейчас я тут, с тобой, и что мы продвигаемся вперед.

Молчание. Напряжение, головная боль, нервы на пределе. В конце концов Люси встала и пошла на кухню.

– Пиво в холодильнике?

Шарко кивнул. Он смотрел ей вслед, смотрел, как она открывает бутылку, как возвращается в кресло. Нет, она как полицейский в отличной форме, ничуть не растеряла своих лучших качеств, все та же проницательность, наблюдательность, быстрота реакции. Что-то в Люси есть такое, что после трагедии уберегло ее от полного разрушения.

Женский голос помешал ему размышлять дальше:

– Вы нашли у Тернэ хотя бы следы кроманьонца и его генома?

– Ничего не нашли. Никакой тайной лаборатории или чего-то подобного. В доме все чисто. Правда, на одной из фотографий, висящих на стене его библиотеки, рядом с картинами, изображающими птицу феникс и плаценту, – та самая мумия. Что же до генома… У жертвы не оказалось не только компьютера, но и вообще никакой техники. Скорее всего, украли.

– А что известно о жертве?

– Разбираемся, завтра будет яснее. Пока известно только, что он акушер-гинеколог, специалист по неонатальным проблемам, и автор книги, которую ты принесла с собой. Этакий многостаночник от науки.

– Расскажи, что еще вы там нашли. И еще: как вы-то оказались в доме жертвы?

– Уходи, Люси.

Она, испепеляя его взглядом, шарахнула бутылкой по столу.

– Пошел бы ты сам, Шарко! Если тебе непременно надо выставить меня за дверь, позови службу спасения: один не справишься!

Люси стояла перед ним вытянувшись в струнку, сжав кулаки. Он тяжело опустился на диван.

– Ладно, не кипятись. Выпей пива и успокойся.

Люси с тяжелым сердцем села напротив него и отпила сразу добрую треть бутылки. Алкоголь поможет расслабиться. Комиссар обхватил свою бутылку ладонями.

– А теперь слушай как следует.

Он посвятил ее в курс дела. Рассказал о латерализации и возможной связи ее со склонностью к насилию. О том, как молодая исследовательница, начав со спортсменов, перешла от них к людям, проявившим жестокость. О том, как она, побывав в Мексике, зачем-то, неизвестно зачем, отправилась в Манаус. О поданном по возвращении из Бразилии прошении тюремному начальству: разрешить ей встретиться с французами, совершившими преступления с особой жестокостью, и о том, что Грегори Царно, похоже, был последним из тех, кого она успела повидать. Он повторил, что после поездки в Бразилию направление поисков Евы Лутц резко изменилось, и девушка собиралась туда вернуться. Добравшись до технической стороны расследования, он сообщил, что осколочек зубной эмали, изъятый из тела жертвы, позволил им выйти на Тернэ, который на то время был последним звеном в цепочке.

Даже при том, что Люси не все еще усвоила, даже при том, что ей сильно не хватало подробностей, запаха, который оставляет после себя дело об убийстве, ощущений, которые оно порождает у сыщика, она смогла сделать кое-какие выводы:

– Грегори Царно, от природы левша, стал, рисуя, переворачивать изображение в то же время, когда в нем пробудилась жестокость. Мы ничего не знаем о его наследственности: мать, не назвавшись, оставила его в роддоме, отец тоже неизвестен, приемные родители, никаких особых проблем в детстве, кроме идиосинкразии к лактозе.

– Неплохо для начала.

– Тридцать тысяч лет назад один кроманьонец, тоже левша, убил целую семью, после чего опять-таки оставил на стене перевернутое изображение. Два человека заметили сходство этих проявлений и решили выявить связь между леворукостью и жестокостью. С одной стороны, Стефан Тернэ, парижский врач и ученый, которого, получается, так заинтересовал геном кроманьонца, что он пошел на ограбление. С другой стороны, юная исследовательница Ева Лутц, которую, если я все поняла правильно, больше интересовали собственная диссертация и собственное открытие.

– Ну да, так и есть.

– Оба погибли, возможно от руки одного и того же убийцы. Одна – пытаясь разобраться в связи между леворукостью и жестокостью, другой – зацикленный на ДНК – желая что-то обнаружить или что-то скрыть от всех в геноме кроманьонца. Убийца решил, что лучше избавиться от обоих, из чего следует, что у жертв есть нечто общее…

– Ева Лутц вернулась из Бразилии и тут же отправилась по тюрьмам – беседовать с особо жестокими преступниками-левшами… Расспрашивала их, собирала данные, фотографировала… И намеревалась вернуться в Бразилию… Как будто…

– Как будто ей там дали поручение. Собрать и привезти некие данные.

– Точно.

Люси помахала перед собой книгой Тернэ.

– Левши, геном кроманьонца, ДНК, книга, в которой говорится о тайных кодах… Как-то это все связано.

– Только мы не можем обнаружить эту связь.

Люси еще раз глотнула из бутылки и вытерла рот. Теперь она согрелась.

– Давай подумаем. Что может связывать две особи, разделенные тридцатью тысячами лет? Благодаря чему они могли обладать похожими свойствами?

– ДНК? Гены?

Люси убежденно кивнула:

– То, что выделялось в этом расследовании с самого начала. Можно было подумать, что все дело именно в этой чертовой молекуле ДНК. Но заведующая лабораторией из лионского научно-исследовательского центра заверила меня, что жестокость не может передаваться по наследству. Что разговоры об этом – всего лишь мифотворчество или просто бред, а на самом деле никакого гена жестокости не существует. И потом, наверное, было бы ужасно глупо искать родственные связи между Царно и доисторическим существом, отделенным от него сотнями, тысячами поколений.

– Почему глупо? Нас же не в капусте находят, и кроманьонцы наверняка были предками кого-то из тех, кто нас окружает. В любом случае мне кажется, Тернэ что-то знал. Что-то, что дошло до нас через толщу времен, что-то, что убийца помешал ему открыть.

– Так же, как и Лутц… Две разные дороги, приведшие к одному результату.

– К смерти… – Шарко глянул на монографию Тернэ: – Ты успела хотя бы пробежать его книгу?

– Ну, очень бегло. На мой взгляд, ценность ее ровно такая же, как у книги с кулинарными рецептами. Если грубо: берешь человеческие хромосомы, разворачиваешь спирали ДНК, ставишь их одну за другой и получаешь примерно три миллиарда букв А, Г, Т, Ц, которые, располагаясь в разных последовательностях, образуют те самые гены, что мы наследуем. Пресловутый геном человека. Имея все это перед собой, ты составляешь статистические таблицы, высчитываешь, ищешь совпадения и разгадываешь их, как зашифрованные послания…

– А ты – прямо специалист в этой области.

Люси судорожно вцепилась в собственные брюки, вздохнула и с трудом выговорила:

– Да, действительно, кое-что я знаю. Потому что год назад сама брала у себя образец ДНК, чтобы сравнить с ДНК тела, сожженного в лесу.

Шарко, ошеломленный услышанным, молчал. И она продолжила – медленно, тяжело, словно каждое ее слово весило тонну:

– Я наблюдала за каждым этапом анализа. Я дни и ночи проводила в лаборатории, не снимая маски и перчаток, пока последовательность этих чертовых букв А, Ц, Т и Г моей ДНК не совпала с их последовательностью в ДНК… ДНК…

– Девочки, найденной в лесу.

– Да. И я могла бы подробно, во всех деталях, описать тебе процесс.

Шарко хотелось выглядеть спокойным, невозмутимым, хотелось выстроить вокруг себя невидимую стену, но яд потихоньку проникал в его кровь. Он видел лица дочерей Люси, слышал, как они смеются, как скрипит под их ножками песок. Эти звуки и запахи никогда его не оставят. Тогда, на пляже в Сабль-д’Олон, он удержал Люси возле себя, и она не пошла с малышками за мороженым, потому что ему, видите ли, приспичило объясниться. И минуты было достаточно… Одна минута – и девочек похитили. И все случилось из-за него.

Теперь замолчала и Люси. Она молчала, думала о чем-то, а потом наконец сказала, бросив взгляд на компьютер:

– Знаешь, я бы поискала сейчас, что там есть в Сети о Тернэ. Он был известным врачом, он написал книгу, наверняка в Интернете полно информации.

Шарко в попытке сосредоточиться, собрать разбегавшиеся мысли закрылся от Люси бутылкой, звучно глотая стекавшее в его горло пиво. Но вот оно кончилось, и надо было отвечать. Он посмотрел в сторону висевших на стене часов:

– Третий час. Ты хочешь сыграть со мной точно в ту же игру, что год назад. А тебе надо хоть немножко отдохнуть.

– Тебе тоже.

Франк вздохнул. И решился:

– Ты ходила к психотерапевту? Ну, или к какому-нибудь специалисту, который помог бы тебе пережить то, что на тебя свалилось…

Люси вся сжалась, но потом, даже не отдавая себе отчета в своих действиях, наклонилась вперед, взяла руки Шарко в свои и принялась гладить его костлявые пальцы.

– А ты? Ты не видишь, на кого стал похож? Что с тобой, Франк? Это мне надо было быть в таком состоянии, это я…

Он не дал ей договорить, прошептал, глядя в пол пустыми глазами:

– У меня не осталось никого и ничего.

И тут же, пожалев о вырвавшемся признании, поднял голову:

– Черт бы меня побрал! Только не хватало тебя разжалобить – я не имею на это права. Со мной все в порядке – с таким, какой я есть, Люси, что бы тебе там ни казалось. Я привык так жить, и у меня есть работа, которая не позволяет думать ни о чем другом. Чего же еще хотеть?

Шарко подошел к компьютеру, сел на стул перед ним, включил, машина начала загружаться. Люси встала у него за спиной.

– Знаешь, до того, как мы снова встретились, мне удавалось иногда тебя ненавидеть.

Франк молчал, но она видела, как дрогнули его плечи. Он казался таким хрупким под своей комиссарской броней, таким хрупким, будто сделан из фарфора. Люси прекрасно помнила, как несколько часов спустя после того, как похитили ее двойняшек, выплеснула в лицо Шарко всю свою ненависть и все свое бессилие. И тогда окружавшие их люди, полицейские, попросили комиссара уйти и держаться от Люси подальше.

– На самом деле я ненавидела не только тебя. Не проходило дня, чтобы я не ощущала ярости в адрес кого угодно: своего шефа, собственной матери… и даже моей Жюльетты… – Она покачала головой, едва сдерживая слезы. – Тебе это непонятно, да? Ты думаешь, я больная, сумасшедшая, плохая мать?

– Я не сужу тебя, Люси.

– Постоянно, постоянно в голове крутятся одни и те же фразы. Почему на месте Клары не оказалась Жюльетта? Почему полицейские нашли в доме Царно Клару, а не ее сестренку? Почему он пощадил Жюльетту и хорошо с ней обращался? Столько всяких «почему», от которых мне не избавиться, пока я окончательно не похороню Царно. – Она вздохнула. – Думаешь, он похоронен? Нет, он жив, он жив, пока жив посредник между ним и мной: тот, кто убил Тернэ и Еву Лутц. Этот убийца не останавливается на полпути. Мы не понимаем, что делалось в голове у Царно, но другие это знают, я уверена. И я хочу, я должна отыскать убийцу. На карту поставлена жизнь Жюльетты, жизнь детей, которых она родит, когда вырастет. Мама сказала, что любые конфликты надо разрешать, надо противостоять им, а не закапывать их в землю. На всё надо находить ответы, чтобы это «всё» закончилось.

Люси глотнула из бутылки. Выпила она немного, но пиво уже оказывало свое действие. А Франк разволновался и сам чуть не плакал: на карту поставлена жизнь Жюльетты, жизнь детей, которых она родит, когда вырастет…

– Мы погрязли с головой, Франк! Жестокость… Всё как в прошлом году, только… только на этот раз насилие простирается во времени, а не в пространстве. И это так странно – что это насилие, эта жестокость нас до такой степени задевают, тебя, меня. Как будто…

– Как будто преследуют нас самих.

Они опять замолчали. Молчание было тягостным, неловкость нарастала.

– Мы с тобой одинаковые, – решилась Люси. – Мы всегда хотим вникнуть в суть дела, чего бы это ни стоило.

Шарко выключил компьютер. На самом деле он даже не знал, зачем подошел к нему, разве только затем, чтобы не смотреть на Люси, не встретиться с ней взглядом даже случайно.

– Прости, но со мной уже все кончено. Со мной давным-давно все кончено.

– Ничего не кончено, раз ты тут, передо мной, несмотря на боль и гнев, которые тебя одолевают.

– Ты себе не представляешь, что такое – мой гнев.

– Но могу его ощущать. Франк, пожалуйста, не оставляй меня без ответа. Не прогоняй меня. Разреши мне участвовать в расследовании. Остаться рядом с тобой.

Шарко судорожно вцепился в мышку, но сидел неподвижно. Он никак не мог прийти хотя бы к какому-нибудь решению. А ей, уставшей от этих долгих пауз, от бесконечного ожидания, стало нехорошо, она поплыла. Если по доспехам, которые кажутся непробиваемыми, бить и бить мечом или даже шпагой, металл в конце концов рассыплется от дуновения ветерка. Люси медленно, очень медленно развернулась и, шатаясь, пошла к двери. Голова у нее кружилась, перед глазами мелькали черные мухи, мерцали звезды. Усталость, нервы, километры дороги, оставшиеся позади со вчерашнего дня…

– Прости… прости, что тебя побеспокоила, – еле выговорила она.

Шарко вскочил и бросился к двери. Перегородил собой выход. Склонился к Люси, чтобы поддержать ее, и она, прижавшись лицом к его плечу, с трудом удерживаясь, чтобы не потерять сознание, дала наконец волю слезам.

Когда Шарко уложил ее на диван и вернулся с одеялом, она, сжавшись в комочек, спала. Он вздохнул, сел рядом, принялся нежно гладить ее по лицу, его терзали сожаления и угрызения совести.

Так он просидел довольно долго, потом снова вздохнул, встал и отправился в спальню.

Ему казалось, сон длился час или два, не больше, да и какой это сон – так, нечто среднее между реальностью и кошмаром. Картинки, голоса, безумные мысли… Еще чуть-чуть – и рассудок ему изменит. Он знал, что Люси совсем рядом, понимал, какая она хрупкая, и ненавидел сам себя. Его не покидало ощущение, что его рассекли надвое. Заново пережить все пережитое, заново пережить страдания, бедствия и тоску, которым он дал приют в своем сердце…

В половине восьмого утра, когда Шарко лежал на спине, глядя в потолок и напоминая покойника, выставленного для прощания в траурном зале, ему позвонил Паскаль Робийяр.

Лейтенант узнал, кто был этот парнишка в черной пижаме.

Его звали Даниэль Мюлье.

Он сбежал из специализированного интерната в XIV округе Парижа.

Аутист…

26

Шарко – на цыпочках, чтобы не разбудить Люси, – вышел из комнаты, быстро умылся и нацарапал несколько слов на клочке бумаги. И все. Никакого кофе, никакого радио, никакого шума. Беглый взгляд в сторону молодой женщины, мучительное желание обнять ее, прижать к себе перед расставанием, от которого сердце рвется на части. Стремление расстаться с ней навсегда боролось в нем с надеждой, что он найдет ее у себя дома, когда вернется. Способен ли он подарить ей хоть чуточку тепла? Способен ли он ей помочь, сделать так, чтобы ей не страшно было смотреть в будущее? Или, скорее, это она может ему помочь?

Хмурый, уже шумный город, пробки, проехать туда, куда надо, трудно, вопросов полна голова. Комиссар припарковался на стоянке интерната под названием «Блаженство» и пошел здороваться с младшим коллегой, который тоже только что подъехал и сейчас, привалившись к своей машине, прикуривал сигарету. Глаза у Леваллуа были опухшие.

– Ну и как вскрытие? – спросил комиссар, пожимая ему руку.

– Жертву пытали как минимум два часа – это когда выжигались буквы, икс– и игрек-хромосомы, – а потом выпустили из нее всю кровь. Тернэ умер не сразу, несколько секунд еще прожил. Остальное – медицинские детали, которые нам мало что дают. В общем, ночь получилась лучше некуда. Да здравствует полиция!

Парня, кажется, впечатлило увиденное. Шарко положил Жаку руку на плечо, легонько встряхнул. Они двинулись к типичному зданию эпохи барона Османа, отделенному от улицы невысокой оградой и красивым цветущим садом. В XIV округе собралось много медицинских учреждений, где занимались душевнобольными, в том числе и главное из них – клиника Святой Анны.

– А какие новости насчет книжки Тернэ?

– Несколько экспертов-биологов просидели над ней всю ночь и кое-что уже могут сказать. Но говорят, что там сплошная статистика, математика и евгеника. Во всяком случае, на сегодняшний день они не заметили больше ничего интересного. Правда, в книжке почти двести страниц и, думаю, надо больше времени, чтобы ее как следует изучить. Ну а главное – они же не знают, что искать!

– Евгеника, говоришь? А вокруг математические формулы?

– Завлабораторией сказал, что мы можем сами ее прочесть, если нам нужно больше информации. И был зол.

– Если нам нужно больше информации? Тернэ перед смертью указал именно на эту книжку – еще бы нам не хотеть максимума информации о ней!

Человека, который принял полицейских, звали Венсан Одебер. Он представился директором интерната, в котором содержались четырнадцать взрослых пациентов с тяжелой формой аутизма, то есть не способных себя обслуживать. Даниэля Мюлье, сказал врач, учитывая состояние психики юноши, несколько часов назад привезли сюда и поместили в прежнюю палату. Нет никаких сомнений в том, что Даниэль не виновен в убийстве Стефана Тернэ: по словам директора интерната, все четырнадцать его подопечных всего два дня назад вернулись из Бретани после недельных каникул в специализированном центре, стало быть, в то время, когда было совершено преступление, Мюлье в Париже отсутствовал.

Венсан Одебер кивнул в сторону одного из окон первого этажа:

– Окно комнаты Даниэля выходит во двор, и однажды ему уже случалось сбежать. Но это было два или три года тому назад.

– А что его побудило сбежать на этот раз, как вы думаете?

– Видите ли, Стефан Тернэ пообещал Даниэлю зайти за ним и взять с собой на конференцию по ДНК. Зайти он должен был вчера, а знакомы они были много лет и виделись раз или два в месяц. Даниэль всегда очень ждал этих свиданий, и он знал, что доктор всегда выполняет то, что пообещал. Но на этот раз… – Одебер помолчал, – Даниэль разволновался и, чтобы успокоиться, стал считать, сколько зерен в килограммовом пакете риса. В таких случаях подсчет рисовых зерен для него лучшее лекарство: он запирается у себя в комнате, и мы оставляем его в покое, пока он не доведет свой ритуал до конца – как правило, на это уходит часа четыре. Впрочем, ничего лучшего тут не придумаешь.

– То есть вы не заметили, что ночью он исчез?

Директор интерната сунул руки в карманы, позвенел связкой ключей, вздохнул.

– Понимаете, у нас же тут не тюрьма, нет никаких ночных обходов, никто без особой необходимости не врывается неожиданно в комнаты пациентов. Даниэль выпрыгнул в окно, перелез через ограду и оказался на улице. Дорогу он знал, поскольку не раз бывал в гостях у Тернэ.

– Есть ли надежда, что Даниэль поговорит с нами, расскажет, что видел или слышал? Может ли он рассказать, что его связывало с Тернэ?

– Абсолютно никакой надежды. Он не говорит, он не пишет ничего, кроме последовательностей букв или цифр. Еще он умеет решать математические примеры. Вот и весь его язык. Он не понимает, что чувствует сам, еще меньше – что чувствуют другие люди. Потому-то так и трудно проникнуть сквозь стену, которой окружает себя аутист. Однако Тернэ это удалось. Ему удавалось даже каким-то способом общаться с Даниэлем. Посредством математики.

– А что за форма аутизма у Даниэля?

– Одна из самых тяжелых. Мне не хотелось бы заваливать вас медицинскими подробностями, но если в общем виде, то можно сказать, что он абсолютно не способен к речевой коммуникации, что у него серьезная задержка умственного развития и что он совершенно отстранен от внешнего мира. Парадоксально, но, несмотря на такое тяжелое расстройство психики, у юноши наблюдается явление, которое называют обычно синдромом саванта. Кроме гениальных способностей ко всему, что связано со статистикой, анализом цифр или букв, у него еще и фантастическая память. Вы даже представить себе не можете масштаба этих талантов! Хотите, покажу вам его комнату? Она была оборудована специально для Даниэля и расскажет о нем больше, чем любые долгие объяснения.

Они прошли в здание, которое внутри напоминало школьное. Ряды вешалок, рисунки на стенах, пустые классы – в каждом круглый стол со стульями. Ощущение невероятной чистоты и порядка во всем. Пациенты, должно быть, находились у себя в палатах, а палаты располагались конечно же вон в том, перпендикулярном к основному зданию крыле. В коридорах царила тишина, казалось, что безумие накрыли здесь толстым одеялом, так спокойнее.

– А как Даниэль познакомился со Стефаном Тернэ?

– Это случилось в две тысячи четвертом году. Ученый сам пришел сюда, прослышав, что парнишка способен справляться с большими числами и огромным количеством букв как никто. Ему захотелось пообщаться с Даниэлем, потому что он собирался тогда написать книгу о ДНК, где поднимались в том числе проблемы статистики и анализа цифр, ну и доктор думал, что Даниэль, может быть, окажется способен помочь ему разобраться с молекулами, кое-что в них распознать…

– В каком это смысле – «разобраться»? Что именно распознать?

– Есть такое понятие «математическое описание равновесного состояния системы», и есть неумолимые законы, которым подчиняется бесконечная последовательность букв А, Ц, Т, Г. Тернэ пытался навести порядок в хаосе.

Директор интерната распахнул перед посетителями дверь одной из комнат, они заглянули туда и остолбенели. Большое помещение с белыми стенами и очень высоким потолком было сплошь заставлено книгами. На стеллажах из многих полок стояли, вплотную один к другому, сотни и тысячи совершенно одинаковых томов. Библиотека Тернэ выглядела по сравнению с этой просто смехотворно. На корешках книг были написаны числа по возрастающей: 1, 2, 3, 4…

– Точно такие же книги, какую Даниэль листал в квартире Тернэ, – прошептал Леваллуа.

В центре комнаты стоял письменный стол, на нем лежала открытая книга, за ним сидел Даниэль и что-то сосредоточенно писал. Перед Даниэлем, в карандашнице, рядом с включенным компьютером, стояли штук десять совершенно одинаковых авторучек.

Даниэль не обратил на них никакого внимания. Полностью отдавшись своему делу, он даже не посмотрел в сторону двери. Сидел, согнувшись над столом, и писал просто безостановочно. Движения его руки были мелкие, аккуратные, но очень быстрые.

Шарко присмотрелся к полкам и вытаращил глаза: между томами 341 и 343 торчал кусочек красной ткани – а ведь Даниэля обнаружили с книгой, на которой была написаны цифры 342!

– Здесь ровно пять тысяч томов, ни больше ни меньше, – объяснил директор интерната. – Книги заказал для Даниэля Тернэ. Те, которые стоят за вот этой красной ленточкой, еще предстоит заполнить. Как видите, почти все…

Пришла очередь вытаращить глаза Жаку Леваллуа.

– Заполнить? Он… Вы имеете в виду, что их заполняет Даниэль? Но что он может там написать?

Директор интерната взял с полки книгу номер один и открыл ее.

– Он записывает геном современного человека в полном виде… Это примерно три миллиарда букв А, Ц, Т и Г, которые, будучи расположены одна за другой, представляют собой расшифровку структуры ДНК в наборе из сорока шести хромосом, имеющемся у каждого из нас. Великая энциклопедия жизни. И самое великое учебное пособие, где в зашифрованном виде содержатся данные о том, как устроены наши органы.

Леваллуа не верил собственным глазам: тысячи маленьких буковок – АААГТТТАЦЦ – на каждой строке каждой страницы каждой книги.

– У вас в руках только самое начало последовательности первой хромосомы, – объяснил директор интерната. – Даниэль начал эту работу шесть лет назад, он трудится по десять часов в день и ежедневно вписывает в книгу около пяти тысяч букв примерно на полусотне страниц.

Шарко окинул взглядом бесконечные ряды пустых книг на полках – невероятно, сколько ему еще предстоит сделать!

– Боже мой…

– Да, я понимаю ваше удивление. Этому конца не видно. Несмотря на фантастическую скорость, с которой он выписывает буковки, если он продолжит работать в таком же ритме, как сейчас, триста шестьдесят пять дней в году, на заполнение этих книг ему понадобится больше ста лет. То есть всю оставшуюся жизнь Даниэль так и будет писать, писать, писать…

Посетители переглянулись.

– Но… зачем? – спросил комиссар.

– Зачем? Затем, чтобы материализовать свой мир, то, что кипит у него внутри. Ведь у него нет никакого иного средства выражения, никакой иной возможности выплеснуть энергию, сжигающую его мозг. Все отсутствующие у него способности, весь этот свет, которого ему не дано увидеть, сосредоточились для него в одной-единственной задаче. Нам его занятие кажется бессмысленным, но для него оно имеет глубочайший смысл. Даниэль… он нашел свой путь, свое призвание. – Венсан Одебер вздохнул и показал на компьютер: – Даниэль вывел на монитор два варианта генома современного человека, те, которые выложены на сайте «Геноскопа»[18]. Оставлю в стороне детали, но посмотрите, как он работает: сверху он открывает текст первого генома, запоминает этот текст и записывает то, что запомнил, в свою книгу. Потом кликает на «Продолжить», открывается следующая страница, и повторяется тот же порядок действий.

– А зачем выводить на монитор два генома, если он копирует только один?

Директор интерната ткнул пальцем в то место уже заполненной Даниэлем книги, где буквы были подчеркнуты, перелистнул. Оказалось, что на странице встречается не больше одной-двух подчеркнутых букв.

– Ему мало просто скопировать текст генома. Всякий раз, как он видит разницу между геномом, который выбрал, чтобы переписать, и вторым, он подчеркивает отличающиеся буквы.

– То есть вы хотите сказать, что между двумя разными геномами, а стало быть – между двумя разными личностями генетическая разница так мала? Всего несколько буковок из миллиардов?

– Да, именно это и хочу сказать. Ваша ДНК и ДНК австралийского аборигена, негра, китайца, монгола совпадают на девяносто девять и девять десятых процента, генетически вы куда ближе этим людям, чем близки друг другу два шимпанзе, случайно пойманные в джунглях. Именно поэтому говорят о геноме, а не о геномах человека. В нашем распоряжении только два генома, потому что над расшифровкой генома человека работали параллельно две большие группы ученых. Геномы людей были бы совершенно одинаковы, если бы не крошечные «сбои», из-за которых, к примеру, меняется цвет глаз. Из трех миллиардов оснований – А, Т, Г и Ц, представленных в ДНК любой нашей клетки, только три или четыре миллиона могут заменяться, и вот эти вот новые последовательности как раз и обеспечивают отличия одного индивидуума от другого. Ваша энциклопедия жизни, господин комиссар, почти ничем не отличается от моей или от энциклопедии жизни Даниэля – только подчеркнутые буковки идут там в ином порядке.

Шарко был поражен, но ему стало ужасно жалко молодого человека, у которого впереди вся жизнь, но который тратит ее лишь на копирование страниц, выдаваемых компьютером за секунду.

– А о чем конкретно писал Тернэ в своей книге? Зачем ему понадобилось привлекать к работе Даниэля?

– Сначала предполагалось, что в книге будут только статистические данные. Стефан Тернэ развлекался тем, что рассматривал порядок пресловутых оснований А, Т, Г и Ц, их количество, количество их повторений в длинной цепи ДНК. Даниэль ему помогал… Тернэ говорил о примечательных математических последовательностях и делал вывод, что вся магия природы проявляет себя именно в этих тайных кодах ДНК.

– Ага, вот откуда на обложке его книги «Витрувианский человек»… Совершенство человека, скрытое в ДНК.

– Так-так. Но я, признаться, относился к этим его «открытиям» весьма скептически. Если ищешь что-то в таком огромном количестве цифр и букв, в конце концов непременно это находишь. – Одебер поморщился. – Книга Тернэ могла бы стать просто-напросто «Кодом да Винчи» в генетике, но я думаю, что все это было только прелюдией. На самом деле Тернэ использовал свои подсчеты для того, чтобы отточить, усовершенствовать некоторые идеи евгеники: тут и защита эвтаназии, и оправдание абортов в случае проблем с зародышем, и «выбраковка» стареющего населения – старость он считал вирусом, заражающим планету. Тернэ проповедует… проповедовал чистоту и молодость человечества. По его мнению, некоторые «расы» и некоторые генетические заболевания нарушают идеальное математическое равновесие, которое ему удалось обнаружить в геноме человека с помощью Даниэля. «Чужаки», как он выражался, «самозванцы» не имеют права фигурировать в генотипе, который унаследуют наши потомки. И он использовал Даниэля для того, чтобы… вынести приговор таким, как Даниэль. Мне это кажется просто чудовищным.

Шарко вспомнил, как в косяке рыб гибнут слабые особи, не способные вести себя так же, как остальные. Стало быть, Тернэ хотел перевести принципы естественного отбора на язык генетики и научить им человечество.

– Тем не менее вы разрешали ему видеться с Даниэлем, – заметил комиссар.

– Вначале я попытался прекратить их встречи. Но Даниэль страдал, его состояние ухудшилось, участились припадки. Подарив Даниэлю возможность общения через буквы и цифры, Тернэ принес ему реальную пользу. Думаю даже, что мальчик в глубине души полюбил Тернэ. АДН оказалась ключом от замка, на который Даниэль заперт внутри себя, и Тернэ дал ему этот ключ. Поняв это, я перестал вмешиваться, но – поверьте! – я просто не выносил Тернэ. Хотя сейчас, когда его уже нет в живых, мне грустно: я не знаю, что теперь будет с Даниэлем…

Шарко во все глаза смотрел на Даниэля, который встал, выбросил авторучку в корзину, стоявшую в углу комнаты, вернулся к столу, взял из карандашницы новую… Потом комиссар перевел взгляд на длинные ряды полок с пустыми книгами, которым не суждено заполниться. Может быть, именно в силу полного отсутствия логики в действиях аутиста комиссара осенило:

– А что, Даниэль читал «Ключ к замку»?

– Более того, это, если можно так выразиться, его настольная книга. Он читает ее почти каждый вечер, а закончив – перечитывает. Неустанно.

Шарко и Леваллуа переглянулись, а директор интерната продолжил:

– Хотя… вы, наверное, поняли, слово «читать» тут не совсем подходит. Разумеется, Даниэль не понимает ни целей евгеники, ни содержания этой науки. Даже не знаю, как вкратце объяснить, что для него означает чтение, но, наверное, можно сказать так: он воспринимает любую книгу, которая попадает к нему в руки, как совокупность последовательностей букв. Схематически получается так: он смотрит на эти последовательности, в голове его что-то щелкает, и текст мгновенно предстает перед ним словно расцвеченный разными красками. Он мог бы, например, в секунду написать, что на такой-то странице буква «е» встречается пятьдесят раз, будучи при этом совершенно не способным объяснить, о чем, собственно, этот текст.

Шарко сжал в карманах кулаки.

– Мне бы очень хотелось посмотреть на его экземпляр книги.

Директор кивнул:

– Сейчас принесу. Книга всегда лежит в его комнате и всегда на одном и том же месте.

Он вышел в коридор.

– Ужас какой, – прошептал Леваллуа. – А мы еще жалуемся! Парнишке нет и двадцати, и он до самой смерти не выйдет из этих четырех стен.

– Душевная болезнь – как медленный яд…

Шарко подошел к Даниэлю. Когда юноша почувствовал, что за его спиной кто-то стоит, он ниже пригнулся к столу, но писать не перестал. Средний и указательный пальцы его правой руки были деформированы, на них выделялись косточки. Ручку он держал, как отвертку. Комиссару захотелось подбодрить мальчишку, положить ему руку на плечо, подарить ему немного тепла, но он не решился.

Вернулся Одебер. Шарко взял из рук директора интерната «Ключ к замку» и начал перелистывать. Целые страницы абсолютно бессмысленного на вид текста: повторений одних и тех же четырех букв. А Тернэ строил на этом статистику, делал выводы, чертил графики… Никаких следов того, что Даниэль читал книгу, на первый взгляд не было, но вскоре Шарко заметил, что одни страницы выглядят более потрепанными, чем другие, а у некоторых были загнуты уголки. Допустим, у страницы 57. Первая строка сверху гласила: «Рассмотрим, к примеру, следующую последовательность ДНК», а под ней располагались сотни букв А, Т, Г и Ц. Комиссара удивило то, что абсолютно все буквы здесь были подчеркнуты, и он показал страницу Венсану Одеберу:

– Не знаете, почему он тут все буквы подчеркнул?

Одебер прищурился:

– Хм, я раньше не обратил на это внимания… Погодите-погодите… Нет, не все! Даниэль подчеркнул только те буквы, которые отличаются от букв, стоящих на том же месте в выбранном им геноме человека. Возможно, он искал аналогичную последовательность на сайте «Геноскопа» и не нашел ее? Поэтому и подчеркнул все эти буквы?

Шарко полистал страницы дальше. И опять! На страницах 141, 158, 198, 206, 235 и 301. Сверху везде: «Рассмотрим, к примеру, следующую последовательность ДНК», а дальше все буквы были подчеркнуты. Даниэль проявлял завидное упорство.

Леваллуа подошел к стеллажу, взял с полки книгу номер два, просмотрел несколько страниц, пожал плечами:

– Нет, не понимаю… Ясно, что время от времени встречается различие между двумя индивидуумами. Различие, которое выражено всякий раз тысячей или двумя тысячами букв. Каким образом Даниэль мог выявить и подчеркнуть так много последовательностей, отличных от других?

– Возможно, Стефан Тернэ приводил эти – чисто случайные – последовательности просто в качестве примеров? Или… – Директор интерната, казалось, разволновался. Он несколько секунд помолчал, размышляя, потом щелкнул пальцами: – Или, похоже, я нашел другое объяснение!

Он взял книгу, внимательно изучил «особенные» страницы.

– Из-за Даниэля и Тернэ мне пришлось углубиться в генетику: мне хотелось понять, чем они занимаются, что их связывает. И я узнал, в частности, где именно в молекуле могут происходить самые быстрые изменения последовательностей – те, что называют микросателлитами. – Директор интерната взглянул на книжные полки. – Когда-нибудь Даниэль заполнит страницы, на которых сотни или тысячи буквенных последовательностей окажутся подчеркнутыми так же, как здесь, а за ними все пойдет как раньше, нормально… Подчеркнутое – это и будут микросателлиты. Ваши эксперты-генетики их и сейчас используют каждый день, анализируя ДНК, – ведь микросателлиты, как и отпечатки пальцев, строго индивидуальны. У каждой особи они свои, и они всегда находятся в одном и том же месте генома.

Шарко и Леваллуа снова переглянулись, пораженные услышанным.

– Микросателлиты могут служить так же, как отпечатки пальцев? – уточнил комиссар.

– Вот именно, – убежденно отозвался Одебер. – Господа, я уверен, что семь генетических отпечатков спрятаны в этой книге среди тысяч других вполне безобидных сведений. Семь «штрих кодов» семи человек, возможно проживающих на нашей планете.

27

Полицейские буквально ворвались в здание на набережной Орлож, где работали научно-технические подразделения: отдел баллистической экспертизы, токсикологической, отдел по работе с документами. Средоточие техники, нагромождение дорогущего оборудования: можно проверить все – кровь, окурки, взрывчатку, волосы, слюну. Показания, полученные окольными путями – теми, по которым идет наука криминалистика.

Жан-Поль Лемуан, заведующий лабораторией молекулярной биологии, ждал их в своем маленьком кабинетике. Сорокалетний мужчина с короткими светлыми, почти полностью поседевшими волосами, с красивыми густыми бровями. Такие имеют успех: вроде не красавец, но и недостатков не найдешь…

Лемуан, чуть смущаясь, предложил посетителям сесть.

– Микросателлиты… Этот человек прав. Они скрыты в огромном массиве информации, который содержит книга. Может быть, в конце концов мы их и обнаружим, но сколько времени это займет – дни, недели? – Он посмотрел на лежавшую на столе открытую книгу. – В любом случае это потрясающе ловкий ход: спрятать генетические коды в опубликованной книге. Лучше способа обеспечить своему секрету сохранность не придумаешь: что бы там ни случилось, он останется на книжных полках тысяч людей. А я ведь знаю эту книгу! Когда она вышла, Стефан Тернэ разослал по экземпляру во все университеты, научные лаборатории, отдельным ученым. Опять-таки потрясающе ловкий ход: на этот раз он распространял идеи евгеники, прикрыв их математическими формулами. Один турецкий автор как-то уже использовал этот способ в своем «Большом атласе сотворения» для того, чтобы подвергнуть сомнению дарвинизм и дать толчок волне креационизма. Книгу этого турка, содержащую исчерпывающий анализ материала и отлично документированную, сам он и его сторонники рассылали ученым и интеллектуалам всего мира прямо на рабочие и домашние адреса.

Он подвинул к Шарко по столу труд Тернэ:

– Чем еще мы можем быть полезны? Хотите знать точно, что мы делаем для установления профиля преступника?

– На самом деле – нет. Мы пришли узнать, нельзя ли запустить поиск этих семи генетических отпечатков в НАКГО.

Это была идея Шарко: в НАКГО – Национальной автоматизированной картотеке генетических отпечатков – с 1998 года хранятся данные о ДНК всех, кто совершал преступные действия сексуального характера, а с 2007-го – о почти всех правонарушителях, попавших в поле зрения полиции и жандармерии. Достаточно сравнить профиль преступника в карточке и генетический отпечаток, полученный на месте преступления, чтобы выйти на подозреваемого.

Лемуан к предложению отнесся без энтузиазма:

– Хм… но ведь для этого мне понадобилось бы набрать вручную все эти буквы: иначе как введешь их в компьютер? Обычно-то все делается автоматически: мы получаем для исследования образец слюны или там одежду с пятнами спермы, помещаем мазок в машину и получаем из нее готовый «штрихкод» личности. А здесь нет никаких мазков, ничего конкретного – одни буквы. Сами посмотрите вот хоть на эту страницу: генетический отпечаток может содержать, ну, не знаю, тысячу букв, расположенных одна за другой. Чтобы все их набрать, не сделав ни единой ошибки, потребуются многие часы работы. А сколько внимания, какая сосредоточенность! И при всем при этом придется сто раз начинать сначала. Простите, я и так всю ночь работал, я устал. – Он пожал плечами, видно было, что никаких желаний, кроме как уйти домой, у него нет. – И знаете, комиссар, в НАКГО ведь хранится всего-то около полутора миллионов отпечатков, иными словами, генетические профили менее чем двух процентов населения Франции. Франции, заметьте, не мира! А главное, кто может поручиться, что отпечатки в книге Тернэ реальные? Они вполне могут быть…

– Из-за этого погибают люди, – оборвал Лемуана комиссар. – Голову даю на отсечение, что отпечатки там реальные. Тернэ разместил их в своей монографии и примерно тогда же вступил в контакт с одним аутистом именно для того, чтобы через этого аутиста мы, если с ним самим случится несчастье, могли во всем разобраться. Даже если бы Даниэль Мюлье не присутствовал на месте преступления, мы бы так или иначе вышли на него, это очевидно. Он… он своего рода ключ, которым мы должны открыть замок. Сделайте это. Пожалуйста.

Ученый немного подумал, поставил пустой стаканчик от кофе на стол, вздохнул и слегка наклонил голову:

– Ладно, попробую. Но нужно, чтобы кто-то диктовал мне буквы, а я буду их набирать.

Он протянул книгу Шарко, но тот сразу же передал ее младшему коллеге:

– Займись. Я плохо спал, глаза просто горят.

Леваллуа проворчал в ответ: «Ага, можно подумать, я спал!», но, вздохнув в свою очередь, сел рядом с Лемуаном:

– Поехали.

Тот предупредил:

– Постарайтесь не сделать ни одной ошибки, иначе вся работа насмарку. Сейчас покажу вам, откуда начинать, для того чтобы формат соответствовал тому, которого требует компьютерная программа. Вот отсюда, лейтенант, и внимательно!

Лейтенант приступил к диктовке: «А, А, Т, А, А, Т, А, А, Т, А, А, Т, Г, Т, Ц, Г, Г, Т, Ц…» Лемуан стучал и стучал по клавиатуре.

Прошло минут двадцать, полицейский выдохнул: «Ну, всё!», биолог нажал на клавишу ввода, и несколько секунд они ждали. Первый генетический отпечаток сравнивался в это время с миллионами других, хранившихся на засекреченных серверах здания в Экюлли.

Наконец на мониторе появился ответ:

РЕЗУЛЬТАТ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ

– Первого отпечатка в картотеке нет, то есть владелец его неизвестен. Похоже, ваша версия не проходит, а, комиссар? Заканчиваем?

– Продолжаем.

Они продолжили. Второй отпечаток – результат отрицательный. Они выпили кофе, Леваллуа выкурил сигарету, Шарко шагал и шагал из угла в угол. Третий отпечаток – результат отрицательный. Четвертый… Процессоры тихо гудели, вентилятор шумел. И тут глаза у лейтенанта полезли на лоб.

– Не может быть! Вот же он! Нет, я просто глазам своим не верю!

Шарко вскочил и бросился к нему. Лемуан в это время прочел появившуюся на экране запись: имя, фамилию, дату рождения.

– Грегори Царно. Родился в январе тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

Шарко показалось, что ему выстрелили прямо в сердце. Леваллуа так пялился в монитор, словно и впрямь не верил своим глазам.

– Черт побери, что бы это значило?

– Вы его знаете? – спросил криминалист.

Леваллуа кивнул:

– Девушка, ставшая жертвой преступления, которое мы сейчас расследуем, насколько я помню, виделась с ним в тюрьме. – Он заглянул в глаза Шарко. – Я не ошибаюсь, Франк? Ева Лутц побывала в тюрьме у Грегори Царно, так? Его имя есть в том самом списке заключенных, так?

Взволнованный Шарко положил ему руку на плечо.

– Пойди-ка, Жак, разомни ноги, я тебя сменю.

– Да у тебя глаза слипаются от усталости, а тут нельзя ошибиться даже в одной буковке! Уверен, что справишься?

– Ты за кого меня держишь?

Леваллуа сопротивлялся недолго, и комиссар сел на его место. Почему Тернэ скрыл сведения об убийце в своей книге? Существовала ли между ними связь? Если да, то какая? Он покачал головой и сосредоточился на строчках букв так, будто решает самый главный кроссворд своей жизни. Вопросы отложим на потом.

– Поехали? – спросил криминалист.

– Поехали, – ответил полицейский.

Пятый отпечаток: результат отрицательный.

Пришел Леваллуа, принес три стаканчика кофе из автомата. Результат по шестому профилю тоже оказался отрицательным. Они приготовились к новому рывку. Шарко зевнул, потер глаза, Лемуан с хрустом размял пальцы.

– Ну что, начнем в последний раз, пока башка не лопнула?

И вот Лемуан нажал на клавишу ввода.

Седьмой результат, пришедший из НАКГО, был как взрыв.

ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ

При этом не было ни имени, ни даты рождения, ни фотографии… Лемуан попытался вызвать на монитор подробности.

– Биоматериал, благодаря которому был получен интересующий нас генетический отпечаток, поступил из жандармерии всего-навсего три дня назад. Личность не идентифицирована. И это означает…

Шарко вздохнул, провел руками по лицу и закончил:

– Что речь идет о биоматериале, взятом на месте преступления, но «хозяина» его до сих пор не задержали. Кроме того, это может означать, что правонарушитель совершил подобное впервые, ведь иначе его данные уже были бы в картотеке. Надеюсь найти его, но можете ли вы мне сказать, о правонарушении какого рода идет речь?

Ученый ответил глухим от волнения голосом:

– Об убийстве.

28

Люси плыла над самой поверхностью земли, не касаясь ее ногами, ее словно несло вперед холодное и молчаливое дыхание самого Бога. Она попробовала обернуться, но не смогла: помешало что-то вроде ортопедического ошейника с двумя толстыми подушками по бокам. В конце концов ее беспокойный взгляд остановился на квадратике света, пробившего черную ночь. И сразу же послышались раскаты приближающейся грозы, и земля дрогнула, и еще через секунду небеса разверзлись, сверху обрушился ливень из тяжелых предметов. Из ваз… Тысячи одинаковых ваз падали и с грохотом, каким мог бы сопровождаться конец света, разбивались вокруг нее в осколки. Странно, что ни один осколок при этом Люси не задел, как будто ее защищал невидимый щит. Божественное дыхание становилось все резче, все неистовее, и вот уже Люси прорвалась сквозь ливень вверх, поднялась еще выше, еще, еще – и вошла в полосу ослепительной яркости. Смотреть стало больно, и она зажмурилась, но потом свет сделался рассеянным, она открыла глаза, и зрение постепенно вернулось. Теперь она плыла над прозекторскими столами, над сотнями прозекторских столов, стоявших в ряд, но какие горизонтально, а какие вертикально. На столах лежали трупы, тоже совершенно одинаковые. Маленькие, голые и неузнаваемые. И все обгоревшие, обуглившиеся… И все лица как эмблема страдания… А тела… Высохшая, бесплодная земля…

Точно в центре этой группы тел Люси заметила одно, отличавшееся от остальных: руки были не вытянуты по бокам, а сложены на колышущейся груди. И в руках что-то было. Люси сразу же устремилась сквозь невесомость к этому телу, и это устремление, будто легкий толчок, помогло ей легко и гибко проходить сквозь слои воздуха. Она приблизилась, ее обдало запахом горелого – словно с поверхности Солнца вырвался протуберанец. И тут же распахнулись глаза ребенка, и между век открылись две черные бездны. Люси беззвучно закричала. Она хотела повернуть обратно, но ее неудержимо влекли эти бездны, ее тянуло вниз и вниз, туда. Наконец она увидела, чтó держит мертвый ребенок. Вазу. Точно такую же, как те, осколки которых валялись на земле. Черный глаз – тот, который слева, – вдруг превратился в водоворот. Люси почувствовала, что сопротивляться не под силу, и глаз-водоворот стал ее затягивать. В это время ребенок протянул вазу, и она успела схватить ее до того, как влетела в черную дыру и с воплем рухнула вниз…

Люси, едва сдержав крик, вынырнула из сна вся в поту. Не совсем пробудившись, открыла глаза, осмотрелась: стены, потолок, совсем немного мебели… В течение нескольких секунд она не понимала, где находится, потом сообразила – Л’Аи-ле-Роз, Шарко, их ночной разговор… Продолжившийся черной дырой.

Смятая одежда… Всклокоченные волосы… Брошенные как попало башмаки… Люси, еще не придя в себя окончательно, поднялась с дивана. Недели не проходило, чтобы ей не виделся этот кошмар с мертвыми детьми. И всегда, всегда один и тот же сценарий, и всегда один и тот же финал – с провалом в черную бездну глаза. Она понимала, что у этого сна должен быть смысл, должно быть значение. О чем он ей рассказывает? Может быть, эти вазы напоминают о пятнышке на радужке Клары, а этот невероятный ливень призывает ее открыть глаза, обратить на вазы внимание? А зачем?

– Франк! Ты здесь?

Франк не ответил. Люси посмотрела на часы. Около девяти. Ужас! Она схватила мобильник – полно сообщений. Мать ничего о ней не знает и волнуется. Сейчас же позвонить ей, успокоить, сказать, что все в порядке.

Но как трудно, говоря по телефону, находить нужные слова! Как трудно объяснить, почему сейчас она не может вернуться, не рискуя вызвать непонимание, а то и гнев с той стороны. Она пыталась как-то оправдаться, но ничего, кроме жестких вопросов, из трубки не слышала. Зачем Люси понадобилось снова погружаться в кошмар, который уже и так разбил ей жизнь? Царно умер, умер и похоронен, почему не признать это и не забыть наконец-то об этой мрази? Сколько можно гоняться за призраками? Где она ночевала? И так далее и тому подобное. Не меньше пяти минут упреков и вопросов без ответов.

Дав потоку иссякнуть, Люси спросила, как Жюльетта. Вовремя ли мать отвела ее в школу? Ладит ли она с новыми одноклассниками?

Мари сухо ответила двумя «да» и повесила трубку.

«А ведь по существу она совершенно права, – подумала Люси. – Разве мои отношения с девочками можно было хоть когда-нибудь назвать прочными и полностью состоявшимися? Разве я умела любить их так, как любят своих детей настоящие матери?» Причиной и оправданием тому ее профессия. Ей надо было тосковать по девочкам, быть от них вдали, чтобы любить их. Ей надо было погружаться в грязь, охотиться за самыми гнусными из сволочей, чтобы, измученной и издерганной возвращаясь с работы, ощущать, как ей повезло, что у нее есть семья, которой можно дорожить, которую можно лелеять.

Когда разразилась трагедия, Люси столкнулась и с другой истиной, еще более страшной: она никогда особенно не любила Клару. И когда ей казалось, что Жюльетта превратилась в Клару, она дарила ей всю свою нежность. Но когда Жюльетта оставалась Жюльеттой… иногда Люси любила ее, а иногда…

Нет, лучше об этом не думать. Люси вздохнула и пошла на кухню. На столе лежала записка: «Свари себе кофе. В спальне найдешь свои вещи. И пожалуйста, сделай так, чтобы вечером я тебя здесь не застал». Она сжала зубы, скатала записку в комочек, швырнула в помойное ведро и отправилась в спальню. Роскошная железная дорога с миниатюрными поездами была разобрана, рельсы кое-как свалены в пластиковые мешки – на выброс, даже крошечного паровозика с прицепленной к нему черной вагонеткой для дров и угля не было видно, а ведь Шарко никогда не расставался с ним… Комната аскетичная, бесцветная, кровать тщательно застелена, покрывало не смято, можно подумать, это спальня умирающего.

Свою прошлогоднюю одежду Люси нашла в глубине комода. Она была аккуратно сложена в пакет вместе с двумя шариками нафталина. Шарко выкинул поезда, свое главное сокровище, а вещи женщины, которую никогда больше не рассчитывал увидеть, оставил…

Она вынула пакет из ящика и за стопкой свитеров Франка с удивлением обнаружила револьвер и коробку с патронами. «Смит-вессон магнум 357». Люси взяла револьвер в руки. У многих полицейских есть дома собственное оружие – одни держат его на случай, если захочется потренироваться в стрельбе на стенде, другие просто коллекционируют. Из чистого любопытства она заглянула в барабан и вздрогнула, обнаружив там пулю. Одну-единственную. Нажми на спусковой крючок – вылетит… Неужели Шарко забыл о ней? Мог ли он в своем нынешнем состоянии совершить такую оплошность? Люси предпочла не задумываться о том, как Франк мог – или собирался – использовать это оружие, и положила его на место.

В пакете оказались черные джинсы, бежевый хлопчатобумажный свитерок с короткими рукавами, чистое белье. Теперь в ванную. Там, на стене, она увидела листок бумаги с графиком. Шарко отмечал падение своего веса – линия дошла почти до семидесяти килограммов. Сердце ее дрогнуло. Она постаралась умыться и одеться побыстрее, чтобы не оставаться наедине с чересчур большим зеркалом, в котором ей виделся Франк. Каждое утро, каждый вечер, каждую ночь он смотрит в это зеркало и думает о том, как одинок. Крестный путь приговоренного к жизни каторжника, который хочет отбыть полный срок. Ну а если однажды сил не хватит, на это рядом с кроватью есть заряженный револьвер. Он поможет…

Люси выпила кофе, вымыла чашку и вернулась в гостиную. Рядом с компьютером заметила конверт. Вроде бы вчера никакого конверта на столе не было – ночью, что ли, Шарко его принес? А может быть, оставил ей нарочно, чтобы посмотрела, что там внутри?

Открыв конверт, она обнаружила в нем пачку фотографий, сделанных после убийства Тернэ на месте преступления: книжный шкаф, комната-музей, три странные картины (увидев плаценту и мумию кроманьонца, Люси поморщилась) и конечно же труп во всех ракурсах. Пожилого человека пытали, вся плоть истерзана. Глаза смотрят в пустоту и как будто ищут ответа на последний вопрос, который задает себе перед смертью любая жертва: за что?

Люси включила компьютер и в строке поиска набрала «Стефан Тернэ». Страница сразу же заполнилась ответами, первую строку занимала ссылка на статью в Википедии. Люси кликнула на эту строчку и удивилась тому, что статья такая длинная и подробная. Настоящее журналистское досье. «Гениальная придумка Интернет», – подумала она и стала читать.

Стефан Тернэ родился 8 марта 1945 года в Бордо. Фотография справа в возрасте пятидесяти лет: темный костюм, строгие черты, тонкие прямые губы, ни малейшего следа улыбки.

В юности Тернэ, по примеру отца, бывшего чемпиона Франции в беге на четыреста метров, занимался спортом, тренировался по шесть часов в неделю, а в четырнадцать лет участвовал в региональном чемпионате Аквитании по бегу на десять километров, потом еще в некоторых соревнованиях, но никогда не входил в призовую тройку. Учеба довольно рано ему надоела, и в шестнадцать лет его завербовали в 57-й пехотный полк, в котором оказалась превосходная команда бегунов. Тернэ влился в команду, добился результатов, которые вполне удовлетворяли начальство, но выяснилось, что, помимо спорта, ему нужно получить здесь специальность военного медбрата. На другом берегу Средиземного моря бушевала война за независимость Алжира, но Тернэ считал себя незаменимым в команде и ничего не боялся. Тем не менее его, как и тысячи других, безо всякого предупреждения отправили в большой город Оран на северо-западе Алжира. А там парни из Фронта национального освобождения и Секретной армейской организации разжигали вражду среди местного населения и провоцировали вспышки насилия. В городе беспрерывно совершались похищения и убийства, в мусульманских и европейских кварталах царил одинаковый страх, оторванных взрывами конечностей было уже не счесть. Юный медбрат, как мог, лечил раненых, стараясь хоть как-то приспособиться к непривычной ему жестокости. Люди стонали, плакали и умирали на его руках.

Но вот наступило 5 июля 1962 года – переломный момент в войне. Люди, вооруженные ножами и револьверами, наводнили улицы, где жили выходцы из Европы, они выбивали двери, врывались в дома, устраивали перестрелки в ресторанах, хватали людей и куда-то увозили, убивали на месте тех, кому не повезло попасться им на пути. Одних подвешивали к крючьям в мясных лавках, других калечили, третьим выкалывали глаза… Теперь жестокости вообще больше не было пределов. Поскольку к тому времени заключили перемирие, французские солдаты не спешили вмешиваться. И когда Тернэ оказался наконец на одной из улиц, ему почудилось, будто он рухнул в иной мир. Две картинки навеки отпечатались в его памяти, вошли в плоть и кровь. Первая – человек, сидящий у стены, живой, улыбающийся, а в руках – вывалившиеся из живота внутренности. А вторая…

Люси стало нехорошо, она даже отмахнулась от экрана: столько жутких деталей! Совершенно ясно, что автор статьи в Википедии встречался с Тернэ, расспрашивал его, и ученый поделился с журналистом самыми тайными своими воспоминаниями, болью, которая его раздирала изнутри, и все это выставили на всеобщее обозрение. Зачем Тернэ потребовалась исповедь? Чего он хотел? Искал способа оправдаться? Или ему надо было что-то таким образом разведать?

Немножко остыв, Люси вернулась к статье.

Вторая картинка… Тернэ вместе с французским войском идет по пустым мертвым улицам, на боку санитарная сумка. Гулко стучат по булыжнику мостовых армейские ботинки. И вдруг из какого-то дома раздается пронзительный вопль, слов почти не разобрать, ему даже показалось, что это кошка, потом понял, что ребенок, младенец. Толкнул дверь, вошел. И ступил в лужу густой черной крови. Прямо напротив него, на полу, лежала женщина – совершенно голая и покалеченная. Между ее ног, тоже прямо на полу, в беловатой лужице – новорожденный, еще прикрепленный к матери пуповиной. Тернэ вскрикнул, бросился к ребенку, одним движением ножниц перерезал связующую нить жизни. Ребенок, весь окровавленный, липкий, мгновенно замолчал, а через минуту умер… Потом однополчане нашли медбрата в углу этой самой комнаты: съежившись, он прижимал к себе мертвого младенца.

Неделю спустя Тернэ демобилизовали и отправили во Францию. Причина? Чрезмерная чувствительность, неустойчивая психика.

К девятнадцати годам Тернэ перестал видеть мир так, как видел раньше: он внезапно с необычайной остротой почувствовал, как неизмеримо высока цена человеческой жизни, и ощутил непреодолимое желание «сделать что-то существенное для своих соотечественников». Пошел учиться и стал врачом. Но было ли это его истинное призвание, талант, который до тех пор дремал внутри? Окончательным ли был выбор? Известно, что учился он в Париже блестяще, специализировался в акушерстве и гинекологии, хотел наблюдать женщин во время беременности и принимать роды.

Отныне больше всего его волновал механизм, включающийся при зачатии и ведущий к оплодотворению. Сотворение человека просто-таки околдовывало молодого врача. Каким образом возникает подобная алхимия, подобная сложность? Откуда у природы берется столько ума? Очень скоро Тернэ расширил сферу своей деятельности, занялся иммунологией. Правда, в ней его прежде всего интересовали проблемы защиты эмбриона, а потом и плода – на этот раз механизмы, позволяющие ему выжить. Почему иммунная система, которая атакует любое чужеродное тело, даже прививки вызывают у нее протест, – почему она разрешает наполовину чужеродному организму (ведь половина генетического наследия у ребенка от отца), поселиться и развиваться в материнской утробе?

Стало быть, в то время Тернэ волновали ключевые проблемы жизни, и он пытался решить их, продвигаясь одновременно в двух направлениях: как практикующий акушер-гинеколог и как исследователь-иммунолог. Еще не достигнув и тридцати лет, он опубликовал множество статей в научной прессе. А с 1982 года, когда ему было тридцать семь, он уже считался одним из крупнейших в мире специалистов по преэклампсии, состоянию, которое встречается у беременных женщин и характеризуется высоким уровнем артериального давления, наличием белка в моче, отеками. Необъяснимый, таинственный феномен, поражающий около пяти процентов женщин, чьи дети чаще всего рождаются ослабленными, истощенными и редко выживают.

Люси зевнула и потянулась. От этой статьи ссылки вели к другим – «иммунология», «преэклампсия», «акушерство»… В десять раз лучше, чем полицейский протокол. Она встала и отправилась на кухню за второй чашкой кофе. Взглянула в окно на ясени в любимом парке Шарко. Интересно, а сейчас он тоже проводит час-два в неделю, сидя на деревянной скамейке? А ходит ли по средам на могилу жены и дочери? Вдалеке, за серой дымкой тумана, Люси различала очертания Эйфелевой башни, такой маленькой за бесконечным морем домов.

Осторожно держа в руке горячую чашку, Люси медленно двинулась в сторону гостиной. Тернэ предстал перед ней как крупный ученый, блестящий интеллектуал, нашедший в хаосе алжирской войны смысл жизни. Но насколько глубокие шрамы в его душе оставила виденная им на этой огненной земле жестокость? Что он чувствовал, помогая очередному ребенку появиться на свет? Он лечил таким образом внутренние раны? Или восстанавливал в мире справедливость?

Она снова села перед компьютером, поднесла чашку к губам и продолжила чтение.

Изучая проблемы, связанные с ДНК, пытаясь понять причины преэклампсии, публикуя статьи на эти темы, Тернэ начал интересоваться евгеникой. Он много путешествовал, часто встречался со специалистами-иммунологами и очень умело, с помощью хорошо обкатанных примеров, пропагандировал свои новые идеи: социальные болезни (туберкулез, сифилис, алкоголизм), антисанитарные условия, врожденные дефекты (при том, что зачатие происходит все позже и позже) ослабляют человеческий генофонд, приводят к его вырождению. И первой мишенью для него стала социальная защита самых обездоленных, больных и слабых. Он ясно давал понять, что категорически против христианского милосердия. Опираясь на законодательство Вейль, он без колебаний рекомендовал пациенткам с осложненной беременностью аборты, даже если риск был минимальным. Во имя всеобщего блага.

В последующие годы Тернэ также продолжал много выступать, приводя все более и более вопиющие примеры. Если он видел перед собой в зале несколько сот человек, он просил поднять руку тех, у кого друзья или члены семьи страдали раком, диабетом, бесплодием. К изумлению аудитории вырастал лес рук. И тогда оратор произносил шокирующие фразы: «Наша популяция слишком стара и генетическое богатство ее истощилось. Нашим детям суждено первыми расплатиться за это: их здоровье хуже, чем у родителей».

Ошеломленная прочитанным Люси остановилась. Ей бы тоже пришлось поднять руку: у одной из ее бывших сотрудниц был диабет, а ее собственный дядя умер от рака горла в пятьдесят два года… Она вспомнила о болезни Альцгеймера, о всякого рода аллергиях… И впрямь ведь появляется все больше заболеваний, о которых и слыхом не слыхали сто лет назад. Черт возьми, а Тернэ-то прав! Чем больше проходит времени, тем позже мы решаемся родить, и, если говорить о здоровье, тем больше детей рождается с проблемами, которых не было у их отцов и матерей…

Нельзя отрицать очевидное. Люси стало не по себе, но она принялась читать дальше.

Дальше публиковались сведения о частной жизни Тернэ. В 1980-м, в тридцать пять лет, он влюбился и женился, а шестью годами позже последовал развод: когда он согласился возглавить акушерско-гинекологическое отделение большого родильного дома в ста пятидесяти километрах от столицы, жена, Гаэль Лекупе, член Парижской коллегии адвокатов, отказалась ехать в провинцию.

И вот тут глаза у Люси полезли на лоб.

Потому что название города, где Тернэ проработал с 1986 по 1990 год, было как удар в сердце.

Реймс.

Город, где в январе 1987 года появился на свет Грегори Царно.

Нет, не может быть! Люси провела по лицу руками. Нет, это слишком, такое совпадение невероятно. Реймс… Получается, Тернэ работал в той самой больнице, где родился Царно? Она бросилась к мобильнику, забытому на диване, попросила соединить с бюро актов гражданского состояния Реймса. Ее несколько раз переключали, пока наконец не назвали больницу, в которой у скрывшей свое имя матери родился мальчик, названный позже Грегори Царно.

Та самая больница.

Люси повесила трубку.

И только тогда поняла, что стоит в углу комнаты, упершись лбом в стену, – как маленькая девочка, которую наказали.

В ней проснулась уверенность: каким бы невероятным это ни казалось, роды у матери Царно в 1987 году принимал именно Стефан Тернэ. Ни малейшего сомнения. Он. А двадцать три года спустя следствие по уголовному делу снова объединило этих двух людей. Такое не бывает случайным. Это не совпадение.

Но сколько Люси ни думала, сколько ни старалась, понять не могла. Неужели Тернэ все эти годы наблюдал за Царно? Следил за ним? Он имел какое-то отношение к появлению Царно на свет? Был в нем заинтересован? Почему? Черт возьми, по-че-му?

Люси быстро дочитала статью.

После Реймса известность Тернэ как-то сошла на нет. Он вернулся в Париж в 1990-м, еще несколько раз женился и развелся, женщин менял как перчатки, детей не заводил. Работал в Нейи, продолжал исследовать преэклампсию, отодвинув на задний план акушерство, продвигался дальше в иммунологии. В 2006 году опубликовал пресловутый «Ключ к замку» и разослал тысячи экземпляров в учебные заведения и частным лицам, восстановив таким образом на некоторое время свою репутацию и дав новую жизнь своим евгеническим идеям, чтобы после этого снова уйти в тень и продолжать делать самую что ни на есть обычную карьеру.

Люси выключила компьютер и посмотрела в сторону столика, где лежали ключи от ее машины. Она знает, как называется больница, она знает дату рождения. Несмотря на то что мать Грегори Царно пожелала остаться неизвестной, наверняка сохранилась ее медицинская карточка. Найдутся и люди, которые работали с Тернэ в ту пору, которые, возможно, смогут рассказать ей о том, каким он был акушером, имел ли отношение к матери Царно, к самому новорожденному, может быть даже, кто-то помнит, как протекали роды… Вдруг этот ребенок, это порождение дьявола, или его мать, или его отец оставили след в чьей-то памяти? Или вдруг биологическая мать все-таки оставила свое имя в каких-то бумагах?

Раз выпала такая возможность, надо попробовать. Надо попытаться понять, что могло связывать Тернэ с убийцей ее дочери. До Реймса всего-то пара часов пути, если не меньше.

Прежде чем отправиться в путь, Люси все хорошенько обдумала. Она знала, что в таком насквозь забюрократизированном месте, как больница, рискует натолкнуться на глухую стену непонимания. И там ей на слово не поверят, потребуется фальшивое служебное удостоверение – не копия, пусть даже отличная, а «настоящая» карточка, которую она могла бы сразу вынуть и сунуть под нос. Хотя на самом деле никто ведь толком не знает, как выглядит настоящая карточка.

В бумажнике у нее есть подходящая по размеру фотография, а у Шарко отличный цветной принтер…

Люси снова включила компьютер, вышла в Интернет. Сайтов, где предлагалось изготовить «ради потехи» самые разные документы, оказалось предостаточно. Водительские права, дипломы высших учебных заведений, свидетельства о браке или разводе… Четверть часа спустя, принтер выплюнул белую картонку с фальшивым служебным удостоверением. Люси решила снова назваться Амели Куртуа: лучше раньше времени не светиться. Она аккуратно обрезала картонку, чуть помяла, чтобы не выглядела слишком новенькой, приклеила, куда положено, свою фотографию, оторвав ее от пропуска в медиатеку, и засунула подделку во внутренний полупрозрачный кармашек бумажника.

Не придерешься. Вот и отлично, опыт и нахальство – залог успеха. Или, скажем, девяноста процентов успеха.

На этот раз она окажется единственной, кто ведет параллельное расследование, никому не придет в голову копать в этом направлении, даже Франку. Потому что никто не знает столько о Царно, сколько знает она, и связь между убийцей, родившимся в Реймсе, и больницей, где Стефан Тернэ работал больше двадцати лет назад, никому не установить.

Она надела куртку, положила в карман снимки с места преступления – из квартиры Тернэ – и вышла, захлопнув за собой дверь.

Люси не обратила внимания на человека за рулем стоявшей перед домом машины. А Бертран Маньян, едва она исчезла за углом, усмехнулся, прикурил и двинулся в направлении набережной Орфевр.

29

Служебная машина, за рулем которой сидел Леваллуа, выехала на трассу А6а, ведущую к Фонтенбло. Этим поздним утром движение было относительно свободным – на взгляд парижанина, – и полицейским не пришлось включать спецсигнал, чтобы проложить себе дорогу.

Перед тем как отправиться в путь, Шарко заехал на набережную Орфевр поделиться своими открытиями и ближайшими задачами с другими членами команды, которым предстояло разыскать и допросить близких и коллег Стефана Тернэ.

А они с Жаком взяли курс на Шапель-ла-Рен, крохотный городишко на южной окраине леса Фонтенбло. Там их ждал жандармский капитан Клод Линьяк, в ведении которого еще несколько часов назад находилось следствие по ужасающему своей гнусностью делу: о двойном убийстве, совершенном в лесу преступником, ДНК которого обнаружилась в книге Тернэ. Но ввиду необычности и особой жестокости преступления дело было у него изъято и передано в более авторитетную инстанцию – разыскную группу Версаля.

Разумеется, кроме офицеров с набережной Орфевр, никто на свете не подозревал, что генетический код преступника, совершившего шесть дней назад двойное убийство, записан на страницах самой обычной книги, увидевшей свет четыре года назад. Дабы избежать утечки информации, особенно – в прессу, полицейские решили пока держать все в тайне. Официально это убийство интересовало их потому, что, возможно, было связано с одним из их дел, сведения о котором в интересах следствия на данный момент засекречены.

Шарко поискал на шкале приемника другую станцию, наткнулся на песню «Зомби» в исполнении группы «Крэнберис». Леваллуа улыбнулся:

– В последнее время ты явно стараешься выглядеть лучше. Костюм надел, подстригся… Да и вообще стал как-то повеселее. У тебя появилась женщина?

– Какого черта ты меня об этом спрашиваешь?

– Мне говорили, что с тех пор, как не стало твоей жены, ты так и не заводил ни одной, жил, как отшельник в пустыне. Ну, я и предположил…

– Оставь свои предположения при себе. Так будет лучше.

Леваллуа пожал плечами:

– Мы коллеги. Коллеги обычно разговаривают друг с другом о таких вещах. А у меня ощущение, будто я работаю с автоматом. Никто не знает, почему ты на самом деле ушел из управления. Непонятно, почему ты никогда ни о чем не говоришь, кроме дела. Почему, например, ты ни разу не расспрашивал меня, например, о… о моей жизни?

– Потому что так тоже будет лучше. Хватит и того, что работа пролезает в твою жизнь, не допускай, чтобы твоя жизнь стала частью работы. Оставь свою жену, своих детей, если они у тебя есть, в стороне, держи их подальше от дома тридцать шесть. Повторяю: так будет лучше.

– У меня пока нет ребенка, но… – он поколебался, – но моя жена беременна. У нас будет девочка.

– Вот и прекрасно.

Холодный, сухой ответ. Раздосадованный Леваллуа покачал головой и сосредоточился на дороге, на их деле. Оно с каждым днем захватывало молодого полицейского все сильнее, и каждый день он возвращался домой немножко позже, чем накануне. И удивлялся, чувствуя, что чем глубже погружается во мглу, тем большее возбуждение испытывает. Неужели когда-нибудь и он станет таким, как Шарко? Нет уж, лучше об этом не думать, лучше думать о деле. Жак решил поделиться с комиссаром своими последними заключениями:

– Стефан Тернэ выпустил свою книгу в две тысячи шестом, то есть четыре года назад. И в то время ему были уже известны генетические коды Царно и убийцы из Шапель-ла-Рен, между тем как в НАКГО такие не значились. На лбу у нас генетические отпечатки не стоят, значит, он встречался с этими людьми, чтобы взять у них образцы крови, слюны, волос или чего там еще? Кроме того, Тернэ явно использовал такие же машины, какие стоят у наших экспертов-генетиков, иначе как бы он извлек из образцов тот или иной генетический профиль и поместил его в книгу? – Шарко кивнул, соглашаясь. – Дальше. В книге опубликовано семь генетических профилей. Два из них представлены в НАКГО. Это профили двух жестоких безжалостных преступников. Об одном из семерки нам уже точно известно, что он был психом, совершил убийство год назад, и его самого уже нет в живых. Простая логика подсказывает, что шестеро остальных – тоже потенциальные психи, но они гуляют на свободе. Трупы в Фонтенбло – доказательство того, что теперь уже и один из этих шести взялся за дело. Что же до других, то это бомбы замедленного действия, которые, если так пойдет, не преминут взорваться.

– Или уже взорвались: вполне возможно, эти неизвестные преступники уже убивали, но не оставили на месте преступления следов, которые позволили бы выделить их ДНК. Или, например, они делали свое черное дело в другой стране. Мало ли…

Они замолчали, углубившись в размышления. Что это за армия теней? Кто посеял в обычных людях зерна жестокости, кто подтолкнул их к чудовищным преступлениям? Шарко, сидевший справа от водителя, прижался лбом к оконному стеклу и потихоньку зевнул. Даже сейчас недосып, как кислота, разъедал его изнутри. Впереди тянулись белые линии дорожной разметки, за окнами сменялись пейзажи. Ряды некрасивых серых домов уступили место ярким полям, а следом за ними у дороги вырос лес Фонтенбло – гигантский массив, вплотную подступивший к асфальту и поглощавший свет, напоминая о могуществе природы.

Пока Шарко дремал, встряхиваясь, когда голова его падала вперед, и тут же снова закрывая глаза, они свернули с трассы и минут через десять были в Шапель-ла-Рен. Три тысячи жителей, кругом поля, в двух километрах – опушка леса. Жандармерия представляла собой ничем не примечательное унылое здание. Серая бетонная коробка, украшенная трехцветной табличкой с надписью. На стоянке два темно-синих служебных автомобиля, далеко не новых.

Леваллуа поставил машину под углом к тротуару, похлопал Шарко по плечу:

– Приехали. Но я решительно не понимаю, зачем нас сюда занесло. Следствие поручено версальской группе, там все досье, ну и почему было не отправиться прямо туда, выиграть время?

– Этот парень, к которому мы приехали, Клод Линьяк, наверняка обижен, что у него отобрали дело. Держу пари, что знает он о нем больше кого бы то ни было, и к тому же не станет задавать лишних вопросов. А я очень люблю людей, которые не задают лишних вопросов.

– А я не очень-то люблю нарушать порядок: шеф хотел, чтобы мы поехали в Версаль, значит, надо было ехать туда.

– Версальские сыщики подкинут нам какие-нибудь крохи, не более того. Война между жандармерией и полицией – отнюдь не легенда. Ну и, стало быть, надо уметь обойти установленный порядок и доверять собственной интуиции.

Они вошли в здание. Молодой человек в голубой рубашке с погончиками бригадира поздоровался с ними и проводил в кабинет капитана Клода Линьяка. У тридцатипятилетнего капитана была внешность типичного английского сыщика: круглые очки, тонкие усики, жизнерадостное выражение лица. Они обменялись несколькими фразами, гости объяснили причины своего интереса к делу, и капитан, взяв со стола ключи от машины и папку с бумагами, спросил:

– Насколько я понимаю, вам хотелось бы увидеть место преступления?

– Если вы можете нам его показать, конечно! Там и поговорим. Вы следите за тем, как сейчас продвигается следствие у версальцев?

Жандарм пожал плечами:

– Разумеется, слежу. Версальцы могли забрать у нас дело, но сейчас мы на моей территории, и все, что здесь происходит, меня касается.

Линьяк повел посетителей к выходу, а Шарко подмигнул Жаку. Капитан сел в машину, тронулся с места, Леваллуа – за ним, и не прошло пяти минут, как они оказались в лесу. Свернув с шоссе, идущего на Фонтенбло, жандарм проехал по вилявшей туда-сюда дороге еще минут пять, и остановился. Хлопнули дверцы, зашуршали под ногами листья. Шарко застегнул куртку: здесь веяло холодом, будто природе хотелось напомнить, свидетелями какой страшной трагедии стали эти стоявшие вокруг деревья. В тишине изредка раздавался писк какой-то птицы или хруст надломленной ветки.

Капитан жестом пригласил парижан следовать за собой, и они двинулись гуськом по мягкой влажной земле через кустарники, между буками и каштанами. Потом почва под ногами стала тверже, Линьяк вывел их на поляну и показал на выстеленную мхом и опавшими листьями площадку:

– Вот здесь их и нашел один наездник. Мальчика и девочку. Кароль Бонье и Эрика Мореля из Малешерба, это километрах в двадцати отсюда. По словам родителей, ребята собирались прожить три дня в лесу дикарями, лазая по скалам.

Шарко присел на корточки. На листьях и в нижней части ствола дерева виднелись пятна засохшей крови. Было ясно, что брызгала кровь с силой, и это говорило о ярости преступника. Линьяк вынул из папки фотографии, протянул их Леваллуа:

– Передавая дело сыщикам из Версаля, я оставил снимки себе. Вы только посмотрите, что этот мерзавец сделал с ребятами!

В голосе жандарма прозвучала такая ненависть, что даже Шарко удивился. Леваллуа совсем замкнулся в себе, а Линьяк продолжил свой рассказ:

– Эксперты утверждают, что этот душегуб бил их сначала с дикой силой по лицу и животу – уже этого было почти достаточно, чтобы уложить ребятишек на месте. Вскрытие показало множество подкожных гематом и разрыв некоторых кровеносных сосудов, что свидетельствует о силе ударов.

– Он их бил чем-то? Палкой?

– Нет, сначала только руками, только потом взял у кого-то из них в рюкзаке скальный молоток, чтобы, так сказать, завершить работу. Мы тут сроду ничего похожего не видали!

Леваллуа, все так же молча, протянул снимки комиссару. Шарко внимательно рассмотрел их, один за другим. Общие планы места преступления, крупные планы лиц, отдельных ран, изуродованных конечностей. Бойня.

– Он разделался с ними, как мясник, – все с той же ненавистью в голосе произнес жандарм. – Парижский судмедэксперт насчитал сорок семь ударов молотком, нанесенных мальчику, и пятьдесят четыре – девочке. Он бил куда попало, с ожесточением и со страшной, невероятной силой. Кажется, даже кости кое-где переломаны.

Шарко вернул Линьяку фотографии, уставился на запятнанную кровью землю и некоторое время простоял так, не говоря ни слова. Два непохожих одно на другое чудовища, Царно и этот убийца, действовали с разницей в год, но почти одним и тем же способом и с почти одинаковой жестокостью. Два диких зверя, поставленные на учет Тернэ еще в 2006 году.

Двое из семи… Семь генетических отпечатков, которые, совершенно очевидно, принадлежат убийцам одного племени. Шарко задал вопрос, который, он предвидел это, мог показаться жандарму странным:

– Не знаете, убийца был левшой?

Линьяк действительно удивился:

– Левшой? Хм… Надо спросить у версальцев, но, насколько я помню, в протоколе вскрытия ничего на этот счет не было. Оружие, которое он использовал, симметричное, то есть годится для любой руки, а по ране – как это поймешь? Но почему вы об этом спрашиваете?

– Потому что этот убийца, вполне возможно, левша. Он должен быть довольно высоким, крепким, молодым – от двадцати до тридцати лет. Отпечатки подошв на земле – его?

– Да. Ботинки сорок пятого размера. Но откуда вы…

– Высокий парень, думаю, за метр восемьдесят пять. Вам удалось точно реконструировать обстоятельства, при которых было совершено преступление?

Шарко внимательно осматривал поляну, особенно стволы деревьев. Он искал рисунки. А вдруг этот убийца, как кроманьонец и Царно, рисует вверх ногами? Но нет, его наметанный глаз так ничего и не обнаружил.

– В общем-то да. Почти точно, – ответил жандарм. – Определено время смерти: восемь утра шесть суток назад. Мы приехали сюда примерно четверть часа спустя после звонка наездника в жандармерию, то есть в девять тридцать. На портативной газовой плитке стояла кастрюля, вода в ней полностью выкипела. По-видимому, жертвы готовили себе завтрак. Оба были в спортивных костюмах: шортах и майках. Палатка стояла на месте, спальные мешки еще разложены, велосипеды-вездеходы привязаны к дереву.

Капитан сделал несколько шагов и пошевелил носком ботинка листья.

– Жертвы были найдены здесь, у палатки. Им не хватило времени убежать или они даже не попытались бежать. Убийца наверняка пришел сюда тем же путем, каким мы сейчас. На дороге, по которой мы приехали, нередки пешеходы, велосипедисты, всадники. Негодяй свернул с этой дороги и прошел через заросли папоротника. Приблизился к ним и ударил. Использовал ли он какой-то предлог, чтобы к ним подойти, или просто напал неожиданно, этого мы не знаем. И разыскная группа тоже теряется в догадках.

Шарко подумал, что чутье его не обмануло: капитан бдительно следит за расследованием. Так ему проще доказать, что он хозяин на своей территории, а главное – так он может вырваться из обыденщины.

– Никаких свидетелей?

– Никаких. Для тех, кто приходит в лес погулять, было слишком рано, да они обычно и не сходят с тропы. Я сам позаботился о том, чтобы об обстоятельствах убийства было рассказано в местной прессе и чтобы там появилось обращение к возможным свидетелям, я же знаю людей.

– Отлично. Ну и что это дало?

– Ничего. Никто не отозвался. Повезло убийце.

– Им часто везет. Пока мы их не поймаем.

Шарко обошел несколько кустов и, выйдя на дорожку, спросил – громко, чтобы его услышали на поляне:

– Мне кажется или действительно палатку не было видно с дороги?

Жандарм поправил свои круглые очки.

– Нет, вам не кажется, так и есть. Ребята, должно быть, знали, что не имеют права разбивать лагерь в лесу, вот и поставили палатку подальше от посторонних глаз. Как убийца их обнаружил, если оказался в этих местах случайно? Возможно, он пошел на звук голосов, они же, наверное, разговаривали между собой. И не забудьте, что они кипятили воду, а значит, поскольку утром воздух влажный, над плиткой поднималась струя пара. Так что обнаружить их было легко.

Этот жандарм определенно дока по части деталей. Шарко почесал подбородок и снова стал осматривать окрестности. Деревья и кусты росли тут настолько тесно, что на расстоянии десяти метров ничего не было видно. Леваллуа потирал руки, словно замерз.

– А есть у вас какие-то мысли насчет профиля убийцы? – спросил он.

Линьяк кивнул и стал перечислять подробности, снова демонстрируя свое внимание к каждой детали и глубокое знание дела:

– Нам известно, что этот мерзавец носил ботинки для ходьбы сорок пятого размера. Наличие в ДНК игрек-хромосомы говорит о том, что это был мужчина. Поскольку отпечатки обуви глубокие, можно утверждать, что он плотного сложения. Как вы говорили, рост где-то в районе метра восьмидесяти пяти. Он ничего не украл, ничего не сломал. Сексуального насилия не было тоже, и тела после смерти не двигали. Все осталось, как было. Убийца не проявил ни малейшего желания уничтожить следы. Совершенно ясно, что не может быть и речи об организованном преступлении. – «Точно так же, как с Царно» – подумал комиссар. А капитан между тем продолжал: – В распоряжении версальской группы есть отпечатки подошв, отпечатки пальцев, образцы ДНК – даже больше, чем нужно, – на телах, на орудии преступления, на рюкзаке, из которого убийца достал скальный молоток. Нападение было внезапным, молниеносным, никто ничего не видел. Убийца продемонстрировал некоторую умственную недоразвитость. Судмедэксперт утверждает, что кое-какие удары были неловкими, движения некоординированными. Пришел и – в приступе ярости, причем какой-то ненормальной, необычной для человека ярости – убил. Эта парочка имела несчастье попасть ему на глаза.

Шарко и Леваллуа переглянулись. Как и в деле Царно, здесь не годилась гипотеза о том, что убийца долго выслеживал жертв, прекрасно знал, где и как они проводят время, куда ходят. Просто мальчик и девочка оказались в неудачное время в неудачном месте.

Комиссар бросил взгляд на ветку, где какая-то птичка чистила клюв о кору. Попытался вспомнить ее название, не вспомнил. А вот Линьяк – тот наверняка знает. Хороший мужик. И хитрый, ловкий, умный, толково рассуждает… Как такой парень может жить в подобной дыре, штампуя протоколы о нарушениях? Копни Шарко чуть глубже – получит от него куда больше информации, чем от всех сыщиков Версаля вместе взятых!

– Думаете, он местный?

Жандарм зашел глубже в папоротники, остановился неподалеку от дерева.

– Мы в этом уверены. Есть еще одна очень важная и очень интересная деталь, о которой я пока не сказал. Подойдите-ка сюда.

Полицейские подошли. Линьяк указал на землю:

– Здесь, у подножия ствола, мы обнаружили десяток жженых спичек и коробок с картинкой-рекламой спиртного для молодежи под названием «Витамин Икс». Сыщики из Версаля считают, что убийца, совершив преступление, уселся тут и стал чиркать спичками: сидел и жег одну за другой, глядя на трупы. Большая часть спичек была надломлена или сломана, и это доказывает, что преступник сильно нервничал, ему надо было спустить пар, как кастрюле-скороварке: надо было посидеть, снять напряжение, может быть, он плохо себя почувствовал и не мог уйти сразу. А может, у него совсем крыша поехала. В любом случае, повторяю, убийца этот не из аккуратистов, которые стараются уничтожить все следы.

Он посмотрел на место преступления и вздохнул. Никогда он уже не сможет пойти погулять в лес и не вспомнить при этом об убийстве. И никогда он больше не позволит своим детям играть одним, пусть даже и в собственном саду. Трагедия наложила неизгладимый отпечаток на жизнь капитана Линьяка.

– Этот спичечный коробок – просто дар небесный. Он точно принадлежал убийце, потому что жертвы пользовались зажигалкой. И он снабдил нас бесценной информацией, потому что таких спичек никогда не было в продаже: их примерно месяц назад раздавали на дискотеке в Фонтенбло в клубе «Голубая река» во время рекламной кампании. Отсюда можно сделать вывод о том, что убийца скрывается в этом городе и бывает в этом клубе.

– А разве он не мог приехать в клуб из какого-нибудь соседнего городка?

Линьяк покачал головой:

– Тогда – нет. В тот вечер дискотеку устраивали только для жителей Фонтенбло и на входе всех строго проверяли.

Шарко и Леваллуа снова переглянулись: вот неожиданная информация!

– А… а у версальцев есть что-нибудь интересное насчет этой дискотеки? Потенциальные подозреваемые?

– Пока никакие опросы населения ничего не дали. Эта рекламная акция привлекла огромное количество людей, почти всю молодежь города. Здание клуба трещало по швам – собралось больше пяти тысяч человек. И при этом единственное, полностью достоверное, чем версальцы на сегодняшний день располагают, – это ДНК убийцы. Вероятно, им придется взять образцы ДНК у некоторых молодых людей, которые бывают в этом ночном клубе и носят сорок пятый размер обуви. Но представляете, сколько времени это займет и сколько будет стоить!

– Особенно если убийца пришел туда в тот вечер первый раз…

Шарко принялся шагать из конца в конец поляны, потирая подбородок. Жандармы охотятся за призраком, чудовищем, не имевшим никакого мотива преступления, монстром, который, вполне возможно, сидит сейчас дома и выйдет наружу только тогда, когда ему снова захочется крови. Да, им известно, как он сложен, но больше ничего – ни о внешности, ни о том, что побудило его к действиям. И совершенно очевидно: никто понятия не имеет о том, что у убийцы должны быть общие черты с Грегори Царно. А между тем для того, чтобы взять в клещи неизвестного душегуба, надо воспользоваться тем, что известно об убийце Клары Энебель.

Комиссар остановился, понаблюдал немножко за тем, как птица кормит в гнезде птенчиков, и тут ему в голову совершенно неожиданно пришла сумасшедшая идея. Правда, ее проверка, скорее всего, займет весь день до вечера, но попробовать стоит. Ведь может случиться, что Ева Лутц с ее поисками, с собранным ею материалом поднесет им убийцу на блюдечке!

Шарко попытался скрыть волнение:

– Отлично, капитан, спасибо. Думаю, мы увидели все, что надо было увидеть.

На стоянке у жандармерии он распрощался с Клодом Линьяком, дал тому уйти и только тогда протянул руку Леваллуа ладонью вверх:

– Давай ключи. Я поведу машину.

Комиссар устроился на месте водителя, Жак рядом.

– Везде образцы ДНК, – проворчал он, не скрывая скепсиса, – и еще этот спичечный коробок. Тебе не кажется, что это уж слишком? Как будто преступник хочет, чтобы его поймали.

– Но ведь, может быть, так и есть! Может быть, он и впрямь показывает, где его искать, потому что сам не понимает своих действий. Знает лишь, что опасен и что это в любой момент может повториться.

– Тогда почему бы ему не сдаться жандармам?

– А кому охота доживать свои дни в тюрьме? Убийца, с одной стороны, оставляет себе шанс, с другой – как бы оправдывает себя: «Если я снова пойду убивать, это случится по вашей вине, потому что вы вовремя меня не арестовали».

Они выехали на департаментское шоссе, и Шарко свернул к Фонтенбло. Лейтенант нахмурился:

– Может, объяснишь, какую затеял игру? Что ты собираешься делать? Хочешь пойти в этот клуб и повторить все, что уже сделали ребята из Версаля? Ей-богу, у нас и без того полно дел!

– Вовсе нет. Сейчас мы оба отправимся на охот у за сокровищами. У нас огромное преимущество перед версальцами: из книги Тернэ нам известно, что общего у анонимного убийцы с Грегори Царно. Они оба не совсем нормальны, оба молодые, высокие, крепкие, и, бьюсь об заклад, оба – левши.

– Почему ты так решил?

– Мы же все время, чуть ли не с первого дня, в этом варимся. Лутц посещала в тюрьмах парней именно такого типа, пока не встретилась с Царно. Ее убили из-за того, что она изучала левшей. Тебе мало? Ладно, сейчас мы разделимся. Ты возьмешь в Фонтенбло напрокат машину до вечера и обойдешь всех врачей, какие практикуют в городе.

Лейтенант вытаращил глаза:

– Шутишь, что ли?

– Неужто я похож на шутника? Ты спрашиваешь каждого доктора, нет ли среди его пациентов высокого молодого мужчины плотного сложения, неуравновешенного и временами видящего мир перевернутым. Впрочем, может быть, этот симптом проявится чуть иначе: может быть, пациент жаловался на проблемы со зрением, на сильные головные боли… Короче, на что-то, что позволяет заподозрить галлюцинации и душевную болезнь.

– Бред какой-то! Зачем все это надо?

– У Грегори Царно, последнего, кого Лутц навестила из своего списка, наблюдались именно эти симптомы. Он иногда видел мир перевернутым. Такие периоды никогда не были у него долгими, но на то, чтобы он потерял равновесие, времени хватало. И такие периоды обычно были связаны с проявлением жестокости.

Леваллуа нахмурил брови:

– Почему ты не сказал нам об этом на совещании?

– Потому что тогда это не имело значения.

– Как это – не имело значения? Смеешься?

– Ладно, не сердись!

Лейтенант некоторое время молча смотрел на старшего коллегу, явно недовольный.

– Пусть так. Но что ты-то сам собираешься делать в Фонтенбло, пока я стану опрашивать врачей? Пить пиво?

– Если бы! Я попытаюсь погрузиться в прошлое и подойти поближе к гнезду нашей птички. Вернусь в детство убийцы в надежде, что он не только сейчас живет в Фонтенбло, но и всегда тут жил. Иными словами, я собираюсь повторить то, что делала Ева Лутц: обойду детские сады и поинтересуюсь левшами, все-таки они попадаются довольно редко.

30

Люси подъехала в Реймсе к родильному дому, и сердце у нее сжалось: все родильные дома на свете похожи один на другой. Несмотря на то что здание с одинаковыми окнами и бетонными стенами выглядит сурово, женщины и мужчины, которые входят сюда, выходят отсюда мамами и папами, более уверенными в себе, гордыми, счастливыми. Из сочетания их хромосом получается дитя, и невероятная алхимия, которая сопутствует рождению человека, навсегда их изменяет.

Она вспомнила, как было у нее самой. Уже девять лет прошло… Многие события того времени почти стерлись из памяти, но только не те, которые были связаны с появлением на свет ее близняшек. Люси вспомнила, как испугалась мать, когда у нее посреди ночи начали отходить воды. Вспомнила, как в жуткую грозу они ехали в больницу, как она поступила в руки врачей. Ей слышались попискивания аппаратуры в минуты, которые предшествовали родам, она видела склоненное к ней лицо мамы, помнила, как искала рукой руку матери, когда боль становилась нестерпимой и люди в белых халатах суетились вокруг ее раздутого живота. Акушерка, медсестра, нянечка, доктор… Клара появилась на свет первой, Люси и сейчас слышала, как она закричала, расправляя легкие. Она вспомнила, как расплакалась, когда акушерка положила с двух сторон от ее груди двух одинаковых девчушек, еще липких, смуглых, даже каких-то зеленоватых. И почти сразу же подошла медсестра с двумя маленькими браслетиками, на которых были написаны имена, и спросила, которая из ее девочек Клара. Люси посмотрела на ту, что лежала слева, ту, что первой покинула материнскую утробу.

Так на судьбу Клары была наложена печать.

А сейчас она мертва, ее девочка, ее убило чудовище, увидевшее свет в этом самом родильном доме, тут, напротив. А сестра Клары, Жюльетта, чуть не разделила ее судьбу.

Этот негодяй родился двадцать три года назад.

Люси захлопнула дверцу машины, вопросы роились у нее в голове. Почему она заехала одна так далеко от своего дома и находится сейчас возле этого настолько символического места, тогда как ровно год назад, почти день в день, стояла у дверей морга? Кто протянул эту невидимую нить между жизнью и смертью? И, говоря честно, зачем ей нужно ворошить прошлое, гоняться за призраками? Внезапно она услышала, совершенно ясно услышала слова матери, сказанные несколько дней назад. О семейном проклятии, павшем на их семью, о том, что из поколения в поколение одна из девочек-близнецов неизменно погибает… Может быть, какую-то похожую драму переживали предки Грегори Царно? Существовало ли оно, это невидимое зло, переходившее из поколения в поколение и превратившее Царно в убийцу детей? Родился ли он с предрасположенностью к убийству? Откуда в цивилизованном человеческом существе берется такая жестокость? Кто несет за это ответственность? Общество? Уровень культуры? Тот же вид генетической памяти, который вынудил эмбрион Люси Энебель пожрать собственную сестру-близнеца?

– Нет, нет, я не такая, как они, – прошептала Люси. – Они отнимают уже существующую жизнь…

Она вошла в роддом, держа в руке конверт со снимками, сделанными на месте убийства Тернэ, и подошла к регистратуре. Быстро – так, чтобы регистраторша успела заметить только трехцветную полосу в углу, – показала свое фальшивое служебное удостоверение.

– Лейтенант Куртуа из Парижского уголовного розыска. Мне бы хотелось поговорить с заведующим акушерским отделением.

Сразу взять быка за рога, говорить твердо, уверенно, точно формулировать просьбу – лучший способ избавить собеседника от колебаний, а себя от отказа. А уж когда человек слышит слово «уголовная», он сразу кидается к телефону и делает всё, о чем попросят. Регистраторша с кем-то поговорила и повесила трубку с официальной улыбкой:

– Доктор Блотовски ждет вас в акушерско-гинекологическом отделении. Это на втором этаже, по коридору налево. Табличка с именем доктора на двери кабинета.

Люси поблагодарила и стала медленно подниматься по лестнице. Ни разу за девять лет ей не довелось побывать в родильном доме. Живя в мире мужчин, она слышала о родах только с чужих слов. Один коллега только что впервые стал отцом… У другого жена ждет второго ребенка… Иногда эсэмэски от далеких друзей из Дюнкерка, на которые она всегда отвечала одинаково: «От души поздравляю!»… Что у нее в жизни разладилось? Почему она отсекла от себя счастье, которое для других женщин – основа жизни? Почему настолько погрузилась в это проклятое ремесло полицейского, что забыла о собственных детях, о том, что отношения с друзьями, с мужчинами надо строить, надо поддерживать?

Господи, да что же она так разволновалась? Она шла по бесконечному коридору, мимо полуоткрытых дверей, за которыми кричали дети, повинуясь инстинкту выживания, которым природа наделила их с самого рождения. Люси слышала когда-то, что эти крики бывают пронзительными, как звук циркулярной пилы, и тогда у матери прибывает молоко. Странные механизмы записаны в наших генах…

Она постучала в дверь заведующего отделением и, не дожидаясь ответа, вошла. Доктор выглядел лет на тридцать пять – сорок, череп его был гладко выбрит, светлая бородка выгодно оттеняла синеву глаз. Люси села, быстро представилась и сразу же перешла к делу.

– Мне хотелось бы услышать, – мнимая Амели Куртуа положила на колени конверт с фотографиями, руки ее слегка дрожали, но голос звучал вполне уверенно: – были ли вы знакомы со Стефаном Тернэ. Он, как и вы, заведовал акушерско-гинекологическим отделением этого родильного дома с девятьсот восемьдесят шестого по девятьсот девяностый год.

– Я начал здесь работать всего шесть лет назад, а вот доктор Филипп, который был моим предшественником, стал заведовать отделением сразу после Тернэ. Мне о Тернэ известно лишь то, что он отличный специалист. Несмотря на его разногласия с некоторыми коллегами и излишний радикализм идей, он очень много сделал для больницы. А его труды по проблемам преэклампсии не просто известны, но до нашего времени служат основой для работы во всей стране. Ваш визит как-то с этим связан?

– В общем, да. Тернэ убит.

Доктор разинул рот и откинулся на спинку кресла. Новость его ошеломила.

– Господи! А при каких обстоятельствах?

– Не стану углубляться в детали. Я приехала сюда только в связи с тем, что в этом самом родильном доме четвертого января тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года родился ребенок, которого звали Грегори Царно, причем мать от него отказалась и имя ее неизвестно. Мы знаем, что отсюда новорожденного передали в приют Реймса, где мальчик и был усыновлен в возрасте трех месяцев. Интересы следствия требуют, чтобы вы открыли мне тайну его рождения. А прежде всего – имя биологической матери Царно. Мне нужно поговорить с ней о том, как протекали роды, была ли она связана, и если да, то как, с доктором Стефаном Тернэ. Мне надо знать, насколько хорошо они были знакомы. И естественно, мне надо поговорить с ней о ее сыне.

Доктор явно был в затруднении. Он достал из кармана нож для разрезания бумаги и принялся вертеть его в руках.

– Анонимность в таких случаях, как вам должно быть известно, строго защищена французским законодательством. Только сам ребенок, рожденный при подобных обстоятельствах, имеет право, достигнув совершеннолетия, ходатайствовать в суде о том, чтобы ему открыли тайну. И только ему, если ходатайство удовлетворено, дают доступ к запечатанному в свое время самой его матерью конверту, где могут содержаться сведения о ее имени, фамилии, об отце ребенка, о предках, о причинах, по которым она решила ребенка оставить, словом, все, что она хотела бы о себе сообщить. Иногда конверты оказываются пустыми – это значит, что мать решила не оставлять никаких следов, чтобы ее нельзя было найти. Должен сказать, так чаще всего и бывает. Но должен сказать и другое: поймите, я не могу дать вам конверт без бумаги, подписанной следователем, в которой было бы указано, для каких нужд это требуется.

Он говорил четко, глядя прямо в глаза Люси, тон был назидательный, и чувствовалось, что этот человек больше всего на свете почитает порядок и никогда не пойдет против правил. Люси, кивая после каждой фразы доктора, твердо выдержала его взгляд. Она знала, что должна его переубедить, если не хочет вернуться домой несолоно хлебавши.

– Я уже сделала запрос и заверяю вас, что вы получите такую бумагу в течение двух-трех дней. Следователи завалены работой, а вы не хуже меня знаете, как все всегда задерживается из-за чисто бюрократических проволочек. А мы, полицейские, работающие «на земле», должны торопиться, потому что чем дольше идет следствие, тем больше жизней под угрозой, тем больше людей страдает. Вам же это понятно…

– Да, конечно, я вас прекрасно понимаю, но меня…

Люси выложила перед ним фотографии, и он умолк на полуслове.

– Вы хотели знать, при каких обстоятельствах погиб Стефан Тернэ? Вот, пожалуйста, смотрите.

Доктор с ужасом уставился на них.

– Боже, боже, как можно совершить такое…

– Больные люди попадаются везде. Палач заставил свою жертву мучиться долгие часы, прижигая ему кожу и всячески его терзая. Что же до Грегори Царно, этот несчастный ребенок, родившийся от матери, не открывшей своего имени, на прошлой неделе собственными руками разорвал себе горло в тюремной камере. А знаете, почему он оказался в заключении?

– Не знаю.

– Он нанес шестнадцать ударов ножом восьмилетней девочке, а убив ее, сжег тело в лесу. Эта девочка – моя дочь.

Акушер опустил глаза, отложил снимки и ни слова не ответил. Люси, сообщившая ему столько кошмарных подробностей, чувствовала себя обескураженной. Наконец доктор бросил беглый взгляд на стоявшую рядом с компьютером фотографию сына и выдавил:

– Я… я искренне соболезную…

– Мне нужны от вас не соболезнования, а помощь. Единственный человек, который имел право открыть этот злополучный конверт, умер в тюремной камере. Убийца, может быть, еще похуже Царно, где-то скрывается. Мы идем по его следу, доктор, мы охотимся за ним, и мы не можем позволить себе остановок из-за бумажки. Поэтому прошу вас в последний раз: покажите мне конверт.

Блотовски еще несколько секунд поколебался, потом снял трубку.

– Я иду в архив, – сухо объявил он невидимому собеседнику, сунул нож для разрезания бумаги обратно в карман халата и встал.

– Пойдемте. Это в подвале.

Люси со вздохом облегчения быстро сложила фотографии и поспешила за ним. В лифте Блотовски вставил ключ в скважину, и они, спустившись прямо в подвал, вышли в узкий коридорчик, где горели лампы дневного света. Вдоль черных стен шли толстые трубы. Шумел вентилятор. Все вместе было похоже на машинное отделение корабля.

– Подземные коридоры позволяют персоналу переходить из одной клиники Регионального медицинского центра в другую. Кроме того, именно через подвалы мы переправляем из нашего отделения в лабораторию анализы. Вот по этим трубам, которые вы видите над головой. И наконец – здесь собраны досье пациентов за тридцать последних лет. Скоро всем этим будут заниматься компьютеры. И слава богу.

Подземелье, по которому они шли, было настоящим лабиринтом. Кто-то куда-то шел, кто-то куда-то бежал, человека в тусклом свете неона можно было заметить лишь по мельканию белого халата. Время от времени на стенах возникали таблички-указатели с названиями корпусов, без них заблудиться тут ничего не стоило. Неожиданная, кипучая подземная жизнь…

Они снова свернули. Блотовски достал еще один ключ и отпер им ведущую в архив родильного дома железную дверь. Повернул выключатель, под потолком с потрескиванием замерцали трубки люминесцентных ламп, освещая длинные, на десятки метров, ряды папок: жизни, замершие на бумаге, аккуратно выстроенные одна за другой на полках многоярусных стеллажей.

Доктор чувствовал себя здесь как рыба в воде, он, ни на секунду не задумавшись, двинулся в глубь помещения. Люси шла за ним, примечая наклеенные на папках бумажки с обозначением года и месяца, и ощущала себя маленькой, ничтожной: сколько рождений, сколько новых душ, сколько тел, явившихся на свет и готовых к жизненным приключениям, были заложены в эти досье.

– Ага, январь восемьдесят седьмого. Это здесь. Теперь – буква «Ц».

Указательный палец акушера пробежал по корешкам папок и замер.

– Так… так. Отлично… Вот здесь мы и найдем все, что нам нужно: сведения о госпитализации из приемного покоя, записи палатного врача, заключение гинеколога, свидетельство о рождении, протокол о течении родов…

Он вынул папку, содержавшую несколько досье, стал ее листать, наконец остановился на интересующем их имени.

– Ну, вот и он. Грегори Артур Танаэль Царно. Родился четвертого января тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

Доктор вынул из папки большой пластиковый пакет с наклейкой, на которой значились имя и дата рождения. Люси глаз не сводила с имен: Грегори, Артур, Танаэль. Почему именно такие? Может быть, два из них даны в честь отца ребенка и его дедушки, так часто делают во французских семьях? Подкидыш без корней и без семьи, не сохранил ли Царно в этих именах следы своего прошлого, своих предков? Сохранил по воле матери, пусть даже она так жестоко обошлась с ним по причине, которая так интересовала Люси.

Вынув из пакета пресловутый конверт и отложив его в сторону, доктор принялся изучать медицинские документы. Свет в архиве был мертвенный, синеватый, холодный, бумага – старая. Царство вечной недружелюбной ночи.

Блотовски, выполняя обещание, стал читать вслух, хотя чувствовалось, что ему не по себе:

– Значит, так… Мать явилась в приемный покой акушерско-гинекологического отделения двадцать девятого декабря восемьдесят шестого года, осматривал ее и дал направление на госпитализацию доктор Тернэ. Кроме того, тут написано, что он вел эту женщину как гинеколог с пятого месяца беременности. Сейчас-сейчас… – Он порылся в прозрачном пакете. – Странно… Да, очень странно! А где же ее медицинская карта за этот период? Где результаты анализов, протоколы УЗИ? Все это должно было храниться здесь же, вместе с остальным.

– Вы уверены, что этого там нет?

Он снова порылся в пакете.

– Нет. Ничего нет. Может быть, забыли положить… или… или через некоторое время кто-то захотел посмотреть эти документы, а потом не вернул на место? К сожалению, документы не так уж редко теряются в закоулках бюрократических коридоров…

– Нередко, да. Допустим, так и было.

Люси все острее чувствовала: она напала на след. В прошлом Стефана Тернэ есть что-то странное, что-то загадочное. Она показала на папку, которую доктор держал в руках:

– Раз у вас здесь есть сведения из приемного покоя, вы же наверняка можете посмотреть, как звали эту женщину, даже и не открывая запретного конверта?

Врач молча протянул Люси открытую страницу. На строке, предназначенной для имени и фамилии, было четко написано: «Мадам Х».

– И везде только так. По воле матери сохранена полная анонимность.

Люси стиснула зубы. Хотя ладно, есть ведь еще запечатанный конверт. А пока надо задать те вопросы, что вертятся на языке:

– Зачем эту женщину положили в отделение за неделю до родов? У нее были какие-то проблемы со здоровьем?

Блотовски снова перелистнул несколько страниц. Здесь все оказалось на месте: сведения о внутривенных вливаниях, о препаратах, которые вводили пациентке, анализы крови, записи артериального давления и частоты сердечных сокращений. Да, с этой стороны все прозрачно, Стефан Тернэ ничего не скрыл, даже имени палатной медсестры.

– Судя по тому, что здесь написано, доктор Тернэ диагностировал преэклампсию, именно потому пациентка должна была находиться под наблюдением. Поэтому ее и госпитализировали заранее.

Преэклампсия… Люси вспомнила, что именно по преэклампсии Тернэ и специализировался.

– А откуда она берется, эта преэклампсия?

– Одной из возможных причин называют дефицит кровоснабжения фетоплацентарного, то есть относящего к плоду и плаценте, комплекса, а если проще – недостаточный кровоток в матке. Чрезвычайная бедность плаценты кровеносными сосудами часто приводит к рождению ребенка с запоздалым развитием. А у страдающей преэклампсией будущей матери на поздних сроках беременности возникает множество проблем, основные из которых гипертензия, то есть повышенное артериальное давление, и протеинурия, то есть повышенное содержание белка в моче. В большинстве случаев женщины, страдающие преэклампсией, в последнем триместре беременности жалуются на сильные головные боли и шум в ушах. Есть множество теорий, связанных с этим заболеванием, сейчас мы уже умеем предупреждать его, но причины возникновения преэклампсии до сих пор неизвестны. Доктор Тернэ изучал эту область медицины, у него есть ряд работ, посвященных, в частности, ответственным за преэклампсию генам и фетоплацентарной недостаточности. Теперь вам яснее?

– Немножко яснее, спасибо.

Акушер снова принялся листать страницы:

– Вот и отлично. Дальше… Анамнез матери – тут нет ничего особенного, разве что непереносимость лактозы.

– У ее сына врач отметил то же самое.

– Естественно, ведь это наследственное.

Страницы и те шелестели в этом каменном мешке громче, чем где-то еще, и шелест их был каким-то необычным, будто страницы стеклянные…

– Ребенок появился на свет ночью, в два часа тридцать четыре минуты, в родильной палате номер три. Присутствовали Тернэ, акушерка, анестезиолог и палатная медсестра. Доктор записал, что у мадам Х начались судороги, появилась тахикардия. О господи!

– Что там еще такое?

Доктор тяжело вздохнул, поднял голову, посмотрел на Люси:

– Мать Грегори Царно умерла на родильном столе от катастрофического кровотечения – это термин, мадам Куртуа. А говоря попросту, в ее организме практически не осталось крови.

Люси вздрогнула, ее как будто ударили. Помимо воли, она сразу вспомнила рассказ матери о психогенеалогии, о передаче зла через бессознательное. Она подумала о новорожденном Царно как о ребенке, проклятом заранее, об исчадии ада, убившем свою собственную мать ради того, чтобы явиться на свет. Она представляла себе багровое лицо, пронзительный крик младенца, представляла, как он орет, возвещая о том, что родился, в то самое время, когда его мать истекает кровью и умирает.

Она не смогла скрыть разочарования: след, который удалось нащупать, мог оборваться прямо здесь, в архиве.

– А что написано о новорожденном?

– Грегори Артур Танаэль Царно… Был извлечен из утробы матери посредством кесарева сечения. Вес – четыре с половиной килограмма, длина… пятьдесят пять сантиметров? Хм, показатели превышают норму. В большинстве случаев у матерей, страдающих преэклампсией, наблюдается обратное, именно в связи с недостаточным кровоснабжением плаценты. Впрочем, и такое бывает.

– Часто?

– Редко. Но даже и сегодня известны далеко не все механизмы преэклампсии. Кроме того, может играть роль генетическая предрасположенность. В общем, все тут очень сложно.

«Ребенок, отличавшийся от других уже при рождении», – подумала Люси. Мало того что он убил свою мать, так еще и не вписывался в статистику по преэклампсии…

Акушер водил пальцем по строчкам:

– Судя по записям, никаких особых проблем у новорожденного не было. Все шло, как положено. – Он вынул папку микропедиатра, быстро перелистал страницы. – Да, измерения, взвешивания, анализы… Всё, абсолютно всё в норме. Правда, доктор Тернэ, насколько я вижу, делал младенцу больше анализов крови, чем требуется.

– Известно почему?

Блотовски покачал головой:

– Нет. Насчет этого ничего не написано. Ребенок оставался в отделении для новорожденных девять дней, затем его отправили в ясли-приют. Опять-таки – всё, как обычно.

Он снова залез в пакет и на этот раз достал оттуда два свидетельства. У Люси мурашки пошли по коже от этих лежавших в одной папке документов. Мать и сын. Одна умерла, другой появился на свет.

– Дата составления свидетельства о рождении: сразу после родов. Там, где должны были быть написаны имена матери и отца, – пустые строки, это нормально при анонимных родах. Для вашего сведения: когда ребенка усыновляют, отдел записи актов гражданского состояния (у этих учреждений свои собственные бланки) заполняет пустые строки именами и фамилиями приемных родителей, и только у нас в архиве хранятся оригиналы документов, заполненные сразу после родов и подписанные заведующим отделением. – Он взял вторую бумажку. – Второе свидетельство также подписано доктором Тернэ: «Смерть последовала в результате эклампсии и катастрофического кровотечения», время, дата, перечень лиц, присутствовавших при кончине. На мой взгляд, тут не к чему придраться.

– Как – и это всё? Женщина умирает в больнице, и не делают вскрытия, не проводится расследование?

– Нет, если этого не требуют близкие. Видимо, в этом случае так и было, потому что здесь больше нет никаких документов. Знаете, ведь если пациентка погибает, всегда проводится своего рода «разбор полетов»: оперативное совещание, на котором заслушивают и обсуждают подробный доклад лечащего врача, медицинское же расследование, иногда сопровождающееся вскрытием, ведется только в тех случаях, когда причины смерти не ясны. Тогда снова изучают медицинскую карточку и все остальные документы, чтобы понять, из-за чего это случилось. Прошу поверить мне на слово, что смерть в больнице, а уж тем более – смерть в родах никогда не воспринимается как обычное дело и такие случаи не спускаются на тормозах.

От этих откровений Люси бросило в дрожь. Ей казалось, что от нее ускользает главное: человеческие отношения между Тернэ и его пациенткой, причины, по которым мать хотела бросить ребенка…

Чем больше Люси размышляла над увиденным и услышанным, тем больше нервничала. Она снова посмотрела на папку и поморщилась, вдруг заметив в именах Царно, крупно выписанных на наклейке, то, чего не замечала раньше.

– Грегори Артур Танаэль Царно… Господи…

Люси замерла и замолчала так надолго, что доктор забеспокоился:

– Что случилось?

Ей было трудно говорить, все в ней кипело.

– Это… эти имена – кто их дал ребенку?

– Вероятно, и имена, и фамилия, которые следовало дать новорожденному, были записаны со слов матери еще до родов. Так бывает, и в подобных случаях выбор матери после родов фиксируется в документе, который подписывает врач или акушерка, принимавшая роды. Если мать не сообщила, как хочет назвать ребенка, сотрудник отдела гражданского состояния, выписывающий ему свидетельство о рождении, сам выбирает для него три имени, одно из которых служит фамилией. В данном случае Царно – не имя, стало быть, матери почему-то хотелось, чтобы ребенок носил именно эту фамилию.

Люси взяла в руки досье и показала пальцем на инициалы убийцы своей дочери.

– Видите? Первые буквы его трех имен и фамилии – Г, А, Т, Ц. Основания молекулы ДНК.

Доктор нахмурился.

– А ведь правда! Как вам пришло в голову обратить на это внимание?

– Ну, скажем так: в последнее время мне не раз приходилось сталкиваться с проблемой ДНК.

Озадаченный Блотовски вынул из пакета небольшой коричневый конверт с сургучной печатью.

– Странное совпадение…

– Это не совпадение, и ребенка назвала не мать. Эти имена и эту фамилию дал ему Тернэ.

– Зачем? Зачем ему это могло понадобиться?

– Не знаю. Но странным образом мне это напомнило тавро, клеймо, которое выжигается на теле животного, чтобы таким образом пометить его и иметь возможность следить за ним дальше. Сквозной контроль, понимаете?

Доктор не ответил, он о чем-то размышлял. То, что говорила эта женщина, выходило за пределы его понимания. И вообще было уму непостижимо. Люси между тем уже показывала на конверт:

– Теперь вы его откроете?

Блотовски срезал принесенным с собой ножом печать. Люси отметила, что конверт самый обычный, запечатан чисто символически, и потому любой работник больницы, раздобыв ключ от архива, мог бы зайти сюда, снять с полки досье и узнать имя матери.

Доктор заглянул в конверт и повернул его отверстием к Люси:

– Пусто. Мать предпочла не открывать своего имени. Весьма сожалею.

Люси оцепенела. Уйти отсюда с носом, без всякого результата, нет, это невозможно! Люди, перечисленные в этом досье, занимались ребенком, кормили его, купали, наблюдали с первого вздоха. Они наверняка что-то знали о нем. В тот момент, когда акушер уже собрался было положить прозрачный пакет в папку, Люси его остановила:

– Погодите.

Она выхватила у него досье, быстро нашла протокол родов, просмотрела его и показала доктору пальцем на имя медсестры, присутствовавшей в родильном зале. Эта медсестра ухаживала за матерью Грегори Царно, пока та лежала в предродовой палате, была с ней с начала до конца. Не может быть, чтобы две женщины не разговаривали между собой, ничего не обсуждали. Вполне возможно, даже наверняка, медсестре было известно, какие отношения связывали ее подопечную с Тернэ.

– Пьеретт Солен, медсестра. Она сейчас работает в отделении?

– Никогда о такой не слышал.

Заведующий отделением поставил папку на место и улыбнулся посетительнице:

– Но чтобы утешить вас и чтобы вы не ушли от нас разочарованной, я сейчас загляну в архив личных дел персонала и дам вам адрес этой медсестры. Конечно, это старый адрес, более чем двадцатилетней давности, но ведь, может быть, госпожа Солен до сих пор там живет. Это вас устроит? Тогда подождите минутку, а потом пойдем выпьем кофе. Согласны, мадемуазель Куртуа?

31

Когда Люси постучала в дверь дома Пьеретт Солен, шел уже второй час пополудни, а ела она последний раз еще в Париже. С тех пор выпила только чашку кофе с доктором Блотовски. Непременно надо пообедать, как только переговорит с этой бывшей медсестрой, иначе она рискует прямо за рулем рухнуть в обморок и закончить свою жизнь в придорожной канаве. За два дня она намотала больше километров, чем за весь предыдущий год.

Пьеретт жила в маленьком, недорогом домике в тихом районе на окраине города. Блотовски, сверившись с досье, сказал, что этой женщине сейчас шестьдесят восемь, что уволилась она восемь лет назад, уйдя на вполне заслуженный отдых.

Хозяйка домика приоткрыла дверь, но встала в проеме, не пропуская незваную гостью. На Пьеретт было простое длинное платье в цветочек и старомодные черные туфли-лодочки. Лоб и щеки – в морщинах, образующих на лице сложные геометрические фигуры. Довершали облик бывшей медсестры тяжелые очки в коричневой оправе с перевязанными ниточкой дужками. Глаза за линзами казались больше, чем на самом деле.

– Увы, что бы вы ни собирались мне продать, меня это не интересует!

– Я ничего не собираюсь вам продавать. Я из полиции.

Люси снова показала свое удостоверение, на этот раз подержав его перед глазами собеседницы подольше. Пьеретт, слегка прищурившись, внимательно и опасливо вглядывалась в карточку, и Люси решила, что старушку надо успокоить:

– Не волнуйтесь, ничего страшного. Расследование привело меня в родильный дом, где, судя по документам, вы проработали больше тридцати лет. Я пытаюсь восстановить кое-какие события из прошлого и пришла к вам, чтобы задать несколько вопросов.

Пьеретт Солен выглянула на улицу и подозрительно осмотрела припаркованную у тротуара машину Люси:

– А где ваш коллега? В сериалах полицейские всегда ходят по двое. А вы почему одна?

Люси вежливо улыбнулась:

– Мой коллега опрашивает сейчас других сотрудников родильного дома. Что же до сериалов… Знаете, не стоит верить всему, что там показывают, на самом деле жизнь у полицейских совсем другая.

Бывшая медсестра еще немножко поколебалась, но наконец осмелилась пригласить мнимую парижанку в дом. Пять минут спустя Люси уже сидела на покрытом толстым шерстяным пледом диване, держа в руках чашку с крепким и сладким черным кофе. Короткошерстая полосатая кошка, ласково мурлыча, терлась о ее ноги. На экране телевизора шел американский сериал – кажется, «Молодые и дерзкие». Стоило Люси произнести имя Стефана Тернэ и попросить рассказать о нем, лицо старушки необычайно оживилось.

– О-о, доктор Тернэ был моим непосредственным начальником все четыре года, пока работал в нашем роддоме, и это замечательный врач, прекрасный специалист, очень увлеченный своим делом и хватающийся буквально за все подряд.

– То есть?

– Да за что он только не брался! И акушерство, и гинекология, и иммунология – всё ему было интересно! А уж как его интересовали проблемы зачатия! Он мог сутками не выходить из больницы, никогда не считался со временем. Сам так работал, и того же требовал от сотрудников, от всего отделения, он был очень строгим заведующим и не любил, когда кто-то из нас просился в отпуск. Работа, прежде всего – работа!

– Доктор часто сам принимал роды?

– Да, часто. Несмотря на то что месье Тернэ выглядел человеком суровым, он очень любил помогать детишкам появиться на свет. И все четы ре года доктор как минимум раз в день обходил родильные залы, перерезал пуповины и поздравлял мамочек, которые раньше наблюдались у него как у гинеколога. Такое могло быть в любое время дня и ночи, и лично я сроду не видела ни в одной больнице ни одного заведующего отделением, который вел бы себя подобным образом. Работать с ним было нелегко, но мы все его любили.

Люси вспомнила статью в Википедии: как Тернэ, когда был на войне медбратом, обнаружил лежавшего на земле ребенка, связанного пуповиной с мертвой матерью. Раны, нанесенные его душе в Алжире, так никогда по-настоящему и не зарубцевались… А Пьеретта, отхлебнув кофе из чашки, вдруг поглядела на гостью так печально, словно догадалась об истинной цели ее визита.

– С доктором Тернэ что-то случилось?

Люси сообщила трагическую новость и дала бывшей сотруднице Тернэ время пережить услышанное. Пьеретта пустыми глазами смотрела в пол сквозь толстые линзы очков: должно быть, на нее потоком хлынули воспоминания – хорошие, дурные, разные, но приобретающие теперь, когда она знает о смерти своего тогдашнего начальника, совсем иной смысл. И цену эти воспоминания теперь будут иметь совсем иную: отныне они будут храниться в шкатулке с драгоценностями…

Люси воспользовалась ситуацией:

– Расскажите мне о ночи четвертого января восемьдесят седьмого года. Это была морозная зимняя ночь, доктор Тернэ тогда помог родиться на свет мальчику, которого потом назвал Грегори Царно. Вы в ту ночь дежурили в родильной палате номер три, мать умерла на столе во время родов из-за кровотечения, связанного с преэклампсией. Припоминаете?

Лицо бывшей медсестры стало похоже на ледяную маску, потом верхняя губа задергалась, и пожилая женщина прикрыла рот рукой. Поставила чашку, чашка звякнула о блюдце. Люси стиснула руки: прошло двадцать с лишним лет, а мадам Солен по-прежнему помнит эту ночь, вот сейчас, сейчас…

Но случилось неожиданное. Хозяйка дома встала и сказала:

– Все это было слишком давно, да, слишком давно, и я ничего больше не помню. Простите.

Люси тоже встала и подошла ближе к Пьеретт:

– Вы не могли забыть. Послушайте, чего вы боитесь?

Та несколько секунд поколебалась.

– А вы можете гарантировать, что у меня не будет из-за этого неприятностей?

– Конечно. Гарантирую.

И снова они замолчали. Бывшая медсестра раздумывала, Люси ждала, понимая, что старушка наверняка знает некую страшную тайну, которую Тернэ, скорее всего, вынуждал ее хранить все эти годы. Но теперь, когда его нет на свете, а она больше не работает в родильном доме, эту тайну можно открыть.

Пьеретт подошла к телевизору, выключила его, и в комнате воцарилась мертвая тишина. Люси, предполагая, что старушка ждет наводящих вопросов, заговорила первой:

– Вы ухаживали за этой женщиной во время предродового периода, приносили ей пищу, выполняли назначения врачей. Известно ли вам ее имя? Это очень важно для моего расследования.

– Конечно известно, – пожала плечами Пьеретт. – Ее звали Аманда Потье.

Люси почувствовала огромное облегчение: наконец-то у неизвестной, у этой женщины, умершей в родах, скорее всего – в ужасных страданиях, появилось имя! Теперь главное – не спугнуть собеседницу, не дай бог, замолчит! Люси решила не просить ни ручки, ни бумаги, ничего не записывать, только запоминать накрепко каждое слово: обстановка должна оставаться неформальной.

Между тем бывшая медсестра продолжала:

– Она была совсем молоденькая – двадцать лет, ну, может, двадцать один год, и очень хорошенькая, можно даже сказать, красавица: черноглазая с длинными темными волосами.

– А почему эта молодая женщина решила рожать анонимно?

– Аманда не хотела ребенка, а делать аборт оказалось поздно. Дружок бросил ее самым что ни на есть подлым образом за несколько дней до того, как она пришла к нам, и она считала, что слишком молода для того, чтобы суметь одной вырастить малыша.

Люси сжала кулаки. Будущая мать, молодая, брошенная тем, кого она так любила, тем, кто обещал ей, наверное, золотые горы, а она, наивная, верила… Это было так похоже на ее собственную историю. Картинки из прошлого проступали одна за другой, это чертово расследование проникло ей в самое сердце. Она попыталась подавить чувства, прогнать мысли, возвращавшие ее назад, абстрагироваться от боли, которую испытывала как женщина и как мать. Ей надо оставаться сильной и думать только о деле.

– Расскажите мне все, что вспомнится, – сказала Люси бывшей медсестре. – И не торопитесь.

Пьеретта долго сидела с закрытыми глазами, потом открыла их и начала свой рассказ:

– Аманда Потье была художницей, живописцем, она много работала, но жить ей было трудно, картины не так уж хорошо продавались. У нее была маленькая квартирка в четырех километрах отсюда, на окраине Реймса. Они с доктором Тернэ познакомились задолго до того, как она поступила к нам на госпитализацию: доктор купил на одном из вернисажей несколько ее работ, чтобы поддержать молодое дарование, и даже сам заказал ей картины. Всем казалось, что Аманда очень его любит. Да, картины он ей заказал, чтобы украсить ими свой дом, но они имели какое-то отношение к ДНК. Аманда говорила, что вкус у месье Тернэ очень странный, но платит он хорошо.

Люси вспомнила картину, которую мельком видела в библиотеке Тернэ, а потом, кажется, и на фотографиях, сделанных на месте преступления. Что-то вроде плаценты и подпись в уголке – «Аманда П.».

– Аманда рассказывала, что иногда они встречались, чтобы вместе пообедать и поговорить – главным образом об искусстве. А потом однажды разговор зашел о ее беременности, и доктор убедил Аманду перейти от своего гинеколога к нему. И вел ее в последние четыре месяца беременности.

Люси старалась запоминать и одновременно обдумывать услышанное. Совершенно очевидно, что Стефан Тернэ искал случая приблизиться к Аманде и ее будущему ребенку. А дальше как можно рассуждать? Какие еще встают вопросы? По собственной ли воле Тернэ старался сблизиться с Амандой? Быть может, девушка считала доктора своим другом, а он просто наблюдал за ней… или даже следил? Не покупал ли он картины только для того, чтобы завоевать доверие молодой художницы?

Внезапно ей пришел в голову вопрос, который она тут же и задала собеседнице, нарушая хронологию рассказа:

– А скажите, вы знаете, почему доктор перебрался в восемьдесят шестом году в Реймс? У него была в Париже прекрасная работа, он занимался многими исследовательскими темами, очень много ездил. Зачем ему было срываться с места и искать себе приюта в провинции?

Пьеретт замялась:

– Думаю, он просто воспользовался удобным случаем. Его предшественнику, доктору Грайе, оставалось три года до пенсии, но, когда в родильный дом было прислано резюме доктора Тернэ, он сразу же подал в отставку.

Та-ак. Еще один выстрел в грудь.

– Подал в отставку за три года до пенсии? А что, раньше он говорил, что собирается уволиться?

Медсестра, сжав губы, покачала головой:

– Никогда он нам такого не говорил, да мы бы в жизни и не поверили, что такое может случиться. Но вот случилось… Знаете, наверное, доктору Грайе захотелось пожить немножко для себя… А ушел он из больницы чуть ли не тайком, без пышных проводов.

– Как, вы говорите, звали этого доктора? Его фамилия Грайе, а имя?

– Робер. Робер Грайе. Но вам не удастся с ним встретиться: месье Грайе умер пять лет назад от Альцгеймера, я была на похоронах. Очень, очень печальный конец…

Люси впитывала важную информацию, откладывала ее про запас. Возможно ли, что Тернэ ускорил отставку своего предшественника, чтобы заменить его, приблизиться таким образом к Аманде Потье и стать ее лечащим врачом? От всего этого буквально голова идет кругом, и все это кажется невероятным, непостижимым… Только ведь совпадение дат не может быть случайным! Тернэ уехал из Парижа и обосновался в Реймсе в восемьдесят шестом году, Аманда тогда была беременна… Ради того, чтобы самому принять у нее роды в начале января восемьдесят седьмого года, приезжий навязался молодой женщине в лечащие врачи, наблюдал за ней в течение последних месяцев беременности… Люси отступила во времени еще чуть назад: Париж, опять-таки восемьдесят шестой год, если верить статье в Википедии, Тернэ разводится – за несколько недель до отъезда. Может быть, этому разводу предшествовало какое-то событие? Или даже случилось что-то, что подтолкнуло супругов Тернэ к разводу? Может быть, первая жена Тернэ в курсе чего-то такого и оно связано с Амандой Потье и доктором Грайе?

Люси решила обдумать все это позже и снова обратилась к медсестре:

– А у Аманды Потье была семья? Ее кто-нибудь навещал в родильном доме?

– Да, да, конечно! Ее родители приезжали из Вильжюифа, всячески ее поддерживали. Мама у нее была очень красивая, совсем еще молодая, они с Амандой были очень похожи. Будущая бабушка лет сорока от роду…

Пьеретт водила пальцем по краю чашки с кофе, было видно, что воспоминания для нее болезненны, но Люси не могла остановиться на достигнутом:

– Как вел себя доктор с Амандой, когда она лежала в предродовой палате?

– Все время был с ней рядом, днем и ночью. Иногда даже подменял нас, медсестер, выполнял за нас нашу работу. Помню, что у нее часто брали кровь на анализ, так он велел. Еще помню, что у нее была ужасная слабость и что живот у нее был огромный. И она очень много ела – фрукты, печенье, да что попадалось под руку, то и совала в рот.

– Они были близкими друзьями, доктор и Аманда, как вам кажется?

Бывшая медсестра нахмурилась:

– Судя по тому, что доктор не очень-то расстроился, когда Аманда умерла на родильном столе, не такими уж близкими.

Люси волновалась все больше и больше. Теперь она не сомневалась, что Грегори Царно не был обычным ребенком. Что-то было в новорожденном такое, что страшно интересовало доктора. Что-то такое, из-за чего, возможно, Тернэ развелся, переехал в другой город и поставил свою жизнь в зависимость от этого ребенка. Поди пойми, что бы все это значило…

– Расскажите теперь о том, как протекали роды.

Пьеретт Солен, прежде чем ответить, сглотнула слюну.

– В ночь на четвертое января все аппараты, которые показывали состояние Аманды, будто взбесились. Сильно поднялось давление, сердце работало с перегрузкой. Оставалась еще неделя до срока, но нечего было и думать о том, чтобы ждать естественных родов. Надо было любой ценой вытащить ребенка наружу. Доктор тут же вызвал анестезиолога и акушерку, Аманду перевезли в родильную. – Голос пожилой женщины дрожал, ее переполняли эмоции. – Дальше все было очень быстро и очень плохо, чем дальше – тем хуже. У Аманды начались судороги, открылось кровотечение, и нам никак не удавалось его остановить. Доктор сделал ей операцию – кесарево сечение. Это… это было ужасно! Из бедняжки Аманды вылилось не меньше литра крови, причем очень быстро, казалось, ее тело совершенно непонятно почему стремится отдать всю питавшую его энергию…

У Люси мороз пошел по коже.

– Аманда даже не видела своего сына, она так и не узнала, что у нее родился сын. Знаете, я проработала в родильном доме тридцать лет, и за все это время на моих глазах только три женщины умерли в родах. И каждый раз это был такой ужас, это было так бесчеловечно, так больно! Никому не пожелаю увидеть подобное.

Люси представила себе обстановку родильной палаты. Везде кровь, замершая линия электроэнцефалограммы, осунувшиеся лица медиков… И кошмарное ощущение провала.

– А новорожденный?

Пьеретт с отвращением поморщилась:

– Когда его мать умирала, он был в полном порядке. Здоровенный парень, все показатели намного выше нормы. Редчайший, кстати, случай при преэклампсии у матери. В ее голосе звучала горечь, смешанная с неприязнью.

– Вы некоторое время наблюдали за ним, да? – спросила Люси.

– Нет, его сразу же перевели в отделение для новорожденных, а там другие сестры. Правду сказать, я даже и не знаю, что с ним стало потом. И пожалуй, мне и не хотелось ничего знать о нем. Его мать умерла у меня на глазах, а он был абсолютно здоров. – Пьеретт снова поморщилась. – А после того, что вы мне сегодня сказали, мне еще тяжелее думать об этом…

Воображение Люси работало на полную катушку, перед глазами теснились картины произошедшего. В том числе этот громадный орущий младенец, багровый, покрытый кровью и слизью, дрыгающий руками и ногами. Пьеретта долго сидела закрыв лицо руками. Потом она вздохнула и, поколебавшись, заговорила снова:

– В ту ночь, мадам, я видела одну вещь. Одну вещь, о которой никогда никому не рассказывала. И это никак не вязалось с диагнозом доктора. С преэклампсией.

Люси подалась вперед. Ей казалось, что они подошли к краю пропасти. Черной бездны. А медсестра медленно продолжала:

– Я имею в виду кровоснабжение плаценты.

Плацента… Люси вспомнила картину на стене библиотеки Тернэ. А Пьеретт тем временем с трудом выговаривала слова, которых от нее прежде никто не слышал:

– Может быть, вы знаете, что при преэклампсии плацента обычно очень бедна кровеносными сосудами, нет, не «обычно» – всегда, даже в тех случаях, когда ребенок рождается нормального размера. А тут… Вытащив младенца из рассеченной матки Аманды, доктор поспешил достать и плаценту. Акушерка и анестезиолог ничего не видели: одна занималась новорожденным, другой делал все, чтобы стабилизировать состояние пациентки, но я-то видела.

Пьеретт замолчала, Люси, старавшаяся запомнить каждое ее слово, спросила:

– И что, что вы видели?

– Я видела эту плаценту, которая была похожа на гигантский паучий кокон, так много сосудов сплеталось у нее на поверхности. Чтобы уж быть до конца откровенной, скажу, что за все тридцать лет работы я ни разу не видела плаценты с подобным количеством сосудов. Вот почему этот ребенок родился таким крупным: ресурсов для правильного развития у него было в избытке.

Не в силах усидеть на месте, Люси вскочила с дивана и, выкрикнув «Минутку!», выбежала из дома, взяла из машины коричневый конверт со снимками, сделанными на месте преступления, вернулась в гостиную, достала тот, на котором была плацента, и показала Пьеретт:

– Плацента Аманды Потье была похожа на эту?

Медсестра с отвращением кивнула:

– Точь-в-точь такая. Такая же вся оплетенная сосудами. Но… откуда это у вас?

– Из парижской квартиры доктора. Он заказал Аманде эту картину.

– Аманда, изобразившая собственную плаценту… Боже, боже, какой кошмар!..

– Но, значит, доктору было известно, что плацента Аманды отличается повышенным кровоснабжением, и это сильно его интересовало. Может быть, больше всего остального.

Медсестра отдала снимок и подула на руки.

Люси прошептала:

– Все это странно. Он мог увидеть это на УЗИ?

– Думаю, да.

Они помолчали. Каждая пыталась понять. Потом Люси на всякий случай показала медсестре картину с птицей Феникс, но о ней та ничего сказать не смогла.

А потом Пьеретт заговорила опять:

– Может быть, вы мне не поверите, но, когда… когда доктор увидел эту плаценту во время родов, я заметила, что его глаза как-то странно заблестели… как будто… как будто зрелище его очаровало. Это длилось всего-то миг, наверное, меньше секунды, но я поняла, что чувствует он именно это. – Она потерла руки выше запястий. – Послушайте, я не лгу, у меня волосы дыбом встали. Когда доктор увидел, что я его застукала, он посмотрел на меня таким ледяным взглядом, что я сразу поняла: лучше мне молчать. А через минуту Аманда уже была мертва.

Люси лихорадочно размышляла. История, рассказанная собеседницей, глубоко ее взволновала, но к чему ее, эту историю, привязать? Чему так обрадовался Тернэ, в то время как его пациентка умирала на операционном столе? Может быть, он пожертвовал матерью, заставил женщину рожать только для того, чтобы появился на свет этот ребенок? И снова тот же вопрос: кому и зачем было так нужно, чтобы этот ребенок родился?

Глухим голосом Пьеретт продолжала рассказывать, чувствовалось, что ей нужно освободиться наконец от тайны, которую она хранила столько лет:

– Прошло несколько часов после родов Аманды, и нас собрали на совещание с разбором того, что произошло. Кроме меня там были главный врач роддома, доктор Тернэ, анестезиолог и акушерка. Доктор сделал доклад, отчитался. Официальная причина смерти пациентки – эклампсия. Тернэ доказал это с документами в руках: результатами анализов, измерений артериального давления, показателями белка в моче. Он вооружился даже статистикой рождений нормально физически развитых детей у матерей, страдавших преэклампсией. Больница была ни при чем. Родителям Аманды даже и в голову не пришло подать жалобу…

– Но вы-то? Вы там, на совещании, не сказали про плаценту?

Пьеретт замотала головой, как ребенок, который не хочет признать, что плохо себя вел:

– А что бы от этого изменилось? Что значит мое слово против слова врача? Плацента была уже уничтожена, женщина все равно умерла, врачебной ошибки не было. Кровотечение открылось внезапно и оказалось настолько сильным, что в любом случае ничего нельзя было сделать. Ну и я не хотела осложнений ни для больницы, ни для себя самой. – Бывшая медсестра вздохнула, было видно, как вся эта старая история ее угнетает. – Хотите знать, что я думаю сейчас, спустя двадцать три года после событий? Болезнь, которая убила Аманду Потье, была похожа на преэклампсию по некоторым признакам, но это не была преэклампсия. И сегодня я убеждена, что доктор отлично это знал, мало того – он знал, чем на самом деле больна Аманда. Впрочем, та жуткая картина из его дома, которую вы привезли, сама это доказывает. – Пожилая женщина, тяжело опираясь на ручки кресла, встала. – А теперь простите, но, пожалуй, мне больше нечего вам сказать. Все это кануло в вечность, и слишком много времени прошло, чтобы имело смысл возвращаться к призракам былого. Поздно, мадам, поздно. Доктор умер, упокой, Господи, его душу…

– Никогда не бывает поздно, и, наоборот, именно в прошлом скрыты ответы на все загадки.

Люси, в свою очередь, поднялась. Нет, она не зря съездила в Реймс, пусть даже вопросов теперь стало еще больше. В любом случае одно уже совершенно ясно: акушер-гинеколог медленно, но верно плел паутину, которая должна была привести к рождению монстра.

Пусть даже Люси до сих пор бредет в густом тумане, теперь она знает, что с каждым шагом правды прибавляется. Аманда Потье, Стефан Тернэ и его предшественник Робер Грайе отправились на тот свет вместе со своими жуткими тайнами, но ей теперь уже не надо долго раздумывать, что делать. Она еще чуть-чуть отступит в прошлое, отправится в Париж и встретится там с первой из бывших жен доктора Тернэ.

С той, с которой он развелся непосредственно перед отъездом в Реймс.

Еще один след в прошлом, который, быть может, подарит ей лучик правды.

32

Идея, пришедшая в голову Шарко, была трезвой и безумной одновременно: масштабную работу, проделанную Евой Лутц, ему надо повторить в пределах одного городка. Он выявит всех родившихся в Фонтенбло левшей.

Для начала он зашел в мэрию и получил там список детских учреждений, где занимались самыми маленькими. Таких оказалось всего семь.

Собравшись с духом, он отправился по первому адресу: детский сад находился в восточном квартале города. Думая о своем, он удалялся от мэрии, даже не глядя по сторонам. Конечно же он думал об этом мучительном расследовании, думал об ужасных смертях, но больше всего – о Люси Энебель. Посмотрела ли она фотографии, которые он специально оставил на видном месте, у компьютера? Где она сейчас – все еще у него, в Л’Аи-ле-Роз, или уехала домой? Рассудок требовал второго варианта, но сердце жаждало первого. Это противоречие, эта внутренняя борьба чувства с логикой раздирала его изнутри, и ему было так больно и плохо, что он не устоял. Он позвонил ей. Просто чтобы узнать.

Она отозвалась только на третий звонок. По звукам, доносившимся из трубки, Шарко понял, что она тоже за рулем. И страшно расстроился.

– Это Франк… Я так понимаю, ты за рулем? Может, попозже позвоню?

– Да нет, ничего. Я включила громкую связь.

И больше ничего не добавила. Почему? Почему она ничего больше не сказала? Почему даже не спросила, продвинулось ли хоть сколько-нибудь их дело?

– Ты едешь в Лилль?

Люси поколебалась, она была не готова к звонку Франка. Что делать? Сказать ему правду? Но ведь это риск: он может тем или иным способом помешать ее движению к цели! Нет, сейчас лучше соврать, лучше спокойно идти по следу дальше, чтобы самой убедиться, что ее выводы не ведут в тупик.

– Да. Я видела твою записку на кухонном столе. И знаешь, способ, каким ты решил от меня отделаться, сильно меня расстроил. Но я понимаю, тебе есть за что на меня сердиться.

– Я не сержусь на тебя, Люси! Я никогда на тебя не сердился…

Она молчала. Сердце Шарко выскакивало из груди. Остановившись на красный свет, он на секунду прикрыл глаза. И сразу же в трубке снова зазвучал женский голос:

– Я не могла запереть дверь, потому что у меня не было ключа. Прости.

Шарко слушал ее с недоверием. Что-то его цепляло в их разговоре. Неужели она – та Люси Энебель, которую он знал, – могла так легко покинуть поле боя из-за записки на кухонном столе? Хм, надо попробовать копнуть глубже.

– А почему ты так поздно уехала?

– Тебе надо было разбудить меня перед у ходом. Я потратила много времени на то, чтобы понять, где нахожусь. Что произошло вчера вечером? Ничего не помню…

– Ты умирала от усталости, просто падала. И я уложил тебя спать на диване в гостиной – так же… как в прошлом году. Странно, что все повторяется… Я… я никогда бы не поверил, что такое возможно.

Паузы между словами казались бесконечными. Шарко был смущен, растерян, но не смог удержаться от вопроса:

– Я немного поработал этой ночью и не стал выключать компьютер. Ты успела что-нибудь нарыть в Сети про Стефана Тернэ – с утра, пока не уехала?

– А я и не искала. Зачем? Я же прекрасно понимаю, что это твое расследование и в твоих руках все средства. Что же до меня, то я тут ни при чем.

Шарко почувствовал, что к глазам подступают слезы. Он отодвинул трубку от уха, вздохнул. Да, на этот раз все кончено, случай, который свел их, больше не повторится. Люси уехала от него, уехала далеко, погрузилась в свою собственную бездну. Сердце его обливалось кровью, но умом он понимал: так будет легче.

Навигатор сообщил, что они на месте.

– Хорошо. Мне нужно сейчас отключиться, прости. Позвоню тебе, если доберусь до конца этого дела. До свидания, Люси!

– Ой, погоди минутку! Скажи, а тот парень в пижаме…

– Вот он точно ни при чем. Он аутист, иногда встречался с Тернэ, вот и всё. Оказался в неудачное время в неудачном месте.

Он даже не дал Люси ответить и, стиснув зубы, нажал на красную кнопку. На то, чтобы прийти в себя, ему понадобилось еще минут пять. Наконец, справившись с эмоциями и запретив себе думать о своем разочаровании, он вышел из машины и двинулся к небольшому домику, разрисованному яркими красками и окруженному большим двором за зеленой оградой. Оттуда так и тянуло молодостью и невинностью, как же иначе – начало жизни…

Калитка оказалась заперта. Шарко вновь залихорадило. Стоило ему приблизиться к детскому саду, он тут же вспоминал дочку Элоизу. Представлял, как она бегает с ребятами по двору, как играет с подружками в кубики. В голове мешались лица, годы, чувства. Он вспомнил, как у него диагностировали стойкую шизофрению, когда его преследовала галлюцинация – девочка Эжени[19], которая являлась к нему, чтобы поговорить с ним, успокоить его или проклясть. Она бы тоже могла бегать в этом дворе, играть, кричать, смеяться. Слава богу, Эжени покинула Шарко, когда он все-таки покончил со своим трауром.

Эжени, собственно, и была воплощением этого траура.

Комиссар вздохнул, позвонил в домофон и представился. Его приняла в своем кабинете директриса, Жюстин Бревар, дама в теле лет пятидесяти, в общем, симпатичная. Такая, наверное, и детишкам должна нравиться, внушать им доверие. Разумеется, она, как и все обитатели города, знала о двойном убийстве в лесу.

– Ужас, просто ужас, как такое могло случиться с этими детьми! Но чем же я-то могу помочь?

Шарко откашлялся.

– Видите ли, благодаря некоторым деталям, полученным в ходе следствия, нам удалось почти точно определить профиль убийцы. Мы считаем, что ему сейчас от двадцати до тридцати лет, он высокий, скорее всего, плотный, он живет в этом городе, а главное – он левша. Мне известно, что в течение многих лет каждому воспитателю в младшей группе вменялось в обязанность заполнять карточки на детей, это ведь так?

– Так-так. Мы и сейчас записываем в эти карточки, насколько ребенок уравновешен, способен ли выразить свои желания и чувства, как участвует в общей работе. Ну и еще довольно много показателей его развития.

– А правша он или левша? Тоже записываете?

В глазах директора детского сада промелькнула искорка.

– Конечно. И я уже понимаю, к чему вы ведете. Вы предполагаете, что убийца, когда был маленьким, посещал наш детский сад? И потому наши карточки могли бы помочь вам установить, кто он?

– Ваш детский сад или другой детский сад в Фонтенбло… Да, я ищу то, что встречается в группе из двадцати детей достаточно редко. Мальчиков, которые выше и крепче остальных. А главное – левшей, это их главная особенность. Можно ли посмотреть ваш архив? Надеюсь, у вас сохранились все без исключения карточки? Меня интересуют примерно восемьдесят пятый – девяносто пятый годы: детям из тех групп как раз и должно быть сейчас от двадцати до тридцати лет.

Мадам Бревар встала.

– Конечно, все карточки сохранились. Равно как и фотографии детей за эти годы. Пойдемте, комиссар…

Они проходили мимо комнат с открытыми дверями. Дети занимались тем, чем положено заниматься детям: рисовали, читали, пели, играли. Некоторые, заметив незнакомого мужчину, таращили на него глаза, будто совята. В таких случаях Шарко махал им рукой, и они улыбались в ответ.

Они зашли в заставленную шкафами комнату, к ящикам шкафов были приклеены бумажки, на каждой бумажке написан год. Директриса открыла ящик с надписью «1985», быстро перебрала конверты и выбрала тот, что требовался. В нем были списки, групповая фотография и пресловутые карточки, которые мадам Бревар и достала. Оказалось, что сведений на каждой пожелтевшей от времени картонке даже больше, чем предполагал комиссар, к тому же на каждой, справа в углу, была приклеена фотография ребенка.

Директриса сочла нужным кое-что объяснить:

– Эти карточки пополняются новой информацией каждый триместр, чтобы не упустить ни одной подробности из того, как развивается ребенок. Посмотрите́, левша ребенок или правша, указывается тут. Кроме того, специальная графа отведена под примечания – на случай, если воспитатель находит нужным что-то отметить отдельно. Главным образом здесь содержится информация о здоровье, о непереносимости тех или иных продуктов, об аллергии.

Она послюнила палец и быстро перелистала карточки. Одну отложила.

– Вот. Здесь есть левша. Девочка.

– Можно вернуть карточку на место. Судя по ДНК, наш клиент – определенно мальчик.

Мадам Бревар просмотрела остальные карточки.

– Тогда с восемьдесят пятым годом – все. К сожалению, больше никого в этом году для вас не нашлось. Только девочка.

– Тем лучше. Чем меньше таких найдется, тем лучше…

– Что ж, посмотрим, что у нас дальше.

Шарко стал помогать этой милой даме, и вместе они довольно быстро собрали всех мальчиков-левшей. В самых редких случаях какая-нибудь группа насчитывала трех левшей, чаще по одному, по двое. В конце концов на стол легла стопка примерно из двадцати карточек, и комиссар принялся их изучать.

Лица, данные о росте, сложении, фотографии – групповые и индивидуальные… Беленькие, темненькие, кудрявые, ребятишки в очках, дети робкие и дети уверенные в себе, дети поодиночке и среди товарищей по группе… Некоторые, на вид маленькие и хрупкие, вроде бы не соответствовали образу убийцы, сложившемуся в воображении Шарко, но на это вряд ли можно полагаться: прошло столько лет, и разве мелкий мальчишка не мог вымахать? Вспомнив о такой возможности, комиссар понял, что задача, стоящая перед ним, куда сложнее, чем казалась на первый взгляд. И потом, откуда он взял, что парень родился здесь? Убийца вполне мог приехать в Фонтенбло недавно. Мороки с этими карточками будет много, и доля случайности очень высока… Комиссар стал сомневаться в правильности выбранного пути, тем не менее попросил сделать ему ксероксы отобранных карточек, поблагодарил директрису и – слегка разочарованный – вышел из детского сада.

Единственный плюс: все это заняло не больше получаса.

Сев в машину, Шарко попробовал произвести сортировку карточек еще разок, выбирая из мальчиков тех, которые в большей степени соответствовали предполагаемому профилю преступника. Выбрал самых высоких и крепких. Потом подумал: некоторым из этих ребят сейчас уже тридцать, в таком возрасте люди обычно уже не ходят на дискотеки. В конце концов у него осталось девять карточек: четырехлетние и пятилетние малыши, все улыбающиеся и все такие разные. Совершенно невозможно выбрать одного из них и сказать: это он стал убийцей. Ни тебе демонического взгляда, ни черного пламени в очах… Простодушие и невинность – что еще можно прочесть на этих детских лицах?

Нет, не стоит разочаровываться, надо рыть дальше в этом направлении, сказал себе Шарко. В худшем случае версальские сыщики могли бы проверить ДНК всех этих людей и сравнить с ДНК преступника. Некоторые особо сложные дела после того, как сделана более или менее грубая прикидка, требуют массовой проверки ДНК, и пусть это дорого – истина дороже.

Все детские сады, в которых он побывал, снаружи были разными, но одинаковыми внутри. И их архивы – тоже. Бережно сохраненные, аккуратно сложенные в конверты, вполне доступные карточки. Вот тут Министерство национального образования сработало как надо. Время шло, Шарко тасовал карточки, сколько было возможно – одни оставлял в конверте, другие откладывал в сторону, чтобы отксерить, но на самом деле не встретилось пока ничего такого, что бы сразу бросилось ему в глаза. Он надеялся на интуицию, надеялся, что мгновенно отреагирует, попадись ему то самое лицо, как будто выключатель в мозгу повернется, но нет, ничего, абсолютно ничего не включалось. Эти ребятишки были слишком малы, и мордочки у них были похожи: у всех толстые щеки и веселые глазки. Ну и как найти среди таких убийцу? Правильно сказал тогда Леваллуа: генетический отпечаток не ставят у нас на лбу.

Он остановился выпить двойного кофе – пора было подзарядиться. Позвонил младшему коллеге, выяснил, что тот тоже ничего пока не нашел, проглотил бутерброд и, вернувшись в машину, разрешил себе полчасика вздремнуть. Ровно через тридцать минут проснулся и тронулся в путь. Язык у него еле ворочался во рту.

Предпоследний, шестой по счету детский сад назывался «Победа». Шарко подумал: «А вдруг это доброе предзнаменование?» – вздохнул и подошел к калитке. Домофон, директриса, объяснения, архив… Порядок действий он уже выучил наизусть, и что греха таить – этот порядок действий начал его раздражать.

Снова перед ним мелькали годы, снова ложились стопкой в стороне карточки. Шарко казалось, что такая точность распределения левшей в природе граничит с чудом: ведь всякий раз после сортировки у него в руках оставалось примерно одинаковое количество карточек. Максимум двое левшей на группу из двадцати ребятишек, настолько точно, настолько предсказуемо, будто сама природа набирала эти группы для детских садов. Он вспомнил, что говорила ему директриса Центра приматологии, вспомнил данные из диссертации Евы Лутц: несколько сот, несколько тысяч лет назад левшей в человеческой популяции было куда больше, чем в наши дни.

Опять имена, опять лица… Он почти на автомате пролистывал картонные листки, изредка откладывая один в сторону, и вдруг его сердце словно бы пропустило удар, прежде чем забиться вновь.

И дрожащими пальцами он взял только что отложенную карточку.

Девяносто второй год. Ребенок родился в восемьдесят восьмом. Сейчас ему двадцать два года.

Его зовут Феликс Ламбер. Левша. Светлый шатен, глаза голубые, кожа смугловатая, довольно высокий, хотя на групповой фотографии есть мальчики и повыше. На первый взгляд ничего особенного, комиссару уже попадались сегодня ребята такого типа.

И если бы не запись от руки в графе «Примечания», он не стал бы вынимать эту карточку из стопки отложенных.

Но в этой графе было написано крупно, печатными буквами:

НЕ ДАВАТЬ МОЛОЧНЫХ ПРОДУКТОВ! НЕПЕРЕНОСИМОСТЬ ЛАКТОЗЫ!

Грегори Царно тоже не переносил лактозы.

Шарко сверлил взглядом мальчишку, который во весь рот улыбался ему с фотографии, ткнул пальцем в ангельское личико.

Полицейский был почти уверен, что перед ним будущий убийца парочки любителей лесных прогулок. Обладатель того самого генетического отпечатка, который Стефан Тернэ так ловко спрятал на страницах своей книги за выстроенными в бесконечные и на вид вполне безобидные цепочки букв А, Г, Т, Ц.

Продолжать возню с карточками дальше не было смысла, комиссар поблагодарил директрису, позвонил Леваллуа, сказал тому, чтобы и он немедленно заканчивал поиски, распрощался с директрисой и разве что не бежал из детского сада. Он успел на городскую почту перед самым закрытием, и пять минут спустя уже листал телефонный справочник Фонтенбло. В справочнике оказалось два Ламбера: Феликс и Бертран. Номер телефона один и тот же, наверное, отец и сын.

Он подобрал Леваллуа у пункта проката машин, и они рванули по найденному Шарко в справочнике адресу.

В конце пути их поджидал убийца.

33

Судя по информации, полученной в справочном бюро, первая жена Стефана Тернэ, Гаэль Лекупе, жила в Гувьё, маленьком тихом городишке, неподалеку от Шантийи. Под Парижем Люси застряла в пробке, и день уже клонился к вечеру, когда она проезжала замок, ипподром и поля для гольфа Шантийи. Еще несколько километров, и она наконец припарковалась на покрытой гравием аллее виллы, стоявшей чуть в стороне от дороги. Машину она поставила прямо за «ауди» и «мерседесом»-кабриолетом.

Седоватый мужчина, подстригавший розовые кусты, увидев Люси, направился к ней. Люси показала свою фальшивку, представилась и объяснила, что ей хотелось бы встретиться с мадам Лекупе и это связано с одним эпизодом из жизни первого мужа мадам Лекупе. Мужчина молча показал на дом. Поскольку он ничего не сказал и ни о чем не спросил, Люси решила, во-первых, что ни он, ни его жена, скорее всего, еще не знают о смерти Тернэ, а во-вторых, что ребята с набережной Орфевр пока не копнули так глубоко. Сотрудники уголовного розыска не сочли первостепенно важным допрос женщины, которая целых двадцать пять лет назад была женой человека, убитого с особой жестокостью, убитого садистом, разделавшимся до того с молодой исследовательницей.

Хозяйку дома и добрый десяток кошек всех пород и размеров Люси обнаружила на просторной, увитой плющом и диким виноградом веранде. Кошки вертелись у ног хозяйки, громко мурлыча, а она крошила им крекеры в молоко, разлитое по плошкам.

– Дорогая, к тебе тут дама из полиции, – сказал седой мужчина. – Хочет поговорить о Стефане Тернэ…

Гаэль Лекупе прервала свое занятие и удивленно уставилась на Люси. Первая жена Тернэ оказалась высокой, стройной дамой, красивой, ненакрашенной, одетой в старые джинсы и майку, контрастировавшие с ее роскошным домом. Длинные ухоженные седые волосы свободно падали на хрупкие плечи. Мадам Лекупе положила коробку с кошачьим кормом на стол, вытерла салфеткой пальцы, подошла к Люси и, прежде чем пожать ей руку, взглядом попросила мужа удалиться. Тот, явно обеспокоенный неожиданным визитом, все же повиновался и вернулся к своим розам. Гаэль заперла стеклянную дверь, закрыв кошек на веранде, и спросила у Люси:

– У моего бывшего мужа какие-то неприятности?

Люси рассказала, как был убит Тернэ, не утаив ни единой детали. Ей хотелось, чтобы собеседница сразу почувствовала весь ужас случившегося, а для этого следовало прибегнуть к радикальным средствам.

Цели она достигла. Потрясенная Гаэль упала на стул посреди гостиной и закрыла лицо руками.

– Боже, какой кошмар! Убит… Как дико такое слышать!

Амели Куртуа, стоя напротив, быстро смерила ее взглядом. Так, новость для пожилой дамы – действительно как удар обухом по голове, в таком случае лучше не ходить вокруг да около, а начать сразу с одного из главных вопросов:

– Вы поддерживали с ним отношения?

Гаэль печально покачала головой и ответила не сразу:

– Нет, после развода мы прекратили общаться – не перезванивались, не переписывались. Я о нем даже ничего не слышала с тех пор, разве что в научных журналах статьи попадались.

– Мы предполагаем, что убийство связано с прошлым месье Тернэ, главным образом – с тысяча девятьсот восемьдесят шестым годом, когда он работал в Реймсе. Вы можете мне объяснить, почему двадцать пять лет назад он вдруг отправился туда, хотя в столице все у него шло прекрасно?

На сей раз ответ последовал мгновенно:

– Работа в провинции открывала для Стефана богатые возможности. Там, в отличие от столицы, он мог отдавать все свое время акушерству и гинекологии – своим любимым областям медицины. Кроме того, он всегда ценил прямые контакты с пациентами – будущими мамами, младенцами, а в Париже постоянно приходилось отвлекаться на разные совещания, готовить доклады, писать статьи, давать интервью. Вот он и решил разом положить всему этому конец и вернуться к нормальной жизни практикующего врача.

Слишком типичный ответ, слишком готовый, слишком хорошо выстроенный – такой не устраивал Люси. Видимо, эти фразы мадам Лекупе повторяла всякий раз, когда ей надо было оправдать для себя их развод, вот они и обкатались, как морские камешки. Кроме того, Гаэль ответила, не задумавшись ни на секунду. Опыт работы в полиции подсказывал Люси, что здесь надо копнуть поглубже, разобраться как следует во взаимоотношениях этой четы. Она принялась задавать обычные вопросы, не слишком затрагивающие чувства собеседницы, – просто для того, чтобы завоевать ее доверие и хоть что-то узнать о прошлом. Но ничего нового не узнала: Стефан был блестящим ученым, любящим свое дело и весьма амбициозным. Любил, когда о нем говорили, охотно встречался с журналистами, обожал рассказывать о том, чем занимается. Тернэ – пример идеального человека, отдающего жизнь медицине и биологии, истинного мужчины, для которого работа значит куда больше, чем семья. Ему не хотелось иметь детей «из страха, что им придется расти в таком ужасном мире» – пессимистичный взгляд на будущее, взгляд фаталиста…

Наслушавшись банальностей, Люси решила, что пора брать быка за рога.

– Хочу задать вам несколько более личный и прямой вопрос: был ли связан ваш развод с отъездом Тернэ в Реймс?

Пожилая дама нахмурилась:

– Вы сами сказали, что это личное. И я не понимаю, как мой ответ на такой вопрос может помочь вам в расследовании, мадам…

– Лейтенант Амели Куртуа. Вашего бывшего мужа убили, и для нас сейчас имеет значение любой след, нам необходимо понять мотив убийцы, который, в этом нет сомнений, хорошо знал Стефана Тернэ. Любая информация может в этом помочь, и любая – включая информацию о его прошлом – может оказаться крайне важной. Поэтому ответьте, пожалуйста, был ли связан ваш развод с отъездом Тернэ в Реймс.

Мадам Лекупе поколебалась, но аргументы посетительницы оказались слишком вескими.

– Да, я не хотела бросать все и начинать с нуля. Я тогда только что открыла свою адвокатскую контору в Париже, у меня стали появляться солидные клиенты, я уже завоевала кое-какую известность в кругу, где очень жесткая конкуренция. Вот и отказалась ехать с ним. И вообще я любила Париж. Все очень просто.

– Вам что-нибудь говорит имя Робер Грайе?

– Нет, впервые слышу.

– А ведь должны были бы слышать. Робером Грайе звали предшественника вашего мужа на посту заведующего отделением в Реймсе. Можно предположить, что господин Тернэ говорил вам о нем. Так все-таки именно его отъезд в провинцию стал причиной вашего развода или что-то другое?

– Ну… все это было так давно. Если муж даже и упоминал это имя, я вполне могла его забыть: Стефан встречался со столькими людьми! Да, наверное, упоминал, но невозможно же все запомнить, и мне точно не удастся сказать вам, в какой связи это было.

Люси чувствовала, как кровь стучит в висках, но старалась сохранять спокойствие. Она была убеждена, что Гаэль скрывает правду и, несмотря ни на что, защищает человека, которого, похоже, сильно любила.

– Выслушайте меня внимательно, мадам Лекупе. Вашего бывшего мужа пытали, к его телу прикладывали горящие сигареты, его резали ножом. Это делал настоящий мерзавец. И если я пришла сюда, то, повторяю, только потому, что уверена: Тернэ убили из-за чего-то, имевшего место в далеком прошлом, чего-то, произошедшего двадцать три года назад в родильном доме Реймса. И чтобы уж совсем ничего от вас не скрывать, скажу, что через несколько недель после того, как ваш бывший муж приступил к исполнению своих обязанностей в Реймсе и – почти одновременно – стал лечащим врачом молодой женщины по имени Аманда Потье, Аманда умерла на родильном столе. У него на глазах. Это случилось четвертого января восемьдесят седьмого года. – Люси помолчала, наблюдая за реакцией собеседницы, убедилась в том, что Гаэль ничего об этом не знала, и продолжила более уверенным тоном: – Не думаю, что вы разошлись с мужем исключительно из-за карьеры или места жительства. Более того, я убеждена, что ваш муж уехал в Реймс только затем, чтобы, не считаясь ни с какими усилиями или затратами, навязаться в личные гинекологи именно этой пациентке и затем принимать у нее роды. Для того чтобы тогдашний заведующий отделением, Робер Грайе, согласился уйти в отставку, нужно было предложить ему деньги, много денег. Откуда-то эти деньги должны были взяться. Откуда? Мне бы хотелось, мадам Лекупе, чтобы вы забыли все обкатанные за много лет фразы и объяснили, что тогда произошло на самом деле. Почему вашему мужу вдруг настолько приспичило уехать в Реймс, что он готов был на любые жертвы?

Хозяйка виллы вздохнула, провела рукой по лицу. Потом встала.

– Подождите меня здесь. Схожу на чердак и вернусь.

Люси осталась одна. Она мерила шагами гостиную, скрестив руки на груди и время от времени поглядывая на кошек. Теперь ее переполняла энергия, и она даже гордилась собой: надо же, как далеко она продвинулась, и совершенно самостоятельно! А ведь это значит, что она жива, что она способна не только отвечать на вопросы в дурацком бюро претензий! Но с другой стороны, она не могла себе простить, что стала меньше думать о Жюльетте, о матери, о Кларке, наконец, особенно в эти последние дни. Немыслимое расследование, в которое она ввязалась, сейчас для нее важнее всего на свете. Правда, она взялась за это дело в том числе и ради блага семьи. Чтобы навсегда покончить с недомолвками, тайнами, проклятиями. Чтобы снова идти по жизни, в которой нет места грязи…

Вернулась Гаэль, в руках у нее был чуть запыленный полиэтиленовый пакет со старой черной кассетой VHS без этикетки. Она сунула ее в плеер, направилась к окну, резким движением задернула занавески, потом заперла дверь.

– Не хочу, чтобы Леон видел: он ведь даже не подозревает о существовании этой кассеты.

Она села в кресло напротив телевизора, пригласила Люси сесть рядом. Лицо ее было напряжено, и она так крепко сжимала в руке пульт, что казалось, тот сейчас треснет.

– Вы правы. Я развелась с ним не из-за конторы и не из-за клиентуры. Я развелась из-за того… из-за того, что Стефан от меня скрывал.

Гаэль замолчала. Люси попыталась связать услышанное с тем, что уже знала:

– Это имело какое-то отношение к его увлечению евгеникой?

– Нет-нет, ни малейшего! О евгенике я знала еще до того, как мы поженились. Впрочем, в те времена я даже разделяла кое-какие его идеи. – Гаэль поймала удивленный взгляд гостьи и сочла нужным пояснить: – Не стоит думать, что все, кто пропагандировал евгенику, были сплошь чудовищами или нацистами. В том, чтобы говорить о социальной защите, об алкоголизме и наркомании, о старении человеческой популяции как о чем-то, противоречащем природе, как о чем-то, мешающем обществу свободно развиваться, нет ничего ужасного. Это просто один из способов напомнить нам о нашей ответственности и об экологическом холокосте, который мы устраиваем.

Она замолчала, бросила нежный взгляд на кошек – некоторые из них, явно подобранные на улице, выглядели не слишком презентабельно – и только потом продолжила:

– Примерно года за два до развода я поняла, что Стефан ходит на тайные свидания. Он говорил, что идет в бридж-клуб, и сначала я верила, но однажды случайно обнаружила, что он врет. Подумала, что завел любовницу, стала за ним следить, и вскоре выяснилось, что он встречается не с женщиной, а с двумя мужчинами. Встречается несколько раз в месяц, я бы даже сказала – часто, на трибунах Венсенского ипподрома: тогда мы жили в Венсене. Я знала, что муж никогда не интересовался скачками, и никак не могла понять, что ему там делать и почему надо встречаться с этими мужчинами именно там.

– А вы были с этими мужчины знакомы?

– Нет. Ни имен их не знала, ни фамилий. Стефан нигде ни слова о них не написал. Думаю, они были, как и сам Тернэ, учеными. Может быть, антропологами.

– Специалистами по цивилизациям? Но почему вы так решили?

– Когда посмотрите кассету, поймете.

– Вы можете описать, как они выглядели, эти мужчины?

Гаэль покачала головой:

– Нет, слишком давно это было, всё – как в тумане. И потом, я же следила за Стефаном издалека, мне было не так уж хорошо их видно. Если в самых общих чертах, то могу сказать, что один был вроде бы шатеном среднего роста, совершенно обычным на вид человеком, похоже, ровесником моего мужа или почти ровесником, а второй… Нет, второго не помню. Кажется, блондин, но может быть, и нет. Что еще? Понимаете, люди за двадцать пять лет сильно меняются, а память сдает. А вот о Стефане я хочу кое-что сказать. С ипподрома – или, как говорил, из бридж-клуба, он возвращался изменившимся и с каждым днем становился загадочнее. Например, он стал запираться в кабинете.

– А вы никогда не спрашивали мужа об этих встречах, о том, почему он стал так себя вести?

– Нет. Мне хотелось понять, во что это все выльется. Встречи на ипподроме продолжались около года, и Стефан за это время превратился постепенно в настоящего параноика: в конце концов он запретил кому бы то ни было входить в его кабинет даже тогда, когда сам был там. А выходя, хотя бы и на минуту, запирал дверь кабинета на ключ. Где он прячет ключи, я не знала, он скрывал это очень тщательно. Тернэ вообще ни в чем никогда не полагался на случай. – Зрачки рассказчицы расширились, взгляд затуманился, двери в прошлое должны были вот-вот распахнуться. – Только ведь, когда очень сильно хочешь что-то скрыть, оно непременно выходит наружу. Вот и я сообразила, что раз так, значит, Стефан прячет у себя в кабинете нечто важное, имеющее для него особое значение. И мне стало интересно, что же это такое. Ну и как-то, когда муж уехал на целый день, вызвала слесаря, чтобы туда войти. Открыть дверь кабинета оказалось нетрудно, но в глубине комнаты я обнаружила большой металлический шкаф, который Стефан купил, очевидно, несколькими месяцами раньше.

– Думаете, ваш муж купил этот сейф, когда стал встречаться с теми двумя? – перебила собеседницу Люси.

– Думаю, да, примерно в это время. Мне захотелось во что бы то ни стало узнать, что там, в этом сейфе, и я попросила слесаря открыть так, чтобы было незаметно, хотя бы один из десяти ящиков. Однако замки оказались ужасно сложными, и этот болван, который изображал из себя специалиста, ящик просто взломал, и все полетело к чертям. То есть ящик-то был открыт, но Стефан по возвращении неминуемо понял бы, что я его обыскивала. Но ничего было не поделать, и чувствовала я себя очень скверно. – Гаэль грустно посмотрела в сторону видеоплеера. – А в ящике я нашла видеокассету. Одну из тех, которые ему наверняка передавали на ипподроме те люди.

– Одну из тех? Вы думаете, таких кассет было много?

– Да, уверена, совершенно уверена, но, к несчастью, не смогла в этом убедиться. А уверена потому, что кассета, которую вы видите, не из сейфа: я тогда быстренько сделала копию найденной у Стефана и, пока он не вернулся, хорошенько ее припрятала. А на оригинале была наклейка с надписью «Феникс № 1», что и доказывает существование других кассет. Зачем иначе нумеровать?

Феникс! Люси почудилось, будто она попала в водоворот. Ей сразу же вспомнилась картина с птицей в огне, висевшая в библиотеке Тернэ слева от изображения плаценты. Феникс! Она понимала, что напала на след чего-то крайне важного и совершенно неожиданного, но суть этого важного и неожиданного от нее ускользала.

Низкий голос Гаэль прервал ее размышления:

– Теперь, если вы не против, посмотрим фильм. Только предупреждаю: это зрелище не для брезгливых или робких.

– Я из полиции, так что ни о брезгливости, ни о робости речи быть не может.

Хозяйка виллы включила видеоплеер.

34

Сначала перед зрительницами была только чернота. Затем внизу появились цифры: «9/6/1966» – и экран заполнили все оттенки серого цвета. Листья, деревья. Буйство джунглей на черно-белой пленке. Фильм, скорее всего, снимался любительской камерой, но изображение было четким. Вокруг оператора – ничего, кроме пальм, папоротников, лиан, под ногами у него поскрипывала трава.

Вот перед ним открылась брешь в зарослях, и вдали стали видны хижины. Свет казался тусклым: то ли съемка проходила вечером, то ли на рассвете. А может быть, джунгли такие густые, что не пропускают солнечных лучей?

Камера опускается и начинает приближаться к черной влажной земле – к квадрату со стороной метров в пятьдесят, который тщетно стараются поглотить джунгли. Слышатся шаги, шелест листьев. Теперь объектив смотрит прямо на кострище. Из пепла выглядывают обугленные косточки, место, где прежде горел костер, обложено по кругу камнями и черепами животных.

Люси, не сводя глаз с экрана, быстро почесала подбородок.

– Похоже на брошенную туземную деревню, да?

– Это действительно туземная деревня, только совсем не брошенная. Сейчас сами поймете.

Что она имела в виду? Люси смотрела и чувствовала, что ладони ее становятся влажными, по лбу стекают капли холодного пота. Тишину на экране прерывают резкие неприятные звуки. Объектив камеры останавливается на сплетении ветвей над головой, на этот раз – ни просвета, ни кусочка неба, только листья, листья, листья. А на высоте трех или четырех метров – обезьянки, которые с визгом рассыпаются по ветвям, скрываясь и возникая снова. Пронзительные крики не умолкают. Одна из обезьянок, черная со светлой, может быть белой, головой, плюет в объектив и пропадает, быстро взобравшись вверх по лиане.

Несмотря на размеры поляны, Люси не покидало ощущение замкнутости пространства, тропические заросли показались ей живой тюрьмой.

Но вот оператор перестает следить за обезьянками и делает несколько шагов вперед – в направлении хижин. Изображение следует ритму его медленных тяжелых шагов. Вот крыши хижин, сложенные, на первый взгляд, из пальмовых листьев, вот стены – из стеблей бамбука, тесно прижатых один к другому и связанных лианами. Первобытные жилища, словно выплывшие из глубины веков, в каждой такой хижине может поместиться четыре-пять человек. В проеме, заменяющем дверь одной из хижин, внезапно вырисовывается плотная темная туча, это сбившиеся в стаю москиты и мухи, они напоминают облако пыли при песчаной буре.

Люси съежилась в кресле, ожидая чего-то еще более страшного.

Оператор, все так же медленно, входит в хижину, он все время начеку, он опасается сделать лишнее движение. Становится темно, только какие-то черные пятна плавают вокруг. Здесь, кажется, все жужжит, даже воздух. Люси машинально почесала затылок, потом шею.

Тучи насекомых встают стеной… Вот-вот произойдет нечто ужасное.

Луч лампы, скорее всего прикрепленной к камере, прорезает тьму.

Вот же оно, вот это ужасное!

В глубине, в пятне света, шесть скрюченных тел, все лежат рядом, совершенно голые. Явно семья туземцев. Раздутые и превратившиеся в какую-то адскую массу лица, высохшие уже глаза, набитые мошкой и червями орбиты. Струйки крови изо рта, из носа, из ануса – словно все шестеро взорваны изнутри. Животы тоже раздуты – наверное, от кишечных газов. Оператор не упускает ни малейшей подробности, один бесконечно долгий план сменяется другим, еще крупнее. У всех трупов черные волосы, стертые ноги, выдубленная кожа, как у людей из первобытных племен на картинках. Но черты неразличимы, отчаяние и смерть сделали всех одинаковыми.

Люси дышала с трудом, она хорошо представляла себе, какая вонь стоит в хижине, как там жарко и влажно и с какой скоростью в такой жаре и влажности разлагаются тела. А жирные зеленые мухи подтверждали: все именно так.

Внезапно одно из тел содрогнулось. Открылись большие темные глаза – господи, сколько в них боли! Этот наполовину покойник посмотрел прямо в объектив. Люси вздрогнула, откинулась в кресле и, не в силах сдержаться, вскрикнула. Рука туземца протянулась вперед, будто он просил о помощи, потом упала – тяжело, как ствол мертвого дерева.

Они живые… Некоторые из них еще живы…

Люси быстро глянула на хозяйку дома, та нервно крутила в руках носовой платок. Люси вспомнился преследовавший ее кошмар: мертвое обугленное дитя открывает глаза – как здесь.

Дрожа, она снова обернулась к экрану. А там продолжался кошмар. Оператор носком башмака трогал скрюченные тела, чтобы проверить, живы эти люди или мертвы. Вздохнуть Люси смогла только тогда, когда этот человек вышел из хижины. А там, на поляне, снова были обезьянки, теперь они застыли на ветвях, словно чем-то подавленные. Словно на джунгли набросили одеяло.

Передышка оказалась недолгой, оператор продолжил обход. Во всех хижинах повторялось одно и то же: среди мертвых туземцев кто-то живой, его снимали и оставляли подыхать – как животное.

Кончался фильм общим планом селения: десяток хижин с умершими или агонизирующими обитателями, отданными во власть джунглей.

Темнота.

35

– Скажи, а что такое «непереносимость лактозы»? Насколько часто она встречается и почему возникает?

Не останавливая машины, Шарко позвонил своему другу-судмедэксперту, Полю Шене. Ему хотелось убедиться в том, что непереносимость лактозы – случай редкий, иначе не понять, на верном он пути или еще нет. Он включил громкую связь, чтобы Леваллуа тоже услышал ответ.

Поль несколько секунд помолчал, подумал, потом сказал:

– Ты спрашиваешь меня о том, чем я занимался страшно давно, но поскольку это из курса общей терапии и биологии, то и не забывается. Еще в студенческие годы врезалось в память. Мы тогда изучали естественный отбор и эволюцию. Представляешь хоть примерно, что это такое?

Полицейские переглянулись.

– Спрашиваешь! В последнее время мы с коллегой просто увязли в этом. Давай, говори!

– Вот и отлично. Прежде всего надо понимать, что лактоза – специфический компонент молока, которым млекопитающие кормят своих детенышей. Переносимость или непереносимость лактозы передается исключительно с генами, а заметить непереносимость можно только тогда, когда младенца отнимают от груди и пытаются накормить коровьим молоком.

– Пока ничего особенного…

– Сейчас начнется особенное, не беспокойся! Слушай дальше. Переносимость лактозы – я подчеркиваю, именно переносимость! – явление, возникшее относительно недавно, примерно пять тысяч лет назад, и отмечается оно лишь там, где люди приручали коров и превращали их в домашних животных специально затем, чтобы питаться их молоком. У Человека, Человека с большой буквы, ген переносимости лактозы находят исключительно в тех регионах, где у коров тоже существуют особые гены – те, что обеспечивают высокие удои молока.

– То есть… природа воздействовала одновременно на людей и на коров, изменяя ДНК тех и других и создавая в этой ДНК гены, которых прежде не было?

Шарко вспомнил главную мысль научной работы Евы Лутц: жестокость тех или иных народов как бы «впечатывает» в ДНК ген леворукости. Воздействие культуры на генетику…

– Совершенно верно. Ген, обеспечивающий высокие надои, у коровы и ген переносимости лактозы у человека. Если я правильно помню, это называется коэволюцией, или, говоря образно, «гонкой вооружений» между человеком и коровой. Естественный отбор приводит к тому, что человек, по природе своей – собиратель и охотник, питавшийся исключительно плодами и мясом, начинает пить молоко одомашненной им коровы, а в связи с этим – и к тому, что корова начинает давать больше молока. И чем больше коровы дают молока, тем больше молока пьют люди… Отсюда и термин «гонка вооружений», занятно, да?

– Если я правильно понял суть твоих объяснений, можно сказать, что те современные люди, которые не переносят лактозы, не обладают нужным для этого геном только потому, что их предки не одомашнивали коров, так?

– Да-да, именно так. Предки нынешних людей с непереносимостью лактозы жили, очевидно, далеко от тех регионов, где одомашнивали и разводили молочный скот. Чем дальше от предков наших современников с непереносимостью лактозы находились коровы, тем меньше встречалось среди них таких, кто мог пить молоко без опасности для жизни, и тем у меньшего их числа вырабатывался ген переносимости. Когда я учился, на медицинском факультете говорили, что в Европе непереносимость лактозы наблюдалась примерно у пяти процентов населения, а в Китае у девяноста девяти процентов! И представляешь, из-за такой неравномерности выходило, будто лактозы не переносит в среднем семьдесят процентов населения мира. И в самом деле: дай выпить молока азиату, и его немедленно вырвет, тогда как «чистокровные» французы из поколения в поколение пьют его – хоть залейся, и ничего. Я ответил на твой вопрос?

– Замечательно ответил. Спасибо, Поль!

Шарко повесил трубку. Уму непостижимо, что она вытворяет, эта эволюция, но ведь действительно, природа, человек и животные тысячелетиями влияют друг на друга, формируют друг друга… Леваллуа тем временем размышлял вслух и делал собственные выводы:

– Если я правильно понял, Грегори Царно и Феликс Ламбер похожи не только тем, что оба в высшей степени жестоки и оба молоды: их сближает и куда более глубокое, генетическое родство. Причем одни признаки этого явные: генами определяется высокий рост того и другого, генами определяется крепкий костяк того и другого – а другие, как непереносимость лактозы, невидимы.

– Ты правильно понял, Жак. Пока не знаю точно, с чем мы тут столкнулись, но во всем этом, тут нет сомнений, чувствуется привкус медицины и генетики.

Машина въехала на аллею, кроны деревьев смыкались над ней, неба не стало видно. Справа и слева возвышались черные стволы, время от времени между ними мелькали фасады все более красивых домов. Заметив, что здания становятся все роскошней, комиссар сверился с навигатором. Нет, все в порядке. Чуть позже, выбравшись на кольцевую дорогу, они проехали еще несколько сот метров и заметили в стороне от леса поместье Ламбера: огромный парк, богатый дом, построенный в XIX веке, – трехэтажное здание с белыми стенами и шиферной крышей. Густой плющ укрывал фасад зеленым занавесом. В аллее стояли две машины: спортивный автомобиль-купе и классический «Пежо-207».

– Они дома, – выдохнул комиссар. – Оба, папаша и сынок. Явно не бедствуют.

– Теперь бы вызвать подкрепление…

– Я бы предпочел сначала сам разведать, что тут и как.

Комиссар поставил машину на обочине дороги и направился к входу. Конечно же все тут было на запоре, а окружала поместье высоченная, метра три, кирпичная стена.

– О том, чтобы представиться по домофону, не может быть и речи, – тихо сказал Шарко. – Нам надо застать их врасплох. И нельзя допустить, чтобы Феликс Ламбер хоть как-то к нашему визиту подготовился или попросту сбежал.

– Понятно. Но тогда каким образом мы туда войдем, может, объяснишь?

– Что-то слабо ты сегодня соображаешь! Иди за мной.

– То есть? Мы что, действительно никого не вызовем на подмогу? Ты же знаешь, что мы…

Шарко уже двинулся вдоль каменной стены к чаще леса.

– …Нарушаем порядок, – неуверенно прошептал лейтенант упавшим голосом и поспешил догнать комиссара, успевшего скрыться за деревьями.

Лес вокруг них становился все гуще, папоротники хлестали по ногам, ветки угрожающе подступали к ограде. Спустя несколько минут Шарко остановился и чуть отступил назад. Ему стала видна верхняя часть западной стены дома.

– Ага, тут вроде бы торец без окон, – сказал он. – Отличное место, чтобы проникнуть в парк незамеченными.

Жак подпрыгнул на месте:

– Чистое безумие! Черт, этот тип угробил двух ребятишек, мы понятия не имеем, кого увидим там, за стеной, и потом…

Шарко вернулся к лейтенанту и, пристально глядя на напарника, оборвал его стенания:

– Либо ты продолжаешь стоять тут и ныть, либо идешь со мной. Но в любом случае, пока я тут, ты молчишь, понятно?

Комиссар огляделся, приметил ветку, расположенную достаточно низко, и, держась за нее, начал карабкаться на стену. Шарко не был создан для подобного рода акробатики и двигался, как марионетка в руках неумелого кукловода, но ему было на это плевать: значение имел только результат. И вот он уже с руганью приземлился в густую траву и рванул к дому. Леваллуа чуть позади.

Шарко на секунду остановился перевести дыхание и прислушаться. Никого не видно, ничто не шевелится, слышны только голоса птиц на ветках да шелест листьев. Как-то слишком тут все спокойно, слишком тихо. Он предчувствовал, что это не сулит ничего хорошего. Полицейские быстро взобрались по стеблям плюща, увивавшего фасад, и Шарко осторожно заглянул в первое же окно. Просторная комната, высокий потолок, огромная люстра. Наверное, гостиная. Комиссару показалось, что откуда-то доносится шум. Да, вроде бы какие-то глухие удары: «Бумм, бумм, бумм…»

– Да это телевизор, – шепнул ему Леваллуа, – и, похоже, включенный на полную громкость.

Пригнувшись, держа в руке «зиг-зауэр» с взведенным курком, комиссар продолжал ползти вдоль стены. Наконец он добрался до окна кухни. Леваллуа, прикрывая его тылы, постоянно озирался. Все было по-прежнему спокойно. Но почему Шарко вдруг застыл на месте и так побледнел?

– Что случилось, Франк?

Комиссар, прищурившись, смотрел в окно. Вниз, на кафельный пол. Сердце неистово колотилось.

– Ах, черт! Не может этого быть…

По кухонному полу – от стула до двери в комнату – тянулся кровавый след. Явно тащили раненого, тяжело раненного, причем, судя по следам, тащили за ноги. Шарко, весь в поту, двинулся к соседнему окну.

Столовая. Ужас! Здесь, глядя мертвыми глазами в потолок, лежал труп. С черным, покрытым засохшей кровью лицом. В окровавленной, наполовину искромсанной – возможно, каким-то холодным оружием – одежде. Убитый был лысым, на черепе сохранилось лишь несколько седых волосков. На вид лет пятьдесят.

– Отец, старший Ламбер.

Полицейские, задыхаясь, прижались к стене дома. Ситуация внезапно изменилась. Леваллуа побледнел как снег.

– Надо ехать обратно, Франк. Или срочно вызвать сюда подкрепление.

Голос Жака прерывался. Франк прошептал ему в самое ухо:

– Если мы вызовем полицию, здесь все опечатают. А убийца сейчас наверняка там, внутри. И может быть, опасность угрожает еще кому-то. Надо, наоборот, войти. Ты в состоянии идти со мной, Жак, чувствуешь, что в состоянии?

Жак, ухватившись за стебли плюща, прижался головой к стене. Потом посмотрел широко открытыми глазами в небо и кивнул. Без единого слова. Шарко, тоже молча, двинулся в сторону двери, попробовал опустить ручку локтем – дверь была заперта. Больше не раздумывая, он стащил с себя куртку, обмотал ею руку и поспешил обратно к окну.

– Ну что – в атаку? Ты берешь на себя левую сторону, я правую.

Комиссар с силой ударил по стеклу, осколки посыпались вниз со страшным грохотом. Он быстро удалил остатки стекла в раме, дернул и потащил вверх внутренний шпингалет. Не прошло и десяти секунд, как две тени с оружием в руках спрыгнули в столовую. От звуков телевизора сотрясались стены – наверняка был включен музыкальный канал. Но дом, казалось, затаил дыхание. Сколько тут комнат? Неужели все они такие большие и такие безжизненные? Леваллуа скользнул в соседнее помещение. Через несколько секунд вернулся и покачал головой:

– Никого.

Вдруг оба они застыли затаив дыхание: наверху, прямо над их головами им послышались шаги. Тяжелые, равномерные, как ход маятника. Пять секунд – и снова все стихло.

Бесшумно пробежав по залу, они вышли к лестнице и стали подниматься наверх: Шарко впереди, Леваллуа за ним. Не одолев и одного марша, они почувствовали, что ступают по воде. Вода потихоньку стекала со второго этажа. А на стенах и украшавших стены гобеленах они увидели отпечатки окровавленной руки.

– Рука левая. Боже ты мой, что здесь случилось?

Стараясь не производить ни малейшего шума и прицелившись в стену, комиссар продолжил подъем по лестнице. Сердце стучало уже в висках, он ощущал, что само его тело приготовилось к опасности. Тошнотворная смесь запахов – испражнений, мочи и крови. Края гобеленов оторваны от стены, воды на ступеньках прибывает. Как в ночных кошмарах.

Второй этаж. Они свернули направо и подошли к ванной.

Кран умывальника был отвернут до конца, вода была везде. По полу плавала грязная одежда.

Полицейские двинулись дальше. Все двери были распахнуты, кроме одной – в глубине коридора. А ручка у этой двери – вся в крови. И отпечатки кровавой руки на стене вели именно сюда – никаких сомнений. Зверь укрылся в своей берлоге.

И ждет.

Слегка присев и затаив дыхание, Шарко остановился слева от двери, прислушался, попытался дернуть ручку. Бессмысленно: дверь заперта то ли на ключ, то ли на задвижку. Им не войти.

Комиссар прижался щекой к пистолету, затылком он чувствовал теплое дыхание Жака.

– Полиция! Поговорите с нами?

Молчание. Нет, вроде бы слышно какое-то мяуканье, а может быть, плач. Непонятно даже, кто там: женщина или мужчина. Может быть, Ламбер оставил в живых вторую свою жертву?

Они переглянулись, у обоих в глазах застыл ужас. Шарко предпринял еще одну попытку поговорить по-хорошему:

– Мы могли бы вам помочь, достаточно открыть дверь и сдаться добровольно. С вами есть кто-нибудь?

Молчание.

Шарко еще подождал. Наверное, преступник вооружен, и, скорее всего, ножом или чем-то в этом роде – иначе он бы уже выстрелил. Тишина такая, что слышно, как муха пролетит.

Всё! Больше ждать нельзя, пора переходить к действиям.

– Оставайся тут. Мне не хотелось бы, чтобы беременная женщина осталась вдовой.

– Вот еще! Я иду с тобой.

Комиссар кивнул, полицейские бесшумно передвинулись, чтобы оказаться напротив двери, Леваллуа прицелился в замочную скважину и выстрелил. Еще секунда – и Шарко, вмазав как следует ногой по двери, влетел в комнату, Жак за ним. Оружие у обоих было наготове.

Комната выглядела пустой, но в углу, это Шарко увидел сразу же, стоял человек гигантского роста – ссутулившись и прижав к груди кулаки. Его обведенные фиолетовыми кругами глаза были ярко-желтыми и блестели, будто в лихорадке. Шарко перевел на него дуло.

А колосс, уставившись на Шарко, вдруг принялся щипать себя за щеки. Комиссар стоял расставив ноги, его не смутишь и не запугаешь, Леваллуа тем временем тоже навел на парня пистолет:

– Не вздумай пошевелиться!

Феликс Ламбер был безоружен. Закрыв глаза, он кусал пальцы – до крови, лицо искажала гримаса боли. Губы у него были пересохшие, зубы острые, лицо безумное, вся фигура – словно воплощение зла, какого-то нереального зла.

Внезапно гигант задрожал, открыл глаза и кинулся к окну. Шарко и крикнуть не успел, а убийца уже пробил головой стекло.

И, не издав ни звука, рухнул с десятиметровой высоты.

36

Гаэль Лекупе нажала на «стоп» и чуть дрожащей рукой вынула кассету.

– Сколько лет ее не видела. И всё так же страшно…

Люси понадобилось время, чтобы прийти в себя. Неужели она видела все это на самом деле? Содержание записи было настолько же кошмарным, насколько достоверным: никаких сомнений в том, что объекты съемки и звук настоящие, разного рода шероховатости доказывали, что в фильме нет ни постановочных эффектов, ни комбинированных съемок. И ни малейших следов монтажа. Да, такое случилось где-то в мире сорок с лишним лет назад. Что-то ужасное случилось с обитателями джунглей, и человек, который знал о том, что это ужасное произойдет, пришел туда, чтобы запечатлеть все на пленке. Монстр, садист, он снимал выживших, даже не пытаясь им помочь, спасти их.

Знакомые Тернэ с ипподрома… Авторы «Феникса № 1»…

Может быть, один из них – тот самый убийца, которого разыскивает Люси? А может быть, убийцы они оба?

Люси тяжело вздохнула. С первого же дня расследование этого дела неизменно заводило ее в туман, каждый этап неизменно заканчивался новой тайной, она постоянно оказывалась лицом к лицу с собственным прошлым и была вынуждена тратить все силы на то, чтобы продолжать. Сейчас у нее было ощущение, будто здесь, на этой пленке, рассказано о жестокости мира как такового, будто в этих нескольких минутах видеозаписи сконцентрирован весь ужас, какой только может происходить на свете.

Господи, это же никогда не кончится!

Взяв себя в руки, Люси повернулась к собеседнице:

– Эта туземная деревня вымерла целиком. Можно сделать вывод, что люди там, в джунглях, были поражены каким-то вирусом…

– Похоже, так. Да. Вирусом, как вы сказали, или инфекцией.

Теперь у Люси было одно-единственное желание: разобраться, получить ответы.

– Что вам известно об этом репортаже?

Мадам Лекупе, закусив губу, помолчала, а когда начала говорить, попробовала уклониться от ответа хотя бы частично, рассказать не совсем о том, что так интересовало гостью:

– Представьте себе, что было, когда Стефан вернулся домой! С одной стороны он, обнаруживший, что супруга обшаривала его ящики, с другой я – требующая объяснений по поводу этого гнусного фильма, этих таинственных незнакомцев, с которыми он, по секрету от меня, встречается уже несколько месяцев. В тот день наша совместная жизнь и полетела ко всем чертям. Стефан пропал на несколько дней – пропал вместе со всеми своими секретами, со всеми своими бумагами и кассетами, не сказав мне ни единого слова, ничего не объяснив. А когда вернулся – понятия не имею откуда, – сообщил, что требует развода и отбывает в Реймс.

Рассказчица вздохнула, было видно, что она с трудом справляется с волнением. Даже четверть века спустя воспоминания о тех днях тяготили ее.

– Да, вот так вот все и было – совсем просто и совершенно дико. Он пожертвовал нашим союзом ради… ради чего-то, что помрачило его сознание. Я так и не узнала, почему он так внезапно сорвался из Парижа, почему уехал в Реймс заведовать этим родильным отделением. Я действительно предполагала тогда, что он хочет поставить здесь точку и вернуться к истокам. А может быть – уехать подальше от всей этой грязи, от этих странных типов… или одного из них, того, кто способен был снимать на пленку такие ужасы. И все, что у меня от него осталось, – только эта старая видеокассета.

Люси попробовала задать тот же вопрос немножко иначе:

– А… смогли ли вы разобраться в том, что происходит на этих кадрах? Пробовали ли понять?

– Да, вначале пробовала. Я показала эту кассету одному знакомому антропологу, но выяснилось, что он в жизни не видел ничего подобного. А поскольку тела там в таком состоянии и информации практически никакой, он даже не смог установить, какое это племя. Только по обезьянкам и удалось определить, да и то не совсем точно, место действия. – Гаэль вернула кассету в гнездо, включила видеомагнитофон и прокрутила пленку до крупного плана одной из обезьян. – Это белолицые капуцины, которые водятся только в амазонских лесах, на границе Венесуэлы и Бразилии.

Люси почудилось, что под ногами у нее внезапно разверзлась бездна, а очевидное сразу бросилось в глаза: Амазония… Ведь как раз туда направилась Ева Лутц после Мексики. И туда хотела вернуться. Теперь Люси была убеждена: Ева уезжала из Манауса в джунгли, и уезжала на поиски именно этой деревни, именно этого племени. Потому и расходы ее оказались такими большими – экспедиция на целую неделю…

Между тем Гаэль Лекупе продолжала рассказывать:

– И вот тогда я прекратила всякие поиски ответа. Они причиняли мне боль. Мне хватало переживаний из-за развода, из-за такого внезапного разрыва отношений с мужем, мне хотелось, чтобы все это поскорее осталось позади, хотелось восстановиться, начать новую жизнь. И первое, что я для этого сделала: положила жуткую кассету подальше, на дно чемодана, а чемодан отправила на чердак. В глубине души я попросту отказалась идти дальше и разбираться.

Хозяйка дома, опустив глаза, покачала головой. Внутри этой женщины, такой элегантной, такой благополучной на вид, женщины, у которой, казалось бы, есть всё для того, чтобы чувствовать себя счастливой, двадцать пять лет не заживала кровоточащая рана.

– Не знаю, почему я так никогда и не решилась избавиться от кассеты. Наверное, думала, что когда-нибудь захочу узнать правду. Но этот день так и не наступил. А зачем мне нужна была правда? Все уже осталось в прошлом. Сегодня мне хорошо с Леоном, и это самое главное. – Она протянула черную пластиковую коробочку с кассетой Люси: – Вот вы… вы приехали сюда, вы сможете добиться истины, вы сможете понять, почему все было так, как было. Берите эту проклятую кассету, делайте с ней что угодно, только унесите отсюда, из моего дома. Не хочу больше никогда ни видеть ее, ни слышать о ней.

Люси кивнула и попросила:

– А не можете ли вы, пока я еще здесь, скопировать мне эту кассету на DVD?

– Разумеется!

Наконец они распрощались. Садясь в машину, Люси жестом попрощалась с Леоном, положила кассету рядышком с диском на пассажирское сиденье и отчалила. Голова ее шла кругом.

Поездки, кассета, люди с ипподрома… В какую загадочную и глубоко засекреченную авантюру ввязался Тернэ? Что на самом деле произошло с туземным племенем? Какие ужасы кроются за названием «Феникс»? Каким образом Ева Лутц узнала об этом племени и как туда добралась? Кого она искала? Тех, кто устроил все это? Этих извергов, которые сделали запись и, вполне возможно, сами были виновниками массовой гибели туземцев?

Не доехав нескольких километров до автострады А-1, Люси задумалась. Куда дальше? В Лилль или в Париж? Направо или налево? Семья или расследование? Снова встретиться с Шарко или навсегда забыть о нем? Люси понимала, что, окажись она наедине с комиссаром, может не устоять. А ведь она думала, что никогда уже не будет способна хоть что-то чувствовать к мужчине! Ей казалось: после трагедии ее тело и ее душа – всё в ней умерло, но сегодня те чувства, которые она считала исчезнувшими навеки, проснулись снова и медленно всплывали на поверхность.

Париж направо, Лилль налево… Две конечные точки одной глубокой трещины.

В конце концов она решилась: направо.

Значит, ей снова придется поворачивать вспять во времени, значит, ей снова придется блуждать во мраке, углубляться в него. Одну из ее дочерей убили под солнцем Сабль-д’Олон больше года назад, и она так и не разобралась до конца, почему это случилось.

Но сейчас она знала, что, возможно, все ответы, которых она добивается, ждут ее в амазонских джунглях, за тысячи километров отсюда.

37

Полицейские машины съехались к особняку Ламберов, когда солнце уже начинало клониться к закату.

Фургончик криминалистов, автомобиль фотографа, служебные машины офицеров судебной полиции. К вечеру этого знойного четверга все были на пределе. Каждый из них с понедельника вдоволь насмотрелся кошмаров, каждый надеялся, что они закончились, а, оказывается, ситуация ничуть не улучшилась: два новых трупа и жилище, в котором, похоже, разыгрывалось действо, достойное ужаса Амитивилля.

Шарко, обхватив голову руками, сидел у дерева перед домом. На него опускались тени, опускались и теснились вокруг него, словно желая поглотить. Он молча наблюдал за суетой, напоминавшей какие-то дикие пляски – обычная картина места преступления.

Криминалисты сделали все, что положено, труп Феликса Ламбера накрыли простыней, погрузили в машину судмедэкспертов и увезли. Одновременно с телом его отца. Судя по степени трупного окоченения, расположению и характеру трупных пятен, смерть Бернара Ламбера наступила как минимум сорок восемь часов назад. Двое суток труп отца лежал на полу столовой в луже крови, в комнате работал телевизор, а из крана в ванной на втором этаже текла и текла вода…

О Господь милосердный! Что же такое происходило в голове Феликса Ламбера? Какие демоны побудили юношу совершить подобное?

Шарко вздохнул и встал. Его лихорадило, он чувствовал себя опустошенным, вымотанным до предела этим слишком долгим днем, этим запутанным следствием. Еле волоча ноги, он подошел к Белланже, о чем-то ожесточенно спорившему с Леваллуа у входа в особняк. Чувствовалось, что оба взвинченны, что напряжение между ними возрастает, – еще бы: чем дальше, тем сильнее люди устают, тем больше у них расшатываются нервы. В результате кто-то разводится, кто-то ищет забвения у стойки бара.

Закончив разговор с Леваллуа, Белланже отвел комиссара в сторону, к большому кусту белой гортензии.

– Ну, ты как, отошел? – спросил он.

– Да, немного отошел, просто слишком устал, знаешь. Кофе, который привезли ребята, помог. Правду сказать, я и ел-то не помню когда.

– И не помнишь, когда высыпался! Тебе надо хоть немного отдохнуть, Шарк.

Комиссар кивнул в сторону участка, огороженного лентой с надписью «Национальная полиция», – именно на это место рухнул Феликс Ламбер, несколько минут назад здесь еще лежал его труп.

– Отдых отложим на потом. Вам удалось связаться с их близкими?

– Нет еще. Но мы знаем, что старшая сестра Феликса живет в Париже.

– А мать?

– А вот о матери пока ничего не известно. Никаких следов. Ладно, сейчас поедем.

Белланже вздохнул, было видно, что он подавлен. Шарко понимал его как никто, он сам не так уж давно командовал бригадой и знал: должность эта – хуже не бывает, потому как пинают тебя все кому не лень, что снизу, что сверху.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь?

Шарко посмотрел вверх, на разбитое стекло.

– Что я думаю? Я на секунду встретился глазами с Ламбером-младшим. Как раз перед тем, как он сиганул в окно. И я увидел в его глазах что-то такое, чего раньше не видел никогда: страдание как таковое, без всяких примесей. Он сдирал себе кожу со щек, он писал, не снимая штанов, как животное, что-то точило его изнутри, доводя до безумия, доводя до того, что он отключался от реальности. Прямо какой-то демон зла, который толкал его к жестокости, который заставил его убить ребят-туристов, а потом и родного отца. Не знаю, в чем тут дело, но чем дальше, тем больше убеждаюсь: то, что мы ищем, скрыто в нем, в его организме. Нечто генетическое. И Стефан Тернэ знал, что это такое.

Франк замолчал. Белланже тоже не сразу ответил: он смотрел в пустоту, потирая подбородок.

– В таком случае посмотрим, что скажет вскрытие, – произнес бригадир после затянувшейся паузы.

– А когда оно начнется?

– Ммм… Шене начнет часов в восемь… Начнет с отца, потом перейдет к сыну. Дивный вечерок ему предстоит!

Подошел Леваллуа, кашлянул, комиссару показалось, что тот встревожен, и он спросил:

– Ну, что еще не так?

– Насчет книги Тернэ «Ключ к замку»… Генетические отпечатки привлекли наше внимание к Грегори Царно, последнему из заключенных в списке Евы Лутц. Ну и Робийяр сам позвонил в вивоннскую тюрьму. И угадай…

Шарко почувствовал, что бледнеет. Так, они попались! Белланже, не дожидаясь, пока комиссар что-нибудь скажет, вмешался:

– Ему там сказали, что ты не просто звонил, но во время отгула приезжал поговорить с заключенным. И ты же знаешь Робийяра: он копнул чуть глубже и обнаружил, что в тот же день приезжала еще одна особа. Мать девочек-двойняшек, которых похитил Царно. Ее зовут… – Он достал из кармана бумажку. – Ее зовут Люси Энебель. Знакома тебе такая?

Кровь Шарко застыла в жилах, но он не дрогнул.

– Нет. Я ездил туда, чтобы поговорить с тюремным психиатром об одном из их арестантов, числящемся в списке Евы Лутц. Вот и все.

– И ничего нам не сказал! Меня просто бесит, что ты давным-давно знаешь о самоубийстве Царно в камере и молчишь. Почему? Почему никому – никому! – не рассказал об этих его перевернутых картинах, о приступах ярости и непереносимости лактозы?

– Это детали. Я думал, они не имеют отношения к нашему делу. Лутц действительно приходила к нему, но задавала стандартные вопросы – точно такие же, как другим заключенным в других тюрьмах.

– Детали? Ничего себе детали, если они привели тебя сюда! Ты врал, ты умалчивал о важных вещах, ты придерживал их для себя, как последний эгоист, во вред следствию и коллегам, которые работают с тобой в одной команде. Ты превратил наше расследование в свое личное!

– Неправда. Я хотел поймать убийцу и понять его мотивы, как любой из нас.

Белланже замотал головой:

– Ты выходишь за рамки, ты слишком уж часто выходишь за рамки, Шарко! Ты позволяешь себе проникнуть на территорию, находящуюся в частной собственности, без разрешения, и никого об этом не проинформировав. Ты настолько грубо нарушил правила, что может полететь к чертям вся наша работа. И к тому же ты пробрался в этот дом, разбив окно, а теперь у нас на руках два трупа. Теперь придется как-то оправдывать твои действия.

– Но я не…

– Помолчи, дай мне закончить. Из-за тебя куча неприятностей у Леваллуа, и, вполне возможно, он получит выговор. Версальская бригада выбивается из сил, работает, не зная отдыха ни днем ни ночью, и они вот-вот явятся сюда, чтобы разобраться, с какой радости мы здесь. Какая муха тебя укусила, с чего ты вдруг решил обогнать версальцев?

Белланже, нервничая, бегал взад-вперед перед домом.

– И уж совсем меня добило то, что сообщил Маньян.

Шарко рассвирепел – от одного только упоминания этого подонка ему хотелось блевать.

– Ну и что же он такого сообщил?

– Он просто уложил меня на обе лопатки, рассказав, как ты вел себя на месте преступления, когда убили Фредерика Юро. Как тебе было плевать на все и всех, как ты нарушал правила. Он сказал, что ты тогда нарочно все там истоптал и везде оставил свои отпечатки – только из-за того, что вы друг друга терпеть не можете.

– Маньян просто идиот! И непременно воспользуется ситуацией и постарается меня утопить.

– Ему и стараться не надо. – Бригадир посмотрел Шарко в глаза. – Ты понимаешь, что я не могу сделать вид, что ничего не было?

Комиссар молча направился к дому, но почти уже с порога бросил, не оборачиваясь:

– Потом поговорим, а сейчас надо работать.

Тем не менее обернуться ему пришлось, потому что на плечо легла тяжелая рука.

– Похоже, ты ничего не понял, – заорал Белланже.

Шарко высвободился:

– Ошибаешься, я прекрасно все понял. Но прошу тебя, дай мне еще несколько дней. У меня нюх на это дело, и я знаю наперед все, что может случиться. Позволь мне присутствовать на вскрытии, позволь покопаться в новых направлениях, которые сейчас открываются. Дай мне несколько дней, чтобы я мог разобраться до конца. А потом, обещаю, сделаю все, что скажешь.

Бригадир покачал головой:

– Уже не могу. Знай обо всем этом только ты и я, может, мне бы и удалось спустить все на тормозах, но…

– Опять Маньян?

Николя Белланже кивнул:

– Он. Бертран уже в курсе насчет того, что было здесь, что было в Вивонне, он донесет начальству… он не оставил мне выбора.

В этот момент комиссар увидел Марка Леблона, правую руку Маньяна: тот вдалеке разговаривал с кем-то по телефону, глядя в их сторону. Шарко сжал кулаки:

– И тут его шпионы!

– Что поделаешь? Стало быть, я обязан принять меры – все, какие положено в таких случаях. Я обязан защитить бригаду, да и себя самого. Я не хочу, чтобы из-за тебя досталось всем, и прежде всего – Жаку.

Шарко печально посмотрел на парня, тот стоял неподалеку, сложив руки на груди и опустив глаза. Наверное, тоже опасается за свое будущее, за свою карьеру, которая вот-вот полетит в тартарары.

– Да, конечно. Он – хороший полицейский.

– Знаю… Но и для тебя ничего еще не потеряно. Наверняка, вынося решение, примут в расчет твои заслуги, вспомнят, сколько преступников было задержано благодаря тебе. Всем известно, сколько ты сделал для уголовки за эти годы…

Шарко с нервным смешком пожал плечами:

– Какие годы? Последние пять лет я провел, болтаясь между кабинетом и психушкой, где меня лечили от чертовой шизофрении. Каждую неделю по понедельникам и пятницам мне приходилось являться к психиатру, чтобы тот разобрался, какая гайка слетела в моей голове. А если сейчас я здесь, то только потому, что мне помог большой начальник, который теперь в отставке. Так что никакой поддержки мне ждать не приходится, я погорел окончательно и бесповоротно.

Белланже протянул руку. Шарко вздохнул, достал служебное удостоверение, служебное оружие и отдал все бригадиру. Сердце у него разрывалось. Он смотрел на собеседника, не пытаясь этого скрыть.

– Работа – все, что у меня было. Хорошо бы тебе понять, что сегодня ты похоронил человека заживо.

Сказав это, он у шел по дорожке в парк и ни разу не обернулся.

38

Сначала он подумал, что это сон.

Она была здесь, здесь – на кухне его квартиры.

Люси Энебель.

Он постоял на пороге, бросил взгляд в гостиную: диван, телевизор, кое-что переставлено. В углу – какое-то большое комнатное растение на круглом одноногом столике. Приятно пахнет лимоном. Ошарашенный увиденным Шарко медленно двинулся в кухню. Люси встретила его улыбкой:

– Как тебе, а? Я подумала, что нужно чуть-чуть обновить обстановку… Ну и надо же мне было чем-то заняться, пока я тебя ждала, правда? А то нервы и все такое… Я купила это растение тут неподалеку, ты ведь такие любишь…

Ее, казалось, переполняла энергия, она накрывала на стол, ставила тарелки, доставала приборы, не задумываясь, в каком они ящике, словно у себя дома.

– А еще я подумала, что ты придешь голодный…

Она открыла холодильник и вынула оттуда блюдо с едой, две бутылочки пива.

– Ну и поскольку я не знала точно, в котором часу ты вернешься, приготовила ужин по-японски. Хоть какое-то разнообразие после макарон, которыми набиты твои шкафы – прямо как на складе Армии спасения! Ладно, давай поедим, и за работу.

Шарко смотрел на нее с нежностью, которую больше не удавалось скрыть. Ему хотелось бы говорить тверже, но сил на это уже не хватило.

– За работу? Но… Люси, как ты оказалась здесь? Я думал, ты поехала домой.

Он подошел к окну, выглянул, и Люси разгадала его тревогу.

– Я соврала, – призналась она. – Не хотела, чтобы ты помешал мне сделать то, что я должна была сделать. Иди садись за стол.

Комиссар постоял еще минутку спиной к окну, опустив руки, раздираемый противоречивыми чувствами, потом снял куртку, портупею с пустой кобурой и повесил это все на вешалку. Люси заметила, что кобура пустая.

– А оружие где?

Он посмотрел на нее, закусив губу.

– Они… они тебя уволили? – Сразу все поняв, она бросилась к нему, прижалась к его груди: – Черт, ты же не… Это же все из-за меня!

Шарко вздохнул, погладил ее по спине. Ему стало так хорошо оттого, что Люси с ним, но так горько, чтобы они снова сблизились, лишь пройдя через мрак.

– Нет, ты не виновата. Я сам в последнее время наделал глупостей.

– Не без этого… Они узнали про Вивонн, да?

Он закрыл глаза.

– Им ничего не известно о поездках Лутц, и они не знают, что Тернэ украл мумию кроманьонца.

– Тогда в чем дело? Что тебя тревожит?

Шарко чуть отстранился и потер виски.

– Мой бывший шеф, Бертран Маньян, ходит за мной по пятам с начала расследования и делает всё, чтобы отравить мне жизнь. Наша с тобой встреча в Вивонне, должно быть, насторожила его, а когда этот подонок начнет копать, он узнает о нас всё – и то, что было год назад, тоже. Он обнаружит, что мне известно прошлое Царно, известно, кого он убил. Он узнает нашу историю, и про твоих девочек тоже узнает.

Сердце Люси забилось сильнее.

– Ага, теперь я понимаю, почему ты такой. Это слишком для тебя личное, и ты не хочешь, чтобы они туда лезли. Только, в конце концов, какая разница, знают они или нет?

Комиссар отодвинул стул, плюхнулся на него, откупорил пиво. Пиджак и рубашка после долгого дня были измяты, как тряпки.

– Но… сегодня появились еще два трупа…

Люси вытаращила глаза:

– Еще два трупа? Расскажи!

Он сидел, вздыхая и стараясь сбросить напряжение последних часов, а Люси тем временем открывала суши и баночки с соусом.

– Столько всего произошло, но, если коротко, всё вертится вокруг книжки Тернэ «Ключ к замку». На страницах его книжки спрятаны семь генетических отпечатков. Нас на это навел Даниэль, молодой человек, аутист, который находился на месте преступления. Два отпечатка из семи обнаружились в НАКГО: первый принадлежал… убийце Клары…

Он ожидал, что Люси удивится сильнее, но она сохранила спокойствие и, глотнув пива из горлышка, ждала продолжения:

– А второй?

Шарко рассказал, как они с Жаком вышли на Феликса Ламбера, о встрече с жандармским капитаном Клодом Линьяком, о том, как обходил детские сады, рассказал все, что узнал о непереносимости лактозы. Люси отметила про себя, что он совершенно свободен, больше не зажимается, не старается ничего скрыть. Чем глубже они погружаются во тьму, подумалось ей, тем вернее она открывает в комиссаре человека, которого знала раньше. Раскололся панцирь, и оказалось, что под этим панцирем он совершенно такой, как прежде. Франк рассказал ей о своих предчувствиях, о муке, которую прочел в глазах Феликса Ламбера, об ужасном ощущении, будто у того внутри живет демон зла, который и толкает его на преступления. О том, что точно такое же ощущение было у психиатра Грегори Царно перед тем, как заключенный покончил с собой в камере. Хотя Шарко и не видел в доме Ламберов перевернутых рисунков, он был убежден, что оба убийцы страдали одной и той же непонятной болезнью.

Внимательно его выслушав, Люси сходила в комнату, принесла коричневый конвертик с фотографиями, сделанными в доме Стефана Тернэ, видеокассету и диск с копией записи. Вынув из конверта снимки с изображениями Феникса, плаценты и мумии кроманьонца, она протянула их Франку:

– Теперь моя очередь. И я тоже довольно далеко продвинулась.

Комиссар взял палочками суши, отправил в рот и улыбнулся. Да! Люси видела: ему наконец-то удалось раздвинуть губы в подобии улыбки! Первый раз за все время.

– Интересно, почему все это меня больше даже и не удивляет? – спросил он. – Ты невозможная, Люси, таких не бывает.

– Просто я мать, которая готова на что угодно, лишь бы узнать правду, – сказала она и в свой черед взялась за суши.

А он разглядывал снимки:

– Ну и зачем ты мне это показала? Эту жуткую плаценту?

– Знаешь, откуда у Тернэ генетический отпечаток Царно? Он сам принимал роды у его матери двадцать три года назад. А потом делал новорожденному дикое количество анализов крови, ну и анализы эти послужили ему для того, чтобы получить образчик ДНК. Все оказалось проще простого…

Они ели суши, и теперь уже Люси рассказывала об открытиях, которые ей удалось сделать с утра. О Реймсе, где родился Царно и где работал Тернэ. О визите в родильный дом и встрече с бывшей медсестрой, поговорив с которой она поняла: Тернэ поставил на карту все ради возможности наблюдать мать Царно, Аманду Потье, во время беременности. О необычной, опутанной кровеносными сосудами плаценте Аманды и огоньке в глазах врача во время родов… О первой жене Тернэ, рассказавшей, как странно ее муж вел себя перед разводом, и передавшей ей эту странную видеокассету.

Шарко повертел в руках черную коробочку, мрачно на нее глядя.

– В камине Тернэ нашли остатки сожженных видеокассет. Он хранил их в тайнике под паркетом. Убийца приходил из-за них, и из-за них пытал свою жертву. Увы, извлечь из этих обгорелых кассет ничего не удалось.

– Там, безусловно, были оригиналы. А это копия.

– Ну и что на ней?

– Возможно, ключ ко всему делу. Бывшая жена Тернэ сказала, что на оригинале была приклеена этикетка с надписью «Феникс номер один».

Шарко ткнул пальцем в снимок:

– Феникс… птица, которая сгорает и возрождается из пепла…

– Вот именно. Я немножко порылась в Сети. Не знающая смерти птица. Ее жизнь символизирует цикл умирания и возрождения. Рождается без спаривания, и происходит это так: когда феникс доживает до старости и чувствует, что смерть близка, он устраивает себе гнездо из трав и редких дорогих растений, садится в это гнездо, ждет, пока оно загорится, и вместе с гнездом сам сгорает дотла. После того как феникс сгорит, из пепла появляется новый, в точности такой же, как прежний. Этот миф навел меня на такую мысль об Аманде Потье и Грегори Царно: она умерла, но ребенок, убивший ее, то есть уничтоживший гнездо и родившийся на свет…

Шарко понимал, насколько важные открытия сделала Люси. Она копала в параллельном направлении, может быть действительно движимая материнским инстинктом. Полицейские, в том числе и он сам, шли по следу, ориентируясь на мертвецов, на ауру, которую оставляло после себя на месте преступления каждое убийство, извлекая максимум из материальных улик. Они, так сказать, исследовали пространство, а она – время.

– Похоже, каждая картина из дома Тернэ наделена своим особым смыслом. Сначала был проект «Феникс», затем – плацента Аманды… Остается понять, при чем тут фотография мумии кроманьонца, которая висела рядом с картинами. Возможно, и у нее есть тайное значение, раз она там была. Эти три изображения – словно выставка секретов Тернэ, только кто же мог это понять?

Люси взяла диск:

– Посмотрим?

Они отправились в гостиную, и Люси загрузила видеозапись в компьютер.

– Прежде чем включу, скажу, что дело происходит в Амазонии.

– В Амазонии? Там, куда летала Ева Лутц? Неужели ты выяснила и то, почему ее так тянуло в Бразилию?

– Нет, до конца не выяснила. Но скоро мы это поймем. Видео длится десять минут. Смотри.

Шарко погрузился в патологическую атмосферу записи. Когда в объектив глянули глаза, в которых не было ничего, кроме боли, комиссар, как в свое время Люси, отпрянул от экрана.

Репортаж закончился, комиссар со вздохом встал и пошел на кухню. Взял кассету и, снова усевшись за стол, стал молча рассматривать ее. Но казалось, он смотрит не видя, глаза его будто застыли, уставившись в одну точку. Точку в пустоте. Люси подошла к нему:

– О чем ты думаешь?

Он вздрогнул. Все-таки он еще не полностью владеет собой.

– Нет никакой уверенности ни в чем, Люси. Кроме того, что и здесь действие происходит в Амазонии, и Ева летала туда, никаких связей девушки с этими туземцами не установить. И фильм такой старый: это же шестьдесят шестой год, ты понимаешь? Никакой очевидной связи.

Они принялись молча поедать суши, даже не ощущая вкуса. Но в конце концов Люси так разволновалась, что вскочила и стала ходить взад-вперед по кухне.

– Ну как же никакой, нет, как же никакой-то? Явная же связь! Было бы просто невероятно, если бы оказалось, что два этих элемента не связаны между собой, что это случайное совпадение. У нас есть всё, чтобы продолжать расследование, кроме главного: названия племени.

– Господи, да что оно тебе даст? Куда ты с ним двинешься?

– Оно даст мне возможность понять, почему Лутц хотела туда вернуться, вооружившись после обхода тюрем списком имен и фотографиями. И понять многое другое.

Шарко заметил в блестящих зрачках Люси искорку, которая его ужаснула. Он понимал, что только что вновь – и то не до конца – обретенная подруга способна бросить все и отправиться в эти проклятые джунгли. Надо было удержать ее от этого, надо было сейчас же взять контроль на себя: слишком уж скользкая под ними почва, слишком велика опасность.

– Давай-ка пока оставим кассету в стороне и спокойно пройдемся по всему, что знаем, с самого начала.

Он сходил за бумагой и карандашом. Он почти забыл: час назад его практически выгнали с работы. Расследование продолжалось, и он был просто не в состоянии этому противиться.

– Ну, как там все по порядку, а? Что у нас точно есть? Нам нужна точка, вокруг которой вращается все расследование.

– Точка? Тернэ, конечно.

– Да, Тернэ. Сосредоточимся на нем. Попробуем восстановить его передвижения, чтобы яснее видеть цели и установить связь и с твоими, и с моими находками. Наверняка найдутся детали, которые высветят нам все остальное. Ты работала с его личностью и его прошлым, так что тебе начинать.

Люси была словно наэлектризована. Она начала говорить, а Шарко – записывать.

– У меня ощущение, что начало наша история берет в восемьдесят четвертом году: это год первой встречи Тернэ с незнакомцами на ипподроме. Наверняка один из таинственных незнакомцев – автор видеозаписи на кассете… а может быть, снимали они оба. Это точно. И нет никаких сомнений в том, что именно их двоих нам и надо отыскать. Думаю, они ровесники или почти ровесники самого Тернэ, потому что в шестьдесят шестом году уже существовали на этом свете и действовали. Один из них или оба сразу наши люди.

– Только поспокойнее, ладно? Постарайся не делать чересчур поспешных выводов, лучше продолжай. Пожалуйста.

– Хорошо. Значит, восемьдесят четвертый и восемьдесят пятый годы… Встречи нашей троицы продолжаются, Тернэ замыкается в себе, становится скрытным и загадочным. Люди с ипподрома, одну за другой, передают Тернэ кассеты. Та, копия которой у нас, «Феникс номер один», была первой.

– Зачем они передают Тернэ кассеты?

– Чтобы познакомить его со своими открытиями? Чтобы поставить его в известность о том, что есть некий… некая программа научных исследований? Какой-то чудовищный проект, в котором и он мог бы принять участие? «Феникс номер один» стал как… как бы предисловием… Из него должно было родиться что-то еще.

– А как эти трое познакомились?

Люси ответила, ни на секунду не задумавшись:

– Ну, это-то ясно. Тернэ был известным врачом, известным ученым, потому они к нему и пришли.

– Ага, очень вероятно. Давай дальше.

– Год восемьдесят шестой. Развод, переезд Тернэ в Реймс. Там он немедленно выходит на беременную женщину по имени Аманда Потье и становится ее лечащим врачом. Январь восемьдесят седьмого. Он принимает у Аманды роды, на свет появляется Грегори Царно, а сама Аманда умирает. Плацента Аманды не похожа на обычную для страдающих преэклампсией женщин: слишком много кровеносных сосудов, плацента буквально опутана сосудами. Тернэ берет у ребенка кровь на анализ. В крови скрывается ДНК, а в ДНК скрывается какая-то тайна. Феникс?

– Минутку-минутку… Хм, а что? Может, и так.

– Девяностый год. Тернэ возвращается в Париж, устраивается работать в Нейи. А дальше я почти ничего не знаю.

– Тем, что дальше, занимаются ребята из уголовки. Встречаются с коллегами Тернэ, с его друзьями, знакомыми. Увы, никакой информации об этом у нас нет, да и не будет.

– Ладно, пока не сильно-то она нам и нужна. Поехали дальше.

Шарко кивнул и приступил к отчету:

– Теперь – что у меня? Две тысячи шестой – год публикации книги «Ключ к замку». Написать эту книгу Тернэ помогает молодой аутист, и, между прочим, там нет о нем даже упоминания. Тернэ упрятывает в своей книге семь генетических профилей. Царно, Ламбер и еще пятеро, которые, по-видимому, должны обладать теми же, что и эти двое, характеристиками. – Комиссар несколько секунд помолчал, потом добавил: – Все семеро наверняка высокие, крепкие, совсем молодые. Все левши, и у всех непереносимость лактозы. Все, думаю, временами впадают в ярость, проявляют невероятную жестокость. Если Тернэ не принимал всех как акушер, то должен был, по крайней мере, знать их с детства. Как ты считаешь, почему у семи разных людей могут быть такие похожие качества?

– Манипуляции с генетикой? – предположила Люси. – Семерых будущих матерей чем-то, неизвестно чем, «лечили» во время беременности так, что им самим не было об этом известно? Аманда Потье и Тернэ были близкими друзьями. Он наблюдал ее как врач, она была одинокой и разочарованной в жизни, и он запросто мог пичкать ее, чем только пожелает. Ну и почему бы ему не поступать так же с другими беременными? Ему самому или еще какому-то врачу… Из тех, с кем Тернэ встречался на конференциях, посвященных преэклампсии, или работая над докладами. Или, например, из тех, кто, как и он, увлекался евгеникой? Мы же знаем, что он проповедовал свои идеи везде, где только мог. И адепты этого учения вполне могли сгруппироваться, образовать нечто вроде секты.

Шарко снова кивнул:

– За исключением секты, все вроде срастается.

– Угу. Когда вот так вот сравниваешь пересекающиеся линии расследования, сразу видно, что это работает, можно подвести кое-какие итоги. Возможно, Тернэ и не принимал всех семерых, но в любом случае он был знаком с их матерями. Он или те два типа, которые знали ровно столько же, сколько он сам. Или больше.

Шарко согласился: опять все срослось.

– Еще что-нибудь есть?

– Есть. И не такая уж незначительная подробность. Год две тысячи десятый. Кража кроманьонца и расшифровки его генома в Лионе.

Комиссар снова взял в руки снимки. Потом два отложил и стал вглядываться в тот, на котором был изображен доисторический человек, лежащий на столе.

– Верно. Каков истинный мотив этой кражи? Мы пока над этим основательно не думали…

– Интересно, когда мы могли об этом подумать? А кроме того, нам раньше не с чем было этот факт сопоставить. А сейчас как раз и настало время, тем более что нас посетило вдохновение.

Люси достала фотографии, сделанные в Лионе, в Европейском институте функциональной геномики, положила их на стол рядом с фотографией мумии в рамке.

– Вот, смотри, как было совершено преступление тридцать тысяч лет назад: кроманьонец-левша, возрастом наверняка от двадцати до тридцати лет, убил троих неандертальцев ударами гарпуна. Тернэ украл кроманьонца, потом сфотографировал его и вывесил у себя в «музее».

Шарко внимательно всматривался в фотографии, то в одну, то в другую.

– Я все думаю, а куда же он саму мумию-то дел?

– А скажи, тебе ничего не напоминает эта сцена доисторического преступления? – спросила Люси.

– Почти в точности – то, что я видел сегодня у Ламберов.

– И то, что Царно сделал с Кларой год назад.

Комиссар помолчал, размышляя, потом сказал, как бы ставя точку:

– Такая же необъяснимая ярость. И жестокость в чистом виде. Они будто с цепи срываются.

Люси согласилась.

– А еще понятно, что в ту пору никакого Тернэ там и близко не было и он не принимал родов у матери кроманьонца.

Они обменялись улыбками, и Люси продолжила:

– Вернемся в наше время и подумаем о семи генетических профилях из книги Тернэ. По какой-то причине, нам пока неизвестной, Тернэ в восьмидесятых годах занимался группой детей, имевших некоторые общие генетические характеристики, в том числе – пресловутую непереносимость лактозы. Кроме того, сейчас уже ясно, что все дети должны были отличаться предрасположенностью к насилию и стать убийцами, когда вырастут. В то время ученый интересовался составом их крови и их ДНК, видимо пытаясь найти там нечто особенное.

Шарко проглотил суши с семгой.

– Мифический ген жестокости?

– Нам уже известно, что его не существует.

– Это нам сегодня известно. А Тернэ в восьмидесятых вполне мог верить, что ген жестокости существует. Да и вспомни: когда заходит речь об этих людях, всякий раз говорится о практически внезапных, необъяснимых и ничем не оправданных вспышках ярости. Логично возникает вопрос о гене жестокости, разве нет?

Люси несколько секунд молча смотрела на комиссара.

– М-да, честно говоря, теперь уже не знаю, что на это ответить, – вздохнула она наконец. – Но давай все-таки буду рассуждать дальше, ладно? Представь себе, как доктор услышал о том, что на леднике обнаружили пещеру, услышал – или прочел – об убийстве, совершенном тридцать тысяч лет назад. Представь себе, как, узнав об этом, он прикинул: а вдруг то, что я искал, или диагностировал, или сам спровоцировал у семерых детей, так вот – что, если это самое присутствует в генах кроманьонца, который жил в доисторические времена? Если это было дано кроманьонцу от природы? Дальше – опять-таки возможно – он по приказу людей с ипподрома или по собственной воле вступает в контакт с ученым из лионского центра, дает время специалистам описать геном кроманьонца и в подходящий момент организует кражу всего вместе, не оставляя следов! – Люси подняла вверх указательный палец, глаза ее блестели. – А теперь представь себе, насколько важен этот геном для Тернэ. До сих пор у него были только сходные в чем-то генетические профили семерых детей, а теперь он обладает полным описанием молекулы ДНК их предка, жившего много тысяч лет назад. Предка, который убил целую семью и который отлично вписывается в рамки темы его, Тернэ, основной работы.

– То есть ты хочешь сказать, что у кроманьонца генетический профиль как у тех детей?

– Ну да! Для Тернэ это открытие неимоверной важности, фундаментальное открытие, вполне вероятно – главное открытие в его жизни.

– Ты куда клонишь, не пойму…

Люси смотрела на фотографию кроманьонца, заключенную в рамку.

– Наш акушер-гинеколог был человеком прямо-таки параноидально предусмотрительным. Он всегда тщательно охранял свои открытия, но… оставлял при этом сигналы внешнему миру. Как будто играл с миром: тут тебе и генетический код, упрятанный в книгу, и картины на стене, тут тебе и кассеты, которые он держал под замком в металлическом шкафу запертого кабинета.

– А потом положил кассеты в тайник, сделанный под почти новеньким паркетом.

– Точно! Ну и скажи теперь: разве не похоже, что он таким же образом где-то припрятал информацию о геноме кроманьонца? А сведения о том, где припрятал, зашифровал.

– И именно поэтому убийца изъял все источники, способные содержать эту информацию, какие смог найти в его доме.

Люси покачала головой:

– Нет-нет. Тернэ не мог довольствоваться обычными способами защиты информации в компьютере, это было бы слишком очевидно, это было бы слишком легко разгадать. Люди всегда боятся, что пираты доберутся до их открытий, и действительно, никогда нельзя быть уверенным, что такого не случится, прими хоть все известные на сегодня меры предосторожности. К тому же компьютер может сломаться, иногда жесткие диски выходят из строя без всякой на то причины. Нет, Тернэ был чересчур хитрым, чтобы просто запаролить информацию в компьютере. И чересчур экстравагантным.

– Ты думаешь, дело в третьей картине? В фотографии кроманьонца?

– Угадал. Но мы не поймем, что там, в этой фотографии, не поняв логики его поступков…

Шарко напряженно думал. А потом вдруг щелкнул пальцами:

– Черт побери, да конечно же! Ключ и замок!

Люси нахмурилась:

– Какой ключ и какой замок? Что ты имеешь в виду?

– Кажется, я нашел! Ты готова к налету на Париж?

Люси караулила на углу – не дай бог, их застигнут врасплох, а Шарко, сняв безо всякого труда печати с двери Тернэ, вошел в дом, мигом взлетел на второй этаж, затянутыми в хирургические перчатки руками снял со стены библиотеки рамку с фотографией мумии кроманьонца, вынул снимок из рамки, скатал, и не прошло и двух минут – снова был на улице Дарвина.

Теперь их путь лежал в XIV округ.

На этот раз Даниэль Мюлье был в тренировочном костюме, но казалось, он не двинулся с места с тех пор, как Шарко видел его несколько дней назад. Та же карандашница с десятком совершенно одинаковых авторучек, тот же включенный компьютер, та же раскрытая на столе книга – том 342. Шарко предупредил Люси о том, что она может испытать шок, увидев странную комнату, где целая человеческая жизнь измерялась километрами бумаги, и сейчас, стоя на пороге, она молча озиралась, пока Венсан Одебер, оставив Шарко у входа, приближался к юноше.

Оказавшись в поле зрения аутиста, директор интерната что-то сказал Даниэлю, чтобы привлечь его внимание, потом положил перед ним снимок и несколько чистых листов бумаги. Даниэль оторвался от своей бессмысленной работы, довольно неуклюже потянулся за фотографией, взял ее в руки и стал пристально всматриваться. Потом – не поднимая глаз и так медленно, словно происходящее следовало некой несокрушимой логике, отложил снимок, поменял авторучку на другую, с красными чернилами, и начал писать на верхнем листе бумаги одну серию букв за другой.

Одебер почесал подбородок и на цыпочках отошел к посетителям:

– Просто не могу поверить – сработало! Фотография сработала как выключатель! То есть Стефан Тернэ использовал Даниэля в качестве…

– В качестве живой памяти, – закончил за него фразу Шарко. – Никому не известный аутист, содержащийся в специализированном интернате… Ключ, которым открывается замок.

Потом они молча стояли у двери и смотрели, как Даниэль пишет. Аутист сидел, склонившись к столу, и заполнял белые листы красными строчками с какой-то бешеной скоростью. Полчаса спустя он разогнулся, отодвинул в сторону готовую работу вместе с фотографией и – без передышки – вернулся к своей книге номер 342.

Директор интерната взял у него со стола запись и передал Шарко.

– Это последовательность оснований в ДНК мумии с фотографии, и эта мумия, должен сказать, замечательно сохранилась… То есть, скорее всего, перед нами генетический код первобытного человека, так? – спросил он шепотом.

– Похоже, – ответил Шарко. – А сам код вы могли бы прочесть?

– Ну что вы, конечно нет! Вижу, что эта последовательность букв не напоминает ни один из известных мне генетических отпечатков, не более того. Но я ведь недостаточно подкован, чтобы разобраться, в чем тут дело. Вам надо спросить у генетиков.

Люси, в свою очередь, всмотрелась в ряды букв.

– А может быть, это и есть тот самый код, который мы ищем? Ключ ко всей нашей истории?

Бывшие полицейские поблагодарили Одебера, мужчины вышли, Люси, чуть задержавшись в комнате аутиста, шепнула: «Спасибо, Даниэль!», – догнала Шарко, и директор интерната проводил их к выходу.

На стоянке комиссар еще раз всмотрелся в ряды букв, и вид у него при этом был встревоженный.

– Мы немножко погорячились, Люси, тебе не кажется? Ну вот, у нас есть данные, а дальше? Что нам с ними делать? У нас же нет больше доступа к делу…

– Из-за того, что тебя выгнали? Подумаешь! Да нет, я понимаю, что тебе тяжело, я не это хотела сказать, а то… то, что твоя отставка не помешает нам двигаться вперед. Мы можем продолжать и без них. У нас есть эта последовательность оснований в ДНК, у нас есть кассета со съемками в Амазонии, и завтра утром мы передадим все это специалистам. Последовательность – генетику, кассету – антропологу.

– Послушай, Люси, но…

– Что за пораженческие настроения, Франк! У нас, слава богу, есть чем заняться. Феликс Ламбер и его отец мертвы, но ведь другие члены их семьи живы. Поговорим с его матерью о том, как протекала у нее беременность, узнаем, где и как она рожала, в каком родильном доме. Таким образом мы узнаем, были ли у нее какие-то проблемы до рождения Феликса и, если были, лечилась ли она и у кого. И если что-либо окажется подозрительным, возьмем это на заметку. А если и эта женщина пересекалась с Тернэ… ну, сам понимаешь! Или другой вариант: она выведет нас на кого-то из людей с ипподрома. Будем копать и наверняка что-нибудь накопаем. Не волнуйся, выкрутимся. – Она вгляделась в страницы с красными строчками, и тон у нее изменился. – А еще мне надо понять, что кроется за этой птицей феникс. И тут я пойду настолько далеко, насколько смогу, с тобой или без тебя.

– Ты хочешь сказать, что готова рискнуть жизнью и отправиться в джунгли? Просто чтобы получить ответ?

– Не просто чтобы получить ответ. Чтобы завершить траур по моей дочери.

Комиссар тяжело вздохнул:

– Ладно, поехали домой. Ты доешь суши и наберешься сил. Тебе они понадобятся.

Люси наградила его широкой улыбкой:

– Значит, договорились? Значит, ты со мной?

– Нечему тут улыбаться, Люси. Нет ничего веселого в том, что мы собираемся делать, как нет ничего веселого в том, что мы рискуем обнаружить в результате наших действий. Люди погибают… – Он взглянул на часы. – Поехали наконец. Сначала домой, чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть, а в десять – снова в дорогу.

– В десять вечера? Куда это мы можем поехать так поздно?

– Поискать ответов в Институте судебной медицины.

39

Парижский квартал у набережной Рапе мирно спал, только на некоторых баржах еще светились желтым окна да оранжевые блики плясали на черной воде, пропадали и появлялись снова в вечном движении. Пятая линия метро доставляла сюда редких в это время пассажиров, которые разбредались по домам, принимала других – тех, что спешили на свидание с ночным Парижем.

В половине одиннадцатого из подъезда Института судебной медицины вышли Жак Леваллуа, Николя Белланже и человек в форме жандарма. Шарко поставил машину метрах в пятидесяти от здания института, и им с Люси было отлично видно всё, вплоть до красных огоньков на концах сигарет, плавающих в воздухе, как светлячки.

– С ними жандарм из версальской бригады, – прошептал комиссар. – Именно эта бригада расследует убийство в Фонтенбло, именно у нее мы пытаемся выбить почву из-под ног. Жаркое будет дело!

Трое мужчин, стоя у подъезда и все время зевая, поговорили минут пять при свете фонарей, причем наблюдателям показалось, что они сильно нервничают. Докурив, они разошлись по машинам. Когда их машины проезжали мимо, Шарко и Люси пригнулись, переглянувшись с видом заговорщиков, словно подростки, сбежавшие с уроков.

– Господи, чего только ради тебя не приходится делать, – усмехнулся комиссар. – С тобой у меня появляется ощущение, будто я проживаю вторую молодость!

Люси не ответила, она возилась с мобильником, и вид у нее был озабоченный. Час назад она звонила в Лилль, но Жюльетта уже спала, а мать, разъяренная ее долгим отсутствием, едва не бросила трубку.

Они подождали еще немного, потом вылезли из машины и двинулись в темноте к подъезду. В сумке, висевшей на плече Шарко, лежали три листка бумаги, исписанные красными чернилами.

И вот перед ними возник институт – чудовищный Моби Дик, поглотивший все трупы в радиусе десяти километров. Его входная дверь напоминала пасть, готовую проглотить любого входящего и отправить в желудок, уже полный покойниками разного рода – жертвами несчастных случаев, самоубийцами, убитыми…

Люси вдруг остановилась. Наверное, именно здесь и теперь ей предстоит избавиться от призраков, населяющих ее голову, изжить материнские страдания. Она продолжила путь.

– Пришли?

– Держись рядом и молчи.

Они переступили порог, и сразу ощутили холод. Толстые кирпичные стены не пропускали сюда ничего, особенно – надежду. Шарко вздохнул с облегчением, увидев ночного дежурного, с которым был хорошо знаком: слава богу, не надо будет показывать это дурацкое фальшивое удостоверение, которое Люси сфабриковала за несколько минут.

– Добрый вечер, – безразличным тоном поздоровался он с дежурным. – В какой прозекторской двойная аутопсия, не напомните?

Дежурный посмотрел на Люси, но не стал задавать вопросов, просто кивнул в направлении коридора:

– Во второй.

– Спасибо.

Бывшие полицейские шли по скупо освещенным, населенным тенями коридорам. Здание института было огромным, пути, казалось, не будет конца. Поскрипывали подошвы, попахивало гниющей плотью и нашатырем. В этой ночной прогулке было нечто глубоко драматическое. Когда Люси увидела за окошечком в очередной двери квадратик желтого света, ей почудилось, будто ее уносит черным водоворотом в прошлое, туда, где год назад она, высадившись ночью вместе с полицейскими из их служебной машины, увидела вот такой же желтый мерцающий квадратик на втором этаже дома Царно. Люси будто наяву видела, как она рвется к дому, дверь которого взламывают мужчины. Она вспомнила, что в комнате пахло серой, словно там беспрерывно чиркали спичками. А вот и Царно – его успели уложить на пол полицейские, пока она, задыхаясь, мчалась вверх по лестнице, сопровождаемая криками и…

Вдруг в ушах ее прогремел знакомый голос, и она почувствовала шлепки по щекам:

– Эй, Люси! Люси, что с тобой, очнись!

Она покачала головой, поняв, что привалилась к стене коридора, закрыв лицо руками.

– Про… прости, Франк… у меня что-то странное с головой… я видела, как бегу по лестнице в доме Царно, чтобы найти там, наверху, Жюльетту…

Шарко молча смотрел на нее, ожидая продолжения.

– Странно вот что… странно, что я совсем не помню, как вошла в его дом…

– А все остальное помнишь? Расскажи подробно.

Глаза ее затуманились.

– Я приехала со второй бригадой, когда первая была уже в доме. Мне велели оставаться внизу, меня не пускали внутрь. Это были самые долгие секунды в моей жизни. Потом один из полицейских спустился, он показался на пороге дома с Жюльеттой на руках… Поставил ее на землю, и она бросилась ко мне, и она плакала… – Люси стиснула виски, закрыла глаза. – Нет, это правда очень, очень странно… Мне… мне кажется, будто я жила одновременно в двух разных реальностях… Это было странно, и это было так мучительно…

Шарко осторожно взял ее за запястье:

– Пойдем. Я провожу тебя в машину.

Она вырвала руку:

– Нет-нет, пойдем дальше. Позволь мне быть с тобой.

– Зачем тебе так себя мучить? Ты ужасно побледнела. Я пойду туда один, а потом всё подробно тебе расскажу.

– Нет! Нет! Пожалуйста, Франк!

Шарко уступил: попробуй не уступить, если она так настроена. Он выпустил руку Люси. Он знал, что она не сойдет с пути, даже когда кончатся силы, даже когда страдания невозможно будет терпеть, она способна отправиться и на край света, лишь бы добиться правды. Единственное, что он мог в данных обстоятельствах, – это немножко обогнать ее и войти в прозекторскую первым. Так он и сделал.

Поль Шене стоял между двумя пустыми столами с ведром воды в руках, поливая этой водой пол. Другой судмедэксперт – комиссар уже видел его пару раз – наклеивал этикетки на пробирки и банки с образцами. Тем же безразличным тоном, каким разговаривал с дежурным, Шарко устало бросил: «Привет». Удивленный его появлением Шене отставил ведро, глянул на часы.

– Франк? Твой шеф сказал, что не смог тебе дозвониться сегодня вечером, ты все время был недоступен. – Судмедэксперт посмотрел на Люси: – Слушай, с девушкой можно пойти в более романтичное место! Мадемуазель, вы, кажется, неважно себя чувствуете…

Люси как в лихорадке подошла и протянула руку:

– Нет, спасибо, все в порядке. Я…

– Это моя приятельница и коллега из Лилля, – оборвал ее Шарко.

– Коллега из Лилля? – Он усмехнулся. – Моя первая жена была родом из Лилля, и я хорошо знаю этот город.

Нельзя было дать Люси возможность ответить, и Шарко немедленно сменил тему:

– Расскажи-ка мне, хотя бы в общих чертах, что показало вскрытие Ламбера.

– А почему бы тебе не спросить у ребят? Они только что ушли отсюда.

Шарко сообразил, что Белланже предпочел не говорить о том, что отстранил его от следствия, практически уволил.

– Ищи-свищи, – ответил он. – Они уже разбежались по домам, к женам и детям, а мне еще работать сегодня ночью. Это займет у тебя всего несколько минут, Поль, ты умеешь выделить главное. А мне как раз главное и важно.

Шене повернулся к коллеге:

– Схожу в морг и вернусь. – Не снимая запятнанного кровью халата, он сделал несколько шагов и добавил: – Заодно и это отнесу, – и взял в руки банку с желтоватой полупрозрачной жидкостью.

Шарко прищурился, ему показалось, что в банке – нечто, напоминающее человеческий мозг.

Они пошли вслед за доктором Шене по коридору. Поднимаясь по лестнице, Поль шепнул прямо в ухо Шарко:

– Я могу рассказывать при ней?

Шарко дружески положил ему руку на плечо:

– Поль, тебе придется кое-что для меня сделать. Главное: никому не проговорись, что мы были здесь, у тебя. Потому что я нарушил правила: на самом деле я уже не веду этого расследования, просто не хотел говорить об этом при твоем коллеге.

Судмедэксперт нахмурился:

– В таком случае ты ставишь меня в очень трудное положение. Знаешь же, что следственные материалы до поры до времени секретны, и…

– Знаю, разумеется. Но если тебя вдруг спросят, скажешь, что я тебе соврал. А я подтвержу.

Поль помолчал, потом кивнул:

– Ладно.

Больше он не задавал вопросов, все трое знали, что так лучше. Наконец они добрались до подвала. Шене нажал на выключатель, загорелись, потрескивая и разливая вокруг себя тусклый свет, люминесцентные лампы. Окон здесь не было, а были сотни стоявших вертикально и горизонтально металлических ящиков. Настоящая трупотека… В углу – мешки с одеждой и обувью, которые, вероятно, скоро отправят в печь для сжигания отходов. Люси отошла в угол и, стоя там, в сторонке, принялась растирать себе плечи. Ей было холодно.

Судмедэксперт поставил банку на стол у стены, подошел к одному из ящиков и потянул на себя крышку. Показался труп с синеватой, мягкой на вид, словно латексной, кожей, выступающие вены, казалось, сейчас прорвут ее. Все разрезы, сделанные от шеи до лобка, были тщательно зашиты: если семья потребует останки, труп должен выглядеть презентабельно. Шарко подошел поближе, встал совсем рядом с рельсами, по которым Поль выдвинул ящик. Запах разлагающейся плоти был сильным, но пока еще терпимым. Шене стал объяснять, указывая пальцем на разные части тела:

– Отца неоднократно ударили кочергой. То же орудие было использовано для того, чтобы разодрать ему все жизненно важные органы. Сломано несколько ребер, убийца продемонстрировал совершенно необычайную силу. Он действовал с удивительной жестокостью и очень быстро: всё было кончено за считаные секунды. Более точные детали, в частности касающиеся размещения ран, будут в протоколе, который я завтра отправлю твоему шефу. Если тебе надо его прочесть, придется как-то выкручиваться, потому что ни единой копии я сделать не могу, и ни одна копия не должна выйти из этих стен. Прости!

Шарко еще немножко посмотрел на искромсанное тело, потом покачал головой:

– Обойдусь. Теперь о сыне. Он-то, собственно, меня и интересует.

Шене вернул ящик на место и вытянул другой, рядом. Лицо у Феликса Ламбера было в прескверном состоянии, но кожа еще не посинела, оставалась желтоватой, а могучее тело заполняло всю внутренность ящика, как глыба льда.

– Как они похожи, – заметил Шарко. – Один и тот же нос, да и овал лица тот же…

– А что ты хочешь: кровные родственники, отец и сын, тут уж никаких сомнений. Причина смерти – перелом шейных позвонков. Здесь тоже смерть была мгновенной, вне всякого сомнения.

– Это точно: он выбросился из окна у меня на глазах.

– Тем не менее, даже когда причины смерти совершенно очевидны, мы обязаны провести вскрытие по полной форме: от А до Я. И должен сказать, иногда нас ждут сюрпризы, вот как здесь.

– Что ты имеешь в виду?

Шене указал на череп трупа. Скальп был водворен на место, но можно было разглядеть ровную красную черту, оставленную хирургической пилой.

– Когда я вскрыл череп, то сразу увидел, что мозг деградировал до последней степени, просто что-то невероятное. Он совершенно как губка, весь в мелких дырочках. Никогда в жизни не видел ничего подобного. – Судмедэксперт сходил за банкой. – Вот поглядите…

Заметить разрушения было очень легко: вся верхняя часть мозга и впрямь была в меленькую дырочку – так, будто тут поработали сотни крошечных грызунов. Действительно – ни дать ни взять губка!

– Что ж это такое? – спросила Люси, не скрывая тревоги.

– Похоже на инфекцию, которая медленно разрушала ткани мозга до тех пор, пока не привела их в такое вот состояние. Я сделал срезы другой части мозга, левого полушария, и тщательно исследовал их, думаю, что первые изменения в нем начались несколько месяцев тому назад… если не несколько лет. Повторяю: к такой картине привело медленное воздействие. У больных, страдавших синдромом Крейтцфельда – Якоба, более известного как синдром коровьего бешенства, наблюдалось примерно такое же превращение мозга в губку. Но в нашем случае я не смог выявить ни одной из известных мне инфекций. Все остальные органы ни в малейшей степени не затронуты.

Они стояли и молчали, Люси, сжав губы, смотрела на два распростертых перед ней тела и думала о Грегори Царно, который умер, разорвав себе глотку. А его мозг тоже был похож на губку?

– Вы считаете, что Феликс Ламбер мог убить двух туристов и своего отца из-за… из-за этой штуки?

– Да, связь мне кажется очевидной. Особенно сильно деградировали как раз те отделы мозга, которые отвечают за эмоции. Я бы даже сказал: эти отделы были оккупированы неизвестным захватчиком. И оккупация продолжалась в течение довольно долгого времени.

Люси подула на руки, чтобы согреть их. Открытие, сделанное судмедэкспертом, безусловно, ставило под сомнение виновность Грегори Царно: если его мозг был поражен тем же заболеванием, что у Ламбера, это могло побуждать его к действиям, идущим вразрез с его собственной волей, происходившим независимо от сознания. В голове Люси роились вопросы. Каким образом Феликс Ламбер подцепил «эту штуку»? Не она ли, «штука», больше всего и привлекала Стефана Тернэ? Но тогда при чем тут плацента и роды, почему акушер-гинеколог интересовался Царно задолго до того, как тот появился на свет? Могло ли «лечение» – допустим, какие-то препараты, введенные матери до или во время беременности, – спровоцировать такой ужас у сына? И какое, черт возьми, отношение все это вместе имеет к амазонским джунглям?

Судмедэксперт тем временем продолжал объяснять:

– Те отделы мозга, которые отвечают за эмоции, работая нормально, используют содержащийся в нейронах серотонин, нейромедиатор центральной нервной системы, который одновременно подавляет агрессивность. При дефиците серотонина человек как бы возвращается в свое первобытное состояние, и все его основные потребности сводятся отныне только к тому…

– …Чтобы обеспечить себе выживание, – поторопился закончить за друга Шарко.

Поль кивнул.

– Странно, что ты сейчас это сказал, и странно, что сегодня вечером мы говорили о непереносимости лактозы. То и другое имеет отношение прежде всего к эволюции, то и другое напомнило мне кое-что, с чем я столкнулся, еще учась на медицинском.

– Расскажи!

– Может, не надо? Как-то это глупо, даже смешно… Я не говорил об этом вашим коллегам, и я…

– Нет, пожалуйста, мы хотим, чтобы ты всё нам рассказал!

Доктор несколько секунд поколебался, но потом заговорил снова:

– Если уж совсем откровенно, то, увидев мозг этого молодого человека, я подумал: а как этот человек вообще мог жить? Как он мог есть, пить, спать? Одна пятая мозга Ламбера находилась в жутком состоянии, и с точки зрения неврологии вообще непонятно, почему он сразу не умер. Любой специалист-невролог в обморок бы упал, увидев такое! Но тут я вспомнил о Финеасе Гейдже, строителе, который жил в позапрошлом веке в США, в штате Вермонт. То, что с ним случилось, описано во всех учебниках неврологии. Во время взрыва, произошедшего в тысяча восемьсот сорок восьмом году при прокладке железной дороги, в голову Гейджа сверху воткнулся железный прут. Прут этот прошел через мозг, и кончик его вышел из левого глаза. Лобные доли были в значительной степени разрушены, но раненый чудесным образом выжил и даже быстро выздоровел. Вот только некоторое время спустя близкие заметили, что у него резко поменялся характер: их до того порядочный, благожелательный, прямой Финеас стал холодным, бесчувственным, порой – грубым и агрессивным, темперамент его превратился в холерический. Но ни способности мыслить, ни способности к выживанию он не потерял! – Шене оперся о стол. – Ну и сегодня предполагают, что металлический прут повредил только лимбическую систему мозга Гейджа, в частности миндалевидную железу, не затронув другие зоны, и примечательно, что рептильный мозг остался у него полностью неприкосновенным.

– Рептильный мозг, лимбическая система… Будто по-китайски говоришь! Объясни, пожалуйста.

– Теория о триединстве человеческого мозга была в целом поддержана ученым миром. Основана эта теория вот на чем: в течение тысячелетий эволюция человеческого мозга прошла три фазы, и, соответственно, три структуры последовательно накладывались одна на другую, словно слои крема в торте… Нет, пожалуй, точнее сказать: они как бы «надевались» одна на другую, словно русские матрешки! И все это для того, чтобы образовался наш сегодняшний большой, умный, высокопроизводительный, в общем – совершенный мозг. Кстати, эта же теория заодно объясняет и увеличение объема мозга у первых приматов. Первый, самый древний и имеющийся в наличии у всех живых существ, и есть тот самый рептильный. Этот «мозг рептилии» находится у нас глубже всего, он лучше всего защищен, и его труднее всего травмировать. И именно он отвечает за выполнение простейших базовых функций: за дыхание, питание, сон, циркуляцию крови, размножение, словом, за те функции, которые обеспечивают организму выживание. Одновременно рептильный мозг несет ответственность за некоторые простейшие реакции, влияющие на поведение, – ненависть, страх, жестокость. Причем все эти функции сохраняются даже тогда, когда сознание отключено, например во сне или под наркозом. Следующий «слой», лимбическая система, встречается у всех млекопитающих. Лимбическая система участвует в регуляции функций внутренних органов, управляет памятью, но в первую очередь – эмоциями, за что ее даже называют иногда эмоциональным мозгом. Верхний «слой», третья часть триады, сформировавшаяся, если иметь в виду эволюцию, сравнительно недавно, – это неокортекс, кора больших полушарий, которая отвечает за высшую нервную деятельность, определяет наше сознание, наши интеллектуальные возможности. В ее ведении язык, искусство, культура. Здесь возникают мысли, здесь принимаются решения, здесь формируется наше «я»…

Озадаченный Шарко снова внимательно всмотрелся в больной мозг. Здесь, в морге, у банки с самым таинственным органом человеческого тела – мозгом, опять всплывают на поверхность концепции, имеющие отношение к Эволюции. Можно ли считать это случайностью, странным совпадением обстоятельств?

– Значит… ты хочешь сказать, что болезнь, инфекция, поразившая мозг, оставила в неприкосновенности лишь ту его часть, которая обеспечивает владельцу этого мозга выживание? И, поскольку две другие части, контролировавшие, пока он был здоров, его поведение, оказались разрушены, на волю вырвались самые ужасные инстинкты?

– С точки зрения теории, – да, все происходило именно так. Зато с точки зрения патологии и анатомии – все куда сложнее. Известно, что все три части мозга активно взаимодействуют и что малейшее – пусть даже в миллиметр длиной – повреждение мозга в неудачном месте, даже и в лимбической системе или в неокортексе, может убить человека или сделать его сумасшедшим. Скорее всего, Феликсу Ламберу, с которым случилось подобное несчастье, просто повезло, что он прожил столько лет. Насчет же того, что болезнь, ну, или инфекция, как угодно, не затронула рептильный мозг… думаю, не стоит видеть некую «разумность» этой болезни или инфекции. Думаю, тут просто вопрос времени. И в любом случае, судя по тому, как прогрессировало заболевание, этот человек был обречен на гибель.

Люси и Шарко молча переглянулись, отлично сознавая, что приблизились к чему-то совсем уже чудовищному. Еву Лутц и Стефана Тернэ убили, как пишут в судебных документах, с особой жестокостью для того, чтобы никто не мог добраться до корней этого дела. Но что же это за болезнь? Каким образом она передавалась: ее вводили в организм, ее, дремавшую в нем, как бы «запускали», она передавалась по наследству, с генами?

– Скажи, а в мозге отца ты ничего похожего не обнаружил? – спросил комиссар.

– Нет, абсолютно. У того это орган, сохранивший все признаки и функции нормального. Ну, если можно так выразиться, говоря о мозге покойника.

– А могла ли болезнь спровоцировать какие-то дисфункции, дающие внешние проявления? Например, мог ли человек, страдавший этой болезнью, рисовать, переворачивая изображение вверх ногами?

– Да. Похоже, некоторые зоны, где перекрещиваются волокна зрительных нервов, тоже затронуты. Прежде всего, больной должен был ощущать непорядок со зрением, он мог терять равновесие. Такие вот предвестники вспышек жестокости и страданий. Ламбер и Царно покончили с собой по единственной, общей для них причине: они не могли больше выносить пульсирующую в голове боль. У них там, внутри, было, наверное, нечто вроде Хиросимы.

Врач резким жестом задвинул оба ящика, и трупы исчезли из виду, поглощенные ледяными глубинами. Железная дверь с щелчком захлопнулась, Люси вздрогнула и прижалась к комиссару, а судмедэксперт снял с себя наконец перчатки из латекса, потер руки, вынул из кармана табак и трубку.

– Обе половинки мозга Ламбера отправятся к биологам на исследование вместе со всеми срезами, мазками и другими образцами. Этот случай сильно меня заинтересовал, и я надеюсь, ученые скажут нам, в чем тут дело, довольно скоро.

Шене направился было к выключателю, чтобы погасить свет, но Шарко – с диском в руке – обогнал его:

– Иди покури, переведи дух, а потом ты мне еще понадобишься. Ненадолго: хочу, чтобы ты глянул, что происходит в этом фильме. И высказался об этом как медик.

– В фильме? Что еще за фильм?

Шарко бросил последний взгляд на плавающий в полупрозрачной жидкости мозг и подумал: а ведь еще пятеро таких бродят по улицам городов или живут в деревне, они одиноки или обзавелись семьями, но в голове у каждого подобная бомба замедленного действия, вполне возможно, уже готовая взорваться. Эти чудовища могут убить собственных детей, собственных родителей, любого, кто встретится им на пути…

Время пошло…

Комиссар ощутил, как по позвоночнику пробежала дрожь, и после долгой паузы ответил:

– Фильм, после которого ты вряд ли заснешь.

40

Кабинет доктора Шене на втором этаже здания выглядел как типичный кабинет врача. В углу – скелет: кости, скрепленные проволочками, по стенам стеллажи, едва не обрушивающиеся под тяжестью папок с научными работами и книг по общей и судебной медицине, патологоанатомии, антропологии… Между стеллажами – пожелтевшие плакаты с изображением различных частей тела. В общем, не хватало только кушетки для осмотра пациента. Правда, доктор внес во все это и индивидуальный штришок: везде, где только можно, находились фотографии его семьи – жены и двух дочерей, которым не исполнилось еще и десяти лет. Видимо, таким образом он напоминал самому себе, что на свете помимо смерти существует и жизнь.

Пропитанный насквозь запахом остывшего табака и – гораздо более прогорклым – запахом трупов доктор сел к письменному столу, включил компьютер и сунул диск в DVD-ROM. Люси и Шарко молча сели напротив Поля, разговаривать ни ему, ни ей не хотелось, обоих преследовал вид разрушенного мозга, побуждавшего своего обладателя к преступлениям, к действиям немыслимой жестокости. А еще Люси думала о выводах из недавних открытий: вполне возможно, сам Грегори Царно – всего лишь результат каких-то чудовищных экспериментов под названием «Феникс». Экспериментов, проекта, программы научных исследований? Да какая разница! Пусть даже этот взрослый подросток убил ее дочь собственными руками, настоящие виновники трагедии на свободе. И они тоже – убийцы Клары. И они тоже должны нести ответственность за свои действия.

Доктор тем временем внимательно смотрел видеозапись. Все десять минут он просидел, не отрывая глаз от монитора. Нет, конечно, как любой нормальный человек, он вздрогнул, когда камера заглянула в хижину, но в целом выражение лица его оставалось невозмутимым. Полицейские не заметили ни отвращения, ни гнева, ни других эмоций и не могли бы сказать, а что же он чувствует. Смерть в любом виде была составной частью профессии Поля Шене, и он смотрел ей в глаза, как каменщик смотрит на стену, которую возводит.

И только тогда, когда просмотр закончился, судмедэксперт поинтересовался:

– Совершенно исключительный документ. Вам известно его происхождение?

Шарко покачал головой:

– Нет. Это копия. Все, что мы знаем: место съемки – Амазония.

– Ага, Амазония… Что ж, это племя скосила эпидемия кори.

Люси нахмурилась. Она ожидала чего-то в тысячу раз более опасного, чего-то жуткого – соответствующего тем ужасам, которые им открылись, чего-то типа холеры, или геморрагической лихорадки Эбола, или того, чем болел Феликс Ламбер, а тут – корь! Корь для нее была всего лишь обычной детской болезнью. Корь, свинка, ветрянка…

– Просто кори? Вы уверены?

– Только не надо так говорить – «просто корь»! Коревой вирус очень опасен, когда-то он стирал с лица земли целые народы. И мало того что этот вирус смертельно опасен, он еще и способен причинять невыносимые страдания. Что же касается того, насколько уверен… пожалуй, процентов на девяносто пять. Налицо практически все симптомы. Пусть даже выраженные кожные высыпания не бросаются в глаза, зато ясно видны пятна Коплика, видно, что глаза слезятся, и на пленке глаза эти черные, то есть на самом деле – красные. Кроме того, один из признаков кори в особенно тяжелой форме – внутренние кровотечения, из-за которых больной теряет кровь через все отверстия: нос, рот, анус. Здесь именно тот случай. А учитывая чрезвычайно высокий уровень распространения вируса в племени, могу гарантировать, что это племя никогда прежде с ним не сталкивалось. Иммунная система туземцев оказалась абсолютно неспособной адекватно реагировать на атаку вируса просто потому, что не могла его распознать.

Шене поднял на комиссара очень серьезный взгляд темных глаз:

– Вспомни-ка наш разговор о тех, кто пил молоко! Здесь действуют те же принципы. Вирусы кори, оспы, свинки или дифтерии – все они сначала появились у домашних животных и только потом, мутируя, приобрели способность заражать человека. Для них, вирусов, это оказалось очень выгодным, и естественный отбор благоприятствовал их распространению. Большая плотность населения также способствовала распространению вирусов – постепенно они завоевали и Старый, и Новый Свет. А одновременно с этим шло развитие иммунной системы человека, которая призвана была помешать систематическому вымиранию целых народов от вирусных заболеваний. Иными словами, люди и вирусы сосуществовали в «гонке вооружений», я бы даже сказал, что люди и вирусы веками взаимно подпитывали друг друга.

– То есть в эту деревню вирус занес какой-то «цивилизованный» человек?

– Несомненно. На сегодняшний день человек – единственный возможный носитель вируса кори. Вирус живет в его организме… в его, а может быть, и в ваших! Да, и в ваших – просто для вас он совершенно безобиден. Мало того, вы даже не знаете об этом, потому что ваша иммунная система работает эффективно, а кроме того, вам, скорее всего, были в свое время сделаны прививки. – Шене вынул диск из компьютера и протянул комиссару. – Насколько мне известно, ни одна настолько мощная и смертельно опасная эпидемия кори никогда не была снята на пленку. В начале шестидесятых годов прошлого века уже невозможно было найти народность, даже и племя первобытных людей, где у взрослых не хватало бы антител настолько, чтобы болезнь могла привести к массовой гибели. Отсюда напрашивается вывод: в течение тысячелетий никто в этом племени не болел корью, и до того, как начали снимать фильм, запечатленные на пленке люди в глаза не видели современного человека. Очень может быть, тот, в чьих руках была кинокамера, был первым «иностранцем», который проник в деревню за многие века ее существования. Мы имеем дело с племенем, жившим в полной изоляции.

Закончив речь, судмедэксперт выключил компьютер и встал. Посетителям ничего не оставалось, как последовать его примеру.

– Лично мне больше ничего не удастся из этого фильма вытянуть, – сказал Шене.

– Но то, что ты сказал, уже очень много! Скажи, а тебе известен такой специалист в области молекулярной биологии – Жан-Поль Лемуан? Он работает в одной из парижских криминалистических лабораторий.

– Конечно, я даже неплохо его знаю. Именно ему и его ребятам мы в основном и отправляем отсюда материалы на анализ. Кстати, они и мозг Ламбера будут исследовать. А что?

Шарко открыл папку, вынул из нее три листка, исписанные Даниэлем Мюлье, и показал другу:

– А можешь попросить своего знакомого глянуть на это? Чем скорее, тем лучше!

– Последовательность оснований ДНК? Чьей?

– В том-то и дело, что мы этого не знаем. Но хотим узнать.

Доктор вздохнул.

– Тебе хоть понятно, что ты превышаешь свои полномочия?

Шарко улыбнулся и протянул Полю руку:

– Еще раз спасибо. И не забудь…

– Не забуду, не забуду! Тебя здесь не было!

41

Выйдя из Института судебной медицины, полицейские наконец-то вдохнули полной грудью, они чувствовали себя так, словно вернулись на землю после долгого плавания на подводной лодке. Никогда еще шум проносящейся машины не казался им таким успокаивающим. Но воздух по-прежнему давил на плечи, и если бы только воздух… Шарко подошел поближе к Сене и, сунув в руки в карманы, любовался янтарными бликами на воде. Париж вокруг уже кутался в свое светящееся одеяло. В глубине души комиссар настолько же любил этот город, насколько ненавидел.

Люси тихонько подошла к нему, встала рядом, прошептала:

– О чем ты думаешь?

– О многом сразу. Но главное – о связи эволюции с выживанием. О генах, которым так хочется размножиться, распространиться, что они готовы платить за это любую цену, вплоть до того, чтобы уничтожать иногда и своих собственных носителей…

– Как самка богомола?

– Как самка богомола, как шмели, как лососи. Даже паразитируя, вирусы следуют все той же логике: они населяют наш организм, чтобы существовать, и делают это настолько умно, насколько могут. И еще, знаешь, мне кажется, эта история с «гонкой вооружений» напоминает эпизод из «Алисы в Стране чудес»… Ты читала Льюиса Кэрролла?

– Нет, никогда. К сожалению, всё, что я читала, куда более мрачно.

Люси подошла еще ближе к Франку, теперь их плечи почти соприкасались, но он так и смотрел в сторону горизонта, зрачки его были расширены, хотя голос звучал ласково и ясно:

– Так вот, там Алиса встречается с Белой Королевой, а встретившись, они почему-то сразу же пускаются бежать, причем с бешеной скоростью… Кэрролл пишет: они мчались так быстро, что казалось, скользили по воздуху, не касаясь земли ногами… И они мчались, пока Алиса, совсем уже выбившись из сил, не остановилась и не обнаружила, что они с Королевой находятся у того самого дерева, от которого начался их бег. Тогда Алиса спросила: «Неужели мы не стронулись с места ни на шаг?» – и Королева ей ответила: «Ну конечно нет!» А на слова Алисы о том, что в ее стране, если долго бежать со всех ног, непременно попадешь в другое место, Королева возразила, что здесь, наоборот, приходится бежать со всех ног, чтобы остаться на том же месте, а если хочешь попасть в другое – надо бежать по крайней мере вдвое быстрее! – Комиссар помолчал, потом заглянул Люси в глаза. – Мы, как любое живое существо, как любой организм, делаем всё, лишь бы выжить. Ты, я, антилопа в саваннах, рыба в океанских глубинах, бедняк, богач, чернокожий и белый – все мы с самого начала бежим во весь дух ради выживания. И какие бы драмы ни валили нас с ног, мы всякий раз поднимаемся и снова бежим, чтобы нагнать окружающее, которое, как ни стремительно мы несемся, не остается позади. Потому что стоит нам нагнать его, оно ускоряет свой бег, и нам приходится приспосабливаться и нестись еще и еще быстрее. А если нам не удастся больше увеличить скорость, если дух наш не найдет способа подтолкнуть нас дальше, то бег… та самая «гонка вооружений» остановится, и мы умрем, выброшенные на обочину естественным отбором. Вот так все просто…

Голос Франка дрожал, и Люси почувствовала, как ей на глаза набегают слезы. Она подумала о близнецах в своей семье. В этом бешеном беге к выживанию она действовала так же, как зародыши песчаной акулы: она пожрала сестру-близнеца в материнской утробе, потому что, скорее всего, там хватало места только для одной из них, более конкурентоспособной. Она вспомнила сестру своей матери, взорвавшуюся на гранате, между тем как Мари Энебель выжила и дала жизнь ей самой, Люси. Столько тайн, столько вопросов, на которые, наверное, никогда не получить ответа…

И ни о чем больше не спрашивая, Люси попросту прижалась к любимому.

– Когда на нас обрушились почти одинаковые страдания, Франк, мы продолжали бежать каждый по своей дорожке. А теперь дорожка у нас общая. И это самое важное.

Она немножко отодвинулась, Шарко дотронулся кончиком пальца до ее щеки, снял оттуда слезу, которую Люси все-таки не удалось сдержать, и внимательно всмотрелся в этот бриллиант из воды и соли. Глубоко вздохнул и сказал просто:

– Я знаю, зачем Ева Лутц собиралась вернуться в Бразилию, Люси. Я понял это с первых же кадров фильма.

Люси с удивлением взглянула на него:

– А почему тогда…

– Потому что мне было страшно, Люси! Я боялся того, что ждет нас в конце дороги, понимаешь? – Он отвернулся, подошел к самому берегу, будто намеревался прыгнуть в воду, но остановился и долго смотрел на ту сторону реки. Потом вздохнул и прошептал: – Тем не менее… тем не менее именно туда тебя несет, Люси… Чтобы узнать, чтобы наконец узнать…

Он достал мобильник, набрал номер, а когда кто-то отозвался, откашлявшись, сказал:

– Мадам Жаспар? Это комиссар Франк Шарко. Знаю, что поздно, но вы говорили, что я могу звонить когда угодно. Мне очень нужно поговорить с вами.

42

В пути комиссар не вымолвил ни слова. Люси сидела рядом с ним, смотрела, как Франк держит руль, слегка поворачивая его вправо-влево, видела мышцы его шеи, натянутую на скулах кожу. Она знала, о чем он думает. Об ответах, которые сейчас услышит от приматолога. О словах, из-за которых они, пустившись по следам Евы Лутц, вот-вот отправятся далеко, очень далеко отсюда. В те самые края, которых так сильно опасается Шарко.

Клементина Жаспар жила всего в нескольких километрах от места, где работала, на окраине Медона-ла-Форе. Дом директора Центра приматологии казался небольшим, зато обильно поросший деревьями участок был огромным. Хозяйка дома, одетая в просторную, очень пеструю тунику, приняла их на тускло освещенной террасе. Мебель здесь была из тикового дерева. Когда гости рассаживались, Люси с удивлением увидела, что стеклянная дверь открылась и к столу приближается обезьяна.

– Господи!

Шери взяла своими большими ловкими руками один из стаканов с чаем глясе и принялась с шумом втягивать в себя через соломинку прохладный напиток. Комиссар смотрел на все это широко раскрытыми, как у ребенка, глазами, мадам Жаспар бросила на него смущенный взгляд:

– Я закрыла дверь, но… Послушайте, комиссар, надеюсь, вы никому не скажете, что видели в моем доме Шери? Я знаю, что запрещено брать животных из центра, но с тех пор, как произошло… то, что произошло, я просто не могу оставлять ее там одну.

– Не беспокойтесь, Клементина! Знаете, а ведь мы тоже рассчитываем, что никто не узнает о нашем визите к вам… Давайте договоримся, что наша встреча – неофициального характера? Официальное расследование идет другим путем, но мы с Люси убеждены, что искать нужно не там, где ищут наши коллеги.

Ученая дама понимающе кивнула. Шери, с невероятной скоростью опустошив стакан, неторопливо спустилась в сад, подошла к одному из светильников, работающих на солнечной энергии, села под ним в позе медитирующего Будды и уставилась на гостей исполненным мудрости взглядом.

– Завтра будет дождь, – заметила Клементина Жаспар. – Шери всегда так усаживается перед дождем. Она – лучший барометр из всех возможных.

– Шери ужасно понравилась бы моей дочке, – сказала Люси с улыбкой.

– А вы приезжайте как-нибудь с дочкой на целый день, – предложила Жаспар. – Шери обожает детей, они поиграют.

– Вы серьезно?

– Вполне серьезно!

Жаспар угостила холодным чаем и их. Люси смотрела, как она передвигается по террасе, ловила понимающие взгляды, которыми хозяйка обменивалась со своим животным, и думала о том, что никто на этой планете не создан для одиночества и людям всегда необходима привязанность к кому-то, им всегда необходимо кого-то любить: друга, собаку, обезьяну, крохотные паровозики с вагончиками… Она молча потягивала чай и думала о дочери, которая, наверное, ищет ее, зовет, вспоминала, удалось ли ей хоть раз поговорить с Жюльеттой по телефону с тех пор, как она уехала из Лилля, и ужасно на себя сердилась.

Вечер был еще достаточно теплый, от слабого ветерка тяжелели веки. Клементина поинтересовалась, далеко ли они продвинулись в расследовании, и Шарко поспешил ответить:

– Круг сужается, но нам еще необходимо сотрудничество с вами и ваши связи. Просто мне не хотелось говорить об этом по телефону. – Положив руки на стол, он слегка наклонился вперед. – Дело обстоит так: теперь мы уже знаем, что Ева Лутц пыталась найти проявления жестокости в разных местах земли и в разных эпохах. Она ездила в один из самых криминальных городов планеты, чтобы порыться там в полицейских архивах, она встречалась с убийцами-левшами, разделывавшимися со своими жертвами самым ужасным образом, она исследовала с помощью документов и фотографий природу насилия у варваров, у племен, которые только и делали, что проливали кровь. Причем изучала она все эти крайние проявления жестокости с единственной целью: установить связь между склонностью к насилию и латерализацией функций мозга.

Мадам Жаспар заинтересованно кивала, а Шарко продолжал рассказывать, сам удивляясь тому, сколько же он, несколько дней назад даже не подозревавший о существовании эволюционной биологии, теперь о ней знает.

– Когда мы были в Ботаническом саду, вы сказали, что сегодня жестокому от природы человеку или человеку, выросшему в обстановке, подталкивающей к проявлениям жестокости, больше нет нужды быть левшой, потому что современное общество не такое, каким было прежде, и существует огнестрельное оружие.

– Да, Ева выдвинула такое предположение.

– И вы сказали еще, что Ева была сильно разочарована, когда констатировала это в Мексике, так?

– Я действительно так думаю. Как всякий исследователь, Ева надеялась найти подтверждение своим гипотезам в прямых наблюдениях за большим числом левшей. Ей надо было собственными глазами увидеть не просто формальные, но живые доказательства своей теории, увидеть, а потом предъявить их миру. Однако мексиканские преступники оказались ничуть не более леворукими, чем вы или я.

– Но Ева не сдалась и не покинула поля битвы! Ей не удалось найти подтверждение в Мексике, и она отправилась в другие края. В джунгли Амазонии…

Комиссар замолчал. Обе женщины чрезвычайно внимательно на него смотрели.

– Как только я увидел кассету, я сразу понял: Ева Лутц отправилась в джунгли, чтобы найти там жестокость в чистом, так сказать, виде. Жестокость вдали от всякой цивилизации, вдали от какого бы то ни было влияния других людей. Древнюю, атавистическую жестокость, которая продолжает существовать в первобытном племени. А вдруг там-то она как раз и обнаружит тех самых левшей?

Люси невольно прикрыла лицо рукой – будто от удара: очевидность услышанного поразила и ее тоже. Что до мадам Жаспар – та в задумчивости пила свой чай, а допив, убежденно кивнула, и глаза ее загорелись.

– Ваши выводы совершенно логичны, пусть даже мне совсем не нравится выражение «первобытное племя»: они ведь так же эволюционировали, как и мы. Отличие в том, что племена аборигенов не «заражены» болезнями современного мира с его заводами, войнами, высокими технологиями. Стволы их деревьев не меняют окраску из-за грязи в воздухе, и, если приглядеться, увидишь, что березовые пяденицы у них по-прежнему светлые, как и наши полтораста лет назад. Любой этнолог вам скажет: изучать такие племена – значит уходить далеко в глубь времен, потому что геномы развиваются по-разному, и геном человека из амазонского племени ближе к геному первых Homo sapiens, чем к нашему. Вполне возможно, у них еще сохранились древние, доисторические гены, а других эти люди не приобрели…

Люси и Шарко переглянулись: элементы пазла складывались в логичную картинку. В конце концов, расследование постоянно блуждало между тремя «столбами»: кроманьонцем, Царно и Ламберами, и первобытные племена могли стать тем самым связующим звеном, той самой ниточкой, которая протянется из доисторических времен к нашему времени. Комиссар достал диск с видеозаписью и положил его на стол.

– Вот во всей конкретности то, что мы ищем: амазонское племя, которое было открыто в шестидесятых годах прошлого века. Многие представители этого племени погибли во время эпидемии кори. Скорее всего, это племя должно было сражаться с соседями врукопашную или с помощью холодного оружия: иначе ему было не выжить и не завоевать территорию. Это племя славилось или даже сегодня еще славится неслыханной жестокостью, особая кровожадность выделяет его среди других племен Амазонии, если не всего мира. Именно туда, в Амазонию, к этому племени и собиралась лететь Ева Лутц в надежде, что уж там-то точно обнаружит своих драгоценных левшей. – Шарко протянул хозяйке дома диск, объяснил, что она там увидит, и в заключение сказал: – Лутц знала, что существует такое племя, и знала, где его искать. Стало быть, это племя было описано. Можете вы нам помочь, Клементина? Можете быстро узнать, как оно называется и где обитает?

Мадам Жаспар встала, сходила за листком бумаги и ручкой: ей надо было записать сведения, полученные от комиссара. Сделав это, она ответила:

– Сама я не очень в теме и не могу сказать ничего существенного, но у меня есть приятель-антрополог, я позвоню ему завтра прямо с утра, а сразу же после этого – вам.

– Отлично!

Дальнейшая беседа крутилась вокруг расследуемого дела и того, каким крупным ученым могла бы стать Ева, живи она в мире, где нет преступлений.

Но такой мир появится еще не скоро.

Наконец посетители встали и распрощались с гостеприимной хозяйкой.

Когда они вышли из сада, Люси остановилась и долго смотрела на большую, необыкновенно умную обезьяну, которая смотрела на звезды так, словно искала там следы своих сородичей. «Интересно, – подумала Люси, – мы, люди, уникальные создания, потому что обладаем такими характеристиками, каких нет ни у одного живого существа, даже у этой обезьяны, только уникальность наша еще и в том, что мы сознательно совершаем ужасные поступки, творим геноцид, подвергаем себе подобных пыткам, истребляем целые народы. И разве можно компенсировать то зло, которое мы несем, тем добром, на которое мы способны?»

Подходя к машине, она положила руку на плечо Франка:

– Спасибо за все, что ты делаешь!

Шарко обернулся, попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

– Я не хотел ехать сюда, не хотел, чтобы ты участвовала во всем этом, но теперь, когда ящик Пандоры открыт… Я знаю, что телом и душой ты уже далеко, что станешь добиваться своего любой ценой, и раз уж тебе это так необходимо – я хочу быть рядом. Я полечу с тобой в Бразилию. Я полечу с тобой на край света.

Люси обняла его, и, когда она прикоснулась губами к его губам, он прикрыл глаза.

Их слившиеся тени потянулись вдоль деревьев.

Тени прóклятых любовников.

43

Они мчались изо всех сил.

Потому что оба хотели выжить.

И жить.

Жить – вопреки смерти, которая разлучила их.

После любви они лежали в постели, тесно прижавшись друг к другу, и отмечали про себя с благодарностью каждую секунду, потому что знали: вот-вот время ускорит свой бег, им надо будет встать и, как Алисе в Зазеркалье, мчаться, мчаться, мчаться – не дыша, не останавливаясь. Может быть, так и мчаться до конца – без остановки.

И сейчас они пользовались возможностью принимать и дарить нежность, тонуть в любимых глазах и улыбаться, улыбаться все время. Им хотелось наверстать за один раз все, что потеряли, хотелось остаться вдвоем в этом коротеньком промежутке. В секундном промежутке, если сравнивать его с путем, который проходит человечество. Только каждая секунда на этом пути уникальна, в этом и кроется ее волшебство.

Первой заговорила Люси. Дыхание ее, как и обнаженное тело, было жарким.

– Я хочу, чтобы на этот раз, что бы ни случилось, мы остались вместе. Не хочу с тобой расставаться. Никогда!

Шарко не спускал глаз с цифр на радиобудильнике. Там светилось красным: 3.06. Собравшись с духом, он отставил на тумбочку и отодвинул от себя подальше чертову штуку – хватит смотреть на эти треклятые цифры, хватит ждать того, что преследовало его целый год. Нет, не будет никогда больше 3.10, не будет больше адского пламени в его мозгу. Надо подвести черту под прошлым. И попробовать возродиться.

С ней.

– Я тоже этого хочу. Это мое самое сильное, самое тайное желание. Но как я мог поверить, что такое возможно?

– На самом деле ты всегда в это верил. И именно потому держал в шкафу мои вещи, да еще и нафталином пересыпал… Избавился от своих поездов, а мою одежду оставил…

Она гладила бока с выступающими ребрами, похудевшие за месяцы безнадежности бедра, потом ее рука снова поднялась – к груди, к шее, к подбородку, пальцы пробежались по щеке.

– Твой панцирь раскололся, но я помогу тебе соорудить новый. У нас хватит на это времени, у нас обоих.

– Я разрушался снаружи, Люси, а ты изнутри. Но и я тебе помогу восстановиться.

Люси вздохнула, положила голову на грудь Франка, прижалась ухом к тому месту, где билось его истерзанное сердце.

– Знаешь, когда я гналась за этим биологом в Лионе и оказалась лицом к лицу с парнем, который размахивал «розочкой», я… я чуть было не прикончила его, потому что он усмехался, глядя на фотографию моих девочек. Я съездила ему пистолетом по виску и была уже готова выстрелить. Готова навсегда покинуть Жюльетту только ради того, чтобы влепить мальчишке пулю между глаз.

Шарко не двигался: пусть Люси выговорится, ей это необходимо, думал он.

– Наверное, я перенесла на него всю ненависть к Царно, всю, какую накопила в душе и какую не смогла выплеснуть. Этот бедняга стал для меня чем-то вроде катализатора и громоотвода одновременно. Ненависть и жестокость бушевали во мне – в том самом рептильном мозгу, о котором нам сегодня рассказывал твой приятель Поль. Такой мозг есть у нас у всех, потому что мы все когда-то были охотниками, как кроманьонцы. Эта история заставила меня задуматься о том, что где-то в самой глубине моего нутра живут остатки чего-то древнего, какой-то… может быть, даже звериной матери, и они сильнее, чем черты матери-человека.

– Люси…

– Я родила двух дочек, я воспитывала их, как могла, я поступала точно так же, как любое живое существо: продолжала, распространяла жизнь. Но я любила своих детей не так, как положено существу человеческому. Потому что, если по-человечески, мне надо было постоянно быть с ними. Мы же не только ради войн явились на свет, не только ради ненависти к кому-то и преследования убийц. Мы явились на свет и для того, чтобы любить. Вот так я и хочу теперь любить Жюльетту. Я хочу обнимать своего ребенка, думая о будущем, а не о прошлом.

Шарко стиснул зубы, пытаясь усмирить переполнявшие его чувства. Люси заметила желваки на его щеках и поняла, что ему не по себе:

– Тебе нехорошо из-за того, что я сейчас рассказала? Ты теперь меня боишься?

После долгого молчания Франк помотал головой:

– Нет, только мне бы тоже хотелось кое-что тебе рассказать, но я не могу. Пока не могу. Пожалуйста, не проси, чтобы рассказал, пожалуйста! Скажи только одно: скажи, что ты могла бы жить с человеком, у которого есть от тебя тайны. С человеком, которому хотелось бы оставить все пережитое позади и увидеть наконец на горизонте солнечный луч. Мне необходимо знать, могла бы или нет. Это важно для меня, для будущего.

– У каждого из нас есть тайны. Я легко к этому отношусь, Франк. Но знаешь… мне надо тебе еще сказать, что наше расставание, наше ужасное, жестокое расставание тогда… в прошлом году… Я же была ненормальная тогда! Мои девочки пропали, и я… Мне очень тяжело оттого, что я тебя прогнала, так прогнала…

– Не надо, не говори, Люси.

Он закрыл ей рот поцелуем. Потом перевернулся на бок и погасил свет.

Когда он ставил на место радиобудильник, на циферблате светилось 3.19.

Он закрыл глаза, теперь ему было хорошо и спокойно, но заснуть так и не удалось.

Он уже ощущал на лице дыхание джунглей.

44

Вынырнув из сна, Люси поняла, что пахнет горячим молоком и круассанами. Она потянулась, накинула на себя первое, что попалось под руку, и пошла на кухню, где ее ждал Франк. Умытый, выбритый и одетый. Под костюмом, который он надевал теперь каждый день, сияла белизной красивая рубашка, от него приятно пахло.

Люси поцеловала его в губы и села за накрытый стол.

– Как давно я не ела круассанов, – призналась она.

– А как давно я не ходил по утрам их покупать!

До чего же ей нравилось узнавать эти его привычные, но почти забытые жесты! До чего же ей нравилось и самой делать то же самое: обмакивать, например, круассан в молоко, чуть подкрашенное какао…

Люси хотела позвонить, но оказалось, что мобильный полностью разряжен. Посмотрела на Шарко: тот, уже стоя – ему хватило на завтрак чашки кофе с печеньем, – нервно вертел в руках телефон.

– Что случилось?

– Я позвонил одному коллеге из отдела по борьбе с наркотиками, хотел получить адреса членов семьи Ламбера…

– И что?

– Коллега этот узнал для меня телефон сестры Феликса, она живет в четвертом округе, но, когда я набрал номер, трубку взял их дедушка. Они там все сильно подавлены, и дедушка этот не захотел со мной говорить. Не понимает, сказал, почему им без конца морочат голову, вчера уже приходила полиция, и пусть семью наконец оставят в покое. Короче, послал меня подальше.

Люси откусила еще кусочек круассана.

– Вот и прекрасно. Сейчас доем, умоюсь, и поедем.

В большой квартире на пятом этаже типично османовского дома, расположенного неподалеку от острова Сите, они застали человек десять. Семья, видимо, не из бедных: квартиры здесь очень дорогие. Они так и остались стоять на пороге, перед открывшим им дверь мужчиной лет шестидесяти пяти – семидесяти в черном костюме, с седыми усами и очень строгим выражением лица. Позади седоусого, недоуменно рассматривая пришельцев, толпились другие члены семьи, у всех были распухшие красные глаза, все были в трауре, все подавлены новостью, и никто, видимо, не понимал, что же такое случилось в Фонтенбло.

Седоусый не замедлил обрушиться на Шарко:

– Да оставьте же нас в покое в конце-то концов! Кто бы вы ни были, полицейские или кто еще, неужели непонятно, что вам тут нечего делать?

Хозяин квартиры хотел было захлопнуть дверь, но Люси помешала ему:

– Погодите, месье, послушайте! Мы знаем, как вам больно, но мы зашли всего на минутку. Понимаете, мы предполагаем, что ваш внук не полностью отвечал за свои действия, и хотели бы поговорить с вами именно об этом.

Люси взвешивала каждое свое слово: она представляла себя на месте этого человека, представляла, как реагировала бы, приди к ней кто-нибудь и скажи, что убийца Клары не виноват. Очень возможно, она разорвала бы такого вестника в клочья. Но у этого человека ситуация несколько иная: убийцей его зятя был его же внук.

– Феликс не полностью отвечал за свои действия? Что вы имеете в виду?

Вопросы задал не седоусый. Голос прозвучал из-за его спины. В дверях показалась молодая женщина. Двадцать с небольшим, едва держится на ногах. Люси обратила внимание на большой круглый живот: девчушка явно на сносях.

– Не волнуйся так, Корали, – обернулся к внучке старик. – Эти господа сейчас уйдут.

– Нет, я хочу знать, о чем они. Позволь мне поговорить с ними, дедуля!

Прикусив губу, он пропустил внучку вперед. Молодая женщина, пошатнувшись, ухватилась за косяк, дед тут же пришел на помощь, приобнял ее и холодно сказал незваным гостям:

– Черт побери, Корали осталось до родов меньше двух недель, а вы тем не менее хотите ее допрашивать? Ладно, но тогда я остаюсь с ней – и попробуйте только еще сильнее расстроить девочку своими дурацкими вопросами!

Поверх темного платья у молодой женщины висела длинная золотая цепочка с распятием, спускавшаяся почти на живот. Вытерев нос платочком, она прошептала еле слышно:

– Феликс – это мой… это был мой брат…

Люси обняла сестру Ламбера за плечи и увела ее в просторный холл у лестничной клетки. Здесь стояли стулья, и можно было поговорить спокойно. Шарко с дедушкой так и остались в дверях, усач обхватил голову руками и, привалившись к косяку, тяжело вздыхал. Комиссар вдруг осознал, что этот человек, которому нет еще и семидесяти, со дня на день станет прадедом. Не случись того, что случилось, он был бы главой большой и счастливой семьи…

Корали тяжело опустилась на стул и сидела, машинально вертя в руках распятие.

– Как… как вы можете говорить, будто Феликс не виноват в том, что совершил? Он… он убил моего папу, и… и он убил двух молодых людей… убил хладнокровно…

Шарко стоял в отдалении, предоставив действовать Люси. Он понимал, что Корали Ламбер доверится скорее женщине, способной разделить ее боль, чем постороннему мужчине. А Люси, со своей стороны, знала, что с Корали не стоит говорить ни о результатах вскрытия, ни о том, что им известно по этим результатам. Впрочем, они с Франком так и условились заранее, потому что, полностью раскрыв карты, они рисковали провалить всю операцию. Дед, который глаз не спускал с внучки, заметив, что Корали чересчур разволновалась, мог вызвать полицию, врачей, и они погорели бы. Так что привлекать к себе слишком много внимания не стоило.

– Это пока просто гипотеза, – сказала Люси, не позволяя втянуть себя в дальнейшие выяснения. – Ваш брат выглядел здоровым и уравновешенным юношей. И как будто бы никогда не отличался излишней агрессивностью. А когда человек внезапно совершает акты подобной жестокости, невольно возникает мысль, что они, может быть, были продиктованы неким, далеко зашедшим психическим или неврологическим заболеванием.

– Да у нас в семье сроду не было ничего по…

Шарко удержал на месте седоусого, которому очень хотелось вмешаться в разговор.

– Пожалуйста, позвольте моей коллеге продолжать, пожалуйста!

Тот умолк на полуслове, а Люси снова заговорила:

– Мы должны пройти по каждому следу, не у пустив ни единого. Скажите, если знаете, не было ли у вашего брата каких-нибудь проблем со здоровьем? Каких-нибудь особенностей развития?

Люси действовала по наитию, ведь ей ничего не было известно о жизни Феликса Ламбера, но она надеялась, что хоть какие-то ее слова помогут направить беседу в нужное русло.

– Нет. Мы с Феликсом всегда отлично ладили, мы росли вместе до восемнадцати лет, я всего на год его старше, и могу вас уверить, что детство у нас было по-настоящему счастливым, абсолютно, абсолютно беззаботным. – Корали всхлипнула было, но сразу же подавила рыдания и продолжила: – Феликс был всегда таким спокойным мальчиком, и то, что произошло, совершенно необъяснимо. Он должен был скоро окончить институт, мечтал стать архитектором… У него было столько планов на будущее…

– Вы часто виделись с братом?

– Наверное, раз в месяц. Ой, нет, пожалуй, в последнее время намного реже. И, когда видела его, мне казалось, что он выглядит хуже, чем обычно, и еще он жаловался на усталость и головные боли…

Люси словно наяву увидела эту губку – его мозг. Господи, кто бы мог хорошо себя чувствовать в таком состоянии?

– Феликс жил с вашими родителями?

– Дом… этот дом принадлежал отцу. Наш отец был бизнесменом и часто уезжал из Франции. В этот раз он только что вернулся из Китая, где прожил почти год.

– А ваша мама?

Корали бессознательным жестом прикоснулась к своему животу, погладила его. Живот, Христос… Христос, живот… Люси понимала, что Бог и будущий ребенок помогут молодой женщине выдержать испытание. Пауза оказалась долгой, Корали беспомощно посмотрела в сторону деда, и тот, несмотря на увещевания комиссара, все-таки вмешался:

– Ее мама, моя дочь, умерла в родах.

– Ваша дочь умерла, когда родился Феликс, верно?

Седоусый, поджав губы, кивнул. Люси многозначительно взглянула на комиссара и проговорила четко и внушительно:

– Нам крайне важно, чтобы вы рассказали как можно подробнее все, что вам известно об этих родах.

– Почему? – сухо отозвался седоусый. – Какая тут связь? Моя дочь умерла двадцать два года назад, и…

– Очень вас прошу. Мы не имеем права пренебречь ни единым следом. Поступки вашего внука могли зависеть от обстоятельств его рождения.

– Что вы хотите от меня услышать, не понимаю? Рассказывать нечего. И потом, это такое личное… Неужели вы не понимаете, в каком мы сейчас все состоянии, не понимаете, что нам пришлось пережить? – Он протянул руку внучке. – Ладно, Корали, пойдем.

Корали не пошевелилась. Все в ее голове настолько смешалось, что она плохо понимала, что к чему.

– Отец очень сильно любил маму… – прошептала она наконец. – Он очень сильно и глубоко ее любил.

Люси обернулась к молодой женщине:

– Я слушаю вас, слушаю!

– Ему хотелось, чтобы мама жила в нашей памяти, в нашем сознании. Ему хотелось, чтобы мы понимали, почему мама умерла… Он рассказывал нам: врачи считали, что у мамы была тяжелая преэклампсия, которая привела к обширному внутреннему кровотечению. И кровь не удалось остановить… Мама истекала кровью в родовой палате, а врачи ничего не могли сделать…

Люси с трудом проглотила слюну: точно так же умерла и Аманда Потье!

– Вам говорит что-нибудь имя Стефан Тернэ?

– Нет.

– Вы уверены? Он был акушером-гинекологом.

– Совершенно уверена. Никогда о таком не слышала.

– А вы? – спросила Люси у седоусого, но тот покачал головой, и она вернулась к разговору с молодой женщиной: – Где рожала ваша мама?

– В какой-то сиднейской больнице.

– В Сиднее? Вы имеете в виду – в Австралии?

– Да. Мы с братом оба там родились. Отец три года работал в Австралии, и мама поехала с ним. После трагедии папа вернулся во Францию и поселился в принадлежавшем его семье доме, в Фонтенбло.

Люси нервно провела по губам рукой.

– А ваш папа ничего не говорил об осложнениях во время маминой беременности, о том, что было до родов? Наблюдал ли ее врач постоянно?

Будущая мать покачала головой:

– Нет, отец, наоборот, рассказывал, что мама никогда в жизни не приняла ни одной таблетки. Она была абсолютно здоровой женщиной, папа и сам мог бы вам это подтвердить. Мама вообще была против каких бы то ни было лекарств, против всего, что делается искусственно, – против синтетики любого вида, против манипуляций людьми, которыми занимается наука. Ей хотелось рожать самым естественным образом, в воде, и она отказывалась от врачебного наблюдения. Это был ее выбор. И во время первой, и во время второй беременности она не хотела заранее знать, кто у нее родится. Ее совершенно не интересовали научные достижения. Ни в какой из наук. Она считала, что зачатие – чудо и рождение ребенка – чудо, она знала, что все будет хорошо, потому что была глубоко верующим человеком и надеялась на Бога.

Глаза Корали медленно наполнялись влагой. Люси не знала, о чем еще спросить, любые теоретические построения представлялись ей теперь замками на песке. Если Тернэ когда-нибудь и приближался к Феликсу Ламберу, то только после рождения – может быть, брал кровь, осматривал, да мало ли что… Но до рождения – нет.

Корали почувствовала, как в животе шевельнулся малыш, и, вздрогнув, попыталась встать. Дедушка подбежал к ней:

– Ты видишь сама, девочка, что тебе надо отдохнуть. Пойдем, пойдем!

– Простите, еще один вопрос, последний, – вмешался Шарко. – Нет ли у кого-нибудь из членов вашей семьи америндских корней? Может быть, кто-то был родом из Венесуэлы, Бразилии, Амазонии?

Дедушка просто-таки испепелил комиссара взглядом:

– Мы что, по-вашему, похожи на индейцев? Мы коренные французы, французы из поколения в поколение, чистокровные. И гарантирую вам, что вы еще обо мне услышите!

Люси быстро нацарапала номер своего мобильного на карточке и ухитрилась засунуть ее в карман седоусому:

– Спасибо, мы только этого и ждем!

Дедушка и внучка молча скрылись в квартире, и дверь за ними медленно закрылась.

– Люди рождаются и умирают, а Бог, похоже, не имеет к этому никакого отношения, – печально сказала Люси. – Или у него, у Бога, рот заклеен скотчем, а руки связаны за спиной.

Шарко предпочел промолчать, тем более что в кармане у него завибрировал мобильник.

– Тернэ не готовил мать Феликса Ламбера к родам и не принимал их, как было с Царно. Это чудовище сотворил не он.

– Ну да, чудовище, очевидно, сотворилось само по себе. А Тернэ, возможно, довольствовался тем, что обнаружил его и занес в свой список. – Шарко показал Люси светящийся экранчик телефона. – Смотри, звонит Клементина Жаспар.

Он отошел по коридору чуть дальше, поговорил и несколько минут спустя вернулся к Люси. На ее вопросительный взгляд пояснил:

– Да. Ее приятель-антрополог нашелся.

Люси закрыла глаза и вздохнула с облегчением, а он продолжил:

– И не только нашелся, но и ждет нас в Вемаре: это в шести километрах от аэропорта Шарля де Голля, население – две с хвостиком тысячи человек. Он назначил нам свидание около одиннадцати. Поехали.

45

Когда бывшие полицейские подъехали к расположенному чуть в стороне от городка, рядом с элеватором для зерна, дому, лило как из ведра. Дом под серым, затянутым пухлыми тучами небом казался на фоне зеленых и желтых – до самого горизонта – полей раненым, ослабевшим зверем. Стены облупились так, что краска висела лохмотьями, некоторые стекла были разбиты, вместо садика за оградой была невозделанная земля.

В общем, это был явно заброшенный дом. Люси и Шарко в удивлении переглянулись.

Впрочем, неподалеку, в конце грунтовой дороги, стоял старенький автомобиль «Рено-супер-5», давно снятый с производства, и Шарко припарковался позади. Водитель «рено» сразу же вышел из машины, протягивая руку.

Антрополог Ив Ленуар, человек лет пятидесяти в поношенной одежде (коричневые замшевые брюки, клетчатая сорочка под красным шерстяным пуловером), с седенькой бородкой и поредевшими седыми волосами сразу вызывал симпатию и доверие. Может быть, потому, что из-под густых его бровей сияли удивительно зеленые глаза. Зеленые, как джунгли, где Ив, наверное, изучал туземцев.

Опираясь на трость – он довольно ощутимо прихрамывал на левую ногу, – антрополог двинулся к заброшенному дому, а подойдя толкнул оказавшуюся незапертой дверь.

– Клементина сказала мне, насколько это важное для вас дело, – сказал он, – и я решил встретиться с вами здесь, в доме, где жил Наполеон Шимо. Жил, потому что изначально дом принадлежал его отцу.

– Наполеон Шимо? А кто это?

– Антрополог, как и я. И я нимало не сомневаюсь, что он и есть автор фильма, который вы мне передали. Во всяком случае, именно он открыл племя, увиденное мной на диске.

Люси сжала кулаки, теперь ее интересовало единственное:

– А этот Шимо еще жив?

– Судя по последним новостям, да.

Они вошли в дом и через высокую боковую дверь проникли в помещение, некогда бывшее, скорее всего, гостиной, хотя тут не сохранилось ни единой безделушки, ни единой рамки с фотографией. В этой комнате, где царил полумрак, собрались призраки мебели, стояли кресла в изорванных и пропыленных насквозь чехлах, от сырости, проникавшей во все щели, перекосились и покоробились все деревянные детали, опустевшие ящики когда-то выдвинули до отказа, да так и забыли, дверцы шкафов тоже оставили распахнутыми.

– Думаю, каждый из жителей Вемара хоть раз да зашел в этот дом. Из любопытства – вы же знаете людей…

– Им бы только взять что плохо лежит, – ответил Шарко.

– Ну да…

Ив Ленуар подошел к еле живому столу, сдул с него пыль, положил на столешницу свою трость и коричневую сумку, из которой вынул DVD.

– Если вы не возражаете, мне хотелось бы для начала услышать, могу ли я забрать себе этот ценнейший фильм и показать его на собраниях различных антропологических обществ и фондов, особенно – бразильских и венесуэльских.

Шарко понял маневр симпатичного антрополога: тот предложил им экскурсию в мир Наполеона Шимо, но намеревался получить за это некую компенсацию. Комиссар решил принять условия игры:

– Конечно, в свое время вы получите фильм, причем в эксклюзивное пользование. – Он заметил, как на мгновение осветились радостью глаза антрополога. – Но очень вас прошу, пока не закончится расследование, воздержаться от огласки каких бы то ни было сведений.

Ученый в знак согласия кивнул и протянул комиссару диск.

– Да-да, конечно. Но позвольте мне тогда другой вопрос: мне хотелось бы понять, каким образом вы раздобыли этот исключительно интересный и исключительный по своей жестокости документ. Каково происхождение фильма? Кто вам дал его?

Шарко вздохнул и, в то время как Люси осматривала комнату, вкратце познакомил антрополога с основными линиями расследования. Ленуар никогда не слышал ни о Стефане Тернэ, ни о Еве Лутц, ни о «Фениксе».

– А теперь мы, в свою очередь, хотели бы задать вам несколько вопросов, – вмешалась Люси, вернувшись к мужчинам после обхода помещения. – И на самом деле больше всего нам хотелось бы узнать все о Наполеоне Шимо и открытом им племени.

Дождь, судя по звуку, полил еще сильнее, голоса в почти пустом доме звучали гулко. Ив Ленуар отвернулся к окну и несколько секунд не отвечал, глядя в небо.

– Племя, которое вас интересует, называется уруру, – сказал он наконец. – Амазонское племя, которое до сегодняшнего дня остается одним из самых малоизученных.

Антрополог вынул из сумки книгу и географическую карту, но карту сразу же засунул обратно. Книга была довольно толстая, ветхая, в ссохшейся, покореженной обложке с именем автора: Наполеон Шимо.

– Наполеон Шимо… – прошептал Ленуар, произнося имя и фамилию коллеги, как произносят богохульство. Тем не менее он вынул из книги и показал Шарко лежавшую между страницами цветную фотографию: – Вот один из редких снимков Шимо, их мало сохранилось. Эта фотография сделана в джунглях год назад исподтишка – телеобъективом. Шимо, как уже сказано, был тем французским антропологом, который в шестьдесят четвертом году открыл племя уруру в одном из самых отдаленных и неисследованных районов Амазонии. В то время, в самые черные для Бразилии дни[20], Шимо было всего двадцать три года. Юноша решил пойти по стопам отца, Артюра Шимо, одного из самых великих исследователей минувшего века, но и одной из самых неоднозначных личностей. Между двумя экспедициями Артюр обычно возвращался сюда, в Вемар, я думаю, что в таком простом тихом местечке он отдыхал от экзотики, с которой имел дело всю жизнь.

Комиссар всматривался в фотографию. Наполеон Шимо не смотрел в объектив. Он стоял на берегу ручья или речки, одетый в военную форму защитного цвета. Несмотря на то что ему было уже далеко за шестьдесят, волосы его остались черными, а лицо казалось тонким и гладким, будто выточенным из стали. Шарко смотрел на снимок и чувствовал, что ему становится не по себе, но пока не понимал почему. Шимо, которому сейчас уже исполнилось шестьдесят девять лет, выглядел лет на десять моложе, и во взгляде его читалось что-то нехорошее, а что – в этом комиссар опять-таки еще не разобрался.

Ленуар продолжал рассказ, и сейчас в голосе его звучало нечто вроде сочувствия и, во всяком случае, уважение:

– Артюр Шимо, отец Наполеона, прекрасно знал Амазонию. Он был одним из главных актеров на политической сцене в северных штатах Бразилии, и ему была обеспечена поддержка многих: от золотодобытчиков, владельцев золотых рудников, до главных противников того, чтобы туземное население получило гражданские права. Артюр Шимо трагически погиб в Венесуэле в шестьдесят третьем году, то есть за год до того, как его сын открыл племя уруру, и Наполеон унаследовал от него огромное состояние. – Антрополог снова взял в руки книгу, но, обратив внимание собеседника на название работы, вернул. – Видите, как называется книга? «Как я открыл племя уруру – дикое и кровожадное». На ее страницах он рассказывал о своей невероятной экспедиции, о том, как не раз был на краю гибели, об ужасе, который испытал, впервые увидев тех, кого назвал «после дней группой выживших родом из каменного века». Он недвусмысленно говорил о том, что для этого народа, являющего собой живую реликвию доисторической цивилизации, характерна неслыханная жестокость. Он пишет так, я цитирую: «Передо мной встала картина совершенно немыслимая: картина того, как выглядела жизнь в течение большого периода истории первобытного общества».

Казалось, Ленуар знает книгу наизусть. Шарко перелистал несколько страниц и остановился на черно-белой фотографии совершенно голого индейца. Толстогубый великан с воинственным взглядом смотрел в объектив – так, будто хотел сожрать его.

Антрополог пояснил:

– У индейцев уруру светлая кожа и светло-карие глаза, Шимо называл их «белыми индейцами». Он даже привез сюда в шестьдесят пятом году фрагменты скелета одного из них, видя в этом скелете «европеоидные» черты.

– То есть уруру когда-то пришли в Бразилию из Европы?

– Как и все американские индейцы. Они ведут происхождение от первых охотников времен палеолита, переплывших Берингов пролив по крайней мере двадцать пять тысяч лет назад. Но уруру – единственное племя, оставшееся чрезвычайно близким кроманьонцам как с точки зрения морфологии, так и с точки зрения культуры.

Комиссар протянул книгу Люси. Они молча обменялись взглядами, в которых сквозила тревога. В голове у обоих вертелась одна и та же мысль: что же все-таки за необъяснимая нить связывает кроманьонцев, уруру, Царно и Ламбера? Связь времен? Цепь времен?

А Ленуар продолжал объяснять, но теперь он уже не мог устоять на месте и, опираясь на трость, зашагал по комнате: до лестницы и обратно, до лестницы и обратно.

– В своей работе Наполеон Шимо отнюдь не проявил к племени уруру снисходительности. Он характеризовал их как невероятно кровожадный народ, как орду убийц, постоянно развязывающих межплеменные войны. Судя по его описаниям, индейцы племени уруру были в большинстве молоды, сильны и агрессивны. Совершенно варварские ритуалы, которые практиковались в племени, обязательно включали в себя ужасную смерть. Шимо чрезвычайно выразительно описывает их необыкновенную жестокость, весьма древние, примитивные способы, какими они убивали сородичей или соперников, причем убивали с самых юных лет. А если вы взглянете на фотографии, вы увидите, что использовали они при этом деревянное или каменное оружие: в шестьдесят пятом году для них еще не наступил железный век!

Шарко, который все еще листал книгу, вдруг остановился и показал пальцем на один из снимков:

– Посмотри, посмотри, Люси! Тут четверо индейцев уруру с каменными топорами! Посмотри, в какой руке они держат оружие!

Люси подошла ближе, но ответила, еще не взглянув на фотографию:

– Их четверо, и у троих топор в левой руке, так? А Шимо что-нибудь говорил об этой особенности индейцев уруру?

Антрополог тоже подошел и всмотрелся в фотографию так, словно видел ее впервые:

– Трое левшей? А ведь вы правы! Нет, он об этом не упоминал, хотя это и любопытно, что левши в племени столь многочисленны.

Ленуар жестом пригласил полицейских следовать за собой – вверх по лестнице… Ступеньки поскрипывали, казалось, они силой вторгаются в чужую тишину, в чужое личное пространство. Ученый включил карманный фонарик. На стенах высветились сердечки с надписями типа «Марк + Каролина» – по-видимому, результат деятельности местной молодежи. Антрополог привел их в небольшую комнатку, окно которой выходило в поля. На полу, рядом с продавленной кроватной сеткой, валялся матрас.

– Здесь Наполеон Шимо вырос, а растила его мать.

Да, когда-то это была детская: на стенах еще сохранились обрывки выцветших обоев с корабликами и пальмами – прообраз будущих путешествий.

– В своей книге Наполеон Шимо проводит параллель между структурой племени уруру и структурой стай некоторых приматов. Так же как стаи бабуинов, деревни уруру делились пополам, как только становились слишком большими. Вообще, по словам Шимо, дикари были очень похожи на этих обезьян: вопиющая аморальность амазонских приматов полностью соответствует «идеологии» племени уруру, главное в которой – убийства и кровавые ритуалы.

– Где он сейчас? – спросила Люси. – Я имею в виду Наполеона Шимо. Где он сейчас?

– Погодите, я скажу об этом позже, сначала договорю о том, с чего начал. В шестьдесят четвертом – шестьдесят пятом годах Наполеон много путешествовал, много рассказывал о своих открытиях и о книге, которую пишет. Он выступал в университетах, в исследовательских институтах, показывал там фотографии и собранные материалы. И очень многие ученые заинтересовались его открытиями.

– Ученые? Почему?

– Потому что «ценность» любого племени зависит от степени его удаленности и изолированности от мира. Чем дальше от нас те или иные индейцы, чем труднее до них добраться, тем ценнее любые сведения о них. А для биологов и генетиков пробирка с кровью представителей такого племени дороже золота, ведь она дает возможность получить образцы уникальной ДНК, ДНК доисторической эпохи, понимаете?

– Прекрасно понимаю.

– Но как бы широко ни популяризировал Наполеон Шимо в мире свою книгу, сколько бы ни рассказывал о своих путешествиях, он ни разу не назвал точно места, где живут амазонские уруру, и сделал это затем, чтобы никто не смог «украсть» у него «его» народ. Только он сам и его команда, собранная из маргиналов, из золотоискателей и прочих, команда, которую он тщательно оберегал от любых контактов с внешним миром, знали, где искать следы уруру… А в шестьдесят шестом Шимо внезапно исчез из цивилизованного мира, хотя, по словам местных жителей, время от времени приезжал в этот дом на несколько дней.

– А ведь этим годом датируется фильм, – заметила Люси.

Ив Ленуар кивнул, лицо его было очень серьезным.

– Известно, что все эти годы Наполеон жил в самой большой из деревень племени уруру и, совершенно очевидно, был там кем-то вроде царька, то есть возглавлял племя. Вы наверняка знаете, что сегодня на нашей планете не осталось, пожалуй, ни одного неизвестного квадратного километра земли. Огромные средства вкладываются в аэросъемки – с самолетов, со спутников, в организацию все более эффективных экспедиций. Сегодня уже известно, где живут уруру, в смысле – географические координаты известны: они населяют верховья Рио-Негро, и в общем-то до них можно было бы относительно легко добраться. Но уруру остаются одним из шестидесяти индейских племен, которые не имеют никаких контактов с внешним миром. Даже самые смелые авантюристы долгое время опасались жестокости этого народа, так ярко описанной Шимо в его книге. Тем не менее страсть к путешествиям иногда побеждала, и количество экспедиций год от года росло. Однако те, кто отваживался пробраться в эти края, чтобы сделать попытку изучить уруру, были оттуда изгнаны самым решительным образом и с более чем ясным советом Наполеона Шимо: никогда сюда не возвращайтесь!

Каждое слово антрополога впивалось в мозг его собеседников, как пропитанная ядом стрела. Народ, который он описывает, ужасен, место, где живет это племя, судя по всему, напоминает ад, но Люси была убеждена, что Еве Лутц удалось-таки встретиться с Шимо, и именно к нему она собиралась вернуться.

Ленуар нарушил тишину, постучав по стене тростью. На пол посыпались кусочки штукатурки.

– Нам, антропологам, всегда было особенно интересно, как Шимо удалось не просто хорошо интегрироваться в это племя, но к тому же еще и взобраться на самую верхушку иерархической лестницы и диктовать индейцам свои законы. Ваш фильм помог мне найти ответ, именно потому эта видеозапись настолько важна. Отныне нет ни каких сомнений в том, что Шимо в шестьдесят шестом году вернулся в племя с вирусом кори в багаже.

Довольно долго в комнате не было слышно ничего, кроме воя ветра и шума дождя. Потом потрясенный Шарко заговорил:

– Вы хотите сказать, что он сознательно привез индейцам в пробирке… или в чем там еще… нечто, чем можно было истребить некоторых уруру?

– Именно это и хочу сказать. У первобытных народов свои верования, свои боги, своя магия. Антрополог, в руках у которого было подобное оружие, предстал перед ними как существо, способное истреблять, даже не дотронувшись до смертника. Бог, дьявол, колдун… И уруру, осознав это, стали обожествлять его в той же мере, в какой боялись.

– Чудовищно… – прошептала Люси.

– Потому и необходимо показать этот фильм во всех антропологических сообществах. Люди должны знать – чтобы реагировать. На сегодняшний день ни одно государственное учреждение, ни одна общественная организация понятия не имеют о том, как вписывается судьба индейцев племени уруру в общую картину жизни амазонских индейцев. И никто из ученых не решается к ним приблизиться.

– Конечно, все это чудовищно, но это не объясняет надписи на этикетке кассеты: «Феникс номер один», – отметил Шарко. – На мой взгляд, операция под названием «Феникс» должна была подразумевать нечто еще более ужасное, она должна была быть куда масштабнее. Заражение индейцев корью было всего лишь началом чего-то, какого-то процесса…

Люси подхватила:

– Наполеона Шимо не раз видели в восемьдесят четвертом и восемьдесят пятом годах во Франции, в Венсене, вместе с каким-то человеком. Эти двое встречались с известным акушером-гинекологом и передавали ему кассеты такого же рода. Вы что-нибудь об этом знаете?

Антрополог немножко подумал, потом ответил:

– Шимо время от времени выбирался из джунглей. Его видели в Бразилии, в Венесуэле, в Колумбии и здесь тоже, причем довольно часто. В том, что он сохранял отношения с Францией, никто никогда не сомневался. В шестьдесят седьмом году Наполеон был задержан в Венесуэле с большим количеством пробирок, явно французских, и пробирки эти он намерен был использовать, чтобы собирать образцы крови индейцев уруру. У него не было никакого разрешения на эти действия, никаких документов, ему никто не поручал вести научную работу подобного рода. Он заявил тогда, что хотел взять кровь у своих индейцев, чтобы помочь им: дескать, произведя анализ их крови, можно было бы изучить разные формы малярии, бытующие в регионе. История с пробирками наделала тогда много шума, но Шимо выкрутился – наверняка только за счет того, что знал, сколько кому дать, ну и благодаря уважению, которое завоевал в Латинской Америке его отец.

Люси ходила взад-вперед по комнате. В 1966 году Наполеон Шимо покинул цивилизованный мир, в том же году был снят фильм, в следующем – его задержали с пробирками… Стефан Тернэ не мог быть замешан в те дела: незадолго до этого он вернулся из Алжира, чтобы сделать медицинскую карьеру, и был никому еще не известным акушером-гинекологом. В какое сомнительное предприятие ввязался Наполеон Шимо, поселившись в амазонских джунглях? Кто помогал ему? Кто снабдил его вирусом кори? И кто намеревался сделать анализ крови индейцев племени уруру? Ученый-эпидемиолог? Биолог? Генетик?

В любом случае это был второй человек с ипподрома.

Трем людям была известна тайна «Феникса». Акушеру Тернэ… Антропологу Шимо… И неизвестному ученому…

– Известно, в какой лаборатории Шимо получил пробирки? – нервно спросила Люси.

– Понятия не имею. Самолет с этим грузом вылетел из Франции, вот и вся информация. Он совершенно точно сотрудничал с какой-то лабораторией, но он – тоже совершенно точно – умеет хранить секреты.

Люси оперлась на подоконник. Дождь стучал в стекло у нее за спиной – как будто ребенок просился в комнату. Она вздохнула:

– Один раз Шимо почти что влип, но, само собой разумеется, намерений своих не оставил, наоборот, продолжал то, что начал. А зачем он все время возвращался в этот дом, что тут делал?

– И этого я тоже не знаю. Знаю только, что после покушения на убийство он больше ни разу здесь не появлялся: окончательно пропал в джунглях.

– Покушения на убийство? Что еще за покушение?

– Об этом писали в одной газете… ммм… да, кажется, в две тысячи четвертом году. Я тогда сильно интересовался этим делом, потому что следил за карьерой Шимо. Наполеона хотели ударить ножом вот сюда, – он показал на себе, ткнув пальцем в область левого паха, но в ту ночь с Шимо была проститутка, она проснулась и увидела убийцу. Это и спасло ему жизнь: левая подвздошная артерия была только чуть-чуть задета. Убийца, правда, смылся, – но Шимо необычайно повезло, он выбрался из этой истории с минимальной потерей крови.

Люси и Шарко понимающе переглянулись: покушение было совершено способом, который не оставлял места для сомнений – тот, кто убил Тернэ, выпустив всю его кровь через дырку в левой подвздошной артерии, за четыре года до того пытался убить Наполеона Шимо.

– А что показало следствие?

– Да почти ничего. На всех его этапах Шимо утверждал, что к нему забрался грабитель, а едва встав на ноги после ранения, еще слабый, тут же смылся в джунгли, чтобы остаться со «своими дикарями» уже навсегда.

Спрашивать было больше не о чем, комиссар хотел вернуть антропологу книгу, но тот отказался:

– Оставьте пока у себя. И фотографию Наполеона тоже. Отдадите мне вместе с диском, идет? – Ученый, бесспорно раздосадованный, пожал плечами. – У меня-то ощущение полного тупика: сегодня уже ясно как день, что уруру все больше и больше «заражаются» достижениями цивилизации, и, даже если сейчас еще не полностью ею затронуты, это дело ближайшего будущего. Они не сохранились в том виде, в каком существовали, им уже известно, что есть и другой мир, не только их деревни. Они уже знают, что такое металлы, современные технологии, они видели в небе самолеты. И, держа их у себя под крылом, Наполеон Шимо лишает человечество открытия первостепенной важности: из-за него нам не узнать истории этого народа, а возможно, и того, что происходило в доисторические времена. Ну вот, больше мне в общем-то нечего вам сказать…

Они молча спустились в гостиную, совершенно подавленные. В этом доме когда-то жил ребенок, мальчик, такой же, как другие, а когда вырос, стал чудовищем. Какими страшными делами он занимается, скрываясь среди индейцев уруру? Какие ужасы содержатся на кассетах с надписью «Феникс №…»? Сколько литров крови и сколько образцов человеческой ткани было переправлено самолетами из джунглей во Францию? А главное – зачем?

Когда Ив Ленуар собрался уже выйти из дома, Люси остановила его:

– Погодите минутку… Нам бы хотелось побывать там, как побывала Ева Лутц, скажите, что надо для этого делать?

Антрополог вытаращил глаза:

– Вы хотите пробраться на территорию уруру? Вдвоем?

– Вдвоем, – подтвердил Шарко таким тоном, что возражать было бессмысленно.

Ученый, поколебавшись, вернулся с порога в центр комнаты.

– Вы решились на нелегкое, опасное дело, вам это понятно?

– Понятно.

Ленуар вынул из сумки карту Бразилии и разложил ее на столе. Шарко и Люси подошли поближе и встали с двух сторон от антрополога, едва ли не прижимаясь к нему, чтобы все разглядеть.

– Добраться до Бразилии можно без проблем: виза не нужна, достаточно паспорта. Даже прививки не обязательны, хотя я вам все-таки советую сделать две: от желтой лихорадки и противомалярийную. Если ваша девушка направлялась к индейцам уруру, она должна была проехать восемьсот километров к северу от столицы в направлении границы с Венесуэлой. В Манаусе она наверняка села на самолет рейсом до города Сан-Габриел-да-Кашуэйра, последнего нормального города… Кстати, из аэропорта Шарля де Голля туда летают два или три рейса в неделю: они предназначены для туристов, которые намерены подняться в горы, на самую высокую в Бразилии вершину – Пику-ла-Неблина.

– Сколько вы об этом знаете…

– Большинство антропологов мира там уже побывало, потому что именно там можно найти больше всего индейских племен. Некоторые пытались даже добраться до уруру, но, как я уже говорил, тщетно. Думаю, вам лучше не брать билеты самим. Лучше пусть их закажет какой-нибудь туроператор: в этом случае вы окажетесь у него под крылышком, пока не попадете в Сан-Габриел. А главное – вам не надо будет заботиться о том, чтобы получить разрешение в НФИ, Национальном фонде индейцев[21]. Водные пути региона контролируются полицейскими и военными, так что лучше, попав на территорию проживания аборигенов, соблюдать все правила. Да, еще! Как только вы окажетесь вблизи Рио-Негро, наймите вместо гида, который работает на туроператора, своего – из местных. Там привыкли к иностранцам, и вы легко найдете проводника. – Пользуясь картой, антрополог прокладывал для будущих путешественников детальный маршрут по этой неизведанной земле… – Вот отсюда отсчитывайте время: чтобы попасть на территорию уруру, вам понадобится пройти один день на лодке и еще один пешком. Проводники охотно доставят вас до места, если хорошо заплатите. Не сказал бы, что на подобные маршруты существует большой спрос, но и они случаются. И как я уже говорил, насколько мне известно, Шимо и «его дикари» прогоняют всякого, кто делает попытку приблизиться к деревням уруру, причем иногда последствия таких попыток бывают трагическими.

Люси внимательно всматривалась в карту – зеленые равнины, горы, широкие реки, делящие зелень надвое. Далеко, так далеко от Жюльетты…

– И все-таки мы попробуем.

– С удовольствием составил бы вам компанию, если б не эта чертова нога. Я хорошо ориентируюсь в джунглях и хорошо знаю, что джунгли – не обычный лес. Это движущийся мир, полный ловушек и подножек, мир, где смерть подстерегает на каждом шагу. Помните об этом постоянно, берегите себя!

– Мы всегда так живем.

Они распрощались, пожелав друг другу удачи, и под дождем разошлись по машинам. Прежде чем повернуть ключ зажигания, Шарко еще раз посмотрел на фотографию Наполеона Шимо.

– Покушение на убийство в две тысячи четвертом году… Том самом, когда Стефан Тернэ поставил точку в рукописи книги, в которой запрятал генетические коды. Наверняка он боялся и наверняка хотел защититься. Этот ученый-террорист, должно быть, преследовал его.

– Во время следствия Шимо сказал, что на него напал грабитель, он тоже защищался: уж слишком хорошо знал, кто таков и на что способен этот «грабитель». Знал, что скажи он хоть слово…

– Ему не жить. Из-за «Феникса». Мне кажется, теперь понятно, какая роль была предназначена Еве Лутц. Шимо, носу не казавший из джунглей, вполне возможно, хотел сделать из нее своего агента… свою разведчицу или воспользоваться ею как курьером. Шимо отправил Лутц назад в Европу, чтобы она что-то ему привезла…

– Имена, характеристики и портреты убийц-левшей?

– Может быть, и так. Крайне жестоких убийц-левшей от двадцати до тридцати лет.

Шарко наконец повернул ключ, мотор заурчал.

– Есть еще одна штука, которую хотелось бы проверить. Последняя.

Шарко и Люси молча шли за директором Центра приматологии по зданию, где содержались подопытные животные. Клементина привела их к Шери, протянула обезьяне фотографию Наполеона Шимо и спросила с помощью жестов из американского языка глухонемых: «Ты знать этот человек?»

Точно так же, как поступил бы человек, Шери взяла снимок своими ручищами, всмотрелась в него и – отрицательно покачала головой. Нет, она никогда такого не видела.

Люси со вздохом поглядела на комиссара.

– У нас есть Тернэ, у нас есть Шимо, нам не хватает третьего человека – ученого…

– Который так легко сметает с пути всякого, кто подвернется. Нам не хватает очень опасного типа, загнанного в тупик зверя, готового на все, лишь бы выжить.

– И, учитывая ситуацию, я, к несчастью, вижу только один способ узнать его имя.

– Услышать из уст монстра: Наполеона Шимо.

46

Если все пойдет нормально, они улетят в Манаус послезавтра, в воскресенье, в полдень. Так у Люси остается время подготовиться к поездке, а главное – хотя бы немножко побыть с Жюльеттой. Прежде чем уехать из Парижа три часа назад, она взяла мобильник Шарко (ее телефон совсем разрядился) и позвонила матери – предупредить, что будет дома где-то в районе половины пятого.

Часы показывали без четверти пять. Она прекрасно понимала, что занятия давно кончились, но тем не менее припарковалась на бульваре Вобан и со всех ног помчалась к школьному зданию. Конечно же ворота оказались заперты до понедельника, а родители с детьми давно ушли: впереди выходные. Она постояла, глядя на безнадежно пустой школьный двор. Ладно, ничего! Люси нравилась эта школа, она сама с удовольствием проводила бы тут долгие часы, вспоминая собственное детство, и сейчас разглядывала асфальтированную площадку даже с какой-то радостью.

А теперь надо поторопиться. Она добралась до дома и впервые за много месяцев почувствовала, как счастлива видеть эти привычные стены из кирпича, лица студентов, обитавших поблизости. Неужели из-за Шарко – из-за ночи любви, из-за признаний, которые они шептали друг другу? Неужели потому, что она оказалась способна любить, все еще способна? Любить и думать, что далеко не все потеряно?

Войдя в квартиру, она увидела мать, сидящую на диване перед включенным телевизором. Как обычно, повсюду, даже на полу, валялись игрушки, куклы, тетрадки с заданиями на каникулы – все в двойном количестве. Здесь пахло детством, смехом, радостью.

Люси поздоровалась с Кларком, который всю ее вылизал, потом поспешила к дивану, поцеловала мать в щеку.

– Привет, мама!

– Привет, Люси!

Они обменялись несколько натянутыми улыбками.

– Сейчас вернусь, пойду гляну сама знаешь на кого, – сказала Люси.

Мари заметила в руках у дочери пакет с подарком – настольной игрой «Модница». Сердце Люси билось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Она бросилась к детской, распахнула дверь… Жюльетта сидела на кровати, окруженная мишками и другими мягкими игрушками, и спокойно нанизывала на длинную нейлоновую нитку разноцветные бусинки. По полу было рассыпаны, наверное, сотни таких бусинок. Когда девочка подняла глаза, посмотрела на мать и улыбнулась, Люси почувствовала, что сердце подступило куда-то к горлу. Какая чудесная у ее девочки улыбка!

А просиявшая дочка подбежала к ней и, заставив пригнуться, надела на шею бусы.

– Вот! Сначала – тебе. А потом сделаю для Клары.

Они обнялись, тесно прижались одна к другой, теперь их сердца бились в унисон.

– Как мне тебя не хватало, – вздохнула Люси.

И отдала Жюльетте подарок.

– Ты сможешь делать куклам самые модные платья. Тебе нравится?

Девочка кивнула:

– Еще как. И Кларе тоже понравится. Я подожду пока открывать, ладно?

– Ладно, моя птичка.

Люси заметила в углу комнаты мобильник, который купила дочери, встала, подошла к нему, взяла в руки, посмотрела на экранчик.

– Ты не прослушала ни одного сообщения из тех, что я тебе оставляла? Почему?

Жюльетта, которая вернулась к нанизыванию бусинок на нитку, пожала плечами:

– Бабуля не показала мне, как надо слушать сообщения. Наверное, она не хотела, чтобы телефон разговаривал, мне так показалось. Она вообще ненавидит такие штуки и злится на них.

Люси подмигнула дочери:

– Бабуля иногда ведет себя как старушка!

Дочка подмигнула ей в ответ, они снова обнялись и стали разговаривать – обо всем: о школе, об учительницах, о новых подружках. Жюльетте столько надо было рассказать, и она рассказывала с таким пылом, что они не заметили, как в комнату вошла Мари Энебель.

Серьезная, даже, пожалуй, суровая.

– Прости, что прерываю ваш разговор, но мне надо сказать тебе важное: сегодня утром сюда приходил один полицейский. Приезжий. Из Парижа. Ты не считаешь, что пора объяснить, что происходит?

Люси обернулась, нахмурилась. Потом, улыбнувшись Жюльетте, сказала: «Сейчас вернусь к тебе, дорогая! А ты сделаешь для меня еще бусики?» – вышла из детской и плотно закрыла за собой дверь.

Мать и дочь вернулись в гостиную.

– Что еще за полицейский? – тихо спросила Люси. – Как его зовут? Зачем он приходил?

– Сказал, что он – Бертран Маньян, что приехал из Парижа поговорить, и задал мне кучу вопросов о Франке Шарко и о тебе. О том, что было в прошлом году.

– Люси вспомнила: Шарко называл такое имя.

– Маньян – бывший начальник Франка Шарко. Но зачем он все-таки приезжал?

– Понятия не имею. Ничего конкретного не сказал. Только спрашивал и спрашивал.

– И что? Ты ему все рассказала?.. О наших отношениях и… и о том, что случилось после?

– А ты как думаешь? Это же полицейский! Причем довольно настырный и язвительный. Самое интересное, что ему хотелось знать все не только о вас, но и о Кларе и Жюльетте, об их отношениях с Шарко.

– О девочках? Господи, что за бред! А он один приезжал?

– Один… – Мари покусала губы. – Франк Шарко вернулся в твою жизнь, да? Каким образом? Да как вообще такое возможно?

– У нас все так непросто…

– Разве ты не догадываешься, что я не пожалею времени на то, чтобы тебя выслушать? Ты это знаешь, но после четырех дней отсутствия, едва войдя в квартиру, отправляешься в детскую и закрываешься там. А мне – ни слова.

– Но я же имею право хоть немножко побыть с дочерью, правда?

Люси разволновалась. Она принялась вынимать вещи из сумки, параллельно обдумывая, что происходит. Маньян не поленился приехать сюда из Парижа, пришел сюда, к ней, один… Что это? Расследование, параллельное основному? Что ему надо? Откуда вдруг этот интерес к ее двойняшкам? Что от нее скрывает Шарко?

Немного успокоившись, она пошла на кухню, взяла из холодильника банку кока-колы. Ладно, она обсудит эту историю с комиссаром в самолете, а сейчас, пока Жюльетта так увлеченно нанизывает бусины, надо поговорить с матерью и обрисовать ей положение хотя бы в общих чертах.

Люси забралась в кресло с ногами и стала рассказывать – не скрывая ни того, что их с Франком самодеятельное расследование поглотило ее целиком, ни того, что чувствует себя обязанной пройти настолько далеко, насколько сможет. Мари слушала, и лицо ее менялось. Заметно было, что иногда ей хочется закричать, заплакать, надавать дочери пощечин за безрассудство, за битву, которую та ведет вслепую. А когда Люси сообщила, что послезавтра снова отбывает, еле сдержалась, чтобы не взорваться.

– Ну и куда же опять? – зло спросила Мари. – В какую дыру на этот раз?

– В Амазонию.

Мари вскочила, закрыла лицо руками:

– Боже мой! Ты сумасшедшая, ты совершенно ненормальная!

Люси постаралась ее успокоить – насколько могла.

– Я же буду там не одна. Со мной летит Франк, и мы купили тур, так что летим с группой, с туроператором. И вообще, знаешь, это вполне заурядный маршрут. Я заказала электронный билет, наверное, уведомление уже в моей почте. Франк все прекрасно организовал, он это умеет. С ним я буду в полной безопасности. Прилетим в Манаус, съездим встретиться с одним антропологом и вернемся назад. И все.

– И все? Ты хоть понимаешь, что говоришь?!

Люси стиснула зубы.

– Да. Я прекрасно понимаю, что говорю. Можешь психовать, можешь кричать, но ты не помешаешь мне уехать. Никто не может мне помешать.

Мари заглянула в глаза дочери:

– Никто? Даже твоя дочурка, которая ждет тебя в соседней комнате? Даже ради нее ты не останешься?

Люси уставилась в пол и ответила печально:

– Прости, мама. Тебе… тебе придется повозиться с Жюльеттой еще несколько дней.

Мари вздохнула, руки у нее дрожали. Силы покинули ее, и она дала волю чувствам – расплакалась. Слезы потекли по ее щекам, и слова, которые она так долго таила внутри, вырвались наружу сами собой:

– Посидеть с Жюльеттой? Ты что, еще не поняла, что уже год я не с Жюльеттой вожусь, а только с тобой? Что только тебя одну пытаюсь защитить от… от твоих же собственных фантазий?

Люси удивленно посмотрела на мать:

– Что ты такое говоришь?

Мари долго молчала, стараясь взять себя в руки.

– Я хочу сказать, – наконец произнесла она, – что в мозгах у тебя каша и что я не знаю, хорошо это для тебя или плохо. Ну ладно, может быть, тебе действительно надо полететь на край света, чтобы наконец самой все прояснить. Может быть, в конце концов именно там ты излечишься.

– Излечишься? От чего это я должна излечиться, черт возьми?

Мари, не отвечая, отправилась за сумкой и уличными туфлями, которые стояли у входной двери.

– Делай что хочешь. Я сейчас соберу кое-какие вещи, которые давно пора отнести домой, и пойду. Вернусь к твоему отъезду, чтобы попрощаться с тобой и пожить с твоей… с твоей собакой.

Она разрыдалась бы, но не могла себе этого позволить и в конце концов совладала с собой. Прошла в свою комнату и принялась складывать вещи в сумку на колесиках.

А Люси долго стояла у закрытой двери детской и вздыхала. Там снова пиликал этот чертов мобильник – сколько можно! Наверное, он пиликает до бесконечности, пока кто-нибудь не прочтет сообщение.

Она открыла дверь.

Подошла к кровати и взяла в руки мобильник. Не прослушав, удалила все сообщения. Подняла с пола нераспакованную игру «Модница», которая лежала рядом со школьным ранцем и кучей новеньких товаров – коробкой с разноцветными бусинками, самокатом, купленным к Рождеству, с платьями в прозрачных чехлах, на которых еще болтались этикетки с ценами.

В этой комнате не было ребенка.

Как и во всей квартире.

47

Субботний вечер.

Шарко поставил свой старый кожаный чемодан в угол и подумал, что для путешествия в Амазонию готово абсолютно все. Его даже удивило, насколько легко оказалось связаться с оператором сайта «Горящие путевки» – спасибо кризису! По официальной версии, они с Люси отправлялись в туристический горный поход «средней сложности» к Пику-ла-Неблина. В путевках это называлось «Экспедиция в облака». Его телефонный собеседник не особо интересовался состоянием здоровья новых клиентов (и слава богу!), ему казалось важнее продиктовать список необходимого им снаряжения. Шарко оплатил десять дней путешествия, все издержки, питание, переезды и страховку на двоих. Деньги, выброшенные на ветер, ну и ладно!

Несмотря на то что времени до отлета оставалось всего ничего, он постарался позаботиться обо всем. Лекарства, мази и кремы, антисептики, дорожный несессер с туалетными принадлежностями, высокие туристические ботинки, толстые штаны, новенький рюкзак, налобный фонарик, противомоскитная сетка. На тумбочке у изголовья кровати его паспорт и распечатанный на принтере авиабилет. Такой же электронный билет Люси получила имейлом вместе со списком вещей. В конце списка он добавил, что все время думает о ней.

Люси ответила, что тоже все время о нем думает.

Они должны встретиться в аэропорту Шарля де Голля завтра в восемь тридцать утра, самолет в десять тридцать. Туроператор доставит группу в Сан-Габриел, позаботится о том, чтобы устроить их на ночь в отеле, а потом туристы двинутся к Рио-Негро, в направлении самых высоких в Бразилии гор. Все, кроме Люси и Шарко, которые только в этот момент объявят, что хотят еще побыть в городе. А оставшись одни, наймут проводника и попытаются пробраться на территорию племени уруру.

«М-да, хорошенькая экскурсия в гигантский природный парк…» – вздохнул он про себя.

В конце концов Франк отправился в постель, прекрасно понимая, что заснуть вряд ли удастся. Больше всего на свете ему хотелось сейчас позвонить Люси, услышать ее голос, сказать, как ему ее не хватает – уже, хотя расстались они совсем недавно. Но нет, он подождет, пока все закончится: вот тогда они смогут быть всегда вместе, всегда вдвоем, и он сможет наконец о ней позаботиться.

А еще он будет спать, спать, спать…

«Прóклятые любовники…» – подумал он, сжав зубы. Он отделался от своего наваждения, малышки Эжени, а теперь Люси приняла у него эстафету, словно боль перетекала из одного существа в другое – не останавливаясь и не утихая. Эжени прожила в его голове больше трех лет, сопротивляясь любой попытке изгнать ее. Наверное, и Люси вначале говорили, повторяли, что ее маленькой Жюльетты больше нет, что малышка живет лишь в ее воображении, да только, когда сознание заблокировано, возникает своя собственная реальность. В таких случаях близкие зачастую решают принять правила игры. Наверное, мать Люси так и сделала в надежде, что наступит время, когда Люси снова окажется лицом к лицу с истиной, и одновременно страшась этого времени.

На самом-то деле от руки безумного Царно погибли обе девочки – и Клара, и Жюльетта, но одна из них осталась в живых только для Люси.

Франку все было известно с самого начала, еще в ту августовскую ночь 2009 года, через неделю после того, как в лесу нашли тело мертвой Клары, он точно узнал, что произошло. Следствие подходило к концу. Уже были проверены и перепроверены с помощью различных доказательств все факты, опрошены все свидетели, уже был составлен фоторобот убийцы, уже шла подготовка к аресту Грегори Царно. Люси тогда бдительно следила за происходящим, подключалась к работе всех бригад, и в вечер ареста, заметив свет в окне, поднялась наверх вместе с силами правопорядка. Но, увидев на полу обгорелое детское тело – теперь уже Жюльетты, – рухнула в обморок и очнулась два дня спустя в больнице с разорванным в клочья сознанием. Диагноз поставили: частичная амнезия в связи с серьезным эмоциональным шоком, ну и прочее, и прочее… Главное, что в дни, последовавшие за трагедией, Жюльетта в голове Люси постепенно вернулась к жизни.

Жюльетта стала галлюцинацией. Призраком, который приходил только к Люси, приходил иногда – в минуты, когда ее сознанию хотелось воспоминаний. В детской, у школы, на улице, где она когда-то гуляла с двойняшками.

Хватит!.. Проваливай!.. Убирайся!..

Свернувшись в клубок под одеялами, комиссар дрожал от холода, один на своей широкой кровати. Люси, это их расследование, его собственные демоны… Прошлой ночью он читал книгу Наполеона Шимо, узнал, насколько жестоки индейцы уруру, какие варварские, бесчеловечные у них обряды, но понял и то, до чего амбициозен, до чего жесток был сам молодой антрополог. В противном случае он вряд ли смаковал бы такое:

«Вождь организует поход за женщинами в отдаленное племя таким образом. Уруру внезапно появляются там, где живет это племя, и просят туземцев научить их молиться. А когда те становятся на колени и прижимаются лбом к земле – отрубают им головы ударами каменного топора, хватают женщин и убегают».

Что с ним сегодня? Как развиваются отношения индейцев и французского исследователя? Поиски на Гугле ничего не дали: уруру вместе со своим белолицым вождем так и оставались тайной за семью печатями, к ним по-прежнему не было доступа, несмотря на все бытующие о них легенды, несмотря на все запросы. Шарко еще раз сказал себе, что попытка контакта с ними – скорее всего, чистое безумие, но они с Люси уже все взвесили и все приняли в расчет.

Или, вернее, им обоим уже нечего принимать в расчет.

Мысли Шарко путались, туманились, он уже почти засыпал, когда вдруг вспомнил фильм Копполы «Апокалипсис сегодня», где зрителя погружали в липкое тягучее человеческое безумие, которое усиливалось по мере углубления героев в джунгли.

А потом образы, звуки, мысли перемешались в его усталом мозгу, он уже не в состоянии был понять, спит он, засыпает или просыпается. И как раз в это время раздались глухие удары в дверь. Комиссар вздрогнул и, не совсем еще выйдя из состояния полубытия, глянул на экран радиобудильника. Ровно шесть утра. Шарко почувствовал, как сжимается горло: шесть часов утра – время для любого полицейского особое.

И он понял.

Он встал, торопливо натянул брюки и майку, засунул под подушку паспорт и распечатку билета, положил на полку шкафа чемодан и пошел к двери. Медленно пошел.

Повернул ключ, открыл и не услышал ни слова. Две тени, отделившись от стены, устремились к нему и прижали к другой стене. Точными, ужасающе точными движениями они заломили ему руки за спину, надели наручники.

Потом сунули комиссару под нос ордер на задержание, подписанный прокурором.

И увели его в рассветный сумрак.

48

Люси стояла у стойки регистрации багажа посреди бурлящего и безразличного к ней круговорота и нервно взглядывала на часы. Рядом с ней толпились путешественники, авантюристы разного рода, в большинстве – молодые, иногда – парами, иногда – одиночки, каждый из них жаждет острых ощущений. Двадцать два человека, включая ее и Шарко, собрались в путь, в десятидневную экспедицию в самое сердце джунглей во главе с сопровождающим по имени Максим. Кое-кто уже пытался к ней приблизиться, с ней заговорить, но чего у Люси точно не было, так это желания участвовать в общем празднике.

Она встала в очередь, потому что на этом настаивал Максим, ведь до отлета оставалось меньше часа с четвертью. Но куда подевался Франк? «Абонент временно недоступен», – слышала она, пытаясь дозвониться, а сам он не подавал о себе никаких вестей. У него что-то с телефоном? Застрял в пробке? Люси уговаривала себя, что Франк вот-вот появится. И даже когда подошла ее очередь и она поставила на весы багаж, тоже верила: вот-вот. Девушка в форме проверила билет, паспорт, прицепила бирку к новенькому рюкзаку, нажала на кнопку, и вещи Люси исчезли за резиновыми шторками, поехав по движущейся ленте в направлении специального контроля, а потом – к багажному отделению авиалайнера.

И тут ее заколотило. Она отошла подальше от группы и стояла там одна, терзаясь тревогой, пока не услышала из динамиков: начинается посадка на рейс в Манаус, пассажиров просят пройти в зону ожидания вылета. Люси смяла в кулаке пластиковый стаканчик из-под кофе и, поколебавшись, двинулась к банкомату. Там она сняла максимум того, что было разрешено, со своей банковской карточки: две с половиной тысячи евро. Будет жуткая задолженность по кредиту, ну и пусть! Проходя спецконтроль, она все время оборачивалась, вытягивала шею, искала Франка глазами: вот сейчас он подаст какой-то знак, вот сейчас послышится голос, который из толпы прокричит ее имя… Она даже задержалась на несколько минут у дверцы, но ничего не произошло, и, зайдя внутрь с другими опаздывавшими, Люси двинулась к стюардессам, проверявшим посадочные талоны. Людей уже сажали в самолет – и ее группу, и других путешественников разного возраста, и бразильцев, возвращавшихся на родину.

«Может быть, плюнуть и уехать домой?» – мелькнула мысль, но поток пассажиров уже нес ее к стюардессам. Здесь она замерла на секунду – в последний раз – и протянула бумажку.

Она слышала, как пассажира Франка Шарко дважды просили по радио пройти в зал посадки к выходу 43. Она поймала себя на том, что все еще надеется, перед тем, как отключить мобильник, попробовала еще раз дозвониться до него.

Двери самолета закрылись.

А двадцать минут спустя аэробус А-330 оторвался от взлетной дорожки парижского аэропорта. Какой-то парень лет двадцати пяти, воспользовавшись тем, что место Франка пустовало, уселся рядом и стал к ней клеиться. Настырный холостяк, он начал с маршрута и снаряжения. Люси вежливо его отшила.

Прислонившись лбом к стеклу иллюминатора, она думала о том, что сволочная жизнь никогда ее не пощадит.

Сейчас она, как Ева Лутц, отправляется к дикарям, и в голове у нее крутится один вопрос: что помешало Франку Шарко явиться вовремя на одно из самых важных в его жизни свиданий?

49

Комнаты для допросов на набережной Орфевр совсем не такие, какими их обычно представляют. Ни тебе здоровенного окна, в котором стекло прозрачно только с одной стороны, ни тебе специального оборудования, ни тебе даже детектора лжи. Это крохотные кабинетики в верхнем этаже, где потолок, кажется, вот-вот тебя раздавит, а громоздящиеся повсюду папки с делами вот-вот задушат в бумажных объятиях.

Шарко был один, он сидел на грубом деревянном стуле, в наручниках, лицом к стене, на которой были только календарь и маленькая лампочка. Маньян с Леблоном оставили его томиться здесь долгие часы, заперев снаружи, как льва в клетке. Было воскресенье, коридоры пустовали, и Маньян нарочно выбрал эту комнатку на этаже администрации, прямо под уголовкой, гарантируя себе таким образом, что никто его не побеспокоит. Ни телефона, ни кофе, ни даже воды. Этим сволочам плевать на правила ведения допроса. Они хотят его разъярить, хотят, чтобы он сорвался, а главное – чтобы он недоумевал: обычная техника для полицейского, который заставляет человека обдумывать, за что его взяли, до тех пор пока он не начнет подозревать сам себя.

Комиссар был на пределе. Шесть часов в наручниках, на стуле в этом окаянном кабинете, пропахшем злостью. Он думал о Люси, и мысли о ней подтачивали его изнутри. Должно быть, она, сгорая от нетерпения и тревоги, уже раз сто, не меньше, позвонила ему на мобильный. И улетела в Манаус. Одна. Шарко нисколько в этом не сомневался.

Она улетела одна во мрак, ничего не понимая.

От одного этого можно сойти с ума.

Парочка негодяев снова здесь – с сигаретами в зубах. Они все время входят и выходят, не говоря ни слова, демонстрируя, как досконально они изучают его дело. На этот раз Маньян держал под мышкой толстую папку, а в руках CD. Он положил диск на стол и спросил безо всяких подходов:

– Ты разговаривал с Фредериком Юро в больнице Сальпетриер?

– Разговоры не делают человека убийцей…

– Отвечай на вопрос.

– Приходилось.

Маньян снова ушел, перешептываясь со своим подручным. Они намерены играть с ним, они намерены воспользоваться сорока восемью часами задержания, чтобы добиться от него признания. В этих стенах люди нередко признавались в преступлениях, которых не совершали. А как иначе, если наркомана лишали здесь дозы, алкоголика бутылки, мать разлучали с ребенком… Грозили, запугивали, унижали, зная, что у любого человека есть психологические барьеры, которые рушатся, когда ему грозят, когда его запугивают и унижают.

Оставшись один, Шарко уставился на лежавший на столе диск. Что на нем? Почему Маньян спросил про Сальпетриер? Почему прокурор Республики подписал ордер на задержание? Прошел час, и парочка явилась снова – с новыми вопросами. И снова удалилась. Психологическое давление.

Ага, вот опять они здесь. На этот раз Маньян сел за стол напротив комиссара, а Леблон остался у запертой теперь уже изнутри двери – так этот кретин и стоял там, играя с резинками на папке.

Маньян включил цифровой диктофон, потом кивнул в сторону диска:

– У нас есть доказательство того, что ты убил Фредерика Юро.

Шарко и бровью не повел. Любой психиатр и любой полицейский сказал бы: чтобы выдержать допрос, надо отрицать все, только отрицать и взвешивать каждое слово. Например, сейчас ни в коем случае нельзя спросить: «А что за доказательство?»

– Я его не убивал.

Маньян открыл свою толстенную папку, позаботившись о том, чтобы Шарко не мог увидеть ее содержимого. Комиссар, глядя на его старания, усмехнулся:

– Ну и что у тебя там? Пачка чистой бумаги?

Маньян вынул из папки фотографию и положил на стол перед Шарко.

– Ну да, все чисто, только это не бумага. Ну-ка глянь.

Шарко поколебался. Он мог бы заупрямиться, мог бы отказаться от сотрудничества, но решил подчиниться обстоятельствам. Совершенно очевидно, что с момента задержания Маньян предлагает ему поединок. Им обоим известны правила дуэли, им обоим известно, что по истечении сорока восьми часов кто-то из них окажется в этой дуэли победителем.

Но когда Шарко бросил взгляд на снимок, он изменился в лице и невольно вздрогнул. Ему стало не только тревожно, но и страшно, очень страшно. У него осталось единственное желание: заорать, завопить в голос. Настала очередь усмехнуться допрашивающему:

– Вижу, на этот раз это о чем-то тебе говорит?

Шарко сжал за спиной кулаки.

– Ты мне показываешь трупы двух девочек в ванне, черт бы тебя подрал!

Маньян выпустил клуб дыма, окруживший его зловещей аурой.

– Припоминаешь, как мы первый раз говорили о Фредерике Юро в моем кабинете? Это было в минувший понедельник.

– Знаю, что в минувший понедельник.

– Почему ты не сказал, что эти девочки были близнецами?

Шарко прекрасно помнил апокалиптическую картину далекого воскресного утра 2001 года: маленькие голые тела, абсолютно одинаковые, головы погружены в ванну… Он старался не показывать, что волнуется, не поддаваться на провокацию, но чувствовал, что нервы могут сдать в любой момент. Маньян нащупал его слабое место, еще минута, надавит на него и… Так, ступив на ногу с поврежденным коленом, рискуешь порвать сухожилия. «Выдержать, – сказал себе комиссар, – главное – выдержать, больше ничего от тебя не требуется».

– А зачем бы я должен был об этом говорить? Разве это так уж важно? Ты что, серьезно думаешь, что это поможет тебе поймать убийцу? Понять не могу, чего ты так зациклился на этом деле…

Маньян повернул фотографию так, что она постоянно находилась в поле зрения допрашиваемого, пытка становилась все мучительнее.

– Смотри, смотри на них! Хорошенькие беленькие десятилетние двойняшки. Их собственный отец засунул их головами в воду, обеих одновременно. Давай-ка представь, как это было, ну! Картинка ни о чем тебе не напоминает?

Шарко почувствовал, что в голове у него гудит, словно в лесу перед бурей. Постепенно гул оформлялся в слова: у нас есть доказательство того, что ты убил Фредерика Юро.

Маньян же потихоньку разворачивал свою версию:

– Вернемся на год назад. Август две тысячи девятого. Ты флиртуешь с коллегой из Лилля, Люси Энебель, очаровательной блондиночкой, донельзя соблазнительной. Тебя можно было бы поздравить.

– А пошел бы ты…

– У блондиночки было двое детей – восьмилетние девочки-двойняшки. Девочек похитили, пока ты убалтывал их маму на пляже.

Он перемежал фразы долгими паузами, внимательно следя за лицом комиссара.

– Первое тело нашли пять дней спустя в лесу – обугленное до такой степени, что даже мать не смогла опознать его сразу. А второе – еще через неделю, в точно таком же состоянии, в доме некоего Грегори Царно. То есть восемь лет спустя после совершенного Юро убийства близнецов ты столкнулся с аналогичным преступлением. Отличие в том, что на этот раз преступление это затронуло тебя лично. Ох, как сильно затронуло. С ума сойти, до чего жестокой может быть судьба!

Шарко мысленно отгородился от Маньяна. Он сидел неподвижно, будто мраморный, но внутри все кипело. Где Маньян накопал столько подробностей? Как далеко продвинулся, ступив на его личную территорию?

– И с этого дня ты покати лся вниз по наклонной плоскости. Прости-прощай, кабинет в Нантере – ты возвращаешься в уголовку, ко мне. Ты превратился в развалину, ты никак не можешь прийти в себя, ты разгребаешь дерьмо «на земле», потому как ни на что больше не годен. Энебель тебя не простила, ведь в том, что детей похитили, виноват именно ты, это ты в какой-то степени похититель ее детей. И у тебя нет ни малейшей возможности вернуть их матери…

Шарко не мог больше огрызаться. Что говорить? Что делать? Он сидел и с отвращением смотрел на Маньяна, а тот, выпустив новый клуб дыма, сидел и смотрел на него. Лицо этой сволочи было серым, непроницаемым.

– Иногда для того, чтобы отдать одному, приходится взять у другого. Это ты и сделал. Ты взял жизнь. Жизнь человека, который заслуживал того, чтобы гореть в аду. Жизнь, которая показалась тебе эквивалентом жизни Грегори Царно. Ты поступил по закону возмездия: око за око, зуб за зуб.

Шарко вздохнул и встал со стула. Он немного походил по комнате, повертел головой, чтобы размять затекшую шею. Потом остановился перед замершим у двери Леблоном и заглянул ему в глаза:

– Поскольку мы рискуем застрять здесь надолго, не снимешь ли ты с меня наручники?

– Сними, – приказал подчиненному Маньян. – Он знает правила.

Леблон выполнил приказ. Шарко попытался улыбнуться:

– Как это мило с твоей стороны. А не будешь ли так любезен сходить за водой и кофе?

Тот буркнул: «Знай меру!» – и вышел. Маньян тоже встал и, подойдя к зарешеченному окну, стал рассматривать крыши соседних зданий. А когда наконец заговорил снова, вернулся к «доказательствам»:

– Знаешь, этот волосок из брови и ДНК на одежде Юро долго меня преследовали. Такой опытный сыщик, как ты, решив переквалифицироваться в убийцу, не должен был оставить ни волосинки на месте преступления. Ты надел бы шапку, маску, ты принял бы все возможные меры предосторожности…

– Стало быть, ты сам на все вопросы и ответил. Ну и ищи кого-то другого.

– Ты бы все предусмотрел – в том случае, если бы не спешил.

Он резко обернулся и принялся сверлить Шарко взглядом.

– Ты убил, ты – полицейский, значит, что-то там внутри, что-то, находящееся за пределами твоего сознания, нашептывало тебе, будто тебе следует платить долги. Оставить доказательство того, что ты был на месте преступления, было для тебя как, ну, как отпущение грехов. Это словно бы освобождало тебя от наказания, оправдывало – за отсутствием состава преступления. Позволяло думать, что если тебя не поймали, то уж точно не по твоей вине. Тем не менее тебе не хотелось, чтобы это было чересчур легко. Именно по этой причине ты изгадил место преступления в день, когда обнаружили труп. Ты знал, что, поскольку оттуда два шага до Орфевр, тридцать шесть, мы возьмем расследование на себя, и хотел усложнить нам работу, подсунув эту хренотень с ДНК. Скажи, ты бросил там волосок, когда убил Юро или когда сунулся к его телу?

– Интересная версия, но я все же не до такой степени мазохист. Да и кому захочется сидеть за решеткой до самой смерти?

Маньян улыбнулся, подошел к столу, выдвинул ящик, достал из него упакованный в полиэтилен револьвер Шарко и стал вертеть его перед собой:

– А вот и пушка с одной-единственной пулей…

Шарко захотелось вскочить и головой разбить этой сволочи нос. Маньян между тем продолжал размышлять вслух:

– А купил ты эту пушку, согласно выпискам из твоего счета, в марте нынешнего года в оружейном магазине шестого округа. Цель была такая: ты приканчиваешь Юро, а если тебя выследят и поймают, ты застрелишься. Потому как, в конце-то концов, жить дальше тебе неохота, а покончить с собой просто так не хватает духу. Значит, надо, чтобы тебя загнали в ловушку. Как дикого зверя. Чтобы у тебя не осталось выбора.

– Бредишь…

– Но вот тут-то на твою орбиту возвращается Энебель, и ее возвращение меняет всё. Потому что теперь тебе хочется жить, а не помирать. И с этих пор в твоей башке застревает единственная мысль: выкрутиться любой ценой.

Шарко пожал плечами:

– Что касается «смит-вессона», то я собирался записаться в стрелковый клуб, сходи туда и проверь. Пуля в барабане револьвера – из коробки с патронами, которая тебе должна была попасться в том же ящике, откуда ты позаимствовал револьвер. Эту я не вынул из барабана – и что? Ты сам никогда ничего не забываешь? Ты замечательно все придумал, Маньян, вот только версия твоя развалится на любом суде. У вас против меня – ни-че-го: ни единого реального доказательства, ни одного свидетеля, ни одной улики. Вы в тупике, и именно поэтому ведете себя как полные идиоты. Играете в запугивание, рискуя пустить под откос всю процессуальную часть, а заодно и собственную карьеру. Подставлять полицейского с Орфевр – дело тонкое и сложное… – Шарко вернулся к своему стулу и сел. – Что вам сказал прокурор, а? Вы или я – так?

– Не твое дело, что нам сказал прокурор!

– Если вы не добьетесь выигрыша к шести ноль-ноль завтрашнего дня, в моей власти разделаться с вами обоими.

Маньян процедил сквозь зубы:

– Конечно-конечно!

Он вырвал из рук вернувшегося Леблона пластиковые стаканчики, хлопнул ими по столешнице так, что половина содержимого выплеснулась на брюки комиссара, взял свою толстенную папку и направился к двери.

– Власти-то у тебя навалом, – прогремел он с порога, – да только воспользоваться ею ты не сможешь. Потому что доказательство – вот оно, на сидюке, перед тобой. И чтобы показать тебе, что мы не паникуем и уверены в своей правоте, мы придем к тебе теперь только ночью – придем и доконаем. А пока поварись-ка в собственном соку.

50

Международный аэропорт имени Эдуарду Гомеша. Понедельник, семнадцать тридцать по местному времени.

Манаус в вечной своей испарине – город лежит у экватора, измученный зноем и влажностью. Жара здесь не спадает даже ночью. С той минуты, как за ними задвинулись автоматические двери, Люси не потела – она истекала потом. Жаркое дыхание джунглей и влага от вод Рио-Негро насыщали воздух и переполняли легкие. Амазонские леса, пусть еще и невидимые, уже показывали свой нрав.

После обмена валюты группа Люси под предводительством Максима погрузилась в микроавтобус, и машина двинулась к «Эдуардинью» – региональному терминалу. Два километра по расплавленному асфальту. Вдали – автострада, башни из бетона, промышленные здания. Между пальмами и ризофорами – рекламные щиты с текстами на португальском языке. Никаких признаков леса, цивилизация расползается, расширяется, углубляется, с жадностью пожирает все вокруг, обращая завоеванный ею мир в муравейник.

Максим раздал бутылки с водой, еду в коробочках, подкрепив все это доброй порцией объяснений из путеводителя, которые Люси не удостоила вниманием. Манаус – бывшая столица каучука… дома в колониальном стиле, построенные из французских материалов… и т. д., и т. д. … Мобильник автоматически подключился к местной сети, и она, без всякой надежды на успех, попыталась дозвониться до Шарко. В Париже сейчас должно быть где-то около десяти вечера – и по-прежнему никаких новостей, ни одной эсэмэски. Ее одолевали тревога и тоска, она жалела, что оказалась здесь, на расстоянии тринадцати часов полета от дома. А люди вокруг, оживленные, веселые, зачарованные окружающей обстановкой, смеялись и громко разговаривали. Люси уставилась на какую-то парочку: обоим лет по шестьдесят, но вот ведь тоже гонятся за приключениями! Надо же, как держатся за руки, какими влюбленными взглядами обмениваются, им, мол, столько всего еще предстоит открыть, столько еще радостей разделить после долгих совместно прожитых лет, может быть, они сами создают себе трудности потому, что настоящее горе их миновало. Разозлившись, позавидовав или просто затем, чтобы доказать себе самой, что она существует, Люси отправила по эсэмэске матери и Жюльетте.

В Сан-Габриел-да-Кашуэйра летали самолеты только одной компании, она называлась «Рико Линхас Аэреас». В восемнадцать тридцать две группа туристов поднялась на борт маленького «Эмбраера ЭМБ». От пейзажа за бортом дух захватывало, во всем была какая-то вызывающая чрезмерность. Люси было видно, как сливаются, образуя Амазонку, черные воды Рио-Негро и светло-кофейные – Солимоэнса. Ширина реки здесь в некоторых местах почти сорок километров! Разбросанные там и сям деревни – последние следы цивилизации. Солнце медленно склоняется к изумрудному горизонту, чтобы умереть, скрывшись в текучих складках, темном иле, тайных трясинах. Горы скрывают зелень. Люси представляла себе эту загадочную жизнь, это копошение внизу, эти миллионы видов растений и животных, которые борются за выживание, размножаются, передают дальше свои гены в духоте тропиков. И уруру – тоже один из таких видов. Ночные хищники, явившиеся из глубины веков и принесшие с собой оттуда доисторическую жестокость.

Она задремала и очнулась, вздрогнув, два часа спустя, от толчка при соприкосновении шасси их самолетика с бетоном взлетно-посадочной полосы. Здесь и были-то всего две полосы, окруженные оградой с колючей проволокой, да облупившееся, хотя и довольно большое, здание аэропорта. Никаких эскалаторов, багаж выгрузили прямо у трапа. Запах разогретого асфальта забивался запахом речной воды – странной смеси лимона и мертвого дерева. Проверка документов, таможня. Большое количество военных действовало угнетающе. Суровые, инквизиторские взгляды. Все это – наследие черных лет, когда горнопромышленные компании преследовали и убивали туземцев из-за залежей золота, свинца и вольфрама в верховьях Рио-Негро. Сейчас среди местных полицейских немало выходцев из джунглей. Они ходят на пирогах вдоль рек и охотятся на расхитителей лесных богатств: ценных пород дерева, лекарственных растений, животных – и конечно же на наркодельцов. Граница с Колумбией и Венесуэлой протянулась минимум на две сотни километров, и боевики РВСК[22] орудуют совсем близко. Люси была счастлива, что прилетела с группой: она не понимала ни слова по-португальски – таким языкам не обучают на севере Франции, а очень хотелось избежать малейших проблем.

Стоило выйти за двери аэропорта, на них сразу же набросились местные жители. Им предлагали сфотографироваться с ленивцем на руках, с удавом вокруг шеи, с малюткой-кайманом на коленях… Им протягивали рекламные листовки на английском: прогулки на пароходе по Рио-Негро, посещение индейских резерваций, экскурсии в джунгли… Короче, группу туристов пытались взять в кольцо торговцы всем на свете, предприниматели любых сортов и проводники куда угодно…

И тут Люси осенило. Ей показалось, что она нашла способ ускорить дело, и, не пытаясь выбраться из толпы, немножко отстала от группы, вынула из сумки увеличенную паспортную фотографию Евы Лутц и стала показывать снимок всем местным подряд.

– Знает кто-нибудь эту девушку? Кто-нибудь ее знает? Кто? – спрашивала она по-английски.

Фотография переходила из рук в руки, мялась, временами пропадала из вида, и так продолжалось до тех пор, пока к Люси не протиснулся сквозь толпу темнокожий мужчина лет сорока с длинной черной бородой. «Метис, белый пополам с индейцем», – решила про себя Люси, а мужчина уже отвечал ей, тоже по-английски:

– Я. Я ее знаю.

За его спиной Максим размахивал руками, безуспешно пытаясь собрать своих подопечных на стоянке около микроавтобуса. Люси внимательно вгляделась в собеседника и отозвала его в сторону:

– Я хочу пойти туда, куда ходила она. Это возможно?

– Возможно все. Но почему к уруру? Вернее, зачем?

Он знает про уруру, значит, действительно это он был проводником у Евы Лутц. Голос у него низкий, тон суровый, рубашка вся мокрая от пота и наполовину расстегнута, так что видны густые черные волосы на груди. Морда вполне разбойничья, подумала Люси, но ведь выбора нет.

– Затем, чтобы встретиться с Наполеоном Шимо, как и Ева. Сколько это будет стоить?

Бородач сделал вид, что обдумывает ее вопрос. Люси тем временем его хорошенько рассмотрела: высокий, крепкий, руки огромные, как лопаты, но понятно, что жизнь порядком его помяла.

– Четыре тысячи реалов. Сюда входит все: команда, судно, снаряжение, то есть материальная часть, продукты. Я сам все подготовлю и провожу вас туда.

Теперь он говорил по-французски, и вполне прилично, хотя с сильным южноамериканским акцентом. Люси даже не пыталась торговаться: сумма в точности соответствовала той, которую сняла в свое время со счета Ева Лутц.

– Договорились.

Они пожали друг другу руки.

– Вы остановитесь в «Кинг лодж»? – спросил он напоследок.

– Да.

Бородач протянул ей фотографию Евы.

– Завтра в пять утра. Так мы наверняка засветло доберемся до места, где можно будет переночевать, отдохнуть перед пешим переходом следующего дня. Заплáтите мне всю сумму целиком. Не забудьте о разрешении на доступ в джунгли и возьмите с собой хотя бы немножко наличных: придется подмазать дозор на реке.

– Расскажите, как проходило ваше путешествие с Евой Лутц. Что она искала в джунглях?

– Завтра. Кстати, меня зовут Педро Поссуэло.

С этими словами он растворился в толпе – так же незаметно, как и возник из нее. Тень среди теней…

Из Сан-Габриела она двинется в путь одна. Но пока вместе со всей группой разместилась в задрипанном микроавтобусе с нестандартными дверцами и отправилась в отель. Даже если бы светила полная луна, Люси вряд ли много разглядела бы, но она догадалась, что город этот нищий. Готовые рухнуть бетонные стены, железные крыши, пыльные тротуары под висячими фонарями. У этих людей не было даже дороги, которая позволила бы им уйти, уехать отсюда: джунгли окружали и давили их, давили, давили…

Максим, на лице которого уже заметна была усталость, тем не менее прекрасно справлялся со своей ролью и даже успевал давать путешественникам пояснения. Обилие порогов и быстрое течение не позволяли большим торговым судам из Манауса двигаться по реке дальше, в джунгли, но индейцы сами приходили сюда на легких пирогах продавать свое, покупать привозное, и это довольно быстро превратило городок в центр торговли и обмена. Сегодняшнее население Сан-Габриела, сказал Максим, – это около двадцати тысяч человек, в основном туземцев, покинувших леса и ставших земледельцами, торговцами, ремесленниками. Впрочем, добавил он, все они, похоже, сохраняют связь со своей малой родиной.

Сан-Габриел, в котором работали отделения двух-трех негосударственных организаций типа Национального фонда индейцев, Бразильского агентства по охране окружающей среды или Национальной организации здравоохранения Бразилии, был не просто городом в лесу, но городом леса.

Туристов отвезли в «Кинг лодж», маленькую гостиницу на границе с джунглями, владельцами которой были белые. Яркие цвета, огромные вентиляторы, пальмы в кадках… Максим получил у ожидавшей его здесь коллеги стопку именных разрешений НФИ на поездку в джунгли и раздал путешественникам. Потом объявил программу на завтра: ровно в десять отплытие на катере к лагерю, расположенному в ста километрах отсюда в низовьях реки, ночь в джунглях, сон в гамаках, питание – исключительно местные блюда. Ответив на последние вопросы и дав последние наставления, он наконец распрощался со всеми и предоставил своим подопечным свободу действий.

Смертельно уставшая Люси отправилась в свой номер на первом этаже, включила вентилятор, посмотрела на экран мобильного. Глухо: сеть пропала, впрочем, откуда ей здесь быть, если они достигли границы цивилизованного мира… Люси вздохнула, залезла под душ и долго, очень долго, бесконечно долго стояла под струйками воды. Ей было необходимо смыть с себя эту липкую влагу, освежить мозги и возродить к жизни тело.

После душа она надела майку, шорты и вьетнамки и вышла в холл, где еще по приезде заметила телефонную кабинку. В холле какой-то мужчина, сидя на банкетке у стены, читал газету, молодежь выпивала, устроившись на высоких табуретках у стойки бара, а влюбленные старички из ее группы, судя по всему, собрались осматривать город: они под руку двигались к двери.

Люси последний раз попробовала позвонить Шарко, хотя во Франции сейчас было, наверное, часа три ночи. Автоответчик. Уже ни на что не надеясь, она оставила сообщение с номером своего телефона в отеле и разъединилась.

Ложась, она сначала было удивилась тому, что в номере нет сетки от москитов, но почти сразу же вспомнила объяснения Максима: вода в Рио-Негро такая кислая, что разгоняет насекомых. Хм… а откуда же тогда на оконном стекле бабочка? Люси открыла окно, выпустила бабочку и всмотрелась в ночную тьму. Небо вроде бы чистое, в траве рассеяны светлячки, слышны потрескивания, попискивания, даже крики… Люси вспомнила обезьян с кассеты – белолицых капуцинов. Может быть, они тут, совсем рядом, может быть, они наблюдают за ней? Деревья вокруг подрагивали, ветки качались, и Люси подумала, что здесь отовсюду могут выскочить десятки таинственных тварей.

Она решила закрыть окно и уже взялась за ручку, но вдруг заметила, что в темноте засветилось что-то круглое, мерцающее.

Как будто полная луна отражается в… линзах бинокля!

Люси с трудом проглотила слюну. Но, может быть, она ошиблась? Может быть, у нее от усталости разыгралась фантазия? Нет. Метрах в тридцати от гостиницы, на границе с джунглями, виднелась какая-то темная тень. И кажется, смотрела в ее сторону.

Люси почувствовала, что сердце вот-вот вырвется из груди, тем не менее она попыталась взять себя в руки и, закрыв окно, не стала запирать его на шпингалеты, задвинула занавески, погасила свет и быстро вернулась к окну, чтобы исподтишка понаблюдать. Стояла и смотрела в пустоту. Нет, все-таки не в пустоту: там, между деревьев, точно кто-то был. Шевелился, но не приближался.

Тень ждала.

Тень ждала, пока Люси уснет.

Ее охватила паника. В лихорадке она стала осматривать комнату. Света луны, просачивавшегося через щель между занавесками и по краям, хватало для того, чтобы различить лампу у изголовья кровати, вазу с тропическими цветами. Люси так вцепилась в вешалку, прибитую к стене, что та оторвалась. Теперь у нее в руке был прямоугольный кусок дерева сантиметров сорока в длину с железными крючками. Какое-никакое оружие.

Из валика и подушек она соорудила под одеялом подобие тела и спряталась в ванной, находившейся между кроватью и окном.

Кто знал, что она здесь? Кто следил за ней? Местные? Индейцы? Военные? Неужели фотография Евы Лутц, которую она пустила по рукам в толпе, попала не к тому, к кому надо? Что за кашу она заварила? Город совсем маленький, новости по нему должны распространяться мгновенно…

Люси думала об убийствах Лутц и Тернэ. О покушении на Шимо. Ей казалось, что время тянется бесконечно долго. Вентилятор гудел, разгоняя по номеру влажный нездоровый воздух. Люси слышала свое дыхание: частое, хриплое, как у загнанного зверя. Что ж она за дура такая, почему не пошла к портье и не попросила помощи?

Потому что хочет знать.

Внезапно близ окна раздались какие-то звуки, кто-то поворачивал ручку. Тяжелое тело плюхнулось на ковер. Люси притаилась. Раздавалось тихое звяканье, словно открывали какую-то крышку. Она знала, что ночной посетитель совсем рядом, по ту сторону тонкой перегородки. И конечно же он стоит спиной к ней. Люси крепко сжала в руке свое оружие, замахнулась и выскочила из ванной.

Она ударила, когда тень, стоявшая теперь у кровати, обернулась, чтобы посмотреть, откуда звук. Деревяшка пришлась на голову, железные крючки разодрали лицо: вошли в щеку как в масло. Люси успела заметить темную кожу, зеленый берет, пятнистую форму: камуфляж, он военный. Незваный гость выругался и, наполовину оглушенный, все-таки ткнул наугад кулаком. Кулак задел Люси по виску, она отлетела в сторону. Перегородка содрогнулась, ваза с грохотом полетела на пол. Люси едва успела прийти в себя, а тень уже метнулась к окну и выпрыгнула наружу. Она хотела было броситься вслед, но заметила другую тень – большую и черную – и замерла на месте как парализованная.

Паук. Огромный.

Теперь эта тварь сидела на краю кровати – почти висела над пустотой, но сохраняла равновесие. Сидела и как будто смотрела на нее, шаря по простыням длинными лапами. Сдержав рвущийся из горла крик, Люси попятилась, развернулась и выбежала в коридор, успела увидеть, как в ее сторону спешат разбуженные шумом молодые соседи, и, уже не в силах справляться с волнением и страхом, потеряла сознание.

51

Дом тридцать шесть по набережной Орфевр. Понедельник. Три часа ночи. Хриплый прокуренный голос Маньяна:

– Видеозапись, представленную на диске, том, который тут, перед тобой, мы получили в психиатрическом отделении больницы Сальпетриер. Датируется она четырнадцатым марта две тысячи седьмого года, а передал нам ее доктор Февр, лечащий врач Фредерика Юро. Ты знал доктора Февра?

Шарко зажмурился: кабинет был крошечный, лампа – слишком яркая, и свет резал глаза. На папки и шкафы по стенам ложилась тень, и они тонули в зловещей тьме.

Маньян терзал его уже минут двадцать, если не больше, днем он приносил ему бутерброды, кофе, воду, но ни разу не позволил позвонить. Леблон не зашел в комнату, но явно караулил где-то поблизости: время от времени за дверью слышались шаги.

– Знаю, что такой есть в больнице, – ответил Шарко.

– Симпатичный мужик, а главное – память у него превосходная. Я задал ему несколько вопросов, и, судя по тому, что он рассказал, вы с Юро иногда встречались, потому что лечились в соседних отделениях. Припоминаешь?

– Смутно. Ну и что дальше?

Маньян вертел в руках диск.

– А ты знал, что в больнице установлены камеры видеонаблюдения?

– Как везде, полагаю.

– Причем больше всего камер установлено в холлах и перед зданием – там, куда пациенты могли выйти покурить и поговорить. А еще там, где ты пил кофе, ожидая, пока врач тебя примет. Все эти записи они хранят в архиве: из соображений безопасности и на случай, если впоследствии возникнут какие-то проблемы. Они хранят записи больше пяти лет, ты представляешь? Хотя, если имеешь дело с психами, это, в конце концов, естественно.

Шарко почудилось, что он ступил на лед. Прошедшие день и ночь и так стали для него адом, а теперь еще и это. Если бы сейчас к нему прицепили датчики, стало бы ясно, что при всей его внешней невозмутимости и уверенности в себе давление у него зашкаливает, а пот льется рекой. На этот раз он промолчал. А Маньян почувствовал, что берет верх, и продолжил:

– И представляешь, нам удалось-таки найти довольно много эпизодов, где вы с Фредериком Юро мило беседуете со стаканчиками в руках. Правда, поиски таких эпизодов совершенно отравили мне жизнь в последние двое суток: часами напролет видеть дебилов, прогуливающихся в пижамах, это, знаешь ли…

– И что дальше?

– Дальше? А дальше я задумался: что бы такое мог рассказывать убийца собственных детей, признанный невменяемым и схлопотавший «всего-навсего» девять лет в психушке, полицейскому, который в свое время его арестовал?

– Мало ли что? Мог, например, спросить: «Ну и как твоя шизофрения? Все еще слышишь голоса?» Обычный разговор между двумя сумасшедшими. Неужели я такое запомню?

Маньян еще повертел в руках диск, блестящая поверхность которого попала в луч света и сверкнула, как огни летящего на тебя и несущего гибель автомобиля.

– Видеозапись на этом сидюке немая, но губы видно хорошо. У обоих. И благодаря одному специалисту по чтению с губ мы смогли расшифровать один из ваших диалогов. Знаешь, что есть люди, которые читают по губам?

Маньян обрадовался, перехватив внезапную заинтересованность во взгляде Шарко, вскочил и с чрезвычайно довольным видом объявил:

– Да. Да, комиссар! Мы тебя поимели! У нас есть эта запись!

Шарко молчал. Маньян решил подсыпать соли на рану:

– В тот день Юро сказал тебе, что обдурил всех. Полицейских, следователей, судью, присяжных… Он признался тебе, что был в здравом уме и твердой памяти, когда лишил своих дочерей жизни. И именно поэтому три года спустя ты несколько раз всадил ему отвертку в брюхо. Ты заставил его расплатиться.

Маньян буравил Шарко глазами. Измотанный комиссар молчал. Молча протянул дрожащую руку, взял со стола стакан с водой, стал медленно, мелкими глотками, пить. Пить было приятно, вода оказалась холодной, как… как тюремная решетка. Конечно, он мог попросить, чтобы ему показали запись на этом сидюке, но разве это не означало бы, что он принял их правила игры, разве это не лишний козырь для них? Любая его реакция, любое его слово учитывается, сейчас все против него.

Он долго смотрел на Маньяна, прикидывая, что делать, и взгляд его остановился на календаре за спиной у бригадира.

И он удержался, не вымолвил слов, уже срывавшихся с языка.

Он откинулся на стуле и принялся в уме высчитывать. Потом прикрыл ладонями лицо.

– Блефуешь, Маньян! Черт бы побрал тебя и твой допрос, в котором что ни слово, то вранье!

На долю секунды бригадир потерял контроль над собой, но этого хватило. Теперь преимущество было у Шарко. Ликуя, он нарочно затянул паузу, чтобы окончательно успокоиться, и спросил:

– Так какого числа, ты сказал, была сделана расшифрованная вами запись?

– Четырнадцатого марта две тысячи седьмого года, но…

Маньян оглянулся, посмотрел, ничего не понимая, на висевший за спиной календарь, а когда его взгляд снова упал на Шарко, комиссар уже стоял, упираясь кулаками в столешницу.

– Прошло три года. И, если мои подсчеты правильны, то четырнадцатого марта была среда. Никогда, никогда я не бывал в больнице по средам. Я ходил туда по понедельникам, иногда по пятницам, если мне назначались две процедуры. Но по средам – никогда! А знаешь почему? Потому что моя жена и дочь погибли в среду, и по средам я навещаю их на кладбище. Идти в среду в больницу, чтобы изгнать из головы девочку, которая напоминает мне мою дочь, было бы попросту абсурдно. Болезнь сделала для меня запретным этот день, понятно? – Шарко усмехнулся. – Ты хотел задавить меня подробностями, сыпал датами, местами, надеялся, что я поверю, будто у тебя и впрямь что-то на меня есть. Только ведь слишком много подробностей значит – ни одной! Ты попался в собственную ловушку, Маньян. У тебя нет никакой видеозаписи, на которой я разговариваю с Юро. Ты ее… ты ее просто придумал! – Шарко сделал три шага назад, он еле держался на ногах. – Сейчас три часа ночи. Двадцать один час ты гноишь меня здесь. Всё. Битве конец. Наверное, можно на этом поставить точку, а?

Маньян с досадой смотрел в потолок. Потом встал, взял со стола диск и выбросил его в мусорную корзину. Потом вернулся к столу, сел, вздохнул, выключил диктофон и громко расхохотался.

– Черт побери! Вот это прокол так прокол!

Он снова встал, повернулся к календарю и звучно хлопнул по нему ладонью.

– Мы ведь не можем обвинить кого-то в убийстве только на основании того, что он оставляет машину на подземной стоянке? А, Шарко?

– Нет, не можем.

– Мне бы только вот что хотелось знать, и это последнее, комиссар. Между нами: как тебе удалось заманить Юро в Венсенский лес, не оставив ни малейшего следа? Ни единого телефонного звонка, ни письма, ни встречи, ни единого свидетеля. Мать твою, как ты это сделал-то?

Шарко пожал плечами:

– Как я мог оставить хоть малейший след, если я никуда Юро не заманивал и не убивал?

Он собирался уже выйти из кабинета, когда Маньян сказал ему вслед:

– Ладно, иди с миром. А я брошу это дело, Шарко. Пускай другие ведут расследование и собирают улики.

– Мне следует сказать тебе спасибо? – остановился комиссар на пороге.

– Только не забудь, о чем я тебя предупредил, – как бы не слыша, продолжал Маньян. – Никто ничего не знает. Прокурор, как и я, действовал втихомолку, ему незачем гнать волну.

– И что?

– А то, что, если ты попробуешь меня прищучить тем, что произошло здесь, жди, что сам окажешься по уши в дерьме, понял? Ну и напоследок, тоже между нами: ей-богу, ты правильно сделал, что укокошил этого психа.

Шарко вернулся в кабинет, забрал свое упакованное в полиэтилен оружие и протянул Маньяну руку. Тот, с широкой улыбкой, протянул свою. Шарко схватил ее, притянул Маньяна к себе, набычился и ударил его головой точно в нос.

Раздавшийся хруст прозвучал как гром.

52

Вернувшись домой, Шарко кинулся к телефону прослушать сообщения. Их было шесть: Люси из аэропорта, Люси из Манауса, Люси из Сан-Габриела. Тон из обеспокоенного становился паническим, голос – все более далеким. После шестого сообщения комиссар отключил автоответчик и набрал названный Люси номер гостиницы «Кинг лодж». Операторы, ожидание… и вот, спустя пять бесконечных минут, соединение установлено. Шарко почувствовал, как сжимается его сердце: голос Люси был таким слабым, звучал издалека.

– У меня случились тут проблемы, Люси. С Маньяном. Меня задержали, ну и не разрешали тебе позвонить.

– Задержали?! Но ведь…

– Маньян с самого начала искал случая мне насолить, объясню потом, ладно? Прости! Я до того зол на себя за то, что оставил тебя одну. Но сейчас все уже позади, я сажусь в первый же самолет и лечу к тебе. Я хочу быть с тобой, мы должны докапываться до истины вместе. Прошу тебя, Люси, скажи, что дождешься меня!

Люси, одна в холле, стояла в телефонной кабинке, прижимая к уху трубку. Висок ее был заклеен пластырем, голова гудела и кружилась.

– Меня пытались убить, Франк…

– Что-о-о?

– Кто-то пробрался ко мне в номер и запустил в постель огромного ядовитого паука. Говорят, таких здесь видимо-невидимо. Если бы я спала, не было бы ни единого шанса выжить…

Шарко сжал в руке мобильный так, что пальцы побелели. Он метался по комнате взад-вперед, пока не влетел головой в стену.

– Господи! Тебе надо обратиться в полицию, тебе надо…

– В полицию? Этот тип сам был полицейским или военным! Я совершенно не знаю города, вообще не знаю этого мира, но думаю, что обращение в полицию только ухудшит ситуацию. Я же здесь как в вакууме. В отеле я всем сказала, что оставила окно открытым, хотя этого нельзя делать. Категорически. Ну и, когда увидела паука, перепугалась, шарахнулась от него и ударилась головой. Никто ничего не заподозрил.

Люси заметила, что девушка-портье смотрит в ее сторону, отвернулась и заговорила тише:

– Этот чертов ученый-убийца знает, зачем я сюда прилетела, совершенно точно знает. Но каким образом узнал, ума не приложу. Откуда вообще он мог узнать о моем существовании? Правда, я пустила по рукам в толпе возле аэропорта фотографию Евы Лутц, может быть, утечка отсюда. Нет, не знаю. Но как бы там ни было, мою смерть хотели списать на несчастный случай. Это абсолютно очевидно.

Шарко тем временем уже подошел к компьютеру и посмотрел информацию о полетах в Манаус.

– Черт, черт, черт! Ни одного рейса в ближайшие два дня!

Молчание.

– Два дня? Это слишком долго, Франк.

– Нет-нет, послушай! Ты до моего прилета смирно посидишь в гостинице, постараешься быть все время на людях. Ты поменяешь номер, никуда не будешь ходить одна, есть станешь только в ресторане отеля, но главное – ни шагу в город. Да, это главное!

Люси печально улыбнулась:

– Нет, два дня – это все-таки слишком долго. Если я не уберусь отсюда, из Сан-Габриела, мне конец. Убийца не оставит меня в покое, он… он только еще больше ожесточится. А у меня никакого оружия, мне нечем защититься, я не знаю своих преследователей в лицо. Франк, я уже нашла себе проводника и в пять утра отправляюсь с ним в джунгли. Чем ближе я подойду к Шимо, тем надежнее буду защищена.

Шарко схватился за голову:

– Прошу тебя, умоляю, дождись, пока я прилечу!

– Франк, я…

– Я люблю тебя, я всегда тебя любил.

Люси очень захотелось плакать.

– Я тоже. Я тоже тебя люблю. Я… я скоро тебе позвоню.

И она повесила трубку.

Шарко врезал кулаком по стене: он здесь, чтоб его, здесь – за тысячи километров от нее – и ничего не может сделать! Ярость и бессилие погнали его на кухню, он открыл пиво, залпом выпил – и не почувствовал никакого облегчения. За первой бутылкой последовала вторая. Пиво текло по подбородку…

Не дождавшись результата, Франк взялся за виски.

Шатаясь, вышел в гостиную, увидел на столе «смит-вессон», схватил и запустил в телевизор.

А через час, пьяный в стельку, он наконец-то рухнул на диван.

Едва он, с трудом разлепляя глаза, встал с дивана, послышались удары в дверь. Он посмотрел на часы: пять вечера.

Он проспал почти двенадцать часов тяжелым алкогольным сном.

Морда опухшая, изо рта несет перегаром.

Плохо соображая, с трудом передвигая ноги, он потащился к двери. Открыл и увидел своего начальника, Николя Белланже. Взгляд у Белланже был недобрый, и ходить вокруг да около он не стал:

– Что у тебя за игры с Шено и Лемуаном?

Шарко не ответил. Белланже, не дожидаясь приглашения, прошел в гостиную, где сразу же углядел пустые бутылки на низком столике, револьвер на полу и разбитый телевизор:

– Мать твою, Франк! Ты что, думал, если станешь действовать втихую, то никто ничего и не узнает? Ты все еще ведешь самостоятельное расследование, так, что ли?

Шарко, полузакрыв глаза, растирал пальцами виски.

– Чего тебе надо?

– Хочу понять, на кой тебе сдалось это описание последовательности ДНК, которое ты хочешь раздобыть любой ценой. Хочу разобраться в том, что тебе удалось-таки найти, где и как. Кто написал эту последовательность?

Шарко медленно добрел до кухни, бросил взгляд на мобильник. От Люси – ничего. Сейчас она, должно быть, где-то на реке… Он проглотил две таблетки аспирина, подошел к окну, распахнул обе створки. От свежего воздуха стало полегче. Он повернулся к шефу:

– Сначала скажи мне, что вы-то нашли?

Белланже критически оглядел комиссара:

– Иди-ка переоденься, съешь пару тюбиков зубной пасты и приведи себя в нормальный вид. Мы едем в лабораторию. Ты кому-нибудь рассказывал об этой последовательности? Кто еще в курсе?

Взгляд у Белланже был серьезный, по тону было понятно, что дело важное и неотложное.

– Как ты думаешь?

– Ну ладно, но теперь все засекречено. Никто ничего не должен знать, ни словечка не должно просочиться. Возможно, за всем этим кроются проблемы государственной важности.

Комиссар с отвращением допил еще один стакан шипучки.

– Объясни.

Белланже тяжело вздохнул.

– На этих трех листочках, исписанных буквами, которые ты дал для проверки, генетический код настоящего монстра… – Молодой начальник помолчал, заглянул комиссару в глаза и закончил: – Это доисторический вирус.

53

Река была черная, вода в ней кислая – всё как в преддверии ада… Эти чернильные воды вобрали в себя танин из прибрежных растений, среди волн виднелись лесистые острова, обрывки лиан, узловатые корни… Рио-Негро то расширялась, то сужалась, втиснутая между стенами деревьев. Рассветные лучи с трудом пробирались сквозь верхние ярусы тропического леса, где резвились стада обезьян, привлеченных урчанием мотора. Их крохотный, максимум на шесть пассажиров, катерок с подвесными койками выглядел как настоящей пароход в миниатюре. Их было четверо: Люси, ее проводник Педро Посуэлло и братья Кандидо и Сильверио, индейцы банива, которые, по словам Педро, жили в Сан-Габриеле вместе с семьей из двенадцати человек. Трое мужчин, вооруженных винтовками, тесаками для прорубания прохода в зарослях, ножами, вокруг веревки, канистры с бензином, кастрюли, ящики с продуктами. Куда она плывет по этой черной воде, с людьми, которых знает только по имени? Люси не то чтобы сомневалась в них, проводник казался ей честным малым, но на душе у нее было беспокойно. Почему, собственно, она сочла проводника честным? Он вовремя явился за ней в гостиницу, где его, кажется, знали все, поздоровался со служащими, объяснил, что теперь он станет заботиться о приезжей.

Через регулярные промежутки времени на берегах возникали плакаты, объявлявшие о том, что дальше – индейская территория: «Atençâo! Àrea restrita. Prohibido ultrapassar»[23]. Погранслужба на водной магистрали… Подошел Педро, облокотился рядом с Люси на перила в кормовой части лодки. Педро жевал печенье из кассавы, маниоковой муки, и угостил Люси. Печенье было вкусное, мягкое и солоноватое.

– Я встретился с Евой, как и с вами, на площади у аэропорта, и точно так же, как вы, она просила проводить ее к границам территории уруру, – сказал Педро.

– Ну а как все происходит? Там.

Проглотив последнее печенье, проводник опустил руки за борт, набрал в ладони воды и умылся. Воздух здесь был тяжелым, насыщенным влагой, это знаменовало переход от дождливого сезона к сухому. Впереди выползало из-за горизонта солнце: огромный, разрезанный пополам кроваво-красный плод.

– Первый раз я попробовал организовать экспедицию к уруру лет пятнадцать назад. Один чудаковатый миллионер-антрополог непременно хотел испытать судьбу. Получить доступ к недоступному.

Проводник показал глубокий шрам на левой ключице, потом несколько вздувшихся шариками мест на бедре.

– Ружейные пули… Храню эти следы как память о годах борьбы с грабителями. Я был тогда молод и не боялся смерти. Чудак-антрополог заплатил мне тогда целое состояние, только бы я отвел его к уруру. Условия экспедиции были в то время куда хуже сегодняшних: меньше приличных судов, никаких тебе GPS-навигаторов, да и уруру обитали куда дальше в глубине джунглей, сейчас-то они подошли почти к самым берегам реки. Ну и вот, не прошло нескольких часов после того, как мы высадились на берег, Шимо со своими дикарями чуть не положили нас всех на месте! – Он щелкнул пальцами. – Так-то вот. Но потом Шимо понял, что ему выгоднее оставить нас в живых. И сейчас использует нас, проводников по джунглям, в качестве своих гонцов.

Люси, нервно постукивая носками высоких походных ботинок по стали палубы, смотрела на проплывавшие мимо темные, мирные на вид берега и воображала серые лица притаившихся там индейцев с луками и сарбаканами, воображала, как индейцы наблюдают за ней… В водах реки ей виделись гигантские змеи. Не стоило, пожалуй, так доверять фильмам ужасов и всяким глупостям, каких она начиталась на Западе, все они создают превратное представление об этом затерянном мире.

– Гонцов? – переспросила она. – Как это – гонцов?

– Ну, теперь мы проводим на границу территории уруру всех, кому это понадобится: ученых, просто любопытных. И не задаем никаких вопросов. Мне плевать на то, чем вы собираетесь там заниматься, понимаете? Мне важно получить деньги, потому что без денег никуда, понимаете?

– Прекрасно понимаю.

– А Шимо иностранцев пугает и угрожает им. Он прячется поблизости, вертится вокруг них, иногда в каком-нибудь жутком обличье, весь размалеванный. Случалось ему и нападать, но только в порядке предупреждения, чтобы показать: эта территория принадлежит ему. Он совершенно ненормальный.

Люси впилась ногтями в бортовой ящик для хранения коек. Педро говорил так спокойно, так естественно, словно смерть и ад для него – просто быт, повседневность.

– Он – словно в рулетке – запускает колесо, а дальше – дело случая: кому какая судьба выпадет. Любому искателю приключений известно, как это бывает, ему известны правила игры, известно, что он рискует. Но при этом каждый хочет попробовать, каждый надеется, что кому-кому, а ему-то повезет – потому что такова уж она, доля разведчика, исследователя. Каждому хочется разгадать тайну уруру. Кто они такие? Откуда они пришли? Откуда в них эта жестокость? Книга Шимо произвела эффект обратный тому, на какой он рассчитывал. Вместо того чтобы нагнать страху, она подогрела желание, а оно, в свою очередь, превратилось в страсть. На этой планете хватает людей, которых привлекает ужас. – Педро кивнул в сторону неприступных берегов. – Индейцы опасны. Еще недавно по берегам были выставлены не эти запретительные плакаты, а отрубленные головы. Туземцы везде, они вокруг нас. Большинство из них нас ненавидят. Всякий раз, как на их территории появлялся белолицый, это приводило только к войнам, конфликтам, болезням. Белолицые убивали туземцев, обращали их в рабов, насиловали их жен и дочерей. Прошли годы, но раны не зажили, и сегодняшние, приветливые и милые люди с Запада, воображающие, что приручат уруру с помощью бейсболок или МР-3-плееров, остаются для индейцев захватчиками, врагами, вторгшимися на их землю.

Сейчас Люси с особой ясностью осознала, насколько хрупок этот мир, насколько подвижны, непостоянны его границы. Педро продолжал, глядя ей в лицо:

– Вы, как и та девушка, не похожи на людей, которых я обычно сюда вожу. Но скажите, вы понимаете, что мое присутствие рядом – не гарантия выживания, что вы рискуете сложить здесь голову?

– Понимаю…

Зачихал мотор, вернув ее к действительности. Посреди реки, крутясь вокруг своей оси, как крокодил, раздирающий в клочья антилопу, плыло мертвое дерево.

– Еве Лутц удалось пообщаться с Шимо и индейцами уруру?

Педро кивнул:

– Что-то такое произошло… Не знаю уж как, но она добилась своего: Шимо три дня подряд уводил ее к себе, хотя за все время, сколько я его знаю, никому не разрешал ступить на свою землю. А тут всякий раз мы, не выпуская из рук оружия, должны были ожидать девушку в нашем лагере за пределами территории уруру. – Он сплюнул в реку. – На обратном пути в город она не сказала нам ни слова – умела хранить секреты… А на прощание пообещала, что вернется, причем заранее известит меня, когда. Улетела во Францию, и больше мы ее не видели.

Один из людей Педро подал ему какой-то сигнал, проводник, ворча на туман, прошел вместе с Люси на нос катера и показал ей пальцем на большое строение вдали – там, где понтонный мост почти перегораживал реку.

– Мы приближаемся к посту НФИ. Они контролируют все подходы к верховьям. Не забудьте: по официальной версии, вы здесь для того, чтобы посетить индейские резервации, расположенные вдоль реки. – Педро сунул ей в руки фотоаппарат. – Якобы вы делаете фоторепортаж, ясно?

– Ясно…

Он протянул руку:

– Двести.

Люси отсчитала купюры, которые помогут им избежать многих вопросов, обысков, задержек. Звук мотора изменился, с обеих сторон от суденышка закудрявились клубы белого дыма. Постепенно в дымке материализовались черные силуэты людей. Камуфляж, армейские ботинки-рейнджеры, ружья на ремне – военные. Оставив одного дежурить на берегу, они медленно пошли по понтону. Катер потихоньку прижался бортом к одному из пластиковых модулей-причалов, Педро перепрыгнул через борт на понтон, подошел к пограничникам, они обменялись рукопожатиями, как старые знакомые. После того как они поговорили о чем-то по-португальски и просмотрели бумаги, военным были переданы деньги, и на Люси обратилось несколько инквизиторских взглядов. Осмотрев ее, парни заулыбались, и после дружеских объятий и похлопываний Педро вернулся на катер.

Все прошло как надо – он скомандовал: «Полный вперед!»

Заработал мотор, они отплыли.

И в эту самую минуту из будки часового вышел еще один пограничник. Он прошагал до середины моста, остановился, заложив ладони за пояс, и с холодной улыбкой уставился прямо на Люси. По лицу его тянулись два красных шрама.

У Люси перехватило дыхание: это был он. Человек с пауком.

Когда катер набрал скорость, Люси увидела, как ее ночной посетитель подносит к шее указательный палец и проводит по коже горла горизонтальную черту. Губы его при этом шевелились.

Она не понимала по-португальски, но тут знания языка не требовалось, понять сказанное было проще простого:

– Тебе хана!

Смертельно бледная Люси не сводила с него глаз и, лишь когда тень караульного растворилась в тумане, отвернулась и подозрительно взглянула на Педро, который уже чистил рыбу, сидя по-турецки на палубе и ловко орудуя ножом. Этот тип позволил им идти дальше – почему? Она теперь должна опасаться собственного проводника и его команды? Что их ждет в конце пути?

– Кто этот человек, который вы шел из будки? – спросила она тихо.

Педро, поглощенный работой, ответил, не поднимая головы:

– Алваро Андрадес. Его здесь прозвали Хозяином реки. Я заметил его жест и смог прочесть по губам, что он вам сказал: «По возвращении тебя ждет смерть!» Что на него нашло, не понимаю… и очень не хочу неприятностей.

– Вам ничто не угрожает. А они как-то связаны между собой, Андрадес и Шимо?

Проводник встал, взял в руки очищенную рыбу и тазик с отходами.

– Андрадес контролирует реку. Если верить сплетням, он ищет любого повода придраться к Шимо. Во всяком случае, он обшаривает все суда, которые возвращаются в Сан-Габриел, от носа до кормы и от кормы к носу. Нас тоже ожидает такой обыск, и именно поэтому меня встревожил его жест. Чего ему от вас надо?

– Понятия не имею. Я с ним незнакома.

Он спустился вниз, в узкий внутренний проход, ничего не ответив и оставив Люси размышлять в одиночестве. Стало быть, там у себя в джунглях Шимо вроде как в ловушке. Когда покушение не удалось, несостоявшийся убийца подкупил военных и, скорее всего, назначил приличную награду за голову антрополога.

Одиннадцать часов спустя катер замедлил ход. Их единственная трапеза состояла из вареной рыбы, приправленной перцем и пряностями, каши из тапиоки и самодельного пива. Порой на берегу что-то сверкало – слюда, золото дураков? Иногда в воде возникали и пропадали кайманы. С каждой минутой Педро все больше удивлял Люси: как ему сейчас-то удается ориентироваться – в этом лабиринте топей, зажатых между гниющими стволами? А проводник хвастался тем, что только он один и может пройти этим путем, выигрывая таким образом драгоценное время.

Они достигли границы неизведанного. Растительность здесь перекрывала все: небо, воду, землю. Корни пили из реки, вгрызались в почву, наступали. Лианы свисали до воды, напоминая гигантские сталактиты, искривленные ветки касались черной поверхности. Невероятный мир, мир, враждебный любой форме человеческого существования.

И вот в нескольких метрах от берега Педро повернул судно градусов на тридцать и бросил якорь.

– Мы всегда причаливаем в этом месте, – объяснил проводник Люси. – Дальше вплавь уже не проберешься. Через три часа стемнеет, переночуем здесь, а завтра двинемся дальше.

Раздалось потрескивание, самое обычное, как показалось Люси, вспорхнули какие-то птицы огненного цвета, и тут внимание ее привлекли небольшие черные обезьянки с белыми мордами. Это же те самые белолицые капуцины с кассеты «Феникс № 1» наблюдают за ними! Педро глядел в другую сторону, куда-то в глубину джунглей. Внезапно глаза его сузились, он сдернул с плеча винтовку и проверил заряд. Люси, задрожав, посмотрела в том же направлении:

– Что там? Вы что-нибудь увидели?

Проводник потихоньку указал на огромные листья банановых пальм, которые качнулись справа, качнулись слева и замерли.

– Думаю, нам не придется ни ждать завтрашнего дня, ни идти чересчур долго. Они уже здесь.

54

Вирус… Это слово билось в мозгу комиссара, не давало покоя.

Вирус, явившийся из другой эпохи, старый как мир, тот самый вирус, который, вероятно, поразил кроманьонца из пещеры, и превратил его в опьяненное собственной жестокостью чудовище. Но что это за вирус? Не им ли заразили Грегори Царно и Феликса Ламбера? Откуда он взялся? Как он распространяется?

В дороге бригадир уголовного розыска и комиссар почти не разговаривали, каждый был погружен в собственные мысли. Шарко думал о Люси. Сейчас она уже, должно быть, добралась до границы Неизведанного. Хрупкая, маленькая, беспомощная. Как она выпутается из всего, что на нее навалилось? А если случится несчастье? Если ее ранят или… или даже… Как он об этом узнает?

Наконец они приехали. В предбаннике лаборатории натянули на себя комбинезоны, обеспечивающие стерильность.

– Ты уверен, что мы ничем не рискуем, входя туда? – решился-таки спросить Шарко. – Я имею в виду, мы… не подцепим этот вирус?

– Он не летает по воздуху и не передается при соприкосновении с пораженным объектом, если тебя это волнует. Ну и потом, все ведь под контролем.

Шарко надел высокие бахилы.

– А расследование как? Где вы сейчас? Далеко продвинулись?

– Ты готов? Тогда пошли!

Они миновали тамбур и оказались в лаборатории молекулярной биологии. Здесь были представлены все виды ультрасовременных электронных микроскопов, здесь стопками стояли чашки Петри и сотни всевозможных пипеток и пробирок в штативах. Было около четырех пополудни, и в этом мире бесконечно малого царило необычайное возбуждение: сотрудники бегали туда-сюда по комнате, размахивали руками, спорили.

– Им приказано молчать о том, что они открыли, – прошептал Белланже. – Ни единое слово не должно отсюда просочиться. Они уже выбились из сил, но из-за того, что увидели под объективами своих микроскопов, просто-таки на уши встали, потому что сознают: очень возможно, это – открытие века.

К ним подошел чрезвычайно взволнованный Жан-Поль Лемуан. Крепко пожал руку Шарко.

– Объясни ему все в подробностях, – попросил Белланже. – Так, чтобы он как можно лучше разобрался в целях и задачах вашей работы.

– Всё? Даже то, что касается Феликса Ламбера? Но ты же говорил, что…

– Всё.

Заведующий лабораторией в задумчивости почесал подбородок, наверное, обдумывая, с какой бы стороны подойти к поставленной перед ним задаче. Наконец решился и увлек за собой комиссара в относительно тихий уголок.

– Знаете, не так это все просто… Хм… Вы представляете себе, что такое ретровирус?

– Лучше объясните.

– Ретровирусом является, например, вирус иммунодефицита человека, ВИЧ. Ладно, попробую объяснить как можно понятнее… Ретровирусы – это такие крошечные хитрюги, умеющие встраивать собственный геном, то есть собственные А, Т, Ц, Г, в ДНК клетки, которую хотят заразить. Встроенные в клетку, они невидимы для иммунной системы, и та, соответственно, не способна их распознать, начать с ними сражение и уничтожить их. Представьте себе иммунную систему в виде невидимого нам работника, который прочитывает каждую букву нашей ДНК. Так вот, этот работник, не зная, что имеет дело с вирусом – буквы-то все одинаковые! – совершает те же действия, какие совершил бы, обнаружив какую угодно последовательность нуклеотидов ДНК. Он строит белок, которому предстоит, в свою очередь, послужить для возведения всего «здания»: той или иной ткани человеческого организма. Вот только этот белок на самом деле не белок никакой, а вирус, и теперь, выпущенный на свободу, он может заражать другие клетки. Что и делает. Этот процесс воспроизводится бесконечно, и в результате мы получаем (вспомните СПИД) практически полное отсутствие иммунной защиты организма. Такова – в самом грубом и упрощенном виде – стратегия ретровируса. И еще одно уточнение: когда ретровирус встраивается в геном половой клетки, его называют эндогенным, потому что он передается по наследству, из поколения в поколение. Он прячется в эмбрионе, продукте слияния клеток отца и матери, и пробуждается, когда угодно ему самому, – может, через двадцать лет, может, через тридцать…

Эмбрион… Комиссар сразу же вспомнил об окончившихся трагически родах Аманды Потье и матери Феликса Ламбера, об унесшей жизни этих женщин кровопотере. А вдруг это как-то связано? Белланже принес Лемуану и Шарко кофе, микробиолог отхлебнул глоток и продолжил:

– Но вернемся к нашим баранам. До совсем недавнего времени считалось, будто девяносто пять – девяносто шесть процентов последовательностей ДНК в геноме человека составляет «мусор»: эти последовательности не несут никакой информации, а значит, вроде бы и не нужны. Потому и называли такую ДНК «мусорной». Вполне официально. Иными словами, получалось, что все качества, передающиеся нам по наследству: те тридцать тысяч генов, которые обеспечивают нам голубые или карие глаза, светлые или темные волосы, высокий или низкий рост, все, что заключено в сорока шести хромосомах, все, так сказать, полезное, – это какие-то ничтожные четыре-пять процентов. Остальная ДНК – так, украшения, обломки…

– Всего четыре процента? То есть по идее можно было бы без ущерба и каких-либо последствий для генетики человека избавиться от остальных?

– Именно так считалось. Очень долго.

Шарко представил себе, как гигантская библиотека Даниэля Мюлье сокращается до размеров одной этажерки…

– Только ведь природа никогда не создает ничего бесполезного. Когда удалось расшифровать геномы, выяснилось, что у дождевого червя примерно столько же генов, сколько у нас, хотя мы устроены в миллионы раз сложнее. Вот тогда-то «мусорная» ДНК стала открывать свои секреты. И сегодня уже известно, что некоторые ее фрагменты сильно влияют на функции организма. Служат ключом… нет, пожалуй, даже отмычкой ко многим замкам, которые без этой отмычки никогда не удалось бы отпереть. А недавно установлено, что больше восьми процентов этой «мусорной» ДНК составляют следы древних вирусных инфекций, так сказать – «ископаемые гены». Их как раз и называют эндогенными ретровирусами человека.

Шарко вздохнул, провел рукой по лбу.

– У меня была кошмарная ночь… Можно чуть более ясно?

Ученый криво улыбнулся:

– Что ж, если непонятно, попробую еще прояснить. В нашем геноме, комиссар, тысячи «чужаков», и эти тысячи «чужаков» забиваются в разные уголки нашей ДНК и сидят там притаившись. Доисторические чудовища, микроскопические мумифицированные убийцы, которые, поразив наших предков миллионы лет назад, передавались из поколения в поколение и дремлют сейчас в каждом из семи миллиардов людей, населяющих нашу планету.

На этот раз Шарко понял лучше и содрогнулся. Он представил себе молекулу ДНК в виде сети, которая захватывает что попало, которая складывает и складывает это «что попало» в свои закрома, никогда не пытаясь их очистить. Черный ящик самолета, долетевшего до нас из глубины веков…

– А почему эти ископаемые ретровирусы не просыпаются? Почему они нас не заражают?

– Тут все еще более сложно, но попытаюсь объяснить. Всякий раз происходит одно и то же: «зараза» более или менее случайным образом встраивается в ДНК клеток, в том числе и половых, затем передается, подобно любому гену, от поколения к поколению в составе всего генетического наследия. С течением времени эндогенные ретровирусы человека не раз мутируют (мутация – это спонтанное изменение последовательности нуклеотидов, той самой, из букв А, Т, Ц, Г) и в ходе этих мутаций постепенно становятся все менее опасными. Вспомните, сколько на земле Оверни потухших в незапамятные времена вулканов, а ведь в иные геологические эпохи все они представляли большую угрозу для человека!

– Но почему же они мутируют, эти ретровирусы?

– Эволюция – вечное состязание, между человеком и вирусом не утихает «гонка вооружений». Если ретровирус повредит человеческому существу, если он принесет человеку больше неудобств и вреда, чем преимуществ, эволюция человеческой «породы» сделает все, чтобы сломать его, избавиться от него. Короче, в течение миллионов лет вирус терял способность играть свою первоначальную роль. Но это вовсе не означает, что эндогенные ретровирусы мертвы! Отдельные мутировавшие, ослабленные ретровирусы признаны и одобрены эволюцией, которая наделила их в некоторых физиологических процессах более чем важными функциями. Скажем, ретровирус под названием HERV-W весьма активно участвует в образовании плаценты. Стефан Тернэ как иммунолог принадлежал к той группе ученых, которая утверждала, что, если бы в незапамятные времена этот ретро-вирус не вселился во все живое, на Земле никогда не появились бы млекопитающие. Самки – в том числе и женщины – производили бы свое потомство на свет вне тела, например клали бы яйца. Следовательно, мутировавшие ретровирусы участвовали в эволюции видов животных.

Шарко пытался слушать внимательно и ничего не упускать. От некоторых слов – иммунолог, плацента, Тернэ – у него в голове словно вспыхивал огонек.

– Значит, Тернэ знал о существовании ретро-вирусов? – спросил он.

– Да, безусловно.

Лемуан положил перед комиссаром две тоненькие, всего-то по три листа, стопочки распечаток с принтера. В левой оказались страницы, написанные Даниэлем, на каждой – бесконечные ряды букв А, Т, Г, Ц.

– Перейдем к конкретным вещам. Слева вы видите загадочную последовательность, характерную для ретровируса. Эти распечатанные листочки передали нам вы, и я надеюсь получить от вас оригинал тоже.

– А как вы поняли, что это ретровирус?

– Все ретровирусы «подписываются» одинаково: у всех в начале стоит одинаковый «стартер». Увидев револьвер, вы ведь можете сразу, с первого взгляда, сказать, какой он марки, правда? Вот и я так же – с ДНК.

Заведующий лабораторий указал пальцем на верхний листок:

– Тут, справа, записана последовательность нуклеотидов в одном из тысяч ископаемых ретро-вирусов, которые имеются в «мусорной» ДНК каждого из нас. И в вашей такой имеется, и в моей. Известно, что этот ретровирус – родственник пресловутого HERV-W, однако до сегодняшнего дня никто не знал, каковы были его функции в прошедших тысячелетиях. Все, что мы знали, – это что такая последовательность встречается только у ветви гоминидов, потому как в геномах других животных, растений или грибов ее никогда не находили.

– То есть это специфически человеческий вирус?

– Похоже на то, хотя, повторяю, мы и сейчас почти ничего о нем не знаем. Не знаем, как он работает, насколько агрессивен, какие разрушения способен был вызвать в доисторические времена. Но ваше расследование может знаменовать перелом в молекулярной биологии и генетике. Больше того – перелом в Эволюции человечества.

Шарко был ошеломлен пафосом услышанного. Он долго смотрел на две тощие стопочки, потом взял в руки верхние листки и сравнил записи. Правая ни в чем не отличалась бы от левой, если бы не подчеркнутые биологом участки. Синим маркером были выделены фрагменты между примерно сотней «нормальных» повторов букв А, Т, Ц и Г.

– Это и есть «мусор», свойства которого нам пока неизвестны, но который, видимо, и мешает ретровирусу, внедренному в наш геном, проявить активность, – уточнил Лемуан. – В нашей ДНК полным-полно всяких обломков и отходов, которые никак не влияют на организм. – Он раздвинул стопки по три листка и положил между ними еще одну. – А теперь внимательно всмотритесь в эту последовательность.

Шарко прищурился. Новая последовательность показалась ему как две капли воды похожей на предыдущие, но здесь на первый взгляд было куда меньше пометок маркером: всего штук двадцать на страницу или около того. Последовательность чрезвычайно близкая той, что характерна для генома кроманьонца, и все-таки от нее отличающаяся. Шарко поднял озадаченный взгляд на ученого:

– Это и есть ретровирус, которым был заражен Феликс Ламбер? Да? Вы выделили его, исследуя больной мозг Феликса?

Биолог кивнул:

– Совершенно верно. Слева – последовательность, которую передали нам вы. В центре – обнаруженная при исследовании ДНК, которую мы получили из клеток мозга Ламбера. А справа – та, что свойственна нам всем, абсолютно безобидная. Слева направо, как вы видите, количество обрывков и обломков растет. Теперь гляньте в электронный микроскоп.

Комиссар повиновался. Посмотрев в окуляр, он увидел большой черный шар, окруженный напоминающими колючую проволоку закрученными нитями, и еще две нити, уже ровные и более длинные: они отходили от центрального шара и делали все вместе похожим на уродливую медузу. Это чудовище, казалось, плавало в масле. Шарко почувствовал, что волосы у него встают дыбом. Мир бесконечно малого пугал его.

– Разрешите познакомить вас с ГАТАЦА, – сказал в этот момент Лемуан. – Такое имя мы пока, на время, дали патогенному биологическому агенту, который обнаружен в тканях организма Феликса Ламбера. Речь идет о древнем атавистическом ретровирусе, который слегка мутировал, – именно после мутации он и стал таким, каким вы видели его на бумаге. Основываясь на том, какие изменения были обнаружены при аутопсии Феликса Ламбера, можно сделать вывод о том, что ГАТАЦА постепенно, очень медленно и безболезненно, наводняет клетки человеческого тела (главным образом – клетки мозга). Процесс это весьма длительный, он занимает долгие-долгие годы, примерно как в случае с ВИЧ. И только тогда, когда человек, невольно оказавшийся владельцем ретровируса, достигнет зрелости, скажем, лет двадцати, патогенный агент переходит в наступление. Что именно дает ему сигнал к атаке: биологические часы, выделение какого-то гормона или старение клетки, – об этом говорить еще слишком рано. Ясно только, что с некоего мгновения возникает бурный репликативный цикл – ГАТАЦА начинает бешено размножаться в нервных клетках мозга, разрушая на своем пути в организме хозяина все, что только может. Примерно таков же механизм действия рассеянного, или множественного, склероза и болезни Альцгеймера. Дальнейшее нам хорошо знакомо: человек становится неуравновешенным, агрессивным, грубым, жестоким.

У Шарко пересохло в горле, он, покривившись, допил кофе и спросил:

– А что, это заразно?

– Этот вирус не передается ни воздушно-капельным путем, ни при непосредственном контакте с владельцем. Передается ли он половым путем? Пока мы об этом ничего не знаем. Одинаково или по-разному он ведет себя в организме мужчины и в организме женщины? Тоже не знаем. Мы не знаем даже того, когда и каким образом ГАТАЦА проник в организм Феликса Ламбера. Подцепил он его во время полового акта? А может быть, ему ввели этот ретровирус? Когда? Где? И – кто создатель ГАТАЦА? Если верить книге Тернэ, носителем этого вируса был Грегори Царно, оттуда же известно, что им поражены еще пять человек. При этом неизвестно, кто это, и непонятно, почему именно они. Понадобятся недели, если не месяцы, чтобы найти ответ на все эти вопросы. Но только представьте, какой ущерб человечеству может нанести этот ретровирус, если он передается от человека к человеку при каждом половом акте! Число зараженных в таком случае может расти по экспоненте. – Лемуан отдал Шарко листки распечаток. – Ваши открытия тут основные, самые важные. Та форма последовательности, которой вы нас снабдили, выглядит как изначальная, еще не мутировавшая. Возможно, она еще опаснее, возможно, она еще более жестока, возможно, она еще быстрее распространяется… Сегодня люди умеют создавать вирусы, культивировать их. И вот теперь, когда мы своими глазами видим, на что способен ГАТАЦА, представьте себе, каким чудовищным оружием он может стать в руках человека, который владеет, так сказать, методом эксплуатации такого доисторического вируса, способом его встраивания в генетический код.

– Так, чтобы люди даже и не знали, что им привнесли?

– Ну да. И распространяли ретровирус дальше при сексуальных контактах или эндогенно.

– Вы имеете в виду – от родителей к детям?

– И дальше, и с огромной скоростью, так что через несколько поколений могут оказаться заражены все. Люди станут умирать в двадцать-тридцать лет, опьяненные собственной жестокостью. Комиссар, расскажите нам все, что знаете, мы свяжемся с министром здравоохранения, мы начнем в срочном порядке новые исследовательские программы. Я кожей чувствую, что надо действовать максимально быстро. Чем больше проходит времени, тем сильнее мы рискуем, ведь кто-то же контролирует распространение этого вируса!

– Расскажи все, что знаешь, – повторил за ученым Белланже. – Тебе все объяснили, теперь твоя очередь – ответь нам тем же.

Шарко размышлял, он никак не мог прийти в себя. Ему надо быть предельно осторожным. Ни Белланже, ни Лемуан, ни остальные полицейские ничего не знают о расследовании, которое ведет Люси. Они ничего не знают о краже мумии кроманьонца, о кассете, о «Фениксе», об амазонском племени, о глубоком зондировании прошлого Тернэ, о матерях, которые умерли в родах. Сколько он может рассказать обо всем об этом, не рискуя причинить вред Люси? А с другой стороны, разве он имеет право держать это все при себе? В опасности люди – и одному Богу ведомо, сколько таких людей!

Он быстро окинул взглядом три стопки распечаток. Слева – кроманьонец с оригинальной версией вируса, пока чистой. Посередине Ламбер с еще активным, но уже мутировавшим вирусом. Справа – все остальное человечество, состоящее из носителей пассивного вируса.

Стало быть, тут представлены три разные эпохи. Но как это возможно, если учесть, что Ламберу не исполнилось и двадцати пяти?

Цепь времен, пришло ему внезапно на ум. Цепь времен из трех звеньев: кроманьонец, современный цивилизованный человек и между ними – уруру.

Это было как озарение, он сразу же понял.

Он провел по лицу рукой и вздохнул.

– Ни Феликс Ламбер, ни Грегори Царно не подцепляли этого вируса, – прошептал он. – И никто им его не вводил. Нет. Эта дрянь уже была в обоих, когда они появились на свет. Они получили ее от родителей, а те, в свою очередь… – Шарко замолчал и посмотрел шефу прямо в глаза: – Дайте мне еще несколько часов, мне надо кое-что проверить. А потом я все объясню, честное слово.

– Шарко, я…

Не дав начальнику возможности закончить фразу, комиссар повернулся к Лемуану:

– Вот это – последовательность нуклеотидов мужчины-кроманьонца, которому тридцать тысяч лет. Позвоните в Лион, в Европейский институт функциональной геномики, там получите ответы на все ваши вопросы.

После этого он повернулся, чтобы уйти, но через пару шагов остановился:

– Скажите, а может этот мутировавший вирус сделать человека левшой?

Биолог задумался, и его, кажется, тоже осенило.

– Ламбер был левшой, как Царно, и, значит, вы думаете… – Он опять немножко подумал и сказал: – Да, вполне возможно. Недавние исследования доказали, что существует ген, связанный с леворукостью, но для того, чтобы вам легче было разобраться, я должен рассказать вам о хромосомных транслокациях и…

Но Шарко уже не слушал, он развернулся и быстро скрылся в коридоре.

55

Педро умел читать книгу джунглей. Он чуял грозящую опасность, будь то насекомое, змея или паук… Он четкими, точными движениями разрубал с помощью мачете путаницу ветвей впереди, открывая путь, о существовании которого и помыслить было невозможно. Их маленькая группа углублялась в гущу тропического леса – ружья в руках, дорожные мешки за плечом. Джунгли словно подталкивали их, теснили со всех сторон, зажимали, вот-вот сожрут. Нескончаемые стебли бамбука вставали перед ними барьером, каучуковые и тиковые деревья вывешивали перед ними свои вяло растекающиеся паруса. Пройти на судне по этой топи было невозможно, приходилось десятками метров шагать по колено в стоячей воде. Люси вся вымокла. По лбу, спине, шее стекал ручьями пот. Каждый вдох сжигал легкие, – казалось, будто вдыхаешь нашатырный спирт. Педро продырявил ножом новенькие кожаные ботинки, чтобы вода не только попадала туда, но и вытекала и чтобы не образовывались волдыри. Его взгляд перебегал с места на место, выискивая темные завитки сплетений. Вот он пригнулся, всматриваясь в толстые лианы, протянувшиеся вдоль черных стволов.

– Поглядите! Они перерезаны!

Он сделал еще несколько шагов, указывая на свежие надрезы. Здесь начиналась узенькая, едва заметная, совершенно неожиданная тропинка.

– Это так называемая индейская дорога: след, оставленный в джунглях. Нет сомнений – уруру рядом.

Люси, встревожившись, осмотрелась, но в радиусе десяти метров не увидела ничего, даже синева неба пропала, скрытая густой зеленью.

– Мы не станем особенно удаляться от катера: через два часа стемнеет. Чувствую, что они появятся еще засветло, потому пройдем вперед еще немножко, сколько успеем.

Соблюдая максимум предосторожностей, они двинулись дальше. Ветки и листва стонали, кряхтели, вздыхали им вслед. Люси пришло в голову, что джунгли похожи на человеческий мозг: огромная сеть взаимосвязанных элементов, которые обмениваются сигналами, соединяются одни с другими.

Наконец они добрались до более или менее свободного пространства. Внизу журчала вода, и ею было пропитано все, даже кора деревьев. Люси остановилась перевести дыхание. Ей казалось, что болит каждая клеточка ее тела. Едва они отошли от Рио-Негро, москиты и другие кровососущие стали нападать целыми тучами.

Внезапно Люси заметила позади, между тесно растущими стволами, тень человека.

Тень двигалась – быстро и легко.

Тень приближалась.

И тут вокруг: справа, слева, впереди – начали шевелиться ветки, подрагивать лианы. Как будто в тишине совершалось некое действо, как будто вокруг них кто-то собирался в хоровод, нет, уже водил хоровод, уже танцевал – только очень медленно.

Люси сразу же вспомнились жуткие физиономии из книги Шимо.

А теперь они были вокруг нее.

Оба индейца, члены экипажа, по приказу Педро положили на землю оружие и подняли вверх руки – в знак того, что пришли с миром. Тени подступали все ближе. Между стеблями бамбука то возникали, то пропадали, подобно блуждающим маскам, лица, глаза, проткнутые костью носы… Потом раздались пронзительные крики, послышалось громкое пение, которое вызвало массовое бегство обезьян, мигом переместившихся в верхние ярусы тропического леса. Педро тихонько объяснил, что главное сейчас – не шелохнуться, пока их не удостоит своим присутствием сам Наполеон Шимо. Люси старалась стоять прямо, неподвижно, старалась выглядеть уверенно, но все внутри нее дрожало: ни ее жизнь, ни ее будущее – ничто уже не принадлежало ей.

Сколько времени они отвели на такое вот устрашение? Об этом она даже представления не имела. Здесь у времени нет меры, здесь летят к чертям любые ориентиры…

Наконец раздвинулись листья одной из пальм – и появился антрополог. Как будто один, хотя ощущение, что вокруг него все вибрирует, не покидало Люси. Наполеон Шимо оказался высоким, мощного телосложения человеком, одет он был в защитный камуфляж. Наголо выбритый череп, налитые кровью глаза, лоб и щеки разрисованы охрой. Уперев руки в бедра, он шумно тянул носом – как хищник, выслеживающий добычу. Люси вспомнила кадры с кассеты «Феникс № 1» – ногу, которая пинала лежавшие в хижине трупы. Ей хотелось схватить с земли ружье, приставить дуло ко лбу Шимо и держать так, пока этот злодей не скажет правду, но она понимала, что малейшее движение принесет смерть: штук тридцать топоров и пик в ту же секунду взметнутся над ней, чтобы размозжить ей голову.

Густой голос Шимо растекся по воздуху, как яд замедленного действия.

– Прошу назвать убедительную причину не убивать вас.

Антрополог не обращал никакого внимания на проводников, он адресовался прямо к Люси. Она, в свою очередь, подняла руку в знак мирных намерений, а вторую осторожно засунула в нагрудный карман рубашки. Достала оттуда снимок и протянула Шимо:

– Вот убедительная причина. Ева Лутц.

Она отвечала сухо, резко. Ей хотелось показать этому царьку, что силы не изменили ей, что она ничего не боится, ведь она достигла цели, достигла края земли. Теперь конец поискам. Теперь все должно закончиться.

Шимо нехорошо улыбнулся:

– Сюда, сюда подходите. Так, чтобы я мог как следует рассмотреть фотографию.

Люси, ни секунды не раздумывая, повиновалась и, отойдя от своих проводников, приблизилась к антропологу на расстояние примерно трех метров. Шимо протянул руку, взял снимок, знáком приказал Люси больше не двигаться, прищурил глаза, вгляделся.

– Да, допустим, это она, Ева Лутц. Ну а еще, дамочка? Что еще вы мне расскажете? Разве у вас за душой нет ничего, что возбудило бы мое любопытство?

– Что возбудило бы ваше любопытство? Да пожалуйста! Вы ждали Еву Лутц, но она никогда к вам не вернется. Ее убили.

Люси угодила в яблочко. На лице антрополога изумление сменилось яростью.

– Каким же образом?

– Ее убили и изуродовали в клетке шимпанзе. А потом убили Стефана Тернэ, выпустив ему всю кровь через дыру в левой подвздошной артерии. Вам это напоминает о чем-нибудь? Я знаю о матерях, которые умирали в родах от кровопотери, знаю о человеческом мозге, который чахнет, и человек становится бешеным. Я видела первую кассету «Феникса». Я знаю, что, когда Ева Лутц пришла к вам, она сумела вас удивить, и вы ее приняли. А удивила она вас тем, что ей были известны некоторые подробности об уруру – левшах и людях крайне жестоких. Ей удалось нащупать связь, о которой никто из ее предшественников даже не подозревал. И вы решили допустить девушку в свой мир. Больше того, вы прониклись к ней доверием и отправили во Францию с миссией: привезти вам список заключенных – левшей, отличавшихся крайней жестокостью. Вы хотели найти Богом проклятых младенцев, выросших в убийц, которым мотив для убийства не нужен. Так, месье Шимо? Но почему вы решили их найти? Зачем? Потому что они – конечный продукт программы «Феникс», а по воле убийцы вы не можете выйти из джунглей и посмотреть им в лицо? Вот я здесь, перед вами, и жду окончательного ответа. Завершите со мной то, что начали с Евой.

Шимо склонил голову направо, потом налево, глаза его расширились, будто он пытался разглядеть, что у Люси внутри. При этом он был похож на странное животное, внезапно увидевшее собственное отражение.

Насмотревшись, он издал хриплый крик, и в ту же секунду от деревьев отделились несколько десятков голых индейцев. Размахивая топорами и вопя, они устремились к Люси. Ее словно парализовало, но она в любом случае не успела бы хоть как-то отреагировать. Жуткое существо, вдвое тяжелее ее самой, схватило ее за руки. Другое сдуло со своей громадной ладони ей в лицо белый порошок, от которого стало жечь в ноздрях и горле. В мгновение ока ноги отказали ей, но чужие руки не дали упасть, чужая влажная кожа соприкоснулась с ее кожей, ее взяли в кольцо. Она чувствовала запах чужого пота, грязи, запах неизвестных ей растений. Потом все, включая деревья, стало кружиться, ей почудилось, что лица вокруг нее расплываются, растекаются, как расплавленный воск, что она отрывается от земли – по-прежнему не в силах пошевелить пальцем. А когда у нее в голове начали летать черные мухи, затылок ее обожгло горячее дыхание Наполеона Шимо.

– Вам хотелось знать, что есть «Феникс»? Этой ночью мы ожидаем родов, и вы будете в первом ряду. А потом я приду по вашу душу…

Они повели Люси в джунгли.

Листья пальм сомкнулись за ними, как театральный занавес. Хрустнули ветки. А потом все стихло. Дальше – тишина.

56

Вирус, который передается из поколения в поколение, передается ребенку от отца или матери… Чудовище, ловко прячущееся в ДНК, чудовище, связанное с геном леворукости, чудовище, которое только и ждет своего часа, чтобы пробудиться, начать с бешеной скоростью размножаться в мозгу своего хозяина и в конце концов уничтожить его. Шарко ничего не знал о вирусах, но в результате десяти дней расследования у него появилась совершенно безумная гипотеза, и теперь ему необходимо было гипотезу эту проверить.

Дверь квартиры на четвертом этаже типично османовского дома, куда он уже приходил с Люси допросить сестру Феликса Ламбера, открыл худощавый мужчина с усталым лицом. Комиссар представился, но не стал предъявлять уже недействительное служебное удостоверение. Достаточно будет твердого тона и безразличного взгляда, решил он.

– Парижский уголовный розыск. Впрочем, мы с вами однажды уже виделись. Мне хотелось бы поговорить с Корали Ламбер.

– Массон… Корали Массон: мы женаты больше года.

Мужу Корали, Патрику Массону, было на вид не больше тридцати. Он, ни о чем не спрашивая, провел комиссара в квартиру – просторную и удобную. Молодая женщина лежала на диване: под головой подушка, ладони – на круглом животе. Она хотела было подняться, но Шарко, быстро подойдя, протянул руку:

– Нет-нет, лежите, я ненадолго.

И попросил Патрика оставить их на несколько минут одних.

– Пойду покурю, – сказал хозяин дома жене и взял с журнального столика айфон последней модели. – Если что – сразу звони, ладно?

Шарко подвинул к дивану стул, сел на него так, чтобы хорошо видеть лицо Корали, но первым делом взглянул на большой живот, из которого так скоро появится на свет новая жизнь. Потер руки, подумал: надо действовать поосторожнее и, не дай бог, не проговориться об открытиях микробиологов!

– Вам ведь скоро рожать? – улыбнулся он.

Корали потянулась за пультом, выключила телевизор. Двигалась она медленно, почти лениво. «Экий у нее цвет лица, прямо-таки перламутровый, – подумал Шарко. – И круги под глазами… И какая молоденькая…»

А она спросила:

– Наверное, вы не затем пришли, чтобы поинтересоваться, когда мне рожать?

Шарко откашлялся.

– В общем, нет, мадам Массон. Вопрос, который я сейчас задам, может показаться вам странным, но ответьте, пожалуйста, страдаете ли вы непереносимостью к лактозе, как и ваш брат?

– Да, а при чем тут это?

– При том, что, как я уже говорил в прошлый раз, наше расследование вывело нас на кое-какие медицинские проблемы, не связанные непосредственно с Феликсом. Это куда шире, я, к сожалению, не могу сейчас рассказать вам всего, но что могу, постараюсь объяснить. А какие отношения с лактозой у вашего отца и какие были у вашей матери?

– Отец может выпить сколько угодно молока, а вот мама… мама тоже не переносила лактозы.

– Вы знаете, что в Европе непереносимость лактозы характерна главным образом для иммигрантов и их потомков?

– Нет, до сих пор не знала. Но все-таки, что именно вам от меня нужно?

– Я предполагаю, что когда-то – давно или, скорее, сравнительно недавно – в вашу семью влилась кровь иностранца… кровь, которая несла в себе эту непереносимость и… ммм… и кое-что похуже. Да, мне кажется, это случилось сравнительно недавно.

Корали, похоже, обозлилась. Она нахмурилась, облизала пересохшие губы, с трудом встала и подошла к комоду, из ящика которого достала альбом. Вернулась и отдала этот альбом Шарко.

– Вот смотрите. Мы никакие не иммигранты, мы французы бог знает во скольких поколениях. Многие члены моей семьи заказывали себе генеалогическое древо, и выяснилось, что можно проследить нашу родословную до начала XVIII века. Копии вы найдете на первых страницах.

Шарко открыл альбом. Действительно, к первым страницам были приклеены сложенные в несколько раз большие листы бумаги, на каждом из которых тянулись в разные стороны ветви генеалогического древа.

– Нисколько не сомневаюсь в достоверности этих документов, – сказал комиссар. – Только ведь ребенок мог родиться от случайной связи, от внебрачной, так что это не отразилось ни на какой из ветвей… Был, скажем, некий обманутый муж…

Корали, поджав губы, молчала. Шарко довольно быстро нашел ответвление, на котором были написаны имена Корали и Феликса Ламбер. А вот их мать, Жанна, умершая на родильном столе, – она была в семье единственной дочерью. Вот бабушка и дедушка… Даты, имена – и впрямь все чисто французские… Жанна Ламбер, мать Корали и Феликса, родилась в Париже в 1968 году… в 1968-м… При виде этой даты в голове полицейского мгновенно вспыхнул огонек: фильм на кассете с надписью «Феникс № 1» снимали в 1966 году… Пробирками Амазония с Францией обменивалась в 1967-м…

Словно по волшебству, разрозненные пазлы стали складываться в картинку. Похоже, его гипотеза верна. Комиссар заглянул молодой женщине в глаза.

– У вас непереносимость лактозы. У вашей матери, Жанны, тоже была непереносимость лактозы, а у отца ее нет. Стало быть, непереносимость лактозы вы с Феликсом унаследовали по женской линии. – Он указал пальцем на два прямоугольничка с именами Женевьева Нолан и Жорж Нолан. – Тогда я вот что спрошу… А у ваших бабушки и дедушки со стороны матери, у них была – или есть – непереносимость лактозы?

Корали несколько секунд подумала и ответила:

– Дедушка пьет кофе с молоком, несколько дней назад пил у нас тут, прямо на том месте, где вы сейчас сидите. С бабушкой он развелся много лет назад, но она… да, она тоже пила кофе с молоком, я помню. То есть у них… у них нет никакой непереносимости. – Теперь помолчали оба. – И это значит…

Шарко не мог усидеть на месте – нашел! Он нашел то звено, где случилась генетическая «поломка» в линии, которая вела к Феликсу Ламберу. Комиссар провел рукой по лицу, он понимал, насколько важное сейчас сделал открытие, но понимал и то, какой ужас оно в себе содержит.

– Есть ли у вас фотографии вашей мамы и ее родителей, Жоржа и Женевьевы?

Корали взяла у него альбом, перелистала несколько страниц и вернула комиссару:

– Вот мама и бабушка. А тут мама и дедушка. Втроем их увидеть негде, потому что, как я уже сказала, бабушка с дедушкой давно в разводе. На этой фотографии маме лет, наверное, пятнадцать… Какая она была красивая… Маме было девятнадцать, когда родилась я, двадцать, когда родился Феликс.

Шарко внимательно всматривался в цветные снимки. Мать Корали, Жанна, темноволосая девочка-подросток, черноглазая, местами очень похожая на собственную мать: такой же нос, такая же улыбка… Корали сказала вслух то, о чем комиссар подумал:

– Мама совсем не похожа на дедушку, да? Вы это заметили? Но это же непостижимо, это невероятно!

Шарко молчал. Ребенок родился не от деда Корали, теперь полицейский был в этом уверен. И единственной гипотезой, которая вырисовывалась в его сознании, была гипотеза о связи с амазонскими уруру, о перевозках пробирок, об этих самых вирусах, об Эволюции… Какой бы безумной ни выглядела мысль, все-таки вероятнее всего, бабушке Корали и Феликса каким-то образом, при полном ее неведении на этот счет, ввели семенную жидкость индейца. Гиганта, свирепого дикаря с непереносимостью лактозы. Ей ввели сперматозоиды с вирусом. С кошмаром, который теперь так и будет передаваться от поколения к поколению.

Растерянный, удрученный тем, что увидел и услышал, комиссар закрыл альбом и медленным жестом чуть приподнял его, показывая, что готов отдать, – так, чтобы Корали надо было за альбомом тянуться. Надо посмотреть, какой рукой возьмет.

Левой! Она протянула левую руку!

ГАТАЦА выдал свое присутствие.

Сердце у него сжалось. Он сделал глубокий вдох, чтобы усмирить гнев и подавить желание заорать в полный голос, и, с трудом выговаривая слова, спросил:

– Скажите, у вас будет девочка?

Корали как-то странно на него посмотрела и, покачав головой, ответила:

– Нет. Мальчик.

Шарко теперь прикладывал все силы, чтобы сохранять хотя бы внешнее спокойствие, внутри у него все рвалось в клочья.

– А… а врачи за вами наблюдают?

– Конечно, но я…

– Вам делали УЗИ? Все нормально?

Молодая женщина совсем растерялась: чудной какой-то полицейский, вопросы у него один другого непонятнее…

– Да, разумеется, все нормально! Прекрасный мальчик, очень крупный. (Она улыбнулась.) И он… он все время шевелится. А еще, вы знаете, я никогда столько не ела, сколько сейчас, просто зверский аппетит – ем и никак не могу остановиться, видимо, мой мальчик – обжора! Да-да, все совершенно нормально, только с плацентой небольшие проблемы, но остальное…

– С плацентой? Гиперваскуляризация?

– Откуда вы знаете? И вообще – что все это значит, в конце-то концов?

Последние сомнения Шарко рассеялись. Корали носит в себе спящий ГАТАЦА. Убив свою мать, ее ребенок родится, вырастет и – до того, как мозг его разрушится и станет мозгом безумца, – возможно, успеет передать ретровирус своему ребенку… Проклятый цикл, который станет повторяться до тех пор, пока в этой семье будут рождаться дети. Он был потрясен, раздавлен тем, что ему открылось в этой семье.

Комиссар присел на корточки у дивана, где лежала будущая мать.

– А ваша бабушка по материнской линии, она жива?

– Господи, конечно жива! Что происходит, скажете вы наконец?!

Шарко еще не совсем разобрался в тонкостях работы вируса: получается, женщины, выносившие зараженных им мальчиков, погибают в родах, а те, у кого девочки, – нет. Почему? Как в этом случае действует ГАТАЦА? Столько вопросов крутится в голове…

– Мне известны некоторые факты, о которых я пока не могу говорить, потому что нам тут не хватает уверенности. Могу сказать только одно: дело именно в ваших бабушке и дедушке по материнской линии. Дело в генах, унаследованных вашей мамой. Отсюда и дефект… да, скажем, дефект, который передался вашему брату Феликсу… – Он замолчал, не решаясь сказать Корали, что «дефект» этот передался и ей самой, что чудовище, похожее на медузу, живет в ее собственной ДНК и в ДНК ее ребенка. – Мне надо поговорить с вашим дедушкой и с вашей бабушкой. Мне надо узнать, как протекала бабушкина беременность, были ли какие-то особенности, какие специалисты ее наблюдали…

– Дефект? Что еще за дефект? Мы никогда не слышали о том, что в нашей семье хотя бы что-то не в порядке с наследственностью! Если б было такое, дедушка наверняка хоть словом да обмолвился бы: он сам генетик и репродуктолог. И конечно же он сам наблюдал бабушку во время беременности! Неужели не заметил бы дефекта? Не представляю! Это его работа, и вряд ли в этом деле есть специалисты лучше него.

Комиссару показалось, что ему заехали кулаком в лицо.

– Ге… генетик, вы сказали?

– Ну да. Крупный ученый в этой области. Крупнейший даже. Сама я не очень-то в этом смыслю, но вроде бы когда-то давно он открыл какие-то сильно важные гены, и именно это открытие обеспечило ему всеобщее признание. Дедушка много лет руководит лабораторией инсеминации – это искусственное оплодотворение, к нему приходят пары, у которых из-за гормональной недостаточности проблемы с зачатием, и он консультирует их, помогает им завести ребенка. Чего вам от него надо? Повторяю: что происходит?

Шарко, боясь, что рухнет, встал. Теперь все было так ясно… Инсеминация – вот как это называется…

С покушением на Люси в Сан-Габриеле-да-Кашуэйра тоже стало все ясно. Жорж Нолан присутствовал при разговоре Люси с его внучкой. Комиссар вспомнил свой вопрос, нет ли у кого-нибудь из членов семьи америндских корней, и то, как оборвал его седоусый. Именно в этот момент ученый-генетик понял, насколько серьезно их расследование, и именно в этот момент заподозрил, что кто-то из них наверняка доберется до Бразилии. А Люси оставила ему свою карточку с номером мобильника. Сама того не зная, она доверила свою жизнь монстру, который, должно быть, сразу же связался с военными там, на границе джунглей, и попытался убрать любопытную, инсценировав несчастный случай.

Шарко с ужасом смотрел на молодую женщину. Пусть даже комиссар еще не был способен до конца понять ни важности сделанных им только что открытий, ни степени извращенности Жоржа Нолана, одно было ему совершенно ясно: этот «ученый» ввел вирус в организм собственной жены, сделав таким образом несчастными все грядущие поколения. Это он убил Еву Лутц, это он пытал Тернэ. В тиши своей лаборатории, он – возможно, день за днем – оплодотворял женщин с гормональной недостаточностью, встраивая в их ДНК смертельно опасный вирус. Но как человек, если он человек, может делать такие вещи?!

Дрожащей рукой Шарко вынул из кармана ручку и листок бумаги.

– Мне хотелось бы поговорить с месье Ноланом. Можете дать мне его адрес?

Корали долго молчала, вздыхала и поглаживала себя по животу, чтобы успокоиться.

– В это время он, скорее всего, в лаборатории – дедушка очень много работает. Его организация называется «Геномикс», она находится в Вильжюифе, рядом с Институтом по изучению рака.

Шарко, стиснув зубы, записывал. За его спиной появился муж Корали с зажигалкой в руке. Комиссар сложил листок, сунул его в карман и ласково пожал руку молодой женщины:

– Берегите себя, мадам Массон.

Оставив тем не менее свою собеседницу сильно взволнованной, он взял под руку ее мужа, вывел в прихожую и спросил там шепотом:

– Корали рассказывала вам, что ее мать умерла от катастрофического кровотечения во время родов? Тогда появился на свет Феликс Ламбер…

– Да, конечно, рассказывала.

– Тогда слушайте хорошенько: чтобы с вашей женой не произошло то же, что с ее матерью, вам надо немедленно отвезти Корали в больницу. Расскажите врачам все, что знаете о смерти Жанны Ламбер, втолкуйте им, что, если они ничего не предпримут, с Корали во время родов что-то может случиться. Что-то, отчего начинается катастрофическое кровотечение, от которого роженица умирает. Это генетический порок.

Молодой человек едва устоял на ногах. Шарко положил ему руку на плечо:

– Если вы сейчас же примете меры, возможно, найдется средство спасти жену. Только, прошу вас, ни слова ее деду. Все это – по его вине. Я еду в Вильжюиф.

По лестнице он слетел в секунду. В машине вынул из кобуры револьвер, зарядил под завязку и только тогда рванул с места.

57

Люси существовала вне времени. В глаза попал порошок, они налились кровью, стало трудно поднимать и опускать веки. Впереди пылал огромный костер, настолько огромный, что искры от него иногда разгоняли тьму. Люси сидела на земле по-турецки и не могла подняться, казалось, что ноги больше ей не принадлежат. Позади нее, вокруг нее под бой барабанов мужские голоса в унисон все громче выкрикивали какие-то слова, босые ноги отбивали ритм, комья земли летели из-под подошв… Буммм, буммм, буммм… В темноте мелькали руки, плечи, вырисовывались непонятные силуэты… Буммм, буммм, буммм… Люси чувствовала, что покачивается, что глазные яблоки вращаются в орбитах под воздействием летящих к ним фиолетовых стрел. Где она? Ей не удавалось поймать ни одной мысли, в голове все кружилось, как будто внутри черепа открылся туннель, ведущий в никуда, и в туннель этот стали вываливаться воспоминания… лица… Вот отец, вот мать, вот Шарко… Их лица кружатся, смешиваются, вытягиваются, их лица всасывает в себя чернильная глотка. Где-то в недрах ее черепа, в самой глубине, послышался детский смех – и сразу же перед глазами ме-е-едленно посыпался белый песок. Сначала неясные, туманные лица Клары и Жюльетты стали проявляться все четче. Люси протянула руку, чтобы дотронуться до девочек, но те сразу же растворились в ночи. Улыбки, потом слезы… Люси качалась взад-вперед, голова ее тоже качалась, только наоборот: сначала вперед, потом назад, а слезы заливали лицо. Потом она почувствовала, что падает, но чья-то рука, подставленная под затылок, ее удержала. Приласкала. Зернышки порошка из толченых грибов упали на раскаленные угли между ее расставленными ногами. Жгучим дымом обволокло голову. Люси на мгновение потеряла сознание, но тут же пришла в себя – уже в состоянии полубытия, раздвоения личности. Дым, запахи неведомых растений, корешков окутывали ее, раздражали.

Вдруг толпа раздвинулась, поднялся страшный гвалт, индейцы принялись размахивать топорами. По образовавшемуся проходу четверо мужчин принесли на носилках из ветвей и листьев женщину – совершенно голую, но всю разрисованную. Мужчины поставили носилки у костра. Рисунки словно бы обвивали огромный круглый живот.

К Люси подошел Шимо. Остановился рядом, вдохнул с ладони коричневатый порошок и сказал:

– Эти растения, которые мы вдыхаем, очень могущественны, они способны сделать многое, главное – исцелить больные тела и души. Вдыхайте, вдыхайте медленно и не противьтесь… Пусть вас унесет…

Он на несколько секунд закрыл глаза, а когда открыл – глаза его горели, как две головешки.

Шарко припарковался прямо под табличкой «Стоянка запрещена», вылез из машины и побежал, сунув «смит-вессон» за пояс. Он молнией пронесся мимо огромных корпусов Института Гюстава Русси и оказался у большого здания из стекла и стали с широкими, автоматически открывающимися дверями, над которыми светилась черно-красными буквами вывеска: «ГЕНОМИКС». Едва стали разъезжаться двери, он проскользнул в щель, кинулся к администраторше, помахал у нее перед глазами своим фальшивым служебным удостоверением и сообщил, что ему сию же минуту надо видеть Жоржа Нолана. Женщина потянулась к телефону, чтобы предупредить заведующего лабораторией о посетителе, но Шарко положил руку на трубку:

– Нет. Проводите меня прямо к нему.

– Видите ли, он работает сейчас в стерильном помещении на уровне «минус один», там, где собирают и исследуют образцы тканей, а нам туда вход воспрещен и…

Комиссар показал на лифт:

– На этом я к нему попаду?

– Только с беджиком и специальным ключом. Иначе никак.

– В таком случае позвоните ему и вызовите сюда. Только не говорите, что пришли из полиции, скажите, что его хочет видеть дочь.

Она повиновалась, а повесив трубку, сообщила, что месье Нолан сейчас поднимется сюда.

Шарко подошел к лифту, подождал, пока откроются двери, быстро вскочил внутрь, прижал Нолана к противоположной стенке, приставив к животу дуло револьвера, и прошептал:

– Спускаемся вместе.

Мгновение – и лифт остановился. Шарко увидел прямо перед собой стеклянную дверь, а за толстыми стеклами – большую комнату, уставленную сложной аппаратурой. Мужчины и женщины в масках и белых защитных костюмах сидели у компьютеров, нажимали на кнопки, запуская какие-то громадные машины – вроде бы криогенные установки.

– В кабинет! – приказал Шарко.

Пропустив Нолана и войдя сам, он сразу же запер дверь, снова прижал генетика к стене и хорошенько врезал ему по виску рукояткой «смит-вессона». Тот, согнувшись пополам, схватился обеими руками за голову. Полицейский вмазал ему еще раз – теперь по щеке.

– Даю вам десять секунд на звонок в Бразилию и расторжение контракта, имеющего отношение к Люси Энебель.

Жорж Нолан покачал головой:

– Не понимаю, о чем вы…

Шарко отшвырнул его в сторону, потом, приблизившись, сунул в рот генетика дуло. Поглубже.

– Пять, четыре, три…

Нолана сразу же затошнило, и он принялся кивать как китайский болванчик. Шарко вытащил дуло и, пока генетик, трясущийся всем телом от страха и нервного напряжения, отплевывался, быстренько подтолкнул его к телефону. Набор номера, ожидание… Потом – португальская речь. Шарко, ни слова не понимая, тем не менее догадался, что называются цифры, что говорят о деньгах. Наконец генетик повесил трубку и тяжело рухнул в стоявшее поблизости кресло на колесиках.

– Они на рассвете прошли по Рио-Негро в сторону уруру. Алваро Андрадес, который охраняет реку и держит там все под контролем, сказал, что пропустит их назад не задерживая.

Комиссар почувствовал громадное облегчение. Во всяком случае, Люси жива. Он подошел к Нолану, ухватился за воротник его сорочки и загнал генетика, вместе с креслом на колесиках, в угол.

– Я вас убью. Клянусь, что сделаю это. Но перед тем вы расскажете мне все, что знаете, о ретровирусе, похожем на медузу, о генетических профилях, о женщинах, умирающих в родах. Объясните, какие отношения вас связывали с Тернэ и связывают с Шимо. Мне нужна вся правда. Здесь и сейчас.

Наполеон Шимо кивнул в сторону будущей матери из племени уруру, мимо которой долгой процессией проходили другие женщины, старые и молодые, поочередно поглаживая роженицу по лбу. Рядом с антропологом, все так же покачиваясь – взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед, – сидела Люси. Слова, которые произносил Шимо, звучали в ее голове гулко, резонировали, расплывались, растекались…

– Вся магия уруру, главная их тайна и главное чудо – вот оно, перед вами. Самая фантастическая модель Эволюции, какую антрополог только и мечтает увидеть хоть однажды в жизни. Посмотрите, до чего эта беременная женщина спокойна, безмятежна. А ведь она точно знает, что умрет. В подобные минуты они все едины – совершенно удивительным образом. Разве вы замечаете в этом народе хоть какие-то признаки жестокости, а?

Глаза антрополога закатились, зрачки совсем исчезли из виду, потом появились снова, еще расширившиеся. На шее набухли черно-синие вены.

– Уруру точно знают, каким будет пол новорожденного. Если ожидается мальчик, мать гораздо больше ест, живот у нее вырастает огромный, и в последние четыре недели беременности она ощущает страшную усталость. Плод мужского пола вытягивает из матери всю энергию. Он хочет во что бы то ни стало явиться в мир и иметь в этом мире наилучшие шансы на выживание. Плацента, опутанная громадным количеством более толстых, чем обычно, сосудов, способна снабдить этот плод куда бóльшим, чем если бы предполагалось рождение девочки, количеством кислорода и пищи. И ребенок появляется на свет крупным, сильным, здоровым – на редкость здоровым…

Песни сменяли одна другую, ритм шагов становился все быстрее, лица кружились. Люси уже не утирала пот, соленые ручьи катились по щекам и жгли глаза. Ей не удавалось различить хоть кого-нибудь, хоть что-нибудь, кроме мутных силуэтов. Память тоже застилал туман, сквозь который еле пробивались река, катер… Люси видела себя: как она лежит на листьях, а к ней склоняется лицо Шимо. Лицо Шимо совсем рядом. Она слышит, как что-то ему рассказывает, как плачет… Что они с ней сделали? Когда они это с ней сделали?

Внезапно от толпы отделился мужчина, вооруженный обтесанным камнем с острым, как у скальпеля, краем. Индеец присел на корточки рядом с беременной женщиной.

Нолан молча вытирал сбегавшую струйкой с виска кровь. Губы его, до тех пор сжатые, злые, вдруг приоткрылись, и он произнес с презрением:

– Науку не продвинешь, изготовляя кресла на колесиках! Наука всегда требует жертв. Но вам этого не понять. Вам не понять того, что для нас ценно.

– Я уже сталкивался с психами вроде вас, уже слышал такие речи и уже видел таких, кто считает, что ему все позволено, а на других наплевать, других как бы и не существует. Не беспокойтесь о том, пойму я или нет, я хочу знать правду.

Генетик пристально посмотрел в глаза полицейскому, и в его взгляде, как и в тоне, тоже не было ничего, кроме презрения.

– Сейчас я размажу ее по вашей физиономии, правду, которой вы так добиваетесь. Только уверены ли вы, что вам на самом деле этого хочется?

– Я готов выслушать все что угодно. Начинайте с самого начала. С шестидесятых годов…

Молчание… Две пары глаз, пожирающих друг друга… В конце концов Нолан уступает:

– Когда Наполеон Шимо открыл в джунглях уруру, он обратился в мою лабораторию с просьбой сделать анализ нескольких проб крови индейцев этого племени, чтобы – для начала – разобраться в состоянии их здоровья. В действиях его не было ни малейшего дурного намерения, так поступают всегда: открыли новый народ – надо проверить, здоров ли он. Шел 1965 год, Наполеон начинал писать свою книгу и обходил тогда все антропологические институты, демонстрируя привезенные им кости индейцев. Но только я один был удостоен привилегии работать с ним, потому что он ценил мои труды и разделял мои идеи.

– Какие именно идеи?

– Например, о том, что не надо рассчитывать на увеличение продолжительности жизни. Рост числа стариков в обществе противоречит законам природы, ее изначальному выбору. «Геронтократия» приводит… она только создает лишние проблемы, она связана с ростом заболеваемости и заводит нашу планету в тупик. Старость, позднее потомство, любые лекарства, которые служат продолжению жизни, – это насилие над естественным отбором… – Генетик говорил с горечью, подчеркивая каждое слово. – Мы – это вирусы Земли, мы плодимся и не умираем. Когда Наполеон Шимо убедился, что среди мужчин племени Уруру, как и среди мужчин в доисторических племенах, нет стариков, убедился, что это племя само регулирует свою численность с помощью смертей и трагически заканчивающихся родов, он решил узнать, а что я об этом думаю как ученый. Исполняют ли уруру свои ритуалы потому, что так диктует их культура, что такова коллективная память, традиция, передающаяся из поколения в поколение, или это происходит лишь потому, что генетика не оставляет им выбора? Выяснилось, что взгляды у нас сходные, благодаря все возраставшему родству душ мы подружились, и Шимо привез меня туда, где до тех пор не ступала нога человека из цивилизованного мира, – чтобы я своими глазами увидел этих высоких светлокожих индейцев.

Наполеон Шимо сидел по-турецки, руки его спокойно лежали на коленях, пламя костра отражалось в его расширенных зрачках. Люси смотрела на костер, ей едва удавалось слушать антрополога: мешали собственные мысли, которые мелькали в мозгу наподобие молний, извергались из мозга кипящей лавой и разлетались камнепадом в ритме пляски высокого огня. Она видела раздавленные шарики мороженого на молу… летящую по шоссе машину… обугленное детское тело на прозекторском столе… Люси дернулась, будто от пощечины, и отвернулась. Она бредила, она пыталась расслышать сквозь вопли и завывания в собственной голове то, что говорил Шимо. Ей так хотелось понять.

– Вот этот человек напротив вас – он биологический отец ребенка, ему хочется помочь ребенку родиться на свет, прежде чем он убьет его мать.

Молодой индеец, разрисованный с головы до пят, встал на колени рядом с роженицей и стал что-то тихонько говорить, поглаживая жену по щекам. Люси не слышала, что он говорит, она слышала только голос Шимо – сразу и близкий, и далекий. И такой одурманивающий.

– Этот муж своей жены воспроизвел себя в ребенке, обеспечил своим генам будущее, ибо младенец родится крупным, сильным, здоровым и станет хорошим охотником. Этому молодому человеку всего восемнадцать лет. Скоро он найдет себе в племени других женщин, будет сеять свое семя еще и еще… Потом, несколько лет спустя, он покончит с собой во время другой церемонии, ибо он унаследовал от предков умение убивать себя быстро, без страданий, с уважением к традициям… Только представьте себе мое изумление, когда я открыл… образ жизни уруру – это было так давно. Они убивают женщин, давших жизнь мальчикам, но не трогают тех, у кого родилась девочка. Они убивают мужчин, не достигших тридцатилетия, но совершивших все, для чего их предназначила природа: эти юноши бились тогда, когда это требовалось, они произвели на свет потомство и продолжили таким образом существование своего племени в постоянном численном составе. Но почему, почему эта, такая особенная, такая жестокая культура дожила до наших дней в единственном племени? Какова тут была роль естественного отбора? Когда и как вмешивалась Эволюция? – Шимо глотнул темной жидкости, поморщился, сплюнул в сторону и продолжил: – Думаю, вы читали мою книгу? Ну и зря, ерунда – все, что там написано. Никакой особой жестокости уруру не существует просто потому, что она не успевает проявиться: при первом же признаке ее возникновения, едва только взрослый индеец увидит мир перевернутым, он приносит себя в жертву. Это племя должно быть для людей настолько же привлекательным, насколько пугающим, понимаете? Пусть люди боятся сюда ехать, пусть они боятся оказаться лицом к лицу с этими могучими гигантами-охотниками. Весь мир считает меня сумасшедшим, убийцей, кровожадным дегенератом, но мне от этого только лучше. Мне нужно, чтобы нас боялись. Этот народ – мой, и я никогда его не оставлю.

– Врожденное, приобретенное… Культура, гены… Ну и к чему пришли во всех этих дискуссиях? Культура индейцев – она зависит от ДНК, определяется наследственностью или сама влияет на ДНК, заставляет гены мутировать? Шимо был яростным приверженцем второй позиции. Он выстроил собственную теорию образа жизни этого племени, и теория эта целиком основана на принципах дарвинизма: дескать, все уруру – левши, потому что именно леворукость позволяла им побеждать противников, и эта особенность прописана в их генах, потому что с точки зрения Эволюции давала им бóльшие преимущества. Рождение мальчиков приводит к смерти роженицы, потому что это помогает мальчикам выжить, а выживают они в том числе и затем, чтобы завоевать впоследствии женщин и оплодотворить их. Девочки при рождении не убивают своих матерей, потому что, с одной стороны, выросши, они не станут ни охотиться, ни сражаться с врагом, значит, им не нужно быть сильными, а с другой стороны, матери девочки лучше уцелеть, чтобы она могла потом произвести на свет еще и мальчика. Мужчины уруру умирают молодыми, потому что еще в юности успевают обеспечить себе потомство – точно так же, как делали это кроманьонцы, и природа в них больше не нуждается. Что же до матерей, то они умирают в более зрелом возрасте только потому, что до того им следует позаботиться о воспроизведении рода и вырастить свое потомство… По мнению Шимо, именно культура уруру реально изменяла их генетику и создавала этот потрясающий образец Эволюции. Но я, я, напротив, убежден, что дело прежде всего в генетике и только в генетике. Я убежден, что именно гены вызвали к жизни эту культуру, основанную на человеческих жертвах. Я убежден, что уруру никогда не стояли перед выбором, а просто знали отроду: если они не хотят, чтобы матери мальчиков истекли кровью и умерли в ужасных страданиях, надо убить их раньше, до начала кровотечения. Я убежден, что необъяснимая жестокость, свойственная уруру, когда они вырастают, и означающая, что им пора покончить с собой, – чисто генетического происхождения, что она таится в глубине их клеток и совершенно не зависит ни от окружающей среды, ни от культуры. Обряды, ритуалы – это всего лишь суеверия и грим.

– И, когда стало ясно, что убеждения ваши противоположны, вы с Шимо решили на деле проверить, кто прав. У вас зародилась чудовищная идея противопоставить ваши теории… Тогда-то вы и стали практиковать искусственное оплодотворение, инсеминацию?

Нолан поиграл желваками.

– У Шимо немереное эго, он хочет всегда быть правым, не терпит ничьего превосходства, но при этом не способен принимать решения. Это не общая идея – моя. Только моя. Только я делал выбор в самых сложных, самых важных ситуациях. И мое имя, вовсе не его, следует запомнить!

– Запомним-запомним, уж по этому-то поводу можете не волноваться.

Генетик пожевал губу.

– Единственное, что удалось сделать Шимо, – заполучить власть над уруру. Благодаря этому, собственно, и возникла идея кори… МОЯ идея! И это я, не он, снимал на пленку свежих покойничков. Я выполнил всю грязную работу, чтобы он мог присвоить себе племя.

На губах у генетика выступила пузырьками пена. Шарко понимал, что здесь и сейчас проявляет себя одна из самых извращенных форм, в каких только может выражаться страсть человека: люди расточают сокровища своего разума с единственным намерением – умножать зло. Понимал, что перед ним воплощение архетипа ученого-безумца в чистом виде.

– Потом… потом я действительно занимался искусственным оплодотворением женщин неизвестной им спермой. Им, но не мне! Криогеника зародилась еще в тридцатых годах, и было проще простого организовать перевозку сюда, за тысячи километров от джунглей, за мороженных сперматозоидов уруру в маленьких криоконтейнерах. Ко мне часто приходили (да и приходят) добропорядочные семейные пары, которым не удается зачать ребенка. Слабые, неактивные сперматозоиды, дисфункции яичников… Некоторые женщины после осмотра требовали применить метод искусственного оплодотворения и ввести им сперму мужа. А для меня не было ничего легче, чем примешать к ней сперму уруру. Никто ничего не смог бы заметить – ни сразу, ни впоследствии: эти индейцы белокожие, черты лица у них как у белых, детей с генами уруру по внешнему виду от европейцев не отличишь. Единственное из полученного ими в наследство от уруру, что способно меня выдать, – это непереносимость лактозы. Ну и тот факт, что ребенок ничуть не похож на отца. Но даже в таких случаях семьи всегда находят оправдание и тому и другому. Да и сходство с кем-нибудь из родных тоже в конце концов находят.

Шарко крепче сжал рукоятку револьвера, никогда в жизни ему так не хотелось выстрелить.

– Вы даже собственную жену оплодотворили индейской спермой!

– Для вашего сведения: я никогда нелюбил мою жену. Не судите меня и, главное, не судите так скоро. Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о моей жизни. Вы понятия не имеете о том, что такое амбиции и что такое навязчивая идея.

– И сколько же несчастных женщин вы подобным образом оплодотворили?

– Я бы хотел провести инсеминацию десяткам, сотням женщин, но слишком велик оказался процент неудач, что-то не срабатывало. То ли техника была еще несовершенной, давала сбои, то ли сперматозоиды индейцев плохо переносили замораживание и транспортировку… В общем, сработало только в трех случаях, то есть забеременели только три женщины.

– И ваша… и бабушка Грегори Царно среди них?

– Да. Каждая из этих женщин родила по ребенку. Но у всех родились девочки.

– Одну из этих девочек, жертв инсеминации, звали Аманда Потье, она и стала потом матерью Грегори Царно, другая, Жанна Ламбер, родила Корали и Феликса…

Генетик кивнул:

– Три девочки с генами уруру в ДНК, носительницы ретровируса. Три девочки, которые, в свою очередь, произвели на свет семерых детей. Трех мальчиков и четырех девочек.

«Вот оно, поколение детей с генетическими кодами из книги Тернэ», – подумал Шарко.

– И это поколение из семи человек стало для меня поколением истины, – продолжал Жорж Нолан. – Феликс Ламбер… Грегори Царно… и пятеро остальных. Семь внуков уруру, семь обладателей генов уруру. Они родились в хороших, как говорится, семьях, они росли окруженные любовью, но предназначены были воспроизводить и воспроизводить схему жизни своего племени. Их матери умирали, если у них рождался сын, и выживали, если рождалась дочь. Они росли как нормальные дети, но, выросши, становились буйными и жестокими… Началось все с год назад. У Грегори Царно первого проявилось наконец то, чего я так ждал долгие годы. Царно было двадцать четыре года, Феликсу Ламберу двадцать два… Похоже, в нашем, цивилизованном, обществе вирус дает о себе знать раньше, чем в джунглях: ближе к двадцати, чем к тридцати. Вероятно, повлияло соединение с генами европеоидной расы, которые… которые, надо думать, и изменили слегка поведение нашего вируса. – Нолан вздохнул. – Я был прав – культура тут ни при чем, все зависит исключительно от генетики. Хотя в данном случае даже не совсем или не только от генетики, потому что – об этом я узнал куда позже – дело не в генах, дело в ретровирусе с невероятно эффективной стратегией поведения, в ретро-вирусе, который сумел найти отличное прибежище в людях из почти доисторического амазонского племени.

Несмотря на напряженную атмосферу, глаза Нолана блестели. Фанатика не переделаешь, он на всю жизнь сохраняет одну веру, идет к одной цели до конца, и никакая тюрьма не способна его исправить.

– А что за роль во всем этом была у Тернэ? – спросил комиссар.

– В то время я понятия не имел о существовании вируса. И не мог понять, почему умирают роженицы, какова истинная причина кровотечения. Думал, что проблема тут чисто иммунологическая, что связана она с иммунной системой и с переносом материала между циркуляционными системами плода и матери во время беременности. Тернэ же… конечно, Тернэ был не просто фанатиком, но и параноиком, только ведь он был и настоящим гением. Он знал назубок ДНК и – одновременно – механизм зачатия. Это он помог мне разобраться во всем, и это он обнаружил ретровирус. Представьте себе мое состояние, когда я впервые увидел этот вирус под микроскопом…

Шарко сразу же вспомнил жуткую медузу-убийцу, плавающую в собственном соку.

– Мы дали этому ретровирусу то же имя, что всей нашей программе инсеминации: Феникс. Я знал, что Тернэ попался на удочку, что он не откажется от возможности вести как акушер-гинеколог во время беременности женщину, которая носит в себе чистейший продукт Эволюции. Я наблюдал Аманду Потье, мне было известно, что она забеременела. Аманда была материализованным смыслом жизни Тернэ, его научного поиска, его исследований… Грегори Артюр ТАнаэль ЦАрно, ГАТАЦА – он стал почти что его собственным ребенком… Обладая такой, какая была у Тернэ, репутацией и таким опытом, ему ничего не стоило собирать образцы крови семи младенцев со дня их появления на свет, делать анализы, помогать мне лучше разобраться в Фениксе.

– Расскажите мне о Фениксе. Как эта мерзость работает?

Молодой индеец сдул с ладони порошок на лицо жены – у той сразу же широко раскрылись и покраснели глаза, – после чего дал ей прикусить палочку. Шимо смотрел на мрачное зрелище как зачарованный.

– Новорожденного сразу после появления на свет и смерти его матери доверят той женщине из деревни, которая впоследствии его вырастит, воспитает. Вот так вот уруру и обеспечивают себе бессмертие. Обычаи их жестоки, но племя пронесло их через тысячелетия. И если племя уруру еще существует, то именно потому, что ему удалось создать способ поддерживать природное равновесие, именно такое, какое угодно Эволюции. Племени уруру неизвестны периоды упадка, которые свойственны загнивающему обществу западного мира. Ему незнакомо это совершенно необходимое в цивилизованном обществе требование начинать размножаться все позднее, продолжать жизнь без какой-либо реальной пользы, существовать в той модели семьи, которая характерна для нас. Посмотрите только, до чего ущербен Запад, вспомните, какие болезни вот уже лет сорок просто-таки преследуют обитателей западного мира. Ни дать ни взять цепная реакция… Вы думаете, Альцгеймер – это что-то новое? А если я скажу вам, что нет, что этот синдром был всегда, но никогда не проявлялся исключительно из-за того, что люди умирали более молодыми? Болезнь дремала внутри нас и ждала своего часа: караулила, сидя в клетках. Сегодня любой человек может узнать, каков его геном, к каким заболеваниям он предрасположен – например, к раку. Наше будущее изобилует гнусными возможностями и ориентировано на них… Да мы уже сейчас становимся безумцами и ипохондриками. И Эволюция больше ничего не решает.

К Люси на мгновение вернулось сознание, и она прошептала: «А почему Ева Лутц…»

– Лутц заявилась сюда с потрясающей гипотезой, и гипотеза эта могла бы быть моей лет двадцать назад: культура битвы в обществе, которая «впечатывает» в ДНК черты, свойственные левшам, вынуждает и следующие поколения быть леворукими, потому что так они могут куда лучше сражаться… Причина изменений ДНК – коллективная память… Ева выдвигала МОЮ гипотезу, Ева была в точности как я. – Он распустил пояс на своей военной форме и показал широкий рубец в паху. – Пять лет назад я чуть не погиб. Нолан хотел тогда пойти дальше – чересчур далеко. Когда они с Тернэ обнаружили этот вирус и уточнили способ его действия, Нолан заговорил о проекте громадного масштаба, а если вы его знаете, то должны понимать, что означают такие слова в его устах. Речь в этом случае пошла бы уже не о нескольких смертях, а о внедрении живого вируса в генофонд человечества. Представьте себе удесятеренный с точки зрения могущества ВИЧ, который делает генеральную уборку мира! Я намеревался противостоять, и тогда он решил меня убить. С тех пор я и не высовываю носа из джунглей.

Он привел в порядок одежду, снова выпил. Люси старалась запомнить то, что он говорил… хотя бы отдельные слова: вирус… Нолан… Ей приходилось бороться с туманом, который ее обволакивал, пожирал мысли, стирал воспоминания.

– Когда Лутц добилась встречи со мной, у меня появилась идея. Мне захотелось узнать… узнать, проявились ли уже первые симптомы вируса у молодых людей мужского пола. То есть выросли ли некоторые юноши жестокими сверх всякой меры, подтвердились ли таким образом гипотезы Тернэ и Нолана. Ну и я подумал, что студентку можно использовать. И попросил ее, побывав в тюрьмах, составить списки очень молодых заключенных – левшей, страдающих приступами неуравновешенности и совершивших преступление с особой жестокостью. Ей просто надо было привезти мне список с именами и фотографиями. Тогда я понимал, что встречу в этом списке внуков уруру и что в таком случае все теории Нолана оправдались, а когда девушка не вернулась, понял, что она зашла дальше намеченного и что одержимость в научном поиске стоила ей жизни. Нолан убил ее…

Люси барахталась в тумане. Образы продолжали роиться в ее голове. Все там мешалось, и, когда послышались женские вопли, Люси показалось, что исходят они из самого центра костра… В шуме и гаме настоящего можно было различить голоса из прошлого… Закричали, идя в наступление, полицейские, и дрожащая, вся взмокшая Люси вдруг ясно увидела себя в рядах борцов за правопорядок. Вот они взламывают дверь, Люси идет за всеми, вот Царно – на полу… Она взлетает по лестнице, пахнет горелым… Вот дверь, вот комната… Вот другое тело – с открытыми глазами…

Это Жюльетта лежит здесь мертвая, лежит прямо перед ней, и глаза ее широко открыты.

Люси рухнула куда-то вбок, закрыв руками лицо, и пронзительно закричала.

Она царапала ногтями землю, слезы ее смешивались с этой древней землей, а там, впереди, окровавленные руки предъявляли небесам младенца, вырванного из утробы его матери. В последнем проблеске сознания она увидела, как Шимо склоняется над ней и шепчет, обдавая ледяным дыханием:

– А теперь я выпью вашу душу…

Нолан говорил спокойно, мелкими точными движениями стирая иногда со лба капли пота:

– Феникс вышел из утробы Эволюции и заразил тридцать тысяч лет назад целые поколения кроманьонцев. Думаю, исчезновение неандертальцев было каким-то образом связано с геноцидом со стороны кроманьонцев, подцепивших вирус, но это уже другая история, и мне нет до нее дела. Есть вот до чего: когда началась «гонка вооружений» между вирусом и человеком, таким, каков он был в зарождающихся западных обществах, преимущества были на стороне человека, и с течением веков вирус стал бессильным, превратился в «мусор», в ископаемое внутри ДНК. Зато на территории уруру он продолжал существовать, лишь слегка мутируя в ритме медленной эволюции этого изолированного племени, сохранившегося с доисторических времен почти в полной неприкосновенности. В западных странах культура развивалась слишком быстро, она вела за собой гены, ориентировала их, она брала верх над природой. Там – да, но не в джунглях же! В джунглях гены всегда сохраняли превосходство по отношению к культуре.

– Как он работает, этот вирус?

– Для того чтобы ребенок оказался заражен, достаточно, чтобы носителем вируса был один из родителей, все равно – мужчина или женщина. Феникс укрывается в хромосоме номер два, рядом с геном, который отвечает за леворукость: его наличием и обусловливается то, что человек рождается левшой. Однако для того чтобы пробудиться и начать размножаться, Феникс нуждается в ключе. Этот ключ… вернее, держатель такого ключа – любой самец с этой планеты, имеющий половую хромосому Y, ибо в ней ключ и хранится.

Шарко вспомнил, что книга Тернэ так и называется «Ключ к замку». Никаких больше сомнений: в названии содержится намек на вирус по имени Феникс. Еще один его ловкий трюк.

– Когда я инсеминировал больше сорока лет назад здоровых женщин, – продолжал между тем генетик, – они производили на свет зараженных детей. Это было поколение G1. Первое поколение – потому что вирус они получили от сперматозоида уруру, а стало быть, первыми должны были передавать его в наследство своему потомству. Предположим, что ребенок из поколения G1 родился не девочкой, как на самом деле случилось трижды, и обратим особое внимание на… на Жанну, мать Корали. – Он говорил о той, кого все считали его дочерью, хотя она не получила в наследство ни единого «отцовского» гена, как о чужой для него девочке, как о результате научного эксперимента, не более. – Жанна – носительница вируса. Когда, двадцать лет спустя после рождения Жанны, ее яйцеклетка при оплодотворении соединилась со сперматозоидом мужчины-европейца, будет ли эмбрион мужского пола или женского, решил случай. И Жанна родила сначала девочку, Корали, и только потом – мальчика, Феликса. Двое детей, зараженных вирусом, второе поколение, G2. В случае Корали отец-европеец передал будущему ребенку половую хромосому Х, и замок остался запертым, потому что Жанна не смогла его открыть. Но это не помешало Фениксу угнездиться в хромосоме номер два плода, обеспечив дальнейшую генетическую передачу вируса… Иное – с Феликсом. Тут-то как раз отец передал для оплодотворения свою хромосому Y, и эта хромосома, попав к Жанне и приняв участие в строительстве плаценты, сильно повлияла на весь ее организм. С момента проникновения отцовской хромосомы в матку замок, запиравший вирус, открылся, отчего спавший до тех пор в теле матери вирус стал активно производить белки и множиться с единственной целью: обеспечить себе выживание, а потом и размножение в другом теле. Экспансия вируса выразилась прежде всего в гиперваскуляризации плаценты, сопровождавшейся – в противовес – резким ослаблением других жизненных функций и ресурсов матери.

У вир уса бы ли, так сказать, на руках все козыри: убивая свою носительницу, он размножался при посредстве плода и гарантировал себе таким образом дальнейшую жизнь… Продолжение вам известно. Феликс вырос, стал взрослым мужчиной, возможно, имел с кем-то сексуальные отношения. А значит, он мог, в свою очередь, передать вирус будущим детям. Потом с ним произошло то же, что в принципе произошло с его матерью из поколения G1: в организме Феликса – на этот раз в определенных зонах мозга – вирус размножился и в конце концов убил своего носителя. Схема воспроизводится в любом случае одинаково. Зараженные мать или отец, новорожденные мальчик или девочка – и Феникс, который применяет свою стратегию точно так же, как это делает любой вирус или паразит. Стратегию, выражающуюся в трех словах: выжить, размножиться, убить. То, что Фениксу удалось выжить в племени уруру, объясняется довольно просто – тем, что здесь и человеку, и вирусу было куда легче преодолевать помехи и избегать нежелательных последствий. Племя, состоящее из молодых крепких людей, эволюция замедленная, величина племени регулируется сама собой, и все нужды уруру сводятся к тому, чтобы выжить и произвести на свет себе подобных. Остальное – особенно старение… это просто… просто излишки.

Он вздохнул, возведя глаза к потолку. Мог бы Шарко – своими бы руками прямо сейчас его придушил.

– Я все фиксировал в документах – с мельчайшими подробностями и с анализом. Последовательности мутировавшего Феникса, затем – немутировавшего, того, возраст которого тридцать тысяч лет. Вы и представить себе не можете, насколько важным было это открытие: когда год назад нашли в пещере кроманьонца. Человек, который в одиночку истребил целую семью неандертальцев… Да еще этот рисунок вверх тормашками… Я получил благодаря этому запись оригинальной формы вируса, о существовании которого знали в мире только трое, вируса, над которым мы корпели долгие годы. Стефан Тернэ постарался сделать все, чтобы половчее слямзить мумию кроманьонца и его геном…

– Но почему было не ограничиться записью генома? Зачем вам понадобилась мумия?

– Мы не хотели оставлять мумию в руках ученых, потому что в этом случае они наверняка снова извлекли бы из нее ДНК и восстановили бы геном кроманьонца. Изучили бы его как следует, обнаружили бы в конце концов разницу между древними геномами и современными, а стало быть, могли бы во всем разобраться и «переоткрыть» то, что открыли мы. – Он поцокал языком. – Тернэ жаждал непременно выставить мумию в своем домашнем музее, ну и пришлось малость повыкручивать доктору руки, чтобы от нее отделаться. Потом мы приступили к изучению генома, работа сразу же двинулась быстро и в верном направлении – генетика к тому времени настолько продвинулась вперед, что знаний для этого хватало. И все шло нормально, пока где-то с месяц назад Тернэ не позвонил мне в жуткой панике с сообщением о том, что есть одна студентка, которая сует свой нос в нашу тему – выискивает все связи леворукости с насилием… Девушку звали Ева Лутц… Я навел справки и выяснил, что эта самая Ева Лутц успела уже смотаться в Амазонию, а значит – наверняка вышла на Наполеона Шимо. Пора было вмешаться: ситуация становилась слишком опасной, к тому же Стефан Тернэ – что возьмешь с параноика! – слишком уж сильно запаниковал… Выхода не было, я прикончил их обоих, сжег кассеты с видеозаписями ритуалов уруру, уничтожил образцы и материалы по инсеминации, словом, ликвидировал все следы нашей работы… Но сделал при этом единственную ошибку, которая оказалась роковой: разрешил Тернэ в свое время сфотографировать мумию, а фотографий со стены его библиотеки не убрал… Только ведь мне никогда, никогда даже и в голову бы не пришло, что вы сумеете что-то с чем-то сопоставить!

Он сжал кулаки.

– Я хотел… я хотел дать жизнь настоящему Фениксу, хотел посмотреть, на что он способен – в сравнении со своим родственником уруру, мутировавшим и ставшим похожим на медузу, но мне не хватило времени. Вы даже не представляете объема работы, которую я проделал, не представляете, чем и скольким я во имя этой работы пожертвовал. Вы, простой полицейский «с земли», явились и все испортили. Вы не поняли, что Эволюция есть исключение из правила, а правило – угасание, пресечение рода. Вымирание. Нам всем суждено вымереть. И вам первому.

Шарко подошел ближе и вдавил дуло прямо в нос Нолана.

– Ваша внучка Корали вот-вот погибнет на ваших глазах, причем вы это знали заранее.

– Она не погибнет – она сыграет до конца отведенную ей природой роль. Должна решать природа – не мы с вами.

– Ваш фанатизм неизлечим, и – хотя бы из-за этого – я сейчас выстрелю.

Нолану хватило сил растянуть губы в ледяной улыбке.

– Ну и стреляйте. Стреляйте – и вы никогда не узнаете, кто остальные четверо, чьи генетические профили упрятаны в книге Тернэ. В крайнем случае вы сможете найти их слишком поздно – когда самое худшее уже свершится. А вы-то знаете, каково оно на вкус и цвет, самое худшее, комиссар.

Шарко стиснул зубы. Он боролся в эту минуту с самыми страшными демонами своей жизни за право не нажимать на спусковой крючок. И выиграл битву. Опустил оружие.

– Та, кого я люблю, должна вернуться живой, слышишь, мразь? Иначе я приду за тобой в самый глухой уголок тюрьмы, куда тебя упрячут до конца твоих дней и где ты столкнешься с мерзейшими образчиками вашей сраной Эволюции. Клянусь: я приду и разделаюсь с тобой!

Люси резко открыла глаза. Пейзаж колыхался, будто всё вокруг поставили на воздушные подушки. Урчал мотор. Пахло тиной. Внизу ощущалась дрожь. Она встала, поднесла руку к голове и внезапно осознала, что находится на палубе «Марии из Назарета». Теперь, похоже, кораблик плыл по течению.

Все вернулось на круги своя…

А что было?

Смертельно побледнев, Люси кинулась к леерам, там ее вывернуло наизнанку. Ее тошнило и тошнило, потому что ей открылась жуткая правда: одновременно с пейзажем и так же ясно, как пейзаж, она видела комнату близнецов с игрушками в фабричной упаковке… себя у школьной ограды в первый день учебы – одинокую фигурку, перекликающуюся с пустотой… мобильный телефон в углу детской… свои прогулки с Кларком вдоль стен Крепости… озабоченный взгляд матери, ее вздохи, намеки… Одна, одна, всегда одна – и не с кем поговорить, кроме собаки. Кроме стен. Кроме пустоты.

Желудок Люси опять свело. В джунглях, перекормленной наркотиками, ей открылось, что обеих ее маленьких дочек нет в живых. Что больше года она прожила бок о бок с призраком, с галлюцинацией, с созданием из дыма, которое явилось, чтобы поддержать ее, чтобы помочь ей пережить трагедию.

О господи…

Люси сделала несколько неуверенных шагов и подняла глаза на Педро, который, привалившись к перилам носовой части, жевал табак. Прямо перед ними виднелся пост Национального фонда индейцев. Вот они подошли ближе, вот прошли мимо – и те даже не попробовали их остановить, человек со шрамом, наоборот, сделал знак – давайте быстрее, быстрее… Он не пошевелился, увидев Люси, только смерил ее холодным своим взглядом, повернулся и ушел в будку.

Улыбающийся проводник подошел к Люси:

– Вот вы и снова с нами.

Люси с болью вдохнула, отерла слезы с лица. Ей казалось, что она вернулась из потустороннего мира.

– Что произошло? Я помню, как мы плыли по реке. Помню какой-то дым… и дальше – провал, черная дыра. Только картинки в голове – чисто личные образы… А где… где Шимо? Почему мы вернулись с полпути? Я хочу туда, в джунгли, я хочу…

Педро положил ей руку на плечо:

– Вы там были. Вы видели Шимо и его дикарей. Они и привели вас на катер… трое суток спустя.

– Трое суток?! Но…

– Шимо сказал ясно: он не желает больше никого у себя видеть. Никогда. Ни вас, ни меня. Но просил передать вам одну фразу… кое-что просил передать…

– Какую, скажите, – печально прошептала она.

– Он сказал: «Мертвые могут быть вечно живыми. Достаточно просто в это верить, и они возвращаются».

Договорив, проводник прошел к рулю, с важным видом прогудел в туманный горн и прибавил ходу.

Несколько часов спустя кораблик приблизился к пристани Сан-Габриела. На набережной, в толпе местных жителей, выделялась фигура европейца в темных очках и красивой серой рубашке.

Одна из дужек его очков была кое-как склеена и обмотана скотчем.

Люси почувствовала, что сердце у нее замерло, а из глаз снова потекли слезы. Она вздохнула и стала молча смотреть на угрюмые темные волны, под которыми изобиловали живые существа. Печаль затопляла ее, но она думала, что даже на самом дне, даже в самой глухой черноте могут таиться жизнь и надежда.

Эпилог

Северное небо отбрасывало серебристый свет на могилы. Люси перекрестилась, подняла воротник куртки, взяла под руку Франка, и они отошли от склепа, где покоились ее девочки. Холодный ветер, прилетевший не иначе как с полюса, срывал листья с тополей, напоминая, что трудный месяц ноябрь на пороге. Говорят, зима будет суровой, но для Люси и Шарко она все равно окажется ласковее лета.

Они в полном одиночестве добрались по аллеям кладбища к выходу и решили идти до центра пешком. День клонился к вечеру, но большие магазины не пустели, бездомные приставали к прохожим, выпрашивая милостыню, или грелись у продухов, откуда сочился теплый воздух, трамваи и автобусы, как обычно, выпускали из себя служащих, студентов, тех, кто просто надумал прогуляться. Каждый двигался своим маршрутом, но одновременно, даже не отдавая себе в этом отчета, участвовал в великом походе Эволюции.

Франк и Люси заранее договорились посидеть в кафе «Гран-Палас» и поболтать, но комиссар вдруг передумал, взял подругу за руку и потянул ее в сторону Старого города. Там, на улице Солитер, они зашли в неказистый на вид кабачок под названием «Немо». Вывеска сияла новизной: заведение недавно перекупил какой-то бывший шофер-дальнобойщик, – но внутри все пока осталось по-старому, и Шарко с порога, вдохнув запахи старого кирпича и ноздреватого цемента, почувствовал, как у него сжимается сердце.

Они сели за едва освещенный столик под сводами. Франк оглядывался по сторонам, глаза его сияли.

– Здесь я встретил Сюзанну. Служил тогда в армии… А с тех пор ни разу не заходил сюда…

Он взял ладонь возлюбленной в свои. Пальцы у него уже не просвечивали – снова стали нормальными, руки – сильными, крепкими и надежными.

– И вот в этом месте, таком для меня важном, я хочу повторить, Люси: я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. Если бы ты знал…

– Я знаю.

Они посидели, молча глядя друг на друга, так бывало часто, потом заказали две чашки горячего шоколада, и чашки почти сразу же поставили на стол перед ними. Шарко принялся водить пальцем по обжигающему краю.

– Вчера я узнал, что ты ходила к своему бывшему начальнику. Спрашивала его, можно ли перевестись в Париж, на набережную Орфевр… в уголовку. Даже прошение о переводе подала. Кашмарек очень тебя любит, он из-за тебя станет из кожи вон лезть, и, вполне может быть, все получится. Скажи, а зачем ты это сделала?

Люси пожала плечами:

– Разве непонятно? Я хочу быть рядом с тобой. Хочу, чтобы мы всегда были вместе. И в одной команде.

– Люси…

– Благодаря тебе и твоим открытиям, у Маньяна провели хорошую чистку, появились вакантные места. В Лилле мне больше нечего делать… да и слишком тут много воспоминаний… – Она печально вздохнула и прибавила: – Если, конечно, ты не выйдешь в отставку. Если выйдешь, я сделаю то же.

– Я не могу просить об отставке. Пока, во всяком случае. Кто-то убил Фредерика Юро поблизости от Орфевр, причем убил специально для того, чтобы впутать меня в это дело. На одежде трупа нашли следы моей ДНК, хотя я почти уверен в том, что не мог даже по неосмотрительности там их оставить. Юро был отцом девочек-двойняшек, и я убежден: этот кто-то знал о Кларе и Жюльетте, и убийство было осуществлено для меня. Теперь, когда мой ум прояснился, я уверен, что мне, посредством этого трупа, оставили послание.

Люси покачала головой:

– Знаешь, конечно, твой ум прояснился, кто спорит, но все-таки ты, как и я, знаешь, насколько часты случайные совпадения. Это было совпадение, ничто иное. Никто тебя не преследует. А это преступление – такой же мерзкий факт уголовной хроники, как тысячи других.

– Может быть. Но теперь, когда меня вернули на прежнее место, я не уйду с работы, пока не покончу с этим, самым последним, делом.

Люси бросила в шоколад сахар и стала помешивать в чашке ложечкой.

– Ладно. Тогда и я поступлю так же. Я хочу работать с тобой. Только с тобой, с одним тобой.

Шарко в конце концов улыбнулся.

– Ага. Только подумать, что два месяца назад мы клялись, что ставим на этом точку, черт побери.

– Клялись. Но пейзаж из «Алисы в Стране чудес» снова понесся, и у нас нет выбора.

– У нас нет выбора, – эхом откликнулся комиссар.

Они обменялись улыбками и поцеловались.

– Думаешь, из нас получится славный тандем, а?

– Мы вроде бы это уже доказали, а?

Потом они молча пили шоколад, глаза их затуманились, каждый вспоминал последнее расследование, такое еще близкое… Жорж Нолан выдал наконец-то список из семи имен, соответствовавших семи генетическим профилям из книги Тернэ. Молодые мужчины и женщины проходили сейчас обследование, им делали анализы, проводилась ультразвуковая диагностика, МРТ, – и они совершенно не понимали, что все это означает. Конечно, Нолан заговорил и кое-что сказал, но кто мог поручиться, что он не ставил каких-нибудь еще опытов, что не занимался искусственным оплодотворением других женщин, не записывая их имен в свои кондуиты? И еще… Были ли у него сообщники? Насколько далеко он зашел в своем безумии? Рассказал ли полицейским всю правду или только ее часть, упрятав остальное в тайниках своего больного мозга?

Что до Наполеона Шимо, то он так и живет где-то далеко в джунглях. Добраться до него, вытащить оттуда и заставить признаться в содеянном – все это ох как непросто.

Корали спасти не удалось. В клинику она попала уже тогда, когда миллионы крохотных медуз наводнили ее тело, ГАТАЦА размножался с первого дня беременности, и это сделало смерть роженицы неизбежной. Ребенок родился абсолютно здоровым и крепким, но внутри него дремало то же чудовище. Оставалось надеяться, что генетикам, биологам и вирусологам удастся найти средство уничтожить ГАТАЦА, прежде чем невинный малыш преобразится в зверя, как это случилось с Грегори Царно и Феликсом Ламбером.

Шарко крепко сжал губы, дурные и сладостные воспоминания путались в его голове, не отпускали. Эволюция творила чудеса, но умела наряду с этим показать и звериный оскал. Полицейский часто думал о фразе, которую произнес Жорж Нолан во время их последнего разговора: «Эволюция есть исключение из правила, а правило – угасание, пресечение рода. Вымирание». Он был прав… Природа постоянно экспериментирует, делает бесконечные попытки, проверяет миллионы и миллиарды комбинаций, из которых лишь нескольким удается продолжиться на тысячелетия. И в этой алхимии находят себе место для развития ужасы типа СПИДа, рака, ГАТАЦА, стихийные бедствия, серийные убийства… Природа не умеет отличать добро от зла, она всего лишь пробует решить невероятно сложное уравнение со многими неизвестными. И единственное, в чем можно быть уверенным: она, природа, пошла на огромный риск, создав человека.

В кабачок, держась за руки, вошла юная пара, юноша и девушка, они сели за круглый столик и сидели, застенчиво посматривая друг на друга. Люси прочитала в их глазах нежность, свидетельствовавшую о зарождении любви. Может быть, однажды их гены встретятся, их хромосомы сольются… Его голубые глаза, ее светлые волосы… Горбинка на носу, овал лица, ямочка на щеке… Кто что передаст, решит случай, и ребенок получится в чем-то – душой и телом – похож на маму, в чем-то на папу. Их любовь приведет к появлению на свет мыслящего существа – разумного, способного творить прекрасное, и это докажет, что мы не просто машины, обеспечивающие себе выживание.

Люси задумчиво посмотрела на Франка и – впервые с того дня, как они познакомились, – поймала себя на том, что пытается представить, каким могло бы быть дитя их любви. Уверенная в том, что к этому будущему существу перейдет что-то и от Клары с Жюльеттой.

Да, Клара и Жюльетта живут в ней, в тайных глубинах ее ДНК, а вовсе не вне ее, в двух метрах под землей! Достаточно искорки, чтобы ее сокровища вновь ожили – пусть и частично.

Эту искорку зовут Франк Шарко.

Примечания

1

Перевод Н. Фоминой.

2

Перевод Е. Костюкович.

3

Praedicta – предсказанная (лат.).

4

А(аденин), Т(тимин), Г(гуанин), Ц(цитозин) – химические элементы, из которых состоит ДНК.

5

В доме № 36 по набережной Орфевр на острове Сите расположено Региональное управление судебной полиции Префектуры полиции Парижа.

6

112 – единый для стран ЕС номер экстренного вызова.

7

Евралилль – суперсовременный бизнес-центр рядом с железнодорожным вокзалом для высокоскоростных поездов.

8

Быт 3: 19.

9

НАКГО – Национальная автоматизированная картотека генетических отпечатков.

10

Да, синьора (ит.).

11

Погодите-погодите! (ит.)

12

Странно (ит.).

13

Стен Лорели, Оливер Харди – знаменитый комедийный дуэт. Харди был толстяком, а Лорел – очень худым.

14

Среда во французских школах – выходной день.

15

НЦНИ – Национальный центр научных исследований, ведущее научное учреждение Франции.

16

Трифон Турнесоль – рассеянный ученый из серии комиксов «Приключения Тинтина».

17

Имеется в виду Американский госпиталь, один из лучших медицинских центров Парижа, находящийся в пригороде Нейи-сюр-Сен. Назван так потому, что был создан в 1904 г. для выходцев из Америки.

18

«Геноскоп» – французский научный центр, изучающий последовательности оснований в ДНК.

19

См.: Тилье Франк. Монреальский синдром.

20

31 марта 1964 года бразильская армия во главе с генералом Умберто Каштелу Бранку захватила путем переворота власть в стране, положив начало военной диктатуре, которая продолжалась двадцать один год.

21

НФИ – орган федерального правительства Бразилии, определяющий и исполняющий политику правительства в отношении коренного населения.

22

РВСК – Революционные вооруженные силы Колумбии.

23

Внимание! Зона ограниченного доступа. Проход запрещен! (порт.)

Content

Франк Тилье
Проект «Феникс»

Моим читателям

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

Эпилог

Примечания