Иван Оченков

Пушки царя Иоганна

Пролог

А бывали ли вы на торжище в Москве? А приходилось ли вам видать всякие диковины, что привозят заморские гости в стольный град? А пробовали ли вы всякие вкусности, что продают в обжорном ряду? Эх, сразу видно, что не бывали вы в Москве. Старики, правда, говорят, что раньше она была еще больше да краше, нежели сейчас, да кто те времена помнит-то? Вот Смуту, будь она неладна, помнят все. А чего, всего шесть лет прошло, как ополчение выгнало ляхов из Москвы, да пять – как государь Иван Федорович отобрал у поганых латинян обратно Смоленск. Ох, смел да удачлив новый царь русский, да и роду он высокого, шутка ли сказать, от Никлота – старшего сына Рюрика ведется, не то что всякие разные имеющие наглость именовать себя Рюриковичами! Вот за те пять лет, что прошли с его возвращения из похода, и расцвела Москва. Пепелища застроили, оскверненные поляками церкви освятили, и стала Москва краше прежнего. Купцы в нее потянулись почти сразу же. Потому как государь пуще всего не любит… ну, наверное, латинян, но после них, точно, больше всего он не жалует татей да душегубов. А потому всякий разбой он в Москве и ее окрестностях извел под корень. Нет, ну осталось, конечно, по малости, как без того, но все же разбойнички попритихли. Оно, по правде сказать, царев стольник Корнилий Михальский – сам первый на всю Святую Русь душегуб! Но царю сей беженец из Литвы верен и без его повеления никого не трогает. А вот разбойников да воровских казаков царь велел извести, и сей Корнилий тут постарался, ничего не скажешь!

И вот теперь купчишки со всего свету в Москву едут. Кто шелка драгоценные везет, кто злато-серебро, кто еще чего. Вот Ибрагим-персиянин коврами шемаханскими торгует, ну и всяким иным товаром, что из Персии-то везут.

– Смотри, красавица, какие серьги у меня есть! – зазывает он богато одетую молодую горожанку, гуляющую по рынку без сопровождения.

Ибрагиму чудно́, что женщины тут ходят с открытыми лицами, а пуще того, что девушка – без присмотра мужчин. «Эх, заманить бы тебя в шатер, да увезти… – думает, прицокивая языком, купец, – такую красавицу самому шахиншаху в гарем продать можно». Но девица ничуть не заинтересовалась его предложением и равнодушно отвернулась.

– Вай, денег нет, так и скажи, – разозлился купец, – замуж выйди, пусть тебе муж серьги покупает!

– Вот ты своей жене и подари, – тут же откликнулась бойкая на язык горожанка.

Собравшиеся вокруг зеваки немедленно откликнулись на ее слова дружным смехом. Побагровевший купец хотел было выругаться, но заметил другого подходящего покупателя и передумал:

– Вай, боярин, купи серьги жене, не пожалеешь!

– Не женат я… – со вздохом отвечает ему молодой человек в богатом зипуне и собольей шапке, украдкой посматривая на отшившую купца красавицу.

– Вот купишь серьги – и посватаешься, – тут же подхватывает Ибрагим, – с таким даром ни одна тебе не откажет!

– Ой ли? – немного грустно усмехается тот и вдруг с озорной улыбкой обращается к девушке: – Скажи, красна девица, верно ли, что с таким даром любую можно посватать?

– Коли люб ей будешь, – неожиданно серьезно отвечает ему она, – так и без серег за тебя пойдет. А не люб, так и все злато мира не поможет, не то что серьги!

– Что ты такое говоришь, глупая женщина! – не выдерживает перс. – Где это видано, чтобы злато в любви не помогало!

Но девушка, не слушая его, уходит прочь. Молодой человек, которого Ибрагим назвал боярином, несколько оторопело смотрит ей вслед, очевидно готовый бежать за ней вприпрыжку. Затем взгляд его цепляется за украшение, до сих пор лежащее в руках купца. Серьги действительно чудо как хороши, и парень машет рукой:

– Сколько?

– Три рубля, – расплывается в улыбке Ибрагим.

– Сколько?! – едва не задыхается покупатель, но горожанка вот-вот скроется с глаз, и он не глядя кидает купцу кошель и, получив вожделенные серьги, бросается за ней.

Увы, девушки уже не видно, и он только что не бегом пытается ее нагнать. Вот закончилась рыночная площадь, и он бежит уже, забыв о степенности, по мощенной бревнами улице. Кажется, ее ярко-красный платок мелькнул за ближайшим поворотом. Парень, громко бухая подкованными сапогами, пробегает по улице, но так никого и не находит. Растерянно глазеет он на окружающие его терема, пытаясь понять, куда она могла скрыться. Через минуту его догоняют холопы, ведущие под уздцы коня.

– Охти нам, княжич, – причитает один из них, – чего это ты удумал бегом бегать?! Да еще и один – а вдруг лихие люди?

– А не ты ли мне говорил, что при новом царе на Москве разбойников не стало?

– Так ведь оно раз на раз не приходится. А уж коли беда приключится, так что тогда делать? Что я тогда батюшке твоему скажу?

– Полно причитать, старинушка, – хлопает княжич по плечу старика, – скажи лучше, нельзя ли узнать, кто здесь живет?

– А чего там узнавать, – отзывается тот, – это стрелецкая слобода. Вон тот большой терем с лавкой – стрелецкого полуголовы Анисима Пушкарева. За ним сразу двор стольника Корнилия Михальского, а вот этот – окольничего Никиты Вельяминова.

– Чего? – едва не задыхается от удивления молодой человек. – Так они здесь живут?!

– Скажешь тоже, княжич, – искренне удивляется старик, – знамо дело, они все, кроме Пушкарева, в кремле живут в царских палатах, потому как они государевы ближники. Ну а тут дворы имеют, хозяйство да холопов.

– А чья же тут девка такая красивая…

– Господи Иисусе! Княжич, да что же ты все, как отрок неразумный, за девками бегаешь? Ить ты на службу приехал! Мало ли в Москве девок? Может, холопка чья.

– Нет, не холопка… уж больно горда.

– Ой, не знаю, княжич. Люди сказывают, что у Пушкарева дочери названые вельми красивы да своенравны. А все оттого, что государь к их семейству благоволит и даже обещал за них приданое дать.

– Да верно ли это?

– Люди говорят!

– И что, сватают?

– Того не знаю, а старшая уже заневестилась, так что, может, и сватают. Только ведь тут как… знатный человек стрелецких дочек не возьмет, а за простецов те сами не пойдут.

– Эва как…

Окольничий Вельяминов и впрямь был первым царским ближником и проживал вместе с государем в его палатах. Но была у него сестрица младшая. Люди сказывали, будто бы красавица она, да такая, что хоть парсуны[1] с нее пиши. Но не в том диво, что красива она, ибо ни в какой другой стороне нет девиц краше, чем в земле Русской. А в том диво, что была она грамоте обучена, книги читать любила, и сказывали даже, будто не только по-русски, но и по-иноземному. Оно, конечно, врут много люди, а только чем нечистый не шутит, когда Бог не смотрит?

Ради соблюдения приличий проживала девица не в царских палатах, а в братнем тереме, окруженная мамками и няньками. Брат у ней бывал почитай что каждый день, ибо любил сестру очень. Да и не было у них никого больше на всем белом свете.

– Здравствуй, Аленушка, – ласково поприветствовал сестру окольничий, заходя на ее половину.

– Здравствуй, милый братец, – отвечала она ему с поклоном.

– Каково поживаешь?

– Как в тюрьме, братец. Сижу, будто невольница в золотой клетке.

– Грех тебе такое говорить, Аленушка! – возмутился брат.

– А тебе не грех сестру будто пленницу держать? Света белого не вижу! В церковь и то с оравой надзирателей!

Выросшая в деревне Алена привыкла к свободе, совершенно необычайной для других боярских дочек. Даже после переезда в Москву она долгое время жила почти самостоятельно, пока брат был в походах с государем. Но мирная жизнь понемногу налаживалась, и вместе с миром в их дом пришел домострой[2].

– Вот выйдешь замуж, – отозвался привыкший к таким претензиям Никита, – заживешь полной хозяйкой. А пока не обессудь: перед людьми неудобно.

– Ты про что это? – насторожилась девушка.

– Аленушка, – брат попытался сделать голос вкрадчивым, но у него плохо получилось, – ты же знаешь, что я тебя люблю и только добра тебе желаю!

– И что?

– Князь Буйносов к тебе сватается, – вздохнул окольничий, ожидая бури.

– Не пойду за него, – неожиданно спокойно сказала девушка.

– А за кого пойдешь? – нейтрально поинтересовался он.

– Сам, поди, знаешь, – усмехнулась Алена.

Медведеподобный Никита не боялся в жизни ничего. Ему приходилось идти грудью на сабли, грести веслами на галере, осаждать города и самому сидеть в осаде. По большому счету он не боялся даже царя, ибо они были с ним друзьями. К тому же Иван Федорович был справедлив и ни на кого зазря опалы до сих пор не возложил. Но вот такого взгляда сестры он боялся, поскольку не мог ему противостоять.

– Женат он… – вздохнул Вельяминов и отвернулся.

– Ой ли?.. – певуче протянула девушка. – И кто ту жену заморскую видел?

– Я видел. Кароль видел. Мишка Романов и тот видел!

– И где же она? – не унималась Алена. – Сколь годов государь над нами царствует, а народ не видал ни царицу, ни царевича, ни царевну…

– То государево дело, – нахмурился брат. – Не смей судить! Она сестра свейского короля, через нее у нас с ним мир.

– А я не осуждаю, – опустила глаза боярышня, – только сам знаешь – суженый он мой. Ни за кого другого не выйду, так и знай!

– Так и за него не выйдешь! Не разведется он с ней, ибо любит ее и сына с дочкой!

– За царевича с царевной слова не скажу, – не согласилась с ним девушка, – а вот за жену – это ты, братец, зря. Уважает он ее, это верно. Почитает как жену и мать своих детей. А вот любить не любит, иначе бы… сам знаешь.

– О господи! – вздохнул окольничий. – Да за что же мне это все? А вот если повелю за Буйносова идти?

– Утоплюсь!

– Тьфу!

Раздосадованный Никита Иванович потоптался немного, но видя непреклонность сестры, сдался и оглядел горницу. У стены стоял завешанный кисеей станок для вышивания, на котором Алена занималась рукоделием. Отодвинув рукою занавесь, он посмотрел на вышивку, но увидев, едва не уронил хлипкое сооружение на пол. С натянутого на рамку холста на него смотрел собственной персоной государь всея Руси Иван Федорович. Причем не нынешний, в русском платье, с небольшой аккуратной бородкой, а тот прошлый, который когда-то вытащил его из-за галерного весла и взял к себе на службу. В рейтарском камзоле, с развевающимися длинными волосами и вздымающего на дыбы коня. Царский окольничий сразу же узнал картину, с которой сделана вышивка, и это заставило его заскрипеть зубами. Все дело было в том, что написал ее заезжий голландский художник – дальний родственник царского розмысла[3] Ван Дейка. Но бояре, увидев ее, начали кривить губы, и мастер, по приказу царя, написал другой портрет. На нем Иван Федорович был в шитом золотом платне[4] и казанской шапке[5]. Волосы острижены, а лицо покрыто приличной его сану бородой. Никакого вздыбленного коня нет, а в руках скипетр и держава. В общем, все, как и положено православному государю. Вот эту картину и повесили в думном зале. А ту, что художник писал ранее, разместили во внутренних покоях царя, рядом с парсунами Катарины Свейской и детей: царевича Карла и маленькой царевны Евгении. И все бы ничего, да только в тех покоях мало кто бывал и убранство их видел.

– Аленушка, – глухо проронил заподозривший неладное брат, – голубица моя, а ты где сию парсуну видела прежде?

Промелькнувшие в голове окольничего одна за другой страшные мысли, как видно, отразились на его лице, но боярышня, ничуть не испугавшись его потемневшего от еле сдерживаемого гнева лица, шагнула вперед и взяла с полки красивую книгу с медными застежками. Отстегнув их, она раскрыла страницу и показала брату картинку, точь-в-точь повторяющую и парсуну, висевшую в покоях царя, и вышитый Аленой гобелен.

– А ты чего подумал, братец?

– Фух, – выдохнул Никита, – ничего не подумал, сестрица моя милая. Просто удивился; а откуда у тебя сия книга?

– Отец Игнатий принес.

Окольничий снова нахмурился. Ректор недавно созданной Славяно-греко-латинской академии отец Игнатий учил его сестру немецкому языку и латыни. Бывший иезуит в последнее время совершенно обрусел, делу просвещения юношества всячески радел и потому пользовался покровительством государя. Про книгу, написанную им, Вельяминов слышал, хотя видеть до сих пор не приходилось. Собственно, должно было быть две книги. Одна для русского читателя, а другая для иноземцев. Если бы Никита Иванович был силен в литературе, он бы знал, что немецкая версия это не что иное, как рыцарский роман, повествующий о том, как странствующий германский герцог совершил множество подвигов, в том числе и галантных, за которые простодушные, но добросердечные московиты и избрали его своим царем. Еще в ней широкими мазками дегтя марались католики вообще и поляки в частности, изображенные совершеннейшими злодеями и варварами. Отцу Игнатию, возможно, было не очень приятно писать такое о вчерашних братьях по вере, только ведь у Ивана Федоровича не больно-то забалуешь. Особенно если вспомнить прежние прегрешения иезуита. Русскую версию написал царский духовник отец Мелентий, и она была скорее «Житием» совершенно святого человека, который только и делал, что молился и творил богоугодные дела, а если и брался за меч, то только за правое дело и напутствуемый отцами церкви. Творение отца Мелентия предназначалось для рассылки по городам и монастырям Русского царства, а труд Игнатия – в подарок властителям протестантских государств. Как сказал государь, с целью создания благоприятного имиджа. Что такое имидж, окольничий не знал, а вот что засидевшуюся в девках сестру пора выдавать замуж – понял абсолютно точно.

Спать после обеда – дело святое! А если ты с утра отстоял все положенные службы, затем едва не помер от голода, пока в трапезную подали завтрак, потом, толком не подкрепившись, заседал в думе и, наконец, с трудом дождавшись обеда, наблюдал за боярскими сварами, вместо того чтобы спокойно поесть, – так просто необходимое. Вот кто бы мог подумать восемь лет назад, что я окажусь в семнадцатом веке в теле германского принца, за которым охотится инквизиция?.. Впрочем, поймать меня им не удалось, и я добрался до Швеции, где подружился с ее будущим королем Густавом Адольфом и так понравился его отцу, что он выдал за меня свою дочь – принцессу Катарину. Хотя в этом времени я не Иван Никитин, а Иоганн Альбрехт Мекленбургский, последний из рода Никлотичей. Между прочим, прославленный полководец, победитель датчан, поляков и всех кто под руку попадется. Просто так уж случилось, что я немного знаю о путях развития военного искусства и смог так организовать свою маленькую армию, что с ней в этом времени мало кто может совладать.

Все эти таланты так впечатлили мою венценосную родню, что они отправили меня в Россию поспособствовать избранию на московский престол младшего брата Густава Адольфа – принца Карла Филипа. Совершенно невероятным образом мне удалось преуспеть в этом начинании, но шведский принц, к несчастью, заболел и умер, а на Земском соборе царем выбрали не юного Мишу Романова, а меня. Вот ей-богу, я этого не хотел! У меня и так все неплохо складывалось, но отступить в тот момент было никак нельзя. В общем, так я и стал царем. Однако скоро выяснилось, что должность эта совсем не сахар! Увы, мне, наивному: думал, вернусь с победой, отвоевав у Сигизмунда Смоленск – укреплю свою власть настолько, что смогу избавиться от некоторых изрядно надоевших боярских рож. А также изменю хотя бы некоторые замшелые порядки, привезу жену, устрою двор на европейский манер и буду жить долго и счастливо. Ага, как бы не так.

Во-первых, моя ненаглядная Катарина Карловна наотрез отказалась менять веру. Дескать, была лютеранкой и помру ей, а если твоим новым подданным не нравится – так я не новенький талер, чтобы всем нравиться. Духовенству и продолжавшему заседать Земскому собору все это, естественно, не по нутру, а потому драгоценная моя супружница продолжает проживать в европах, где твердо правит моим княжеством и воспитывает наших детей. Ну да, детей, последний мой визит в Стокгольм, когда я подобно заправскому барышнику выменял у Густава Адольфа Ригу на Новгород, имел то последствие, что старшая сестра моего венценосного приятеля родила очаровательную, как все говорят, дочку. О том, какие у меня мысли по поводу ее имени, разумеется, никто и не подумал спросить, так что малышку нарекли Евгенией и крестили в лютеранской вере. Поскольку пределов Руси я с тех пор не покидал, то маленькую принцессу Евгению еще не видел. Спасибо хоть портрет прислали.

Во-вторых, власть моя хоть и окрепла, а верноподданные неустанно благодарят Всевышнего за то, что он ниспослал им такого правителя, как мое величество, до абсолютной ей – как до луны. Все мои действия связаны очень крепкой, но при этом невидимой паутиной. Избавиться от очередной надоевшей боярской рожи, конечно, можно. Но лучше всего это сделать, отправив его на кормление в богатый город. Нет, можно, конечно, и в опалу, но тогда вся его родня будет постоянно нудить, чтобы простил. А если не простить, обидятся и начнут строить козни. Так что легче – на кормление. Но, с одной стороны, городов на эту ораву не напасешься, а с другой – он ведь там все разорит к едрене фене! Причем полбеды, если просто воровать будет. Это практически в порядке вещей, недаром управление городами и носит название «кормление». Так нет же, может просто испортить все, до чего дотянется.

И, в-третьих (по порядку, но не по значению) – обычаи. Распроклятые освященные временем обычаи! Что значит – царь-батюшка желает устроить театр? Мы Москва – Третий Рим, у нас так не принято! Как это – в Мекленбурге знатные господа ездят ко двору на приемы с женами и дочерями? Да господь с тобой, кормилец! В неметчине хоть верхом на них езди, а тут мы баб своих будем взаперти в теремах держать. А то еще сглазят их, чего доброго! Единственная отрада – ездить иногда в Кукуй к Лизхен. В принципе бояре знают, что я туда мотаюсь, но поскольку делаю это тайком – закрывают глаза. Правда, моя Лиза уже тоже не та робкая и наивная девочка, воспитанница Анны. Бывшая маркитантка раздобрела, обзавелась домом и трактиром при нем. Скопила немало денег и дает их в рост под большие проценты. Таких недоумков, чтобы отказались возвращать, еще не было, так что бизнес идет в гору. Замуж я ее сам выдал, когда она в первый раз забеременела. Нашелся среди наемников один начисто лишенный щепетильности субъект по имени Курт Лямке. Вправду сказать, Лизхен выбрала его сама. Говорят, он во время одного из сражений начисто лишился возможности иметь детей. Так это или не так, я проверять не стал, но моя маленькая маркитантка теперь замужняя фрау, ну и мне от всего этого как-то спокойней. Муж ее занимается трактиром, дело ведет старательно, разве что напивается каждый вечер, что, учитывая его ситуацию, совершенно неудивительно. Но это уже не мое дело, я тут вроде как и ни при чем, у них своя жизнь, у меня своя, просто маленькая Марта Лямке со временем получит хорошее приданое. Что «некрасиво»? Ну уж как есть.

Выспаться своему царю на сей раз не дали, поскольку из Смоленска прискакал гонец с какой-то важной вестью и незнамо как проперся через все кордоны до моих покоев. Сколько раз говорено, что, прежде чем попасть пред мои светлы очи, гонца надобно проверить, депешу прочитать, а то были, знаете ли, случаи… Нет, как об землю горох, написано «царю», значит – царю! Ох, чую, зарежут меня бедного через ваше нерадение! Правда, тут я перегибаю палку. В соседней горнице вповалку лежат мои спальники. Они и придворные, они и последний рубеж обороны в случае чего. Правда, у них, обормотов, прямая обязанность – охранять мой сон, а не… Нет, ну вот как у людей получается говорить шепотом и одновременно басом?

– Эй, вы, чего там стряслось?

– Ой, а ты не спишь, царь-батюшка!.. А мы-то тут твой покой храним, глаз не смыкая…

– Так это ты с открытыми глазами так храпел, идол?

– А тут гонец, от князя Прозоровского из Смоленска…

– И что пишет?

Гонец – молодой крепкий парень с запыленным лицом – делает шаг вперед и, сняв шапку, падает в ноги. Вот еще обычай, который меня откровенно бесит!

– Государь, королевич Владислав прибыл в Литву и собирает войско.

Новость эта хоть и неприятная, но нельзя сказать чтобы неожиданная. Мой драгоценный родственничек все это время плакался, что какой-то мекленбургский выскочка лишил его законного московского престола. Радные паны до поры до времени отнекивались, потому как врагов у Речи Посполитой и без того много, а денег как раз мало, но как ни крути, а королевич прав. Семибоярщина его в свое время пригласила на царствие, а в том, что не срослось – немалая доля моей вины. К тому же в Польше и Литве у меня много, скажем так, поклонников, желающих свести счеты.

– Долго скакал?

– Три дня, государь.

Три дня – это быстро, хотя и не рекорд. Но, в общем, человек старался.

– Зовут как?

– Истома Гуляев.

– Вот что, Истома: за службу тебе жалую полтину, а сейчас ступай отдыхать. А вы собирайте Боярскую думу, раз уж такое дело… Что значит «спят»? Я же не сплю!

Вид помятых и заспанных бояр, с кряхтеньем и оханьем рассаживающихся на лавках, немного утешил меня, и я, устроившись на троне поудобнее, смотрю на них почти ласково.

– Ну что, бояре, будем делать? – спрашиваю, едва дьяк закончил читать привезенную гонцом весть.

– Да чего тут делать, государь, – степенно отвечает Черкасский, – все уж сделано. Литва более десяти тысяч войска не выставит, а ляхам надобно границу с турками охранять. А у смоленского воеводы Семена Прозоровского восемь тысяч ратников, да наряд справный, да за крепкими стенами. Бог даст, отобьется!

Дмитрий Мамстрюкович знает, о чем говорит. Именно он был до последнего времени смоленским воеводой, и укреплялся город под его руководством.

– А если Владислав обойдет город стороной да и двинется прямиком на Москву?

Черкасский на минуту задумывается, а потом, решительно взмахнув рукой, говорит, как рубит:

– Нет, все лучшие ляшские войска Ригу осаждают, не хватит у них сил и там и сям воевать!

Остальные бояре лишь трясут бородами, соглашаясь с прославленным полководцем. К тому же он самый знатный из них всех и потому имеет право первым держать голос. Если бы говорить начал Вельяминов, то косоротились бы, а так все нормально. Кстати, а где Никиту нечистый носит?

– Ты, князь Дмитрий Мамстрюкович, все верно говоришь, – поднимается со своей лавки Иван Никитич Романов, – а только как быть, если с королевичем запорожцы пойдут?

Вопрос больной. Именно казаки были главной силой многочисленных самозванцев во время Смуты, и если они в очередной раз поднимутся, то поляки получат тысяч двадцать искушенных в боях и грабежах воинов. С таким воинством королевич запросто сможет блокировать Смоленск и двинуться на Москву. Взять-то он ее вряд ли сможет, я все это время зря не сидел, но разорения нанесет столько, что и представить себе трудно. А ведь земля только-только отходить начала после Смутного времени…

– Государь, – встал еще один боярин, князь Данило Мезецкий, – казаки запорожские, конечно, та еще сарынь[6], и вреда от них много было, да и еще будет, но только мы им немало острастки задали, и не пойдут они на сей раз. Как говорят у них на Сечи – с Иваном Мекленбургским воевать дураков нет!

– Это тебе сам Сагайдачный сказал? – нейтральным голосом интересуюсь у попытавшегося польстить мне князя.

– И не только он, – не смущается боярин, ездивший с дипломатической миссией в те края, – а и другие атаманы. Яшка Бородавка, к примеру.

– Не гневайся, государь; и ты, князь Данило, – невесть откуда появляется наконец Никита Вельяминов, – да только нет у меня веры воровским казакам. Пообещают им добычу знатную – и эти христопродавцы не то что под знамена католиков, а под бунчуки султана турецкого станут.

– Это верно, – сокрушенно вздыхает Мезецкий, – да только откуда у нас добыча? Разорены мы, босы и наги.

От одетого в богатую ферязь боярина это заявление звучит немного комично, но в главном он прав. Все что казаки могли на Руси украсть, уже украли.

– Ладно, бояре, – подытоживаю я, – раз ни у кого больше никаких мыслей нет, то расходитесь. Но вы все же обдумайте, авось чего-либо надумаете.

Бояре, кряхтя и охая, начинают расходиться, и только избранные, так называемый малый круг, через малое время собираются в моем кабинете. Самый старший из них по возрасту – Иван Никитич Романов. Он же самый знатный, потому как принадлежит к старомосковской знати. Во время выборов царя он был сторонником моего безвременно умершего шурина, а после его смерти стал моим. Находящегося в плену у поляков брата Филарета он недолюбливает и даже побаивается, и в этом смысле он самый верный мой сторонник.

– Развлекаешься, государь? – скупо улыбаясь, спрашивает он, намекая на прошедшее только что заседание Боярской думы.

– А вот нечего было царя будить, – отвечаю с самым невинным видом. – Что нового-то?

– Да ничего покуда, – пожимает плечами старший судья недавно созданного приказа Тайных дел. – Разве что собирались недавно Лыковы да Плещеевы, и еще кое-кто, да толковали о семейных делах твоих.

Услышанное мне совсем не понравилось. Благоверная моя Катарина Карловна своим нежеланием менять веру подложила мне изрядную свинью. Теперь у моих «верноподданных» появился лишний повод шушукаться по углам, гадая, не станет ли наследником царского престола неизвестно где выросший и непонятной веры царевич. То, что я собираюсь всех этих болтунов пережить и посему их это не касается, бояре как-то в расчет не принимают.

– Ну и до чего договорились? – хмуро спрашиваю, против своей воли представляя, как старшему Лыкову отрезают язык.

– Да как тебе сказать, государь… – пожимает плечами Иван Никитич, – сказывали, что кабы ты с царицей Катериной развелся да женился на православной девице, так у тебя и наследник бы законный появился. Которого бы вся Русь приняла – от боярства и духовенства до черного люда.

– Эвон как… и невесту мне, поди, уже подобрали? – поражаюсь я наглости заговорщиков.

– Не понял ты, государь, – мотает головой Романов, – они считают, что это укрепило бы твою власть, и хотят сего не допустить!

– Тьфу ты, пропасть! – в сердцах сплевываю я. – Больно надо мне… Не собираюсь я с Катариной разводиться. Никуда она не денется: покочевряжится еще немного, да и приедет с детьми. Мне Густав Адольф обещал, что вскоре увижу и ее, и Карлушку с Женей.

Когда я говорю о своих детях, голос мой сам собой становится мечтательным. В последнее время нередко замечаю в себе не слишком свойственное мне ранее чадолюбие. Маленькие дети вызывают у меня просто какое-то невероятное умиление, на что стали обращать внимание и мои приближенные. Но на сей раз мечты разбиваются о хмыканье сидящего в уголочке Пушкарева.

– Чего хмыкаешь, кровопивец? – оборачиваюсь к нему.

– Гневаться не будешь, царь-батюшка? – расплывается Анисим в умильной улыбке.

– Не буду.

– Так ты, кормилец, это уже говорил, в прошлом годе. Ой, и в позапрошлом также. Да и до того…

– Спасибо тебе, что напомнил, – хмурюсь я, понимая, что стрелецкий полуголова совершенно прав.

– Да не за что, государь, – сияет в ответ он.

– А ты что скажешь, окольничий? – ищу поддержки у Вельяминова.

– А чего тут толковать, – хмурится тот, – наказать их примерно, чтобы другим неповадно было, да и дело с концом!

– Кого их?

– Дык Лыкова и прочих…

– Подожди, Никита Иванович, – не унимается Анисим, – наказать – дело нехитрое. Только думаю, что они правы.

– Чего?!

– Не гневайся, государь, раз уж обещал, – кланяется Пушкарев, – а только государыня, видать, к нам не поедет. Ну а раз такое дело, то куда деваться? У государей европейских так заведено, что можно и развестись, коли нужда есть. Ну а раз можно, то и разведись! А женишься на православной, так и будет у нас православный царевич – глядишь, еще и не один.

Первое побуждение – дать оборзевшему на моей службе стрельцу в морду, но… нельзя. Приказать казнить – можно, а своими ручками нельзя, как бы ни хотелось. Не царское это дело. К тому же замечаю, что у Романова на лице застыло странное выражение.

– Ты что-то сказать хочешь, Иван Никитич?

Боярин ненадолго задумывается, шевелит губами, а потом, вздохнув, выдает:

– Не гневайся, государь, а только Аниська прав. Оно, конечно, не его холопского ума дело – про царскую семью толковать, а все же будь у тебя православная жена, да еще хорошего и главное – многочисленного рода, куда как спокойнее было бы.

– Да уж, хорошо спокойствие! Тут с Польшей никак не замиримся, а ты предлагаешь со шведским королем разругаться. То-то будет спокойствие и благолепие. Прямо как на погосте!

– А королю Густаву на что гневаться? Он сам царицу Екатерину Карловну обещался к тебе прислать, да все никак не пришлет. Так что пусть не взыщет. Хотя…

– Что значит «хотя»?

– Государь, не прогневайся на холопа своего, если что-то неподобное скажу по скудоумию…

– Иван Никитич, не тяни кота за хвост! Говори, что надумал.

– Если через верных людей дать знать королю и матушке-государыне, что дума и собор всея нашей земли, не видя царицы, требуют, чтобы ты с ней развелся и вдругорядь женился… нешто захочет он, чтобы сестра его потеряла венец русский?

– Ну не знаю… – поразмыслив, отвечаю я, – ты думаешь, они поверят, что мне кто-то такие условия поставить решится?

– А почему нет-то? Они наших обычаев не знают, а в империи – ты сам рассказывал – и не такое бывает.

– Верно… ну что же, боярин, хвалю: дельно мыслишь!

Романов польщенно улыбается в бороду, а я, обернувшись к Пушкареву, выразительно показываю ему кулак. Хитрый стрелец в ответ только делает жалобную рожу, дескать, каюсь, прости дурака… Я сам знаю, что после того как мы с ним плечом к плечу стояли на московских валах, отбиваясь от поляков и воровских казаков, ничего ему не сделаю, но острастку иногда давать надо.

– Что там у Корнилия?

– Совсем забыл, милостивец, – хлопает себя по голове Анисим, – разродилась Фимка его!

– Да ну?

– Ага, нынче ночью, крепкий такой мальчишка!

– Ну, хоть одна хорошая весть! Крестины когда?

– Да как прикажешь государь, так и окрестим.

– Надо бы навестить молодого отца… Все, решено, нынче же поедем да проведаем.

Известие и впрямь было радостным. Михальский перед самым походом на Смоленск женился на спасенной нами некогда девице Шерстовой и жил с молодой женой в любви и согласии. Единственное, что омрачало его семейную жизнь, это отсутствие детей. Бедной Ефимии никак не удавалось забеременеть, что окружающими однозначно трактовалось как божье неудовольствие. Конечно, в глаза сказать это царскому ближнику, прославившемуся как государев цепной пес, никто не решался, но по углам ведь шушукались! Так что когда его супруга наконец понесла, все, включая меня, восприняли это как чудо. А уж удачные роды в пору, когда чуть ли не половина младенцев рождаются мертвыми, можно и вовсе считать даром небес. Я, глядя как мой верный стольник мается, еще накануне велел ему отправляться домой и быть рядом с женой. Надо сказать, что подобное сейчас совсем не принято, но Михальский посмотрел на меня с такой благодарностью, как будто я пожаловал его немалыми вотчинами да титулом мекленбургского барона в придачу.

Вечером, едва члены Боярской думы разъехались по домам, мы с Никитой нагрянули к счастливому отцу. Жена его была еще слаба после родов, так что встречал нас сам хозяин.

– Какая честь, государь! – низко поклонился он, выходя навстречу.

– Да ладно тебе, – хмыкнул я, – вроде не в первый раз пожаловал.

Корнилий в ответ скупо улыбается, вспомнив, очевидно, как после смоленского похода я у него неделю куролесил, появляясь в кремле только на самых важных церемониях.

– На-ка вот тебе просфор царских, отдашь жене, пусть поправляется, – протягиваю счастливому отцу небольшой туесок с квасными хлебцами.

Говоря по совести, я бы о них и не подумал, но мой духовник отец Мелентий напомнил. Царские просфоры, освященные митрополитом, в этом, бедном на фармацевтов времени считаются чуть ли не панацеей, не говоря уж о том, что такой чести мало кто удостаивается. Стольник, с радостью приняв подарок, кланяется, не уставая благодарить, а я протягиваю еще один – искусно вырезанную из моржовой кости фигурку единорога. Вещь довольно ценная, к тому же вроде как игрушка для маленького. Ну и от сглаза, по поверьям, защищает. Михальский явно растроган, а я продолжаю:

– Ну а что, чарку царю нальют, чтобы ножки обмыть?

Через минуту мы уже сидим за богато накрытым столом, и хозяин сам разливает пенистый мед по кубкам, после чего, дружно стукнув ими, выпиваем за Михальского-младшего.

– Не откажи, государь, – начинает Корнилий, – в еще одной чести…

– Дитя крестить? – усмехаюсь понятливо. – Это уж само собой, друг ситный. Только не затягивай с этим делом.

– Служба есть? – подбирается на глазах мой бывший телохранитель.

– Ага, королевич в Литве войско собирает… да ты сиди, куда подхватился-то? Сегодня – гуляем.

– Как прикажешь…

– Вот так и прикажу. Делу время – потехе час. Как назвать первенца думаешь?

– Андже… – начинает литвин и тут же поправляется: – Андреем.

– Хорошее имя. Только еще и куму мне хорошую подбери.

– Постараюсь, – скупо улыбается Корнилий.

В этот момент в горницу вбегает девочка-подросток. Вообще это не положено, но нравы у Михальского в доме почти польские, да и вошедшая не кто иная, как приемная дочь Пушкарева – Марья. Как видно, они с матерью и сестрой навещали соседку, а теперь юная егоза влетела к нам. Характер у девчонки бойкий от природы, а благодаря моему покровительству она вообще никого не боится.

– Здравствуй, государь, – певуче произносит она, лукаво улыбаясь.

– А поцеловать? – наклоняю голову я, и Марьюшка с визгом бросается мне на шею.

Ей уже двенадцать лет, и она со временем наверняка станет настоящей красавицей, как и ее родная мать. Тайну происхождения стрелецкой дочери никто не знает, кроме ее приемной матери, меня и верного Корнилия, поэтому мое покровительство многих изумляет. Впрочем, поводов для изумления я и без того даю своим подданным достаточно, так что одним больше, одним меньше…

– Как поживаешь?

– Благодарствую, царь-батюшка, все благополучно, – пытается она быть степенной, но тут же сбрасывает с себя чинность и непосредственно заявляет: – А мы маленького видели!

– Кто это «мы»?

– Я, Глаша и матушка.

– Вон как, а я вот Глафиру с мамой твоей давно не видал. Здоровы ли?

– Здоровы, что им сделается! – беспечно смеется Машка, не обращая внимания на строгий взгляд отчима.

Авдотье брак с Пушкаревым и вправду пошел на пользу. За прошедшие шесть лет она раздобрела и родила стрелецкому полуголове еще двух дочерей и долгожданного сына. Так что неудивительно, что ее позвали к роженице. О родах и детях она знает все. А вот, кстати, и они.

– Ой, Марья!.. – всплескивает руками мать, видя, что она устроилась подле меня. – Здравствуй на многие лета, царь-батюшка, спасибо тебе, что не гневаешься на нашу дурочку!

– И вовсе я не дурочка! – вспыхивает дочь. – Я и грамоту лучше Глаши знаю, и счет!

– Не гневи бога, Авдотья, – защищаю я свою любимицу, – дочери у тебя и умницы и красавицы. Старшая, смотрю, совсем невеста?

– Спасибо на добром слове, государь, – кланяется стрельчиха, – твоя правда – совсем взрослая Глафира стала, пора и замуж.

Чертыхаюсь про себя: опять ляпнул не подумав… По нынешним понятиям пятнадцатилетняя Глаша вполне себе невеста. Еще воспримут мои слова как руководство к действию и выдадут девчонку, а ей бы еще в куклы играть…

– Правда, не сватают покуда, – скорбно вздыхает мать, – видать, так и останется старой девой.

Тихая и застенчивая, в отличие от Машки, Глафира стоит рядом с матерью, опустив очи долу и только краснеет, слушая нас с Авдотьей.

– Ну, это ты зря, такая не засидится, – оглядываю я засмущавшуюся девицу, – так что не стоит торопиться. Найдем ей еще жениха, молодого да пригожего.

– А мне? – восклицает Марьюшка, вызвав всеобщий смех.

– И тебе, куда же деваться, – смеюсь я вместе со всеми, – хочешь – боярина, хочешь – князя.

– Принца хочу, – не задумываясь, заявляет юная оторва, добавив еще веселья присутствующим.

– Да на что он тебе нужен? Я и сам когда-то был принцем, так что могу тебе сказать, что женихи из принцев – не самые лучшие. Вечно где-то пропадают, воюют, по морю плавают, а принцессы сидят дома, ждут их и плачут.

– Вот еще – дома сидеть да плакать! Я с ним путешествовать буду, чтобы он в чужих краях от рук не отбился!

– Да уж, я вижу, что кому-то кислица снится; может быть, даже и принцу. Ладно, Марьюшка, подрастай пока, а там посмотрим.

Тем временем Корнилий снова наполнил кубки, и, дождавшись, когда все присутствующие выпьют за здоровье его наследника, тихонько спросил:

– Мне сопровождать вас?

– Куда это?

– Разве ваше величество не посетит сегодня Кукуй?

– Сам доберусь.

– Это может быть опасно.

– А кто мне хвастался, что всех татей переловил?

– Государь, я вовсе не разбойников опасаюсь. Среди ваших бояр достаточно людей, способных на любую подлость. Вспомните Салтыковых.

– Да, были люди, не то, что нынешние.

– Прошу прощения, что вы сказали?

– Помельчал, говорю, народ, ладно прикажи седлать коней.

Кукуй, или Немецкая слобода, успел изрядно разрастись за время моего царствования. По сути это город в городе, маленький осколок протестантской Европы в центре православной столицы. В нем есть своя ратуша, лютеранская кирха и даже школа, в которую ходят дети местных немцев. От остальной Москвы он огорожен высоким тыном, а на воротах стоят часовые из Мекленбургского полка. Собственно, сам полк располагается тут же. Многие мои солдаты обзавелись семьями и живут в своих домах. Другие, отслужив, вернулись домой, и их рассказы о необычайных приключениях в заснеженной России и моей щедрости к своим солдатам послужили тому, что поток желающих стать под знамена герцога-странника не иссякает. Вот и сегодня в карауле стоит новичок, с опаской взирающий на сопровождающую меня кавалькаду, но его более опытный товарищ привычно салютует мне ружьем и приказывает тому поднять перекрывающий путь шлагбаум.

– Здравствуй, Михель, – приветствую я часового, – как поживаешь?

– Милостью вашего величества, недурно.

– Я слышал, что ты собираешься вернуться в Шверин?

– Только для того, чтобы жениться и вернуться с семьей сюда.

– Вот как, и невеста есть на примете?

– За этим дело не станет. Ваши солдаты – завидные женихи, мой кайзер.

– Тогда зачем тебе куда-то ехать, чем тебя русские девушки не устраивают?

– О, меня-то – всем, но вот пастор не станет венчать меня с православной, а если я уговорю ее принять нашу веру, сразу прибежит ваш капеллан Мелентий и будет такой скандал, что мало не покажется.

– Ну как знаешь; впрочем, если хочешь, я замолвлю за тебя словечко полковнику, чтобы он послал тебя вместе с очередным посольством.

– Благодарю, мой кайзер, это было бы чудесно!

Договорив с солдатом, я тронул каблуками бока своего коня и поскакал прямиком к трактиру, принадлежащему Лизхен. А молодой часовой опустил шлагбаум и с немалым изумлением спросил Михеля:

– Это и впрямь был русский царь?

– Ты же слышал, как я его назвал.

– Да, но он так запросто с тобой разговаривал…

– Что ты в этом понимаешь, молокосос, я нанялся к нему, еще когда его величество был лишь герцогом, и участвовал во всех данных им сражениях. Таких, как я, – он помнит!

Трактир Лизхен называется «Большая телега». Это довольно странное название пошло от их первого со старым Фрицем фургона, с которого они вели торговлю. Да, совсем забыл: Фридрих живет с Лизой на правах дядюшки. В большом зале сегодня не слишком многолюдно: несколько солдат и местных бюргеров сидят за столами и дуют пиво. Обычно я со своими людьми занимаю отдельный кабинет, но сегодня сажусь за ближайший свободный стол и машу рукой присутствующим в знак приветствия. Те привстают с места и кланяются, но вообще вид царя, закатившегося в трактир, никакого ажиотажа не вызывает, привыкли. Нравы в Кукуе довольно простые.

– Господа желают пива? – немного заплетающимся голосом спрашивает Курт. – Сегодня хорошее пиво!

– У тебя всегда хорошее пиво, Лямке, – отвечает ему Корнилий, – так что вели принести всем по кружке.

– Ирма, бездельница! – командует тот. – Живо обслужи господ!

Однако дебелая служанка и без того уже спешит, держа в каждой руке по три кружки с пенистым напитком.

– Пожалуйста, господа, – расставляет она их, радостно улыбаясь и наклоняясь при этом так, чтобы все видели декольте с весьма увесистыми достоинствами.

– Я смотрю, ты все хорошеешь, красотка?

– Скажете тоже, мой кайзер. – Улыбка служанки переходит в оскал.

Сказать по правде, Ирма не то чтобы безобразна, но, скажем так, очень на любителя. Последних, впрочем, благодаря ее выдающимся достоинствам, хоть отбавляй. Была бы она поумнее – давно бы вышла замуж за кого-нибудь из рейтар или драгун и жила бы хозяйкой, но беда в том, что девушка – полная дура, и подобная перспектива просто не приходит ей в голову. При всем этом она услужлива, старательна и чистоплотна, поэтому Лизхен и держит ее на службе. Ну, наверное, еще и потому, что мне такие не нравятся.

– Хватит лясы точить, бездельница, – прикрикивает на нее Курт, – иди работать!

– Какие новости, Лямке? – прерываю я трактирщика.

– Ну какие тут могут быть новости, мой кайзер, – пожимает плечами тот. – Разве что Джон Лермонт поссорился с Финеганом, и дело непременно дошло бы до дуэли, если бы не вмешался господин фон Гершов и не услал этого чертова шотландца на засечные линии с эскадроном драгун.

– Так, значит, полковник со всем разобрался?

– Да уж, у господина барона не забалуешь.

– А кто это Финеган – никогда прежде не слышал этого имени, вероятно, новый наемник из англичан?

– Нет, ваше величество, это один из подручных Барлоу, и он, кажется, ирландец.

– Барлоу… а он в Москве?

– Нет, про него ничего не слышно, прислал вот вместо себя этого прохвоста.

– И что за человек этот Финеган?

– Свинья, как и все островитяне.

– Он сейчас здесь?

– Нет, после истории с Лермонтом он носу из своей конторы не показывает. Впрочем, если прикажете, я могу послать за ним.

– Нет… во всяком случае, не сейчас.

– Как скажете. Если вашему величеству ничего больше не нужно…

– Спасибо, Курт, больше ничего.

Трактирщик уходит, печатая шаг так, что всякому становится понятно, что он изрядно перебрал, а я, оставив недопитую кружку, поднимаюсь наверх. Лизхен, как видно, предупредили о моем приезде, и она успела принарядиться сама и расчесать локоны дочке. Увидев меня, маленькая Марта прячется за подол матери и осторожно выглядывает из-за него. Странно, обычно я лажу с детьми, а вот дочка почему-то дичится.

– Не сердитесь на нее, ваше величество, – извиняющимся тоном говорит ее мать, – вы не слишком часто у нас бываете, и она никак не привыкнет.

– Что ты говоришь, Лиза, разве я могу на вас сердиться? Здравствуй.

Вообще-то высказанная обиняком претензия неосновательна. Бываю я здесь довольно-таки регулярно, подарки привожу, материальную помощь оказываю, а что до прочего… извини, подруга, но цари не женятся на маркитантках даже в сказках.

– Здравствуйте, мой кайзер, как хорошо, что вы нашли время навестить нас. Вы голодны?

– В определенном смысле – да!

Мои слова прерывает осторожное кряхтенье Фридриха за углом, очевидно, опасающегося помешать нам.

– Где ты прячешься, старина?

– Я здесь, мой кайзер, – отвечает тот, заходя в комнату и опираясь при этом на палку.

Старый Фриц сильно сдал за это время. Глаз уже не тот, руки дрожат, ноги болят. Старику давно пора на покой, но живость характера бывший ландскнехт не растерял, как и желание служить. Приезда Катарины он ждет как бы не больше меня, в надежде, что осуществится его заветная мечта и он станет воспитателем принца Карла, послужив таким образом трем поколениям Никлотичей. Пока же он нянчит маленькую Марту, в которой души не чает. Малышка зовет старика дедушкой и отвечает ему искренней приязнью, так что я иной раз даже ревную.

– Как поживаешь, старый солдат?

– Недурно, Иоганн, разве что немного скучно.

– Скучно, говоришь… да, ты нашел подходящее слово, старина.

– Ну, вам-то, наверное, веселее в ваших палатах?

– Черта с два, я скоро завою от этого веселья. Молебны, дума, боярские рожи…

– Вам надо начать какую-нибудь войну, мой господин. Вы не созданы для спокойной жизни. Говоря по совести, я удивляюсь тому, что вы не сорвались в поход или еще какое рискованное предприятие.

– Войну… – хмыкаю я, – да ведь она и без того идет уже черт знает сколько времени.

– Разве это война? Нет, с вашим характером надо ввязаться во что-то более серьезное. С крымским ханом, к примеру, или даже самим султаном.

– Ты шутишь? Этого мне еще не хватало!

– Ничуть, у вас ведь всегда так – ввяжетесь в переделку, и только потом думаете, как из нее выбраться.

Пока мы беседовали, Лизхен увела Марту и уложила спать. Затем, появившись с дверном проеме, изобразила на лице такое томление, что Фриц сразу засобирался. Едва старик вышел, стуча палкой, она проскользнула ко мне и, обвив шею руками, жарко зашептала на ухо:

– Я так соскучилась по вам, Иоганн!..

– Ну, хоть кто-то…

– Вы так жестоки к своей верной Лизхен!

– Разве? Мне всегда казалось, что я до крайности добрый господин.

Но бывшая маркитантка, а теперь трактирщица, не слушает меня и ловко расстегивает пуговицы на кафтане. Не выдержав напора, я подхватываю ее на руки и несу к кровати. Детали туалета одна за другой летят на пол, и скоро мы сливаемся в объятиях…

– Иоганн, а о чем вы говорили с Фридрихом, пока меня не было? – спрашивает Лиза, едва мы утолили первую страсть.

– О разных пустяках, моя прелесть.

– Держу пари, что этот пустяк – приезд вашей жены.

– Вовсе нет, с чего ты взяла?

– Ну, все вокруг знают, что он ждет этого больше, чем вечного блаженства.

– Тебя это не должно волновать.

– Я беспокоюсь о дочери.

– В этом нет никакой нужды. Малышке Марте ничего не угрожает.

– А если бы у нас родился сын?

– Ну, этим и сейчас не поздно заняться, – смеюсь я и закрываю ей рот поцелуем.

Несколько позже, когда утомленная ласками Лизхен уснула, я осторожно выскальзываю из постели и, торопливо одевшись, спускаюсь в зал. В нем темно и тихо, если не считать храпа Курта и моих сопровождающих. Черт бы вас побрал, засони; а где же Корнилий?

– Я здесь, государь… – Шепот непонятно откуда взявшегося Михальского заставляет меня вздрогнуть.

– Нам пора!

– Как прикажете, сейчас я подниму людей.

– Хорошо, только поторопись.

Через несколько минут копыта наших коней дробно стучат по бревенчатым мостовым Москвы. Улицы поменьше на ночь перекрываются рогатками, но по главным всю ночь разъезжают конные дозоры, берегущие покой столицы, и мы почти безостановочно движемся к Стрелецкой слободе, лишь изредка задерживаясь у застав. Впрочем, стольника Корнилия знают все, и стоит ему показаться, как нас беспрепятственно пропускают, после чего мы скачем дальше.

Стрельцы, пропустившие кавалькаду, тишком крестятся и настороженно провожают ее взглядами.

– Куды это его, ирода, ночью носило?.. – бормочет один из них, заросший черной бородой.

– По службе, видать, – нехотя отзывается второй.

– Знаем мы его службу, – не унимается чернобородый, – православных христиан на дыбу тянуть да примучивать.

– Уймись, Семен, – строго говорит ему напарник, – стольник Михальский государеву службу справляет!

– Государеву, – едва не сплевывает тот, – стоило с латинянами биться, чтобы себе на шею иноземца посадить!

– Ты чего, ополоумел? Ивана Федоровича соборно избрали за храбрость и приверженность православной вере! К тому же, Семка, что-то я не припомню тебя в ополчении.

– Он-то, может, и православный, – упрямо гнет свое стрелец, – а вот жена и дети у него какой веры? Это же надо до такого бесстыдства дойти, чтобы в церквях царевича Карла поминать!

– Не твоего ума дело, – уже не так уверенно возражает ему товарищ, – вот приедет царица с царевичем – и примут истинную веру.

– Пять годов не могли, а тут вдруг примут?

– Семен, – не выдерживает тот, – Христом Богом тебя молю, не веди при мне таковых разговоров! Ить это измена!

– А то что, – злобно щерится чернобородый, – сотенному донесешь?

– Не прекратишь, так и донесу!

– Ладно, не серчай, – через некоторое время примирительно говорит Семен, – я разве о своей корысти пекусь? Я за веру православную радею.

– Потому и не донес до сих пор, – вздыхает второй стрелец, – всем хорош государь Иван Федорович, да вот с женой у него неладно получилось. Только ты все же разговоры эти брось!

– Да бросил уже.

– Ну, вот и хорошо, вот и ладно!

А разговоры такие по Москве шли не только между простыми стрельцами да черным людом, а и среди бояр. Многим, ой многим Иван Федорович не по нутру пришелся. Да и то сказать – всем сразу хорош не будешь, но в том-то и дело, что новый царь всем-то понравиться и не старался. Опору он искал не в старинных родах, хотя и их от себя не отталкивал, а в людях простых, иной раз подлого происхождения, выдвинувшихся в Смуту. А легко ли родовитым видеть рядом с собой вчерашних подьячих или, того хуже – земских старост, а то и вовсе незнамо откуда взявшихся? Впрочем, такие люди, как Черкасский или Романов с Шереметьевым занимали первые места согласно своему происхождению, и государя, по крайней мере внешне, поддерживали, а если и были чем недовольны, то виду не подавали. Так что вождем недовольных сам собою стал один из бывших членов Семибоярщины князь Борис Михайлович Лыков. Зять пленного тушинского патриарха Филарета надеялся в случае выбора Михаила закрепить свое положение, но не тут-то было. Казаков, на подкуп которых он и другие сторонники Романовых потратили целую гору серебра, разогнал проклятый мекленбургский пришелец, и участники собора именно его и выбрали царем. Испуганные чуть было не случившейся бойней Лыковы и иже с ними сидели тогда тише воды и ниже травы.

Была, правда, надежда, что новоявленный царь, неосторожно пообещавший вернуть Смоленск и Новгород, сломает где-нибудь себе шею. Однако ушлый герцог и тут не оплошал и за месяц взял город, под которым король Жигимонт стоял два года. И со своим шурином, свейским королем, насчет Новгорода полюбовно договорился, взяв для него богатый город Ригу и втравив заодно родственника в долгую войну с ляхами. Но хуже всего, что за этот поход партия стоящих за Романовых бояр едва не лишились своего претендента на престол. Нет, Михаил свет Федорович был, слава тебе, господи, жив и здоров, да только…. Все же колдун он, этот королевич заморский, коего они на погибель себе царем выбрали. Привораживает он людей, что ли?

Началось все, когда инокиня Марфа на свою голову выпросила у государя службу для своего чадушки. Тот, конечно, уважил, да и взял новика себе в рынды, и в поход с ним ушел. А как вернулся Мишка с войны, так будто подменили! Родных не слушает, Ивану Мекленбургскому… тьфу, имя-то бесовское, служит верно. Женился вот еще на безродной. Ну вот кто такие Лемешевы супротив Романовых? Добро бы хоть богаты, так ведь нет – голь перекатная! Старица Марфа даже царю в ноги кидалась: «Не допусти, надежа, бесчестия!» Да куда там – ему, аспиду, того и надо. Сказал: «С такой опекой тебе в жизни внуков не дождаться, а коли люба ему девка, так пусть и женится!»

Князь Борис Михайлович Лыков смотрел на своего племянника с видом крайнего неудовольствия. Вот же не дал бог разума детинушке, а ведь мы его в цари прочили! Нет бы слушать, чего тебе умные люди советуют, да честь дедовскую блюсти, но куда там – все у него через одно место. И вот теперь стоит, набычившись, словно телок на бойне, и твердит свое. И ведь дело-то пустое совсем. Приехал на службу верстаться дальний родственник Лыковых княжич Дмитрий Щербатов, а ему указали идти в царские драгуны. Ну где такое видано, чтобы княжеского рода, пусть и захиревшего, да в драгуны? Оно, конечно, батюшка его дров наломал сразу, не признав нового царя, и через то в опалу попал, но ведь надо и меру знать! А Мишка у Ивана Федоровича в чести, мог бы и попросить, да где там…

– Дядюшка, да какое же в том бесчестие? Сколь раз говорено, что в московские чины новики писаться не будут, покуда не отслужат в рейтарах али драгунах!

– Как это какое, Миша, – ты, видать, думаешь, что дядя твой дурак дураком и ничего не знает? Всякому на Москве известно, что в драгуны поверстали жильцов, а стряпчих и выше – в рейтары да кирасиры! А Дмитрий, чай, не за печкой уродился, чтобы ему в жильцах служить!

– А кто в том виноват, что он в Разрядном приказе сказал, будто грамоте худо разумеет? И что вотчины его в запустении? В рейтарах чтобы служить, надобно коня строевого, да доспех иноземный, да хоть пару колесцовых пистолей за свой кошт. А драгуну можно и коня попроще, и ружье, пока на службе, дают! Да и мекленбургский кафтан справить – это не кирасу немецкую купить!

– Красивый кафтан, – неожиданно сказал стоящий рядом княжич.

– Тьфу ты, прости господи, – не выдержал боярин, – да при чем тут красота, когда о чести родовой речь идет?

– А я говорю, нет в том никакой порухи! Служба рыцарская, на коне, да и вообще…

– Рыцарская! А ничего, что поручиком у драгун твой дружок безродный Федька Панин?

– А капитаном – сам государь! К тому же Федор мне свояк и у Ивана Федоровича в чести. Я ему по дружбе слово замолвлю, и паче меры с Дмитрия спрашивать не будут.

– Дожились!..

Разговоры эти как обычно ни к чему не привели, и Борис Михайлович замолчал. Да и поздно уже что-то менять, и княжичу пора было отправляться на службу. Михаил вызвался его проводить, благо ему тоже нужно было в кремль по какой-то своей надобности. Старший Лыков скорбно пожал плечами и махнул рукой, дескать, езжайте. Молодые люди степенно поклонились старшему и вышли вон из горницы.

Дмитрий Щербатов был довольно рослым молодым человеком семнадцати лет от роду. Бороду по небольшим своим летам еще не носил. Из-за опалы отца последнее время жил с ним в деревне и верстаться на службу приехал поздно. Да и то потому что добрые люди подсказали, будто затягивать с этим – себе дороже: можно и без вотчины остаться. Учить недоросля, как видно, в отцовском имении никто и не пытался, оттого, оставшись без присмотра, новик частенько попадал впросак. Вот недавно сказывали, за каким-то нечистым купил у персиянина на рынке серьги! Идущий впереди Романов, напротив, был ростом невелик и при ходьбе заметно прихрамывал. Во дворе они сели на лошадей, причем Михаила слуги подсадили, а Дмитрий легко вскочил сам.

– Поехали, что ли, – махнул рукой стольник.

Впереди них, разгоняя толпу, скакал романовский холоп, размахивая плетью, и потому до места они добрались довольно скоро, а пока ехали, Михаил наставлял молодого человека.

– Ты дядюшку уж больно-то не слушай, – говорил он Дмитрию, – он в обиде за то, что за ним государь боярство, самозванцем даденое, не сразу признал. А самое главное – языком не больно-то трепи! А то попадет не в те уши… Хотя тебе поначалу не до того будет.

– А что, Михаил Федорович, верно ли, что государь сам драгунами начальствует?

– Да нет, он у драгун да рейтар капитаном только числится, а командуют там другие люди. Ты будешь под началом Панина служить, мы с ним в смоленском походе у государя вместе в рындах были.

– А сказывали, будто он худородный!

– Ты не вздумай с ним через губу разговаривать, – строго предупредил новика Романов, – а то тебе быстро небо в овчинку покажется! Будешь исправно службу нести – и тебя пожалуют, а за нерадивость так взгреть могут…

– Что, неужто так строг?

– Нет, вот если бы ты к Михальскому попал, или к фон Гершову, тогда хлебнул бы с шила патоки!

– А кто это, фон Гершов?

– Ну ты даешь… – В недоумении царский стольник даже остановил коня. – Таких людей знать надо. Ладно, слушай меня. Который раньше назывался государев полк и верстался из московских чинов и царедворцев, теперь делится на три части. Первая – это немцы, большую часть которых Иван Федорович из своего герцогства вывез. Командует ими полковник Кароль фон Гершов. Но поскольку немцев тех мало, то и русских к нему верстают. Но все больше из захудалых, у кого и коня-то своего нет.

– А сказывали, что таких заставляют в стрельцы идти!

– Не в стрельцы, а в солдаты! – поправил его Романов. – Слушай дальше, дойдет и до них очередь. Так вот, служить в немецких драбантах тяжко, и потому там только те, кому и деваться-то некуда. А для прочих два других полка: рейтарский да драгунский. Командует ими окольничий Вельяминов, да только он при государе постоянно, а потому у рейтар всем заправляет Квашнин, а у драгун – Панин.

– А государь?

– А что государь – ему, думаешь, есть время учениями заниматься? Хотя он может, я сам видал.

– Так что же, полком твой свояк командует?

– Так там одно название, что полк. Скорее на польский лад надо хоругвью называть.

– А что так?

– Да там еще и пехотному строю учат, так что не идут туда дворяне московские.

– Да как же это – выходит, меня…

– Да помолчи ты! Государь сказывал, что будет солдатские полки заводить, а для них надо толковых офицеров, пехотный строй знающих. Так что служи прилежно, глядишь, еще в полковники выйдешь.

– А в солдаты, значит, боярских детей безлошадных?

– Всех подряд. И служилых людей обнищавших, и датошных с черных слобод. Только солдатский пока всего один батальон. Тех, кто половчее – в драбанты, а поумнее – в пушкари берут. Да вот еще у стольника Михальского хоругвь есть, но там и казаки, и татары, и, говорят, даже тати бывшие.

– А стрельцы?

– Стрельцы – то статья особая! Стремянные завсегда вместе с государевым полком, а других пока мало.

– И кто же ими командует?

– Стрелецкий голова Иван Лопатин да полуголова Анисим Пушкарев; а тебе что, в стрельцы захотелось?

– Да нет, просто слышал я, будто у этого Пушкарева дочки красивые.

– Где слышал?

– Да так, люди говорили…

– Меньше слушай! Нет, Глаша-то красавица, спору нет, а вот Марья мала еще и языката паче всякой меры.

– Как это?

– Дразнится обидно, – помрачнел стольник.

Так, за беседой, они скоро оказались у ворот, где им преградили дорогу стрельцы с бердышами.

– Кто таковы и за какой надобностью? – внушительно спросил полусотник.

– Али не признал? – наклонил голову Романов.

– Тебя признал, Михаил Федорович, а товарища твоего первый раз вижу.

– Это князя Щербатова сын, на службу приехал. Драгуны здесь нынче?

– Здесь, где же им быть. Проезжайте.

– А почему «нынче»? – осторожно спросил новик, едва они миновали ворота.

– А наружные караулы всегда разных полков ратники несут, – пояснил стольник, – и заранее никто не знает, где какие стоять будут.

– От лихих людей стерегутся?

– От них… да вот и драгуны. Здравствуй, Федя!

– Какими судьбами, Миша?

– Да вот новика к тебе привел.

Княжич во все глаза смотрел на драгунского поручика, вышедшего им навстречу. В отличие от Романова, Панин был высок и статен. Безбород, лишь небольшие усы. Позднее Щербатов узнал, что носить усы – полковая традиция, отличавшая их от бородатых рейтар. Кафтан, называемый мекленбургским, как влитой сидел на нем, а на перевязи висели немецкая шпага и кинжал.

– Родственник мой дальний, – продолжал, улыбаясь, стольник, – уж не обижай.

– Да что ты, Миша, – улыбнулся в ответ Федор, – мы люди смирные, без приказа и мухи не обидим.

Слезший с коня Дмитрий не знал, как вести себя дальше. Родом он был явно выше и потому не должен бы кланяться первым, но, с другой стороны, чином Панин его обошел, да и у драгун был начальным человеком…

– Кто таков? – прищурившись, спросил поручик.

– Княжич Дмитрий Щербатов, – приосанился новик.

– Поручик Федор Панин, – представился тот в ответ.

– Это из каких же Паниных? – осторожно поинтересовался Щербатов.

– Из костромских; а ты что, родню ищешь?

– Нет, так просто… – испугался предупрежденный Романовым княжич.

– Чего умеешь?

– Как чего? – не понял тот.

– Ну, оружием каким владеешь, грамоте учен ли?

– Так всяким – и саблей, и сулицей[7]…

– Ладно, завтра поглядим, а сегодня службу надобно править.

В первый день Дмитрия и впрямь ничем больше не занимали, и он проторчал в кремле, глазея по сторонам. Зато поутру, когда их сменили прискакавшие из Кукуя драбанты, поручик повел своих подчиненных за городские валы, где было устроено поле с чудным названием «плац». На нем никак не менее трех сотен одетых в одинаковые кафтаны драгун занимались учениями. Одни ходили строем, печатая шаг, другие так же, строем, выезжали лошадей. Третьи же выделывали хитрые приемы ружьями, но не стреляли, а только учились их быстро заряжать.

– Ну-ка, покажи, как на саблях бьешься, – обратился к нему поручик.

Княжич, не переча, взялся было за висящую на поясе дедовскую саблю, но его остановили, вручив специально затупленный для такого дела палаш. Против него встал рослый капрал с таким же оружием, и по команде Панина они скрестили клинки. Противник у княжича оказался шустрым, но и Дмитрий за саблю взялся не в первый раз, и бились они почти на равных. Затем новик рубил лозу с коня, кидал сулицу, метал стрелы. Последнее упражнение, как видно, пришлось его командиру по сердцу, и он с удовольствием наблюдал, как Щербатов поражает мишени. А вот с огненным боем у него вышел конфуз. Нет, стрелять ему приходилось и раньше, да только вот прежде его украшенный серебряной насечкой самопал заряжали холопы. Сам же он от волнения перепутал очередность, и прежде закатил в ствол пулю, потом засыпал порох и лишь затем забил пыж.

– Стреляй, – как ни в чем не бывало велел ему поручик.

Щербатов приладился и потянул пальцем крючок; кремень исправно высек искру, но выстрела не последовало. Растерянно оглянувшись, он недоуменно посмотрел на Панина.

– Пороху на полку подсыпь, – посоветовал ему тот.

Княжич обрадованно схватился за пороховницу и щедро насыпал на полку зелья. Курок снова щелкнул, порох воспламенился, но выстрела опять не последовало. Щербатов снова взялся за пороховницу и сыпанул еще больше.

– Господин поручик, – шепнул капрал командиру, – эдак он или глаза себе выжжет, или ружье испортит.

– Отставить! – крикнул Панин, но в этот момент случилось невероятное.

Новик не забил пыж между пулей и зарядом, и какое-то количество пороха таки просыпалось внутрь во время очередной манипуляции. Новая попытка выстрела увенчалась успехом, и неподатливое оружие все же бабахнуло. Не полностью подожженное зелье смогло лишь выплюнуть из ствола пыж, упавший в нескольких шагах от незадачливого стрелка. Оставшийся заряд воспламенился уже за пределами ствола, до смерти перепугав княжича, уронившего от испуга ружье. Наблюдавшие за этим драгуны зашлись в смехе, а Панин, подобрав ружье, укоризненно сказал:

– Почто врал, будто стрелять умеешь?

– Я умею, это самопал негодный, – насупился княжич.

– Теперь негодный, – согласился поручик, – вечером отнесешь его к мастеру, пусть починит, да за работу заплати ему. А теперь поступаешь в капральство Лопухина и с этого времени он тебе начальник. За всякий твой промах с него спрошу, так и знай.

– А какого он рода?.. – пробубнил Щербатов.

– Капральского! – отрезал Панин. – А если ты службе радеть не будешь, то так простым драгуном и останешься.

– Не пойду под холопа…

Но поручик уже развернулся и, не слушая его, ушел прочь, а капрал, проводив взглядом командира, сочувственно похлопал новика по плечу и вдруг без замаха ударил кулаком под дых.

– Еще раз холопом меня назовешь – не возрадуешься.

– А кто ты?.. – задохнувшись от удара, спросил княжич.

– Капрал я твой, дурашка!

Ох и тяжкая жизнь настала у княжича с той поры! Маршировка, вольтижировка, джигитовка, учения ружейные да сабельные… Капрал, ставший ему полным господином, спуску ни в чем не давал и за всякую провинность примерно наказывал. Сечь его, правда, покуда не секли, а вот под ружьем и в караулах настоялся вдоволь. Хуже всего было то, что почти все теперь новику приходилось делать самому. Поверстанных вместе с ним двух боевых холопов определили в другое капральство, где они также постигали военную науку. Разве что вечером иной раз тайком чистили коня своему господину да по воскресеньям – платье. Как потом выяснилось, капральства для черного люда и благородного сословия были разные, так что Лопухин и сам был из боярских детей, а потому за «холопа» осерчал недаром. К тому же нрава он был злого и всегда находил повод наказать княжича и нагрузить через это службой. Немного полегче было, когда их назначали в караул, и они, переодевшись в парадные кафтаны, дозором объезжали город, красуясь при этом на лошадях, или охраняли кремль.

Над белокаменной Москвой плыл малиновый звон колоколов. Много в стольном граде разных храмов, больших и малых. Есть и величественные златоглавые соборы, и маленькие церквушки, но во всяком храме божием непременно есть хоть малый, но колокол, пусть это даже простой кампан[8]. А у главных соборов стоят огромные звонницы с различными колоколами, звучащими каждый на свой лад. И искусные звонари, ценящиеся ничуть не менее грамотных переписчиков, исправно трезвонят, благовестят и клеплют на них.

А еще вокруг Москвы много монастырей, в которых иноки молятся за святую Русь и ее царя. И в каждой из этих обителей я хотя бы раз в год вынужден бывать на богомолье. Это не говоря уж о дальних поездках по святым местам. Впрочем, за время царствования я приучил честных отцов[9], что мой приезд – это не только щедрые пожертвования, но и очередная нагрузка на монастырскую братию. Монахи, надо сказать, вовсе не бездельники, как я себе это раньше представлял. Помимо молитв и богослужений всякий монастырь – это целое предприятие, где его обитатели не покладая рук трудятся. Разводят скотину и птицу, огородничают, бортничают, пилят лес, треплют пеньку, льют колокола и куют все – от железных сошников до сабель и бердышей. Помимо этого именно в монастырях пишут иконы, изготавливают нательные кресты и свечи и прочую утварь.

Однако их неугомонному царю всего этого мало, и он так и норовит нагрузить святые обители государственными повинностями. Собственно, перед смоленским походом именно монастырские мастера изготовили для моих войск легкую полевую артиллерию, в значительной степени обеспечив его успех. Но поход закончился, и после него мне недвусмысленно заявили, что изготовление смертоносного оружия не слишком подходит для братии. Вот молиться за тебя, государь, и за твое войско, либо деньгами или еще каким припасом пожертвовать на войну – это пожалуйста, а прочее – уволь. Грех. Правда, есть у монастырей еще одна обязанность: помогать мирянам во время стихийных бедствий, кормить вдов, сирот и увечных. А тут в стране последние двадцать лет – одно сплошное стихийное бедствие…. Что же, так – значит, так. Увечных, вдов и особенно сирот у нас много, а потому извольте завести там, где до сих пор нет, монастырские школы. Сначала для лишившихся родителей, а там видно будет. Ну а чтобы воспитанники, выйдя из монастырей в мир, могли себя прокормить, учить их надо еще и ремеслу.

Отдельный разговор с Новодевичьей обителью. Великий князь Василий, отец Ивана Грозного, когда-то поставил ее в ознаменование возвращения Смоленска. Однако он ничего просто так не делал, а потому первым делом сослал в него свою жену Соломонию Сабурову и женился на Елене Глинской. Впрочем, несчастная женщина умерла прежде чем монастырь достроили, но ему, как видно, суждено было превратиться в последний приют для жен царей, царевичей и других высокопоставленных особ. Именно здесь до сих пор живет вдова Василия Шуйского – Мария Буйносова, а также мать Миши Романова – инокиня Марфа и многие другие знатные боярыни. И именно сюда я и направляюсь сегодня.

Вообще, для царя положено открывать ворота, но я человек скромный и потому, пока мой верный Корнилий тарабанит по воротам рукоятью надзака[10], спешиваюсь и подхожу к калитке. Та со скрипом открывается, и показывается лицо привратника. Обычно их называют «безмолвными», но это оттого, что они, в отличие от мирян, больше молчат. Монах меня знает и смотрит немного недоуменно, но я, отстегнув шпагу от пояса, сую ее своему телохранителю и решительно шагаю внутрь. Похоже, меня ждали немного позже, и потому не готовы к встрече, но я люблю сюрпризы. Навстречу быстрым шагом идут два монаха, сопровождаемые несколькими насельницами. Монахини не успевают за рослыми мужиками и почти бегут.

– Благословите, честные отцы, ибо грешен!

Первый из подошедших, довольно старый уже священник – здешний духовник отец Назарий, торжественно воздевает руку и осеняет своего царя двуперстием. Быть духовником в придворном монастыре – непростое служение, но и Назарий человек непростой. Пока мы приветствуем друг друга, второй монах – отец Мелентий смотрит на меня со строгим видом и помалкивает. В отличие от прочих, мой духовник меня неплохо знает и потому постоянно находится настороже. Постное лицо царя-батюшки его нисколько не обманывает, но пока я ничего не отчебучил, иеромонах сохраняет спокойствие. Я тем временем интересуюсь монастырскими делами, спрашиваю, всего ли довольно насельницам. Инокини, исправляющие послушание келаря и казначея, естественно, отвечают, что всего у них вдоволь. Во время Смуты обитель была не единожды разграблена. Особенно постарались, как это ни странно, не поляки-католики, а вполне себе православные казаки Заруцкого. Впрочем, с той поры прошло немало времени, монастырь отстроился заново и окреп, тем паче что высокопоставленные обитательницы, скажем так, имеют немалые возможности.

– А где досточтимая матушка игуменья?

– Али не признал, Иван Федорович? – раздается за моей спиной певучий голос.

Обернувшись, я выразительно смотрю на присутствующих. Монашки тут же вспоминают о недоделанных ими делах. Отец Назарий также находит благовидный предлог и отступает в сторону, а вот Мелентий, похоже, никуда не собирается. Ну и пусть, он наши сложные взаимоотношения знает, наверное, лучше всех. Я же внимательно смотрю на строгое и вместе с тем прекрасное лицо монахини.

– Здравствуй, Ксения Борисовна, – приветствую я дочь Годунова.

– Сколь раз тебе говорено… – вздыхает женщина, – Ольга меня теперь зовут! Инокиня Ольга.

– Как скажешь… досточтимая матушка.

– Спросить чего хотел, Иван Федорович?

– Да вот заехал узнать, каково поживаешь.

– Слава Господу, все благополучно у нас.

– Уже хорошо.

– Это ты велел Авдотье девочек сюда на богомолье водить?

– Можно подумать, ты дочь видеть не рада…

– Эх, Иоанн-Иоанн, ничего-то ты не понимаешь. Инокиня я теперь – Христова невеста, а ты мне мир да грехи мои забыть не даешь!

– Ты знаешь, что я про твои грехи думаю.

– Знаю. Ты что свои грехи, что чужие – таковыми не считаешь. Да только Господь-то все видит!

– Пусть смотрит.

– Не говори так!

– Не буду. С Марьей-то говорила?

– Нет. Благословила только. Ох, змей ты искуситель, а не царь православный!

– Ну вот, снова здорово! Я думал, ты с ней поговоришь да на путь истинный наставишь.

– Случилось чего? – встревоженно спросила Ксения.

– Да нет покуда, но может случиться. Уж больно своенравная девка растет. Пока маленькая, это забавно, а вот заневестится – хлебнет горя.

– Отчего это? – закручинилась игуменья.

– Разбаловали… ну ладно, я и разбаловал тоже. Сама знаешь, мои дети далеко, а Машка – рядом. Авдотья перечить и думать не смеет, а Анисим тот еще жук…

– Ты обещал ее за море увезти.

– Хоть в Стокгольме, хоть в Мекленбурге судьба у нее все равно одна – женская! Да и неспокойно в Европе скоро будет. Вон в Чехии уже заполыхало.

– А от меня чего хочешь?

– Не знаю, Ксения, а только повязала нас с тобой эта девочка.

– Жалеешь, поди, что искать ее взялся?

– Нет, царевна, много есть дел, о которых жалею, а про это нет. Она мне как дочка теперь.

– Странный ты.

– Разве?

– Еще как. Роду ты высокого и престол тебе с отрочества уготован был, а ты его будто и не хотел вовсе, а потому тебе судьба, словно в наказание, другой престол дала.

– В наказание?

– А как же, тебе ведь трон в тягость! Тебе бы коня, да ветер в лицо, да саблю в руки! Ты ведь и строишь если что, так сразу смотришь, как оборонять будешь. А если ремесло или хитрость[11] какую заводишь, так для того, чтобы рати водить способнее. Слух прошел, будто королевич Владислав войско собирает на Москву идти… а был бы поумнее он, так сидел бы дома да не будил лиха. Потому что тебе это только и надобно и ты этого похода ждешь больше него!

– Эко ты…

– Подожди, царь православный, не закончила я еще! Молод ты, и собой хорош, и женщины тебя любят, и ты их. Да только ни одну из них ты счастливой сделать не сможешь, и не потому, что человек ты плохой, а просто судьба у тебя такая. И коли ты добра Марии желаешь – оставь ее в покое! Пусть растет как растет, пусть не знает, кто ее родители, лучше ей так будет.

– Отчего же лучше?

– Да оттого, что близ престола – близ смерти! Я через то сколько горя приняла… и потому единственной своей дочери такой участи не желаю. Оттого и видеться с ней не хочу, и забота наша с тобой ей не нужна. Уж если Господь ее до сих пор хранил, так неужели ты в гордыни своей думаешь, что лучше с тем справишься? О детях хочешь заботиться? Так о своих побеспокойся, герцог-странник. Если бы ты хотел этого, так давно бы и жену сюда привез, и детей, и в купель их волоком затащил!..

Голос царской дочери сорвался, и она замолчала, но уже скоро справилась с волнением и закончила как ни в чем не бывало:

– Что еще посмотреть хочешь в обители нашей, государь?

– Да посмотрел уж на все, – вздохнул я, – разве что спросить хотел – прочие насельницы как поживают?

– Нечто они тебе жалоб слезных не пишут?

– Да пишут, наверное, только сама знаешь – до Бога высоко, до царя далеко. Мне иной раз и прочитать их послания недосуг.

– Так пойди сам спроси, раз уж пришел.

Говоря о письмах высокопоставленных монахинь, я слукавил. Отказать в просьбе инокини не то чтобы ужасный грех, но… «не по понятиям», короче. Тем более что большинство из них в монастырь попали насильно. Так что их «слезницы» читаются и по возможности незамедлительно выполняются. Впрочем, ничего сверхординарного женщины не просят: пищу, одежду, разрешение иметь служанок. Вопросы в принципе житейские и требующие вмешательства высшей власти лишь в связи с высоким статусом и монашеским положением просительниц. Моя бы воля, я бы их по вотчинам разогнал, чтобы глаза не мозолили. Решить этот вопрос мог бы патриарх, но вот его-то у нас и нет. Есть томящийся в плену у поляков рязанский митрополит Филарет, которого еще при живом Гермогене нарек патриархом Тушинский вор. Надо сказать, что отец Миши Романова в ту пору всячески подчеркивал, что принял этот сан, лишь будучи не в силах противостоять насилию самозванца. Но с тех времен утекло немало воды, и узник короля Сигизмунда рассылает по Руси грамотки, в которых жалуется на притеснения безбожных латинян и именует себя главой Русской церкви, претерпевшим за веру.

Надо сказать, что сразу после взятия Смоленска я предлагал королю Сигизмунду заключить мир и обменять пленных по принципу «всех на всех», но король и сейм отказались наотрез. Впрочем, по Филарету я нисколько не скучаю, а вот, скажем, Шеина видеть был бы рад. Но глава церкви действительно нужен, ибо дел в ней невпроворот, а мне лично вмешиваться не очень удобно по многим причинам. Я уже несколько раз заводил речь о выборах нового патриарха, но и тут ничего не выгорело. Боярская верхушка и церковные иерархи встали насмерть: «Патриарх у нас есть, и другого не надо!» Среди служилого дворянства также немало бывших тушинцев, и для них Романов – свой. Но что хуже всего, Филарет отчего-то очень популярен в народе. Любят у нас страдальцев, а он и от самозванца потерпел, и от поляков, и вообще кругом пострадавший. Ну как такого не пожалеть!

Размышляя над этим, я иду и едва не натыкаюсь на инокиню Марфу. Старуха сверлит меня недобрым взглядом и нехотя склоняет голову. Мы с ней стали смертельными врагами после того, как ее драгоценный Мишенька побывал на свадьбе у Федора Панина. И ведь не со зла все получилось! Там молодому человеку приглянулась сестра невесты, о чем он имел неосторожность сказать мне. Я, наверное, тоже не от большого ума, сразу сказал, что женитьба дело хорошее и даже буду посаженым отцом на свадьбе. После чего Мишка кинулся в ноги матери просить благословления… и получил полный отлуп. Дескать, не пара она тебе, и все тут! Тут выяснился любопытный момент. Несостоявшийся царь оказался, с одной стороны, послушным сыном, а с другой – ужасно упрямым человеком, заявившим родной матушке, что в таком случае останется на всю жизнь холостяком. И вот тут я снова влез, куда меня никто не просил. Вместо того чтобы передать дело в руки Ивана Никитича Романова, который наверняка придумал бы, как решить эту проблему, мое величество приперлось к инокине Марфе и наломало там дров. Короче, устав уговаривать взбеленившуюся бабу, почему-то решившую, что этой женитьбой я пытаюсь принизить род потомков Андрея Кобылы, я заявил ей, что она тоже не от царицы Савской ведется, а потому ее дело помалкивать да внуков, коли бог пошлет, нянчить. И вообще, царь я или не царь? Потому свадьбе быть, а вы, женщина, определитесь – мирянка вы или инокиня. В общем, все кончилось тем, что Мишка женился, а его мама переехала в монастырь. И тут случилась еще одна напасть: преставилась прежняя игуменья, и я тонко намекнул местоблюстителю патриаршего престола, что желаю на ее месте видеть Ксению Годунову. Меньше всего я тогда думал о том, чтобы кому-то досадить, но именно так все это и восприняли!

– Что, приехал порадоваться на мое горе?.. – еле слышно спросила Марфа.

– Ты сама себе горе, – вздохнул я в ответ, – не кобенилась бы, так и жила себе спокойно у сына и дочке его радовалась.

Ответом мне был лишь злобный взгляд. Слава богу, хоть не стала кричать, как в прошлый раз, о «порушенной царевне» – видимо, новая игуменья нашла способ умерить вздорность монахини. Впрочем, я уже выхожу, сделав знак Мелентию следовать за мною.

– Подайте коня честному отцу… – хмуро буркнул я Михальскому.

Иеромонах, не переча, ловко вскакивает в седло и, повинуясь новому жесту, занимает место в кавалькаде рядом со мной.

– Что скажешь, батюшка?

– А чего тебе сказать, государь, если я не ведаю, что ты хотел здесь увидеть?

– Да как тебе сказать, Мелентий… думал, нельзя ли здесь школу для девочек устроить.

– Это еще зачем? – искренне удивляется мой духовник.

– За тем, чтобы такими дурами не вырастали.

Иеромонах, вероятно, какое-то время прикидывает, кого именно я имею в виду, и осторожно говорит:

– Прости, государь, но, видно, плохой из меня духовник, если не понимаю я помыслов твоих. То, что заводишь ты школы, ремесла и полки нового строя – мне понятно. Дело это, несомненно, богоугодное. Славяно-греко-латинская академия тоже послужит торжеству православной веры и укрепит царство твое! Но баб-то зачем учить?

– Понимаешь, честной отец, детей воспитывают их матери. И если сама она темная, как инокиня Марфа, то получится у нее в лучшем случае наш Миша, а вот, к примеру, у князя Дмитрия Михайловича Пожарского матушка другого склада была, и хоть одна осталась, а учителей ему нанимала и человека толкового воспитала.

– Так ты за ученость на него опалу возложил? – с невинным видом поинтересовался иеромонах.

– Мелентий… – скрипнул зубами я, – я понимаю, что ты ангельского чину, но Бога-то побойся!

Мой духовник с благожелательным видом наступил мне на самое больное место. Увы, отношения с прославленным полководцем у меня складывались трудно. Будучи, как многие русские, немного консервативным, князь Пожарский некоторые мои нововведения в войсках воспринимал недоверчиво. Он хорошо знал и умел управляться с казаками и поместной конницей и пользовался у них немалым авторитетом. Назначение же пехоты, если это не стрельцы, засевшие в гуляй-городе, ему было непонятно. А уж ощетинившиеся пиками стальные терции, мушкетеры, дающие не менее двух залпов в минуту, и полевые пушки, двигающиеся в промежутках пехотного строя и поддерживающие их в атаке… нет, это решительно было выше его понимания.

Но это еще полбеды: в конце концов, большинство моей армии – как раз поместная конница и казаки со стрельцами, и до полной замены их полками нового строя – как до луны на телеге, но пожалованный, минуя всякое местничество, в бояре, этот полководец – самый худородный в думе. Отчего с ним случаются регулярные местнические споры, подрывающие его и без того неважное здоровье. В общем, устав от всего этого, я отправил Пожарского воеводой в Можайск, что всеми, включая самого князя, было воспринято как опала.

– Государь, – продолжал Мелентий как ни в чем не бывало, – дурное это дело – баб учить. И их не научишь, и среди народа ропот пойдет, дескать, латинщина! Да и какая в Новодевичьем школа? Чему там отроковицы научатся, глядя, как постриженные в инокини знатные боярыни монастырский устав нарушают, чревоугодию предаются да сплетничают! Оно хоть и попритихли при Ольге, а неподобства все одно много.

– Ну, я, честно говоря, тоже так подумал. Неподходящее место, да и время.

– Вот-вот, – поддакивает иеромонах и тут же развивает мысль дальше: – Посмотри хоть на Марью Пушкареву. Ну, приказал ты ее учить, и какова девка вырастет? К старшим непочтительна, над верными слугами твоими насмехается…

– Это над кем же?

– Да хоть над Михаилом Романовым; знаешь, как она его назвала давеча?

– Как?

– Пентюхом хромоногим! Нет, государь, не могу я понять, чего ты ей так много воли дал. Иной раз даже сомневаюсь…

– Тьфу на тебя, Мелентий! Ты же не всю жизнь монахом был, должен понимать, что, когда она родилась, мне от роду всего десять лет было. Ладно, давай о деле поговорим. Корнилий, и ты давай сюда, тебя это тоже касается.

– Слушаю, ваше величество, – поклонился Михальский, поравнявшись с нами.

– На днях в Литву пойдет очередное посольство – предложить ляхам перемирие и обмен пленными. Ты, батюшка, поедешь с ними, а ты, стольник, со своими головорезами – тайком следом пойдешь. Как будете вестями обмениваться – сами договоритесь, это никому, даже мне, знать не надобно. Что хотите делайте, а чтобы я про Владиславово войско все знал!

– Королевич все-таки идет на Москву? – нахмурился литвин.

– Похоже на то.

– Это плохо, у вашего величества слишком мало сил. Вы очень много вложили в Восточный проект.

– Я знаю, но это было необходимо.

– Когда то посольство тронется? – спросил монах.

– Через пару дней. Я сразу же прикажу Романову перекрыть все заставы, но вы все же помалкивайте. Если надо чего, говорите.

– Серебра бы, – помялся Мелентий, – я, чай, не патер, чтобы мне на исповеди все рассказывали.

– Да, деньги нужны, – поддержал его Михальский, – только это должны быть не монеты вашего величества, которые так ловко чеканит этот рижанин.

– Верно, тут ефимки надобны или дукаты!

– Будут вам талеры, – скупо улыбнулся я, – чай, не всю рижскую добычу пропили.

Договорив, я пришпорил коня и помчался впереди растянувшейся кавалькады. Мой телохранитель был кругом прав, я действительно много сил и средств вложил в компанию по торговле с Персией. Причем отдачи пока видно не было. Но начинать-то нужно, и я ввязался в этот проект, как в военную кампанию. Первым делом были один за другим восстановлены разрушенные за время Смуты волжские городки-крепости Самара, Царицын, Саратов и построены новые. Денег и войск для гарнизонов ушла просто прорва, тем более что строительство каждого приходилось сопровождать военной экспедицией против осмелевшего ногайского хана Иштярека. Кстати, большой вопрос, получилось бы с ними справиться, если бы не калмыки, ударившие Большой Ногайской орде в спину. Калмыцкие тайши, расселившиеся со своими родами в приволжских степях, охотно вступили в мое подданство, хотя я грешным делом подозреваю, что принесенная ими шерть[12] ничего для кочевников не значит.

Но как бы то ни было, а торговля по Волге оживилась, поскольку купцы стали куда меньше тратиться на охрану. Следующим шагом была посылка большого посольства в Персию на предмет заключения торгового договора. Когда я вспоминаю, сколько пушнины, денег и драгоценностей увезли послы, мне становится дурно. Кстати, интересный момент: посольство формально русско-шведско-мекленбургское, а вот денежки на него тратил только я; надеюсь, это все окупится. Пока же никаких вестей из Исфахана[13] нет, а несколько тысяч хорошо вооруженных боярских детей, стрельцов и пушкарей сидят по волжским городкам, охраняя пока еще не мою торговлю.

Правда, это еще не все траты: нанятые в Голландии корабелы уже строят в Казани первую галеру для будущего Каспийского флота. Приставленные к ним русские дьяки, мастера и плотники должны научиться для начала хотя бы копировать то, что получится, а там видно будет. Если дело выгорит, то флот у России появится на сто лет раньше. Поначалу была мысль строить корабли силами русских мастеров с Белого моря, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что карбасы, предназначенные для плавания во льдах северных морей, не слишком подходят для жаркого Каспия.

Монетный двор в Москве стараниями мастера Каупуша совершенно переменился. От прежнего большого сарая, огороженного высоким частоколом, не осталось ничего. На большом пустыре была возведена квадратная кирпичная башня в четыре яруса. Чуть позже к ней пристроили еще большое здание и обнесли все это стеной, так что монетный двор был похож на небольшой замок. На воротах его всегда стояли стрельцы, но внутри стража была своя. В новом здании, находящемся внутри двора, стояли несколько станков. На одних нарезали медные листы полосами, на других начеканивались изображения с двух сторон этих полос, а на третьих из полученных заготовок вырубались готовые деньги. Народ поначалу встретил медные копейки настороженно, но меди в них было лишь немногим меньше, чем стоила сама монета, да и подати ими принимались, так что понемногу привыкли. По той же самой причине подделывать их смысла не было, да и станки требовались уж очень мудреные. Чтобы люди не путались, изображения на монетах были такие же, как на прежних «чешуйках», разве что попригляднее. На деньге[14] был изображен всадник с саблей в руке, на копейке – святой Георгий, поражающий змия копьем. После того как народ попривык к нововведению, сделали и другие номиналы: полушки и полполушки ценой соответственно в пол- и четверть-деньги, отличавшиеся кроме размера еще стрелецкими бердышами на них. Затем из монетного двора вышли алтыны, довольно крупные монеты, на которых был изображен всадник с луком, и пятаки с изображением пушки. Последних, впрочем, было совсем немного, уж больно тяжела монета получилась, одна копейка – почитай, девятнадцать золотников[15] меди, а если пять? Медные деньги большего номинала не изготовляли. Серебро чеканилось в самой башне, и по-другому. Самой малой серебряной монетой теперь был гривенник, а еще были рубли, полтины и полуполтинники. Лицо монеты, или, говоря по-иноземному – аверс, украшал профиль государя Ивана Федоровича в шапке Мономаха, а на реверсе – обратной стороне – двуглавый орел с московским ездецом[16] на груди. Для того чтобы люди не путались в номинале, количество копеек было выбито русскими[17] и арабскими цифрами, и лишь на рублевиках красовалась надпись «рубль». Год выпуска также дублировался: и по-русски и по-иноземному. Дабы пресечь пагубную привычку спиливать монеты, по краю их шел ребристый гурт. Золотые монеты чеканились на самом верхнем этаже башни, но случалось это нечасто. Обычно царскими червонцами награждали отличившихся на ратной службе. Получившие такие монеты счастливчики их никогда не тратили, а прятали в сундуки или, напротив, прикрепляли к шапке и красовались так, показывая, что владелец-то у государя в чести! На них тоже были орлы и царский профиль, а также надпись «царский червонец» и весьма прихотливый гурт.

Сегодня Раальд закончил работу и сдавал полученные монеты дьяку. Медное дело давно могло обходиться и без него, но серебром мастер всегда занимался сам. Полученный из приказа Большой казны металл расплавлялся в специальных ложницах. Затем получившиеся слитки вальцевались до необходимой толщины, и из получившихся полос вырубались кругляшки будущих монет. После взвешивания и отбраковки их отбеливали, гуртили, и на специальных винтовых прессах тиснили изображения. Это было дольше, чем просто чеканить, но полученный результат того стоил. Мастер, сам изготовивший большинство станков и печатей, относился к своему делу с редкой придирчивостью. Дьяк Иван Гусев взвесил выданные ему монеты и, убедившись, что обману нет, велел подьячим начать пересчитывать. Когда счет с весом сошелся, деньги разложили по специальным кожаным мешочкам. Затем взвесили обрезки серебряных листов и выбракованные кругляки и рассчитали потери на угар.

– Что-то больно много, – заявил, почесав голову, дьяк.

– Чего тебе много? – меланхолично переспросил мастер.

– Отходу, говорю, много, обрезков и выбраковки!

– Нормально, – невозмутимо отвечал латыш. – Есть норма, мы уложились.

– Разоримся мы с тобой, – плаксиво протянул Гусев, – сколь убытку от твоей чеканки! Раньше-то потери только на угар, и все, а проволока вся на копейки да деньги шла, а теперь что же?

– Ваши копейки – плохие деньги, моя монета – хорошие деньги! Они долго прослужат, а обрезки и тонкий кругляк снова пойдут на переплавку.

Каупуша вообще было трудно вывести из себя, к тому же эта сцена повторялась каждый раз, и он к ней привык. Дьяк тоже шумел только для порядка. Так уж между ними было заведено. Наконец все дела были улажены, мешочки с монетами сложены в сундуки и погружены на телеги. За воротами уже гарцевали на конях драгуны, присланные для караула. Дьяк приосанился и окинул взглядом служивых, выискивая глазами главного. Им оказался крепко сбитый молодой офицер в мекленбургском кафтане, на коне серой масти. На шапке начального человека сиял золотой червонец, очевидно, пожалованный царем за храбрость.

– Здрав буди, Федор Семенович, – поклонился узнавший его дьяк.

– И тебе не хворать, Иван Евсеич, – отдал дань вежеству драгунский поручик. – Все ли готово?

– У нас все как заведено, в полном порядке! – с достоинством отвечал Гусев.

– Ну, коли так – с Богом! – кивнул в ответ Панин, и обоз тронулся.

Дьяк в который раз пересчитал все вышедшие из монетного двора телеги и вскочил в последнюю, устроившись рядом с возницей. Драгуны разделились: половина скакала впереди монетного обоза, вторая следовала сзади. По правилам на каждую телегу должен был быть еще и вооруженный сторож от приказа, но вместо них на козлах сидели подьячие. Впрочем, разбоя в последнее время и впрямь стало меньше, а таких дураков, чтобы напасть на царских драгун, и прежде не водилось. Гусев придирчиво осмотрел охрану и остался доволен. Оно, конечно, дети боярские в прежние времена выглядели показистее в своих разноцветных кафтанах и изукрашенных бронях, но и нынешние, одинаково одетые и вооруженные, смотрелись грозно. У каждого драгуна изрядной длины палаш и кинжал на поясе, а у седла – карабин в чехле. У начальных людей виднелись еще и пистолеты. С таким караулом можно было не опасаться разбоя, и дьяк спокойно вздохнул.

– Что, господин поручик, сами службу несете? – поинтересовался он у поравнявшегося с ним Панина, – давеча ведь капрала посылали.

– Давеча медь везли, – пожал плечами Федор, – а нынче серебро. Есть разница.

– Это верно, – поддакнул Гусев, – такой груз внимания требует. А вот кабы золото везли, так уж и не знаю, кого бы послали. Не иначе как полковника Фангрешева с немцами, или Вельяминова с рейтарами.

– Тогда бы Михальского послали, – усмехнулся поручик и дал своему коню шенкеля.

Панин ускакал, а словоохотливый дьяк, едва не поперхнувшись, остался сидеть. Именем бывшего царского телохранителя пугали матери непослушных детей. Впрочем, в последнее время ни самого душегуба, ни его людей в столице не было видно. Хотя разве их заприметишь раньше времени? Если все служилые люди в Москве отличались своими кафтанами, так что сразу было понятно, что это стрелец, а другой – пушкарь, а третий – рейтар, то человеком Корнилия мог оказаться кто угодно. Нищий на паперти, богомолец у церкви или даже бродячий монах; татарин, пригнавший лошадей на продажу, или казак, отставший от своей станицы. Во всяком человеке мог оказаться подручный литвинского перебежчика, но понимали это обычно не раньше, чем те кидались со всех сторон на неугодного царю человека. Как они кидаются, впрочем, тоже никто не видел, но говаривали всякое. А ведь люди зря болтать не станут!

Вскорости маленький обоз достиг приказного подворья, и Гусев и его подьячие попрощались с охраной. Панин ответил на прощальный поклон и повел своих людей прочь. Федор не зря в разговоре упомянул своего бывшего наставника – был такой наказ от самого царя – поминать того при всяком случае в Москве, чтобы у людей создавалось впечатление, будто Михальский со своими людьми никуда и не исчезал. Сам поручик прекрасно знал, где Корнилий, потому что тот хотел взять его с собой в очередной поход. Но государь отчего-то воспротивился этому, и Панин остался.

Вправду сказать, дел у него и без того было невпроворот. Прежде в драгунском полку значилось едва двести душ вместе с ним, но в последнее время число служивых неуклонно увеличивалось. Верстались в драгуны люди всякого рода, были и недоросли из дворян, и гулящие люди, и, возможно, даже беглые холопы. Всех их надо было поставить в строй и обучить, а потому молодой офицер разрывался на части, чтобы успеть всюду. Если так и дальше пойдет, то скоро позабудет, как Ефросинья с детьми выглядят. А ведь от всякой иной службы драгун никто не освобождал, и в караулы ходили и в патрули. Слава богу, хоть полковник фон Гершов по приказу царя послал нескольких капралов ему в помощь, и пока он с половиной регимента выполнял службы, они в хвост и в гриву гоняли новичков по плацу. На такие учения часто приезжал посмотреть государь. Иной раз просто смотрел, а бывало, что и вмешивался в обучение, если капралы делали свое дело неладно.

Каждую пятницу я, если был в Москве, непременно появлялся на Земском соборе. Этот русский «рейхстаг» действовал без перерыва с самого моего избрания на царство, правда, уже в качестве чисто совещательного органа. В принципе после возвращения Смоленска и Новгорода особой необходимости в нем не было, но я не торопился его распускать. Он был нужен мне как противовес Боярской думе. За прошедшие годы состав земцев сильно уменьшился и не раз менялся, поскольку участие в соборе никак не оплачивалось, а было скорее службой, причем довольно обременительной.

Кстати, «появлялся» звучит довольно забавно, ибо не я приходил к ним, а они ко мне. Совместные заседания проходили, как правило, в Грановитой палате Большого дворца, благо зал этот довольно большой, и хоть и с трудом, но вмещает всех.

– Царь всея Руси, а также Казанский, Астраханский, великий князь Владимирский, Рязанский и Смоленский, а также великий герцог Мекленбурга… – начал перечислять мои титулы Никита Вельяминов, и все присутствующие в палате дружно бухнулись на колени и не подняли головы, пока я не вошел. Мероприятие это довольно важное, и потому на мне напялено ненавистное мне затканное золотом платно и казанская шапка. Вообще полагается, чтобы царя вводили, держа под ручки, знатнейшие бояре Русского государства, но вот фиг им! Сам зайду: для того, кто сутками таскал на себе трехчетвертной доспех – это не вес, хотя честно скажу – униформа жутко неудобная! Тяжело ступая, подхожу к трону и усаживаюсь. Тут без помощи не обойтись, но двое молодых людей помогают моему величеству примостить свой тощий зад на символ власти московских государей. Убедившись, что мне удобно, они тут же подают державу и скипетр и, отступив назад, становятся рядом с рындами. Собственно, они тоже рынды, только те берегут мой покой, опираясь на серебряные топорики, а эти кладут руки на рукояти сабель. С рындами, кстати, отдельная история. Убедившись после Смоленского похода, что боевая польза от них сомнительна, я преобразовал это подразделение в кирасирский эскадрон. Поначалу хотел в гусарский, вроде тех, что у поляков, но все же передумал. Скажут еще, что латинство ввожу. Служат там стольники да стряпчие со своими холопами, на амуницию и коней средств у них хватает, так что выглядят они вполне презентабельно. В бою попробовать случая еще не представилось, но гоняют их на совесть. Так что и держать строй и вольтижировать молодые люди умеют. Самые лучшие удостаиваются чести стоять с топориками на торжественных приемах, ну а кто нерадив… не обессудьте! Таким нехитрым способом я пытаюсь донести до подданных, что происхождение – вещь, конечно, важная, но служить все одно надо! Есть еще один кирасирский эскадрон из мекленбургских дворян, во всем соперничающий со своими русскими товарищами. До дуэлей, слава богу, пока не доходило, но смотрят ребята друг на друга частенько волками.

Наконец, усевшись, я делаю знак Вельяминову, и тот заканчивает титулование словами:

– …жалует своих верных слуг!

Собравшиеся дружно поднимаются и занимают свои места. В смысле, думские чины и духовенство рассаживаются по своим лавкам, стоящим вдоль стен, а земцы остаются толпиться посреди палаты. Затем вперед выходит Кузьма Минин и, поклонившись, разворачивает скрученный бумажный лист. Вообще-то бывший посадский староста давно пожалован в думные дворяне и награжден вотчинами, но по-прежнему является представителем городов. Читать он, кстати, не умеет, но шпарит по памяти так, будто заправский глашатай, читающий указ на площади:

– Великий государь, мы, верные твои холопы, припадаем к ногам твоим и просим милости!..

Разумеется, я знаю заранее, о чем будет говорить Минин, но форма превыше всего, и он подробно докладывает обо всех обстоятельствах дела. Если коротко, то все началось с жалоб посадских жителей на царских воевод, поставленных на кормление. Потомки удельных князей немало поиздержались за время Смуты и, оказавшись в провинциальных городах, решили, что настало самое время, чтобы восполнить потери, тем паче что практически полное отсутствие внятного законодательства открывает самые радужные перспективы для подобного рода деятельности. Города, правда, тоже не благоденствуют, и потому действия воевод не находят понимания у электората. К тому же царские подати тоже растут, но то царские! Так что, надежа государь, для тебя нам ничего не жалко, а вот от мздоимства – ослобони! Представители духовенства помалкивают, дескать, то дела мирские, думцы в основном тоже не реагируют, но есть и среди них буйные. Не дождавшись окончания «чтения», с места вскакивает князь Лыков и трубно кричит:

– Царь-батюшка, это что же за поклеп такой на слуг твоих верных! Они ночами не спят, все думают, как твоему величеству услужить да прибытки казны умножить, а черные людишки на них за то ябеды пишут! Конечно, со своим нажитым расставаться никто не хочет, но ведь то твои воеводы не для себя, а для твоего царского величества стараются!

Бояре, до сих пор сидевшие смирно, заметно приободряются и одобрительно кивают на каждое слово Бориса Михайловича.

– Так это, значит, курский воевода Юрка Татищев за-ради государя гостей[18] тамошних в клетку сажал и голодом морил, пока их родные не выкупили? – не без ехидства спрашивает у него Минин.

– Тебе бы, Кузька, по худости рода промолчать сподобнее! – зло огрызается Лыков, но тут же переменяет выражение лица и, глядя на меня, продолжает: – Что-то сомнительно мне, что все так и было! Может, эти гости подати не платили, а когда воевода осерчал, стали на него клепать неподобное!

В палате немедля поднимается гвалт, и все стараются перекричать друг друга. Наконец мне это надоедает, и Вельяминов по моему знаку стучит колотушкой в гонг, повешенный специально для таких случаев.

– Тиха-а!!! – ревет он во всю мощь своей медвежьей глотки, и шум понемногу стихает.

– Кто еще сказать хочет?

– Если позволишь, государь, – поднимается с места Романов.

– Говори, Иван Никитич!

– Слышно, в курских землях разбойники озоруют, – начинает он издалека, – а на воеводах много всяких служб лежит. Может, было то, в чем его обвиняют, а может, и не было! Может, он прибытков казне ради своевольничал, а может, дознание чинил над теми, кто татей укрывает, и подати тут вовсе и ни при чем. Разобраться надо бы.

– Уж не прикажешь ли, боярин, мне ехать в Курск да расследовать сие? – немного насмешливо говорю я.

– Да зачем же тебе? – нимало не смущается тот. – Разве мало у тебя слуг верных! Пошлем стольника какого, вместе с сыщиками, да пусть и разберутся на месте. Коли воевода виновен, так и привезут его в цепях на суд. Коли не виновен, так пусть сыщут, кто на него клепает, и тоже доставят!

– Это все хорошо, Иван Никитич, а только что с податями делать? Сам, поди, знаешь, нет денег в казне! Хоть опять пятину собирай.

– Что тут сделаешь, государь, – тяжко вздыхает Романов, – по старине надо!..

– По старине! – тут же начинают поддакивать бояре, потому что «по старине» для них все равно что бальзам на душу.

– И что, все с тем согласны?

– С мудрым словом как не согласиться! – с притворной улыбкой восклицает Лыков, и с ним дружно соглашаются сидящие на скамьях бородачи в горлатных шапках.

– А что там в старину-то решили об сем предмете?

– В семь тысяч пятьдесят седьмое лето Господне от Сотворения мира[19], – начал постным голосом дьяк Обросимов, – по повелению благоверного и всемилостивейшего государя Ивана Васильевича для исправления по старине судебника был созван Земский собор. На коем решено было, что подати во всех городах, посадах, волостях и погостах, не исключая и удельных, будут собирать старосты и целовальники, коих надлежит выбрать из числа местных жителей, и со всеми областями заключить уставные грамоты, дабы управлялись без царских наместников и волостетелей.

– Что, правда? – округляю я глаза. – Интересные обычаи были в прошлом! Хотя по старине так по старине. Быть по сему! Ты чего-то сказать хотел, Борис Михайлович?

Боярин продолжает стоять посреди палаты, как громом пораженный, то краснея, то бледнея – и я про себя надеюсь, что болезного хватит удар. Однако чаяниям моим сбыться не суждено, и князь Лыков справляется с волнением.

– Надежа-государь, – начинает он тихим голосом, – мудрость твоя велика, и не нам, сирым и убогим, обсуждать твою волю. Однако же хочу напомнить, что по решению собора не должно тебе жаловать вотчинами иноземцев, не состоящих в подданстве твоего царства.

Этот момент сценарием не был предусмотрен, и я не без интереса слушаю боярина. Впрочем, слушаю не я один. Думцы, духовенство и даже земцы жадно внимают ему, и лица у них, скажем так, не слишком благожелательные.

– Ты кого-то конкретно в виду имеешь? – нейтральным голосом интересуюсь я, тщетно пытаясь сообразить, о чем он говорит.

– Да про деревеньки под Тулой я речь веду, государь, кои ты своему розмыслу Рутгеру Вандееву пожаловал от щедрот своих. Он, конечно, не латинец, а все же не православный!

Среди собравшихся постепенно нарастает ропот. Наконец вперед выходит местоблюститель патриаршего престола митрополит Исидор и, вопросительно глядя на меня, спрашивает:

– Верно ли сие, государь, что ты иноверцу отдал земли с православными христианами?

Окинув взглядом настороженные лица собравшихся, я понимаю, что в данной ситуации не отшутишься: слишком уж серьезно они все это восприняли. Все дело в том, что я и впрямь отписал эти деревеньки Ван Дейку. Мой инженер испросил разрешения взяться за добычу железа и, самое главное – плавку чугуна. Получив таковое, он выписал из Голландии мастеров и вместе со своими земляками рьяно принялся за дело. На его родине эту технологию уже освоили, а у нас чугун именуют не иначе как «свиным железом» и выкидывают как брак. Если у Рутгера получится, то он обеспечит меня и мою армию пушками, ядрами и картечью, ибо медь с бронзой дороги, а каменными снарядами много не навоюешь. По заключенному мною с ним ряду, пушки и прочее он будет поставлять мне по цене в полтину за пуд. Сейчас их льют из меди, которая стоит как минимум вчетверо дороже, а уж готовые изделия – и вдесятеро. Излишки он волен продавать куда захочет, хотя есть у меня подозрение, что никаких излишков у него еще долго не случится. Столь радужные перспективы в свое время так меня увлекли, что я совсем позабыл о том, что мой голландец – иноземец и протестант, и, для того чтобы у Ван Дейка не было проблем с рабочей силой, пожаловал ему эти деревеньки. Кстати, в поместье, а не в вотчину. Кто же знал, что через это могут возникнуть такие проблемы?

– Верно, да не совсем.

– Мудрено ты говоришь, государь, не пойму я тебя.

– Да что уж тут непонятного, просто розмысел наш, Ван Дейк который, так поражен был святостью церкви русской, что пожелал креститься в истинную веру и перейти в подданство наше, за что был пожалован землею.

– Благое дело, – одобрительно покачал головой Исидор, – а как нарекли раба божьего?

– Гхм… Романом, в честь э-э… святого…

– …мученика Романа Ольговича, – заканчивает за меня иерарх.

– Ага, его.

Митрополит сел на место, а я тихонько перевел дух. Вельяминов немного ошарашенно повертел головой, но справившись, провозгласил:

– Государь уходит на молитву!

Все опять дружно падают в ноги, и я величественно отправляюсь в Архангельский собор. Пока мы идем, окольничий настороженно спрашивает меня:

– А когда это Рутгер святое крещение принял?

– А я знаю? – отвечаю ему вопросом на вопрос. – Должно быть, вчера еще!

От этих слов Никита снова завис. Вроде бы давно мне служит и всякого навидался, но вот то, что я, не моргнув глазом, могу врать церковному иерарху – для него все еще дико. А я тем временем добавляю своему ближнику смятения:

– Ты бы послал к Ван Дейку человека потолковее – обрадовал бы, что ли…

– Чему обрадовал?

– Тому, что он истинную веру обрел!

Корнилий Михальский же тем временем спешно вел свою хоругвь к Можайску. За прошедшие шесть лет литвин немало преуспел на службе. Сманивший его от лисовчиков тогда еще просто мекленбургский герцог ни в чем не нарушил своего обещания, и байстрюк[20], которого никто не считал шляхтичем, стал царским стольником, получил вотчины и теперь вел на войну свой собственный отряд. Через жену он породнился со старым русским дворянством, но и этой женитьбы не случилось бы, если бы не его господин, так что и тут он был всем обязан государю. А потому не было у русского царя более преданного человека, чем этот литвинский перебежчик. Прикажи ему царь убить любого человека – кажется, зубами бы загрыз, но в том-то и дело, что приказы такие Иван Федорович отдавал очень редко.

Нет, бывало, что хватали они по его приказу изменников и тащили на суд и расправу, только вот случилось это ровно четыре раза. К тому же государь самолично изменников никогда не судил, а повелевал разобрать дело Земскому собору. А уж чтобы побить слуг и домочадцев изменника, да поджечь его дом и разорить имущество – как это, говорят, бывало при покойном Иване Васильевиче, – такого и вовсе не водилось. Но за эту мягкость и уважение к закону еще больше почитал государя Михальский. Так что зря Корнилия полагали на Москве таким уж душегубом. Вот татей да разбойников он извел много, этого не отнять. Так ведь от этого всем только польза, ну кроме разве что разбойников.

Кого только не было в хоругви царского телохранителя: казаки и татары, обедневшие боярские дети и бывшие разбойники, боевые холопы самого Михальского и неизвестно откуда взявшиеся гультяи. Всех брал к себе ушлый литвин – главное, чтобы человек в бою был ловок и дисциплину соблюдал. Последняя у него в хоругви была даже крепче, чем в царских полках нового строя. Еще одним отличием от прочих ратных было крайнее разнообразие в вооружении и экипировке. Во что только не были одеты воины Корнилия! Одни в богатых кунтушах или кафтанах, другие в татарских халатах, третьи и вовсе в сермяжных зипунах и чуть ли не в звериных шкурах. А оружие! Тяжелые палаши и легкие сабли, шестоперы и топорики, кистени и надзаки… У многих были саадаки с луком и стрелами, у других – карабины и пистолеты. Объединяло всех только одно – прекрасное владение всем этим смертоносным арсеналом.

Лошади их, правда, показались бы не слишком хороши для взыскательного взгляда какого-нибудь богатого пана, однако отличались выносливостью и неприхотливостью. Обозов у них не было, лишь у каждого всадника был заводной и вьючный конь, везшие на себе все необходимые припасы. В общем, отряд этот весьма напоминал те, которые водил в набеги на Русь покойный ныне Лисовский, чья неприкаянная душа, как говорят, до сих пор бродит по ливонским болотам. Отец Мелентий ехал отдельно от прочих, на смирной кобыле каурой масти. Спутниками его были двое неопределенного возраста монахов, чьи ухватки не оставляли сомнений, что с оружием они умеют управляться не хуже, чем с кадилом. Правда, никакой воинской сброи[21] на божьих людях видно не было, а что лежало в тороках их заводных лошадей, никто не знал. Достигнув Можайска, Михальский, не заходя в него, стал на дневку, а царский духовник, оставив своих людей, пошел в город.

На воеводстве там сидел прославленный полководец – князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Конечно, для героя, спасшего страну в лихую годину от неприятеля, такое назначение было опалой, однако он, будучи по природе своей человеком честным и бескорыстным, обиды на государя не затаил и к делу отнесся с ревностью, какую не часто встретишь. Городские стены были подновлены, склады наполнены припасами, а немногочисленный гарнизон готов к любым неожиданностям. Все эти заботы пагубно сказались на здоровье князя, и в последнее время он часто хворал и редко выходил из дома. Однако когда больному доложили, что пришел с какой-то надобностью монах, тот велел его пропустить.

– Здравствуй, Дмитрий Михайлович, – поклонился, входя, Мелентий.

– А, это ты… – тяжело повернул голову воевода, – что же, здравствуй… честной отец. Сам пришел навестить или послал кто?

Иеромонах выразительно промолчал, вызвав у Пожарского усмешку:

– Вот оно как: попал ты в гонцы на старости лет… Ну и что тебе велел царь православный? С добром послал али с худом?

– К тебе – с добром, – не смутился тот.

– Ну говори, коли так.

– Великий государь жалует тебя и просит обид не помнить, а служить верно и ревностно.

– Об том Иван Федорович мог бы и не беспокоиться…

Мелентий меж тем вытащил из сумы небольшой сверток и протянул его князю. Затем, видя, что тому трудно, развернул его и, достав искусно сделанный ларец, подал прямо в руки воеводе. Пожарский, осторожно открыв крышку, вытащил наружу золотую цепь с большим медальоном.

– Ишь ты, – подивился он на затейливую работу, – а что это?

– А ты посмотри на медальон.

Князь пригляделся и увидел, что там весьма искусно изображен государь в доспехах и с мечом в руке, а в небе над ним – ангелы с трубами. Отделанный золотом портрет обрамляли по краю драгоценные самоцветы.

– Государева парсуна? – недоверчиво спросил Дмитрий Михайлович.

– В неметчине таковые жалуют только славным великими победами воеводам в знак монаршей милости и благодарности. Гляди дальше: в ларце еще грамота царская – со многими похвалами тебе за прежние службы и в чаянии новых.

– Война будет?

– А она разве кончалась? – вопросом на вопрос ответил Мелентий.

– А как же посольство, что давеча проезжало в Литву? Или… погоди-ка, сначала посольство, а ты следом… хитро!

– Латиняне тоже хитры. Слышно, что королевич войско собирает.

– Пустое! Мне доносили, что едва войско собралось, добрую половину его пришлось к турецкой границе отправить.

– Хорошо, коли бы так. А только ляхи сильны, и не одно такое войско могут выставить.

– Это верно, только Смоленск им не взять, а там и мы соберемся с силами.

– Дай-то бог! Только случиться может всякое, а ты к Смоленску ближе всех – тебе его и выручать в случае чего.

– Скажи государю, чтобы об этом не беспокоился. Я свое дело знаю!

– А хвори твои?

– Придет время за саблю взяться, так и хворь отступит!

Едва Мелентий вернулся из города, Михальский велел своим людям собираться, и вскоре только лошадиные следы да пепел кострищ в ближайшем овраге напоминали о том, что здесь стояли ратники.

Хоть и нелегко поначалу давалась служба княжичу Дмитрию Щербатову, но со временем обучился он драгунской науке. Капрал Васька Лопухин, прежде рычавший на новика, аки Змей Горыныч, наказывал его все реже, а иной раз и хвалил. Впрочем, начальным людям в последнее время и без него было много мороки. Люди в полк все прибывали, всех надо было обучить, а службы никто не отменял, потому приходилось им буквально разрываться на части. Поскольку Щербатов был довольно искусным наездником, ему вскоре доверили руководить новобранцами в выездке. Против обыкновения, Дмитрий не стал чиниться и с усердием взялся за дело, а поскольку совсем уж неумех в драгуны не брали, то получалось у него хорошо. Посмотрев на старания княжича, Панин хмыкнул и коротко приказал: «Кто везет, тех и грузить!»

После этого дел у молодого человека сразу прибавилось, но, как ни странно, они пришлись ему по душе. В самом деле, быть начальным человеком всегда лучше, чем подчиненным, а командовать легче, чем исполнять. Так что Щербатов с удовольствием учил других тому, что хорошо умел сам, нет-нет да и прикидывал, скоро ли его сделают капралом. А уж когда его поставили старшим дозора, так княжич засветился, будто новенький алтын, что только из монетного двора. Да и то сказать: разве плохо гарцевать на горячем коне в ладном кафтане на зависть всем добрым людям? И вот тут-то подстерегла молодца беда.

Поначалу все было хорошо, княжич и его люди чинно объезжали улицы, приглядывая за порядком и подмигивая глазеющим из-за заборов девкам. Никакой татьбы или иного воровства в тот день не случилось, и Дмитрий готовился уж скомандовать ехать к приказной избе, где служивых должны были покормить, как вдруг екнуло сердце молодецкое. По улице шла горожанка, встреченная им на торжище в самый первый день, как приехал он в Москву. Красота незнакомки так поразила его тогда, что готов был побежать за ней на край света, если бы поманила. А потеряв из виду, до того закручинился, что и спать ночью не мог. И вот теперь девушка шла, погруженная в свои мысли, и не сразу заметила, что ей преградил дорогу своим конем драгун.

– Здравствуй, красна девица, – громко поприветствовал ее Щербатов, приосанившись.

– Не балуй! – воскликнула от неожиданности незнакомка, едва не налетев на него, – чего удумал, окаянный, людей пугать!

– Что же ты, красавица, такая неласковая, – покачал головой Дмитрий, – даже здороваться не хочешь!

– А я тебе не жена, чтобы ласковой быть, – ответила она и хотела обойти драгуна, но он снова преградил ей дорогу.

– Что не жена – то дело поправимое: хочешь, посватаюсь?

Горожанка внимательно оглядела молодого человека и, видимо, признала в статном ратнике давешнего барчука, встреченного на торгу.

– Что, купил серьги, а милая не приняла, а теперь ищешь, куда их пристроить? – с вызовом в голосе воскликнула девушка.

– Нет, – покачал головой княжич, – не дарил их никому покуда.

– А что так?

– Тебя нигде не мог найти!

– Вот что, добрый молодец, – нахмурилась незнакомка, – ехал бы ты своей дорогой!

– Ишь какая, – хмыкнул Митрошка, щербатовский холоп, увязавшийся в дозор за своим господином, – ты как смеешь эдак с княжичем разговаривать? Вот возьму и плетью перетяну, враз вежеству научишься!

Дмитрий хотел было остановить разошедшегося слугу, но не успел. Девушка, возмущенная словами Митрошки, недолго думая выхватила непонятно откуда небольшой пистоль и выстрелила прямо под ноги его коню. Вообще, драгунских лошадей приучали к выстрелам, но, видимо, вылетевшие из замка искры обожгли морду животного, и оно взвилось на дыбы, скинув со спины незадачливого седока. Конь княжича тоже шарахнулся в сторону, и пока тот пытался справиться с ним, незнакомка бегом припустила вдоль тына прочь. Однако остальные дозорные не сплоховали и враз бросились следом.

– Ату ее! – азартно закричали они, окружая беглянку.

– Стоять! – раздался зычный голос, заставивший драгун замереть на месте, ибо принадлежал он их командиру Федору Панину. – Это что тут за пальба?

Взгляд поручика, которым он окинул своих подчиненных, не сулил ничего доброго, а княжич просто превратился в соляной столп. Остальные тоже не знали, что сказать, и лишь недоуменно переглядывались. Первым, как ни странно, пришел в себя Митрошка.

– Так что, господин поручик, разбойницу поймали, – бодро отрапортовал он, держа руки по швам. – Она, окаянная, чуть нашего княжича не застрелила!

– Эва как, – удивился Федор, – ну-ка дайте посмотреть, что там за разбойница…

Драгуны расступились, и грозный начальник посмотрел на едва не схваченную ими девушку. Щербатов, к которому так и не вернулся дар речи, тоже посмотрел туда и едва не застонал от нескладности происходящего. Незнакомка была чудо как хороша! Глаза ее горели яростным огнем, высокая грудь под шелком летника прерывисто вздымалась, и вся она казалась неистовой девой-воительницей из сказки. Но то, что случилось дальше, было еще удивительнее: увидев Панина, она сразу успокоилась и, приняв будничный вид, кротко поклонилась. Дмитрий удивленно перевел взгляд на своего командира, но тот, похоже, был удивлен еще больше.

– Здравствуй, Федор Семенович, – певуче пропела девица поручику.

– Здрав-ствуй… – сглотнул пересохшим ртом поручик.

– Каково поживаешь, как твои детки, как Ефросинья Ефимовна? Давно ее не видала…

– Слава богу, хорошо… – ошарашенно отозвался тот.

– А меня вот тут ратники царские ловили, не иначе, в Туретчину продать хотели!

– Щербатов! – строго сказал Панин, к которому вернулось самообладание. – Собирай своих людей, и дуйте в слободу. А ежели вы об сем конфузе кому хоть под пыткой, хоть на исповеди расскажете, то вас даже сам Господь Бог не спасет! Внял ли?

Ничего не понимающий Дмитрий поклонился и повел своих подчиненных назад. Вернувшись в лагерь, он прежде всего велел выпороть не в меру деятельного холопа. Не понимающий, за что его наказывают, Митрошка орал благим матом, а драгуны, видимо опасаясь, что и им достанется, секли его плетями, боязливо оглядываясь на грозного начальника. Более княжича в дозор не назначали и новиков обучать не велели.

– Что вы говорите – удивленно переспросил я, – вот прямо так, из пистолета?

Вельяминов в ответ обреченно кивнул, а я, не в силах более сдерживаться, заржал, как десять жеребцов из мекленбургских конюшен.

– Драгуны, блин, ратники царские! – смеялся я над рассказом своего ближника. – А их – девчонка!.. Нет, я не могу!..

– Тебе смешно, государь, – насупился окольничий, – а мне каково?

– А чего тебе? – отозвался я, немного успокоившись и вытирая заслезившиеся от бурного веселья глаза.

– Так ведь она мне сестра! – взорвался Никита. – Что люди скажут? Как я им в глаза смотреть буду?

– Да ладно, кто узнает-то?

– А вот все и узнают! Не нынче, так завтра, не завтра, так послезавтра, а проведают о позоре моем. Это хорошо еще, что их Панин встретил, а не кто иной, а то ведь уже бы вся Москва судачила!

В общем, история действительно получилась презанятная. Оказывается, сестрица моего верного Никиты, привыкшая к вольной жизни в деревне, оказавшись в скованной домостроем и тысячей патриархальных традиций Москве, и не подумала поступаться хоть каплей своей свободы. Переодевшись в платье зажиточной горожанки, она частенько тайком ускользала из дома и ходила на рынки, в церковь и бог знает куда еще. Слуги если и замечали ее исчезновения, то помалкивали, так что занятый службой брат и не подозревал, что его сестра ведет столь бурную для начала семнадцатого века жизнь. Все открылось случайно, когда воспылавший чувствами к красавице молодой драгун вздумал с ней познакомиться, а Алена недолго думая пальнула в него из пистолета. Слава богу, обошлось без смертоубийства, а весьма кстати подоспевший мой бывший рында Федька Панин сумел замять скандал. Узнал я об этом совершенно случайно, когда прискакавший в кремль поручик попытался потихоньку доложить Вельяминову о случившемся, а тот от неожиданности взревел, как медведь, которому прищемили лапу. На несчастье моего ближника, рядом оказался я, и такая бурная реакция не могла меня не заинтриговать. Через минуту оба были в моих покоях, а через еще две – полностью раскололись и поведали о случившемся во всех леденящих душу подробностях. Теперь Никита бурно негодовал, а Федор притворился истуканом и старался не отсвечивать.

– Молодец девка! – не смог удержаться я от восклицания.

– Да что ты ее хвалишь! – едва не вскипел мой окольничий, затем опасливо покосился на Панина и замолк.

Я тем временем открыл небольшой ларец и вынул из него пригоршню монет. Отобрав золотой червонец и несколько серебряных полтин, которые за соответствие номиналу иноземцы иногда звали московскими талерами, а русские – царскими ефимками, протянул поручику:

– Вот тебе, Федя, за службу и за смекалку. Хвалю! Никита тебя потом еще наградит, да и я не забуду. Теперь ступай, да уж постарайся, чтобы твои добры молодцы языками не трепали, а если и трепали, то где-нибудь в другом месте.

– Все исполню, государь! – поклонился Панин и вышел.

– Крестников поцелуй! – крикнул я ему вдогонку.

Федька, обернувшись, еще раз поклонился и исчез. Вельяминов тем временем смотрел на меня с самым мрачным выражением на лице, на какое только был способен.

– Жениться тебе надо, Никитушка!

– Чего?.. – протянул окольничий, явно не ожидавший от меня такого вердикта.

– Точно тебе говорю! Вот посуди сам: был бы ты женат, супруга твоя за сестрой присматривала бы. Опять же той хоть поговорить было с кем – глядишь, и не выкидывала бы такие фортели. А так сидит девка одна в четырех стенах, тут уж поневоле или взвоешь, как волк, или сбежишь куда.

– Это… ты хочешь сказать, что я сам виноват? – нахмурился Вельяминов.

– Да господь с тобой, – сделал я невинное лицо, – как ты мог такое обо мне подумать! Конечно, Аленушка учудила не по-детски, но и ты ее пойми.

– Что тут понимать-то?..

– Ну как тебе объяснить… порядки у нас не то чтобы плохие, просто чуточку устаревшие. Ну вот какая бы беда приключилась, если бы девицы незамужние могли собираться где да общаться по-девичьи?

– Так ведь собираются, – не понял меня Никита, – на посиделки да на праздники. В церкви еще, бывает, видятся…

– Под присмотром всяких старых кошелок, у которых своя жизнь не сложилась, а теперь они ее другим портят?

– А как надо?

– Как-как… не знаю как. Вот, к примеру, поехал ты к князю Долгорукову да сестрицу с собой взял. Ты бы с Владимиром Тимофеевичем пообщался, а Аленушка – с княжной Марьей.

– Это чего бы я к Долгоруковым-то поехал?.. – насторожился Вельяминов.

– Как чего, говорю же тебе, ты у меня холостой, а у князя дочь на выданье.

– Ты что это, государь, женить меня надумал?

– Ну ты же сам мышей совсем не ловишь!

– Тьфу ты, прости господи… никак не привыкну к твоей манере говорить, государь! Ну каких мышей? Да и не ладим мы с Долгоруковыми-то – сам, поди, знаешь, что они Филаретову руку держат.

– Вот и помирились бы. А Владимир Тимофеевич – человек дельный.

– Он Шуйскому служил.

– И что характерно – не предал, как иные и прочие.

– У Лисовского в плену был, когда тот Коломну изгоном взял.

– И на старуху бывает проруха; зато со шведами не худо воевал. Делагарди укорот дать – это тебе не фунт изюму!

– Ну, про укорот – это ты сильно сказал… – задумчиво протянул Никита, – хотя в Тверь не пустил, было такое. Да не отдаст он за меня дочку!

– А если я посватаю?

– Погоди-погоди, государь, – испугался окольничий, – такие дела с налета не делаются! Надо узнать, что за девка – может, она кривая какая? Майся с ней потом всю жизнь!

– Вот я и говорю – поехали бы с сестрой, да она бы и посмотрела женским глазом. Чай, худого-то брату не желает?

– Ага, не желает, – тяжко вздохнул Никита, – она же меня чуть в могилу не загнала…

– Да ладно тебе!

– Я думал… – нерешительно начал Вельяминов.

– Что думал?

– Ну как… сперва Алену замуж выдам, а уж потом сам как-нибудь…

– Вот тут уволь, – сразу отказался я, – я ей, грешным делом, еще до Смоленского похода предложил за Кароля выйти, так она мне такую бучу устроила… Что смотришь, он тогда холостой еще был!

– Ты мне об этом не рассказывал… – подозрительно посмотрел на меня мой ближник.

– А чего рассказывать? Они оба отказались сразу, а мне в таких делах настаивать не с руки.

– То есть меня женить неизвестно на ком тебе с руки!

– Никитушка, дорогой, не путай! Ты же мне как брат. Младший. Стало быть, я лучше знаю, что хорошо для моего младшего брата, и плохого не посоветую.

– Ох, о тебе бы самом кто побеспокоился! Катарина Карловна-то к нам, как я погляжу, совсем не собирается?

– Что поделаешь – сапожник без сапог, – засмеялся я, – даже не знаю, что тебе ответить.

– Так, может, Анисим-то и прав? – осторожно спросил Никита, стараясь не вызвать царский гнев.

– В чем это? – отозвался я, сделав вид, что не понял.

– Ну, как это… – Он явно мялся, подбирая слова.

– Ты про развод?

– Про него.

– Может, и прав.

– Тогда чего ждем? – деловито спросил он, как будто готов был немедля ринуться на поиски невесты.

Меня позабавила реакция моего ближника, и я решил ему подыграть:

– А как у вас цари женятся?

– Дык известно как: посылают во все концы Руси весть, чтобы все бояре и дворяне, да прочего звания люди, у которых есть дочери на выданье, везли их в Москву на смотр.

– О как! И что дальше?

– Ну, как соберут невест, их ближние его бояре смотрят, выбирают высоких да красивых, и чтобы из рода большого, в котором женщины плодовиты. Потом тех, коих уже выбрали, смотрит сам государь в палатах лично. Тут уж можно и спросить чего.

– Вот даже как!

– Ну конечно, а то вдруг она дура или косноязычная какая!

– Это правильно, – поддакнул я, еле сдерживаясь от смеха, – а иное попробовать можно?

– Что «иное»? – не понял Вельяминов.

– Как что, а вдруг она бревно бревном!

– Тьфу на тебя! – разозлился понявший наконец Никита. – Горбатого могила исправит! Я тебе про серьезные вещи рассказываю, а у тебя один блуд на уме! Уж если так приспичило, так съезди в Кукуй али еще куда. Мало ли девок для таких дел!

Отсмеявшись, я присел ближе к нему и положил руку на плечо.

– А дальше что?

– Как что, – буркнул он, – царевич родится православный! Весь народ будет рад.

– А Карлушку я куда дену и Женечку?

Насупившийся Вельяминов, как видно, решил, что, раз я задаю такие вопросы, значит, отнесся к его идее серьезно, потому снова повернулся ко мне и горячо заговорил:

– Государь, ты ведь, пока тебя царем не выбрали, не последний из князей в неметчине был! И удел у тебя там немалый и весьма богатый к тому же. Вот и пусть достанется Карлу Ивановичу! Он там свой, и вера у него лютеранская, вот пусть и княжит. Шутка ли, великий князь Мекленбургский! И царевне Евгении, я чаю, приданое найдется, особливо если батюшка у нее не кто-нибудь, а царь русский, и родной брат – великий князь. Всем хорошо, и греха никакого! А король свейский пусть не обижается. Где это видано, чтобы жена к мужу пятый год носа не казала?

В последнее время мои приближенные все чаще стали заводить разговоры о нежелании приезжать в Москву Катарины Карловны и о том, что это наносит немалый урон репутации царя. Народ, дескать, не понимает: женат их царь или нет? Поначалу я отшучивался, потом начал выказывать неудовольствие. Иван Никитич, будучи опытным царедворцем, фишку сразу просек и заткнулся. Хитрый от природы Анисим тоже сообразил, что играет с огнем, но вот прямодушный Вельяминов резал правду-матку, не думая о последствиях, с тактичностью стрелецкого бердыша. Ну да ладно, от Никиты – стерплю.

Начавший бесить меня разговор прервал стряпчий[22], доложивший, что меня хочет видеть полковник барон фон Гершов.

– Пусть войдет, – коротко бросил я.

Мой верный Кароль достиг в жизни всего, о чем только мог мечтать провинциальный дворянин, каким он и был до того, как нанялся ко мне на службу. Чин полковника, титул барона, хлебная должность, жена-красавица из знатной и влиятельной семьи – вот далеко не полный перечень полученных им плюшек, впрочем, честно заслуженных. Однако былой близости между нами нет, хотя я по-прежнему уверен в его преданности и честности. Правда, с недавних пор его супруга – Регина Аделаида докучает бравому полковнику просьбами оставить службу и переехать куда-нибудь в Европу. Да хоть в тот же Мекленбург, где у фон Гершова пожалованное мною поместье. Понять молодую женщину можно. Балов в Москве не бывает, а те увеселения, что устраивают бюргеры в Кукуе, для урожденной графини Буксгевден совсем не комильфо. Царица, в свите которой баронесса благодаря своей знатности могла занять видное положение, тоже намерения приехать не изъявляет. Что опять же мотивирует Регину Аделаиду к скорейшему переезду. Нет, она не устраивает Каролю истерик и не пилит его ежедневно и еженощно, но каким-то ей одной ведомым изощренным способом все же вбила бравому померанцу в голову мысли о возвращении. Надеюсь, он пришел не с этим.

– Добрый день, мой кайзер, – кланяется полковник, – прошу простить мое вторжение, но дело, по которому я посмел потревожить ваше царское величество, не терпит отлагательства!

Надо сказать, выглядит он шикарно! Прекрасно пошитый мундир из дорогого сукна, обильно украшенный золотым шитьем, сидит на парне как влитой. Кисти рук почти скрыты брабантскими кружевами. По плечам вьются завитые локоны. На груди блестит золотая цепь, в ухе брильянт, на пальцах перстни… в общем, красавчик! За его спиной жмется какой-то худой мужчина в неказистой одежке и с измученным взглядом. Интересно, что у него такое приключилось, что Каролю пришлось тащить его в палаты? Обычно бургомистр Кукуя решает все проблемы сам.

– Рад видеть тебя, дружище! – отвечаю я на приветствие. – Рассказывай, что привело тебя, и я подумаю, чем смогу помочь.

– Речь вовсе не обо мне, мой кайзер, – качает головой фон Гершов и выводит вперед своего спутника.

Тот еще раз кланяется и печально смотрит на меня, затем, сообразив, что я его не узнаю, тяжело вздыхает и твердым голосом спрашивает:

– Ваше величество меня не узнает?

Какое-то время я вглядываюсь в его обветренное лицо, и внезапная догадка вспыхивает в моей голове, как зарница:

– Петерсен?!

– Да, ваше величество, – кивает головой мой шкипер.

– Разрази меня гром!.. Что с тобой стряслось, старина? – не могу удержаться я от восклицания. Раньше Ян был крепким, уверенным в себе моряком, а теперь на меня смотрела лишь тень былого человека. Худой, чтобы не сказать изможденный, с обильной сединой в волосах, в поношенной одежде с чужого плеча. И лишь глаза, горящие неукротимым огнем, напоминают того прежнего Петерсена, способного сутками не выпускать из рук штурвал или яростно сражаться в абордажной схватке.

– Это долгая история, – вздыхает шкипер.

– Я никуда не тороплюсь! Что с моими кораблями?

– Увы, мой кайзер, теперь у вас нет кораблей.

– Рассказывай, черт тебя подери. Что произошло: шторм, пираты – что?..

– Датчане.

– Что? Послушай, я не могу тащить из тебя каждое слово клещами! Рассказывай, что бы с тобой и моими кораблями ни произошло.

– Это случилось три месяца назад. Я только что привел из Голландии новенький флейт, построенный по вашему приказу для замены совсем уж обветшавшей «Благочестивой Марты». Прекрасный корабль получился, доложу я вам! Ходкий, маневренный, хотя и почти в два раза больше нашей старушки. Команде он тоже сразу полюбился, как и то, что название осталось прежним. Мы думали, что оно принесет нам удачу, да только ошиблись…

– Ближе к делу, дружище.

– Мы вышли из Ростока с грузом для вашего величества и людьми господина Рюмме. Плавание проходило благополучно, пока неподалеку от побережья Померании нас не окружили корабли под флагами короля Кристиана. На наших мачтах был поднят штандарт Мекленбурга, а потому я не слишком встревожился, однако приказал команде вооружиться и зарядить пушки. А вот Карл, как видно, чуял беду и приказал мне спрятать кое-какие бумаги. Это было несложно, ведь я как никто знал нашу красавицу. Но не успел я вернуться на мостик, как подошедший в упор галеон залпом смел все с палубы нашего корабля. Очевидно, только мое отсутствие спасло мне жизнь, потому что многие бывшие наверху оказались убиты или ранены…

Как видно, шкиперу было тяжело вспоминать эти события, и он на минуту замолчал. Затем, собравшись с духом, Ян продолжил свой рассказ:

– Они взяли нас на абордаж. Мы пытались сопротивляться, но их было гораздо больше. К тому же, говоря по совести, большинство матросов, видя, что дело плохо, бросили оружие. Только я, Карл и его люди продолжали отчаянно драться, но силы были не равны и вскоре многие были убиты, а других схватили и обезоружили…

– Что с Рюминым? – не выдержал я.

– Карл, или, как вы его зовете – Клим, был, как и я, ранен. Нас взяли в плен. Пока мы дрались, то же самое проделали и со «Святой Агнессой». Конечно, ее не так жалко, ведь она уже совсем стара, однако…

– К черту пинас! Что было дальше?

– Высадившиеся на судно датчане перерыли его сверху донизу. Затем утащили все самое ценное к себе на корабль, включая Рюмме и других русских. Меня же и других моряков заперли в трюме. Больше я не видел вашего посла.

– Как ты спасся?

– Поднялся шторм, – пожал плечами Петерсен, – высадившихся на «Марте» датчан не хватало для управления парусами, поэтому они были вынуждены нас выпустить. Однако как мы ни старались, ветер нес нас на берег, и неизбежное случилось. Нас выкинуло на песчаную отмель в полутора лигах от берега, и казалось, что ужасные волны вот-вот разобьют наш несчастный корабль. Поднялась паника, матросы и солдаты дрались за места в уцелевших шлюпках, но не думаю, что хоть кто-то смог достичь берега. Я задержался на корабле, чтобы достать бумаги из тайника, а они за это время покинули судно. К счастью, «Благочестивая Марта» оказалась крепким кораблем, и ее корпус не развалился сразу. На другой день шторм поутих, и я смог добраться до берега вплавь. Он был весь усыпан телами утонувших моряков и солдат, а местные жители уже принялись обирать их трупы.

– Где это случилось?

– Неподалеку от Дарлова, мой кайзер. У меня было немного денег, и я смог добраться до города. Затем я нанялся матросом на голландское судно и дошел на нем до Риги.

– Ты мог бы обратиться за помощью к княгине Агнессе Магдалене, не думаю, что она отказала бы в помощи моему человеку.

– Сначала я так и хотел, однако в Дарлове новый князь.

– Час от часу не легче… что с Агнессой?

– О, ничего печального, ваше величество, она как раз выходила замуж.

– O la la! – отчего-то по-французски воскликнул я. – И кто же этот счастливчик?

– Ульрих Померанский, епископ Каминский[23], младший брат ее покойного мужа. Насколько я понимаю, он ваш дядя?

– Верно, а что на это сказал Филип Набожный?

– Он умер еще зимой, так что герцогом теперь стал другой ваш дядя – Франц. А его епископство досталось самому младшему братцу.

– Да, новости к нам доходят не быстро. Хорошо хоть ты рассказал. Кстати, а что с моим с… кузеном, сыном Агнессы.

– Ваш юный кузен жив и здоров. Говорят, герцог Франц благоволит юному принцу и даже готов объявить своим наследником.

– Я смотрю, ты неплохо осведомлен.

– Когда я пытался попасть в Дарловский замок, меня узнала одна придворная дама. Это она мне рассказала обо всех этих событиях и дала немного денег, посоветовав до поры никому не рассказывать о своих злоключениях, а отправляться к вам.

– Это была Катарина фон Нойбек?

– Да, ее звали именно так.

– Чудо, а не женщина! Ладно, рассказывай, что было дальше. Кстати, какая нелегкая тебя понесла в Ригу? Ее же, насколько мне известно, осаждают поляки.

– Уже нет, ваше величество. Поляки сняли осаду и ведут со шведами мирные переговоры.

– Вот как? Мой любезный брат отчего-то не торопится сообщать мне об этом. Впрочем, продолжай: что было в Риге?

– Сказать по правде, там меня чуть не схватили. Я попросил помощи у одного знакомого негоцианта, а тот донес в магистрат. Почему-то вы очень популярны среди ее жителей, мой кайзер, и несмотря на то, что город теперь принадлежит шведскому королю, а вы женаты на его сестре, любого человека, заподозренного в том, что он служит вашему величеству, ожидает тесная камера и крепкая веревка. Уж я даже и не знаю почему.

– Как тебе сказать, Ян… – хмыкнул я, – у рижан на это целый миллион причин.

– Да, мой кайзер, – согласился шкипер, – целый миллион звонких серебряных причин. Но как бы то ни было, мне удалось бежать. С большим трудом я добрался до Пскова, где меня все-таки схватили и посадили в тюрьму.

– А там-то за что?

– Честно сказать, я и сам не понял. Меня, верно, приняли за шпиона и совсем было собрались повесить, но Карл Рюмме, как-то научил меня одной странной русской фразе. Я крикнул ее, и ваши подданные не стали меня вешать, а отвезли в Москву.

– Вот как… и что же это за фраза?

– Slovo i delo gosudarevo!

Услышанное оказалось столь неожиданно, что я не смог удержаться от смеха. Когда я наконец успокоился, Ян продолжил скорбным голосом:

– Сказать по правде, ваше величество, путешествие в кандалах не показалось мне смешным. Но так или иначе я добрался до Москвы…

– На счастье герра Петерсена, – пояснил продолжавший стоять рядом фон Гершов, – на заставе в тот день дежурили солдаты с немецким капралом. Он увидел закованного в кандалы европейца и спросил, в чем дело. А узнав, что это ваш человек, сразу же дал знать мне. Я приехал раньше, чем дьяк из Земского приказа, так что все закончилось благополучно.

– Закончилось? Как бы не так! – отозвался внимательно слушавший скорбное повествование шкипера Вельяминов. Никита не слишком хорошо понимал по-немецки, но, как видно, основное разобрал. – Теперь князь Лобанов-Ростовский на Кароля жаловаться будет за самоуправство; держись, полковник!

– Черт не выдаст, свинья не съест, – отозвался фон Гершов по-русски.

– Где письма?

– Их везли вместе с вашим человеком. На сумке ваш герб, и ни один ярыга[24] не решился открыть ее.

– Промокли, поди, письма, пока по морю плыл?

– Не знаю, – пожал плечами Петерсен, – сумка кожаная и крепко зашита. Я сделал все что мог.

– Ты сделал гораздо больше, чем в человеческих силах, мой друг, – сочувственно произнес я. – Ну-ка пойдем к думским, а то спят, поди, на службе, идолы бородатые!

Когда мы вошли в думную палату, настороженно переглядывавшиеся бояре дружно бухнулись в ноги. Разрешив подняться и занять места на лавках, я заговорил, показывая присутствующим на Яна:

– Сей человек есть мой вернейший слуга по имени Ян Петерсен! За многие службы, ведомые моему царскому величеству, я жалую его кафтаном со своего плеча и шапкой!

Сказав это, я принялся расстегивать свою одежду и через минуту накинул ее на растерянного шкипера под охи и ахи собравшихся. Оставшись в одной рубашке, вновь обернулся к думцам и продолжил:

– Кроме того, жалую его деньгами и дарю дом в Кукуе!

Бояре дружно кивают, тряся бородами, но Немецкая слобода – она вроде как и не Россия, а потому ни малейшего недовольства или зависти вызвать не может. В отличие от кафтана и шапки, награждение которыми – очень большая честь.

– Боярин Лобанов-Ростовский – обращаюсь я к первому судье Земского приказа, – тебе уже донесли о самоуправстве полковника фон Гершова?

– Нет, царь-батюшка, – изумляется Афанасий Васильевич, – а что приключилось-то?

– Эх, работнички! – вздыхаю в ответ. – Так вот: что бы ни приключилось, помни, что сделано сие по моему царскому повелению и с моего же ведома!

– Как скажешь, государь!

– Ну и славно!

Уже прощаясь с Яном, спрашиваю:

– Ты уверен, что это были датчане?

– Да, мой кайзер; флаг, конечно, можно нацепить любой, но вот моряки точно были датскими.

– А солдаты?

– Солдаты… – на секунду задумывается он, – пожалуй, среди них было несколько голштинцев. Но это все равно.

– Да, ты прав. Ступай.

– Худо с Климом получилось, – хмуро промолвил Вельяминов, провожая взглядом уходящих фон Гершова и Петерсена.

– Куда уж хуже, – соглашаюсь я, – но если он жив – мы его спасем! Зови дьяков Посольского приказа, будем письма писать.

– Сейчас кликну, государь; а кому писать-то будем?

– А черт его знает, дружище… если Густав Адольф начал тайные переговоры с поляками, а король Кристиан начал захватывать мои корабли, то дела наши совсем плохи.

Королевичу Владиславу было уже двадцать два года. Некогда угловатый и нескладный паренек, любящий эпатировать своими выходками приближенных отца, вытянулся и превратился в статного молодца, глядя на которого, потеряла сон уже не одна паненка. Поведение его тоже изменилось, хотя и давнишней дружбы с Адамом Казановским, про которую досужие сплетники болтали много глупого, не разрывал. Впрочем, вряд ли эти слухи имели под собой хоть какое-то основание, ибо все знали, что молодой принц без памяти влюблен в дочь бывшего дерптского воеводы прекрасную панну Агнешку. Их бурный роман весьма благотворно сказался на делах почтенного пана Карнковского, хотя и стоил репутации его дочери. Однако в последнее время королевич был занят подготовкой к походу на Москву, и на амуры у него оставалось не так много времени.

После того как герцог Мекленбургский сначала решительным штурмом отбил у поляков Смоленск, а затем изгоном взял Ригу и тут же уступил ее Швеции, дела «избранного московского царя», как именовал себя королевич, шли все хуже. Сейм был озабочен чем угодно, кроме «восстановления справедливости» и свержения «мекленбургского узурпатора». Так что королевичу приходилось удовольствоваться ношением московитской короны и громкого, но ничего не значащего титула. Впрочем, молодой человек был неглуп и умел ждать. Чтобы приобрести необходимый опыт командования войском, он выехал к армии, вот уже который год безуспешно осаждавшей Ригу, в которой постигал трудную науку полководца под присмотром гетмана Яна Кароля Ходкевича. Все шло своим чередом: польско-литовская конница громила мелкие отряды противника в Шведской Ливонии, а те брали реванш при попытке штурма крепостей. Королевич же делил время между войском, балами и прекрасной панной Агнешкой. Внезапно в начале 1617 года все изменилось. Ходкевичу надоели регулярные налеты московитских отрядов на Литву, и он послал с ответным визитом парнавского старосту Яна Кишку. Тому удалось, незаметно проскользнув между русскими заставами, совершить дерзкий рейд по вражеским тылам и, дойдя до Стародуба, взять его, уничтожив целиком весь гарнизон. Этот успех настолько воодушевил сейм, что радные паны вновь заговорили о московитской слабости и о том, что надо лишь хорошенько тряхнуть яблоню, чтобы плоды сами упали в польскую корзину. Затем удалось заключить мир с османами и направить высвободившиеся силы кварцяного войска в Литву. Кроме того, совсем уж неожиданно, пришла помощь из империи. Будущий император, герцог Штирийский и король Богемии Фердинанд внезапно проникся острой неприязнью к схизматикам и решил оказать финансовую помощь для окончательного решения восточного вопроса. На полученные деньги можно было нанять целую армию, и Владислав собирался сделать это немедленно. Правда, получение денег оговаривалось целым рядом условий, но это ведь будет потом! А когда в дополнение ко всему вышеперечисленному удалось заключить перемирие со шведами, королевич совершенно удостоверился, что дела его пошли на лад и совсем скоро он станет московским царем не только по титулу. И с этих пор Владислав, подобно другим коронованным особам, стал говорить о себе: «Мы!»

– Мы не желаем вести переговоры с герцогом Мекленбургским, узурпировавшим принадлежащий нам по праву престол! – заявил он послам, присланным из Москвы. – Томящихся в плену благородных шляхтичей мы намерены освободить силой нашего победоносного оружия, а что касается русских бояр и патриарха Филарета, то они не пленники, а наши подданные, находящиеся в гостях у своего сюзерена! Так что его королевскому высочеству герцогу Иоганну Альбрехту нет нужды беспокоиться об их судьбе. Как только мы вступим в Москву и я коронуюсь, эти знатные господа смогут вернуться.

Старший из послов, думный дьяк Родион Ртищев, внимательно выслушал перевод речи королевича и вздохнул: дескать, на нет и суда нет! Поклонившись, он собрался было уходить, но Владислав еще не закончил:

– Кроме того, мы весьма огорчены лживым обычаем оного герцога распространять всякого рода небылицы.

– Это про какие же небылицы толкует королевич? – насторожившись, спросил дьяк у толмача, который немедленно перевел вопрос.

– Мы говорим о лживых публикациях, распространяемых герцогом в Европе! – пояснил Владислав, и по его знаку слуги принесли большой лист бумаги и расстелили его на столе.

Повинуясь жесту, Ртищев подошел и внимательно посмотрел на него. Половину листа занимала красочная картинка, изображавшая хмельную компанию, состоящую из шляхтича, ксендза и чёрта, дружно выпивающих. На заднем плане горела церковь, а вокруг лежали трупы женщин и детей. Ниже шел текст, но и без него было ясно, что происходит.

– Чего там написано под лубком? – спросил дьяк, опасливо покосившись на королевича.

– Что ляхи чёрту душу продали, – отвечал ему толмач, – по-немецки, латыни да еще, кажись, по-аглицки.

Толмачом у Ртищева служил Алексей Лопатин, происходивший из тульских боярских детей. Лет пятнадцать назад он попал в плен к татарам и был продан ими в Турцию. Поговаривали, что в неволе он принял мусульманство и через то вошел в доверие к купившему его аге. Затем его хозяин получил должность в Белградском вилайете и отправился к новому месту службы, прихватив с собой своего русского раба. Война в тех краях никогда не прекращалась, и в одной из стычек боярский сын оглушил османа и перебежал к австрийцам, прихватив его с собой. Затем он какое-то время служил наемником, воевал то в Хорватии, то в Венгрии, и после нескольких кампаний его отряд в полном составе оказался в Польше, а затем и в раздираемой смутой России. Тут Лопатин снова поменял сторону и примкнул к ополчению. В столкновении с казаками Заруцкого он потерял руку, долго болел и, разумеется, не мог более служить в поместной коннице. Однако, научившись за время скитаний вполне сносно говорить на турецком, немецком и польском языках, нашел себе дело в Посольском приказе.

– Ну-ка спроси его, с чего королевич решил, что это наших рук дело? – велел Ртищев.

Вообще-то думный дьяк, как и многие во время Смуты, немного научился польской речи и мог бы обойтись без переводчика. Но одному, без товарища, в таком деле, как посольство, трудно, а с боярским сыном можно было хотя бы посоветоваться в затруднительной ситуации.

– Ясновельможный пан посол, – велеречиво начал перетолмачивать Лопатин, – выражает свое несказанное уважение к вашему королевскому высочеству, а только никак не может уразуметь, в чем причина вашей немилости, ибо картинки сии видит впервые и не знает даже, что на них написано.

– Врет, каналья!.. – прошептал Владиславу на ухо стоящий подле Казановский.

– Более того, – продолжал толмач, вероятно смекнувший, что говорит фаворит королевича, – в Москве мало кто знает этот язык, а потому вряд ли могли написать на нем что-либо.

– Зато ваш герцог прекрасно на нем изъясняется, – саркастически воскликнул пан Адам.

– Чего он там лопочет?.. – тихонько спросил дьяк.

– Говорит-де, что государь наш мог это написать.

– Тьфу ты, басурманин, – чуть не сплюнул на глазах королевича Ртищев. – Ивану Федоровичу что, делать больше нечего, как всякую неподобь малевать?

– Ясновельможный пан посол, – снова начал Лопатин, – говорит, что наш государь превзошел многие науки и всяким языкам разумен, однако в таком неподобном деле, как малевание бесовских картинок, николи замечен не был!

– Ну, это еще ничего не значит, – вкрадчиво промурлыкал на ухо королевичу пан Адам, – у этого герцога столько разных талантов, что обо всех вряд ли знает даже его родная мать!

– Чего он там шипит-то? – тихонько переспросил не расслышавший его дьяк, – вот же язык у людей – шипят, будто, прости господи, полозы!

– Да хвалит царя нашего, – пояснил толмач, – сказывает, разумен больно.

– Что есть – то есть, – довольно закивал Ртищев, – ты скажи ему, что он еще и миролюбив и хочет решить все полюбовно. Дескать, мы вас не знаем и вы нас не видели. Вот вам бог, а вот и порог! Пусть только пленных вернут.

– Ясновельможный пан посол… – начал было Лопатин, но Казановский перебил его:

– Послушай, как там тебя – ваша псячая мова не так уж сильно отличается от нашего христианского языка, чтобы вы не могли нас понимать! И если вы с этим напыщенным болваном думаете, что можете безнаказанно морочить нам голову, то сильно заблуждаетесь! Не будет вам ни мира, ни пощады, пока не покоритесь нашему всемилостивейшему господину королевичу Владиславу!

– Чего он там толкует?

– Ругается, – невозмутимо пожал плечами толмач, – сдавайтесь, говорит, либо живота лишитесь!

– Как обычно, значит, – вздохнул дьяк, – ну и ладно, пора и честь знать! Так ему и скажи.

– Государь, – обратился тем временем к Владиславу Казановский, – московитов нельзя выпускать! Они наверняка разнюхали все о наших приготовлениях и непременно донесут герцогу о них.

– Но это же послы! – возмутился было королевич, но пан Адам поспешил его успокоить.

– Нет, это ваши подданные, – возразил ему шляхтич, – они почти наверняка присягали вашему величеству вместе со всеми, а потом изменили. К тому же нет никакой нужды заковывать их в кандалы. Достаточно приставить к ним охрану и взять с собой, а перед стенами Москвы отпустим! Пусть сообщат наш ответ узурпатору.

– А ты, оказывается, можешь быть коварным, мой друг, – улыбнулся Владислав.

– Для вашего величества я могу быть кем угодно! – поклонился фаворит.

– Скажи королевичу, что неладно делает! – воскликнул посол.

– Я же говорил, что ты все понимаешь! – с гаденькой улыбкой отвечал ему Казановский.

Через несколько минут после того как послов увели, в покои вошел гетман. Владислав сам даровал ему право входить без доклада, но на этот раз немного поморщился от бесцеремонности старого солдата.

– Я слышал, что ваше высочество приказали арестовать посла и его людей? – без предисловий начал Ходкевич.

– Мы полагаем, что они шпионы… – начал было Казановский, но гетман прервал его:

– Молодой человек, я разговариваю с королевичем!

– Я совершенно согласен с паном Адамом, – поспешил заступиться тот за своего любимца, – кроме того, они не арестованы. Им всего лишь временно отказано в возможности вернуться.

– А какая разница?

– Как только мы окажемся у стен Москвы, я отпущу Ртищева и его людей.

– Если бы речь шла только о московитах, я бы согласился с этой мерой, – задумчиво сказал Ходкевич, – однако герцог Иоганн Альбрехт – имперский князь и рыцарь! Такое обхождение с послами может его оскорбить.

– А разве он не убил Чаплинского, посланного к нему королем Сигизмундом?

– Наглая ложь! – отрезал гетман. – Чаплинский погиб во время честного поединка, через полгода после его посольства. К тому же он был дурак и имел неосторожность оскорбить герцога. Поэтому я в очередной раз вынужден предостеречь ваше высочество от столь опрометчивого шага.

– Меня тоже оскорбляют подобные пасквили! – поджал губы Владислав и кивнул на продолжавшую лежать на столе прокламацию.

Ходкевич машинально глянул на листок и отметил про себя, что самые скабрезные картинки королевичу не показывают.

– Ваше королевское высочество, – начал он, – когда-то великий предшественник вашего отца, король Стефан Баторий, возил за собой целую типографию, и всякий раз одолев войска царя Ивана, а иной раз и потерпев поражение, тут же приказывал отпечатать листок, в котором превозносил свою победу и обличал коварство и трусость московитов. Иоганн Альбрехт хотя и не возит за собой типографию, делает то же самое. Заняв Ригу, он тут же отправил во все европейские страны бюллетени о том, что взял Белую крепость, Смоленск, Ригу и разбил войска вашего отца. Но все, что в них было написано, – чистая правда! Включая то, что Рига сдалась без боя, а командовавший гарнизоном Белой крепости Чаплинский был пьян. Не говоря уж о том, что в них не было ни одного оскорбления в адрес святой католической церкви или вас с отцом. Что касается этих пасквилей, то нет никаких оснований связывать их с именем герцога! По моему приказу проводили расследование, и теперь я могу с уверенностью утверждать, что послания герцога и эти картинки – напечатаны на разной бумаге и разным шрифтом, не говоря уж о совсем примитивных лубках, подписанных от руки. Так что пока у нас нет ни малейшего повода связывать их появление с именем Иоганна Альбрехта. Если наш поход закончится удачей и вам удастся захватить его, то мы, возможно, сможем пролить свет на обстоятельства появления этой мерзости, но пока же заклинаю вас не упоминать о них ни словом, ни делом!

– Ясновельможный пан гетман, – сухо отвечал ему Владислав, покорно выслушав нотацию, – мой отец поставил вашу милость во главе войска, и я не вмешиваюсь в вашу компетенцию! Однако посольство – это политика, и позвольте мне заниматься ею самому. Dixi![25]

Когда Ходкевич ушел, Казановский сочувственно посмотрел на покрасневшего от злости друга. Гетман напрасно думал, что королевичу не показывают самые скабрезные картинки. Не далее как вчера какой-то негодяй повесил одну такую прямо на дверях его покоев. На ней были грубо изображены два содомита, один из которых был в короне. А чтобы ни у кого не возникло сомнений по поводу персонажей, над ними были надписи: «Владислав» и «пан Адам». Увидев эту мерзость, королевич пришел в ярость и был готов на любое безумие, так что успокоить его стоило немалых сил.

Самое интересное заключалось в том, что в далекой Москве тоже очень удивились бы подобной картинке. Поставленное на поток производство лубков вызвало цепную реакцию. Все бросились делать цветные картинки, расходящиеся как горячие пироги в базарный день и потому приносящие немалую прибыль. Лубки же, обличавшие жадность магнатов и неправедность ксендзов, пользовались в Литве особенным спросом, так что сначала их стали копировать, а затем творчески переосмысливать. Иногда слишком «творчески». Жанр политической карикатуры родился далеко не вчера, и сами поляки не раз использовали его против своих врагов. Теперь же он обернулся против них самих. Правда, пройдет совсем немного времени, и появятся лубочные карикатуры и на русского царя, но пока что он выигрывал. Гравюры с текстами, повествующими о зверствах католиков на русских землях, разошлись по всей Северной Европе и вызвали немалое сочувствие к их противнику, не говоря уж о том, что вывели из равновесия королевича Владислава. Все переживали за новое царство смелого мекленбургского герцога и порицали жестоких и жадных поляков.

По Вильно, превратившемуся в переполненный войсками военный лагерь, уже который день ходил весьма приметный монах-василианин[26] с густой бородой и внимательными глазами. Быть униатом в Речи Посполитой совсем не просто: католики их презирают, православные ненавидят, а протестанты и вовсе не замечают. Мало кто кидал в кружку монаха подаяние, гораздо чаще беднягу прогоняли, а иной раз пытались даже бить. Впрочем, униат был весьма крепок и не всякому давал себя в обиду, отчего скоро сделался довольно популярен. Наемники вообще склонны уважать силу и готовность ее применить и потому нередко выражали ему респект, особенно после того, как он здорово отделал задиристых слуг шляхтича Соколинского.

К тому же у святого отца нередко находилась мелкая монетка на пару добрых кружек пива или куфель водки и немудреную закуску. Жадным монах не был, а потому его частенько видели выпивающим в солдатских компаниях, причем самых разных. Сегодня он угощает немецких пехотинцев, завтра его видят в компании драгун, а в другой раз – с пушкарями-французами. Поэтому никто не удивлялся, если встречал василианина в самых неожиданных местах. Когда стража выводила из замка арестованных русских послов, он тоже оказался рядом и кинулся со своей кружкой им наперерез. Ртищев сначала было взялся за кошель, но, увидев, кто перед ним, только плюнул и выругался. Лопатин же лишь равнодушно скользнул по униату взглядом и отвернулся. Нимало не смутившись нелюбезным приемом, василианин развернулся и пошел в облюбованный им загородный шинок, где до ночи выпивал в компании недавно прибывших из империи черных рейтар. Поговаривали, что они сопровождали представителя богемского короля, привезшего деньги для похода на Москву. Высокие и плечистые швабы усердно дули пиво и посмеивались над своим новым знакомым.

– Эй, монах, – пьяно кричал униату капрал Курт, – бросай свою кружку и вступай в наш эскадрон! Сразу видно, что ты крепкий парень и видал всякие виды. Не годится такому молодцу прозябать, собирая милостыню для своего аббатства.

– Мне нельзя, – добродушно усмехался на это василианин.

– Вздор! Отчего это тебе нельзя?

– Вы католики, а я униат.

– И что с того? Да, я католик, но вон Франц – он совершенно точно реформат! А что касается Михеля, то я совсем не удивлюсь, если узнаю, что он молится дьяволу!

Сказав это, капрал залпом осушил свой кубок и пьяно захохотал. В общий зал тем временем заглянул рейтарский офицер и, неодобрительно посмотрев на капрала, сухо заметил:

– Какого черта ты так набираешься, Курт? Завтра твоя очередь в караул!

– Так точно, мой лейтенант! – выпучив глаза, гаркнул тот в ответ. – Вы всегда можете положиться на старину Курта. Завтра утром я буду трезв, как монашка перед торжественной мессой, тем более что выпил – всего ничего!

Офицер ничего не ответил на браваду своего подчиненного и, окинув его мрачным взглядом, вышел.

– Кто это? – спросил монах капрала, кивнув в сторону ушедшего.

– Да так, – неопределенно тряхнул тот головой, – наш лейтенант, та еще свинья!

– Почему же свинья, он что, много пьет?

– Совсем не пьет, потому и свинья! – снова захохотал довольный своей шуткой наемник. – Мало того что сам не пьет, так еще и другим не дает. А что будет такому бравому военному, как я, с одной маленькой кружечки доброго пива? Да я могу пить всю ночь напролет, а утром ни одна скотина не посмеет назвать меня пьяным, кроме лейтенанта фон Гершова, конечно!

– Фон Гершова? – переспросил монах.

– Да, так зовут этого чертова померанца!

– Фон Гершов из Померании… – задумчиво повторил его собеседник. – А знаешь, я думаю, что ты врешь!

– Я вру?.. – изумился Курт. – А в чем именно?

– В том, что можешь пить всю ночь!

– Ах ты, мерзавец!

– Поспорим?

– А кто заплатит за выпивку?

– Тот, кто проиграет.

– Годится, – обрадовался капрал, – эй, шинкарь, или как там тебя, тащи выпивку, его преподобие меня угощает!

Примерно через час монах с легким недоумением посмотрел на заснувших вокруг него рейтар и покачал головой. Затем он поднял своего собутыльника и, перекинув его руку себе через плечо, потащил прочь из кабака. Шинкарь вздумал было преградить ему дорогу, но сверкнувшая при тусклом освещении монета мгновенно переменила его планы. Несмотря на то, что пьяный капрал был довольно тяжел, василианин закинул его на плечо как куль и нес без малейшего напряжения. Миновав без приключений патрули, он дошел со своим грузом до рощи, где скинул поклажу на землю. Оглянувшись вокруг, он досадливо нахмурился и, сунув пальцы в рот, собрался свистнуть, но появившийся из темноты человек, одетый как средней руки шляхтич, остановил его:

– Не стоит поднимать шум, отец Мелентий.

– Давно бы показался, так и шуметь бы не пришлось, – огрызнулся иеромонах.

– Какие новости?

– Войско королевича готово к походу и скоро выступит.

– И какие же силы удалось собрать Владиславу?

– Много! Одних конных почти восемнадцать тысяч, да еще шесть тысяч венгерской и немецкой пехоты.

– Ого! А много ли гусар?

– Двенадцать хоругвей да еще рейтары.

– Недурно!

– А сверх того гайдуки, да обозные, да слуги и всяко разные…

– То есть не менее двадцати пяти тысяч бойцов, – задумчиво сказал Михальский, – а этого вы зачем притащили?

– Это капрал черных рейтар. Они только что прибыли из империи.

– Хорошо, отойдем подальше в лес и там без помех допросим.

– Нам нужно как можно скорее возвращаться в Москву.

– Вам нужно! Я дам вам несколько человек в сопровождение. Они помогут добраться до места и сообщить государю обо всем, что вы узнали.

– А ты?

– А у меня тут еще дела.

– Но…

– Не беспокойтесь, когда я и мои люди понадобимся, мы будем рядом. А пока военные действия для королевича Владислава начнутся немного раньше, чем он думает. Благословите меня.

Сказав это, Корнилий опустился на колено, и царский духовник осенил его крестным знамением и протянул крест для поцелуя. Михальский истово приложился и, поднявшись, постоял какое-то время рядом. Затем мужчины обнялись и по-православному трижды расцеловались.

– Что вы пили, отче? – немного удивленно спросил Михальский, почувствовав ядреный запах.

– Зачем тебе это знать, сын мой? – добродушно усмехнулся иеромонах. – Еще решишь попробовать, да не справишься. Нет уж, эту тяжесть я один понесу.

– Я счастлив приветствовать ваше царское величество от имени моего государя, всемилостивейшего короля свевов, готов и вендов Густава II Адольфа… – рассыпался в учтивостях только что прибывший посланник шведского короля.

Обычно, узнав о приближении посольства, ему навстречу высылают приставов, с тем чтобы встретить их с необходимой помпой и заодно уберечь от возможных неприятностей. Затем дипломатические работники какое-то время отдыхают, а дьяки и подьячие Посольского приказа готовят все к торжественной аудиенции и церемонии вручения верительных грамот. Однако я в последнее время нахожусь в несколько взвинченном состоянии и, узнав об их прибытии, велел тащить в кремль немедленно, что и было тут же исполнено. После этого мне в очередной раз пришлось убедиться, что служащие мне стольники и стряпчие понимают все буквально.

– Здравствуйте, Георг, – немного хмуро поприветствовал я в ответ господина Брюно.

– Прошу простить меня, но известия о приеме были так внезапны, что я совершенно не успел подготовиться к нему должным образом, – продолжал посланник, косясь на хмурых бояр, сидящих на лавках. – В частности, остались нераспакованными дары нашего христианнейшего короля…

– Оставьте эти безделушки до следующего раза, господин посланник. Я так рад видеть доверенного человека моего брата короля Густава Адольфа, что их отсутствие никак не может омрачить мой бурный восторг.

Даже если бы Брюно был менее опытным дипломатом, то и в этом случае он сообразил, что дело нечисто, настолько явно прозвучало мое неудовольствие. Тем не менее бессменный представитель шведского короля в России сделал вид, что никогда не слышал ничего более приятного, и расплылся в улыбке:

– Его королевское величество также весьма ценит дружбу вашего царского величества и желает вам и вашим владениям всяческого процветания.

– Это очень любезно с его стороны, – буркнул я, – и очевидно, что перемирие, заключенное им с королем Сигизмундом, это и есть высшее проявление его дружбы.

– Война потребовала так много сил и средств от нашего бедного королевства, – извиняющимся тоном заявил посланник, – что неожиданное предложение мира не могло не найти отклика в милосердном сердце короля.

– А известить нас об сих обстоятельствах у него просто не было времени! – немного саркастически воскликнул я.

– Совершенно верно, ваше величество, – с жаром принялся уверять меня Брюно, – к тому же условия перемирия были более чем заманчивыми и…

– И король совершенно забыл о такой малости, как союз со мной?

– О, как вы несправедливы! – оскорбился посланник. – Разумеется, его христианнейшее величество, заключая это перемирие, помнил обо всех своих обязательствах и предпринял все усилия, чтобы соблюсти интересы своего союзника.

– И каким же это образом, позвольте спросить?

– Ну… – Брюно явно мучился, пытаясь подобрать слова, – его величество отклонил все документы, где титул вашего величества указан ненадлежащим образом…

– Иными словами, в тексте заключенного им перемирия мое имя не упоминается вовсе?

– Э-э…

Похоже, что посланник явно не ожидал, что я буду осведомлен о деталях заключенного между поляками и шведами договора, и потому оказался в сложной ситуации. Впрочем, мне от его затруднений было не легче. Если бы документы, привезенные Петерсеном, попали ко мне раньше, все можно было хотя бы попытаться исправить. Увы, датчане или кто-то еще, ловко под них маскирующиеся, помешали мне получить информацию вовремя. Верный Клим каким-то невероятным образом разнюхал о тайных переговорах поляков и Оксеншерны и хотел меня предупредить, но не успел. Не знаю, причастен ли к этой поганой истории сам старина Аксель, но если да, то моя месть будет ужасной!

Оснований подозревать канцлера было хоть отбавляй. Я никогда ему особенно не нравился, и он был против нашего с Катариной брака. А то, что я уселся на московский трон, совершенно не добавило симпатий с его стороны. Так что если бы я свернул себе шею где-нибудь в русских снегах, граф Оксеншерна совершенно не расстроился бы по этому поводу. А если учесть, что мой маленький сын остался бы единственным наследником Мекленбурга – пожалуй, и обрадовался.

Еще одним документом в сумке Петерсена было письмо от герцогини Вольфенбюттельской. Матушка тоже подозревала шведов в нечистой игре, правда, по другому поводу, и постаралась меня предупредить.

«Мой дорогой Иоганн Альбрехт, – писала она, – я знаю, что вы, став русским царем, сменили имя, однако позвольте вашей старой матери именовать вас по-прежнему, тем более что срок, отпущенный мне Создателем, подходит к концу. Увы, я с каждым днем чувствую себя все хуже, и возможно, что, когда вы получите это письмо, меня уже не будет в живых. Однако, пока мои силы не иссякли, а разум ясен, я хотела бы сообщить о некоторых обстоятельствах, имеющих касательство к вашему царскому величеству. Несмотря на то что вы давно не появлялись в вашем княжестве, а возможно, как раз поэтому, оно процветает. Ваша супруга, принцесса Катарина Шведская, ведет дела твердо и с разумной рачительностью, и с этой стороны ее совершенно не в чем упрекнуть. Тем не менее ваша затянувшаяся разлука вселяет в мое сердце определенное беспокойство. Но когда я поделилась этим беспокойством с ней, она открыла мне весьма странные обстоятельства, каковыми я спешу с вами поделиться.

Дело в том, что король Густав Адольф изъявил непременное желание жениться на известной вам графине Браге. Разумеется, его мать, королева Кристина, и риксдаг совершенно не поддерживают его величество в этом безумии и твердо дали понять, что подобный мезальянс может пагубно отразиться на правах на престол для потомства от этого брака, подобно тому, как это случилось с наследниками короля Эрика[27]. Однако король Густав Адольф не внял этим предупреждениям и заявил, что в таком случае объявит своим наследником вашего сына, для каковой цели даровал ему титул герцога Вестгётландского.

Похоже, что этот прожект произвел на вашу супругу весьма сильное впечатление. И ее нежелание переезжать в Москву связано не столько с питаемыми ею религиозными чувствами, а с надеждой видеть вашего сына наследником шведской короны, а впоследствии и королем. Я, как могла, пыталась указать принцессе на шаткость подобных надежд и возможные печальные перспективы потери уже имеющейся короны, но она оказалась глуха к моим словам. Зная ее как в высшей степени благоразумную даму, я была весьма удивлена подобной недальновидностью, столь несвойственной ей ранее, и склонна приписывать это воздействию небезызвестного вам епископа Глюка. Да простит меня Всеблагой Господь, на суд которого я скоро отправлюсь, но этот священнослужитель оказывает на принцессу Катарину и маленького Карла Густава влияние, которое не будет слишком большим преувеличением назвать дурным.

Впрочем, не могу не отметить, что ваш сын, к счастью, всячески сторонится этого человека и окружающих его шарлатанов, именующих себя предсказателями. Однако ситуация может измениться в худшую сторону, и я настаиваю, чтобы вы приняли по этому поводу самые серьезные меры. Скажу более, я весьма удивлена, чтобы не сказать разочарована, что вы не приняли их ранее. Пять лет – слишком большой срок, чтобы оставлять без последствий столь нетерпимую ситуацию. И если надежды распутать связавшийся узел нет, то вы должны решить вопрос кардинально.

Засим остаюсь вашей любящей матерью,

герцогиня Вольфенбюттельская Клара Мария.

Post Scriptum. Вдова вашего бедного дяди Георга скоро выйдет замуж. Ее избранником стал другой ваш дядя, нынешний епископ Каминский Ульрих Померанский. Мой брат – человек в высшей степени порядочный и благовоспитанный, и я надеюсь, что он будет хорошим отцом вашему юному кузену Иоганну Альбрехту Дарловскому. Герцоги Франц и Богуслав горячо одобрили этот брак и надеются, что он принесет свои плоды. Но в любом случае Иоганн Альбрехт Посмертный – старший и пока единственный в своем колене представитель дома Грифичей. Надо сказать, что его рождение оказалось крайне неприятным сюрпризом для Бранденбургского дома, но пока они ничего не предпринимают.

Post Post Scriptum. Все эти годы я, как могла, заботилась об одной известной вам особе и ее ребенке. Не могу сказать, что они были для меня обузой, ибо любовь, которой они одарили меня в ответ на заботу, сторицей возместила все мои усилия. Однако отпущенное мне время подходит к концу, и я настаиваю, чтобы вы вспомнили о своем долге по отношению к ним. Они, разумеется, не останутся без гроша после моей смерти, однако только вы можете дать им положение».

Я несколько раз перечитал это письмо, пока не заучил его наизусть. Не знаю, какая сила смогла вынудить герцогиню Клару Марию расстаться с маленьким сыном, ибо у этой женщины поистине железная хватка. Однако если она и задолжала когда-то мекленбургскому принцу, то сейчас расплатилась с лихвой. Емко и точно моя матушка расставила все точки над «и́», определила опасности и подсказала пути решения проблем. И не ее вина, что это послание немного запоздало. Впрочем, запоздало ли? Мой добрый друг Густав Адольф уже не тот мальчик, с которым мы подружились на палубе «Благочестивой Марты» восемь лет назад, восторженно паля из пушек по торчащим из Балтийского моря скалам. Теперь он вырос и совершенно спокойно предал меня ради того, что полагал для себя важным. Разумеется, я ни на секунду не поверил в эту комбинацию с объявлением наследником моего сына. Вдовствующая королева Кристина, конечно, хорошо относится к своей падчерице, но не настолько, чтобы любить ее детей больше, чем своих внуков.

Сейчас Густав женится на малышке Эббе, потом она нарожает ему кучу детишек, его власть тем временем окрепнет, и он, как и собирается, покроет себя воинской славой. Кто тогда вспомнит о завещании в пользу племянника? Скорее, оно просто перейдет из разряда тайных в несуществующие. И ведь он, подлец, не только меня предал, но еще и свою сестру! Все точно рассчитал: и ее добропорядочность, и то, что она слишком шведка, и ее приверженность лютеранской вере… и разлюбезная моя Катарина Карловна, не поморщившись, заглотила наживку. Полагаю, что и Глюк не так просто угодил в ее ближайшее окружение. Этот святоша хоть и выглядит иногда дурак дураком, но вовсе не так прост, как старается казаться…

А теперь еще и это перемирие… Густав Адольф не может не понимать, что как только польская армия, занятая осадой Риги, освободится, она попрет на меня. Но, не моргнув глазом, пошел на это. Почему? А ведь он все точно рассчитал! В сложившихся условиях Владиславу не победить. Ну, возьмет он в осаду Смоленск. Ну, простоит под ним год или два. Я соберусь с силами и разобью его… или он меня. Но все равно, в случае победы, больше чем пару-тройку городов он не захватит, и Москвы ему не видать как своих ушей. Поляки этого не смогли даже в той истории, где царем стал Миша Романов, а уж сейчас и подавно! И как бы ни закончилась эта война, моему закадычному дружку всё в кассу, потому как и мы и поляки от нее ослабнем. Ай да Густав, ай да сукин сын! Н-да, хороший из тебя король получился: друг хреновый, а король хоть куда!

– Простите, что вы сказали?

Елки! Я что, последнюю фразу вслух произнес?

– Господин Брюно, – начал я, пристально глядя в глаза посланнику, – у нас есть к вам поручение. Вы должны немедля известить нашего брата короля свевов, готов и вендов Густава II Адольфа, что мы желаем развестись с его сестрой принцессой Катариной Шведской, по причине невыполнения ею супружеских обязанностей, а также крайнего, я бы даже сказал, лютого, несходства характерами!

– Что?! – На выпученные глаза изумленного дипломата было больно смотреть, но я еще не закончил.

– Кроме того, я прошу содействия нашего брата в немедленной отправке ко мне нашего сына принца Карла Густава и дочери принцессы Евгении. Как известно, дети суть плоть и кровь отцовы и должны находиться при нем. А то, что принцесса Катарина удерживает их вдали от нашего величества, прямо и недвусмысленно противоречит нашей воле. Dixi!

Фух! Похоже, впервые за время ношения короны я, как и подобает монарху, столько времени говорил о себе во множественном лице. Посланник выглядит так, как будто его мешком огрели. Бояре по-немецки не больно-то понимают, но, кажется, прониклись интонацией и тоже настороженно помалкивают. Вельяминов, скорее всего, понял, но молчит – и правильно делает. Не до него сейчас.

Скажу сразу, я вовсе не собираюсь всерьез разводиться с Катариной. Нет, она мне нужна больше, чем когда-либо. Я хочу всерьез изменить быт своего царства, и без царицы, принадлежащей к царствующему дому, тут не обойтись. От королевской дочери не так просто требовать соблюдения домостроя. Так что сначала изменения коснутся моей семьи, потом ближних бояр, затем дворянства, а там, глядишь, и до остального народа дойдет. Можно, конечно, и как Петр I в моей истории – насильно резать бороды и полы кафтанов, но я хочу эволюции. Плавной и по возможности мирной. Только надо, чтобы женушка приехала и перестала ерундой маяться. И чтобы братец ее немного в себя пришел, а то вообразил невесть что. Интриган хренов!

Георг Брюно, все еще ошарашенно поглядывая на меня, кланяется и уходит. Бояре вполголоса обсуждают увиденное, видимо пытаясь понять, что же все-таки случилось. Тут со скамьи поднялся боярин князь Сицкий и, вопросительно глядя, попытался привлечь мое внимание.

– Сказать чего хочешь, Андрей Юрьевич?

– Так это, государь… ты что же, с царицей Катериной развестись желаешь?

Так, не понял… ты что же это – немецкий знаешь или еще как догадался? Князь говорит с неподдельным интересом и так наивно лупает при этом глазами, что невольно хочется улыбнуться. Интерес его, кстати, понятен – у боярина почти взрослая дочь, в которой он, по слухам, души не чает. А почему бы и не подразнить его?

– Не отпускает король свою сестру, – отвечаю ему со скорбным видом. – А я еще молод, мне без жены скучно.

– И то верно, – с готовностью подхватывает Сицкий, – не годится одному жить. Грех это! Надо тебе, государь, новую жену подыскать.

– Да где же ее сыщешь?

– Как где? Да мало ли девиц на Руси красивых да благонравных и хорошего притом рода! Взять хоть мою Аграфену…

– Погоди, Андрей Юрьевич, – перебивает шустрого боярина Долгоруков, – на твоей Аграфене свет клином не сошелся! Есть девицы и повыше родом!

– Это что ты такое говоришь, князь Владимир, – изумляется боярин, – какие такие девицы повыше Сицких родом? Уж не про свою ли ты Марью разговор завел?..

– Верно толкует Долгоруков, – кричит кто-то из задних рядов вскочивших разом думцев, – мало ли девок красных по всей Руси! Вот пусть государь смотр невест объявит да на нем будущую царицу и выберет!

Выкрик поддерживается одобрительным гулом присутствующих, но тут его перекрывает стук посоха по выложенному каменными плитами полу.

– Цыть вы, – трубно восклицает митрополит Исидор, – разгалделись, точно сороки!

Шум понемногу стихает, и владыко выходит вперед, обжигая повскакивавших бояр и окольничих пронзительным взглядом. Те невольно склоняются перед местоблюстителем патриаршего престола, и настает тишина.

– Государь, – кланяется мне церковный иерарх, – правильно ли мы тебя поняли, что ты желаешь развестись со своей венчаной женой царицей Катериной Свейской?

– Владыко, – отвечаю я ему, стараясь как можно осторожнее подбирать слова, чтобы не сболтнуть лишнего, – все, что я хочу, это чтобы в моей душе, моей семье и моей стране воцарился мир! И пока моя жена и мои дети находятся вдали от меня, нет мне покоя.

Богом клянусь, что если моя супруга, не прекословя мне более, приедет в Москву и примет святое крещение, не стану и помышлять о другой жене!

– И крест в том поцелуешь? – подозрительно глядя на меня, вопрошает митрополит.

Делать нечего: быстрым шагом подхожу к Исидору и, опустившись на колено, прикладываюсь к большому наперсному кресту. Тот в ответ осеняет меня крестным знамением и, наклонившись, тихонько спрашивает:

– И в Кукуй на блуд ездить перестанешь?

Едва не поперхнувшись, поднимаюсь на ноги и задумчиво смотрю на него, размышляя, как лучше ответить.

– Поверь, владыко, – так же тихо отвечаю я ему, – если Катерина Карловна приедет, то мне точно не до блуда станет.

По одухотворенному лицу митрополита точно видно, что он не слишком-то мне верит. Однако возражать он не стал и снова громко провозгласил:

– Быть по сему, а мы будем смиренно молить Господа, чтобы он вразумил царицу Катерину и она поскорее приехала!

Церковь, в его лице, ясно и недвусмысленно высказала свою точку зрения, но, похоже, у некоторых думцев на этот счет появились свои мысли. Князь Сицкий, очевидно, уже представил себя моим тестем и немного ошалел от открывающихся перспектив.

– Мы все государевы холопы, и что бы он ни повелел, его царскую волю выполним! Однако чего ты, владыко, Катерину Свейскую царицей именуешь? Ты ее не крестил, государя с ней не венчал – какая же она царица!

– Тихо, князь Андрей Юрьевич, – останавливаю я его пыл, – как владыко сказал, так и будет. Такова моя воля!

Только что снова начавшие галдеть бояре стихают и дружно кланяются, а я разворачиваюсь и ухожу, дав понять, что прения окончены. Но думцы, проводив меня и рынд взглядами, остаются при своем мнении. Князь Владимир Тимофеевич Долгоруков, хитро прищурившись, первым выражает его:

– Сколь годов не ехала, а теперь приедет?

Выйдя из палаты, я оборачиваюсь на идущего следом Никиту и с удивлением отмечаю его мрачный вид.

– Ты чего?

– Да так… – неопределенно отвечает он, – нежданно как-то!

– Это верно, – хмыкаю я, – вон глянь хоть на Сицкого с Долгоруковым: сам говорил, что они заодно с Лыковым воду мутят. А теперь, смотри-ка, едва не подрались, кто свою дочь мне отдаст.

– Так ты не всерьез?.. – изумленно смотрит на меня Вельяминов.

– Нет, конечно.

– Тьфу ты, а я уж думал… погоди, а зачем?

– Да чтобы Густава и сестрицу его немного в чувство привести, а то взяли моду умничать!

– А коли обидятся?

– А коли я обижусь?

Мой верный друг некоторое время озадаченно молчит, а затем довольно хмыкает:

– Вот ты боярам нашим задачку подкинул – будут теперь думать да шушукаться между собой!

– Это да… а ты как пошлешь людей фон Гершова кликнуть, так не сочти за труд, подойди к Романову да скажи Ивану Никитичу, чтобы верных людей послал посмотреть, кто куда поедет и кого в гости позовет… Он, конечно, и сам должен догадаться, а все же…

– Ага, – кивает окольничий, – а только чего за Каролем посылать, когда он рядом. Сегодня от его полка караулы.

Через несколько минут Лелик уже стоял передо мной, сверкая парадными доспехами, надетыми по случаю караула в кремле.

– Чем я могу быть вам полезен, мой кайзер? – спросил он, прижимая к груди шлем с пышным плюмажем.

– У меня есть для тебя дело, дружище.

– Счастлив служить вам, ваше величество!

– Слушай, хорош хвостом вилять, дело серьезное!

– Приказывайте, мой кайзер! – подобрался полковник.

– Ты едешь в Мекленбург!

– Слушаюсь, а когда?

– Вчера!.. Возьмешь с собой самых верных людей, оденетесь в простые камзолы, чтобы при взгляде на вас никому и в голову не пришло, что вы служите мне.

– Что-то случилось?

– Да, и очень давно. Я весьма крепко сел в лужу лет пять тому назад и понял это только теперь.

– Я вас не понимаю!

– Да что тут непонятного, – горько усмехнулся я, – я был уверен, что самый умный, а оказалось, что и вовсе дурак. Сначала беспокоился, как там в Мекленбурге дела без хозяйского пригляда, потом решил, что сначала тут жизнь налажу, а уж после семью перевезу… ладно, чего уж теперь!

– Вы много трудились… – попытался возразить фон Гершов, но я его перебил:

– К черту мои труды! Слушай и по возможности не перебивай. Ты поедешь в Мекленбург как мой законный представитель. Официальная версия – вербовать наемников, ну и поглядеть как дела. Я снабжу тебя письмами к герцогине Софии, обер-камергеру фон Радлову, бургомистру Ростока – кто бы им сейчас ни был – и прочим влиятельным людям, а также доверенностью на получение всех причитающихся мне доходов за последнее время. Именно на эти средства ты и будешь нанимать солдат. Разумеется, будет и письмо к принцессе Катарине, в котором я, помимо всего прочего, снова попрошу ее приехать, а формируемое тобой войско гарантирует безопасность этого путешествия.

– А если она не согласится? – деловито спросил Кароль.

Вопрос был резонный. Я на секунду задумался, а затем продолжил:

– На этот случай у тебя будет еще одно письмо. В нем я напишу, что либо она немедленно приедет вместе с детьми в Москву, либо я с ней разведусь.

– Что?!

– Слушай дальше. Это письмо ты отдашь не раньше, чем закончишь формирование отряда.

– Вы опасаетесь противодействия?

– Скажем так: я допускаю такую возможность. Да, чуть не забыл: если встретишь при дворе епископа Глюка – гони этого сукина сына в три шеи, а не уйдет – можешь даже повесить! У тебя будет соответствующий указ от моего имени. Другим указом я назначаю тебя воспитателем своего сына, принца Карла Густава. Это понятно?

– Вполне, мой кайзер, но все же он епископ…

– Если Глюку не суждено быть повешенным, то я ничего не имею против, чтобы он утонул, свалившись пьяным в канаву, или сдох от обжорства или еще чего. В конце концов, пусть просто уедет и не попадается мне на глаза.

– А если… – Померанец явно мучился, подбирая нужное слово.

– Что «если»?

– Если ее королевское высочество и в этом случает откажется ехать?

– Тогда пусть ее королевское высочество идет ко всем чертям!.. – хрипло выкрикнул я, едва не задохнувшись от дикого приступа гнева. Затем, немного успокоившись, я взял себя в руки и почти спокойно продолжил: – Впрочем, не думаю, что это возможно, друг мой: Катарина – разумная женщина и не сделает подобной глупости.

– Что же, будем надеяться, что ничего подобного не случится.

– Ты прав, я очень надеюсь на тебя, Лелик!

– Давно меня так никто не называл, – улыбнулся померанец, – да и раньше я слышал это только от матушки, вас и…

– И твоего брата? – понял я его заминку.

– Да, ваше величество.

– Знаешь, если ненароком встретишь Болеслава… скажи, что я простил его.

– Вы добрый человек и справедливый государь, мой кайзер, – покачал головой фон Гершов, – однако лучше нам не встречаться, ибо я его не простил.

– Как знаешь, – вздохнул я, потом помолчал немного и, повинуясь какому-то наитию, продолжил: – Послушай, если вдруг обстоятельства сложатся таким образом, что ты не сможешь сразу привезти их…

– Что тогда?

– Ты должен будешь остаться с моим сыном. Ты научишь его всему, что должен знать молодой человек его возраста и положения. Владению оружием, верховой езде и всему прочему. Что касается образования, то в Ростокском университете есть русские студенты. Выберешь среди них лучшего. Я настаиваю, чтобы он знал русский язык, обычаи и все, что может пригодиться царевичу.

– Наверное, я не смогу взять с собой Регину Аделаиду…

– Решай сам, дружище: если это не задержит тебя, можешь взять ее с собой. Можешь оставить здесь или отправить к родне в Лифляндию. Ты хочешь что-то спросить?

– Прошу прощения, но, как я слышал, принц Владислав идет на вас войной. Могу ли я оставить вас в такой ситуации?

– Пустое, об этом не стоит беспокоиться.

– Вы так думаете?..

– Ну посуди сам: сейм вряд ли выделил много денег на эту войну, и большинство жолнежей и шляхтичей осаждавших Ригу, отправится по домам. Хорошо если пять тысяч из них присоединится к его войску. Король Сигизмунд даст сыну тысячи четыре кварцяного войска, не более. Ну и тысяч пять он наберет в Литве… А у нас только в Смоленске восемь тысяч хорошего войска. Пусть осаждает.

– Ходкевич – опытный военачальник, – покачал головой фон Гершов, – разбить его будет трудно. У вас не так много сил в Москве, чтобы быстро выступить ему навстречу.

– Давай посчитаем, – согласился я. – Что мы имеем?

– Если позволите, я начну со своего полка. Восемьсот хорошо обученных драгун, это неплохо. Есть еще русский полк, которым командует Федор Панин. Но они обучены гораздо хуже, там много новобранцев, и у них просто не было времени. Но полторы тысячи драгун у вас есть. Кстати, а почему Панин до сих пор поручик?

– Недолго осталось, – усмехнулся я, – вот устроим смотр, и награжу Федьку за верную службу. – Считай дальше.

– Следующим я назвал бы полк Вельяминова. Почти две тысячи рейтар, это большая сила, хотя они не слишком хорошо обучены.

– Но-но, – добродушно заворчал стоявший до сих пор тихо Никита, – дойдет до дела – мы еще посмотрим, кто лучше обучен!

– Прости, Никита Иванович, но это правда. Большинство из них как было поместной конницей, так и осталось. Они недурно вооружены, безусловно храбры и имеют некоторое понятие о дисциплине, но до настоящих рейтар им далеко, кроме, может быть, двух-трех эскадронов. С кирасирами та же проблема, мекленбуржцы неплохи, но ваши рынды…. Но, как бы то ни было, две с половиной тысячи тяжелой кавалерии у вас есть. Лучшие из них не слишком уступят королевским гусарам, а остальные, при удаче, смогут поддержать их атаку…

– Продолжай, я слушаю.

– Теперь о пехоте. Первыми я назову полк Гротте. Они опытны и хорошо вооружены. Большинство из них нанято вами еще на родине, остальные присоединились здесь. Полторы тысячи обученных солдат – это, конечно, немного, но лучше чем ничего. Дальше идут стрельцы. Те, которыми командует Анисим, весьма недурны. Я бы даже сказал, что они не уступают вашим мекленбуржцам. Остальные хуже их, хотя и лучше польских гайдуков. Как бы то ни было, у вас восемь тысяч недурной пехоты.

– Ну что же, почти двенадцать тысяч хорошего войска… – согласился я, – продолжай.

– Если армия вашего величества и превосходит в чем-то противника, то это, несомненно, артиллерия. Вы всегда придавали ей большое значение, и это принесло свои плоды. Несмотря на то что значительную часть имевшихся пушек пришлось отправить для укрепления Смоленска, оставшихся с лихвой хватило для стен кремля, Белого и Земляного городов. А ваша полевая артиллерия просто выше всяких похвал. Я иногда просто теряюсь, зачем столько легких орудий? Если не ошибаюсь, их уже больше четырех десятков.

– Ошибаешься, – спокойно возразил я, – почти шестьдесят.

– Вот-вот, – согласился Кароль, – и к ним почти две тысячи пушкарей, которые все это время усердно тренировались и исправно получали жалованье. Это чертовски дорого!

– И чертовски действенно!

– Что же, если вы не ошиблись с оценкой польских сил, то беспокоиться и вправду не о чем. Кому мне сдать полк?

– Пожалуй, фон Визену – он из Мекленбурга, и солдаты его знают.

Каждый раз, возвращаясь домой, Никита Вельяминов испытывал нешуточное беспокойство. После памятного происшествия он усилил охрану, поменял сторожей и посулил холопам, что спустит с них три шкуры, если они станут покрывать своевольство Алены. Похоже, принятые меры принесли свои плоды, и все же окольничий серьезно беспокоился. Впрочем, сестра в последнее время вела себя вполне благонравно, не давая поводов для претензий. Спешившись, окольничий придирчиво осмотрел двор. Все было чисто, караульные ели его глазами, и, так и не найдя к чему придраться, он вошел в дом. Алена встретила его поклоном и тут же поднесла ковш с квасом. Брат с удовольствием выпил и, решив, что все в порядке, улыбнулся сестре.

– Все ли ладно? – примирительно спросил он.

– Слава богу, – отвечала она, также улыбнувшись.

– Вот и хорошо, – почти успокоился Никита, – чем занималась?

– Приданое шила, – почти проворковала Алена, мгновенно насторожив брата.

– Али надумала?.. – удивленно спросил он, припомнив о сватовстве Буйносова.

– А чего тут думать… смотр-то скоро будет?

– Какой еще смотр?

– А то ты не ведаешь!

– Да откуда же ты все знаешь? – изумился окольничий. – Ведь я не велел никого пускать…

– Слухами земля полнится, – загадочно отвечала сестра.

– Вздорные то слухи!

– Так чего ты тогда взъярился?

– Ничего! Только попомни, даже если смотр и случится, тебе на нем не бывать!

– Посмотрим.

– Да что же это такое! Слышишь меня – в своем дому я хозяин!

– Слышу, братец, а только против судьбы не пойдешь.

– Господи, да что же вы, Евины дочери, такие вздорные! Ежели что втемяшится, так никаким колом не выбьешь…

– То ли еще будет, братец… вот сам когда женишься, тогда и хлебнешь с шила патоки.

– Спасибо, успокоила, – засмеялся Никита, потом, оборвав смех, серьезно спросил: – Сестрица моя милая, а с чего ты взяла, что он тебя выберет? Ведь если смотр случится, со всей Руси девиц привезут, молодых да пригожих, в шелках да бархате и узорочье богатом…

– А я – самая красивая.

– Эва как! И других красавиц, значит, нет?

– Отчего же не быть – есть, а только выберет он меня!

– Да почему ты так решила?

– Это не я решила, а он. Только еще не знает об этом.

– Тьфу!..

Перед тем как выступить в поход на Смоленск, королевич Владислав решил дать пышный бал и пригласил на него всю здешнюю шляхту. Это вызвало немалое воодушевление среди местного панства, и приглашенные рекой потекли в столицу. Всякому ведь лестно оказаться на таком празднике, хотя не каждый мог это себе позволить. Те кто побогаче, надевали роскошные кунтуши и садились на великолепных лошадей, а приехав, сорили деньгами, стараясь пустить собравшимся пыль в глаза. У других и одежда и кони были попроще, но гонору они имели ничуть не меньше. Третьи и вовсе шли пешком, надеясь хоть издали посмотреть на чужое великолепие.

Отдельную категорию составляли шляхтичи, имевшие дочерей. Тут уж никому не интересно, приносят ли пенензы твои маетки, или ты от нищеты уже заложил жидам дедовскую саблю. Уж если Господь наградил тебя дочкой, так будь любезен, одень ее как королевну да найди возок, чтобы с удобством довез ее до замка, и пусть все видят, какая красавица у тебя выросла. Может, приглянется какому знатному да богатому пану, да и выскочит за него замуж, освободив небогатых родителей от обузы. Правда, надо смотреть в оба, ибо вместо достойного жениха может оказаться какой-нибудь голодранец с пустыми карманами, да и еще, чего доброго, вскружит юной паненке голову. Тут уж точно греха не оберешься, когда твоя кровиночка окажется с большим животом, а жениха уж и след простыл. Поэтому родители на балах ноздрями мух не ловят, а бдительно следят за своими дочерями. Да и как тут не следить, когда перед глазами постоянно мелькают совсем потерявшие стыд Карнковские…

Хотя нельзя не признать, что красавица панна Агнешка если и потеряла свою репутацию, то не без прибыли для своего престарелого отца. Теодор Даждбог Карнковский, благодаря протекции королевича, получил немалое староство и сумел поправить свои дела. Так что отцы семейств хоть и воротили от него нос, но иной раз задумывались – а может, дело того стоило?.. Что же касается самой Агнешки, то ослепленная любовью панна не обращала на пересуды никакого внимания и просто блистала, затмевая своей красотой и нарядами самых знатных и богатых девиц в Литве. Вот и сегодня, пока они танцевали с Владиславом, за ними следило множество глаз, и если бы не устроенный затем перерыв, недоброжелатели своими взглядами непременно прожгли бы в панне Карнковской дыру. Как это часто бывало в промежутке между танцами, вокруг королевича тут же собрались его приближенные и принялись вышучивать собравшихся, не переходя, впрочем, известной черты.

– Обратите внимание на эту парочку, мой принц, – шепнул на ухо Владиславу Казановский.

– Вы говорите об этом скромно одетом шляхтиче с весьма красивой пани? – переспросил королевич и тут же вскрикнул, удостоившись щипка от своей возлюбленной. – О боже, неужели ты ревнуешь, Агнешка?

– Вот еще, – сверкнула глазами фаворитка, – у вашего высочества совсем плохо со зрением, ибо эта «красавица» по крайней мере вдвое старше меня!

– Ну уж не настолько, – осклабился пан Адам, – пани Марыся, конечно, чуть старше вас, но никак не вдвое.

– Ты ее знаешь?

– А как же, и ее и мужа – пана Якуба Храповицкого.

– Подожди, так это тот самый…

– Да-да, это тот самый Храповицкий, которого «мекленбургский дьявол» отпустил из плена без всякого выкупа.

– И отчего же такое благоволение?

– Вот уж не знаю.

– Перестань, Адам, ни за что не поверю, что ты ничего не знаешь!

– Ну, есть один слушок… – помялся, набивая себе цену, Казановский.

– Не томи, негодник, что за слушок?

– Говорят, что герцог с давних пор влюблен в его жену и потому был снисходителен. Но умоляю вас, не вздумайте даже обмолвиться об этом. Двум шляхтичам эта история уже стоила жизни, ибо пан Якуб весьма искусен в сабельном бое.

– Ты думаешь, в этой истории есть хоть капля правды?

– Не знаю, но когда Радзивилы захотели выкупить бедолагу Кшиштофа, у них ничего не вышло, а ведь у этой семейки водятся денежки.

– Да уж; ты не представишь их?

– Да ведь вы знакомы с Храповицким – он был со своей хоругвью в Смоленске, когда ваш отец готовил прошлый поход на Москву. Помните, тогда еще порох взорвался и унес с собой этого чертова фон Кирхера…

– Да, помню, – помрачнел Владислав, которому было неприятно это воспоминание, – но все же пригласи их.

Казановский, не чинясь, тут же поднялся и уже через минуту подвел чету Храповицких к королевичу, после чего те обменялись приветствиями в самых изысканных выражениях.

– Внимание вашего королевского высочества весьма лестно для нас, – поклонился пан Якуб.

– А мне весьма лестно, что столь известный своим воинским искусством шляхтич присоединится к моей армии, – любезно отозвался тот.

– Увы, я лишен такой завидной возможности, – отозвался Храповицкий.

– Отчего же?

– Как вам, вероятно, известно, я был в плену у русского царя. Условия, на которых он отпустил меня, совершенно исключают возможность присоединиться к походу.

– Он взял с вас клятву не воевать против него?

– Вовсе нет, он попросил меня не участвовать в походах против него, – с грустной улыбкой отвечал пан Якуб, сделав ударение на слове «попросил». – Если же его войска пересекут границы Речи Посполитой, я в своем праве.

– Никогда не слышал о подобных условиях освобождения, – нахмурился королевич.

Храповицкий собрался было что-то ответить ему, но пани Марыся мягко остановила супруга и обратилась к Владиславу сама:

– Нынешний русский царь – человек весьма необычный, и не все его действия бывают понятны окружающим, однако он человек чести и никогда бы не потребовал от моего мужа чего-то недостойного.

– Вас послушать, так он просто цвет рыцарства! – громко воскликнула Агнешка, которую весь этот разговор с самого начала раздражал.

– Я знал много достойных рыцарей, – отвечал пан Якуб, не глядя на фаворитку королевича, – но ни одного, кто бы мог с ним сравниться!

– А почему вы называете герцога Иоганна Альбрехта русским царем, – спохватился Владислав, – ведь единственный законный царь Московии – это я?

В голосе королевича зазвенел металл, и взгляд сделался острым, как будто он целился из пистолета, однако Храповицкий не успел ему ответить, потому что к королевичу подошел личный посланник богемского короля граф Хотек в сопровождении двух офицеров.

– Какой превосходный бал, ваше королевское высочество, – учтиво произнес он, сопроводив свои слова изящным поклоном.

– Благодарю вас, граф.

– Но он, разумеется, не сможет задержать начало кампании? У нас не так уж много времени.

– Никоим образом, все уже подготовлено, и мы выступаем через три дня, – отвечал ему королевич, чувствуя себя школьником, попавшимся на том, что не выучил урок. В какой-то мере так оно и было, ведь именно посланник привез ему деньги для ведения войны и бдительно следил, чтобы они расходовались по назначению.

– О, это весьма приятные известия!

– Что я слышу: вы так скоро покинете нас? – не смогла удержаться от восклицания панна Карнковская и вышла вперед.

Взволнованные слова девушки привлекли к ней внимание присутствующих, и все дружно уставились на нее. Но та, не обращая на окружающих ни малейшего внимания, продолжала едва ли не со слезами на глазах.

– Не могу поверить, что вы можете быть столь жестоки, ваше высочество, – лепетала она, и неподдельное горе могло бы растопить, наверное, даже каменное сердце. – Неужели вы не могли предупредить…

На лице Владислава появилось нечто вроде раскаяния, а его приятель Адам пожал плечами, дескать, женщина, что с нее взять! Взгляды посланника и его офицеров и вовсе не выражали ничего, кроме презрения пополам с равнодушием. Хотя нет, один из них, довольно изящный молодой человек в черном камзоле, сильно побледнел и, не отрываясь, смотрел на остававшуюся прекрасной даже в своем отчаянии девушку.

– С вашего позволения, мы оставим вас, – еще раз поклонился граф и собрался было уходить, как вдруг взгляд панны Агнешки остановился на его спутнике, и девушка невольно вскрикнула:

– Вы?!

– Вы знакомы? – удивленно спросил посланник.

– Не припоминаю, – пожал плечами молодой человек.

– Не припоминаете? – почти взвизгнула она. – Зато я вас хорошо помню! Вы офицер этого ужасного герцога Мекленбургского! Вы были с ним, когда он захватил наш бедный Дерпт… это шпион!

– Что? – насторожился королевич.

На поднятый шум стали оглядываться окружающие. Многие шляхтичи подходили ближе, внимательно прислушиваясь к происходящему. Наконец к королевичу и его спутникам подбежал отец панны Агнешки.

– Что случилось, дорогая?

– Ваша дочь утверждает, что этот человек был среди людей герцога Мекленбургского, когда он захватывал Дерпт, – любезно пояснил ему Казановский, настороженно поглядывая на офицера.

Пан Теодор Даждбог внимательно присмотрелся и уверенно заявил:

– Да, я узнаю его, это пан Болеслав фон Гершов, и он действительно служил этому дьяволу!

– Что вы на это скажете, лейтенант?

– Ничего.

– Ничего? – с возмущением воскликнул бывший воевода Дерпта. – Да ведь вы, разбойники, дочиста ограбили меня…

– Я наемник, герр Карнковски, – пожал плечами офицер, – в ту пору я служил герцогу Мекленбурга, как сейчас – королю Богемии.

– Вы раньше этого не говорили, фон Гершов, – заметил посланник.

– Вы раньше этого не спрашивали, – безучастно откликнулся лейтенант.

– С вашего позволения, господин граф… – вмешался в разговор второй офицер.

– Говорите, капитан.

– Лейтенант служит со мной уже четыре года, и за это время мы где только не побывали. Я, конечно, знал, что он прежде служил в войсках герцога Иоганна Альбрехта, и не в обиду будь сказано, среди нас, рейтар, это лучшая рекомендация. Так я вот что скажу вам, господин граф: нет ни малейшей вероятности, что он шпион московитов.

– В самом деле, – согласился Хотек, – если война длится сколько-нибудь долго, то люди этой профессии успевают побывать на всех сторонах.

– Совершенно верно, господин граф, – поклонился капитан.

– Что же, полагаю, инцидент исчерпан, ваше королевское высочество, продолжайте развлекаться! – попрощался посланник.

Через некоторое время оба офицера оказались в шинке и, заказав по доброй кварте пива, стукнули кружками.

– Что, Болеслав, испугался? – спросил капитан, ополовинив свою.

– Вот еще, – усмехнулся фон Гершов, последовав его примеру.

– Испугался, – удовлетворенно заявил ему собеседник, – иначе ты не стал бы пить.

– Иди к черту!

Довольный капитан засмеялся, и они снова приложились к пиву, а выпив, потребовали еще.

– Так-таки и не помнишь этой расфуфыренной девчонки? – снова заговорил он, когда им принесли требуемое.

– Я что, должен всех продажных девок помнить на своем пути?

– Ты думаешь, она продажная девка?

– Знаю! Вопрос лишь в цене.

– Похоже, она крепко ранила тебя в сердце, дружище.

– Она мне жизнь сломала.

– Ха-ха, какие слова! – засмеялся было капитан, но затем резко оборвал смех: – Ты знаешь, что мы скоро возвращаемся?

– Откуда? Я думал, что мы пойдем в Московию вместе с этим напыщенным принцем.

– Нет, у нас много дел в Богемии.

– Мне все равно!

– Вот и правильно. Только граф велел мне подыскать человека, которого можно отправить с письмом в Померанию. Очень важным письмом.

– А я тут при чем?

– Ну, ты ведь померанец…

– И что, ты хочешь отправить офицера как простого гонца?

– Не простого, Болеслав. Дело весьма важное. К тому же граф не забудет этого происшествия, и когда мы вернемся, у него и отцов иезуитов к тебе могут возникнуть вопросы. Ей-богу, тебе лучше держаться пока подальше от Богемии. Потом вернешься, все позабудется или вовсе будет не до того.

– А у тебя не будет неприятностей?

– С чего бы? К тому же я думаю на время оставить службу. Ты ведь знаешь, что я нашел одну богатую вдовушку, а это такой товар, что долго не залежится…

– Спасибо тебе, капитан Вааль, я твой должник.

– Я же просил – не называй меня так! Я женюсь, разбогатею и буду зваться как благородный господин, к примеру – фон Вальденштейн! А должок… кто знает – может, и вернешь.

Ранним утром, не успела еще просохнуть от росы трава, на Поганое поле вышли царские полки. Всюду раздавались мерный топот ног, сухой треск барабанов и гортанные команды офицеров. Первыми прошли немцы из Мекленбургского полка и, на ходу перестроившись из колонны в две батальные линии, заняли левый фланг. Следом несколько менее стройно, все-таки довольно ловко вышли стрельцы в красных кафтанах и заняли центр. Следующими старательно маршировали на правый фланг солдаты из недавно сверстанного полка нового строя, для большинства которых этот смотр был первым. Хотя опытных солдат среди них немного, маневр был проделан быстро и четко. Так что даже обычно скупой на похвалу полковник Гротте одобрительно кивнул головой и буркнул в усы: «Гут!»

Затем раздался стук копыт, и на поле появились пушкари из царского артиллерийского полка. На каждое орудие приходилась шестерка крепких ногайских лошадок, уверенно тащивших свой груз. Следом за ними четвериком везли телегу с зельем[28] и прочим припасом, а прислуга, за исключением нескольких начальных людей, гарцевавших верхами, бежала рядом. Достигнув назначенных им мест, пушкари споро отстегивали упряжки и, передав их коноводам, выкатывали орудия в первую линию пехоты. Каждый из них настолько хорошо знал свое дело, что казалось, будто пушки двигаются и заряжаются сами собой, и мало кто подозревал, скольких трудов стоила подобная слаженность.

Тем временем с другой стороны поля строились кавалеристы: рейтары, кирасиры и драгуны. Едва ратники достигли готовности, командовавший конницей Никита Вельяминов махнул воеводским шестопером, и рейтарский полк пришел в движение. Сначала шагом, потом все убыстряя аллюр, московские дворяне двинулись на пехотную линию. Казалось, что тяжелая кавалерия непременно стопчет осмелившихся стать на ее пути пехотинцев, однако у тех было свое мнение. Первыми в дело вступили пушкари, вжавшие фитили в затравки своих пушек и давшие дружный залп по атакующим конникам. Будь их орудия заряжены ядрами, а не соломенными пыжами, рейтары наверняка недосчитались бы многих своих товарищей. Позиции обороняющихся затянул дым, под прикрытием которого из строя выбежали саперы, таща на ремнях рогатки, и быстро установили их на пути конной лавы.

Рейтары, впрочем, тоже были не лыком шиты и, доскакав до преграды, развернулись и принялись караколировать. В ответ по ним дали несколько залпов из мушкетов, пищалей и пушек, все-таки заставив отступить. Тогда окольничий ввел в дело драгун. Те быстро пересекли поле и дали залп по пехоте, под прикрытием которого их спешившиеся товарищи ринулись к рогаткам и принялись их убирать. Стоящие за заграждением пикинеры не ожидали подобной подлости, но, не растерявшись, бросились вперед, пытаясь достать противника своим оружием. Слава богу, что в чаянии маневров у пик не было наконечников, иначе это бы стоило многим драгунам жизни.

Впрочем, копейщики и тут не сплоховали и принялись лупить своих противников плашмя как оглоблями. Те пробовали отвечать, однако у защищенных панцирями и шлемами пехотинцев было преимущество. Тем не менее осатаневшие от такого противодействия драгуны все-таки растащили заграждения и кинулись драться. Конечно, их ружья были короче пик, но многие пикинеры, на свою беду, успели их поломать и не смогли отбиться от ловко махающих прикладами противников. Пока они так «развлекались», Вельяминов подтянул к образовавшимся проходам кирасир и был готов атаковать, но тут я велел трубить отбой. Кавалеристы, услышав сигнал, организованно отошли, кроме тех, кто продолжал ожесточенно драться с пехотой. Расходившихся вояк впору было разливать водой, но, слава богу, вскоре и их утихомирили.

– А все-таки, Хайнц, мы твои заграждения развалили и, не останови нас государь, порубили бы в песи! – горделиво заявил Вельяминов командиру оборонявшихся.

– Прости, Никита Иванович, – не согласился с ним Гротте, – но будь наши ружья заряжены свинцом, а не паклей, вы бы до рогаток даже не дошли.

– Чего бы это? – нахмурился окольничий.

– Ладно-ладно, – прервал я спорщиков, – вы еще подеритесь, горячие финские парни!

– Зачем драться, мой кайзер, – флегматично отозвался немец, – все и так ясно.

– Что тебе ясно? – окрысился Вельяминов.

– А ты что скажешь, Анисим? – спросил я у стрелецкого полуголовы, не обращая внимания на спорщиков.

– Ежели ляхи попрут на нас так же, как Никита Иванович давеча, – спокойно отвечал умевший зрить в корень Пушкарев, – побьем супостата!

– Клюге?

Командовавший новоприборным полком наемник лишь развел руками:

– Ваши солдаты еще неопытны, но уже знают свое дело, ваше величество; а в обороне, под прикрытием артиллерии, они будут непобедимы.

– Понятно, а что по действиям конницы скажете, господа стратеги?

– Рейтары действовали неплохо, – отвечал, поразмыслив, Гротте, – на рогатки не налетели, караколировали весьма изрядно. Будь на нашем месте гайдуки или казаки, наши бы их смяли.

– Федькины драгуны умно подошли, – поддакнул Анисим, – не на нас, а на новобранцев. Ну и рогатки разобрали. Молодцы, чего там!

– А почему это на вас – не умно? – удивился Клюге. – Пикинеры лучше стрельцов!

– Это смотря когда, – охотно пояснил стрелец, – ваши-то с жердями стояли без наконечников, а мои с бердышами. Начнись драка – куда больше побитых было бы!

– Кстати, жертв много? – встрепенулся я.

– У других не знаю, а у меня нет! – заявил Пушкарев. – Пара стрельцов порохом морды опалили, оттого что на полку сыпали без ума, а так ничего – бог миловал.

– Покалеченных нет, – отрапортовал Клюге, – два десятка пикинеров помяты в драке с драгунами, но доспехи защитили!

– У тебя как? – обернулся я к Вельяминову.

– Слава богу, благополучно, – отмахнулся тот, – несколько лошадей охромело, да когда с пушек палить начали, кое-кто наземь сверзился.

– Хоть не сильно зашиблись-то?

– Да не знаю, а только если в седлах не держатся, так и не жалко! Чай, не гультяи поверстаны, как у Федьки.

– А у него как?

– Так вот он, пусть сам и доложит.

Услышав, что разговор про него, Панин вышел вперед и, сняв шапку, поклонился.

– Два десятка побитых, государь. У кого ребра сломаны, у кого руки-ноги, а иным по голове пришлось. Однако до смерти никого не убили.

По лицу поручика было видно, что переживает за потери, но глаза не прятал и смотрел не мигая.

– Не журись, ротмистр, тяжело в учении, легко в бою!

– Поручик я, – вздохнул Федор.

– Я сказал – ротмистр, значит, ротмистр! Ишь чего удумал, с царем спорить!

– Что?.. Я… государь…

– Ладно-ладно, до Москвы доберемся, получишь указ на руки. Ты – ротмистр, прочих начальных людей – в поручики, а нынче… держи вот.

Повинуясь моему знаку, один из свитских вытащил загодя подготовленную шпагу с богато украшенным эфесом и с поклоном передал ее мне. Я принял оружие и тут же протянул его новоиспеченному ротмистру. Панин осторожно, как святыню, принял награду и, вынув ее из ножен, истово приложился губами к клинку.

– Ну что же, – продолжал я, – драгуны с солдатами экзамен выдержали, что про пушкарей скажете, господа большие начальники?

– Пушкари работали хорошо, – важно заметил Гротте, – я побывал во многих сражениях, но никогда не видел ничего подобного. Могу, не кривя душой, сказать вам, ваше величество, что ваша артиллерия – лучшая в Европе!

– Так уж и лучшая? – усмехнулся я в ответ. – А кто говорил, что короткие шестифунтовые пушки никуда не годятся?

– И сейчас скажу, – пожал плечами полковник, – в любой другой армии они были бы почти бесполезны. Дело не в пушках, мой кайзер, дело в том, как вы их применяете. Пущенное в упор ядро сделает просеку во вражеском строю, а картечь и вовсе будет смертельна. А учитывая, с какой скорострельностью они могут давать залпы, – ваша армия непобедима!

– А пороху пожгли… – вздохнул долго молчавший Вельяминов, – на немалый поход хватило бы. В думе коли узнают – с ума сойдут.

– А вот для того ты у меня в Пушкарском приказе судьей сидишь, – улыбнулся я, – чтобы те, кого это не касается, ничего не знали.

– Оно так, – тоскливо отозвался Никита, – в пушках я не больно-то разумею.

– А тебе зачем? Твоя забота – споры разбирать, а дело дьяки да мастера знают. Ну и я немножко!

К слову сказать, мой окольничий совершенно напрасно прибеднялся. Разумеется, в некоторых тонкостях он не разбирался, но учиться зазорным не считал, а потому не стеснялся спрашивать у более знающих людей. Что же касается управления людьми, тут он был на своем месте. Мастера пушечных дворов были сыты, одеты, исправно получали жалованье и потому место свое ценили. Из волостей и сел, приписанных к приказу, жалоб на него тоже не поступало, что по нынешним временам редкость. Иной раз мы с ним до хрипоты спорили, причем главным образом по поводу этого самого артиллерийского полка.

Во-первых, Никита не желал понимать, зачем в нем так много людей. Все-таки их содержание стоило денег. Каждый раз, когда из пушечного двора поступала новая партия пушек и к ним уже был готов расчет, он вздыхал, делал вид, что соглашался с тем, что обученный резерв необходим, но стоило пройти времени – и бодяга начиналась по новой. Во-вторых, к необходимому типу пушек мы пришли далеко не сразу. Эксперименты шли довольно долго, меняли все: калибр и длину ствола, форму каморы, с лафетом намучились так, что страшно вспомнить. В конце концов получилось довольно короткое орудие, стрелявшее шестифунтовым кованым ядром или каменной картечью. Из-за короткого ствола дальность была невелика, однако пушка получилась относительно легкой и могла действовать в пехотных рядах, к тому же ее можно было заряжать быстрее.

Правда, ядра, саржевые[29] картузы и порох обходились в немалые деньги, но дело того стоило. Если Ван Дейку удастся наладить литье чугуна, ситуация с ядрами должна улучшиться. К тому же я собирался перейти на чугунную картечь и даже приказал закупить в Швеции жести для поддонов. Никита пока не знал, для чего она нужна, и, наверное, поэтому молчал. Что он скажет, когда узнает об истинном назначении этого довольно дорогого материала, я не хочу даже думать. Впрочем, полагаю, как всегда: сначала постонет, а потом, увидев результаты испытаний, скрепя сердце согласится.

Тем временем раздача слонов продолжалась. Иоахим Клюге, бессменный заместитель Хайнца Гротте стал наконец полковником. Подготовленный им полк нового строя был недурно обучен, так что заслужил. Началось все с того, что после потерь в полк Гротте стали брать русских рекрутов. Командиров они понимали плохо, но потихоньку научились. Потом, когда прибыло пополнение из Мекленбурга, русских солдат свели в отдельную роту, позже их стало две, затем батальон, и, наконец, развернули в полк. Начальные люди от командира роты и выше были пока из немцев, а младше них – дослужившиеся из нижних чинов. Впрочем, это временно, вон у драгун прежде тоже все начальство было немецкое, а теперь целый русский полк под началом Панина. Почему он только ротмистр? Ну, пусть послужит еще, глядишь, и в полковники выбьется. К тому же ротмистру меньшее жалованье полагается. Такая вот арифметика. Вельяминов и так «целый окольничий», придет время – станет боярином, но не сейчас.

– Анисим? – окликаю потихоньку Пушкарева. – А ты в полковники не желаешь? Или как там у вас… полковые головы?

– Господь с тобой, кормилец, – смеется стрелец, – на что мне такая напасть? Стрелецких голов у тебя немало, а многие ли из них, государь, тебя в своем дому принимали? На меня и так многие косоротятся, пошто собак дразнить? Вот сын мой вырастет, так его и пожалуешь.

– Быстрый какой… а будет ли из него толк?

– Отчего же не быть? Батюшка у него, я чаю, не за печкой уродился. Матушка тоже не совсем убогая. Да и сестры – разумницы, сам говорил!

– Говорил, – соглашаюсь я, – что же, подрастет твой парень да покажет себя – быть ему полковником! Кстати, а господа, новый чин получившие, проставляться-то думают или как?

Пока царские войска выполняли мудреные маневры, а вошедшие в раж ратники азартно лупили друг друга дрекольем, солнце успело проделать большую часть своего пути по небу и день стал клониться к вечеру. Служивые, ясное дело, проголодались и втихомолку матерились на свое начальство, заставившее заниматься невесть чем, не подумав при том о кормежке. Особенно громко судачат стрельцы, у которых дома своих дел невпроворот.

– Эхма… – мечтательно тянет один из них, чистя мушкет, – сейчас бы горячего похлебать!

– Ага, сейчас тебя попотчуют… – зло отозвался его чернобородый сосед в сбитом набекрень колпаке, – того и гляди, ноги протянем с такою службой!

– Ладно тебе, Семен, – миролюбиво отвечает стрелец, – мне Маланья пирогов завернула да луковицу, чай, не пропадем.

– Пирогов ему жена завернула… – продолжает бубнить чернобородый, – а я уж и забыл, каковы они на вкус бывают!

– Чего так? – простодушно удивился собеседник. – Корма́ только на той неделе получали. Нешто все съел?

– Дурак ты, Игнашка, – ить у меня дети! Это тебе четверть ржаной муки отсыпали, так ты и рад… а мне бы в мастерскую надо. Кой день то караулы, то учения, то еще какую бесовщину выдумают…

– Не гневи Бога, Семен, мы царскую службу справляем, а за то жалованье получаем: и хлебное, и денежное, и всякое прочее. А дети не только у тебя есть.

– То-то, что получаем… – махнул рукой тот и, обернувшись к собеседнику, спросил: – С чем пироги-то?

– Так с горохом и с требухой.

– С собачьей небось?

– Тьфу на тебя, – обиделся стрелец, – не хочешь – не ешь!

Внезапно переменился ветер, и до бивуака донесся дым костров и просто сводящий с ума запах жарящегося мяса. Все стрельцы дружно повернулись к источнику умопомрачительных ароматов и синхронно сглотнули слюну.

– До чего же вкусно пахнет… – не удержался Игнат.

– Должно, немцам готовят, нехристи! – злобно буркнул чернобородый.

– Может, и так, у них своих домов нет, готовить некому…

– Становись! – прервала их разговор команда, и стрельцы, оставив свои дела, бросились в строй.

Едва они успели построиться и выровнять ряды, как мимо них проскакала кавалькада из богато одетых всадников. Одни были в шитых золотом кафтанах, другие в блестящих доспехах и все на добрых аргамаках. Доскакав до середины строя, они осадили коней и развернулись к евшим их глазами служивым. Затем вперед выехал молодой человек, одетый проще других, но на таком великолепном жеребце, что и царю впору. Впрочем, его тут же узнали, ибо это и впрямь был государь.

– Здорово, стрельцы! – звонко крикнул он.

– Здравия желаем вашему царскому величеству! – проревела в ответ недавно заведенное в царских полках приветствие добрая тысяча глоток.

– Благодарю за службу!

– Ура! Ура! Ура!

Под крики стрельцов царь повернул коня и, помахав на прощанье рукой, поскакал дальше. Кавалькада двинулась за ним, и перед стрелецким строем остался только полуголова Пушкарев.

– Вот что, служивые, – объявил он, едва стихли крики, – за то, что потешили вы царя-батюшку учением военным, жалует он вас вином, хлебом и мясом. Хотя, верно, сами уж учуяли. Ну-ка, шагом марш к котлам! Да не толпитесь, оглоеды, всем хватит.

Стрельцы, повеселев, зашагали в сторону костров, где для них варилось и жарилось угощение. Как выяснилось, государь не поскупился. На каждый стрелецкий десяток пришлось по зажаренному целиком на вертеле барану да по полуведру хлебного вина, и это не считая вареной в котлах говядины, да еще по караваю хлеба каждому ратнику. Неподалеку от стрельцов расположились солдаты, а следом за ними драгуны и напротив – рейтары. Посреди лагеря были накрыты столы для царя и его ближних бояр и полкового начальства. Время от времени оттуда выкликали отличившихся на учении ратников и потчевали их с царского стола. Потом говорили, что некие вызванные вместе драгуны и солдаты едва снова не подрались, но государь не осерчал на них, а, напротив, смеялся и даже поднес каждому по чарке из своих рук, велев помириться. Таковой чести не всякий боярин удостаивался, так что польщенные царской милостью служивые тут же помирились и обнялись, не забыв при этом посулить на ухо противнику вдругорядь переломать кости.

Чернобородый Семен пил и ел в три горла, пока было куда, а затем, икнув, посетовал:

– Я слышал, что немцам по барану каждому дали и вина без меры наливали!

– Откуда слышал-то, – усмехнулся Игнат, – ты же не отходил никуда?

– Ты что, мне не веришь? – пьяно вскинулся стрелец и посмотрел на собеседника осоловелыми глазами.

– Да ну тебя!..

На другой день после учений в Москву пришли вести, что возвращается посольство из персидских земель. Привез их один из отправленных в составе посольства боярских детей по прозванию Михаил Давыдов. Узнав об этом, я велел без проволочек позвать его, и скоро гонец стоял передо мной и моими ближниками.

– Здрав буди, государь, – бухнулся он в ноги, едва поняв, кто перед ним.

– Встань, нечего полы протирать.

– Как прикажешь, царь-батюшка!

– Ну, рассказывай: как съездили, чего видали, чего слыхали?

– Так это… – немного растерялся Давыдов, – я письма от дьяка Иванова привез, там все описано…

– Успею я письма прочитать, ты мне своими словами расскажи, как вас приняли, да сделали ли дело, да что, может, видел в иных землях достойного, чтоб рассказать?

– Как повелишь, государь! Все расскажу как есть. Только начать-то с чего?

– Так с начала и начни, что за страна Персия?

– Богатая страна, государь. Обширная, и народу в ней много. Жарко только там и, бывает, лихоманка[30] свирепствует. Сначала мы по морю плыли, а потом, значит, дьяк наш купил верблюдов да лошадей и караванщика нанял, чтобы проводил, ну и двинулись мы дальше. Ах да, совсем забыл, шах как узнал, что мы приехали, послал нам навстречу кызылбашей[31] своих, чтобы проводили нас.

– Что, разбойники озоруют?

– Да как тебе сказать, государь, в тех краях что ни бек, то разбойник… купеческие караваны коли большие, от них откупаются, а малые могут и разграбить, а людей до смерти побить. Ищи-свищи потом ветра в поле. Да и кабы в поле – а то поначалу все больше горы. Но потом и поля пошли и леса даже. Ну и добрались мы до Исфахана. Шах Аббас принял нас с почетом. Подарки ему понравились, сетовал, правда, что девок ему не привезли для гарема. Он де наслышан, что девицы в наших землях красивые да ладные, и желал бы в своем гареме иметь таковых.

– Совсем осатанел, старый хрыч, – хмыкнул Вельяминов, – не хватало еще басурманам наших девиц дарить.

– Грузинские цари дарят, – пожал плечами боярский сын, – бывает, даже царских дочерей.

– Видать, тяжко им приходится, – задумчиво протянул Романов, – раз детьми откупаются…

– Что шах про торговлю сказал? – проигнорировал я проблемы Багратионов.

– Да шах не против. Вот только…

– Что «только»?

– Ну, он, как водится, такими делами заниматься не стал, а велел визирям своим, а те поначалу вельми обрадовались, потом заскучали, потом бакшиш[32] просить вздумали.

– Вот паразиты, нигде своего не упустят! Шаху не жаловались?

– Так шах не каждый день принимает, дела приходится через визирей вести, а им, сказывали, купцы местные заплатили, да так богато, что те словно оглохли.

– Вот, значит, как. Не хотят мусульмане конкуренции…

– Да какие мусульмане, государь! Сами кызылбаши горазды только воевать али грабить, а по торговле у них все больше армяне. А они хоша и христианского роду-племени, а иной раз к единоверцам хуже собак бывают. Только пусть тебе про эти дела, государь, сам дьяк расскажет. А то я многого не ведаю, еще перевру по простоте своей али недомыслию…

– Ладно, а скоро ли посольство прибудет?

– Так они с персидским послом и шахскими дарами по Волге идут, со всем, значит, бережением.

– Дарами, говоришь?

– Да, государь, и богатыми! Там и шелка драгоценные, и злато-серебро с камнями самоцветными, а еще звери заморские!

– Какие еще звери?

– Ну как же, пардусы[33], соколы, а еще слон.

– Что?.. Какой, к богу, слон!

– Известно какой, индейский. Здоровый, зараза, и жрет много!

– Блин, вот слона-то мне и не хватало для полного счастья!

– А то! Сказывают, что такового зверя ни у одного государя в Европе нету.

– А шведы с немцами как съездили?

– Да пес их знает! Расторговались с прибытком, этого не отнять, а что там дальше, не ведаю… Охти мне, государь, совсем запамятовал! Тот немец, которого все Крузиосом зовут, все время чертежи земель делал и велел копию тебе отвезти. Говорит-де, сохраннее будет. Мол, ваш царь наукам учен, и если что случится, то сможет разобрать.

– Не понял, а что случится-то?

– Да захворал он дорогой.

– А где копии?

– Сей момент представлю.

Я думал, что карта будет в тубусе, но на стол легла кожаная сумка с бумажными листами, на которых были вычерчены фрагменты карты с координатами и пояснениями, написанными латынью. Прикладывая один лист к другому, я скоро получил довольно подробный чертеж Волги и прилегающих к ней земель, а также Каспийского моря и севера Ирана.

– Да ради одного этого стоило посольство отправлять! – обрадованно воскликнул я. – Молодец, Давыдов – сын боярский! Жалую тебя шапкой да десятью рублями денег за службу.

– Благодарствую, – повалился тот снова в ноги.

Мои приближенные тем временем обступили стол, пытаясь понять, что меня так обрадовало. Листки вертели и так и сяк, но, по-видимому, ничего путного в голову не приходило. Первым не выдержал Никита:

– А чего тут?

– А вот посмотри. Вот Волга, а вот Дон.

– Ну, близко, и что?

– Али канал задумал прорыть, царь-батюшка? – сообразил Романов.

– Можно и канал, Иван Никитич, но главное – засеку поставить.

– Засеку?

– Ну сам посмотри – через реки летом не переправишься, больно широки. А если тут перегородить, то ни ногайцам, ни еще кому озоровать тут не получится.

– А земля там обильная… – задумчиво пробормотал боярин, – не чета нашей! Только лесами те места не богаты.

– Будет канал – будет и земля для вала.

Едва рассветет, в пробуждающемся городе начинается суета. Заспанные сторожа убирают рогатки, и по освобожденным от них улицам начинают сновать по своим делам москвичи. Одни торопятся на рынок, чтобы успеть купить свежих продуктов к своему столу, иные в церковь, третьи в мастерские, а прочие и вовсе неведомо по каким делам пробудились ни свет ни заря. В отличие от последних, Первушка Анциферов точно знал, куда идет, ибо поспешал на службу. Родителей своих, умерших во время голода, он почти не помнил. Иной родни у него не было, и пропал бы совсем мальчонка, если бы не подобрал отец Мелентий и не определил в монастырь. Отец келарь, правда, не больно-то обрадовался новому рту, но возражать отчего-то не посмел. Там парень вырос, обучился грамоте и даже немного писанию икон, однако для последнего дела оказался непригоден, ибо был строптив и к канону не привержен. Впрочем, нет худа без добра. Нашелся и у Первушки талант. Отрок оказался ловок писать вязью[34] и уставом, и его приставили к оформлению рукописных книг.

Так бы и провел парень всю жизнь схимником в монастыре, кабы не стали собирать ополчение. Защемило отчего-то сердце у послушника, и припомнил он, хоть и смутно, как надевал сброю отец, собираясь на службу. Как, провожая, крестила его мать. В общем, на вечерне отрока еще видели, а заутреню служили уже без него. Ни оружия, ни коня у него, конечно, не было, да и годами он был невелик, так что в рать его не взяли. Прибился парень к посохе, вместе со всеми ладил острожки, копал и носил землю, помогал поднимать на валы пушки. Острожек, который они построили и обороняли, командовали мало кому ведомые в ту пору князь из неметчины Иван Мекленбургский да стрелецкий сотник Анисим Пушкарев. Именно на них пришелся главный ляшский удар, и неведомо как они все живы остались. Но бог миловал – отстояли Москву. Когда же отбились, взялись по военному обычаю собирать добычу с валявшихся вокруг вражеских трупов да делить ее, тут и выяснилось, что Первак грамотен. Получилось это случайно: среди добычи оказалась неказистая медная вапница[35] с чернилами. Будь она серебряной или хоть чуть искуснее сделанной, на нее нашлись бы охотники, а так…

В общем, парень набрался смелости и попросил ее себе, тут и открылось. Пушкарев тогда взял его к себе в сотню. Грамотных людей тогда на Москве мало было, вот так и стал Первушка писарем в стремянном полку. Покуда названые дочери Пушкарева малы были, жил он у него. Но как старшая из них, Глаша, в возраст входить стала, так и потерял покой молодой стрелец. Хотел было уже кинуться в ноги к своему благодетелю, ставшему к тому времени полуголовой, но Анисим вдруг добился, чтобы Первака взяли в приказ подьячим. Оно, конечно, большое повышение для сироты, да только пришлось жительствовать в ином месте. А Пушкарев, провожая, на так и не высказанный вопрос сказал просто: вот станешь дьяком, тогда и поглядим. А чего смотреть, в дьяки разве так просто выбьешься?..

Вот и сейчас молодой человек спешил на службу в кремль. Размещались приказы в больших П-образных палатах на Ивановской площади, построенных еще при царе Борисе. Правое крыло было целиком занято Стрелецким, Пушкарским и Рейтарским приказами, старшим судьей в которых был царский ближник – окольничий Вельяминов. Пройдя малыми сенями, пристроенными к палатам со стороны Москвы-реки, Первак добрался до своего присутствия и, перекрестившись на образа, занял место за своим столом. Всего столов было четыре. Первый звался «московским» и занимался стрелецкими полками, расквартированными в столице. В ведении второго, называемого «городовым», находились все прочие стрельцы царства. Третий звался «оружейным» и заведовал всеми мастерскими в стране, занимающимися производством оружия, кроме пушек. Раньше был еще «бронный», но его дела давно передали в Рейтарский приказ, а четвертый стол ныне занимался полками нового строя и получил название «солдатский». Вот за этим столом и трудился бывший послушник вместе со старшим подьячим Агафоном Воеводиным. Дел у них было менее других, потому и сидели за столом они только вдвоем. Прочие столоначальники были дьяками и имели в подчинении двух, а то и трех подьячих. Руководил приказом думный дьяк Фадей Селиверстов, а вторым судьей был московский дворянин Семен Квашнин. Впрочем, он, как и первый судья, появлялся в приказе нечасто, а лишь когда в том была надобность. Происходил он из тульских боярских детей и ни в жизнь бы не дослужился до таких чинов, кабы не угодил в свое время в плен к свеям вместе с Вельяминовым. Там их взял на службу будущий русский царь Иван Федорович, и с тех пор дела у Квашнина пошли в гору. Как, впрочем, и у всех, кто нанялся тогда к чудно́му немецкому герцогу.

Работа у Первака спорилась: пока старый Агафон, задумчиво шлепая губами, перебирал челобитные, парень успел перечитать все поступившие к ним требования, отмечая на вощеной дощечке, куда и сколько надобно всяких припасов и амуниции. Затем, взяв чистый лист бумаги, быстро перенес на него получившуюся цифирь и тут же присыпал песком. Селиверстов, заметив, что молодой подьячий закончил работу, тут же взялся проверять, но, не найдя к чему придраться, удовлетворенно цокнул языком.

– Молодец, Первушка, – похвалил он парня немного скрипучим голосом, – быстро управился. Никита Иванович велел сей документ, как готов будет, не мешкая ему доставить. Так что дуй к нему: одна нога здесь, другая там!

– Да ты что, Фадей Фролыч, – испугался тот, – как же я к самому Вельяминову, он же в царских палатах, поди…

– Ты что, ополоумел, – удивленно спросил дьяк, – кто тебя, такого оборванца, в палаты пустит? Ступай в сторожевую избу, там он сегодня.

– А может, все же скорохода? – с надеждой в голосе спросил парень. – А то вдруг не поспею…

– Не поспеешь, так батогов попробуешь, каковы они на вкус, – философски заметил руководитель приказа, – да и вязью на грамотах не скороход пишет, а ты, болезный. Сколь раз тебе говорено, что это не царские указы. Теперь вот радуйся, заметили дурака. Ступай, говорю, покуда не осерчал!

Делать нечего, пришлось, поклонившись на прощанье дьяку, надевать на буйную голову шапку и бежать куда велено. Сторожевая изба тоже относилась к их приказу и была местом немного зловещим. Собственно, это была никакая не изба, а крепкая башня, в которую привозили злоумышленников, пойманных стрелецкими караулами. Там проводили первое дознание, и если подозрения подтверждались, то узников отправляли в Разбойный приказ, а то и прямо на съезжую. И хотя никакой вины Первак за собой не чувствовал, а все же сердце немного екало.

– Здорово, чернильная душа, – поприветствовали его знакомые стрельцы, стоящие на часах у ворот, – не сопрел еще в подьячих-то?

– И вы здравы будьте, – не стал чиниться парень, – слава богу, на службу не жалуюсь. Окольничий Вельяминов Никита Иванович здесь ли?

– Ой ли, не жалуешься, – ухмыльнулся чернобородый Семен, – кафтан в заплатах да в чернилах, сапоги худые. В стрельцах-то попригляднее ходил! А Вельяминов здесь, тебя дожидается.

– Как «дожидается»?

– Да так, уж трижды справляться присылал, не пришел ли Анциферов Первушка, а то на дыбу вздеть некого.

– Да не слушай ты Семку, – усмехнулся второй стрелец, – ступай себе. Предупреждали нас, дескать, с приказа человек будет.

– Спаси тебя Христос, Игнат… – поблагодарил его парень и прошел внутрь.

Обоих судей он нашел на втором ярусе башни, где была устроена оружейная. Вдоль всех стен были встроены полки, на которых лежало множество всякого оружия: фитильные мушкеты и пищали перемежались с кремневыми карабинами и пистолями. С другой стороны навалом лежали сабли, палаши и связки наконечников для пик и стрелецких бердышей. Посередине стоял большой стол, за которым сидел сам окольничий, а с краешку сиротливо примостился писец и, высунув от усердия язык, записывал то, что ему диктовал расхаживающий вокруг Квашнин.

– Ружей кремневых, лютихской[36] работы, три сотни и еще двенадцать… записал ли?

– Записал, батюшка, записал, – кивал писец, продолжая выводить пером буквицы.

– Пистолей, турецких, добрых – двадцать три…

– Погоди, – прервал их Вельяминов, – не надо их писать. У рейтар оружия не хватает, а тут – такое добро!

– А у солдат начальных людей чем вооружать будем? – попробовал возразить московский дворянин.

– Сами себе сыщут!

– Так, может, и кормов им давать не станем, а раздадим мушкеты да протазаны – глядишь, и проживут?.. – усмехнулся тот.

– Пошути мне тут… – беззлобно отозвался окольничий и обернулся к двери: – Кого там нелегкая принесла?

– Я, господине, – поклонился, входя, парень, – подьячий Первушка Анциферов, принес росписи.

– Ну давай, раз принес.

Квашнин принял бумагу и, мельком глянув на нее, сунул писцу. Тот отставил перо и чернильницу, развернул росписи и принялся нараспев читать:

«По повелению благоверного государя Ивана Федоровича, в белгородском полку поверстано в солдаты триста сорок шесть душ народу разного звания, а по скудости тамошней снарядить их нечем, отчего полковник Негодин бьет челом и просит прислать: мушкетов фитильных…» – не разберу, – пожаловался писец, – уж больно мудрено написано.

– Мушкетов – две сотни, шеломов солдатских – три сотни, пик или бердышей – сотню, да протазанов офицерских или хоть полупик – с полсотни, – тут же по памяти доложил подьячий.

– Ишь ты, запомнил, – не то хваля, не то насмехаясь, протянул московский дворянин, – а прочее?

Первушка тут же перечислил все до последней гривенки, что только что написал в росписи: зелье пороховое, свинец на пули, сукно на кафтаны и кожа для сапог.

– И впрямь изрядно, – отозвался молчавший до сих пор Вельяминов, – не врал дьяк.

– Тебя в приказ Пушкарев устроил? – продолжал расспрашивать Квашнин.

– Верно, – не стал отпираться парень.

– А он тебе что, сват, брат?..

– Нет, сирота я.

– Ты из каких Анциферовых будешь? – неожиданно спросил окольничий.

– Степаном батюшку моего звали, – ответил парень, – он стряпчим был, да сгинул где-то, а матушка в глад померла.

– В стрельцы как попал?

– К посохе прибился, а Анисим Саввич, как узнал, что я грамоте разумен, – к себе взял…

– А я все думаю: где тебя видел? – Неожиданно раздавшийся за спиной голос ввел всех присутствующих в ступор.

– Государь!!!

– Государь, государь… – проворчал я, глядя на вскочивших Вельяминова и Квашнина и бухнувшегося в ноги писца, и спросил у подьячего: – Это ты в лавке у Анисима торговал?

– Было такое, государь, – не стал отпираться поклонившийся с достоинством парень.

– Я же говорю, видел!

– И раньше еще, ваше величество! – вдруг отчаянно выпалил он.

– Это когда же?

– В остроге у Чертопольских ворот.

– Вот как?.. – немного недоверчиво протянул я. – Припоминаю, было там среди посохи два отрока. Один с дурацким лицом…

– Сидорка! – выпалил подьячий. – Ты еще, государь, послу ляшскому предложил того в зад поцеловать.

– Точно, – рассмеялся я, – было дело! Не врешь, значит. А почему в ноги не кинулся, как тот убогий?

– Слышал, не любишь ты этого.

– Есть такое дело, – усмехнулся я, – что еще расскажешь?

– Спрашивай, государь, все скажу без утайки.

Я задумчиво оглядел молодого человека и принялся рассуждать вслух:

– Раз в подьячих служишь, стало быть, грамотный. Слушать умеешь, а услышав – понимать; значит, не дурак. Опять же не трус… а скажи мне, милый друг, чем ты Анисима прогневал, что он тебя со своего двора наладил?

– Как перед святыми говорю, ни в чем я не виноват!.. – горячо заговорил парень.

– А на дочек его не заглядывался? – вдруг грубовато спросил Квашнин.

– Не было такого!

– Ладно, не было так не было, – подытожил я и обернулся к Вельяминову: – А скажи мне, господин министр, какого рожна ты тут со своим товарищем делаешь?

– Так запасы…

– Да вижу я, что запасы… а на дьяков с подьячими в приказах что, мор напал? Некому подсчитать без вас?!

– Ох, государь, не трави душу! – отозвался Никита. – Во всем, за что ни возьмись, нехватка. Послали бы мы с Семеном дьяков – так через час полковые командиры узнают об излишке, того и гляди на куски разорвут!

– Это верно, – вздохнул я, – беда с оружием. Никита, ты знаешь, что у меня допельфастеры[37] уже ни к черту не годятся?

– Нет, государь, – всполошился тот, – вот горе-то, у нас и мастеров таких нет, чтобы их наладить!

– Дозволь слово молвить, царь-батюшка! – неожиданно выпалил подьячий.

– Ну, молви!

– Знаю я мастера одного…

– Ты что, белены объелся! – громыхнул Вельяминов. – Да ты хоть знаешь, что это за пистолеты и какова им цена?..

– Погоди, – остановил я своего окольничего, – что за мастер?

– Первушка Исаев, из Оружейной палаты.

– Да какой же он мастер? – вмешался Квашнин. – Слыхал я о нем, в подмастерьях у пищальников ходит.

– И до седых волос ходить будет, ибо, чтобы ученика выпустить, мастер должен его инструментом снабдить, а тот немалых денег стоит! – не уступал Анциферов.

– Ладно, – прекратил я спор, – пистолеты все одно не стреляют. Вот тебе первое задание, парень: найдешь мастера, чтобы починил… тогда и посмотрим, на что ты годишься. Зовут-то тебя как?

– Первушка!

– Что, опять Первушка? Крестили-то хоть как?

– Акакием!

– Ох ты, прости господи! Ладно, Первак так Первак.

Поняв, что разговор закончен, Анциферов подхватил тяжелый пистолет и опрометью бросился вон. Я невольно улыбнулся ему вслед: парень, похоже, дельный и старательный. В лепешку расшибется, а порученное выполнит. Надо будет к нему присмотреться, но это потом, а сейчас предстоит разговор с «господами министрами». Кстати, слова такого еще нет, и мои приближенные немного пугаются, когда я их так называю.

– Ну что, Никита Иванович, – спрашиваю я Вельяминова, – к выступлению все готово?

– Все, государь, – кивает окольничий. – Объявлено, что через неделю – большой смотр всему войску. Сразу никто ничего и не подумает, а потом уж поздно будет.

– Ну и славно, а то что-то засиделись мы. Правильно я говорю, Семен?

– На все твоя царская воля, – вздыхает московский дворянин, – а только не маловато ли у нас сил с королевичем воевать?

– А больше все одно не будет, – усмехнулся я, – страна в разорении, и те войска, что есть, из последних сил содержит. Потому и хочу не мешкая вперед выступить, чтобы разорения больше не допускать.

– Так-то оно так… – качает головой Квашнин, – но все же лучше пусть королевич к Смоленску подойдет да станет в осаду. Может, сдуру на приступ пойдет – глядишь, и сил у него поменее станет.

– И распустит отряды своих панов по окрестностям! Нет уж, Семен, больше нельзя эту саранчу на Русь пускать. Погуляли и будет.

– У Прозоровского почти восемь тысяч ратных… – как бы невзначай роняет Вельяминов.

– Продолжай-продолжай, что замолк?

– Если Владислава зажать между смоленскими стенами и нашим войском…

– С ним Ходкевич, – не соглашаюсь я, – не полезет он в такую ловушку. Бросит обозы и вывернется ужом. Нет, надо ему такую приманку предложить, чтобы он заглотил не раздумывая. Чтобы против его непобедимой кавалерии пехота стояла, как шведы при Киргхольме.

– А если не сдюжим? Всякое ведь бывает…

– А вот на этот случай нам князь Прозоровский со свежим резервом и пригодится.

– Ладно, государь, тебе виднее. Только вот что тем боярам скажем, которые своих дочерей привезли на смотр?

– Как ты думаешь, Никита, у ляхов знают, что я, вместо того чтобы к войне готовиться, смотр невест затеял?

– Это уж как водится…

– Вот пусть и думают так дальше.

План мой был прост, как все гениальное. Бояре, прослышав, что я решил развестись с Катариной Шведской, будто с ума сошли. Все, у кого были дочери на выданье или подходящие по возрасту родственницы, тащили их в столицу, невзирая на любые обстоятельства. Отменялись помолвки, забывались крестоцеловальные клятвы, рассыпались как карточные домики с трудом заключенные союзы. Как же, такой приз – царь женится! Уж больно много выиграет тот, кому он достанется. Я, со своей стороны, всячески поддерживал этот ажиотаж. То вместе со своими приближенными прогарцую мимо боярских теремов, вызвав охи и ахи за крепкими заборами. То парад проведу, пригласив бояр посмотреть, как красиво шагают мои мекленбуржцы. Конечно, девицам на такие мероприятия вроде как и нельзя, но как быть, если очень хочется? Выручали в таких случаях возки. До карет им, конечно, далеко, но поглазеть из окошек на устраиваемую царем потеху можно.

Как с усмешкой рассказывал Анисим, в преддверии смотра в московских лавках смели все дорогие ткани, украшения и румяна с белилами. Сколько он сам заработал на этом, я не спрашивал, чтобы ненароком не позавидовать, но выглядел Пушкарев очень довольным. Вторым выгодоприобретателем был мой лейб-медик Пьер О’Коннор. Франкоирландец прижился в России и давно бросил поиски философского камня и панацеи. Вместо них предприимчивый иноземец весьма успешно торговал лекарствами и косметическими средствами, нажив на этом совершенно неприличное состояние. Я, правда, сразу предупредил его, что если мой эскулап ненароком траванет кого-нибудь, заступаться не стану. Впрочем, хитрец Пьер только ухмыльнулся и заявил, что более всех иных заповедей Гиппократа он почитает «Не навреди!». Вот, ей-богу, была бы у меня медицинская академия, я бы заставил его диссертацию написать о плацебо…

Так вот, за всеми этими приготовлениями я намеревался скрыть подготовку к походу. Как все будет готово, мои войска форсированным маршем выдвинутся к Можайску, где были устроены магазины с припасами и амуницией. Потом… потом будет видно. Главное, чтобы поляки узнали о моем присутствии как можно позже.

Единственной проблемой было отношение церкви ко всему этому маскараду. Местоблюститель патриаршего престола отнесся к этой моей затее, мягко говоря, без энтузиазма. В принципе само намерение развестись с принцессой, не желающей принимать православие, возражений не вызывало… но ведь так дела не делаются! Ты сначала покайся да обратись к отцам своим духовным с прошением. Они хорошенько подумают, какую на тебя епитимию наложить. Побудешь под прещением да помолишься, а там, глядишь, и разведем. И только потом – смотр невест! Поняв, что Исидор не шутит, я искренне повинился перед ним и рассказал все как есть. Митрополит немного подумал и сказал свое веское: «Нет!»

Тут уже взыграло ретивое у царя-батюшки, то бишь меня. Сказано же, не собираюсь я ни жениться, ни разводиться. Волю свою ни собору, ни думе я не объявлял. Смотр официально не созывал, а если бояре и царедворцы сами себе чего надумали, так с меня какой спрос? И благословления я у тебя, владыко, не прошу, а лишь нижайше требую, чтобы ты помалкивал до поры. В общем, кое-как удалось иерарха уломать. Впрочем, кривить душой ему не пришлось, выручил митрополит Иона. Сему достойному мужу я о своих коварных замыслах не поведал, а вот он принял их за чистую монету и недолго думая провозгласил с кафедры, что брак, заключенный царем с неправославной принцессой, законным быть не может. И потому Иван Федорович в своем праве, а кому не нравится, может становиться в очередь за отлучением. Засомневавшиеся было бояре восприняли эту новость с энтузиазмом и продолжили подготовку. А я… а я с загадочным лицом улыбался.

С тех пор как братец Никита прознал о прогулках Алены по Москве, единственным ее развлечением стали посещения немногочисленных подруг. Иногда ее одиночество скрашивала Ефросинья Панина, иногда заглядывала Маша Романова, но чаще всего к ней забегали дочери Анисима Пушкарева: Глафира и Марьюшка. Одних их, конечно, не пускали, но Авдотья была вечно занята по хозяйству, и за девицами приглядывала пожилая холопка, которую обычно тут же спроваживали на кухню, чтобы не мешалась. Оставшись одни, девушки гуляли в саду, качались на качелях, потом шли в девичью примерять наряды и украшения или разглядывать мудреные картинки в заморских книжках.

– Хотела ленты новые, – застенчиво улыбаясь, говорила Глаша, – так все разобрали. В лавке хоть шаром покати – ни камки, ни атласа, ни кисеи. Как с ума все посходили.

– На смотр собираются, дурынды! – смешливо фыркнула Марьюшка, примеряя ярко-красные коралловые бусы. – Правда, красиво?

– Дай-ка поправлю, – улыбнулась Алена, – вот так гораздо лучше! А что за смотр?

– Да так, глупости всякие… – смутилась старшая Пушкарева, внезапно припомнившая, о чем говорил батюшка, прежде чем отпустить их с сестрой в гости.

– Вот, примерь это, – протянула ей боярышня богато изукрашенный венец с подвесками.

– Охти мне! – всплеснула та руками. – Не посмею я такую красоту примерить.

– Ничто, примеряй, я хоть посмотрю, как оно выглядит.

Выдержать такое искушение девушка не могла и тут же надела убор. Критически осмотрев подружку, Вельяминова добавила к венцу серьги и ожерелье.

– Глаша, – взвизгнула от восторга Марья, – какая ты красавица!

– Правда?

– Конечно, правда! Жалко, зеркала во весь рост нет, про какие мне Ваня рассказывал…

– Во весь рост – нет, – улыбнулась боярышня, – но кое-что есть.

С этими словами она вынула из ларца небольшое зеркало в серебряной оправе и протянула его Пушкаревым. Вправду сказать, Глафира и без всяких украшений была чудо как хороша. Тонкие черты лица, белоснежная кожа, не требующая белил, и густые черные волосы, собранные в тугую косу, могли кого угодно лишить покоя, а уж в богатом уборе и вовсе выглядела как заморская королевна. Пока она восторженно разглядывала себя в мутноватом зеркальце, ничего не забывающая Алена наклонилась к девочке и тихонько спросила:

– Так что за смотр?

– Батюшка не велел говорить… – так же тихо отвечала ей она, – ты уж подожди, когда Глашка проболтается.

Боярышня нахмурилась, но тут же придала лицу приветливое выражение и мечтательно заявила, глядя на любующуюся собой девушку:

– Надо бы тебе летник вместо сарафана или хоть накидку кружевную.

– Да где же ее взять?

– Сказывают, в Кукуе любые кружева купить можно…

– У Лизки Лямкиной? Наверное, и у нее все скупили, в чаянии царю понравиться… ой!

– Что с тобой, али укололась?

– Нет, просто…

– Про смотр невест вспомнила?

– Так ты знаешь?

– Господи, да вся Москва только об этом и судачит!

– Слава богу! Ты уж прости меня, Аленушка, а только не велели мне говорить, а ты и сама знаешь.

Пока они разговаривали, Маша завладела зеркалом и, критически оглядев сначала себя, а затем сестру с боярышней, заявила:

– Дал же бог кому не надо!

– Ты о чем это?

– О вас, о ком же еще. Тут Ваня наконец-то надумал бросить свою кикимору заморскую, а вам и дела до того никакого нет! И я, как на грех, мала еще.

– Не говори так, охальная!

– Чего это я охальная?

– Погоди, Марьюшка, – улыбнулась Алена, – ты что же это, сама на смотр собралась?

– Ну, если вы с Глашей не пойдете, так и я сгожусь. Все краше, чем эти дурынды квелые!

Самонадеянное заявление девочки было так забавно, что подружки не удержались от смеха, причем Машка смеялась громче всех. Наконец отсмеявшись, Глаша серьезно сказала сестре:

– Перестань глупости болтать, не по чину нам в царские палаты!

– Я-то, может, и глупости говорю, а вот кое-кто их делает.

– Ты про кого это?

– Да уж не про тебя, сестрица. Ты у нас по Первушке-подьячему сохнешь, а вот…

– Машка!!!

– Молчу-молчу… Ой, а что это за шум, не Никита ли Иваныч домой пожаловали? Глаша, пора нам!

Когда окольничий, тяжело ступая, зашел на половину сестры, подружек уже не было, а Алена задумчиво перебирала разложенные вокруг нее украшения. Брат немного потоптался, не зная, с чего начать разговор, потом вздохнул и хотел уже было выйти, но так и остался на пороге.

– Гляди-ка, сколько приданого, – нашелся он наконец, – надела бы убор какой, покрасовалась.

– На смотр и надену, братец мой милый, – кротко улыбнувшись, отвечала она ему.

– Прознала-таки!.. – вздохнул Никита.

– А ты что думал?

– Да ничего я не думал.

– А почто молчал?

– Тебя, дурочку, уберечь хотел!

– От судьбы не убережешь.

– Он и не развелся еще…

Взгляд сестры буквально облил окольничего пренебрежением к его доводу, так что он разозлился. Однако говорить правду было нельзя, и Вельяминов попытался найти отговорку:

– Аленушка, мы с тобой сироты. А для царской невесты род сильный важен, чтобы вся родня за государя была.

– И казну расхищать большим родом куда как способнее, – охотно согласилась с ним она.

– Да что же это такое! – вскипел царский ближник. – Не пойдешь на смотр, вот тебе и весь сказ!

– Никитушка, братец ты мой любимый, что бы ты ни велел, я твоей воле покорна, но знай: на всем белом свете только он один для меня и для него только я одна!

– Что?! – взревел окончательно взбешенный Вельяминов. – Да ты хоть знаешь, сколько у него баб было?

– А я не баба, а суженая!

Царский лекарь Пьер О’Коннор жительство имел в собственном доме посреди Иноземной слободы. Как и большинство строений в Кукуе, он был двухэтажным. Нижний занимала аптека, а наверху жил сам достопочтенный доктор. Несмотря на положение лейб-медика, в кремле он бывал нечасто, ибо государь, по своему обыкновению, нагрузил его службой. Во-первых, медикуса обязали взять трех учеников, коих он должен был обучить своему искусству, а также латыни и изготовлению лекарств. Во-вторых, его обязали читать лекции по медицине и анатомии в Славяно-греко-латинской академии. Разумеется, курс был весьма ограниченным, но какие-то основы бурсаки получали. В-третьих, именно О’Коннор обучал полковых цирюльников для царского войска. Должность эту ввели совсем недавно, обученных людей катастрофически не хватало, и работы было много.

Впрочем, Пьер довольно быстро вышел из положения. Учеников он обучал в процессе лечения пациентов, а они, в свою очередь, натаскивали цирюльников. Когда страждущих было немного, обучающиеся переписывали труды Галена или Парацельса, выписанные специально для них по приказу царя, постигая таким образом теорию. Правда, годился такой способ только для трудов, написанных на латыни, которую ученики кое-как знали. С сочинениями же господина Амбруаза Паре, написанными по-французски, было сложнее, ибо этот язык знал только сам мэтр.

Утро достопочтенного лейб-медика началось как обычно. Проснувшись в скверном расположении духа, Пьер встал и с отвращением посмотрел на окружавшую его реальность. Накануне он побывал с визитом у Финегана и вернулся за полночь. Проклятый рыжий ирландец был здоров как бык, и зачем он регулярно вызывал к себе врача, было решительно непонятно. Впрочем, поскольку за визит платили полновесной монетой, лекарь не возражал, однако оборотной стороной было угощение крепким ирландским виски, от которого ужасно болела поутру голова. К тому же О’Коннор откровенно недолюбливал англичан, и служивший у них Финеган был для него ренегатом. С другой стороны, уроженцев Страны святого Патрика в Москве немного, а у этого хоть водится приличная выпивка. Хотя та, вчерашняя, была не очень…

Спустившись вниз, Пьер придирчиво осмотрел аптеку и тяжело вздохнул. Придраться было решительно не к чему. Полы выдраены, полки протерты, снадобья аккуратно разложены, а русские ученики подобострастно взирали на своего учителя. Припомнив, что не далее как сегодня ночью они видели своего учителя в совершенно непотребном состоянии, мэтр поморщился, но говорить ничего не стал. Старший из учеников, коренастый бурсак со странным русским именем Антип, тут же подал наставнику ковш с ядреным квасом, который он немедленно выпил. Строго говоря, О’Коннор полагал этот напиток варварским, однако будучи практиком, не мог не отметить благотворного его действия в некоторых случаях. Выпив это своеобразное снадобье, лекарь немного повеселел и нашел-таки силы спросить:

– Надеюсь, нам сегодня не надо в академию?

– Что вы, профессор, – поклонился Антип, – ваши лекции будут завтра. А сегодня вас ожидает князь Сицкий.

– Какого черта нужно этому старому борову – неужто он заболел?

– Ну что вы, мэтр, – хохотнул тот, – боярин придерживается старых обычаев и вряд ли вызвал бы вас, даже оказавшись на смертном одре.

– Час от часу не легче! Тогда зачем я ему понадобился?

– У сего достойного мужа есть жена и дочь…

– И что, их мучают мигрени?

– Упаси бог, мэтр, но они хотят быть красивыми.

– А что, просто прислать слуг за косметикой нельзя?

– Очевидно, нет. После вашего визита к Долгорукову все решили, что он приобрел у вашей милости некие чудодейственные снадобья, и желают себе такие же.

– Ладно, закладывайте лошадей.

– Вы не будете завтракать?

– Еще чего! Уверен, что меня прекрасно накормят у князя.

– Хорошо, я немедленно иду собирать инструменты и образцы косметики.

– Черта с два! Ты немедля идешь заниматься с цирюльниками, а Фрол пусть переписывает Галена. Со мной поедет Григорий.

– Но, мэтр!..

– Никаких возражений, каналья! Вы с Фролом так бесстыдно пялились на холопок в доме Долгорукова, что я думал – выйдет скандал. Разве таких, как вы, можно брать в приличный дом?

– Но Гришка совсем неопытен…

– Для того чтобы таскать сундук с образцами и инструментами, опыт не так уж необходим…

В княжеских хоромах лекаря ждали с нетерпением. Антип был абсолютно прав, полагая, что инициатива приглашения О’Коннора принадлежит княгине Авдотье. Сам боярин, вероятно, обошелся бы и без визита врача, но противостоять женскому натиску не смог. Поскольку врач был не абы чей, а царский, встречать его пришлось с почетом. Сам Андрей Юрьевич выходить к безродному иноземцу не стал, но домочадцы встретили его у ворот и со всем возможным вежеством проводили к хозяину дома.

– Счастлив посетить дом столь знаменитого магната, – подпустил лести Пьер, изображая изящный поклон хозяину, – надеюсь, необходимость моего визита не вызвана опасной хворью?

– Господь с тобой, – перепугался князь, – все благополучно у нас!

– Отрадно слышать, но чем же я тогда обязан такой чести?

Боярин помялся и, так и не найдя что сказать, велел позвать жену. Княгиня Авдотья, видимо, ждала за дверью и потому вошла сразу в сопровождении двух холопок.

– Слышали мы, что снадобья ты делаешь чудесные, от которых красота женская расцветает; верно ли это? – с надеждой в голосе спросила она.

Пьер внимательно осмотрел боярыню и сразу же пришел к выводу, что ее красоте помочь уже невозможно, ибо если таковая и имелась, то очень давно.

– Милостью Господа я постиг множество наук в университете славного города Парижа и в других не менее известных местах. Ведомы мне семь свободных искусств, а также иные тайные знания. Так что если вы, ваша милость, желаете снадобий, то вы правильно обратились. Но позволено ли мне будет спросить: средства сии нужны вам или иной особе?

– Дочери моей, – поджала губы княгиня.

– Позволено ли мне будет взглянуть на нее?

– Еще чего! – вскипел боярин. – Где это видано, чтобы девиц кому-то, кроме как жениху, показывали? Не бывать этому!

– О! Я весьма одобряю подобную осмотрительность, – согласился с Сицким О’Коннор, – однако прошу заметить, что даже девиц показывают священнику. А врач, по моему глубокому убеждению, сродни ему. Ибо первый врачует душу, а второй – тело. Но так же как священнослужитель не может отпустить грехи, не взглянув на грешника, так и лекарь не может пользовать болящего, не наблюдая его.

Очевидно, слова его показались хозяевам основательными и они скрепя сердце согласились. Через несколько минут в горницу ввели смущающуюся девушку. О’Коннору оказалось достаточно беглого взгляда, чтобы понять, что насчет княгини он, скорее всего, заблуждался. Ибо если дочь пошла в мать, то красотой там не пахло и в девичестве. Впрочем, это открытие совершенно не смутило лекаря. Несмотря на то что после одной некрасивой истории ему пришлось бросить университет, все же знаний у медикуса хватало, а опыта было и того больше. Усадив девицу на лавку, он принялся готовить снадобье. Робеющий Гришка подавал ему то одну, то другую баночку из тяжелого сундука и внимательно наблюдал за манипуляциями мэтра, то и дело восклицавшего: «Жир единорога! Вытяжка из секрета горного льва!»

Присутствующие только ахали, а Пьер, быстро приготовив средство, велел огородить их ширмой. Убедившись, что никто на них не смотрит, он ловко покрыл лицо девушки белилами, затем, убрав лишние, взялся за румяна. Потом последовала очередь помады и иных средств, названий которых ученик еще не знал. Работал О’Коннор вдохновенно, вероятно воображая себя Праксителем или еще кем-то в этом духе. Наконец, примерно через полчаса, он разрешил убрать ограждение. Увидев дочь, князь Сицкий схватился за сердце, а княгиня радостно всплеснула руками.

– Благодетель! – восторженно восклицала она. – Волшебник! Красота-то какая! Посмотри, отец…

– Лепота… – только и смог вымолвить боярин, бессильно опустившись на лавку.

Через несколько минут бурный восторг хозяев преобразовался в кошель, полный серебра, и обильный стол, заставленный всеми возможными яствами, какие только смогли найти для дорогого гостя благодарные родители. Пьера усадили на самое почетное место, поднесли самого дорогого фряжского вина и принялись потчевать. Глядящего на все это великолепие голодными глазами Гришку отправили в людскую, где мальчишку накормили, хоть и не так изысканно. Однако насладиться чревоугодием им не удалось. Громкий стук в ворота был слышен даже в доме, а слуги, посланные узнать, что случилось, вернулись с известием, что за лекарем приехали царские рейтары.

– Что случилось, ваше величество? – встревоженно спросил спешно доставленный в кремль О’Коннор, завидев меня.

Вместо ответа я показал ему на раненого отца Мелентия, лежащего на лавке. Иеромонах лежал в забытьи, дыхание его было слабым, а пульс еле прощупывался. Несколько часов назад он появился на заставе… и свалился с седла. Слава богу, его признали и тут же, погрузив на телегу, отправили в кремль. Я, узнав про это, разозлился: уж лучше бы меня вызвали к нему, но возмущаться было поздно – дело сделано. Лекарь, внимательно осмотрев моего духовника, нахмурился.

– Плохо дело? – спросил я его.

– Нужна операция, – буркнул он.

– Надеюсь, ты не собираешься пускать ему кровь?

– К черту кровопускание, он и так достаточно ее потерял. Его раны воспалены, и к тому же в них пули, отравляющие организм свинцом. Их надо извлечь, а раны почистить.

– Он будет жить?

– Я не Господь Бог, сир. Могу лишь сказать вам, что если этого не сделать, он умрет абсолютно точно! Вы не знаете, что с ним случилось?

– К сожалению, нет. Однако держу пари, что у него важные вести для меня.

– У нас не так много времени.

– Я понял. Воду уже кипятят, и спиритус для обрабатывания ран и инструментов у тебя будет.

– Это хорошо. По совести говоря, я не слишком уверен, что в ваших требованиях о кипячении инструментов и мытье рук есть смысл, однако обещаю, что сделаю все как вы говорите. А теперь прошу мне не мешать.

– Хорошо, а где твои ученики?

– Увы, со мной только один, но и этого будет довольно.

– Надеюсь, что так.

Договорив, я посмотрел на Мелентия и собрался было выйти вон, как О’Коннор меня остановил.

– Что тебе, Пьер?

– Сир, если вам и впрямь придет в голову блажь выбирать невесту, постарайтесь не остановить свой выбор на княжне Аграфене Сицкой.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за моей спиной, будто отрезав тяжелораненого Мелентия от мира живых. Я невольно поежился от пришедшего в голову сравнения и бессильно опустился на стоявшую у стены скамью.

– Что с тобой, государь, – перепугался терпеливо дожидавшийся меня Вельяминов, – может, лекаря кликнуть?

– Не надо, Никита, все в порядке со мной, – покачал я головой, – да и он сейчас иным делом занят, более важным.

Скептическое выражение лица окольничего красноречиво свидетельствовало, что его хозяин придерживается несколько иных приоритетов, но возражать он все же не стал.

– Федьку кликнул?

– Панина-то? Уже рыщет со своими драгунами. Может, и сыщет чего, только…

– Что «только»?

– Да может, его под Смоленском ранили…

– Это вряд ли, Мелентий наш хоть и силен, а такого путешествия не выдержал бы. Да и где его провожатые? Одного бы Корнилий не отпустил.

– А может, татары?

Вопрос был резонным. С тех пор как меня выбрали царем, не было ни одного лета, чтобы крымцы или ногаи, а иной раз и те и другие вместе, не ходили в набег на наши земли. Обычно их отряды не забирались так далеко, но по крайней мере дважды их разъезды появлялись и под Москвой. Когда это случилось в первый раз, я рассвирепел и бросился в погоню за налетчиками. Люди более опытные в таких делах, разумеется, пытались удержать своего не в меру активного царя, но где там… Я же военный гений, блин! Гроза датчан, поляков и всех, кого поймаю…. Как и следовало ожидать, ничего хорошего из этой затеи не вышло. Легкоконная орда просочилась как сухой песок меж пальцев, а я лишь понапрасну гонял свое бравое воинство. Нет, ну пару десятков татар мой верный Корнилий со своими кромешниками все же изловил и даже у какой-то не слишком большой банды отбил полон, но на этом успехи кончились.

В следующий раз я, наученный горьким опытом, поступил умнее – послав Михальского. Правда, подчинить ему всю поместную конницу не удалось, тут бояре и воеводы стали насмерть. Но литвин ухитрился обойтись выделенными ему силами, вырезав своей хоругвью целый табор ногаев, а два других заманив под удар дворянской конницы. Ходили слухи, что руководивший набегом Кантемир-бей, сам едва улизнувший в тот раз, поклялся жестоко отомстить за нанесенное ему поражение. Но тут, как говорится, сам поклялся – сам пусть и отдувается. Так что версию с татарами нельзя было сбрасывать со счетов, но, поразмыслив, я покачал головой:

– Нет, Мелентий не из лука ранен. Не похоже не татар.

– Мало ли пистолей ладят в Туретчине?

– Ладно, чего гадать… Посмотрим, что Федор найдет, тогда и думать будем.

Панин появился к вечеру, и его сразу проводили ко мне, не дав даже умыться и переодеться. Сняв с головы запыленную шапку, он поклонился и начал доклад:

– Нашел, великий государь: в десяти верстах от Донского монастыря их переняли. Мелентий и его провожатые, видать, таиться перестали, вот и попали в засаду.

– Много ли провожатых с ним было?

– Четверо, государь. Двоих сразу ссадили, за остальными гнались потом. Они погоню за собой увели, чтобы отца Мелентия спасти.

– Вот как?

– Он в роще схоронился, да и ушел.

– Кто же его подстрелил тогда?

– Того не ведаю, но думаю, его сразу же и ранили.

– Что с остальными?

– Догнали, – махнул рукой ротмистр. – Тела только худо спрятали. А своих увезли.

– Почему так решил?

– Следы, – пожал плечами Федор. – Троих Корнильевы ратники ссадили, пока их не постреляли из самопалов.

– А куда злоумышленники девались, того тебе следы не подсказали?

– Известно куда. В Москву!

– Ты уверен?

– Уверен. Через Чертольские ворота.

– А сколько их было?

– Не менее двух десятков.

– Такой ватагой немногие ездят… – задумчиво протянул я, – на воротах должны были запомнить.

– И даже записали, – усмехнулся Панин и подал свернутый в трубочку свиток.

Внимательно прочитав, я недоуменно поднял на него глаза.

– Тут нигде нет двух десятков конных…

– Вот тут, – пояснил ротмистр, ткнув пальцем в список.

– Телеги, а с ними провожатые?

– Ага, караульные на воротах подивились, дескать, возы мужицкие, а провожатые по виду – холопы боевые.

– А чьи, они не поинтересовались?

– Так вот… – снова ткнул Федор.

– Телятевский с двумя ратными? Хм, а ведь он тебе сосед по поместью, не так ли?

– Верно, и я такого и не упомню, чтобы при нем челяди меньше десятка было.

– Доказательств маловато…

– Прикажи сыск учинить, государь, будут и доказательства.

– Сыск, говоришь?..

Легкий ветерок лениво шевелил стяги и бунчуки подошедшего наконец к Смоленску королевского войска. Блестели на солнце великолепные латы гусар и прочих богатых панов, составлявших главную ударную силу армии Речи Посполитой. Чуть менее броско, но тоже весьма внушительно выглядели хоругви литовской шляхты. Немецкие наемники на их фоне были и вовсе скромниками, не говоря уж о реестровых казаках и гайдуках. Но все вместе они являли собой зрелище величественное и пугающее. По крайней мере, так полагал главнокомандующий этими силами королевич Владислав Ваза, горделиво оглядывавший свое воинство.

Вокруг королевского сына собралась блестящая свита, состоящая из представителей лучших родов королевства Польского и великого княжества Литовского. И все они, как один, осыпали королевича комплиментами по поводу мощи и бравого вида его армии. Владислав благосклонно внимал всем этим славословиям, время от времени поглядывая в подзорную трубу на город, как будто надеясь, что засевшие там смоляне и московиты одумаются и сдадутся, не рискнув противиться неодолимой силе. Увы, сидящие за крепкими стенами варвары не захотели внимать голосу рассудка и не стали высылать парламентеров с белым флагом. Что же, тем хуже для них!

– Пан гетман, – звонким голосом спросил он у невозмутимо взирающего на все это Ходкевича, – как вы думаете, долго ли сможет продержаться Смоленск против нашей армии?

– Шеин оборонялся от вашего царственного родителя два года.

– Однако две осады подряд вряд ли благотворно сказались на стенах города.

– Может быть, но наши лазутчики докладывали, что московиты не теряли времени даром. И, похоже, они не ошиблись.

– Вы думаете?

– Я вижу, ваше высочество. Посмотрите вон туда. Там был пролом, сделанный при прошлой осаде, и в него же ворвались войска герцога Мекленбургского.

– Да-да, а что это?

– На его месте теперь целый бастион.

– Но он, кажется, земляной?

– Нет, земля там только сверху, а на самом деле он из камня и кирпича. И на нем много славных пушек.

– Но ведь мой отец приказал вывезти большую часть артиллерии после взятия города…

– Верно, – оставался невозмутимым гетман, – и ваш мекленбургский кузен наверняка был ему за это очень благодарен.

– Право, пан гетман, вы несносны, – наморщил нос Казановский. – Не может быть, чтобы схизматики устояли перед таким войском, как наше.

– Ваша милость может думать что угодно, – усмехнулся Ходкевич, – но я далеко не в первом своем походе и могу вам точно сказать: в поле московиты, конечно, уступают нам, но в обороне за крепкими стенами им нет равных!

– Именно поэтому я и не собираюсь торчать под этими стенами! – немного горячась, заявил Владислав. – Здесь надо оставить небольшой заслон и двигаться дальше. Можайск укреплен далеко не так хорошо, как Смоленск, а Москва и того хуже.

– Но у нас не хватит войск на наступление и блокаду, а у Прозоровского в городе весьма значительные силы!

– Сегодня не хватит, пан гетман, но что принесет нам грядущий день? Впрочем, я полагаю, надо все-таки дать смолянам шанс впустить своего законного царя и тем самым избежать гибели. Кого бы послать парламентером?

– Пошлите меня, ваше высочество! – пылко вскричал Казановский.

– Нет, Адам, ты нужен мне здесь. Пусть это будет… пан Модзалевский.

Услышав приказ королевича, молодой, пышно одетый шляхтич поклонился и тронул шпорами бока своего великолепного жеребца. Тот взвился было на дыбы, но удержанный железной рукой своего седока, резвой рысью пошел вперед. Вслед за ним поскакали горнист и жолнеж с длинной пикой, на конце которой развевался белый платок. Через четверть часа посланник и его спутники были уже перед воротами крепости.

– Чего надобно? – раздался крик со стены в ответ на замысловатый сигнал, выданный трубачом.

– Избранный царь московский Владислав требует, чтобы вы открыли ворота его победоносной армии!

– А это кто такой? – немедленно ответил насмешливый голос. – У нас, слава богу, настоящий царь есть, православный! И другие нам без надобности.

– Клятвопреступники! – завопил Модзалевский. – Ведь вы все целовали королевичу крест!

– Шел бы ты отсюда вместе со своим королевичем, убогий!

– Пся крев! – выругался шляхтич. – Быдло, холопы, варвары…

– А будешь лаяться – подстрелим! – посулили ему в ответ со стены.

Однако парламентер уже развернул коня и двинулся вместе со своими провожатыми прочь. Вернувшись к Владиславу, он, не жалея красок, описал ему разговор, но тот и не подумал оскорбиться. Поблагодарив посланца за выполненное поручение, он направился к уже поставленному для него шатру и скрылся в нем вместе со своим фаворитом. Оказавшись внутри, они скинули плащи и передали их вместе с саблями слугам.

– Ну и где наш гость? – спросил королевич, едва те вышли.

– Я здесь, ваше высочество, – раздался тихий голос, и к ним вошел ксендз Калиновский.

Впрочем, узнать в нем католического священника было мудрено. Одетый как средней руки шляхтич, он мало чем отличался от любого из участников похода.

– Вас просто не узнать, святой отец! – удивленно воскликнул Владислав.

– Как говорят ваши будущие подданные, – усмехнулся иезуит, – с волками жить – по-волчьи выть.

– Вы были в Смоленске?

– Да.

– И что вы можете сказать о его укреплениях?

– Вам не взять этот город, по крайней мере, с налету.

– Его так хорошо укрепили?

– Более чем.

– Но вы обещали…

– Я ничего вам не обещал, это вы обещали, что если займете принадлежащий вам по праву трон, будете всячески содействовать распространению истинной веры.

– Я не отказываюсь от своих слов, однако вы тоже…

– Орден окажет вам все возможное содействие в вашей миссии.

– Вы говорили с Прозоровским?

– Да.

– И что, он откроет ворота?

– Разумеется, нет.

– Как вас понимать?..

– Так и понимайте. Если вы пойдете на приступ, воевода его отобьет, причем с легкостью. Зная реальное положение дел, я склонен думать, что он не бахвалится.

– Но я понял ваши донесения так, что переговоры увенчались полным успехом!

– Так и есть.

– Боже правый, я отказываюсь вас понимать, святой отец!

– Что же тут непонятного? – бесстрастно отозвался Калиновский. – Князь человек разумный и осторожный. Он не станет открывать вам ворота, но не станет и противодействовать.

– То есть?

– Ключи от вашего трона, сын мой, отнюдь не в Смоленске. Они в Москве, и чем быстрее вы туда попадете, тем быстрее коронуетесь. А вот когда вы станете русским царем, тогда ваш верноподданный князь Прозоровский и откроет ворота своему сюзерену.

– Значит, мне нужно идти к Москве?

– И чем быстрее, тем лучше. Ваши сторонники ждут вас, однако они многим рискуют. Мекленбургский дьявол очень хитер. Он только притворяется милостивым и незлобивым, а на самом деле его люди не дремлют. Никто не может быть спокоен, пока трон занят узурпатором. Ни высокий чин, ни древний род не могут быть гарантией безопасности.

– Но если я подойду к Москве – мне откроют ворота, или, как смоленский воевода, всего лишь не будут противодействовать?

– Откроют, но не раньше, чем вы там появитесь. Кстати, в определенном смысле это даже хорошо, что Прозоровский еще не изменил. В этом случае герцог Иоганн Альбрехт непременно насторожился бы, а так он намерен выйти вам навстречу с верными ему войсками и дать сражение.

– Это точные известия?

– Совершенно!

– Чудесные новости. Что же, святой отец, я склонен согласиться с вами. Ваши переговоры оказались более чем успешны.

– Счастлив служить вашему высочеству.

Дождавшись, когда королевич выйдет, Казановский подвинулся к иезуиту и тихонько спросил:

– Ваше преподобие, а что будет делать Прозоровский, если нашей доблестной армии не удастся одолеть войско мекленбургского дьявола?

– А вы, пан Адам, умнее, чем выглядите, – невозмутимо ответил переодетый ксендз, – в этом случае князь тут же ударит нам в спину. Поэтому постарайтесь победить.

Армия на марше часто представляет собой не могучую организованную силу, а совсем напротив – дикую орду из слабо связанных меж собой отрядов, где сосед нередко понятия не имеет, кто идет рядом с ним. Разумеется, вокруг войска королевича то и дело сновали на разведку большие и малые отряды, но им и в голову не приходило, что враг так близко. Михальский со своей хоругвью шел по пятам польско-литовской армии, оставаясь при этом невидимым и неслышимым. Нет, иногда его людей, конечно, видели, но обычно принимали за своих, просто немного отставших. Тем более что случалось такое совсем нередко. Правда, в последнее время отставшие перестали догонять своих товарищей и принялись пропадать, как будто и не было их никогда на грешной земле.

Когда поляки с литвинами уже подходили к Смоленску, Корнилий немного отстал от них и спрятал своих людей в лесах. Он ожидал, что враги обложат город и пойдут на приступ, и вот тогда им можно будет нанести неожиданный и болезненный удар. Но время шло, а остановившееся войско и не думало предпринимать ничего подобного. Смоляне тоже проявляли пассивность, хотя, принимая во внимание количество противников, это было вполне разумно. Не выдержав ожидания, Михальский решил разведать все сам. Прихватив с собой пару человек, выглядевших более-менее пристойно, он направился прямиком в лагерь королевича.

– Пароль! – остановили его охранявшие вход гайдуки.

– Краков.

– Проходите, пан, – приветливо пригласил его командовавший гайдуками шляхтич, – вы, верно, из отряда пана Кишки?

– Нет, я только что из Вильно.

– Вот как, – нахмурился офицер, – откуда же тогда вы знаете свежий пароль?

– От пана Полторацкого, – спокойно отвечал ему Корнилий, – его послали в Вильно с посланием к подскарбию[38] Воловичу, и мы встретились совсем недавно.

– Да, точно, – улыбнулся начальник гайдуков, – он проезжал здесь. Вы, верно, давно знакомы?

– Мы с ним соседи и большие приятели, – отозвался бывший лисовчик, проклиная про себя словоохотливого шляхтича.

– Друзья пана Полторацкого – мои друзья! – не унимался тот. – Я скоро сменюсь, не желаете ли выпить по куфелю, пан…

– Казимир, – представился Михальский, – с большим удовольствием, пан…

– Тадеуш Ржевутский, к вашим услугам!

– Почту за честь, пан Ржевутский, но прежде исполню свое поручение.

– Конечно-конечно, служба превыше всего!

Отвязавшись он назойливого шляхтича, Корнилий двинулся дальше. Польский лагерь гудел, как будто в нем проходила ярмарка. Всюду сновало множество народу: жолнежи, маркитанты, слуги, евреи. Одни хотели что-то продать, другие что-то купить. Прочим было просто нечем заняться, и они слонялись без всякого дела.

– Ваша милость, – остановил его какой-то расхристанный забулдыга. – Не желаете ли приобрести коня?

– Откуда он у тебя?

– Ваша правда, – охотно согласился тот, – коня у меня действительно нет, но он есть у моего приятеля. И тот непременно хочет его продать! А лошадь у него, доложу я вам, совершенно великолепных статей. И не в обиду будь сказано вашей милости, но ваша-то похуже будет.

– И что же будет делать твой приятель, оставшись пешим?

– Сказать по правде, он мне никакой не приятель и вообще большая свинья! Ни к чему ему такой хороший конь, а вот вашей милости совсем не пристало ездить на том, что у вас под седлом.

– А этот человек знает, что ты хочешь продать его коня?

– Да господь с вами! Я же говорю, что человечишко-то он скверный и на уме у него только дурное. Так что зачем ему об этом знать?

– Нет, пожалуй, я не стану покупать его лошадь, – покачал головой Михальский, подивившись подобной логике. – Лучше скажи мне, нет ли тут где местечка, чтобы благородный шляхтич мог пропустить стаканчик вина без ущерба своей чести?

– Есть, как не быть, если позволите, я провожу вашу милость.

– Ну, проводи, если так.

Скоро забулдыга довел Михальского и его людей до походного шинка, представлявшего собой два огромных воза, между которыми помещалось несколько лавок. Рядом на тагане стоял большой котел, в котором булькало какое-то варево. Шинкарь, поймав на лету монету, поклонился и тут же подал посетителям большой жбан с вином и кое-какую закуску. Провожатый смотрел на поданный им напиток с таким вожделением, что Корнилий приказал одному из своих спутников плеснуть немного и ему. Тот с благодарностью принял чашу и тут же припал к ней, как путник в пустыне припадает к живительной влаге.

– Благослови вас Дева Мария, благородный пан! – поблагодарил он Михальского, с сожалением отставив пустую посуду.

– Не стоит благодарности, – отозвался Михальский, прихлебывая из своей чарки.

Забулдыга помялся, не зная, как заслужить еще дармовой выпивки, но Корнилий не обращал на него внимания, а его спутники молча утоляли голод.

– Ваша милость…

– Что тебе?

– Не нужен ли благородному шляхтичу слуга?

– Нет.

– О, вы, верно, подумали, что речь обо мне? Нет, ваша милость, я вполне доволен своей службой и не ищу ничего другого. Но у меня есть приятель, дела у которого не столь хороши. Он молод, грамотен и услужлив, так что мог бы быть вам полезен.

– И почему же он оказался без службы во время похода?

– Как вам сказать, ясновельможный пан… Бедняга Янек нанялся на службу к одному господину, но тот оказался слишком строг к несчастному юноше, да и к тому же весьма скуп, и постоянно задерживал жолд. А недавно они еще и повздорили, так что он выгнал молодого человека, оставив его без средств к существованию.

– Вот как, а скажи мне, любезный, не этому ли Янеку принадлежит конь, которого ты пытался мне продать?

– Ну что вы, ваша милость, откуда у него лошадь? Нет, тот конь, которого я предлагал вам, принадлежит его хозяину.

– И ты, мошенник, хотел продать мне имущество магната?

– Скажете тоже – магната! Если пан Карнковский стал магнатом, так я – коронный региментарий.

– Как ты сказал – Карнковский?

– Ну да.

– Тот самый?

– Так никто другой, ваша милость!

– И что, он идет с войском королевича?

– И не только он, ясновельможный пан! – осклабился в похабной усмешке забулдыга.

– О чем ты?

– Ну, разумеется, о прекрасной панне Агнешке!

– Ты врешь, мошенник!

– Да чтобы у меня глаза повылазили, если я вру! Да чтобы мне ни разу в жизни не попробовать такого доброго вина, каким только что угостила меня ваша милость!

– Эй, налейте этому пройдохе еще чару, да пополнее! – приказал Михальский своим людям и приготовился слушать.

– Ясновельможный пан, – начал забулдыга, вылакав содержимое чаши, – вам, верно, известно, что дочка пана Карнковского весьма преуспела на службе нашему доброму королевичу. Ну, так вот, дело это оказалось настолько прибыльным, что пан Теодор не захотел, чтобы этот поток иссяк, и отправился на войну вместе с дочкой.

– Врешь!

– Да нет же! Конечно, юной паненке не пристало следовать вместе с войском, но она переоделась в мужской наряд и путешествует под видом молодого шляхтича. Днем никто не видит ее истинной сущности, а по ночам она усердно скрашивает его высочеству тяготы похода.

– Это самая безумная история, какую я только слышал, – усмехнулся Корнилий, – а твой приятель Янек тут каким боком замешан?

– Да все тем же, ваша милость! Он, изволите ли видеть, как и я – шляхтич, правда, обедневший…

– Боже, спаси Речь Посполитую – шагу нельзя ступить, чтобы не попасть на шляхтича!

– Истинная правда, ясновельможный пан, только вот Янек, на свою беду, еще очень молод и потому ужасно влюбчив. Уж не знаю, как ему попалась на глаза прекрасная панна Агнешка, да только, увидев ее, он заболел той самой болезнью, от которой нет снадобий даже у самых искусных лекарей… Недурное вино, не правда ли?

– Не стесняйтесь, пан…

– Адам Криницкий, к вашим услугам, – охотно представился забулдыга, наполняя свою чарку, – ваше здоровье!

– Прозит!

– Так вот, пока Янек служил пану Карнковскому, а у Агнешки были свои служанки, он не так часто видел девушку и как-то держал себя в руках. А в походе ему пришлось служить и отцу и дочери и все время быть рядом с предметом своей страсти, и в один прекрасный момент мальчик не выдержал.

– Вот холера! Неужто он…

– Ну что вы, просто однажды пан Теодор застал его стоящим перед панной Агнешкой на коленях и объясняющимся ей в своих чувствах. Разумеется, он тут же выгнал беднягу, да еще и не заплатил ему ни гроша из того, что причиталось за службу.

Рассказывая о горестях, постигших его товарища, забулдыга не забывал наполнять и тут же опорожнять свою чару, так что речь его понемногу становилась все менее связной. Впрочем, закончить свое повествование он так и не смог, поскольку его самым бесцеремонным образом неожиданно прервал иноземный офицер, не слишком хорошо говорящий по-польски.

– Вот ты где, грязный свинья! – «поприветствовал» он забулдыгу. – Стоит только отвернуться, как ты уже пьянствовать, забыв о служба.

– Простите, пан, у вас дело до моего товарища?

– Видите ли, месье, – обозначил поклон иноземец, – этого человека приставили к нам в помогать. Но он не только не оказывает нам ни малейший содействие, но еще и постоянно пропадать и напиваться!..

– Пан Казимир, – совсем пьяным голосом отозвался забулдыга, – позвольте представить вам моего доброго друга, французского инженера… простите, месье, как вас зовут?

– Мон дье![39]

– Месье Мондье!..

– Пожалуй, вам уже хватит, – засмеялся Корнилий, – что же до того дела, о коем мы говорили, то скажите вашему Янеку, чтобы он пришел сюда завтра ближе к вечеру. Если с него будет толк, то, возможно, я возьму его на службу.

– Да благословит вас Пресвятая… ик!.. Дева Мария.

Следующим вечером Корнилий снова посетил передвижной шинок. Вчерашнего забулдыги видно не было, но за одним из столов потерянно сидел небогато одетый молодой человек.

– Это вы ищете службу? – поинтересовался Михальский, присаживаясь к нему.

– Да, – вскочил тот, – а вы пан Казимир?

– Верно.

– Я уж думал, что пан Адам что-то напутал или ему спьяну привиделось.

– Вы давно его знаете?

– Он был товарищем моего покойного отца. Не подумайте ничего дурного, он добрый человек, просто уж очень любит…

– Выпить?

– Да, и это здорово ему мешает по службе.

– А что у него за служба?

– Ну, его приставили к французским инженерам, но боюсь, они не слишком довольны таким помощником.

– Инженерам?

– Да, они подрывники.

– О, мы делаем подкоп под стены Смоленска?

– Насколько я знаю – нет. Более того, не похоже, чтобы какие-то работы вообще планировались. Месье Жорж, это старший из них, весьма недоволен всеми этими обстоятельствами.

– Отчего же?

– Во время проведения работ им полагается двойная плата, но пока им и обычную задерживают.

– Понятно. Впрочем, давайте поговорим о вас. Как ваше имя?

– Ян Корбут.

– Вы поляк?

– Наполовину. Моя мать полька, а отец русин.

– Ваш батюшка жив?

– Увы, иначе бы мне не пришлось искать службы у чужих людей. Он умер, когда я был еще ребенком. Моя матушка вышла замуж, а отчим заставил переписать на себя мое наследство.

– Вы действительно служили у Карнковского?

– Вам, верно, все пан Криницкий рассказал?

– Да, он нес какой-то пьяный бред. Я половину не запомнил, а второй не понял, так что спрашиваю у вас.

– Да, я служил у пана Теодора.

– И почему же были вынуждены уйти?

– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос. Могу лишь уверить вашу милость, что я ничем не провинился перед своим прежним хозяином и не нанес ему никакого ущерба.

– Что же, вы не болтливы. Это похвально. Пожалуй, я вас возьму.

– У вас, кажется, конный отряд, а у меня нет коня.

– За этим дело не станет, лошадей у меня довольно. А отчего вы не спрашиваете о величине жалованья?

– Мне все равно, лишь бы оказаться подальше отсюда. Полагаю, что вы, ясновельможный пан, благородный человек и не обидите сироту.

Михальский только усмехнулся про себя таким наивным речам, но, пристально взглянув на паренька, вдруг проникся к нему жалостью. «Эх, малый, и тебе разбила сердце польская красавица! Похоже, у панны Агнешки дар к этому».

– Вам нужно время, чтобы собраться?

– Нет, пан Казимир, все мое имущество при мне.

– Тогда не будем задерживаться, – заявил Янеку новый наниматель и, решительно встав, направился к выходу.

Юный Корбут подхватил свой немудреный узелок и поспешил было вслед за странным шляхтичем и его спутниками. Но тут им дорогу преградила компания подвыпивших шляхтичей, одним из которых оказался знакомец Михальского Тадеуш Ржевутский.

– Пан Казимир, – обрадованно воскликнул он, – наконец-то я вас сыскал!

– Рад приветствовать, – вежливо поклонился Корнилий.

– Вы разве уже уходите?

– Боюсь, мне пора.

– Не может быть, чтобы у вас не было минутки, чтобы выпить с нами!

– Ну почему же, минутка для хороших друзей у меня найдется всегда. Эй, шинкарь, ну-ка подай ясновельможным панам доброго вина! Только лучшего, что у тебя есть, а не то убожество, какое ты наливаешь всем прочим.

Слова Михальского были встречены одобрительными выкриками. Владелец заведения немного подивился этому аттракциону невиданной щедрости, но, получив несколько монет, мигом доставил требуемое. Вино было тут же разлито по кубкам и немедля выпито. Шляхтичи, получив дармовое угощение, прониклись к своему новому знакомцу нешуточной симпатией и не хотели так скоро отпускать, но ему все же удалось отговориться обещанием продолжить знакомство завтра. Подойдя к коновязи, Корнилий и его спутники собрались было садиться в седла, но тут к ним снова подошел какой-то шляхтич из компании пана Ржевутского.

– Вы что-то хотели? – вежливо спросил его новый хозяин Янека.

– Прошу прощения, но мне показалась, что мы встречались прежде.

– Вот как, и где же?

– Не случалось ли вам бывать в Михалках или Пружанах?

– Может быть, может быть.

– Да точно, в Михалках…

– Нет, пожалуй я припомнил, где мы с вами виделись, пан Юзеф.

– И где же?

– В отряде пана Лисовского… – шепнул Корнилий, доверительно наклонившись, и тут же, сделав шаг назад, взмахнул надзаком.

Оружие со свистом рассекло воздух, и обливающийся кровью шляхтич рухнул на землю, как срезанный жнецом сноп. Все произошло настолько быстро, что погруженный в свои мысли Янек так и не успел сообразить, что произошло. Вот подошел шляхтич, назвавшийся паном Юзефом. Вот его новый хозяин взмахнул своим страшным надзаком. Вот он и его люди уже в седлах, и один из них хватает бедолагу-слугу за шиворот и рывком кидает поперек седла, после чего кавалькада как ни в чем не бывало двинулась к выходу из лагеря.

– Неладно получилось… – буркнул хозяину один из спутников, по виду казак.

– Пустое, – отмахнулся тот, – сейчас вечер, а его спутники пьяны. До утра не хватятся, а мы уж далеко будем. К тому же шляхтичи частенько бьются до смерти такими штуками из-за всякой мелочи. Одним больше, одним меньше…

– Все же вам не стоило показываться в польском лагере самому. Как я и говорил, вас все же признали.

– Ничего страшного ведь не случилось?

– Вам не будет всегда так везти… – проворчал казак, потом обернулся к своему товарищу, везущему Корбута. – А что с этим делать – может, того?

– Пока нет, этот малый может нам пригодиться.

– А если поднимет шум?

– Так и смотри, чтобы не поднял.

Получив приказ, второй казак недолго думая легонько тюкнул Янека по затылку, и свет померк в его глазах.

В просторном тереме князя Лыкова нередко собирались гости. Борис Михайлович слыл хлебосольным хозяином, так что же тут удивительного, что с охотой к нему люди шли. И поскольку придерживался он старины и с выскочками, выдвинувшимися при новом царе из простецов, дружбы не водил, то и гости его были таковы, как он сам. Люди солидные, хорошего рода-племени, не то что иные и прочие. Вот и нынешним вечером навестил боярина не кто-нибудь, а сам князь Хованский. Приехал он, правда, тайком, без многочисленной челяди. Да и одет в простые кафтан и шапку, а не в богатые ферязь и горлатку[40].

Впрочем, гостеприимный хозяин встретил его с почетом, усадил на лучшее место, подвинув пришедших ранее. Ну а что делать? Такой уж порядок заведен на Святой Руси, не мы его ставили, не нам его и нарушать.

Поскольку за пустым столом сидеть – только Бога гневить, то подали гостям и вина дорогого фряжского, и закусок разных. Но немного, ведь не есть пришли… Разговоры, как обычно, начали с того, что раньше, мол, было хорошо, а вот теперь совсем последние времена настали. «Раньше» – это, понятное дело, при царе Федоре Ивановиче, тот, дескать, и роду царского был, и лучших людей не обижал почем зря. Про батюшку его, впрочем, вспоминать не стали. Да и то, правда, зачем к ночи-то? Вспомнив о делах былых, перешли к нынешним. Тут, конечно, у каждого своя болячка. У одних новый царь чин прежний не сразу признал, у других вотчину, самозванцем жалованную, приказал вернуть. Третьим просто не по нраву, что царем немца выбрали, хоть и Рюриковой крови. Четвертых служить заставили не там, где хотелось, а где приказано, а это ведь обидно.

– Вот посмотрите, други мои, – прогудел Лыков, показывая собравшимся на скромно сидящего в уголке княжича Щербатова. – Где это видано, чтобы отрока княжеской крови отправить служить на засечные линии, как однодворца какого? И ладно бы воеводой или начальным человеком, так ведь нет, простым драгуном!

Собравшиеся, вправду сказать, щербатовскими делами не больно-то опечалились, потому как род его хоть и княжеский, да захудалый. Но с другой стороны, боярин-то прав! Хоть и невелик род, но хоть стряпчим-то можно было пожаловать. А то что это: драгун… И слово-то какое-то бесовское!

– Ты, Борис Михайлович, все верно говоришь, – прервал боярина князь Иван Хованский, – да только хватит вокруг да около ходить. Говори дело!

– Можно и дело, Иван Федорович, – согласился Лыков. – Слышно, государь Владислав Жигимонтович идет на Москву.

– Ишь ты, – усмехнулся Хованский и повторил, будто пробуя на вкус: – Государь Владислав Жигимонтович.

– Государь-государь, – подтвердил Лыков, – я чаю, ты ему тоже крест целовал!

Вообще-то Хованский не был ни другом, ни родственником Лыкову и прочим высокопоставленным гостям. В свое время он верно служил Шуйскому, пока под Зарайском его с Ляпуновым не разгромил покойный ныне Лисовский. Ляпунов впоследствии переметнулся к Тушинскому вору, а князь сидел тише воды и ниже травы, в отличие от своего тезки Ивана Андреевича Хованского, ставшего одним из вождей второго ополчения. После того как непонятно откуда взявшегося герцога Мекленбургского выбрали царем, тот щедро наградил всех участников ополчения, а вот сидевший дома Иван Федорович Хованский остался ни с чем и даже боярского чина, пожалованного еще царем Василием, за ним не признали.

– Мы кому только крест не целовали, – отмахнулся он от Лыкова, – что толку одного немца на другого менять?

– Государь прислал грамотку, – вкрадчиво молвил Борис Михайлович, – обещает лучших людей не ущемлять, порядков новых не заводить, править по старине…

– Видали мы таких, по старине! Ты мне-то зубы не заговаривай, я, чай, не девка. Какая уж тут старина, если царь иноземец?

– А хоть бы и так! Если Владислав православия ущемлять не станет, а в том он крест целует, так что с того? Вон ляшские и литовские князья и магнаты живут вольно и утеснений никаких не ведают от круля своего. Пусть и у нас так будет! Король Жигимонт не вечен, и после него Владислав королем в Речи Посполитой станет, а мы здесь уж как-нибудь проживем. Будем дань не обидную посылать да людишек в войско, а делами заправлять Боярская дума будет, да без всякого собора.

– Верно, – загудел кто-то справа от князя, – худородных гнать в шею, житья от них не стало!

– Пушкарева на кол! – раздался голос с другого конца стола.

– Немцев гнать!

– Вельяминову голову срубить! Это он надумал этого иноземца Ивана Мекленбургского нам на шею посадить!

– Тиха! – ощерился Хованский. – Вы его еще не одолели.

– Ничто, дай срок…

– Да я-то дам, а вот он даст ли вам? Сейчас того и гляди ворота распахнутся да ярыги из приказа Ивана Никитича Романова нас всех и похватают.

– А за что? Грамотки у нас той сейчас нет, доказательств никаких не будет… или ты донести захотел? Так мы быстро…

– Не пугай, Борис Михайлович, пуганый я! Доносить не стану, да только скажу, что не получится у вас ничего. Побьют вас царские ратники, как пить дать побьют.

– А мы, как царь Владислав к Москве подойдет, в набат ударим и ворота ему откроем!

– Это другое дело, – задумался князь, – а если не подойдут ляхи к Москве?

– Как это?

– Обыкновенно. Ударит по ним царь, да и побьет всех разом. Он на такие шутки мастер.

– Польское войско в чистом поле не одолеешь!

– Как знать. А что об сем деле святые отцы думают?

– А им на что знать?

– Эх, князь Борис, такой простой вещи и не понимаешь. Без церкви-то и не получится у тебя ничего. А митрополит Сильвестр, сам знаешь, во всем его руку держит. Как же ты в набат ударить собираешься?

– Иона есть.

– Тьфу, ты что, совсем дурак?

– Чего лаешься?

– Меня в ту пору в Москве не было, а и то знаю, что митрополита Иону тогда у воровских казаков люди Ивана Мекленбургского отбили. Ты думаешь, он такое забыл?

– Что с того, нас в ту пору всех могли побить.

– Верно, могли и сейчас могут. Так что пойду я, бояре, бывайте здоровы.

– А…

– А вот как подойдет Владислав к Москве, так и поговорим.

Князь поднялся и, обозначив хозяину и собравшимся легкий поклон, двинулся к выходу.

– Донесет… – прошептал на ухо Лыкову незаметно подошедший Телятевский.

– Нет, не успеет, – покачал головой боярин, – пусть идет покуда.

После ухода Хованского засобирались и остальные гости. Расходились по одному, таясь. В горнице остались только сам Лыков, Телятевский да молодой Щербатов.

– Боятся, сукины дети… – с нескрываемой злобой пробурчал Телятевский.

– А ты разве не боишься? – пожал плечами князь.

– Меня ищут.

– А кто тебе виноват? Уж коли берешься за дело – так делай, а не умеешь, так и не берись. Виданное ли дело – на божьего человека напасть?

– Знал бы ты, кем этот божий человек прежде был!

– А я все знаю. И то, кем он раньше был и чем занимался, когда его царь Ивашка на службу к себе переманил, и даже догадываюсь, за каким делом он его на сей раз посылал. Не знаю только, за каким бесом ты напал на него со своими холопами. Что молчишь-то?

– Не хотел я того.

– Так ясное дело, что не хотел. Ты там со своими татями грибы собирал, а Мелентий ни с того ни с сего семь раз на нож упал.

– Не куражься, боярин, невесело совсем.

– А с чего ты взял, что я веселюсь? Только ты ведь не рассказываешь ничего, вот мне и приходится скоморошить на старости лет.

– Да что тут рассказывать-то… Глупо получилось, на постоялом дворе встретились случайно. Мы уж уезжали, а они только появились. На час бы разминуться, так ничего и не было бы.

– А коли встретились, так непременно убить надо?

– Да вещи мои холопы выносили, а среди них одна приметная была. А этот черт в рясе ее и заметил.

– Так что с того – сказал бы, что купил по случаю или в походе с добычей взял.

– Да кабы он спросил, я бы так и ответил. Но ведь он, идол глазастый, посмотрел просто да и рожу отвернул. А я сразу понял – признал, собачий сын! И теперь не будет мне покоя ни днем, ни ночью.

– Что хоть за вещь?

Телятевский насупился, опасливо поглядел на сидевшего с отсутствующим видом Щербатова, но поняв, что делать нечего, подвинулся вплотную у Лыкову и прошептал несколько слов на ухо. Боярин от услышанного даже руками развел, дескать, ну и сарынь же ты, любезный. Впрочем, пока им было не до выяснения отношений.

– Вот что, мил-человек, иди-ка покуда в людскую да глаза не мозоль. Не надо, чтобы тебя видели.

Дождавшись, когда тот выйдет, Борис Михайлович подошел к замечтавшемуся княжичу. Тот поначалу не обратил на него внимания, но затем понял оплошность и тут же вскочил.

– Чего встрепенулся, Митя, – спросил немного насмешливо боярин, – али сон сладкий видел, да пробудился?

– Нет, князь, не сплю я.

– Уж я вижу.

– Правда не сплю!

– Ладно, дружок, не серчай на старика, если что сказал не так.

– Да что ты, Борис Михайлович, как можно! Я тебя заместо родного батюшки почитаю.

– Это правильно, старших почитать надобно. Ты мне вот что скажи, тебе в кремль скоро ли?

– Да еще сегодня надо было, а я к тебе заехал да загостился…

– Сегодня не надо, сегодня ничего не готово. Да и на воротах тебя не записали.

– Как так?

– Да так, в чем-то царь Ивашка прост до дурости, а в чем-то хитер, аки змей. Это же надо догадаться, на всех воротах подьячих поставить да всех, кто въезжает да отъезжает – записывать. И не только бояр набольших, но и всякого рода людишек. Телятевский вот на этом и погорел: ему бы, дураку, круг дать, да с другой стороны в Москву и въехать. И кто бы тогда знал, что он поблизости от того места был, где на Мелентия напали?

– А кто этот Мелентий?

– Да так, человек божий. До пострига, правда, рати в бой водил, да и иными делами занимался, а потом, когда жарко стало, от мира ушел, в иночестве схоронился. Хитер, нечего сказать.

– А меня почему не записали? – вспомнил княжич.

– Да потому, что ты со мной был, а за моими холопами тебя и не заприметили. Но то ладно, завтра свою грамоту в кремль доставишь.

– Это что, сегодня и погулять можно?

– Я тебе погуляю! Еще, чего доброго, на Панина набредешь, он как раз рядом рыщет.

– Ищет кого?

– Да вот его и ищет, – хмыкнул боярин, показав глазами на дверь, в которую вышел Телятевский.

– Борис Михайлович…

– Что тебе?

– А отчего ты царя Ивашкой кличешь?

– А кто он, Митя? Какой с него царь? Ни благолепия в нем византийского, ни стати царской. То на коне скачет, то в Кукуй к своей курве немецкой бегает. То школы свои бесовские выдумывает, то из пушек палит. Разве таковые цари бывают? Да и крови в нем Рюриковой нет.

– Как это?

– Да так, я у немцев справлялся. Не родня его пращур Никлот с Рюриком! Это он сам, собачий сын, вместе с Никишкой Вельяминовым придумал!

Услышав имя царского ближника, Щербатов помрачнел, затем, немного помолчав, снова повернулся к боярину:

– А что с Вельяминовыми будет?

– Да чего с ним станется, – усмехнулся Лыков, – на башку укоротим, только и всего.

– А с сестрой его?

– Тьфу, нашел, о чем печалиться. Или по нраву пришлась бесстыдница эта? Так возьми ее к себе в холопки, да и дело с концом!

– Да как можно!

– А так! Если мы Ивашку скинем, то до той поры, как Владислав на царство венчается, нам все можно будет. Да и потом так же. Ну а если не хочешь ее в холопки, так женись. Ей, сироте худородной, если брата лишится, – куда деваться?

– Это другое дело… – задумчиво протянул княжич.

– Ладно, Дмитрий, утро вечера мудренее, ступай себе с Богом спать. Вот сделаем дело, так и женишься…

– Спаси тебя Христос, боярин, – поклонился Щербатов и вышел.

Лыков задумчиво посмотрел ему вслед, огладил густую бороду и, буркнув про себя: «…если доживешь», пошел спать.

Тем временем в кремле, несмотря на позднее время, принимали дорогого гостя. Днем, к сожалению, как-то не получилось: то одно навалится, то другое, но тут уж, как говорится, лучше поздно, чем никогда. А гость и вправду был важный. Столицу посетил не кто-нибудь, а сам «именитый человек» Андрей Семенович Строганов. Главе баснословно богатого рода было около сорока лет. Не будучи формально дворянами, Строгановы имели огромные вотчины со слободами, селами и деревнями, в которых проживало множество зависимого от них народа. Смута обошла их владения стороной, так что за ее время положение рода только укрепилось. Сами они в ней никак не участвовали, но исправно снабжали деньгами сначала Шуйского, потом ополченцев Трубецкого, затем Минина и Пожарского. Возможно, кстати, что не только их. Посылали деньги и мне, для организации похода на Смоленск, правда, немного, всего две тысячи. Потом, конечно, спохватились и добавили, только я к тому времени уже получил рижскую контрибуцию и большого восторга не выказал.

Сообразив, что накосячили, братья Строгановы какое-то время сидели тише воды и ниже травы, но не было бы счастья, да несчастье помогло: приключился в тех местах бунт. Вообще, восстания в тех местах случались регулярно. Причиной чаще всего были злоупотребления местных воевод, но иной раз могло полыхнуть вообще непонятно из-за чего. Что послужило причиной в тот раз, я так до конца и не дознался. Вроде как был давний спор между двумя деревнями из-за выпасов, в один прекрасный день закончившийся мордобоем, перешедшим в смертоубийство. Тогдашний казанский воевода князь Долгоруков недолго думая прислал вооруженный отряд, который и навел порядок. Дело, в общем, житейское, всяко бывает. Но вот дальнейшие события заинтересованными сторонами описываются по-разному.

Со слов князя Владимира Тимофеевича, темные татары, в силу своей природной злокозненности, не сумели оценить его милосердие и взбунтовались противу своего государя. Интересно, я-то тут при чем?.. Другие источники утверждают, что ратники Долгорукова в процессе наведения порядка обе деревни немного пограбили и, что еще хуже, кто-то из них лишил девства местную девку. Как это обычно бывает, вскоре пошли слухи, и в них высеченные обыватели превратились в злодейски умерщвленных, ограбленные деревни – в сожженные. Что же касается тамошних представительниц прекрасного пола, то согласно этим слухам они были поголовно обесчещены, включая грудных детей и древних старух.

В общем, нет ничего удивительного, что вскоре волнения перешли в открытый бунт, к которому немедля присоединилась вся округа. Князь спешно вернулся в Казань и принялся собирать войска, а к бунтовщикам тем временем подошли на помощь черемисы, башкиры и бог знает кто еще. Восстание ширилось. Долгоруков заперся за крепкими стенами и слал слезные просьбы о подкреплениях, а отдельные отряды восставших добрались до строгановских владений. И похоже, что именно это и было главной ошибкой бунтовщиков. Братья Строгановы немедленно собрали все наличные силы и в жестокой сече наголову разгромили их, после чего правительственные войска смогли-таки справиться с ситуацией. Посланный туда с расследованием думный дворянин Минин в числе прочего выяснил, что деревеньки, из-за которых разгорелся сыр-бор, стоят целехоньки, в отличие от тех сел и слобод, которые пожгли борцы за народное счастье.

Но как бы то ни было, Строгановы с ситуацией справились и правительству помощь оказали, так что оставлять без награды их было нельзя. Собственно, потому я и пригласил главу клана в Москву. Конечно, по-хорошему следовало устроить пышный прием и в присутствии думы осыпать его милостью, но я решил прежде поговорить с «именитым человеком» с глазу на глаз.

Привезенный по моему приказу в кремль на ночь глядя, купец заметно нервничал, но старался не подавать виду. Палата, в которую его привели, была довольно просторна, но скудно освещена и потому выглядела немного зловеще. Служившие провожатыми стольники никуда не уходили, отчего казались караульными. Наконец открылась дверь и выглянувший из нее человек махнул рукой, дескать, ведите. Строганов давно не бывал в Москве и мало кого знал из царских приближенных, поэтому окольничий Вельяминов остался им неузнанным. Горница, куда его ввели, была не слишком велика и непривычно обставлена. Одна из стен была полностью занята полками с книгами, а что было за другой, скрывала тяжелая парчовая занавесь. На прочих стенах – ковры, увешанные различным оружием. Посредине стоял большой стол, заваленный бумагами и на нем – большой подсвечник. На лавках у стен сидели несколько человек, внимательно разглядывавших купца.

– Ну, здравствуй, Андрей Семенович, – поприветствовал я его, выходя из-за занавеси, – давно хотел с тобой познакомиться, да все как-то недосуг было.

– И тебе здравия, государь, – бухнулся Строганов в ноги, сообразив, кто перед ним.

– Встань, – поморщился я, – или тебе неведомо, что не люблю я такого?

– Обычай, – немного виновато отозвался он, поднимаясь, – от отцов-дедов заведено. Прости, государь, если по скудоумию своему тебя разгневал.

– Не прибедняйся: уж в чем в чем, а в скудоумии ваша семья не замечена. Да и богатство к дуракам не идет. Во всяком случае, надолго…

– Бога гневить не буду, великий государь, есть и умишко и какой-никакой достаток, – зачастил купец, понявший, откуда ветер дует. – Не дали твои люди собраться как следует, а уж мы для твоей царской милости привезли двадцать тысяч рублей серебром да пушнины – одного соболя сто двадцать сороков…

– Да не торопись, Андрей Семенович, успеешь еще с дарами своими. Завтра чин чином придешь с людьми к Золотому крыльцу, оттуда вас в Грановитую палату проводят, там все и объявишь. А я тебя за службу верную пожалую. Кстати, чем хочешь, чтобы пожаловал? Говори, не стесняйся!

– Слово твое ласковое услышать, великий государь, – и не надо нам, твоим верным холопам, ничего более.

– Ну, этого добра у меня хоть отбавляй. А может, для дела что нужно? Ну, не знаю… может, шапку боярскую…

– Да господь с тобой, милостивец, – испугался Строганов, – на что оно нам, боярство-то?

– Да я не настаиваю. Просто мало ли, вдруг хочешь.

– Нет, царь-батюшка, не надобно нам сего. Ты вот назвал меня, холопа своего, с вичем[41], так мне той чести и довольно. Вот если бы…

– Если бы что?

– Вот если бы ты дозволил подати не на местах платить, а напрямую тебе, вот за это я бы еще раз земно поклонился.

– А что так?

– Да ты не думай, государь, казне твоей порухи не будет, просто так нам легче. А уж как ты решишь, так на все твоя царская воля.

– Ладно, подумаю я…

– Благодарствую, милостивец!

– Да пока не за что. Ты вот лучше расскажи, слышал ли ты, что я во всех пределах царства нашего велел искать места, где можно руду добывать, железную или медную?

– Слышал, государь, как не слыхать. Да только наказал нас Господь: нету в наших местах такого. Уж как мы ни искали, каких только рудознатцев ни звали… Хлебушко у нас родит, лен есть, соль вот еще добываем, а ни железа, ни меди не дал нам Бог.

– Печально это, но кто мы такие, чтобы с божьим промыслом спорить?

– Так и есть, – горестно вздохнул Строганов, всем своим видом показывая скорбь от отсутствия металлов на пожалованной его роду земле.

– Ну ладно, нет у вас, так, может, в другом месте найдется? Я вот думаю указ издать…

– Какой указ, милостивец?

– Да еще толком не решил, но думаю так: все недра в нашем царстве суть неотъемлемая и нераздельная царская собственность. А поелику оные недра принадлежат мне яко монарху, то я и соизволяю всем и каждому, вне зависимости от чина и достоинства, во всех местах, как на своих, так и на чужих землях искать, добывать и выплавлять всякие металлы.

– Как это «на чужих»? – насторожился купец.

– А так, если владелец земли ленив и выгоды своей не понимает, то я не намерен доходы терять.

– Отбирать будешь?

– Зачем же отбирать… Нет, Андрей Семенович, земля – это земля, а недра – это недра. Если хозяин добывать руду не хочет, так пусть ее другие добывают. А хозяину платят… ну, скажем, одну тридцать вторую часть прибыли.

– А сам подати сколько возьмешь?

– Первые три лета – ничего! Пока прибыли не будет, то могу и на пять лет освободить от подати. После этого – одну десятую часть от добытого. Если вдруг, паче чаяния, найдется благородный металл, скажем, серебро, то так же.

– Всего одну десятую? – вылупил глаза Строганов.

– А что тебя смущает? Нынче ничего такого в наших землях не добывают, а десятая часть от ничего – ничего и есть.

– Но это же…

– Прочее будет казна выкупать, по справедливой цене. Ну а если в казне денег нет или надобности, то хозяин в своем добре волен.

– Ишь ты… – задумался гость.

– А тебе какая в том печаль, купец? – усмехнулся молчавший до сих пор боярин Романов. – Ты же говорил, что в твоих землях ничего такого нет!

– Да как тебе сказать, Иван Никитич, – осторожно возразил Строганов, – может, мы искали неправильно. Дело-то ведь больно мудреное…

– Так поищите, авось и найдете.

– Вот если бы…

– Что «если бы»?

– Если бы ты, государь, сам рудознатцев послал…

– Да я-то могу, Андрей Семенович, да только если я их найму, то они мои, а стало быть, все, что они найдут, – тоже мое.

– Так оно же и так твое, царь-батюшка!

– Верно, только я в том смысле, что и рудники и заводы тоже моими станут. Нет, я, конечно, семью вашу не обижу, одну тридцать вторую часть дам, как и обещался… Смекаешь?

– Понял я, государь, – вздохнул купец, – сами наймем хитрецов[42].

– Вот это разговор! С наймом, так и быть, помогу, попрошу у короля Шведского.

– Еще бы лесов нам прирезать, – помялся Строганов, – для выплавки.

– Если найдете руды добрые, то и лесов прирежу.

– И людишек…

– Руду найдешь – будут тебе люди! Ладно, хватит на сегодня разговоров. Приходи завтра, Андрей Семенович, тогда и поговорим.

– Что-то ты, государь, сегодня щедр без меры… – пробурчал Вельяминов, дождавшись, когда купец выйдет. – Немало ли с такого дела десятину?

– Нормально, Никита. Главное, чтобы за дело взялись да в царстве железо и медь свои появились.

– А коли и впрямь серебро найдут?

– Когда-нибудь и найдут, – пожал плечами я. – Что с того?

– Так обогатеют паче всякой меры! – возмутился окольничий.

– Чего ты, Никита Иваныч, шкуру неубитого медведя делишь? – вмешался Романов. – Не нашли еще ни серебра, ни злата, ни даже меди! Меня вот другое беспокоит.

– Что еще приключилось?

– Да покуда ничего, вот только Строганов-то уж неделя как приехал, а эту, как ее… аудиенцию что-то не торопился получить.

– Так это дело не быстрое. Да и мало ли, может, дела какие у него были?

– Такие дела, что и к царю поспешать не надо?

– Не пойму я, что тебя беспокоит?

– Да я сам не пойму, только вот размышляю… а может, Строганов пронюхал что-то такое, что торопиться перестал?

– Что, например?

– К примеру, что Владислав войной идет.

– Так это на Москве всякая собака знает.

– Верно, а вот то, что в казне хоть шаром покати, ведают немногие. А тут они с казной пожаловали. Как ни крути, а двадцать тысяч – это деньги!

– Так они ведь их уже привезли?

– А кто знал про сие? Нет, вы как хотите, а что-то тут не так.

– Бог с ним, со Строгановым, ты лучше скажи, куда Телятевский запропастился.

– Вот тебе крест, государь, не ведаю. Как сквозь землю провалился, проклятый! Ох, не вовремя ты Корнилия отослал, уж он бы злодея из-под земли сыскал.

– А как там наш Мелентий?

– Плох духовник твой, Иван Федорович, иной раз в разум приходит да что-то сказать пытается, а так все больше в беспамятстве лежит.

– Вот еще напасть! Ей-богу, если и впрямь Телятевский тут виновен – насидится за то на колу! И вот что, пусть рядом с отцом Мелентием постоянно монах грамотный находится, и если он скажет чего, то пусть в точности сразу и запишет.

– Да сделано уже, государь.

– Ну и хорошо. Ладно, господа совет, давайте расходиться. Утро вечера мудренее.

Романов тут же, степенно поклонившись, удалился, и мы остались с Никитой одни. Посмотрев на кучу бумаг, добрая половина которых так и осталась непрочитанными, я не удержался от вздоха:

– Эх, когда же я себе секретаря заведу толкового!

– Где же его взять, толкового-то?.. – пробурчал в ответ Вельяминов. – На тебя же не угодишь, все тебе не такие, неграмотные да неразумные.

– Не скрипи, скажи лучше – лошади готовы ли?

– Все-таки поедешь?

– Да две недели уже не был. Дочка скоро узнавать перестанет, да и Лизка куксится.

– Нашел горе… подари ей колечко али серьги – так и повеселеет, чай, не жена.

– Тоже верно, – усмехнулся я и достал из-за пазухи небольшой коробок. – Посмотри, сгодятся такие?

Никита мельком глянул, оценив драгоценные камни и тонкость работы, и махнул головой, дескать, с головой хватит. Я тем временем принялся расстегивать пуговицы на своем зипуне. Вельяминов, вздохнув, принялся помогать. Пока я скидывал шитую золотом одежду, Никита вытащил из сундука рейтарский камзол, который обычно служил мне одеждой при поездках в Кукуй. Через несколько минут я шагал вслед за окольничим по длинным переходам кремлевского дворца. Выйдя в один из маленьких двориков, где помещалась коновязь, мы вскочили в седла и двинулись к воротам. Стоявшие возле них в карауле стрельцы бросились отворять, и наш маленький отряд двинулся в ночь.

Не успел стук копыт стихнуть, как один из стоящих на башне часовых вытащил закрепленный на стене светильник и несколько раз описал им крест в сгущавшейся тьме. Убедившись, что сигнал заметили на ближайшей колокольне, стрелец вернул фонарь на место и как ни в чем не бывало вернулся к службе. Человек, получивший таким образом весточку, тут же передал ее дальше – в высокий терем, и не прошло и четверти часа, как из одного ничем не приметного двора выехали несколько всадников, тут же погнавших своих коней с обмотанными тряпьем копытами к одним им ведомой цели. Вообще, по ночам по Москве могут ездить только дозорные и гонцы по государеву делу. Но случалось такое нередко, и потому маленький отряд из немецких и русских рейтар не вызывал у уличных сторожей ни малейшего удивления.

Посмотрев на предъявленные им бляхи, сторожа отмыкали рогатки и, пропустив ночных гостей, ворча, закрывали их снова. Впрочем, таких преград было немного, и кавалькада уверенно двигалась в сторону Иноземной слободы. Наконец, узкие улочки закончились и рейтары оказались на большом пустыре перед Кукуем. Ни немцы, ни русские здесь не строились, и потому между слободами получилось изрядное пустое пространство, заросшее невысокими деревьями и кустарником. В прежние времена, сказывали, здесь озоровали лихие люди, но последних еще два года назад изловили люди Михальского, да прямо тут и развесили. Так что всадники двигались совершенно спокойно и, как оказалось, зря.

Едва они миновали небольшую рощу, как раздался свист, и к ним со всех сторон кинулись какие-то вооруженные люди. Одни из них пускали стрелы из самострелов, другие старались вышибить своих противников из седел рогатинами. Впрочем, рейтары, хотя и не ожидали нападения, были людьми опытными и искушенными в ратном деле. Те из них, кто не погиб сразу, успели схватиться за оружие и оказали ожесточенное сопротивление. Пристрелив нескольких нападающих, они взялись за палаши и попытались прорубить себе дорогу. Однако разбойников было слишком много, и им удавалось, нападая с разных сторон, убивать одного за другим царских ратников.

Наконец остался только один из них, по виду офицер. Кружась как волчок, он ловко отбивался своей шпагой от наседающих татей, а потом, улучив момент, ударил бока своего коня шпорами. Благородное животное взвилось от боли на дыбы, но удержанное железной рукой своего всадника, рванулось вперед. Попытавшегося кинуться наперерез лиходея офицер просто стоптал конем. Казалось еще секунда – и ему удастся вырваться из западни. Однако разбойники, как видно, были готовы ко всему, и скачущий во весь опор конь налетел на натянутую между деревьями веревку. Вылетевший из седла офицер с размаху ударился о землю и, несколько раз перевернувшись, затих. Тати осторожно обошли жалобно ржущую лошадь и окружили неподвижно лежащее тело.

Наконец один из них решился подойти поближе и потрогать его. Убедившись, что пострадавший не подает признаков жизни, бандит осмелел и постарался перевернуть его. Однако едва ему это удалось, неожиданно оказавшийся живым рейтар поднял пистолет: щелкнул курок, зажужжало колесо, высекая искру, и вылетевшая из ствола с громким хлопком пуля выбила мозги незадачливому грабителю. Впрочем, это была последняя удача храбреца, кинувшиеся со всех сторон разбойники принялись рубить его саблями и топорами, и вскоре несчастный затих под их ударами. Наконец, убедившись, что их жертва мертва, главарь разбойников велел подать огня, чтобы рассмотреть лицо своего врага. Увы, оно оказалось залитым кровью и повреждено ударами так, что опознать его не было ни малейшей возможности. Тогда тать принялся обшаривать тело и нашел маленькую коробочку, спрятанную за пазухой. Открыв ее, главарь увидел в неровном свете факела тонкой работы серьги и довольно осклабился:

– Небось потаскухе своей вез!

– Господине… – опасливо позвал его кто-то из подчиненных, – уходить надо. Не ровен час, на пальбу драгуны нагрянут или еще кто.

– Уходим, – махнул головой тот и быстрым шагом двинулся прочь.

Дмитрий Щербатов проснулся довольно рано. Скосив глаза на мутное слюдяное оконце, молодой человек решил, что можно поспать еще чуток, и повернулся на другой бок. Но тут раздался какой-то шум совсем рядом, звякнуло железо о железо и прогрохотали тяжелые, подбитые гвоздями сапоги. Сон сразу улетучился, и княжич, легко вскочив с полатей, прошел босиком к двери. Осторожно выглянув, он увидел, как боевые холопы Телятевского помогают своему хозяину снимать бронь. «Где это он ратился ночью?» – удивленно подумал Дмитрий, но вслух ничего говорить не стал, а потихоньку прикрыл дверь и принялся одеваться. Быстро накинув драгунский кафтан и подхватив перевязь с саблей, он вышел другими сенями во двор и направился к колодцу.

Увидев там набирающую воду дворовую девку, он велел ей дать ему умыться. Холопка послушно взялась за ведро и принялась плескать княжичу в подставленные ладони. Наблюдая, с каким удовольствием он умывается, плескаясь и фыркая, девушка не смогла удержаться от смешка. Дождавшись, когда Щербатов умоется, она опрометью кинулась в терем, а через минуту вернулась с вышитым рушником и подала ему утираться. Затем, вновь наполнив ведра, зацепила их коромыслом и, одарив гостя на прощанье улыбкой, пошагала к себе. Дмитрий невольно залюбовался ее походкой, но едва она скрылась из глаз, вспомнил, что у него много дел.

– Ты уже встал? – спросил его донельзя довольный Лыков.

– Да, дядюшка.

– Ну и славно, поедим, что бог послал, да поедем в кремль, а то все пропустим.

– Чего пропустим-то?

– Много будешь знать – скоро состаришься.

Быстро проглотив немудреный завтрак, боярин и княжич сели на лошадей и отправились в путь. Впереди них, размахивая плетью, скакал холоп, и многочисленные прохожие еле успевали расступаться. Перед воротами им преградили бердышами дорогу стрельцы. Лыков вздумал было ругаться, но рослые бородачи стояли молча, не обращая внимания на его гнев. Наконец, появился начальный человек и зычно спросил, какого им рожна надобно.

– Да ты что, пес, осатанел? Боярин князь Лыков перед тобой!

– Не лайся, господин, я на службе.

– Так что с того?

– В росписи о караульных и гарнизонных делах сказано, что посягающий на часового все равно что на царскую особу злоумышляет!

– Есть такое… – шепнул боярину Дмитрий.

– Ишь ты, – покрутил головой боярин, – да кто на тебя посягает, кому ты нужен! Меня в думе ожидают, а ты со своими людишками не пускаешь, а стало быть, государеву делу противишься!

– Приказ такой, никого не пускать!

– Случилось чего? – заинтересованно спросил Борис Михайлович.

– Не ведаю, боярин, мы только вчера с Ярославля пришли, а сей день нас на часы поставили и никого пускать не велели.

Пока они так препирались, показался какой-то подьячий с толстой книгой под мышкой и пером с вапницей в руках. Мельком взглянув на Лыкова, он шепнул пару слов старшему стрелецкого караула. Выслушав его, тот сразу сменил гнев на милость и, обозначив поклон, сказал:

– Не гневайся, князь, служба такая. Можешь проехать.

– То-то же!.. – пробурчал князь и ударил каблуками бока коня.

Миновав ворота, он развернулся к княжичу и недоуменно спросил:

– А чего это они из Ярославля, а кафтаны московские?

– Указ царский, – пожал плечами Дмитрий, – теперь велено во всем царстве одинаковую форму иметь. У стрельцов кафтаны красные, драгун – синие, пушкарей – черные, а солдаты в зеленом сукне ходить будут.

– Это же сколько деньжищ надо… – неодобрительно покачал головой боярин.

– Так не сразу, многие пока то, что есть, донашивают, а тут, видать, в Москву едучи, принарядились.

– Ну-ну, – криво усмехнулся дядюшка, – поигрался, значит, напоследок.

Внутри им снова преградили дорогу, но сей раз караульные узнали и Лыкова и его спутника.

– Щербатов, ты отколе взялся?

– Грамоту от воеводы привез!

– Царю?

– Нет, в приказ.

– Понятно, дорогу-то не забыл еще?

– А что, государь в кремле? – осведомился у караульных боярин.

– Не ведаю, господин.

Непонятно чему улыбнувшись, князь соскочил с коня и, махнув на прощанье Дмитрию, не теряйся, мол, двинулся к красным сеням. Палата, в которой собиралась Боярская дума, была уже почти полной. Князь с достоинством прошествовал к своему месту и опустился на лавку. Раньше они стояли вдоль стен, и бояре постоянно ругались друг с другом из-за мест, ибо каждый почитал себя самым родовитым и достойным, а потому не желал садиться ниже других. Однако когда государь вернулся из смоленского похода, он не стал терпеть этих склок и велел палату перестроить. Теперь лавки стояли в три ряда, полукругом окружая трон. Первый ряд был предназначен для дворян, на втором помещались окольничие, а на самом верхнем и неудобном сидели бояре. Для думных дьяков были устроены скамьи со столами по правую и левую сторону от царского трона. Если государь был в отъезде, то заседания должен был вести назначенный им боярин, и тогда для него ставили отдельное кресло.

– Что обсуждать-то будем? – осведомился Борис Михайлович у Хованского.

– Как что? – пожал плечами тот. – Раз королевич Владислав на нас идет, стало быть, денег надобно дать на ратных людей.

– Где же их взять?.. – горестно спросил Лыков.

– Как где, ты разве не слыхал, что Строгановы двадцать тысяч прислали?

– Поторопились… – буркнул тот.

– Ты что сказал? – не расслышал его Иван Федорович.

– Услышал Бог наши молитвы, говорю, – расплылся в улыбке Лыков, – а что, государь к нам выйдет?

– За ради такого дела – наверняка, – пожал плечами тот и, тут же насторожившись, пристально взглянул на собеседника: – А ты чего так лыбишься, будто на дороге яхонт[43] нашел?

– Тут разве заранее узнаешь, где найдешь, а где потеряешь?

Хованский хотел еще что-то спросить, но передумал и, с тревогой оглядевшись, застыл на своем месте. Лыкову, напротив, спокойно не сиделось, и он то и дело ерзал, как будто ожидая, что вот-вот что-то случится, и поднимется тревога. Но время шло, и ничего не происходило, так что боярин все больше начинал нервничать. Наконец все собрались, и вперед вышел Иван Никитич Романов.

– Пока не пожаловал государь, вести заседание мне велено! – объявил он собравшимся.

Присутствующие, ни слова не говоря, поднялись и, коротко поклонившись боярину, плюхнулись назад. «Дурья башка, – так и хотел крикнуть Романову Лыков, – да ты хоть гонцов в Кукуй послал бы!» Однако приходилось сидеть и ждать, когда же, наконец, царские ближники спохватятся и узнают, что их власти пришел конец. Но время шло, Иван Никитич вел заседание, присутствующие что-то говорили, иной раз даже бранясь, а Борис Михайлович их не слышал, клокоча внутри, будто охваченный лихорадкой. Из этого состояния его вывел только толчок соседа, встань, мол, и вернувшийся в реальность боярин с изумлением увидел, как в зал заседания входят рынды, затем Вельяминов, а вслед за ним целый и невредимый царь Иван Федорович Мекленбургский. Лыков в отчаянии даже попробовал протереть глаза, но проклятый морок и не думал пропадать, а совсем напротив, прошел к своему трону и, милостиво кивнув собравшимся, уселся на него. Терпеть подобное зрелище сил уже не было, и схватившийся за грудь князь медленно сполз на скамью.

– Что там с боярином? – осведомился я, увидев, как тот падает на свое место.

Соседи кинулись к Лыкову, но не смогли сказать ничего определенного, кроме того, что Борис Михайлович хвор.

– Так чего толпитесь, дайте ему воды, а лучше людей кликните да вынесите болезного на воздух, а то тут у вас духота такая, что и здоровый зачахнет!

Дождавшись когда боярина вынесут, я кивнул Никите, и тот дал знак думным дьякам. Старший из них, Траханиотов, вышел вперед и стал зачитывать один за другим указы. В первом из них подтверждались льготы «именитых людей» Строгановых и объявлялось о моем к ним благоволении. Вторым объявлялось о создании нового приказа – Рудных дел. А третий гласил, что отныне всякому верному подданному, невзирая на чин и достоинство, не только дозволено, но и вменено в обязанность искать месторождения полезных ископаемых на всех землях, будь они государственными, вотчинными или монастырскими. Обо всех находках требовалось докладывать в новый приказ, а тот, в свою очередь, пошлет специалистов проверить эти известия. Думцы, немного выбитые из колеи происшествием с Лыковым, не сразу сообразили, в чем тут дело, но постепенно вникли и включились в дискуссию.

– Это что же получается, какие-то сиволапые мужики смогут в наших вотчинах рудники открывать?

Пришлось объяснять, что не открывать, а искать. И что от этого всем польза будет, в том числе и собственнику земли, а не только казне и царю. А если ничего толкового в недрах нет, то и говорить не о чем. Впрочем, долгих прений не случилось. Думцы, убедившись, что их вотчинам ничего не угрожает, особенно противиться не стали, и указы с формулировкой «государь повелел, а бояре приговорили» обрели силу закона.

Закончив с делами в думе, я вышел во двор, где как бы невзначай уже собрались командиры стрелецких, солдатских, драгунских и прочих полков, стянутых к Москве. Дожидаясь меня, начальные люди немного заскучали, но вели себя пристойно. Бояре бы на их месте непременно свару устроили: у кого род выше, у кого вотчины больше… слава богу, хоть не у кого хрен толще. Некоторые, правда, поглядывают косо в сторону Пушкарева, но помалкивают. Вообще, понять их можно. Обычно стрелецкими полками, или как их еще недавно называли – приказами, командуют довольно родовитые дворяне. Не из высшего эшелона, разумеется, но и не из простых. Поэтому фактически командующий стремянным полком, вышедший из обычных стрельцов, да еще и набранных по прибору[44], Анисим вызывал у них известное раздражение. Конечно, став полуголовой, он получил поместье в добрых полторы сотни четей[45] земли и был внесен в соответствующие книги, а также пожалован придворным чином стряпчего, но… царь жалует землею, а не отечеством. Так что для всех остальных он был, есть и всегда будет выскочкой. Но тут уж ничего не поделаешь. Впрочем, мне мало дела до их местнических счетов, я их собрал совсем по другому поводу.

– Заждались, господа полковники?

– Здравствуй на многие лета, государь, – нестройно гудят собравшиеся в ответ на мое приветствие. Хорошо хоть в ноги не падают, отучились наконец.

– Здорово, коль не шутите. Все ли у вас готово?

– Готово, царь-батюшка, – отвечает за всех Пушкарев. – Слава богу, успели городовые стрельцы подойти, а мы уж завсегда в готовности.

– Нешто дворянское ополчение собирать не будешь, государь? – удивленно спрашивает командир ярославцев Автамон Ржевский.

– Отчего же не буду, – спокойно отвечаю я ему, – конечно, буду, только выступлю без них. Соберутся – будут резервом, не соберутся – так обойдусь.

– На все твоя воля, – поклонились начальные люди.

План мой был прост. Поскольку именно московские полки были самыми обученными и боеспособными, именно с ними я и собирался выступить навстречу армии Владислава. Однако оставлять столицу без гарнизона тоже не годится, а потому я заранее приказал стянуть из других городов воинские отряды, главным образом стрельцов. Сегодня с утра они начали сменять московских ратников в караулах, а уже завтра я двинусь вперед. И так много времени потерял. Все дело в том, что вчера вечером пришел в сознание отец Мелентий. Я уж из ворот выехал, когда меня догнал с этим известием гонец. Дескать, не вели казнить, царь-батюшка, а твой духовник тебя кличет. Ругнувшись про себя на отсутствие личной жизни, я повернул коня и помчался к раненому иеромонаху. Что уж тут поделаешь, подождет Лизхен. Впрочем, чтобы хоть немного утешить ее, я приказал случившемуся рядом фон Визену отвезти ей подарок. Майор понятливо кивнул, приложил два пальца к краю шляпы и поскакал дальше в сопровождении моего конвоя, а я вместе с Вельяминовым без лишней помпы вернулся назад… Кстати, что-то я его не вижу.

– Где фон Визен?

– Не ведаем, государь, сегодня мы его еще не видели.

– Хм, а Панин?

– Да вон он, легок на помине.

– Куда его нечистый носил?

– Да какая-то замятня у Иноземной слободы ночью приключилась. По темному времени ничего не нашли, так он поутру туда сам и отправился.

– Какая еще, к папе римскому, замятня?

– Стреляли…

– Что?!

Тем временем подъехавший Панин соскочил с коня и, расталкивая собравшихся, подбежал ко мне. Сняв шапку, он низко поклонился и прохрипел что-то вроде:

– Дозволь слово молвить…

– Подойди, – велел я ротмистру и обернулся к стоящему рядом Вельяминову: – Дай напиться человеку.

Никита тут же отстегнул от пояса флягу и протянул ее запыленному Федьке. Драгун схватился за нее и жадно приложился к горлышку. Дождавшись, когда Панин утолит жажду, я коротко велел:

– Говори, только тихо.

– Беда, государь… – выдохнул он в ответ. – Нынче ночью какие-то воровские люди напали на фон Визена у самого Кукуя!

– Что за на хрен?!

– Ждали их. Везде веревки натянули, чтобы кони ноги в темноте переломали, да накинулись с разных сторон. Били из луков и самострелов, добивали топорами да рогатинами.

– А кто стрелял?

– Господин майор и его люди тоже не за печкой уродились. Дали отпор татям, только их слишком много было.

– А как же, мать их, дозоры конные?

– Хитры оказались разбойнички. Пока драгуны немецкие собрались и на место пришли, они уж и трупы сволокли в ближайший овраг, да там и бросили.

– Блин, у драгун что, глаз совсем нет?

– Так ночью же дело было, а следы читать и днем не всякий умеет.

– Так ты говоришь, нашел трупы?

– Да, в овраге. Я их достать велел да в слободу отвезти, а сам дальше искать принялся.

– Нашел?

– Нашел дом один в посаде. Там разбойнички своих мертвяков схоронить хотели, да не успели.

– Чей дом?

– Посадского человека Охрима Власьева.

– Это еще кто?

– Да так, купчишка мелкий…

– Взяли?

– А как же, – измученно улыбнулся Федька, – уж как он, анафема, лихо через заборы скакал, что твой козел, а все одно догнали!

– Допрашивали?

– Да когда же? – изумился ротмистр. – Только в наш приказ доставили.

– В ваш приказ?

– Ну не в Земский же! Тут оплошки совершить никак нельзя, я чаю, не каждый день на царя покушаются.

– Ополоумел – я-то тут при чем?..

– А ведь Федька верно толкует, – вмешался с хмурым видом Никита, – на тебя покушение было!

– И этот туда же… да с чего ты взял-то?

– Ну, сам посуди: с этим отрядом ты из кремля выехал?

– Я…

– То-то, что ты. Того, что Мелентий очнулся, никто не ведал, а уж паче того, не мог знать, что ты назад повернешь.

– Ну, допустим.

– А во что фон Визен был одет, помнишь?

– Да бог его знает, в камзол вроде…

– Такой же, как и на тебе был! Да к тому же и ростом и сложением он с тобой схож.

– Да он вдвое меня старше…

– А это в темноте не видно!

– Господин майор до последнего дрался, – вмешался Панин, – и лицо у него крепко побито было. Могли и не признать.

– Ладно. – Я задумался на секунду, затем тряхнул головой и начал громко раздавать распоряжения: – Господа начальные люди! Все знают, что им делать, а потому возвращайтесь в полки. Выступаем завтра поутру!

– Да ты что, государь, – попытался возразить Вельяминов, – надо же сыск учинить!

– К черту сыск! И без нас найдется кому учинить. Ты не забыл, о чем нам Мелентий рассказал?

– А если бунт случится, пока мы в походе?

– Это вряд ли. Они если и поднимутся, то только когда Владислав подойдет, а потому нельзя его к стенам подпускать.

– Да он, верно, Смоленск осаждает…

– Э нет, Никитушка, не угадал ты. Королевич к Москве пойдет, потому что знает, сукин сын, – ждут его здесь!

– Государь, – снова подал голос Федор, – а что с Охримом делать?

– Как что – пойдем поспрошаем доброго человека, как он дошел до жизни такой.

Пойманный Охрим Власьев сидел со связанными руками и ногами на полу в подвале сторожевой избы. Было довольно зябко, и разбойник изрядно продрог. Впрочем, дрожал тать не от холода, а от тревожных предчувствий. Когда распахнулись двери, он крепко зажмурился и принялся читать про себя молитву. Делать это вслух ему мешал кляп.

– Ну чего встали, заходите, – сказал я своим спутникам.

Отправляясь на допрос, я взял с собой Федьку, Анисима и Никиту Вельяминова, отправив остальных начальных людей к своим полкам. Поразмыслив, я пришел к выводу, что Панин был абсолютно прав, привезя злодея в приказ, а не на съезжую. Не факт, конечно, что в Земском приказе есть сообщники заговорщиков, но, как говорится, береженого Бог бережет, а небреженными из пушек на запад стреляют.

– Эй, служивые, – велел я стоящим у дверей стрельцам, – не пускать сюда никого!

Надо сказать, что, в отличие от одного из своих предшественников – царя Ивана, прозванного за жестокость Грозным, в пытках я разбирался довольно слабо. Обычно этим занимались специально обученные люди, а мне докладывались только результаты следствия. Но поскольку главные специалисты в этой области человеческих знаний служили в Земском приказе, нужно было обойтись без них. О том, что никто не знает, что делать, первым сообразил Пушкарев. Посмотрев, как мы топчемся и переглядываемся, он криво усмехнулся и взялся разводить огонь в небольшой печи, благо дров и бересты для растопки оказалось в достатке. Веселые языки пламени принялись с треском пожирать поленья, освещая при этом стены причудливыми отблесками. Панин, очевидно, бывавший по долгу службы в подобных местах и в силу этого имевший некоторое представление о процедуре, принялся перебирать цепи, висящие на каком-то странном приспособлении, оказавшемся дыбой. Никита тоже нашел себе дело и, скинув богатый кафтан, принялся с остервенением качать огромный мех, поднимая температуру в печи. Я же не нашел ничего лучшего, как взяться перебирать диковинные инструменты разложенные на стенных полках. Связанный Охрим наблюдал за нашими действиями с нескрываемым ужасом. Не будь его рот заткнут, он, вероятно, уже орал бы благим матом, но пока мог лишь отчаянно вращать глазами.

– Анисим, – спросил я Пушкарева, показывая ему довольно причудливо изогнутый железный штырь, – ты не знаешь, зачем эта штука?

– Так это… – задумчиво пробормотал стрелец, – ее, видать, раскалить надобно.

– Это-то понятно, а зачем?

– Должно, в задницу совать!

– Что, правда? Никогда бы не подумал!

Наши рассуждения произвели на схваченного татя совершенно ошеломляющее впечатление, и он, каким-то невероятным усилием выплюнув свой кляп, жалобно завопил:

– Помилуйте, бояре!

– Да не ори ты, – отмахнулся от него Пушкарев и, повернувшись к Панину, немного дурашливо посоветовал: – Федор Семенович, ты не тот крюк на цепь надел. Этим за ребра цепляют, а на первый допрос положено за руки!

– Бояре, смилуйтесь!

– Ну чего ты орешь, – попытался я урезонить Охрима, – не видишь, мы еще не начали.

– Господине мой добрый, – завыл подследственный, – почто терзать меня хотите, я и так вам все расскажу!

– Брешешь! – авторитетно заявил ему Анисим.

– Христом Богом клянусь! Все скажу, как на духу, ничего не потаю!

– Ну, тогда рассказывай.

– Что рассказывать-то, боярин?

– Да все и рассказывай, а начни, пожалуй, с того, откуда на твоем дворе тати убитые взялись.

– Это не тати, боярин, это боевые холопы господина Телятевского.

– Врешь, поди! Хочешь порядочного человека оклеветать, чтобы самому из воды сухим выйти.

– Ей-богу не вру.

– Ну пусть так, а отчего они в твоем дворе, а не в каком ином?

– Так торговлишку я с Телятевским, какую-никакую веду. Вот его люди дорожку к моему терему и знают. Привезли под утро сих покойничков, а где и кто их побил – Богородицей клянусь, не ведаю!

– А каким товаром ты торгуешь, мил-человек?

– Так всяким, какой Бог пошлет.

– Федя, – обернулся я к Панину, – много ли добра у сего «божьего человека» в закромах?

– Да уж немало. Сукна всякие, мягкая рухлядь[46], кожи, ремни, жито, овес, крицы железные… да чего только нет!

– Стало быть, ты, пес, краденым торгуешь?

– Нет, боярин! Нету на мне вины, знать не знаю, ведать не ведаю…

– Анисим, а это что за щипцы?

– Так это, наверное, отрывать чтобы…

– Что отрывать-то?

Пушкарев с кривой усмешкой подошел ко мне и прошептал на ухо предполагаемое назначение инструмента, красноречиво показывая на пах задержанного.

– Боярин, – снова заголосил Охрим, сообразив, что дело может кончиться худо, – так если господин Телятевский со своими холопами и поозоровал где, так я-то тут при чем?! Невиноватый я!!!

До пыточных инструментов у нас дело так и не дошло. Подследственный, поупиравшись еще немного, рассказал все что знал: где ухоронки с наиболее ценным добром, и где у Телятевского еще есть дворы, купленные на подставных лиц. Единственное, что он не знал – где его господин прячется сейчас. Слыхал лишь, что у какого-то «большого боярина», но у кого – не ведал, «хоть режь». В общем, через некоторое время мы вышли из подвала и без сил опустились на принесенную нам скамью. Анисим, оглядев наши серые лица, громко хмыкнул, дескать, хреновые из нас заплечных дел мастера. Возразить было нечего, палаческие инструменты внушали нам едва ли не большее отвращение, нежели ужас подследственному, и каждый в глубине души был рад, что не пришлось их применить. Никто из нас, разумеется, не был чистоплюем, век не тот на дворе. Но одно дело разговорить пленного во время боевых действий, а другое… хотя кого я обманываю? Нет никакой разницы!

Обмякшего и не верившего, что остался целым Охрима утащили в камеру, а в пыточную с деловым видом отправился благообразный старичок с добрыми глазами. Какое-то время он пропадал там, очевидно, наводя порядок и складывая разобранные нами пыточные орудия, а вернувшись, с назидательным видом заявил:

– На первый раз все верно сделали, инструмент злодею показали, а пытать не стали. Так и верно, так и положено!

– Это кто такой грамотный? – лениво поинтересовался я.

– Кат тутошний, – отозвался Никита.

– Кат… в смысле тут что, палач есть?

– Конечно, все как у людей.

– И ты знал?

– В своих приказах я всех знаю.

Пока я соображал, как бы пообиднее отматерить своего верного окольничего, смекнувший, в чем дело, Анисим согнулся от хохота. Потом к нему присоединился Федька, а за ними, махнув рукой, стал смеяться и я. И только Вельяминов, удивленно посмотрев на нас, с недоумением сказал:

– Я думал, ты сам хочешь попробовать… для тайности!

Так уж заведено, что день русского царя должен начинаться с церковной службы и ею же и заканчиваться. Увы, я, наверное, не слишком хороший христианин, потому что следовать этому правилу у меня не очень-то получается. Не то чтобы я противился, просто так само выходит. Вот и вчера не вышло: пока все необходимые распоряжения раздал, пока вернулись люди, посланные разыскивать Телятевского, пока я их одного за другим выслушал, потом надо было навестить Кукуй и проститься с беднягой фон Визеном…

Приведенное в относительный порядок тело майора находилось в лютеранской кирхе. Возле гроба сидела его жена – бледная худая женщина с заплаканным лицом, и дети, четырнадцатилетняя Эрика и восьмилетний Август. Увидев меня, вдова поднялась и попыталась поклониться, но, как видно, силы ее уже были на исходе, и бедная женщина едва не свалилась на пол.

– Не надо вставать, фрау… Берта, – припомнил я ее имя, – вам нужно беречь силы.

– Ах, ваше величество так добры к нашей семье… – пролепетала она слабым голосом, – ваш приход – большая честь…

– Ваш муж погиб на моей службе, – мягко прервал я ее, – и это самое малое, что я могу для вас сделать.

– Мой бедный Михель так гордился тем, что служит вашему величеству… – всхлипнула она. – Боже, как мы теперь будем жить!

– Вам не о чем беспокоиться, фрау Берта: ваши дети – мои дети. Я позабочусь, чтобы вы ни в чем не нуждались.

– Благослови вас Бог!.. Эрика, Август, благодарите его величество!

– Благослови вас Бог, государь, – всхлипывая, отозвалась девочка, а мальчик плотно сжал губы и ограничился поклоном.

– Отец Рудольф, – обернулся я к пастору, – позаботьтесь, чтобы все было пристойно.

Видеть семью фон Визена было невмоготу, и я поспешил выйти из кирхи. Остановившись на пороге и вздохнув полной грудью, я собирался уже вскочить на коня, но заметил, что в толпе местных жителей стоят старый Фриц и Лизхен с маленькой Мартой. Не обращая внимания на любопытные взгляды, я подошел к ним.

– Давно вы здесь?

– Мы знали, что вы непременно придете попрощаться с господином майором, – чуть дребезжащим голосом пояснил старый Фриц. – Сказать по правде, я полагал, что лучше подождать вас дома, но Элизабет настояла, и я пошел с ними.

– Ты не ошибся, старина… но почему вы не стали ждать меня дома?

– Прошу меня простить, ваше величество, – присела в книксене Лизхен, – но я боялась, что вы опять не пожелаете навестить нас.

– У меня было много дел.

– О, не подумайте, я никогда бы не осмелилась упрекать вас, но…

– Что «но»?

– Я боюсь.

– Боишься, но чего?

– Всего, мой господин. Я никогда не была трусихой, да и профессия маркитантки не для робких… но теперь я боюсь! Боюсь всего. Того, что вы больше не придете, и мы с малышкой Мартой останемся одни. Того, что ваши подданные сделают что-нибудь ужасное с нами. Мы совсем чужие в этой стране, и я постоянно боюсь, что с нами что-то случится.

– Что ты хочешь, Лизхен? – устало спросил я свою многолетнюю любовницу.

– Наверное, не стоит вести такие разговоры на улице, – ворчливо прервал нас старый Фриц. – У местных скоро уши отвалятся от любопытства.

– К черту любопытных! Раз уж вы пришли сюда, я хочу знать, что вам нужно?

– Скажите, Иоганн, – помялась Лизхен и пытливо взглянула мне в глаза, – вы ведь не собирались сегодня навещать нас?

– Что за вопрос?..

– Вы даже не попытались меня опровергнуть… значит, это правда.

– Полно, Лиза, что за вздор тебе приходит в голову!

– Иоганн, я хочу уехать. Я очень боюсь за себя и за маленькую Марту. Два года назад, когда Анна уговорила Карла уехать, я думала, что она дура. Вы ведь благоволили к ней, да и Карл был у вас на хорошем счету, а его кузен того и гляди станет генералом. Но она уговорила его все бросить и вернуться в Германию. И вот теперь я понимаю, что это я дура, а Анна все сделала правильно. Может быть, Карл не сделает такой карьеры, как Хайнц, но они будут иметь свой дом, семью и спокойную жизнь.

– Ты хочешь спокойной жизни?

– Да, хочу, для себя и для нашей дочери. Разве это так много?

– Послушай меня, девочка: если ты хочешь уехать, то я не стану тебя задерживать. Я знаю, ты кое-что скопила и вполне сможешь устроиться на новом месте и жить припеваючи. Но я ни за что не позволю тебе увезти дочь. У меня слишком много врагов, и если хоть кто-нибудь догадается, кто отец малышки Марты, я не дам за вашу жизнь и медной полушки. Эти люди никогда не решатся бросить мне открытый вызов, но с удовольствием отыграются на вас. Ты боишься, и я это понимаю, но если вы не будете рядом со мной, я не смогу защитить вас.

Закончив говорить, я наклонился и подхватил девочку на руки. Обычно она дичилась меня и старалась вырваться, если я пытался приласкать ее, но на этот раз малышка была на удивление смирной и лишь удивленно моргала своими пронзительно голубыми глазками. Поцеловав дочку, я поставил ее на землю и, вернувшись к коновязи, вскочил в седло.

– Если Анна хотела спокойной жизни, – сказал я Лизхен на прощанье, – то она сделала чертовски неудачный выбор.

Покинув Иноземную слободу, я остановился в нерешительности. Возвращаться в кремль не хотелось совершенно, в последнее время его стены просто давили на меня, не давая свободно вздохнуть.

– Куда прикажешь, государь? – подал голос едущий за мной следом Вельяминов.

– Никита, а у тебя баня топлена? – неожиданно спросил я у него.

– Коли повелишь, так недолго и истопить, – пожал плечами в ответ окольничий.

– Ну раз недолго, так поехали.

Как оказалось, баню все-таки топили, и вскоре мы и присоединившийся к нам Анисим до исступления хлестали друг друга вениками, изнемогали от жары на верхнем полке и, наконец, измученные, но чувствующие себя чистыми душой и телом, сидели бок о бок на лавке в полутемной горнице. Тихонько скрипнула дверь, и к нам зашли Алена и названые дочери Пушкарева. Девушки принесли квас, оказавшийся как нельзя кстати.

– Испей, государь, – подала с поклоном ковш Вельяминова.

– Благодарствую, – поблагодарил я и с жадностью припал к ковшу.

– Может, чего покрепче? – спросил Анисим, но я только помахал рукой, дескать, не надо, завтра вставать рано.

Как ни странно, наши красны девицы, напоив нас, и не подумали уходить, а устроившись чуть в сторонке, принялись шушукаться. В другое время их бы, наверное, прогнали старшие, однако при мне не решились. Я же поначалу и не обратил на это внимания, а просто отстраненно смотрел в раскрытое окошко на темнеющее небо и размышлял о перипетиях жизни. Как случилось так, что я попал сюда, в это время? Почему история пошла не тем путем, который был известен здесь только мне, а совсем другим? И самое главное, почему и в этой жизни я совершенно одинок? Вроде есть и семья и дети, а я все равно продолжаю оставаться один.

Нет, разумеется, вокруг всегда много народа. Есть и соратники, есть и слуги, а среди последних, наверное, даже верные… Сидящих рядом Никиту и Анисима вполне можно считать друзьями, но… все это не то. Хочется, чтобы рядом была любящая женщина, да только где же ее взять? Просто женщин много, даже, наверное, с избытком, а вот одну-единственную, да чтобы любила, да еще и взаимно… Неожиданно, прежде всего для себя самого, начал перебирать в уме женщин, с которыми меня сводила судьба.

Супруга моя Катарина Карловна вышла за меня по приказу отца. Оно и понятно, засиделась принцесса в девках, а тут герцог подходящий, да еще и не из совсем уж последних. Воюет к тому же хорошо, а Швеции нужны храбрые солдаты. Какая уж тут любовь, тут брак по расчету – династический. И для моей благоверной корона всегда будет важнее меня, причем корона шведская, а не та, что на моей бедовой головушке.

Княгиня Дарловская? Бедняжка Агнесса Магдалена, выданная замуж за старика и внезапно оставшаяся вдовой. Ей было нужно срочно забеременеть, чтобы остаться полновластной хозяйкой во владениях мужа, и она получила то, что хотела. Не знаю, рассчитывала ли она всерьез на мое возвращение, и не разбил ли я ей сердце своей женитьбой на шведской принцессе. Надеюсь, что нет, а также надеюсь, что она счастлива со своим новым мужем.

Ульрика Спаре? Не знаю, чего добивалась она, а мне нравились ее экзальтированность и бесшабашность. К тому же, что греха таить, кровь мою будоражило осознание того, что любовница одновременно приходится сестрой заклятому врагу и женой одному из главных политических противников.

Марта? Моя бедная Марта, как я мог о ней забыть! Эта девочка, похоже, меня действительно любила и всем пожертвовала ради этой любви. Мало того, она родила мне дочь, которую я так и не увидел. Как они там, в этом далеком Вольфенбюттеле? Впрочем, меня ли она любила? А может, вовсе не меня, а этого беспутного принца, который жил в этом теле до моего появления? Он, помнится, обесчестил ее старшую сестру, у которой, кстати, тоже родился ребенок, и убил на дуэли брата. Папаша собирался жестоко отомстить, но маленькая Марта спасла принца… нет, уже меня. Мы через многое прошли вместе, но расстался я с ней без сожаления, успокаивая свою совесть тем, что о девушке и ребенке позаботится герцогиня Клара Мария.

А вот в России с любовью как-то не везло. Настю, которую я когда-то отбил у разбойников, зарезал этот чертов Енеке. Ксения тогда и вовсе в монастырь вернулась, а я ведь ей дочку нашел, что было ничуть не легче, чем отыскать иголку в стоге сена. Но даже не взглянула в мою сторону царская дочка, а ведь видела, как я на нее смотрел. Машка, кстати, в нее, только белокурая. Вырастет – красавица будет, всем встреченным на пути парням голову вскружит, чертовка! О любви Лизхен и говорить не приходится, она маркитантка – и этим все сказано. Занимается, пользуясь моей защитой, ростовщичеством и потихоньку богатеет, а случись что со мной, тут же станет новой походной женой у следующего командира. Так уж в этой профессии заведено. Уже сейчас чует, что пахнет жареным, и засуетилась. Нет, надо у нее дочку забрать, пока такой же стервой не выросла, да вот только куда?..

Пока я так раздумывал, девушки затянули грустную песню. Начала Марьюшка, своим тонким, но мелодичным голоском, затем вступили грудные голоса Глаши и Алены. А я ведь и не подозревал, что они такие певуньи. Немудреные слова переплелись в песенном кружеве и поплыли над ночною Москвой ввысь. Мне невольно припомнилась наша первая встреча с Вельяминовой. Я только что бежал из польского плена и совершеннейшим чудом наткнулся на Никиту, а он на радостях повез меня знакомить со своей семьей. Как-никак спаситель из неволи! Алена с тех пор сильно переменилась, а тогда она была еще совсем девчонкой с дерзким нравом и острым язычком, которым она тут же прошлась по мне, и я, может быть, впервые в жизни, не нашелся с ответом.

Что поделаешь, уж больно она была похожа на ту Алену из моей прошлой-будущей жизни, которую я так безнадежно любил. Та девчонка и без того не была гадким утенком, а теперь и вовсе превратилась в прекрасную лебедь. Русские наряды не слишком подчеркивают женскую фигуру, но даже в них очевидно, что сестра моего окольничего великолепно сложена. Черты лица ее обладают необыкновенной прелестью, а кожа совершенно не нуждается ни в белилах, ни в румянах. Это, кстати, очень хорошо, потому что косметика в этом времени – просто оружие массового поражения по вредности… А что не смогли изменить прошедшие годы, так это характер боярышни. Каждый раз вспоминая, что она устроила драгунам на рынке, мои губы растягивает улыбка. И достанется же кому-то такое «счастье»!

Помню, Никита рассказывал мне еще в далеком двенадцатом году, что его сестре кто-то нагадал, будто я ее суженый, и она, при всей своей независимости и дерзком нраве, отнеслась к этой ерунде совершенно серьезно. Впрочем, эта блажь конечно же давно прошла, а Никита наверняка подыскивает сестре хорошую партию среди родовитых людей, и как только найдет, сразу же выдаст замуж. Спрашивать у девиц их согласия на брак никому и в голову не приходит, и, полагаю, мой окольничий тут не исключение. Странно, но мысль о том, что я был предметом девичьих грез у Алены, показалась мне очень приятной, а то, что ее выдадут замуж – наоборот, грустной. Наверное, я все-таки старею и становлюсь сентиментальным.

– Спасибо, красавицы, за пение, – похвалил я девушек, – порадовали. Машка, иди поцелую, да спать пора ложиться.

Та не заставила себя просить дважды, и тут же вскочив, с удовольствием подставила щечку. Осторожно поцеловав егозу, я ласково потрепал ей волосы.

– Совсем большая уже стала, того и гляди просватают. Позовешь хоть на свадьбу-то?

– Ты мне, царь-батюшка, сначала принца обещанного найди, а за свадьбой дело не станет! – со смехом заявила маленькая оторва, а затем, лукаво улыбнувшись, добавила: – А почто только меня целуешь? Девочки тоже старались!

– Машка! – едва не прикрикнул от неожиданности Анисим.

– Эх, Марьюшка, – засмеялся я в ответ, – да на что я им нужен со своими поцелуями, такой старый?

– Ну, Глашке, может, и старый… – задумчиво протянула она. – А Аленушке – в самый раз!

«Вот же паршивка!..» – подумал я со смехом и шагнул к девушкам. Поцеловав одну за другой в лоб и перекрестив, я пожелал всем спокойной ночи и пошел в горницу, где для меня была приготовлена постель. Уже выходя, я услышал ехидный возглас Машки: «А почему вас не в губы»? – и злобное шипение Пушкарева: «Выпорю»! – Припомнив красиво очерченные губы цвета спелой вишни у Алены и Глаши, я подумал, что мысль не так уж и дурна.

Ночь пролетела быстро; казалось, только сомкнул глаза – и вот уже первые петухи кричат. Быстро поднявшись, я шагнул к двери и, к своему удивлению, нашел у нее вместо дежурного спальника Никиту Вельяминова. Окольничий устроился на брошенном поперек пола бараньем тулупе, перегородив своим массивным телом вход. Вместо положенной «по протоколу» сабли, рядом с ним лежала плеть, но этому медведю и оружия не надо, он кулаком лошадь с копыт сбить может. Подивившись, что мой ближник столь неудобно заночевал, я осторожно переступил через него и направился во двор. Там уже вовсю суетились холопы и ратники охраны, встретившие своего царя глубокими поклонами. Закончив с утренними делами, я велел одному из них полить мне из ведра. Только что набранная колодезная вода отлично освежила, а вот более-менее чистого рушника, чтобы вытереться, у холопов под рукой не оказалось. Мои свитские, похоже, дрыхли без задних ног. Поливавший мне воду принялся голосить, зазывая некую Маланью, но я велел ему заткнуться:

– Тихо ты, анцыбал, хозяйку разбудишь.

– Да что ты, царь-батюшка, – зачастил тот, – они с господином стрелецким полуголовой и его дочками к нему ночевать ушли!

– Эва как! А ты почем знаешь?

– Так слыхал, как господин ей велел.

– Чудны дела твои, господи!

В этот момент во двор высыпали мои свитские во главе с Никитой, очевидно, разбуженные громогласным холопом.

– Проснулись, родненькие? – поприветствовал я их. – А я хотел уж кричать: вставайте, графья, нас ждут великие дела!

– Да что ты, государь… – затарахтел льстиво один из спальников, – уж мы всю ноченьку глаз не смыкали, сон твой охраняючи…

– Это где же вы, аспиды, бродили всю ночь, потому как у дверей моих Никита караулил? Ладно, хорош лясы точить, дел много. Седлайте коней, и в кремль едем.

– И не позавтракаешь? – немного встревоженно спросил подошедший Вельяминов.

– Да некогда, – отмахнулся я, – поди, митрополит в соборе уже.

– Как прикажешь.

Этим утром я вполне соответствовал высокому сану русского царя, и честно отстояв службу, был допущен к исповеди. Вообще-то это дело духовника, но Мелентий, хоть и пришел в себя, все еще плох. Принимать ее должен был один из священников, но митрополит Исидор, неожиданно для всех, решил сделать это сам. Надо сказать, что мою исповедь он выслушал без особого доверия, особенно в части, касающейся прелюбодеяний. Впрочем, ваш покорный слуга твердо стоял на своем: дескать, со времен прошлой исповеди никакого блуда, пьянства и смертоубийства себе не позволил. Что касается пункта первого – намерения были, не отрицаю, но не сложилось – и все тут!

– Намерение сиречь действие! – назидательно прогудел иерарх.

– Вот и наложи на меня епитимию, владыко. Повели нашествие латинян отразить!

– Когда выступаешь?

– Полки, кроме стремянного и царских рейтар, уже вышли. Мы следом пойдем.

– А как же молебен об одолении супостата?

– Завтра, владыко, а лучше дня через три. До той поры пусть думают, что я снова на маневры полки повел.

– Все не как у людей… – вздохнул Исидор. – Я как в Новгороде тебя в первый раз увидел, так сразу понял, что многие печали нам уготованы. Помнишь, ты мне пророчил, что Михаила Романова царем выберут?

– Помню, владыко.

– То-то, что помнишь, а я ведь поверил тебе тогда! Да ладно, чего уж там, не дано человекам ведать волю Его!

– Аминь!

– Ступай и не греши.

Дмитрий Щербатов, громко бухая сапогами, влетел в лыковский терем и, не перекрестив лба на иконы, остановился перед сидящим на широкой лавке князем. Борису Михайловичу уже полегчало, но из дома он покуда не выходил.

– Царские полки из Москвы выступили! – воскликнул княжич.

– Давно ли?

– Поутру еще, едва заутреню отслужили.

– На Владислава пошли?

– Вряд ли, налегке тронулись, без больших обозов.

– Откуда знаешь?

– Сам видел.

– А ты почто не с ними?

– Да так уж вышло…

– Ладно, остался и хорошо… так, говоришь, без обоза двинулся?

– Да.

Боярин неожиданно легко вскочил на ноги и в нетерпении прошелся по горнице, потом, махнув рукой, резко сел и задумался.

– Черт его знает, окаянного, что у него на уме… Вот что, Дмитрий, кликни-ка ко мне слуг. Совсем обленились, негодные, пусть одеваться несут, в кремль поеду.

– Куда, дядюшка, ты ведь хворый!

– Не закудыкивай дорогу, а делай что велено. Да сам далеко не уходи, поедешь к…

Однако сказать Щербатову, куда он хочет его отправить, боярин не успел. За дверью раздался топот ног, потом она отворилась, и в горницу буквально ворвался запыхавшийся холоп:

– Господин, там стольник Романов пожаловал…

– Зови, – с досадой отозвался Борис Михайлович и опустился на лавку.

– Здравствуй, дядюшка, – поприветствовал его входящий племянник. – Как здоровье-то твое?

– Тяжко, Мишенька, – застонал в ответ хозяин дома. – Спаси вас с Митей Христос, что не забываете старика в его хворостях.

– Да какой же ты старик, дядюшка? – простодушно удивился Миша, но боярин его перебил и принялся с таким жаром жаловаться на болячки, что у стоящего рядом Щербатова глаза на лоб полезли.

– А правда ли, что государь из Москвы выехал?.. – слабым голосом поинтересовался Лыков, закончив описывать свою болезнь.

– Недалече, – охотно отозвался стольник, – сказывал, маневры проведет да на богомолье в монастырь съездит. Даже город ведать никого из бояр не оставил, дескать, я рядом буду.

– Вот оно как, – вздохнул боярин, – не собирается, стало быть, навстречу Владиславу идти?

– Говорил, что тот сам к Москве пожалует, здесь, мол, и встретим. Пусть пойдет на приступ, а мы как отобьем, так и выйдем в поле.

– Мудро рассудил государь, в своем дому и стены помогают.

Племянник, конечно, человек свой, однако и его надобно угостить, усадить на почетное место, выслушать все новости и рассказать свои, так что выпроводить Мишу Лыкову удалось не раньше чем через час. Разохавшийся Борис Михайлович оказался так хвор, что не смог проводить стольника, а потому попросил сделать это Щербатова.

– Митя, а отчего ты не со своим полком? – спросил его приятель, усаживаясь на коня.

– Поручение дали, – пожал плечами княжич, – вот дядюшку проведал, да тоже поскачу исполнять.

– Ну, Бог в помощь, – отозвался тот и тронул бока своей лошади каблуками.

– Проводил? – настороженно спросил Дмитрия сразу поправившийся боярин.

– Да.

– Тогда слушай; ты уж прости, что попрошу тебя съездить как простого гонца, только письмо писать опасно, а слова сии не для всяких ушей. Нельзя их холопам доверять, сам понимаешь.

– Говори, дядюшка, все исполню…

Через несколько минут Щербатов выскочил из терема и потребовал себе коня. Однако, выехав за ворота, молодой человек направился прежде к Стрелецкой слободе. Добравшись до знакомого терема, Дмитрий в нерешительности остановился. Если царь выехал из Москвы, то, стало быть, с ним отправился и Никита Вельяминов, но вряд ли он оставил сестру дома одну. Во двор его в отсутствие хозяина никто не пустит, а попытается перелезть через забор – так и подстрелить могут, чего доброго. Если уж боярышня гуляла по городу с пистолем, так у сторожей и пушке не удивишься. Оставалось ждать, вдруг приглянувшаяся ему девица снова решит отправиться на прогулку под видом простой горожанки. Однако время шло, из заветного двора никто не выходил, а сам княжич немного заскучал. От солнца он спрятался возле соседнего забора, откуда было удобно наблюдать за вельяминовскими воротами, но все равно было жарко. Вдруг над головой парня раздался смешок. Удивленно подняв голову, Дмитрий заметил, что с высоты тына за ним с интересом наблюдает девушка – точнее, еще девочка. «Должно, соседка», – подумал княжич и решил поздороваться.

– Здравствуй, красна девица, – учтиво поклонился он уже открыто смеющейся девчонке.

– И тебе не хворать, добрый молодец, – ответила она звонким голоском. – Потерял чего али просто заплутал?

– Потерял, – вздохнул парень.

– Голову или сердце?

– Ты почто так говоришь? – возмутился Щербатов.

– Да уж вижу.

– Вот я тебе уши-то надеру, такой глазастой!

– Если поймаешь, – снова хохотнула смешливая девчонка.

– Твоя правда, – не смог остаться серьезным Дмитрий и тоже улыбнулся. – Не достать тебя из-за тына.

– То-то же! Так что потерял?

– А сама-то как думаешь?

– Думаю, что сердце, а будешь тут бродить – и голову потеряешь!

– Да ты хоть знаешь, с кем говоришь?!

– Что тут знать-то? Наверняка тот драгун, который Алену схватить хотел, да только не вышло у него ничего!

– А ты знаешь Алену?

– Знаю, конечно, а тебе что с того?

– Можешь ее позвать?

– Скорый какой!

– Ну что тебе стоит, сделай милость! – взмолился парень. – Ведь гуляла же она прежде без присмотра!

– Гуляла, пока с тобой, дураком, не встретилась. Так что и не проси, не позову, а то придет – а ты ее снова схватить захочешь!

– Вот тебе крест, не стану чинить ей никакой обиды! Повиниться хочу, случайно то вышло. Холоп мой виноват, а я не хотел ничего дурного.

– Твой холоп – твой и ответ! – рассудительно ответила девочка, затем, как видно, смягчившись, продолжила: – Не может она теперь выйти, не пускают ее. С тех пор как брат ее про эти прогулки узнал, так и запретил строго-настрого!

– Что же делать?

– К девицам чужим на улице не приставать!

– А что, у Алены жених есть?

– А тебе на что?

– Может, я посвататься хочу.

– Не пойдет она за тебя!

– Да что ты говоришь такое, пигалица вредная!

– Что знаю, то и говорю.

– Да откуда же ты знать это можешь?

– А я все знаю! Я даже знаю, что если ты не поторопишься, тебе батюшкины холопы бока наломают. Вон они уж поспешают!

– А кто твой батюшка?

– Вот у них и спросишь!

– Погоди… ты, верно, стрелецкого полуголовы Пушкарева дочка?

– Ты смотри, с виду дурак дураком, а догадался.

Вдоль тына уже и впрямь бежали здоровые мужики с ослопами в руках, так что княжич счел за лучшее вскочить в седло и решительно положил руку на эфес сабли. Холопы немного убавили прыть, но отступать не стали, а принялись окружать незваного гостя. Видя, что дело может кончиться плохо, Дмитрий решился. Вынув из-за пазухи сверток с серьгами, он кинул его через тын и крикнул:

– Передай боярышне!

– А коли не примет?

– Если не примет, так оставь себе! – крикнул он ей и ударил коня шпорами.

Проводив глазами ускакавшего драгуна, Машка лихо спустилась вниз и вскоре нашла в траве подарок. Развернув платок, девочка невольно ахнула: лежащие в нем тонкой работы серьги были очень красивы. Полюбовавшись недолго, она снова завернула находку и сунула ее за пазуху.

– Маша! – раздался невдалеке крик. – Где ты, сестрица?

– Здесь я, Глашенька, – отозвалась девочка и бегом кинулась на зов.

Не будучи обременено большими обозами, мое войско спешным маршем двигалось к Можайску. Я нарочно приказал выступать налегке, чтобы ввести в заблуждение возможных шпионов Владислава. Пусть думают, что ни на дальний поход, ни на большое сражение припасов у меня не хватит, и строят предположения по поводу моих планов. На самом деле моей армии нет нужды таскать за собой все необходимое. Заранее зная, откуда грозит опасность, я распорядился создать значительные запасы продовольствия и военного снаряжения в Смоленске, Можайске и других крепостях, так что теперь могу спокойно между ними маневрировать.

Чтобы не задерживать движение, шатер не ставят даже для меня. Благо погода стоит прекрасная и можно без опаски ночевать под открытым небом. Сплю я, конечно, не на голой земле – не хватало еще почки простудить, но и не на пуховой перине. Так что мои люди видят, что я делю тяготы вместе с ними и ценят подобное отношение. Чтобы у ратников была горячая пища, кашевары высылаются вперед, и когда мы подходим к месту ночевки, вокруг уже разносится восхитительный аромат каши с мясом. Где-то читал я, что именно так делали… точнее, будут делать, в суворовских войсках. Поначалу хотел было завести полевые кухни, благо конструкция у них совсем не сложная. Но, как это часто бывает – не срослось. Нет, одну-то для образца сделали, правда, сто́ит она…

Ну, посудите сами: сталь штука дорогая, а листовая и вовсе отсутствует как класс. Посему пришлось делать сей дивный агрегат из меди, которую у нас, к слову, не добывают, и приходится покупать за совершенно дикие деньги в Швеции. Путем нехитрых вычислений я прикинул, во что выльется такое ноу-хау в масштабах всей армии – и махнул рукой. Может, потом и внедрю, а пока существующая в единственном экземпляре «печка на колесах» стоит в кремле, вызывая искреннее недоумение у всех ее видевших. Слухи про нее ходят самые дикие, но большинство сходится, что дело тут нечисто. Ладно, вот поеду на богомолье, или еще по каким делам, тогда, глядишь, и пригодится, а на этот раз не стал, чтобы не отличаться от прочих ратников.

Пока идем без приключений, но мне очень не хватает Михальского. Вельяминов с Паниным, конечно, тоже ворон не ловят, но привык я к Корнилию. Его люди – и разведчики прирожденные, и в охранении им нет равных, и вообще. Стыдно сказать, но иногда, пока сам караулы не проверю, на душе неспокойно. И вроде знаю, что люди обучены и дело свое исполняют исправно, но ничего не могу с собой поделать. Впрочем, убедившись, что все в порядке, я успокаиваюсь и, вернувшись на свое место, спокойно засыпаю. Днем же, если выдается свободная минута, я вожусь со своим новым приобретением, о котором стоит рассказать особо. Это случилось, когда я уже садился на коня, перед тем как отправиться в поход. Откуда ни возьмись, появился подьячий Стрелецкого приказа Анциферов на пару с каким-то парнем, по виду мастеровым.

– Не вели казнить, великий государь, – заорал он благим матом, расталкивая столпившихся вокруг провожающих, – вели слово молвить!

– Чего там еще? – недовольно обернулся я на крик, но, узнав Первака, велел пропустить.

– Указ твой, царь-батюшка, исполнили! – выпалил подьячий.

– Какой именно?

– Да как же, государь, про пистолеты твои…

Повинуясь приказу Анциферова, мастеровой развернул сверток и показал мне мои допельфастеры. Те самые, которые я и в самом деле велел ему отремонтировать. Не то чтобы я про них забыл, но дел и впрямь было невпроворот, а оружия, в том числе и статусного, у меня и без того целая гора, так что было не до них. Но пистолеты починены, а стало быть, поручение действительно выполнено.

– Ты, что ли, чинил? – спросил я, придирчиво осматривая оружие.

– Холоп твой, Первушка Исаев, – с поклоном отвечал мастеровой.

– Эх, проверить нет времени, но все равно молодец! Эй, бояре, одолжите царю полтину – мастера наградить.

– Дозволь, государь, еще тебе поклониться.

– Ну, поклонись, – не понял я, – только не в ноги. Не люблю!

Но Исаев, к моему удивлению, не стал кланяться, а развернул еще один сверток и подал мне его. Посмотрев на подношение, я не смог удержаться от присвиста, ибо в моих руках было не что иное, как кремневый револьвер.

– Это, царь-батюшка, такой пистоль… – принялся объяснять он, но я уже вертел барабан, взводил курок и прикидывал, как это чудо инженерной мысли вообще работает. Разумеется, по сравнению с револьверами будущего он был очень примитивным, но…

– Искусная работа, мастер, – сдержанно похвалил я его.

– Подмастерье я, не мастер еще.

– Царь сказал: мастер – значит, мастер! Проси чего хочешь.

– Этого и хотел…

– Быть по сему, с этого дня ты царский мастер! Вернусь, поговорим, что дальше делать будешь, а пока некогда.

– Проверить бы, государь, – шепнул мне на ухо внимательно следивший за происходящим Вельяминов, – а то помнишь, как в Мекленбурге неладно получилось – с Манфредом-то…

Печальное воспоминание о Малыше Мэнни больно кольнуло мне сердце. Однако времени действительно не было, и, взглянув на подьячего, я тут же принял решение:

– Анциферов, садись на коня! Мастера ты нашел, стало быть, в случае чего и ответ твой.

На первом же привале Первак отстрелял сначала допельфастеры, а затем и револьвер. Все работало как нельзя лучше, несмотря на примитивность, а может, и благодаря ей. Поначалу я хотел, наградив подьячего, отослать его назад, но случилась нужда написать письмо. У парня, на его счастье, оказались при себе вапница с пером и бумага, так что он и тут смог мне услужить. Посмотрев на его старательность, я поразмыслил – да и приказал ему оставаться при мне. Все-таки секретарь нужен, а Первушка, может, и не слишком образован, но явно сообразителен и ловок.

Дело шло к вечеру, когда перед нами показались стены можайского кремля. Как и многие другие каменные крепости на Руси, он был построен по повелению Бориса Годунова. Но, похоже, в данном случае царь Борис не слишком контролировал строительство, отчего крепость получилась так себе. Не слишком большая размерами, она стояла на невысоком холме и окружена со всех сторон водой: с севера речкой Можайкой, а с востока, юга и запада – довольно глубоким рвом. И все бы ничего, если бы над всем этим не господствовала так называемая Брыкина гора. Когда гарнизон и жители Можайска вздумали сопротивляться самозванцу, идущие с ним польские артиллеристы втащили на нее пушки и всего за день обстрела вынудили защитников сдаться…

– Государь, дозволь вперед поскакать! – вывел меня из состояния задумчивости звонкий голос.

Обернувшись в сторону спрашивающего, я увидел ратника из вельяминовского полка. Судя по голосу и не слишком плотному телосложению, это был еще очень юный воин, а двуглавый орел на кирасе ясно свидетельствовал, что он из кирасирского эскадрона, то есть рында или податень. Однако из-за надвинутого на лоб шлема узнать молодого человека никак не получалось.

– Петька Пожарский, – пояснил Вельяминов, понявший причину моего недоумения, – отца, видать, хочет порадовать.

– Соскучился, поди? – спросил я у парня. – Ну, скачи – передай, что войско идет, и я с ним. Пусть встречают, да кашу ратникам варят. Проголодались небось.

Старший сын прославленного воеводы довольно гикнул и, ударив шпорами коня, понесся к городу.

– Вовремя подошли, – буркнул окольничий, провожая взглядом скачущего княжича. – Вечор последний харч доели, мало у кого хоть горсть сухарей на сегодня оставалась.

– Как планировали, так и подошли, – не согласился я, – а вот то, что провизия закончилась, так это разбираться надо. То ли взяли мало, то ли жрали много, а может, и вовсе разворовали, сукины дети!

– Ага, Берии на нас нету, – охотно согласился Никита.

Я на секунду завис от этого заявления, потом чертыхнулся про себя на глупую привычку мести языком, не думая о последствиях.

– В посад заходить будем, – продолжил Вельминов, – или как?

– В посад?

– Ну да, крепость-то маловата.

– Чего мы там не видали? В поле станем подле города.

– Как прикажешь.

– Да предупреди своих и прочим полковникам передай, чтобы порядок соблюдали. А то знаю я их: только отвернешься – они уже посадских баб за все места хватают.

– Ну что ты такое, государь, говоришь, – усмехнулся Никита, – мы же у тебя аки ангелы небесные.

– Во-во – иже херувимы! Знаю я ваше благочестие и потому добром прошу.

Пока мы так беседовали, со звонницы Никольского собора зазвучал колокол, а через несколько минут нам навстречу выехала кавалькада из представителей местного начальства, а за ними местные жители гнали овец и везли на телегах припасы.

Не доезжая до меня нескольких шагов, Дмитрий Михайлович и его провожатые спешились и нестройной толпой двинулись мне навстречу. Сам воевода на вытянутых руках держал серебряное блюдо с умопомрачительно пахнущим караваем хлеба. Поскольку сегодня постились не только царские ратники, но и их непутевый государь, в животе моем сразу заурчало. Воспользовавшись возможностью, я тут же оторвал от каравая кусок и, макнув его в солонку, вгрызся в ноздреватую мякоть, прикрытую смачно хрустящей на зубах корочкой.

– Хороший хлеб, – похвалил я встречавших, дожевав свой кусок и с сожалением передав каравай Никите. – Должно, только испекли?

– Старались, государь, – ответил князь и хотел было бухнуться на колени, но я удержал его:

– Не надо, Дмитрий Михайлович.

– Великая честь тебя видеть, государь, – глухо продолжал он, – не прикажешь ли молебен отслужить?

– Прикажу, но позже. Сначала пусть люди поедят с дороги. Да и сам я, как видишь, грешным делом, проголодался.

– Этому горю легко помочь, поехали в город, попотчую. В баньке попаришься…

– Прости, князь, но в походе я ем, пью и отдыхаю последним. Так уж у меня заведено.

Говоря это, я внимательно смотрел на прославленного воеводу. До меня доходили вести, что Пожарский серьезно болен, но я до сих пор не подозревал насколько. Князь похудел, лицо его имело нездоровый цвет, а дыхание было тяжелым.

– Как здоровье, Дмитрий Михайлович?

– Еще на одну войну хватит, государь.

– Вести от лазутчиков есть?

– Есть, как не быть. Не стал Владислав Смоленск осаждать, оставил там рать невеликую, а сам сюда идет с большой силой.

– И скоро ли ждать гостей?

– Через три-четыре дня будут.

– Так скоро?

– Поспешает, анафема.

– Три дня, говоришь? Успеем.

– Хочешь биться с ним?

– Хочу не хочу – нет другого выхода, довольно они по нашей земле погуляли, пора и укорот дать!

– Маловато у тебя войска.

– Ничего, бывало и хуже.

– Может, в крепости встанешь?

– Нет, в поле лагерь поставим. Немного погодя скажу где. У тебя-то все готово?

– Что велено, все запасли. Порох, свинец, мука, крупа, сало и солонина, всего в достатке.

– Это хорошо. Как начнем лагерь ставить, пришлешь на работу здешних посадских.

– Сделаем, государь.

– Лесу запасли?

– Вот с лесом худо. Сколько смогли – запасли, а за прочее не гневайся. Людишек маловато, а те, что есть, наги и босы от разорения.

– Ничто, будем посады ломать. Все одно жечь придется, а так хоть на дело пойдут.

План сложился в голове почти мгновенно. Узнав, что силы Владислава и Ходкевича куда больше тех, что ожидались, я решил встретить их у Можайска и измотать в сражениях. В поле их конница, конечно, страшная сила. Однако если окружить лагерь полевыми укреплениями, ее можно не опасаться, а пехота у поляков куда хуже моей. Сыграем на контратаках, а там посмотрим. Главное, с местом угадать.

Хотя чего тут гадать? Надо занимать эту проклятую Брыкину гору, чтобы не дать полякам снова повторить их маневр. Надо только решить, как будем ее укреплять. В нынешнее время укрепленный лагерь обычно представляет собой большой бивуак, окруженный возами вагенбурга. Но у меня возов мало, а потому из них будет только внутреннее кольцо на самой верхушке холма. Внешнее будет состоять из острожков, которые нам предстоит быстро построить. Сначала я планировал, что это будут пятиугольные бастионы, однако время поджимает, а людям надо будет дать отдохнуть перед сражением, так что будем строить простейшие прямоугольные редуты. Вал, перед валом – ров, на валу частокол и батарея полевых орудий. Между редутами довольно широкие проходы, достаточные для проезда четырех всадников бок о бок. Чтобы сквозь них не прорвался враг, в глубине рогатки и пушки, заряженные картечью. Если понадобится, их можно будет быстро убрать и атаковать противника. Если поляки захотят нас окружить, то, помимо лагеря, им придется окружать и городские стены, а это совсем не мало, так что вряд ли у них получится. К тому же если дела пойдут плохо, крепость может прийти на помощь нам, а мы – крепости. Если вздумают пройти между нами, то… царствие им небесное. Пушек у нас довольно, а перекрестный огонь – страшная сила.

Лагерь будет устроен как маленький город. Палатки есть не у всех, но те, что есть – стоят ровными рядами. Отдельно устроены отхожие места, отдельно места для приготовления пищи. Если кто вздумает гадить не там, где положено – получит плетей. Если это случится рядом с водопоем, пусть лучше сам вешается. Вопрос на самом деле очень важный, дизентерия на войне страшнее картечи.

Острожки, выходящие на Смоленскую дорогу, я решил поручить московским стрельцам. В чистом поле они не слишком хороши, но в укрепленном лагере равных им нет. Каждый редут строят две сотни. Одна его будет оборонять, вторая стоять в резерве, на случай прорыва. На другой день поменяются. Так что у ратников был резон строить на совесть. Вооружены они по нынешним временам совсем недурно. У каждого стрельца есть фитильный мушкет, бердыш и сабля. Доспехов они обычно не носят, только у некоторых головы прикрыты шлемами типа морионов или кабассетов[47]. Начальные люди отличаются от прочих протазанами и по моему настоянию у каждого есть один-два пистолета. Вообще, с вооружением стрельцов пришлось в свое время повозиться. Рядовые стрельцы ни в какую не желали менять привычные пищали на немецкие мушкеты. Хотя казалось бы в чем разница: и то и другое – фитильное ружье, а вот поди ж ты… Лечить такой консерватизм пришлось переводом особенно упертых в засечные линии и приволжские крепости. Впрочем, остальные быстро сообразили, откуда ветер дует, и больше не стояли на пути прогресса. Я, кстати, тоже поумерил требования, а то ведь поначалу хотел всех кремневыми перевооружить. Однако подсчитав необходимые средства, быстро сделал вид, что меня не так поняли. Так что кремневые и немного облегченные мушкеты поступили на вооружение только стремянного полка, того самого, которым командует Пушкарев.

Скинув кафтаны, стрельцы дружно взялись за заступы, и когда появились первые телеги посадских, везущие бревна для частокола, рвы были уже вчерне выкопаны. Практически одновременно с ними в каждый острожек подвезли по три пушки. Поскольку эти позиции будут стационарными, обслуживать их назначены самые малоопытные пушкари. Еще по два орудия стоят в глубине каждого прохода между редутами. У них задача посложнее: в случае атаки противника фланкировать проходы, но вместе с тем быть готовыми выйти вперед для поддержки атакующей пехоты. Так что тут артиллеристы, прошедшие полный курс обучения. Самые же лучшие включены в состав конных батарей. Но это новшество – до поры секрет.

Пока стрельцы насыпают вал, а посадские сколачивают большие щиты и вкапывают колья, пушкари готовят позиции для своих орудий и укрытия для пороха и иных припасов. Как это обычно бывает, и те, и другие, и третьи стараются всячески подначить друг друга. Иногда шутки переходят в открытую брань, но начальные люди быстро пресекают подобное, и до драки все-таки не доходит.

– Где такое видано, – бурчит чернобородый Семен, остервенело втыкая заступ в твердую землю, – ратные люди, как последняя посоха, – землю роют! Это же кому рассказать – засмеют.

– Ладно тебе, ворчун, – отвечают ему товарищи, привыкшие, что он вечно недоволен, – радуйся, что не в солдаты попал. Они на учениях и не такое строят.

– Вот пусть бы и копали, раз такие привычные, – не хочет униматься стрелец, – немцам не вредно.

– Да какие же они немцы? Там из немцев разве только капралы, да и то не все, а так – те же православные.

– В немецкой одеже ходят – значит, немцы!

– Эй, краснокафтанные, вы скоро? – крикнул молодой пушкарь, высунувшийся из-за только что прилаженного на место деревянного щита. – Нам пушку ставить надо!

Вообще-то «краснокафтанные» звучит немного издевательски. Парадные красные кафтаны стрельцы носят только на смотрах и в караулах. В обычное время и на работах, они надевают простую одежду из некрашеного сукна. А сейчас и вовсе из-за жары разделись до рубах.

– А кто вам, кромешникам, мешает? – тут же огрызнулся Семен. – Хотите, так ставьте!

Получив отпор, молодой артиллерист исчез, а вместо него высунулся капрал, командующий расчетом.

– Кто это тут царевых пушкарей кромешниками называет? – спросил он, подозрительно оглядывая работающих стрельцов.

Однако служивые проигнорировали вопрос, усердно копая землю и сооружая из нее насыпь вала. Капрал еще немного постоял, раздувая ноздри, но так ничего и не добившись, спустился вниз. Семен и его товарищи, довольно переглянувшись, хмыкнули в бороды, но громко смеяться не стали и продолжили работу. По правде сказать, черные кафтаны пушкарей были совсем не похожи на одеяния опричников царя Ивана Грозного, однако кличка эта прилепилась к ним намертво. Одних, помнивших, что кромешники разоряли не только бояр-изменников, но не брезговали и ничуть не виновными простыми людьми, это прозвание дико злило. Другие относились спокойно, дескать, хоть горшками кличьте, только в печь не суйте. Третьи же, случалось, даже гордились этим прозвищем – впрочем, таких было немного. Пушкарский капрал, как видно, был из первых, но поругаться на сей раз им не пришлось. Из ближайшего леса к строящемуся лагерю скакали какие-то разномастно одетые кавалеристы. Царские ратники тут же отставили в сторону заступы и кирки и потянулись за лежащими невдалеке бердышами и мушкетами.

– Кто такие? – грозно крикнул подошедший сотник, когда всадники почти доскакали до будущих укреплений.

– Не признал, Василий Лукич? – отозвался усталым голосом старший из прибывших.

Стрелецкий сотник изумленно вгляделся в его запыленное лицо и, узнав, тут же стащил с головы шапку и низко поклонился:

– Мудрено тебя признать, господин стольник. Можно подумать, за тобой черти гнались.

– Они самые, – усмехнулся в ответ Михальский. – Государь здесь?

– Здесь, Корнилий Юрьевич.

– Так я проеду?

– Ты уж не серчай, господин стольник, только я сначала упрежу, что ты едешь. Все же время военное, сам понимаешь.

– Упреди-упреди, – не стал перечить царский телохранитель, – только дайте водицы испить. Нет мочи терпеть.

Пока стрельцы поили неведомо откуда взявшихся всадников, к острожку прискакал жилец с требованием Михальскому немедля предстать пред светлы царские очи. Людей его пустить внутрь и накормить с дороги, а стрельцам продолжать заниматься своим делом. Корнилий тут же с легкостью вскочил в седло, как будто и не провел в нем бог знает сколько времени, но прежде чем двинуться в царскую ставку, обернулся и коротко приказал невысокому юноше, одетому на польский манер:

– Янек, ступай за мной.

Измученный предыдущим переходом парень тяжело поднялся, но, не посмев перечить, с трудом залез на свою смирную кобылку и потрусил вслед за грозным паном Михальским.

Стрельцы, проводив их взглядом, опять отложили оружие и взялись за работу. Только чернобородый Семен, зло усмехнувшись, пробурчал:

– Ишь как сотник перед ним согнулся, будто его придавило чем.

– Молчал бы ты, пока на нас всех беды не накликал, – одернул его кто-то из товарищей.

Тот хотел было добавить по адресу сотника еще что-то уничижительное, но видя недобрые взгляды остальных, заткнулся и с новыми силами принялся за работу.

Когда пришла весть о том что Корнилий наконец-таки вернулся, я был в своем шатре и разбирал одно крайне неприятное дело. Началось все с того, что сегодня утром сын Пожарского Петр, что называется, «ударил челом» на московского дворянина Колтовского. Оный дворянин был недавно назначен вторым воеводой в Можайск, под начало князя Пожарского, но прибыв на место службы, принялся всячески манкировать своими обязанностями. Иными словами, затеял любимую игру московской знати под названием «местничество». Что на него нашло, я, честно говоря, не постигаю. Роду он был нельзя сказать чтобы очень уж знатного. Чин тоже совсем невелик, а вот поди же!.. «Николи не бывало, чтобы Колтовские под Пожарскими ходили!» – и все тут!

В принципе, может, оно и так, но князь Дмитрий Михайлович, за многие свои заслуги перед отечеством, был из стольников пожалован прямо в бояре. А это привилегия только самых знатных родов в Русском царстве. Колтовские же, при самом удачном развитии карьеры, могли претендовать самое большее на чин окольничего к старости, и то если уж совсем повезет. Так что местничество в данном случае выглядело, мягко говоря, совершенно неуместным. Что самое интересное – сам Иван Колтовский был участником второго ополчения, которым и руководил князь Пожарский. Служил он ревностно и честно, был неоднократно ранен, за что и пожалован впоследствии, и… вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Кстати говоря, сам Дмитрий Михайлович и не думал жаловаться на своего второго воеводу, очевидно, надеясь, что старый соратник образумится. А вот Петька, узнав о подобном отношении к отцу, возмутился и «ударил челом». Хочешь не хочешь – пришлось собирать совет, выслушивать обе стороны, думать, как разрешить конфликт с наименьшими потерями. С одной стороны, очень хотелось почтить неразумного дворянина «высокими хоромами с перекладиной», сиречь виселицей. Все-таки затевать смуту при приближении врага – это даже хуже измены: это глупость! С другой – по той же самой причине не хотелось доводить дело до крайности. Накажешь такого паче меры, а у него друзья, родня… того и гляди, обидятся и еще большую глупость учинят. Но ведь и спускать никак нельзя! В общем, куда ни кинь, везде клин. Так что известие о прибытии Михальского было как нельзя кстати, ибо давало небольшую отсрочку перед принятием решения.

– Вот что, болезные, – заявил я собравшимся, – ступайте покуда, не до вас сейчас! Но далеко не расходитесь, мало ли…

Едва Колтовский и представлявший интересы расхворавшегося отца Петр Пожарский вышли, в шатер зашел мой верный Корнилий в сопровождении какого-то нескладного парнишки в скромном кунтуше.

– Где ты пропадал столько времени, чертяка? – обрадованно поприветствовал я своего бывшего телохранителя. – Я уж и забыл, как ты выглядишь!

– И вам многие лета, государь; вот я и вернулся.

– Вести-то хоть добрые принес?

– Увы, те вести, с которыми к вам отправился Мелентий, и без того были не хороши…

– Мелентия чуть не убили под Москвой, – перебил я его. – Он всего несколько дней как пришел в себя.

– Проклятье! Но кто осмелился на подобное злодеяние?

– Судя по его словам, Телятевский.

– Но злодея схватили?

– Да где там… как сквозь землю провалился, подлец! Однако сейчас мне не до него. Итак, у Владислава перед выходом было около двадцати пяти тысяч войска. Сколько-то он оставил у Смоленска, так что, полагаю, наши силы будут почти равны. У него преимущество в кавалерии, у меня – в пехоте и артиллерии, кроме того, у нас есть укрепления. При таком раскладе я бы сказал, что шансы у нас неплохие.

– Все гораздо хуже, ваше величество, – печально покачал головой Корнилий.

– Что ты имеешь в виду?

– На соединение с королевичем идет Сагайдачный.

– Что?! Не может быть!

– К сожалению, это правда. И у него почти двадцать тысяч запорожцев.

– Проклятье!

– Вам не надо было идти навстречу полякам. Следовало дождаться их у стен Москвы и обороняться там.

– Чтобы меня там в спину подстрелили?.. – прохрипел я в ответ. – Нет уж, будем драться здесь!

– О чем вы? – насторожился Корнилий.

– Потом у Никиты спросишь, – отмахнулся я. – Ты мне вот что скажи, далеко ли от нас запорожцы?

– Да кто же их знает, проклятых. Если на засечной линии не застрянут, то через неделю будут.

– Через неделю?

– На самом деле я думаю, что так быстро им не пробиться, однако следует учитывать и такой вариант.

– А Владислав должен подойти через два дня…

– Скорее, что через три, их очень задерживает обоз. Но возможно, что королевич задерживается нарочно, чтобы подойти одновременно с казаками.

– Похоже, что немного времени у нас есть…

– Я знаю, о чем вы думаете, государь, но с Владиславом идет гетман Ходкевич. Он опытный и осторожный военачальник и вряд ли допустит какую-нибудь оплошность.

– Как знать, как знать… – задумчиво протянул я, – кстати, а что это за молодой человек?

– О, позвольте рекомендовать вам, ваше величество. Мой новый друг пан Ян Корбут!

– И где же ты его выкопал?

– Молодой человек совершенно добровольно изъявил желание поступить ко мне на службу.

– Вот как?

– Его милость пан Михальский говорит неправду, – обиженным тоном заговорил паренек, – он обманом заманил меня в западню и взял в плен.

– Да ты растешь, дружище, – засмеялся я, – вон каких сановных людей в плен захватываешь!

– Это ваше величество еще не знает, кому прежде служил Янек, а то бы вы не смеялись над своим верным слугой.

– Да что ты говоришь, и у кого же служил сей витязь?

– У пана Карнковского!

– Постой-постой, у того самого?

– Именно, но этот славный малый служил не только ему, а еще и…

– Только не говори, что панне Агнешке!

– Да, ей, но не это самое главное! Наша общая знакомая по-прежнему очаровательна, и ее сети все так же не пустуют!

– И кто же угодил в них на сей раз?

– Ну, один из этих бедолаг сейчас перед вами!

– Зачем вы смеетесь над бедным сиротой? – едва не заплакал Корбут. – Уж если судьба оказалась ко мне злой мачехой, так зачем еще и насмехаться?

– О господи… – только и смог сказать я.

– Ваше величество, – обернулся ко мне Янек, – про вас говорят, что вы воплощение рыцарства, хоть и не в обиду вам будет сказано, еретик. Зачем вы мучаете меня? Я не богат и родни у меня нет, так что выкуп заплатить будет некому. Пан Карнковский прогнал меня со службы, и все что у меня осталось, так это жизнь, да мое чувство к прекрасной панне Агнешке, хоть она и отвергла его. Если вам будет угодно, велите меня повесить, но только прикажите не говорить о панне худо в моем присутствии.

– Эти слова делают вам честь, молодой человек! – громко сказал ему я и, обернувшись к Корнилию, тихонько спросил: – Ты зачем этого клоуна притащил? Меня сейчас стошнит от его выспренности!

– Как, разве вы не хотите узнать, кто стал самым большим уловом вашей старой знакомой? – так же тихо ответил Михальский.

– Ну и кто же этот счастливчик?

– Королевич Владислав!

– Да иди ты!..

– И более того, она сейчас находится при нем. Днем скрывает свой пол в мужском наряде, а ночью…

– Однако!

Польско-литовская армия неотвратимо накатывалась на земли своего старинного врага. Не раз и не два московитские орды тревожили пределы шляхетской республики, но пробил час мщения! Осталось последнее усилие, чтобы дикая и заносчивая варварская страна окончательно склонила свою шею перед европейской цивилизацией, олицетворением которой, несомненно, была Речь Посполитая – идеальное государство, поставившее права своих граждан выше тирании монархов и свято следовавшая этим принципам на протяжении своей истории. Образованным и культурным шляхтичам самим Провидением было уготовано стать господами для варваров-московитов, чтобы принести им свет истинной веры и настоящую европейскую культуру вместо темной азиатчины.

Именно так рассуждали многие участники похода, от крупных магнатов, ведущих в поход собственные полки, до нищих шляхтичей, снарядившихся на последние деньги, взятые в долг у ростовщиков под залог давно разоренных маетков. А чтобы ревность к правому делу не угасала в сердцах храбрых воинов, королевский капеллан пан Калиновский всякий раз, служа мессу, произносил горячие проповеди к своей воинствующей пастве. Выслушав напутствия ксендза, ясновельможные паны отправлялись к себе, чтобы выпить за правое дело по доброму кубку вина и предаться сладостным мечтам о том, как будут нести свет просвещения схизматикам. По утрам же, наскоро опохмелившись, славные воины садились на коней и, прикрикнув на собиравших хозяйское добро холопов, чтобы ничего не потеряли, отправлялись дальше.

Наблюдавший за ними королевич Владислав был неизменно любезен и приветлив, однако идти предпочитал с более дисциплинированными войсками. Стойкой немецкой и венгерской пехотой, валашскими, казачьими[48] и рейтарскими хоругвями и конечно же гордостью армии Речи Посполитой – крылатыми гусарами. При взгляде на проходящие войска в сердце старшего сына короля Сигизмунда просыпалась гордость. С такой армией он непременно разобьет этого выскочку – герцога Иоганна Альбрехта, и отберет у того принадлежащий ему по праву трон. А вот тогда… впрочем, что будет «тогда», королевич пока не думал. Ну или почти не думал. Все-таки Московское царство – большое и богатое государство, и если его присоединить к Речи Посполитой, то получившаяся держава будет превосходить по своей мощи все окрестные страны. К тому же русские хоть и дики, тут королевич был вполне согласен с Калиновским, но нельзя сказать, чтобы у них не было совсем никаких достоинств. Например, они послушны воле своих царей. И если за спиной Владислава, когда он станет королем, будут неисчислимые московитские орды, то магнатам будет не так легко перечить его воле, как они делают это сейчас по отношению к его отцу. Впрочем, это дело будущего, а сейчас молодой человек учился искусству управления войсками у старого и опытного гетмана Ходкевича, стараясь не возбуждать в своих будущих подданных подозрений на свой счет.

– Какое прекрасное зрелище, ваше высочество, – отвлек его от размышлений голос панны Агнешки.

– Вы совершенно правы, дорогая моя, – обернулся он к ней и тут же зажмурился, сделав вид, что ослеплен ее красотой. – Боже, как вы прелестны!

Переодетая в мужское платье девушка выглядела и впрямь весьма импозантно. Отороченная лисьим мехом шапочка красиво обрамляла белизну лица прекрасной панны, стянутый кушаком нарядный кунтуш подчеркивал тонкость стана, а с какой грацией она сидела в седле!.. Нет, положительно панна Карнковская выглядела совершеннейшей амазонкой. Эдакой Ипполитой, вышедшей на тропу войны.

Комплимент от возлюбленного был принят с благосклонностью, и Агнешка, легонько тронув поводья, подъехала к нему. В отличие от отца, при всяком удобном случае намекавшем королевичу, на какие жертвы пошла его дочь ради Владислава, сама она никогда не жаловалась на тяготы и неудобства похода. Напротив, панна неизменно пребывала в хорошем расположении духа и старалась всячески ободрить Владислава, если что-то шло не так. Если же вокруг него были люди, то она умела делаться незаметной, совершенно не привлекая к себе внимания. Принц был всем для нее: воздухом, которым она дышала, водой, которую она пила, пищей, которая давала ей сил. Двусмысленность положения нимало ее не смущала. Какое ей дело до людской молвы? Главное, что он был рядом и любил ее, а остальное не важно! Королевич улыбался – и сердце девушки наполнялось радостью, а хмурился – печалью.

– Ваше высочество, – почтительно обратился к Владиславу только что подъехавший Казановский, – наши разведчики наткнулись на вражеские следы. Пан Кишка уверен, что эта та самая банда, которая не давала нам покоя в последнее время.

– Вот как? – обрадованно воскликнул тот. – Было бы недурно изловить этих разбойников.

– Тогда поскачем к ним.

– С восторгом!

– А это не опасно? – забеспокоилась, глядя на загоревшегося этой идеей принца, Агнешка.

– На войне все опасно, – немного рисуясь, отвечал ей пан Адам, – но с нами надежный эскорт, и мы можем ничего не опасаться. Впрочем, если вам страшно, вы можете оставаться здесь.

– Вот еще! – вспыхнула девушка. – Разумеется, я отправлюсь с вами!

– Ого, милочка, а вы не забыли, что ваше время – по ночам? – осторожно шепнул ей фаворит принца, убедившись, что их никто не услышит.

– Не сомневаюсь, пан Адам, вы уверены, что справились бы с этими обязанностями не хуже меня, – не осталась в долгу панна Карнковская.

– Хо-хо! У мягких лапок кошечки оказались коготки? Все же поберегите их, прекрасная панна. Не забывайте, это я познакомил вас с его высочеством, но при надобности могу так же легко развести.

– Что вы сказали?..

– Я сказал, чтобы вы не путались под ногами. Война – мужское занятие!

– Это, несомненно, так, а вы здесь при чем? – с очаровательной улыбкой шепнула ему Агнешка и, дав шенкеля своей кобылке, поскакала вслед за принцем.

Как оказалось, жолнежи пана Кишки, многие из которых начинали служить еще у покойного Лисовского, и впрямь выследили в лесу вражеский отряд. Застать врага врасплох, впрочем, не получилось, и встревоженные чем-то московиты, вскочив на коней, попытались удрать. Поляки и литвины с гиканьем и свистом бросились за ними в погоню. Королевич хотел было присоединиться к преследователям, но неизвестно откуда взявшийся Ходкевич преградил ему дорогу.

– Прошу прощения у вашего высочества, – внушительно заявил он ему, – но у нас достаточно войск для такого рода работы!

– Хорошо, пан гетман, – с досадой отозвался Владислав, – просто мне хотелось немного развлечься.

– Вы выбрали для этого неподходящее время, ваше высочество.

– Да ладно вам, не такой уж большой подвиг – перерезать несколько десятков казаков и татар.

– Разве вы ничего не слышите?

– А что? – прислушался королевич. – Бой как бой, ничего необычного…

Действительно, до них издалека доносились звуки выстрелов, звон сабель и яростные крики сражающихся. Однако Ходкевич, очевидно, считал иначе и, прислушиваясь, только хмурился.

– В таком случае, почему звуки боя приближаются к нам?

– И вправду… тогда, может, надо прийти к нашим на помощь?

Вдруг из-за поворота показались отступающие жолнежи пана Кишки, преследуемые московитской конницей. Тут же запели трубы, и польские хоругви, повинуясь их сигналам, стали выстраиваться в боевой порядок. Впрочем, русские, увидев врага, немедленно остановили преследование и сомкнули ряды.

– Вы были правы, пан гетман! – воскликнул побледневший Владислав. – Хорош бы я был, кинувшись в эту атаку…

– Не печальтесь, ваше высочество, в молодости мы все стремились в драку. Однако ваше дело командовать войсками, а не махать саблей.

– Вы полагаете, это войска герцога Мекленбургского?

– Не думаю, – пожал плечами Ходкевич, – я слышал, что его армия хоть и немногочисленна, но обучена по-европейски. А это казаки и немного поместной конницы. Хотя не могу не признать, что засаду они организовали весьма умело. Похоже, что вяземский воевода относится к своим обязанностям куда ревностнее Прозоровского.

– А кто там воевода?

– Григорий Валуев.

– Этот изменник?!

– Да, именно он.

– Хм, я слышал, что Вязьма – небольшая крепость. Стало быть, он совсем не в чести у герцога Иоганна?

– Да уж, похоже, его предательство не слишком пошло ему на пользу… – пробурчал Ходкевич и взмахнул гетманской булавой.

Повинуясь его приказу, несколько казачьих и валашских хоругвей дружно двинулись на противника. Как и следовало ожидать, трусливые московиты не приняли боя и повернули коней. Храбрые польские воины, видя, что их противник пустился в бегство, с гиканьем и свистом погнались за ними.

– Браво! – не смог удержаться от восторженного крика наблюдавший за их атакой королевич. – Похоже, они не ожидали, что попавшая в их сеть рыбка будет так велика.

– Все же я бы рекомендовал вашему высочеству вернуться к основным силам.

– Ах, пан гетман, дайте мне посмотреть на настоящую войну! Кстати, а что это вы делаете?

Спутники Владислава обернулись на его слова и увидели, что на том месте, где только что была легкая конница, выстраиваются тяжелые панцирные и рейтарские хоругви.

– Пан гетман полагает, что посланных сил окажется недостаточно? – немного удивленно воскликнул Казановский.

– Пан гетман полагает, – огрызнулся Ходкевич, – что кто бы ни был русским воеводой, он далеко не дурак!

– Там еще засада?

– Вполне возможно. По крайней мере, я бы сделал именно так.

Через несколько минут выяснилось, что предчувствия не обманули старого вояку. Едва казаки и валахи стали достигать удирающих от них московитов, во фланг им ударили прячущиеся до той поры в лесу враги. Оказавшись в окружении, храбрые шляхтичи принялись отчаянно рубиться с противником, но на них со всех сторон наседали, и все могло кончиться худо, если бы не своевременно посланное подкрепление. Впрочем, русские вовремя заметили грозящую им опасность и повернули назад, оставив поле боя за поляками.

– Мы будем преследовать? – с надеждой спросил горячащий коня королевич.

– Ну уж нет! – отрезал гетман. – Я достаточно повоевал с татарами, чтобы не знать этот прием. Наверняка ваши будущие подданные приготовили вам еще несколько таких сюрпризов.

– С татарами?

– Да, это их тактика. Но надо сказать, что московиты делают это ничуть не хуже.

– И что же делать нам?

– Остановимся, подтянем подкрепления и ударим как следует. Впрочем, их воевода не станет нас ждать и наверняка уведет свой отряд.

– Но ведь это победа? – нерешительно спросил Казановский.

– Если не считать, что на каждых трех убитых московитов мы потеряли минимум пятерых, то – да.

– Вы так спокойно об этом говорите…

– Если бы затея русского воеводы удалась, наши потери были бы вдвое выше! Поймите это их земля, их леса. Они знают тут каждую тропку, каждую лисью нору или медвежью берлогу. В чистом поле мы бы стоптали их копытами своих коней, даже не заметив, но здесь их стихия!

– Так мы, пожалуй, всю армию потеряем, пока до Москвы дойдем… – удрученно пробормотал королевич.

– Все не так плохо, ваше высочество, – не согласился с ним гетман. – Рано или поздно герцогу придется дать нам открытое сражение, и ни стойкость его немецких наемников, ни азиатская хитрость московитов ему не помогут. А пока надо стиснуть зубы и идти вперед, усилив разведку. Говоря по совести, мне сильно не хватает покойного Лисовского, уж с ним бы такой оплошности точно не случилось.

Как и говорил Ходкевич, русский воевода, а это действительно был Валуев, не стал ждать, пока его зажмет польская кавалерия, и отвел свой отряд к Вязьме. Последние русские ратники еще входили в ворота крепости, когда показались идущие за ними враги. Едущий в окружении пышной свиты королевич внимательно посмотрел на укрепления крепости, поморщился от дыма полыхающего посада и вопросительно взглянул на гетмана. Ходкевич, как будто отвечая на незаданный вопрос, махнул рукой одному из своих офицеров, и тот понятливо кивнув, сорвался с места и вскоре в сопровождении трубача и жолнежа с белой тряпкой на пике подскакал к самым воротам.

– Позовите воеводу! – требовательно прокричал он.

– Что тебе нужно? – последовал ответ с воротной башни.

– Я послан выборным русским царем Владиславом. Он милостиво обещает всем вам прощение, если вы откроете ворота!

– Скажи Владиславу, что он еще не царь!

– Григорий, это ты?

– Да, Александр, я!

– Пся крев, грязный изменник! Ты и сам голову сложишь, и людей своих погубишь.

– Зачем ты так ругаешься, Сашка!

– Затем, что ты предал королевича Владислава.

– Врешь ты все! Это Владислав нас предал, когда отказался выполнять обещанное. И ты свою веру ксендзам продал за тридцать сребреников! Даже ругаться стал как поляк. Пошел прочь отсюда, а то стрелять велю!

Парламентер, скрипнув зубами, вернулся к королевичу с гетманом и доложил им обо всем. Ходкевич выслушал его без особого интереса, а вот Владислав принялся расспрашивать офицера.

– Как вас зовут?

– Александр Новицкий, ваше высочество.

– Вы русин?

– Да.

– И, вероятно, православный?

– Пока да.

– Что значит «пока»?

– Я дал обет перейти в католичество, если Господь дарует нашему оружию победу в этом походе.

– Да будут все ваши обеты исполнены!

– Аминь.

– Вы, как я вижу, знакомы с Валуевым?

– Да, мы прежде были друзьями.

– Ступайте, мы довольны вашей службой.

Когда Новицкий отъехал, королевич еще раз окинул взглядом городские укрепления и спросил у гетмана:

– Кажется, стены этой крепости не слишком и крепки?

Действительно, в отличие от построенного из кирпича Смоленска, стены Вязьмы были деревянными и лишь несколько квадратных приземистых башен были сложены из белого камня. Впрочем, вокруг стен был выкопан глубокий ров и наполнен водой, так что совсем легкой добычей вяземский кремль не выглядел. Так и не дождавшись ответа, королевич продолжил:

– Вероятно, разбить их не составит особого труда?

– Ваше высочество, – почтительно отвечал ему Ходкевич, – раз уж мы не стали задерживаться у Смоленска, то совсем уж не стоит отвлекаться на эту ничтожную крепость. Когда мы возьмем Москву, она сама упадет к вашим ногам, а ее жители притащат вам Валуева в цепях. Вы ведь этого хотите?

– Пожалуй, я бы не отказался посмотреть, как этот изменник будет висеть в петле.

– У вас будет такая возможность. А сейчас мы, оставив здесь небольшой заслон, двинемся дальше.

– Что же, я вполне согласен с вашими доводами. Прикажите нашей армии поворачивать.

– С вашего позволения, я уже сделал это. Тут в нескольких милях переправа через один из притоков реки Вязьмы. Наплавной мост. Разведка проверила – все чисто. Мы перейдем на другой берег, а оставшиеся рядом с крепостью жолнежи будут всю ночь палить костры, чтобы враг думал, что здесь вся наша армия. После чего утром нас догонят.

– Прекрасный план, – буркнул королевич, немного обиженный, что гетман не посоветовался прежде с ним, и повернул своего коня.

Когда они оказались у переправы, дело шло к вечеру. Речка была в этом месте невелика и неглубока, однако берега с обеих сторон были очень крутыми. Авангард армии уже заканчивал переправу на восточный берег, и вслед за легкими хоругвями шагала выбранецкая пехота.

– А ведь здесь прекрасное место для засады, – заметил Владислав, внимательно оглядывая окрестности.

– Вы правы, – согласился с ним чувствующий себя немного неловко Ходкевич, – но я послал разведку, чтобы убедиться в отсутствии врага.

– Как вы думаете, пан гетман, а почему Валуев не устроил нам засаду здесь?

– На западном берегу трудно укрыться, а с восточного – вернуться в крепость. Вот если бы мекленбургский герцог был где-то рядом, то он непременно устроил бы какую-нибудь пакость.

– Но вы уверены, что его здесь нет?

– Нет, не уверен. И поэтому настоятельно рекомендую вам оставаться на этом берегу, пока не переправятся основные силы.

– Что же, быть по сему.

Как и ожидалось, переправиться всей армии не удалось. К авангарду присоединились только несколько баталий венгерской пехоты с пушками, а основная часть войска заночевала на западном берегу. Окружив место ночлега возами и выставив караулы, доблестные шляхтичи принялись укладываться спать. Впрочем, заснуть сразу у них не получалось. Воспоминания о случившейся днем стычке с противником многим взбудоражили кровь, так что заснуть без доброго куфеля ароматной старки не было никакой возможности. Выпив же, ясновельможные паны принялись рассказывать друг другу о своих подвигах, и чем больше спиртного проваливалось в ненасытные глотки, тем бо́льшие орды схизматиков оказывались начисто вырубленными в только что случившемся деле. Разумеется, далеко не все в польском лагере предались безудержной пьянке. Многие жолнежи, особенно из числа действительно побывавших в бою, наскоро поужинав, легли отдыхать, неодобрительно посматривая в сторону своих совершенно распоясавшихся товарищей. Доверенные офицеры гетмана всю ночь проверяли караулы, безжалостно наказывая заснувших и поддерживая по возможности порядок среди никак не желавших угомониться.

Владиславу тоже не спалось. Какое-то время он беседовал с Казановским, не обращая внимания на томные взоры, бросаемые панной Карнковской. По правде говоря, из-за всех случившихся днем перипетий слуги королевича не успели поставить ему походный шатер, а устроиться с фавориткой на возу молодой человек немного стеснялся. К тому же у него еще были иллюзии по поводу того, что ее инкогнито остается нераскрытым. Словом, прождав любовника некоторое время, Агнешка разозлилась и отправилась спать в возок отца. В конце концов, она действительно всем для него пожертвовала, а он… и ведь даже этот несносный пан Адам, слащавое лицо которого в последнее время вызывало у панны ненависть пополам с презрением, говорил, что ночь – ее время!

Увы, ночь не принесла ей успокоения. Проворочавшись на жестком ложе без сна, она встала в ужасном расположении духа. А ведь будь она рядом с Владиславом, любая дерюга показалась бы ей мягче перины! Впрочем, он ведь тоже спал один, так что, решив, что королевич уже достаточно наказан за свою неучтивость, Агнешка направилась к нему. Несколько времени спустя девушке пришло-таки в голову, что прежде чем появляться перед королевичем, следовало хотя бы попытаться привести себя в порядок. Но, к сожалению, эта мысль пришла ей в голову слишком поздно. Увидев ее неумытой, с опухшими от слез глазами и спутанными волосами, этот несносный пан Казановский тут же расхохотался. А ее принц, вместо того чтобы защитить даму своего сердца… тоже улыбнулся!

Этого разочарования нежная душа панны Карнковской вынести уже не могла, и она, рыдая во весь голос, бросилась к коновязи. Найдя среди лошадей королевича одну оседланную, Агнешка, птицей взлетев в седло, ударила в бока бедного животного каблуками. К несчастью, это была не смирная кобылка, на которой обычно передвигалась панна верхом, а настоящий боевой конь. Почувствовав энергию всадника, благородное животное с места поднялось в галоп и вихрем пронеслось через весь лагерь. Все, что смогла вцепившаяся в поводья девушка, это направить его в сторону переправы. Оторопевший от увиденного Владислав кинулся было наперерез, но где там! Агнешка вихрем промчалась мимо него, а уже через несколько секунд копыта ее коня гулко стучали по бревенчатому настилу моста. Пан Адам первым сообразил, что так ее не остановить и, вскочив на другого коня, поскакал следом. Увы, он опоздал всего лишь на несколько мгновений. На мост уже вступил отряд панцирной кавалерии, ротмистр которого едва увернулся от несущейся на коне обезумевшей от горя панны Агнешки. Ничего не поделаешь, нужно было ждать, когда этот отряд перейдет, надеясь, что девушку смогут остановить на том берегу.

Беда была лишь в том, что времени уже не оставалось. Никто не заметил, как ночью какие-то люди, добравшись до моста вплавь, закрепили на нем маленький плот с бочонком пороха. Один из них остался рядом с переправой до утра, притаившись за большим камнем. Когда начало светать, прохладная вода вытянула из его тела последние остатки тепла. Плохо понимая, что происходит вокруг, русский ратник, стиснув зубы, следил за мостом. Когда же по его бревнам загрохотали копыта коней, он из последних сил улыбнулся и потянул за просмоленную бечевку. Черный как смоль шнур натянулся подобно струне, но ничего не происходило. Обеспокоенный подрывник едва не запаниковал, однако собравшись с силами дернул бечеву посильнее. Наконец хитроумный механизм внутри бочонка пришел в движение, и на крутящееся рифленое колесико упал курок с зажатым в нем кусочком пирита. Сноп искр воспламенил запал, и через мгновение прогремел взрыв. Переправу затянуло дымом, обломки бревен полетели в разные стороны. Пронзительно заржали испуганные лошади, сбрасывая с себя седоков, а стоны раненых, заглушала яростная ругань уцелевших.

Григорий Валуев перешел на нашу сторону вскоре после смоленского похода. Говоря по совести, даже не знаю, чем отцу Мелентию удалось его прельстить. В Литве благодаря богатому боевому опыту и воинским талантам русский воевода был в чести. Но вот поди же ты, бросил все и вернулся, причем вместе со своим отрядом. Получив назад свои вотчины, весьма успешно служил на засечной линии. Несколько раз был награжден за то, что громил мелкие банды крымцев, а год назад я перевел его воеводой в Вязьму. Собственно, это не совсем моя инициатива. В русском войске, как впрочем, и во всей администрации, идет постоянная ротация кадров. Один год помещик служит, другой занимается хозяйством. Служит тоже не в одном месте, а там, куда пошлет Родина, сиречь я. Один и тот же дворянин может служить при дворе стольником, потом отправиться в город воеводой, затем в действующую армию, после чего и вовсе в посольство.

С одной стороны, в этом явный плюс. Скажем, воеводы на местах не успевают обзавестись связями и слишком уж провороваться. С другой – изначально чувствуя себя временщиками, частенько не слишком уж заботятся о вверенных им территориях. Другой минус в том, что способности у всех разные. У одних хорошо получается водить в бой рати, у других – вести дипломатические переговоры. Третьи – умелые управленцы, а четвертые не способны вообще ни на что, и таких не сказать чтобы мало. Но проклятое местничество требует, чтобы они получали чины и должности в соответствии со своим происхождением. Ох, доберусь я до разрядных книг!..

Впрочем, это я отвлекся. Таких людей как Григорий Валуев я помню и держу на контроле, поэтому назначения он все эти годы получал по военной части, хотя и не слишком высокие. Вязьма тоже городок небольшой, однако отряд у Валуева довольно крупный, и что самое главное – он там первый воевода. То есть над ним никого нет. Это в будущих местнических спорах большое преимущество, так что, надеюсь, он не в претензии. Устроить засаду на авангард королевича было его инициативой. Тактический прием этот – древний как мир. Перед наступающим войском противника гарцует небольшой отряд, изображающий из себя разведчиков или просто заблудившихся. Враги, разумеется, настороже, и посылают, скажем, кавалерийскую сотню избавиться от соглядатаев, но едва та бросается за удирающим разъездом, как на нее наваливаются две сотни. Враги, опешив от наглости, ждут подвоха, но своих выручать надо, и в бой идет полк. Добравшись до места боя, он попадает под удар двух полков… и так может продолжаться довольно долго. У казаков такой прием называется вентерем.

Пока поляки гонялись за Валуевым, мои войска затаились в лесу недалеко от предполагаемого места переправы. Первоначально я думал, что опытный Ходкевич не станет делить свое войско и переходить на наш берег, а сделает это утром. Ну а когда его армия начнет переправу, можно будет нанести по ней чувствительный удар и тут же отступить. Однако мои предположения не подтвердились. Польско-литовский авангард, после разведки, перешел на наш берег и, окружив место ночлега возами, занял круговую оборону. Всего переправилось около пяти тысяч войска при четырех больших пушках и десятке мелких. Разбить такой отряд сразу было невозможно, тем более что сил у меня было ничуть не больше. Драгуны, рейтары и стрельцы стремянного полка. Те же пять тысяч ратников при двенадцати пушках конной артиллерии. Нужно было что-то придумать, и я вспомнил про свои опыты с подрывными устройствами. Сделать мину из просмоленного бочонка с порохом и колесцового пистолета – дело несложное. Сложнее было найти людей, умеющих правильно ее установить, но, надеюсь, они справятся. Ближе к утру мои ратники начали занимать места для атаки.

– Я здесь, ваше величество… – шепотом сказали кусты совсем рядом со мной.

– Тьфу ты, чуть не напугал! – отозвался я так же шепотом. – Все готово?

– Так есть, – ответил Михальский, покидая свое убежище.

В просыпающемся польском лагере слышался шум. Одни ругали нерадивых слуг, другие седлали лошадей, третьи готовили еду. Над речушкой клубился густой туман, до поры скрывавший готовившихся к атаке стрельцов и драгун.

– И впрямь туманы здесь по утрам, – удовлетворенно заметил я.

– Оттого здешние места так и называют – Тумановка, – пояснил Корнилий.

– И откуда ты все знаешь?

– Так бывал я тут, – пожал плечами бывший лисовчик.

– Что-то подрывники кота за хвост тянут…

– Может, запал не сработал или порох отсырел?

– Вполне вероятно, – вздохнул я. – Все впопыхах, на коленке. Вот вернусь в Москву, озадачу этого мастера мины делать. Как его?..

– Исаев.

– Во-во.

– Давно пора.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что у вашего величества довольно занятий, помимо изготовления мин. Вы давно могли найти какого-нибудь мастера, да и обучить его этим хитростям.

– Но-но! – строго посмотрел я на своего телохранителя. – Царя поучаешь?

– Вы же знаете, что я прав.

– Ни черта ты не прав, – скорее из упрямства возразил я, – научить дело не хитрое – а вот если он перебежит, как…

– Как я?

– Казимеж, ну что ты мне мозги крутишь? Ты – совсем другое дело! Ладно, заканчиваем эти разговоры, надо начинать атаку.

– И вправду, – согласился Михальский, услыхав, как гулко стучат копыта по бревнам моста, – кажется, они начали переправу…

Грянувший в этот момент взрыв разорвал в клочья благостное утреннее спокойствие. Испуганные крики, пронзительное ржание лошадей, вопли раненых перемешались в какую-то яростную какофонию звуков. Однако это было только начало. Стрельцы, подобравшиеся в тумане довольно близко к противнику, бросились в атаку. Стянутые цепями возы стали бы серьезным препятствием для них, если бы гарнизон вагенбурга оказался готов к их нападению. Но внимание защитников в первый момент оказалось прикованным к взлетевшему на воздух мосту, а потом стало поздно. Атакующие подтащили к заграждению бревенчатые мостки и, приставив их к возам, в мгновение ока прорвались внутрь лагеря. Пока одни из них остервенело лезли вперед, сметая своими ужасными топорами все на своем пути, другие поддерживали своих товарищей залпами из мушкетов.

Первой, не выдержав этого зрелища, побежала выбранецкая пехота. Набранные в нее обычные мужики, кое-как экипированные и вооруженные, оказались не готовы к бою с таким противником. Побросав оружие, они с дикими криками бросились к реке в попытке прорваться к стоящим на другом берегу основным силам. Добежав до крутого спуска, они с разбега прыгали вниз, ломая ноги, а иногда и шеи, затаптывали в толчее друг друга и оглашали все вокруг паническими криками. В отличие от них, венгерские наемники сохранили присутствие духа и оказали достойное сопротивление. Беда была лишь в том, что пики в тесноте боя оказались крайне неудобны, а мушкеты не заряжены. Тем не менее венгры ожесточенно дрались шпагами, алебардами, обломками пик и вообще всем, что под руку попадется. Что касается валахов и казаков, то часть из них побежали вместе с пехотинцами. А другие, напротив, стали плечом к плечу со своими товарищами и попытались дать отпор.

Практически одновременно началась атака и с другой стороны. Федор Панин в первый раз вел своих драгун в настоящую атаку. Все было совсем не так, как на учениях, но тем не менее они его не подвели. В отличие от стрельцов, подобравшихся к вражескому лагерю почти вплотную, им предстояло пересечь довольно большое расстояние по открытой местности. Быстро миновав его в конном строю, русские спешились и завязали перестрелку с противником. Тем временем приданные им конные артиллеристы уже разворачивали свои пушки. Дав залп практически в упор, они сразу же разбили ядрами один из возов, проложив дорогу атакующим. Кинувшись в образовавшуюся брешь вагенбурга, драгуны продолжили наступление. Лишенные тяжелых доспехов, они двигались быстро. Добравшись до врага, русские сначала стреляли, а потом, засунув в дула своих легких ружей длинные кинжалы, кололи таким оружием, как пикой.

Скоро весь польский лагерь представлял собой арену ожесточенной схватки. Теснимый с одной стороны стрельцами, а с другой драгунами, противник шаг за шагом отступал. Наконец, самые сообразительные поняли, что удержать вагенбург все равно не получится, и, вскочив на коней, попытались прорваться. Правда, в отличие от запаниковавших пехотинцев, они не стали ломиться к превратившейся в западню реке, а рванулись вперед, надеясь выскочить в чистое поле. И тут на них обрушился последний удар. Развернувшиеся лавой рейтары Никиты Вельяминова охватили широкой дугой ищущих спасения и безжалостно вырубили в жаркой схватке.

На другом берегу взрыв моста поначалу вызвал недоумение, а затем и панику. Правда, здесь Ходкевич с помощью своих офицеров быстро навел порядок. Затрубили трубы, загремели литавры – и поспешно одевшиеся и вооружившиеся воины принялись занимать свои места в строю. Плечо к плечу, стремя к стремени, хоругвь к хоругви. Быстрее всех были готовы немецкие и венгерские наемники, затем подтянулись успевшие надеть доспехи крылатые гусары и панцирные казаки. Магнатские отряды тоже были готовы довольно быстро, а вот некоторые перебравшие с вечера шляхтичи еще долго бегали по лагерю с выпученными от ужаса глазами.

– Что будем делать? – почти прокричал Владислав гетману. – Надо же послать нашим помощь!

– Сохраняйте спокойствие, – огрызнулся тот. – Сейчас мы восстановим мост, и мекленбургский дьявол пожалеет, что все это затеял!

– Но как?

Ходкевич не удостоил его ответом и лишь показал на толпу слуг и жолнежей, спешивших к мосту с топорами, срубленными тут же стволами деревьев и даже с частями разобранных возов. Спасшихся с того берега беглецов тоже посылали туда же, вразумив предварительно парой тумаков или плетей.

– Пан королевич!.. – непонятно откуда выскочил Карнковский. – Пан королевич, я нигде не могу найти Агнешку. Скажите ради Святой Девы Марии, что она с вами!

– Боюсь, мне нечем вас утешить, – холодно отозвался Владислав. – Ее нет со мной.

– Боже! Куда же делась моя бедная девочка?

– Я видел, как она… – начал было Казановский.

– Помолчите, пан Адам, – решительно прервал его королевич. – Не стоит давать несчастному отцу надежд, могущих не оправдаться!

– Что?! Где вы видели ее?! – закричал старый шляхтич, как безумный. – Где моя Агнешка?!

– Боюсь, она на той стороне.

– Умоляю, спасите ее!

– Мы сделаем все, что сможем, – отмахнулся Владислав, – а сейчас не мешайте нам.

Ходкевич одобрительно посмотрел на него и приказал жолнежам оттащить плачущего старика. Но едва те схватили обмякшего шляхтича под руки, как на другом берегу раздался глухой звук, и над головами собравшихся прошелестело ядро. Туман уже почти рассеялся, и стало видно, как на другом берегу московиты устанавливают пушки.

– Проклятье, – скрипнул зубами гетман, – опять этот герцог обставил меня! Эй, прикажите подвезти пушки.

Однако пока его приказ выполнялся, несколько ядер успели проложить просеки в рядах польских воинов. Скрепя сердце Ходкевич скомандовал им отойти, но тут же последовал новый сюрприз. Как только они удалились на достаточное расстояние, на противоположном берегу появились стрельцы и принялись расстреливать импровизированных саперов из своих мушкетов.

Тем временем, повинуясь приказу гетмана, артиллеристы пытались установить свои пушки для стрельбы по вражескому берегу. Проклятые московиты, разумеется, заметили их и тут же перенесли огонь на своих польских коллег. Одно из посланных ими ядер ударило прямо в конскую упряжку, разметав в стороны несчастных животных. Другое разломало колесо у большого орудия выведя его таким образом из строя. Еще одно едва не оторвало голову французскому инженеру, командовавшему артиллерией. Однако воинственный галл, нимало не смутившись этим происшествием, только захохотал и бросился наводить доставленную наконец к месту боя пушку.

– Не будь я де Мар, если не отплачу московитам ответной любезностью! – азартно закричал он и вжал фитиль в затравку.

Пушечное жерло с грохотом извергло из себя ядро, никуда, впрочем, не попавшее.

– Похоже, здесь пройти нам не удастся, – заявил Владислав, мрачно наблюдавший за перестрелкой. – По крайней мере, сегодня.

– Отчего вы так думаете? – всполошился стоящий рядом Казановский.

– Разве вы не заметили, что пушки герцога бьют дальше и точнее наших? Не представляю, в чем тут дело, но факт налицо.

– Но наши, кажется, больше… – неуверенно возразил пан Адам.

– И тяжелее, а потому их куда сложнее передвигать по полю боя.

– В пятнадцати верстах отсюда есть брод, – вмешался в их разговор Ходкевич. – Я уже послал туда отряд кавалерии.

– Пятнадцать да еще пятнадцать – будет тридцать, – проявил математические способности фаворит королевича. – Глядишь, к вечеру и доберутся.

– Не думаю, что Иоганн Альбрехт станет ждать нас, – вздохнул Владислав. – Похоже, что он уже сделал все, что хотел.

– Боюсь, что вы правы…

Понаблюдав за польскими маневрами в подзорную трубу, я с досадой отставил капризную оптику. Видимость у нее была откровенно неважной. То, что поляки перегруппируются и подтянут артиллерию, было ясно и так. Их пушкари, похоже, знали свое дело не хуже наших, и тяжелые каменные ядра пролетали все ближе к цели.

– Отводи людей! – крикнул я Вельяминову. – Нечего их даром терять!

– И то верно, – тряхнул он головой и умчался командовать.

– Ну куда тебя нечистый поволок?.. – лишь покачал я ему вслед головой. – Посыльных нет, что ли?

– Похоже, что сегодняшний день за вами, ваше величество.

– Что ты сказал? – обернулся я к Михальскому, не расслышав.

– Я говорю, вы добились победы и теперь нужно воспользоваться ее плодами.

– Боюсь, друг Корнилий, я свалял немалого дурака.

– Почему вы так говорите? – изумился бывший лисовчик.

– Потому что я взял с собой лишь кавалерию. Будь со мной моя пехота и пушки, Владислав с Ходкевичем никуда бы не ушли отсюда. А теперь нужно отступать, пока поляки не очухались и не поквитались.

– Что прикажете делать с пленными?

– И много их?

– Примерно пять сотен.

– Вот как? Я полагал, их несколько больше.

– Слишком ожесточенно сопротивлялись, – пожал плечами Михальский, – стрельцы и драгуны так рассвирепели, что не стали брать пленных. Те немногие, что выжили, взяты рейтарами.

– Лучше бы и их вырубили, – пробурчал я, – чтобы не задерживали.

– Это просто, – безучастно откликнулся тот.

– Да ладно тебе… и без того меня католики редкостным душегубом ославили. Раз уж захватили, погоним к себе. К тому же дел в стране невпроворот. Каналы рыть, шахты копать… пригодятся куда-нибудь.

– Угу, – согласился литвин, – трофеи тащить.

– И много трофеев? – оживился я.

– Одних пушек полтора десятка, но тяжелых только четыре.

– Ладно, пойдем посмотрим, что там за пушки, стоит ли связываться.

В захваченном лагере между тем царила суета. Ворвавшиеся ратники кинулись было делить трофеи, однако Пушкарев быстро пресек все эти поползновения и велел собирать добро и грузить его на уцелевшие возы. Драгуны сначала немного повозмущались, но повинуясь приказу Панина, притихли и включились в работу. Ну, тут, я думаю, Анисим с Федором договорятся. Потом на привале поделят по числу ратников, как не раз уже бывало. Рейтары, а точнее – холопы служащих в рейтарах и кирасирах дворян, тем временем занимались разоблачением павших в бою шляхтичей, казаков и валахов. Немногих уцелевших согнали в кучу и позволили перевязать друг другу раны. Пленники тоже довольно ценная добыча. Люди знатные и богатые могут заплатить за себя выкуп, а всех прочих вполне можно похолопить. Обычаи войны, ничего тут не поделаешь.

Я как раз закончил осматривать трофейные пушки и пришел к выводу, что хоть и не бог весть какие, а все равно в хозяйстве пригодятся, и велел прихватить их с собой. Проезжая мимо рейтар, я обратил внимание, как один из пленных, молодой шляхтич, почти мальчик, пытается отстоять от экспроприации свою шапку. Однако пленивший его ратник, очевидно, решил, что хорошую лисью шапку может, чего доброго, забрать кто-нибудь другой, и недолго думая схватившись за нее одной рукой, другой дал увесистую затрещину. Пленник, как видно, не ожидал такой подлости и упал, оставив свой головной убор в руках захватчика. Но каково же было удивление всех присутствующих, когда он поднялся. По его плечам раскинулись две туго заплетенные косы цвета спелой пшеницы.

– Девка!.. – удивленно воскликнул рейтар, продолжая держать ее шапку в руках.

– Черт возьми! – вырвалось у едущего рядом со мной телохранителя.

– Что, узнал? – усмехнулся я.

– Нет, ваше величество, я никогда раньше не видел ее. Неужто это…

– Любезная панна Карнковская! – воскликнул я по-польски, подскакав ближе. – Могу я поинтересоваться, что вы здесь делаете?

– Вы?! – отшатнулась девушка.

– Увы, прекрасная панна, уж не знаю, кого вы рассчитывали здесь увидеть, но это всего лишь я. Но вы не ответили на вопрос.

– Я здесь оказалась совершенно случайно, – помялась полячка, – моя лошадь понесла перед самым боем…

Я внимательно посмотрел на свою давнюю знакомую. С момента последней встречи девушка сильно переменилась. Тогда она была еще совсем юной девчонкой, а теперь передо мной стояла… такая же девчонка, только чумазая от порохового дыма и, кажется, крови.

– Вы ранены?

– Нет, не думаю…

– Ну, то, что вы, милочка, не думаете, совершенно очевидно. Иначе бы не оказались в подобной ситуации.

– Меня освободят! – вспыхнула гордая полячка.

– Всенепременно! – хмыкнул я в ответ. – Но, может, пока вас не освободили, вы отправитесь со мной?

Панна Агнешка на мгновение задумалась, но тут в разговор вступил пленивший ее рейтар.

– Не обижай, государь, своего верного холопа, – насупленно пробурчал он, – моя добыча!

– Как зовут? – спросил я у него, нахмурившись.

– Савва Протасов, из жильцов[49].

– И сколько же ты хочешь, Савва Протасов, за сию пленницу?

Молодой рейтар еще более насупился, потом вздохнул и, набравшись смелости, махнул рукой:

– Не продается девка!

– Чего так? – изумился я.

– Эй, Протасов! – гаркнул на парня подъехавший Вельяминов. – Ты говори, да не заговаривайся!

– Прости, господин полковник, и ты, государь, не гневайся, – продолжал тот перечить. – Не хочу продавать!

– Эко его разобрало!.. – едва не засмеялся я, глядя на упорствующего рейтара. – Видать, оголодал.

Присутствующие дружно заржали над смущающимся молодым человеком, и лишь у Корнилия был такой вид, как будто он целится.

– Не смейся, надежа государь, – выпалил покрасневший как рак рейтар, – я, может, женюсь на ней!

Это неожиданное признание вызвало еще больший взрыв хохота у собравшихся вокруг, и только Михальский сохранял спокойствие.

– Родители-то твои живы еще? – поинтересовался я, отсмеявшись.

– Батюшка в ополчении погиб, а матушка жива, слава богу!

– Ну вот если матушка твоя благословит сей союз, то приходи, я перечить не стану. А сейчас, ей-богу, прекрасной панне лучше будет под моим покровительством. А теперь говори, сколько хочешь выкупа за нее?

– Коли так, государь, то не надо мне выкупа, – обреченно вздохнул парень, потом помялся и нахлобучил пленнице на голову только что отобранную у нее шапку. – Возьми, простынешь еще.

– Быть по сему! – решил я. – Панна Карнковская, позвольте представить вам моего телохранителя пана Михальского. С этой минуты он отвечает за вашу безопасность. Эй, болезные, подсадите боярышню в седло, у нас мало времени!

Девушка, похоже, была несколько напугана матримониальными планами взявшего ее в плен молодого человека и потому не переча вскочила на подведенную ей кобылку. Я же, глядя на стоящего с потерянным видом парня, вдруг неожиданно для самого себя снял с головы свою шапку и протянул ему:

– Держи, заслужил!

То что Анисим Пушкарев – человек хозяйственный, в стремянном полку ведали все, а потому никто не удивился его приказу тащить из ляшского лагеря все что только можно унести. Стрельцы, впрочем, ничуть не уступали в этом своему командиру, и споро покидав «нажитое непосильным трудом» имущество в захваченные возы, запрягли в них трофейных лошадей. Ездовых в импровизированный обоз назначили из числа легкораненых. Одним из таких был чернобородый Семен, едва не зарубленный венгерским пехотинцем в утреннем бою. Впрочем, от его алебарды стрелец ловко увернулся и тут же ответным ударом раскроил своим бердышом череп противника. Обливающийся кровью мадьяр упал, а его убийца тут же запнулся о тело убитого и охромел. И вот теперь он сидел на козлах и правил парой лошадок, то и дело морщась от боли в поврежденной ноге.

– Как нога-то? – поинтересовался поравнявшийся с ним верховой стрелец.

– Болит, проклятая, мочи нет… – скривился тот в ответ.

– Сказывают, тебя царские лекари смотрели?

– Да что этот басурманин понимать может, – отмахнулся чернобородый. – Дернул за ногу, окаянный, так, что я свету божьего не чаял увидеть, да велел ногу не тревожить. А как ее не тревожить?

– Все же лучше, чем верхом, – рассудительно заметил его товарищ.

– Скажешь тоже, лучше… да лучше бы они мне винца налили! Я сам видал, как Прохору наливали.

– Не гневи Бога, Семен, Прошке-то весь бок пропороли. Сейчас лежит в беспамятстве, того и гляди богу душу отдаст!

– Вот-вот, оно ему все одно без надобности… – пробурчал стрелец и с надеждой посмотрел на приятеля. – Слышь, Игнат, ты бы попросил у артельщика?

– Ополоумел? В походе за пьянство и повесить могут!

– Так то здорового, а я хворый.

– А Пушкареву без разницы, какой ты!

– Это верно, – пригорюнился чернобородый. – Ну и ладно, не помру как-нибудь. Чего нового-то слыхать?

– Да чего тут нового, – пожал плечами Игнат, – побили маленько ляхов, да и удираем. Драгуны остались их задержать елико возможно, да потом нас догонят.

– Немецкие драгуны или русские?

– Панинские.

– Понятное дело – православных не жалко…

– Тьфу на тебя! Хотя слушай… сказывают, один рейтар из московских жильцов поймал ляха, а тот оказался девкой!

– Иди ты!

– Вот тебе крест.

– И чего?

– Да ничего, ее государь увидал и захотел выкупить, а тот ни в какую! Женюсь, мол, на ней, и все тут!

– А царь чего, неужто зарубил?

– Кого зарубил? – изумился Игнат.

– Как кого, жильца!

– Да господь с тобой, не стал он его рубить.

– Но девку отобрал?

– Зачем отобрал? Она сама с ним поехала, а государь рейтару свою шапку пожаловал.

– Ишь ты, – озадаченно покрутил головой стрелец, а потом, тряхнув головой, заявил: – Честь та велика, а деньгами все одно лучше!

– Я тоже думаю, что лучше деньгами получить, чем на латинянке жениться.

– Ага, особливо после царя.

– Ты о чем это?

– А ты думаешь, она ему для чего занадобилась? Царица не едет, Лизка в Кукуе осталась, беса тешить-то и не с кем.

– Тьфу ты, прости господи! Ну тебя, Семен: доведешь когда-нибудь до греха.

Между тем девушка, о которой они говорили, тряслась в седле посреди царских телохранителей. Панна Карнковская после всех приключений чувствовала себя совершенно разбитой и готовой вот-вот упасть. К тому же у бедняжки со вчерашнего вечера не было во рту даже маковой росинки, и она ужасно хотела есть. Но попросить окружавших ее суровых ратников не позволяла гордость, а пленивший ее герцог, казалось, совсем позабыл о бедной Агнешке. «Прежде он был совсем не такой…» – невольно подумала она, припомнив взятие Дерпта. Город тогда был захвачен, прислуга в ужасе разбежалась, а Иоганн Альбрехт вдруг сам встал к плите и приготовил завтрак для себя и своих людей, не забыв пригласить к столу своих пленников Карнковских. При этом он шутил, рассказывал занятные истории и вообще был очень мил. Потом он добился, чтобы в Дерптский замок приехала ее тетя, и честное имя Агнешки не пострадало. Боже, были же времена, когда у нее было честное имя! Но почему он тогда отверг ее любовь?

Когда войска, наконец, остановились для привала, девушка была на грани обморока. Кое-как соскользнув с седла, она сделала несколько шагов и в изнеможении опустилась на траву. По-прежнему окружавшие ее русские ратники продолжали смотреть на нее с подозрением, как будто опасались какого-то злого умысла, но у нее уже не было сил обижаться.

– Вы голодны? – раздался негромкий голос совсем рядом.

Агнешка хотела было гордо отказаться от подачки, но смогла лишь измученно кивнуть. Человек, спросивший, хочет ли она есть, тут же сунул ей в руки кувшин с парным молоком и краюху хлеба. Господи, ей приходилось бывать на пирах у королевича и самых знатных магнатов Речи Посполитой, но никогда она не ела ничего более вкусного!.. Ожесточенно вгрызаясь в черствый хлеб и жадно запивая его молоком, девушка мгновенно, как ей показалось, покончила с предложенной ей пищей. Закончив есть, она подняла глаза и увидела, что Иоганн все это время внимательно наблюдал за ней. Внезапно Агнешке стало ужасно стыдно, что она ведет себя при нем как последняя мужичка. Однако в глазах герцога не было ни малейшей насмешки, а скорее сочувствие.

– Прошу простить меня за проявленную невнимательность, – мягко сказал я ей. – В походе мы обходимся самой простой пищей, которая была бы слишком груба для вас. Но скоро будет готов ужин, и я прошу вас оказать мне честь…

Девушка рассеянно слушала, что он говорил, не слишком понимая смысл слов; очевидно, надо было что-то ответить, и она собралась с силами, но покачнулась и, так ничего и не сказав, растянулась на земле.

– Сомлела девка, – сочувственно прогудел Вельяминов, – умаялась.

– Не похоже, – покачал я головой в ответ, – где О’Коннор? Кажется, у нее обморок.

– Известно где, раненых пользует.

– Он ведь не один? Пусть хоть помощника какого пришлет…

Похоже, у Никиты на этот счет было свое мнение, но перечить он не стал и послал одного из свитских за лекарем.

– Возможно, это от голода, – заметил Михальский, – вполне вероятно, что утром она не успела поесть.

– Ты бы еще дольше молоко искал, – пробурчал я в ответ, – она бы точно окочурилась. Не вяленой же кониной ее кормить было?

– Я не пастух, чтобы коров искать, – пожал плечами Корнилий, – тем более для нее.

– А кто же тогда так расстарался?

– Известно кто, – усмехнулся Вельяминов, – Савка Протасов все окрестности обшарил, покуда нашел.

– Слушай, вот как у нее это получается? – покачал я головой. – Он же ее в первый раз в жизни увидел! Болик тогда тоже так, глянул раз – и пропал.

– Таковы уж польские девушки, – грустно усмехнулся Михальский, – если ранят мужчину в сердце, так нет от такой раны спасения. Только время.

– Да она тогда дите совсем была. Красивая девочка, конечно, но ведь не более…

– Так и Болеслав твой еще совсем мальчишка был в ту пору, – прогудел Никита, – а сейчас, гляди, справная девка! Недаром при королевиче состояла.

– Н-да, ситуация… надо бы как-то намекнуть про это Протасову-то…

– Лучше его матери: она, конечно, и так благословение на брак с латинянкой не дала бы, но лишним не будет. А сам-то еще вдруг взбрыкнет, по молодости лет…

Пока мы так беседовали, появился наш эскулап в забрызганном кровью кожаном фартуке и в сопровождении ученика, тащившего сумку с инструментами. Изобразив поклон в мою сторону, он наклонился над девушкой и, взяв ее за запястье, принялся считать пульс. Затем, расстегнув кунтуш и завязки на рубашке, приставил к ее груди ухо и попытался прослушать.

– Говорите, Пьер: что с нашей очаровательной пленницей? – спросил я доктора, когда он закончил осмотр.

– Ничего особенного, сир, обычное переутомление, вызвавшее упадок сил и нервное расстройство, крайне негативно сказавшееся на самочувствии мадемуазель. Как ни крути, а сражение – не самое подобающее зрелище для женских глаз.

– Не могу не согласиться. Кстати, а ты чего так перепачкан, много раненых?

– Немало, сир, но дело не только в этом. К сожалению, многие русские боятся меня больше, чем своих ран. К примеру, один из рейтар вместо того чтобы показаться мне, присыпал свою рану землей. Сейчас она распухла, почернела, а сам он то и дело впадает в беспамятство. Но при всем этом всячески отказывается от операции, и, говоря по совести, я даже немного рад этому.

– Вот как?

– Посудите сами: не дав вовремя оказать себе помощь, он практически обрек себя на смерть, и даже если б согласился на нее сейчас, шансов прискорбно мало. А как вы думаете, кого объявят виноватым при летальном исходе?

– Вот сволочь!..

– Простите, сир?

– Это я не тебе, Пьер, просто на обучение и экипировку войска ушло совсем немало средств. И каждая потеря чувствительна, а уж такая глупая – втройне. Впрочем, судя по крови на твоем фартуке, далеко не все мои солдаты отказались от врачебных услуг.

– Это верно, немецкие драгуны и кирасиры не боятся врачевателей, а глядя на них, так поступают и многие русские, например, стрельцы.

– Хорошо, дружище, раз у тебя так много дел, не стану тебя задерживать.

– Счастлив служить вашему величеству, – изящно поклонился О’Коннор и вернулся к своим делам.

Пока я беседовал со своим лейб-лекарем, к нашей дружной компании подошел Пушкарев.

– Чего тут у вас стряслось, православные? – поинтересовался он, с интересом наблюдая за манипуляциями врача.

– Да вот пленница занемогла, – лениво отозвался Никита.

– Ишь ты, а отчего?

– Да кто же ее ведает, басурманку… должно, притомилась в дороге. Едва с седла слезла, болезная, да и повалилась на землю.

– Вернуть бы ее, – неожиданно вмешался Михальский, не обращая внимания на слова товарища. – Только так, чтобы в польском войске даже самый последний пахолик узнал, что Владислав коханку[50] в бою потерял, а его кузен ему ее вернул тут же.

– Зачем это?

– Ну как тебе сказать… – задумался Корнилий, – для людей благородных это будет выглядеть по-рыцарски. К тому же королевич, потащивший с собой на войну благородную панну, но не сумевший ее сберечь, изрядно потеряет в их глазах. Весьма многие будут смеяться над ним…

– Вы о чем тут разговор ведете, господа хорошие? – весело спросил я у своих ближников.

– О бабах, Иван Федорович, – тут же ответил Пушкарев.

– Ух ты, о бабах – это хорошо! О бабах – это я люблю. Ну и до чего договорились?

– Да вот гадаем, какой хворью твоя пленница занедужила.

– О’Коннор говорит – утомилась.

– А может, она в тягостях? – вдруг выпалил Вельяминов. – Она же при королевиче по этому делу состояла…

– Весьма возможно, – пожал плечами Михальский.

– Что-то рановато… – буркнул Анисим и, стащив с ноги сапог, принялся перематывать портянку.

– Для чего рановато? – не понял Никита. – Она же с Владиславом больше года милуется.

– Вот-вот, при королевиче более года – и ничего, а тут раз – и уже брюхатая!

– Ты к чему речь ведешь, богохульник?

– Да есть тут у нас один человек божий, – с невинным видом отвечал стрелецкий полуголова, – утопленниц оживляет, невинность девам возвращает и от бесплодия тоже пользует.

– Ты на что это намекаешь, сукин сын? – изумился я и повернулся к продолжавшему невозмутимо сидеть Михальскому: – Эй, господин начальник охраны, тут государственный престиж поганят, а тебе, как я посмотрю, и горя мало!

– Ваше величество, – подскочил тот, – я, конечно, готов провести тщательное расследование, но опасаюсь…

– И чего же ты опасаешься?

– Что слова Анисима подтвердятся!

Вид во время этой речи у моего телохранителя был совершенно невозмутимый, и только в глазах играли смешинки. Анисим тоже пытался сохранять спокойствие, и лишь Никита, до сих пор фыркавший в кулак, не удержался и в голос захохотал. Через секунду к его смеху присоединился и я, а затем заржали и остальные.

– Сволочи вы, а не верноподданные, – заявил я, отсмеявшись.

– Напраслину на своих верных слуг возводить изволишь, царь-батюшка – расплылся в улыбке Пушкарев, – уж мы ночами не спим, только думаем, чем твоему величеству услужить. А коли сказали что, не подумав, то не гневайся.

– Ладно, – отмахнулся я, – пока нас никто не слышит, можете сколько угодно дурака валять. Я, правда, надеялся, что вы и впрямь что дельное надумаете…

– А чего тут думать, – отозвался Вельяминов, – Корнилий вот предложил ее отпустить – дескать, пусть королевичу стыдно будет перед всем своим воинством. Так я считаю, что лучше и не придумать.

– Хм, а мысль-то недурна… Кстати, мне ее папаша до сих пор выкуп должен за то, что я их из Дерпта отпустил. Но вообще есть идея получше. Скажи мне, мил-друг, а что, тот шляхтич сопливый, которого ты в Можайск притащил, правда влюблен в Агнешку?

– Правда, государь. По крайней мере, со службы его выгнали именно за это.

– Любопытно. Я бы даже сказал, очень любопытно!

– Что любопытного-то, – удивился Никита, – или задумал чего?

– Да так, есть кое-какие мысли…

– Три фальконета добрых немецкой работы в две с половиной гривенки, а к ним ядер каменных сто двадцать и еще шесть, а железных кованых – пять десятков и три. Записал ли?

– Записал, боярин.

– Две медные пищали в гривенку с четвертью, а к ним ядер каменных нет вовсе, а железных – двадцать три.

– … двадцать три, – как эхо повторил Первушка.

– Пушка бронзовая в шесть гривен и три четверти, а ядер к ней каменных три десятка ровно, а кованых столько же, а всего шесть десятков.

– …шесть десятков.

– Быстро пишешь, молодец!

– Благодарствую, боярин.

– Сколь раз тебе говорено, раб божий Акакий, не боярин я!

– Так это пока, Анисим Савич, всякому известно, что ты вот-вот головой стремянного полка станешь, а это уже все равно что стольник, а от стольника до боярина совсем недалече.

– Ну и дурень, тебе-то какая с того выгода? Нешто ты не понимаешь, что стань я боярином, то дочку свою за тебя, голодранца, нипочем не выдам?

– На все воля Божья, Анисим Савич, а только и я не всегда голодранцем буду. Меня государь обещал к себе писарем взять: так, глядишь, и в дьяки выйду.

– Эва как! Только тебя в дьяках и не хватало, – усмехнулся Пушкарев, слушая Первушку. – И не в писари, а в секретари… хотя где тебе, убогому! Государь, с тех пор как Манфреда похоронил, никого к своим делам так близко и не подпустил.

– А кто этот Ман… Манфред?

– Кто-кто… да уж не чета тебе, бестолковому. Ученый человек был, хоть и невелик летами. Видом тоже неказист, но разумен – страсть! Хошь тебе по-французски, хошь по-немецки, хошь по-латыни. Все превзошел!

– А по-русски писал?

– По-нашему, врать не буду, не умел он, только ведь, будь он жив, ему куда проще было бы одному языку уразуметь, чем тебе четырем! Ладно, заболтался я с тобой, бери роспись да дуй в Можайск к воеводе князю Пожарскому. Скажи, государь-де велел пушки, у ляхов захваченные, ему в крепость передать со всем припасом и зельем. Пусть к делу пристроит, на стенах али еще где.

– Как прикажешь, бо…

– Да что же это за наказание такое! Сколь раз тебе говорено, не называть меня эдак, а то ведь, чего доброго, услышит кто, греха ведь не оберешься…

– Да я же только из почтения, Анисим Савич, и только наедине, нешто я без понятия…

– Ступай, сказано тебе! И чтобы одна нога здесь, а другая там!

Первушка опрометью бросился прочь из шатра, игравшего роль походной канцелярии, где он в последнее время подвизался. Когда государь повелел ему отправляться с ним в поход, парень понял, что поймал жар-птицу за хвост, и если не оплошает, то пойти может куда как далеко. Грамотку надо написать? Анциферов тут как тут! Сбегать куда? Пока рынды да податни, бранясь и толкаясь, спорят меж собой, кому сие по чину, Первушка уже управился. Получалось, вправду сказать, не всегда хорошо, но усердие юноши заметили и оценили. Вот только в набег на Владислава его не взяли, но как вернулись, тут же усадили писать роспись захваченного в бою у ляхов. Судя по добыче, царские ратники одержали верх в немалой битве, однако глядя на то, как резво они вернулись и сразу же встали под защиту укреплений, становится ясно – сил у польского королевича еще куда как много.

Выбежав, он едва не сбил с ног своего нового приятеля – Яна Корбута. По совести говоря, поначалу парень смотрел на литвинского полоняника с опаской. Однако со временем они подружились, тем более, как оказалось, Янек был из православной шляхты, то есть не совсем басурманин.

– Примус[51], – воскликнул Ян, сияя счастливыми глазами, – она здесь!

– Кто «она»-то? – удивился Анциферов, которого Корбут называл то Примусом, перекладывая его прозвище на латынь, то Незлобом[52], переводя крестовое имя с греческого, на что парень, уважая ученость нового приятеля, никогда не обижался.

– Богиня моих грез, королева моих снов, владычица моих мыслей!..

– Агнешка, что ли? – сообразил Первак, поскольку новый друг успел прожужжать ему все уши о предмете своей страсти.

– Да, великолепная, несравненная панна Агнешка Карнковская, самая прекрасная девушка во всей Речи Посполитой!

– Ишь ты… – озадаченно хмыкнул Анциферов, которому любопытно было взглянуть на первую польскую красавицу, но роспись в Можайск сама не отнесется, и хочешь не хочешь, надо было бежать. – Слушай, Ян, мне теперь недосуг, а как вернусь, так покажешь мне свою зазнобу.

Быстро выпалив это, парень кинулся к коновязи и, птицей взлетев в седло, поскакал в город. Оставшись один, Янек шел, не разбирая дороги и продолжая блаженно улыбаться. Судьба до сих пор не часто баловала сироту, так что неожиданное пленение молодой человек воспринял как очередной ее удар. Что проку возмущаться по поводу непогоды или напротив – жаркого солнца? От твоих стенаний все равно ничего не изменится! Впрочем, положа руку на сердце, жизнь его если и переменилась, то уж никак не к худшему. Захвативший его Михальский вечно где-то пропадал и передал своего пленника самому царю. Тот, пару раз поговорив с ним, казалось, совсем потерял интерес и поручил его попечению Анциферова. Поначалу они смотрели друг на дружку с подозрением, но потом сошлись. Спали под одной телегой, ели из одного котелка, пили из одной чаши. Первак рассказывал Янеку о Москве, а тот ему о Вильно, Кракове и других городах, в которых ему довелось побывать. Никто в московитском лагере не заставлял Корбута работать, не помыкал им и уж тем более не оскорблял. Разве что часовые.

– Куды прешь, зараза? – вывел литвина из задумчивости зычный голос караульного, разом напомнив, что он в плену.

– Человек образованный сказал бы: «Кво вадис, инфекция»[53], – назидательным тоном ответил он здоровенному стрельцу, чтобы не показать испуга.

– А будешь лаяться по-непонятному, в рыло дам! – широко улыбнувшись, посулил ему часовой.

– О времена, о нравы! – воскликнул патетически Корбут, но испытывать судьбу более не стал и, опасливо покосившись на пудовые кулаки караульного, повернул назад.

Первушка тем временем доскакал до города и в воротах наткнулся на Пожарского, который в сопровождении челяди куда-то направлялся. По военному времени, князь и его спутники были в бронях, только у самого Дмитрия Михайловича вместо шлема на голове обычная шапка с соболиной опушкой.

– Господине! – закричал парень, спрыгнув с коня и поклонившись прославленному воеводе.

– Чего тебе? – развернулся в его сторону князь.

– Вот, велено в руки передать, – еще раз поклонился Первак и подал роспись.

Пожарский, в отличие от многих бояр, был не только грамотен, а скорее, даже хорошо образован, так что, подхватив грамотку, быстро прочел ее содержимое и нахмурил брови.

– Пушки лишними не будут, – задумчиво проронил он, – но на стены их сразу не затащишь… Ладно, государь мне сказывал, что отдаст пушки, у ляхов захваченные. Сейчас пошлю людей за ними.

– Не прикажешь ли чего, князь Дмитрий Михайлович?

– Ступай с Богом, да скажи: все сделаем, как государь повелел.

Вернувшись после разговора с воеводой в лагерь, Анциферов кинулся к царскому шатру и застал там прелюбопытнейшую картину. Вышедший из шатра государь на чем свет стоит материл валяющегося у него в ногах боярина.

– Да лучше бы ты сам утонул, песий сын! Чтоб тебя, проклятущего, все окрестные русалки защекотали скопом и к сожительству принудили!

Толпящиеся вокруг свитские смотрели на провинившегося боярина без малейшей приязни, похоже, прикидывая уже, где его ловчее будет повесить. Царь, однако, приказа о расправе не дал и, закончив ругаться, коротко приказал, будто сплюнул:

– Пшел вон отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели!

Первушка бочком протиснулся к стоящему неподалеку Янеку и тихонько спросил:

– Чего это тут стряслось?

– Кажется, этот боярин…

– Князь Петр Пронский…

– Да, наверное; так вот, он должен был доставить пороховой обоз, но по какой-то причине порох, им доставленный, оказался подмоченным. То ли под дождь попали, то ли при переправе намочили.

– Беда-то какая!

– Угу, – неопределенно буркнул литвин, внимательно наблюдая за царским шатром, как будто высматривая кого-то.

– Первак, где тебя черти носят? – беззлобно ругнулся подошедший к ним Пушкарев.

– Да как же, Анисим Савич, сам же посылал с росписью к князю Пожарскому!

– Верно, посылал, – вспомнил полуголова, – ну и что, отдал роспись-то?

– А как же; Дмитрий Михайлович велел передать, что все исполнит, как государь повелел.

– Исполнит, куда же он денется, – вздохнул Пушкарев, – вот только теперь без ляшского зелья. Пушки и ядра отдадим, а порох себе оставим.

– Нешто все так худо?

– А-а!.. – махнул рукой, поморщившись, Анисим и продолжил: – Ты вот что, бери в охапку своего литовского дружка и ступайте-ка оба к государю.

– Зачем? – испугался Анциферов.

– А вот там и узнаешь… идите, кому сказано!

Делать нечего, пришлось Первушке, взяв с собой Янека, идти к царскому шатру. Государь к тому времени уже зашел внутрь и дорогу им преградили скрещенные протазаны податней.

– Куда вас нелегкая несет? – хмуро спросил один из них, рослый детина в посеребренном панцире и шлеме.

– Государь велел…

– Нет, ну ты посмотри, какие сановные люди! – едко воскликнул второй, несколько более тщедушный податень, одетый точно так же. – Их, оказывается, государь кликнул…

– Не говорили про вас ничего, – решительно перебил его здоровяк, – шли бы вы, болезные, отсюда подобру-поздорову, пока целы, уж больно царь нынче гневен!

– Государь велел, – насупившись, повторил Анциферов.

– Ничто, другой раз будешь знать, как рындам и податням дорогу переходить! – злобно прошипел второй. – Иди отселева, пока ратовищем[54] не огрел!

Тут из шатра выглянул сам Михальский и, увидев, что Первушка с Янеком уже пришли, велел их пропустить.

– А вот и они, прекрасная панна, – воскликнул я, увидев входящих молодых людей. – Насколько я понимаю, с паном Корбутом вы знакомы, а второго зовут Акакием Анциферовым.

– Паном Корбутом? – с непередаваемой интонацией, в которой удивление смешалось с легким сарказмом и презрением, воскликнула Агнешка. – Ах, это ты, Янек…

– Счастлив видеть вашу милость в добром здравии, – пролепетал литвин, едва не упав в обморок при виде предмета своей страсти.

– Ну, насколько я понимаю, ваш старый знакомый – шляхтич, а потому «пан», – широко улыбнулся я.

– В Речи Посполитой много шляхтичей, – проворковала в ответ полячка и снова повернулась к Корбуту. – Спасибо, мой добрый Янек, я так рада увидеть хоть одно родное лицо, среди всех этих…

– Отвратительных рож, – любезно подсказал я замявшейся девушке. – Что же, я счастлив, прекрасная панна, что смог доставить вам хоть маленькую радость. Вашему бывшему слуге совершенно нечем заняться, а потому он поступает в ваше полное распоряжение. Насколько я понимаю, дело для него привычное. Также я поручаю вас попечениям господина Анциферова, он будет следить за тем, чтобы у вас всего было в достатке, и отвечать за вашу безопасность.

– Благодарю ваше высочество за заботу. – Агнешка манерно присела в книксене, выглядевшем довольно нелепо, принимая во внимание ее мужской наряд. – А что, пан Анциферов тоже шляхтич?

– Поверьте мне, дорогуша, – ухмыльнулся я на явный намек спесивой полячки, – с высоты его происхождения, разница между вами и королевичем Владиславом совершенно незаметна!

Услышав это, панна Карнковская вздрогнула, как от пощечины, и, поджав губы, стремительно вышла вон. Корбут, пожирая ее глазами, был готов двинуться следом, но Первак удержал его.

– Вот что, молодые люди, – внимательно посмотрел я них, – глядите, чтобы все ладно было. Ты, Янек, поди, и сам знаешь, чего делать, а ты, Акакий, – ну и имечко тебе родители подобрали, прости господи! – сходишь к немецким маркитанткам и прикупишь для девицы чего положено. Рубашек там, на смену, или еще чего. Да скажи им, чтобы цены не задирали, не то я сам с ними торговаться начну.

– Сделаю, государь.

– Ну, ступайте.

Дождавшись, когда приятели, отвесив церемонные поклоны, выйдут, я подошел к походному трону и, усевшись на него, спросил у Михальского:

– Как думаешь, Корнилий, слыхал твой пленник, как я Петьку Пронского крыл?

– Вы так кричали, ваше величество, что вас слышал весь лагерь!

– Хреново… – буркнул я, но что именно хреново, уточнять не стал.

Выйдя из шатра, Первушка с Янеком опять оказались рядом со стоящими на часах податнями. Служивые дружно скрестили на них взгляды, как будто недоумевая, дескать, чего это вас живыми выпустили? Но говорить ничего не стали, и приятели двинулись прочь, обсуждая свалившуюся на них службу.

– Для госпожи необходим отдельный шатер, – решительно начал Корбут, – совершенно невозможно, чтобы паненка жила под одной крышей с мужчинами!

– Оно так, – почесал голову Анциферов, давно сообразивший, в каком качестве путешествовала Агнешка, – кабы с королевичем или хоть с воеводой каким…

– Зачем ты так говоришь, – страдальчески поморщился литвин, – разве ты не видел, она ведь ангел!

– Ладно, – отмахнулся от жертвы амура Первак, – я побегу к немцам да приведу маркитантку, а ты подожди, пока воевода Корнилий выйдет. Пусть скажет, где для нее шатер брать.

– К какому воеводе? – непонятливо переспросил Янек. – А… ты, верно, про пана Михальского…

– Во-во, про него толкую. Он царев телохранитель, ему никто не откажет.

– Но ведь его величество приказал…

– Эх, Янка, – тяжело вздохнул его новый приятель, – ты вроде и латыни учен, и семь свободных искусств ведаешь, а простых вещей не понимаешь. Государь, конечно, приказал, да только нам. А мы с тобой царевым спальникам не указ, и если мы его передадим, то они и пальцем не пошевелят. Если же им об сем Корнилий поведает, то они исполнять ринутся так, что подковки с каблуков потеряют.

– Но можно же обратиться к царю…

– Ты что, совсем дурак?! У него и без этой паненки хлопот хватает; иди, говорю, к Михальскому, а я побежал к маркитанткам.

Корбут немного помялся, но, в конце концов, мысленно осенив себя крестным знамением, побрел к своему похитителю. На самом деле парень просто ужасно боялся бывшего лисовчика, справедливо полагая, что тому нет никакой разницы: что чарку выпить, что человека на тот свет отправить… Впрочем, ради прекрасных глаз Агнешки он был готов и не на такие жертвы.

Дождавшись, когда Михальский выйдет из царского шатра, юный литвин кинулся к нему, снимая на ходу шапку.

– Чего тебе? – вопросительно взглянул тот на него.

– Пан Казимеж, – жалостливым тоном начал Янек, – прошу вашу милость простить меня, но мне не к кому больше обратиться. Ведь вы единственный настоящий шляхтич здесь…

– Говори, – коротко приказал Корнилий, поморщившись от вкрадчивости просителя.

– Как известно вашей милости, его величество поручил моим заботам прекрасную панну Карнковскую. Но не во гнев будь сказано, я же гол как сокол. Будь у меня свой шатер, я бы поселил ее у себя, а сам бы лег у входа, охраняя покой несравненной панны, но что толку говорить об этом, когда у меня нет шатра?

– Ах, вот ты о чем, – усмехнулся Корнилий, – а отчего ты не вспомнил об этом, пока был у государя?

– Да разве мог я осмелиться побеспокоить его царское величество такими пустяками, когда у него столько забот!

– Тоже верно, а ты не так глуп, как иногда выглядишь. Но не беспокойся, вон видишь – мои люди ставят шатер? Это для панны Агнешки, несколько позже сюда принесут ковры, подушки и кое-какую утварь. Ты проследишь, чтобы все было как надо, а когда все будет готово, то дашь знать. Разумеешь?

– Так, пан, – поклонился Янек.

– А где Анциферов?

– Пан Незлоб отправился к маркитанткам.

– Как ты его назвал? – засмеялся царский телохранитель. – Надо будет сказать его величеству, он оценит! Хорошо, пусть маркитантки найдут ей одежду и устроят баню, а то от прекрасной панны смердит, как от роты драгун.

Когда Первак вернулся с двумя деловитыми немками, шатер был уже почти готов, а Корбут вместе с двумя ратниками из хоругви Корнилия раскатывал внутри него ковры.

– Ишь ты, – подивился Анциферов, – уже и шатер готов. Молодец!

– Не скажу, чтобы это было просто, – с гордостью отвечал ему литвин, – но, как видишь, я справился…

– Где госпожа? – прервала их беседу старшая из маркитанток. – Вы напрасно думаете, что у нас много времени.

– Госпожу сейчас приведут, – так же по-немецки отвечал им Янек, – вы должны будете помочь ей вымыться, там уже греют воду…

– Не учи ученых, – сварливо отозвалась вторая немка, – мы и без тебя прекрасно знаем свои обязанности и предпочтения нашего доброго кайзера. А теперь, вы оба, марш за водой и не вздумайте подглядывать за фройляйн, это кусочек явно не для ваших зубов.

Корбуту совсем не понравились намеки маркитанток, но перечить он не посмел и, потянув с собой Первушку, вышел вон. Когда они притащили воду второй раз, Агнешка уже была в шатре, но упрямые немки тут же вытолкали парней на улицу и взялись за свою подопечную. Смущенная их напором полька не стала перечить, покорно позволила себя раздеть и встала в большой таз.

– Ах, как горячо… – едва не вскрикнула она, когда кампфрау принялись поливать ее из ковшей. Впрочем, кожа быстро привыкла, а мытье показалось девушке настолько приятным, что она не без удовольствия подставлялась под горячие струи и жесткие мочалки своих банщиц.

Занимаясь своим делом, женщины, пересмеиваясь, попутно обсуждали между собой ее стати и возможное их применение. К счастью, Агнешка была не сильна в немецком языке, хотя откровенные жесты маркитанток были понятны и без перевода.

– Ты посмотри-ка, Клара, нежная кожа и высокая грудь… – пробурчала одна из них, вовсю орудуя мочалкой, – неудивительно, что наш Ганс позарился на эту красотку.

– В ее годы я была не хуже, – отозвалась вторая, набирая в ковш воды, – и уж точно не была такой дурой!

– А отчего ты думаешь, что она дура?

– Да оттого, что будь она хоть чуточку поумнее, ее нежную спинку тер бы сейчас сам Странник!

Едва договорив, немка принялась громко смеяться, и к ней тут же присоединилась ее подруга. Отсмеявшись, они принялись за девушку с новой силой, не забывая обсудить каждую деталь.

– Длинные ноги и тонкая талия, такое нравится мужчинам.

– Задница вот только подвела, можно было бы и побольше!

– Ничего, Ганс об этом позаботится: ты помнишь, какой тростинкой была госпожа Элизабет, когда он взял ее к себе?

– Госпожа Элизабет!.. – фыркнула ее собеседница. – В ту пору ее звали Лизе или в крайнем случае Лизхен, но уж никак не госпожа!

– Это было раньше, а теперь она госпожа. У нее свой трактир, лавка и немаленький капитал…

– И все равно она дура!

– Отчего же?

– Да как ее еще назвать? Родила нашему кайзеру одну-единственную девочку, да и та носит фамилию рейтара, которому оторвало ядром причиндалы! Что, во всем Мекленбурге не нашлось завалящей баронии, чтобы дочка Странника носила подобающий ей титул?

– Да зачем он ей? Если Ганс займется ее судьбой, то он и так найдет малышке жениха с титулом.

– Вот я и говорю, что Лизхен – дура! Уж я бы на ее месте родила бы ему за это время никак не менее полудюжины ребятишек, и хоть один из них непременно стал бы бароном, а то и графом!..

– Хватит мечтать, – прервала ее товарка, – давай вымоем ей волосы, а то уж больно они у нее засаленные. Пусть нам не так повезло, как Лизхен или этой польской шлюхе, но зато никто не скажет, что мы плохо знаем свое дело!

Закончив процедуры, маркитантки насухо вытерли Агнешку грубыми полотенцами, закутали в одеяло и усадили на некое подобие оттоманки[55]. Затем они развернули перед ней несколько платьев, рубашек и другой одежды.

– Просим прощения у вашей милости, – на ломаном польском обратились они к девушке, – вам нужна одежда, но нам, к несчастью, нечего вам предложить.

– Фу, – наморщила носик панна Карнковская, – эти платья хороши для какой-нибудь крестьянки, но уж никак не для шляхтянки! К тому же в них, похоже, не одно поколение холопок ходило!

– Воля ваша, – не стали спорить немки, – да только ваша одежда уж больно грязная. Мы ее, конечно, выстираем, но раньше чем завтра она никак высохнуть не успеет! Возьмите хотя бы эту рубашку, она совсем новая и ткань на нее пошла достаточно тонкая…

– Хорошо, эту рубашку я возьму. А что, в вашем обозе нет ни одной хорошей портнихи?

– Портниха-то найдется, но найдутся ли у вашей милости деньги?

Ответом на вопрос было только возмущенное фырканье прекрасной панны. Кампфрау понимающе переглянулись, но возражать больше не стали.

– Для того дела, по которому она нужна Страннику, ей и одной рубашки много, а уж если постарается, то он не поскупится на наряды для нее… – шепнула та, что постарше, своей товарке.

– Хорошо, ваша милость, – дуэтом заявили они панне Карнковской, – мы пришлем портниху утром, и уж будьте уверены, она сможет угодить вам.

Пока Агнешка принимала водные процедуры, Янек и Первушка, кляня свалившуюся на них напасть, пытались решить вопрос с питанием. Анциферов вообще не очень представлял себе, чем питаются знатные полячки, а Корбут хоть и представлял, но решительно не знал, где эти кушанья можно сыскать. Когда он служил у Карнковских, готовкой занимался повар, а заботы юного литвина не простирались далее ухода за платьем и прислуживания во время обеда. Можно было, конечно, обратиться к царским поварам, но вся беда в том, что их не было. Сам государь в походе ел то же, что и все его ратники, а потому повара остались в кремле. В том, что прекрасной панне Агнешке придется по вкусу каша с салом, были определенные сомнения, и парням наверняка пришлось бы отправляться на поиски еды… На их счастье, к только что поставленному шатру подошел рослый рейтар и, смущенно улыбаясь, спросил: не здесь ли находится царская полонянка?

– А тебе зачем? – насторожился Янек.

– Да вот, гостинца принес, – пробасил он в ответ и показал шлем.

Заглянув в него, ребята едва не ахнули, стальной шишак был доверху наполнен свежей земляникой.

– Это откуда же? – изумился Первак.

– Да вот, набрал…

– Слушай, дружище, как тебя?.. – встрепенулся Анциферов, чувствуя, что решение проблемы близко.

– Савва Протасов, жилец московский.

– Вот что, Савва, тут такое дело… земляника – это, конечно, хорошо, да только…

Новый знакомец, уяснив проблему, на минутку задумался. Затем, решительно встав, велел страдальцам идти за собой. Через несколько минут они оказались у большого шатра, вокруг которого стояли несколько возов. Шепнув пару слов Первушке, он шагнул вперед, увлекая за собой Янека, и громко крикнул:

– Матвей Иваныч, принимай гостей!

– Чего тебе надобно, болезный? – преградил ему путь один из холопов.

– Я к Матвею Ивановичу пришел, – неожиданно пьяным голосом заявил Савва, – да не один, а с другом!

– К какому такому Матвею Ивановичу? – попытались урезонить его остальные холопы. – С каким таким другом?..

Савва, впрочем, не слушая их, медведем пер вперед, таща за собой Корбута. Распихивая холопов одного за другим, он рвался к шатру, пока, наконец, не вышел его хозяин.

– Что за шум! – осведомился он у толпящихся вокруг людей.

– Да вот, рейтар какой-то рвется с ляхом, говорит, друг…

– Проше пана, помилуйте, – заголосил сообразивший в чем дело Янек, – я знать не знаю этого пана. Я человек высокородного пана Михальского, а с этим рейтаром мы и пары слов не сказали, а он тащит меня непонятно куда!

– Кого потерял, служивый? – осведомился хозяин шатра у Протасова.

– Дык Матвея Ивановича Рожнова!.. – с пьяным вызовом ответил Савва.

– Эва, – протянул кто-то из холопов, – да его шатер с другой стороны лагеря! Видать с пьяных глаз перепутал…

– Ой, и верно, прошу прощения! – изумился рейтар и тут же накинулся на Янека: – Ты куда меня завел, ляшская морда?

Хозяин шатра давно бы приказал вытолкать их обоих в шею, но упомянутое Корбутом имя всесильного царского телохранителя заставляло проявлять осторожность, и потому незваные гости были выпровожены с честью. Пока они там препирались, Первушка ловко пролез под возами, нашел там клетки с птицей и, открыв одну из них, недолго думая посворачивал шеи сидящим там каплунам[56] и спрятав их под полой кафтана, был таков.

– Ну как? – осведомился «протрезвевший» Савва, когда приятели снова встретились.

– Порядок, – ухмыльнулся довольный Анциферов, шагая к своему шатру.

– Ну и ладно, – вздохнул рейтар, – пора мне. Кланяйтесь Агнешке: чем смог, тем услужил.

– Спаси тебя Христос, – поблагодарили его приятели и двинулись готовить для своей подопечной.

Пока они так старались, панна Карнковская успела пожалеть, что столь легкомысленно отказалась от платья, и сидела, завернувшись в плащ и размышляя о своей судьбе. Как ни плохо она знала немецкий язык, разговор маркитанток был ей в общих чертах понятен. Что же, не все так плохо. Разумеется, королевич Владислав очень приятный молодой человек, весьма воспитанный кавалер и пылкий любовник, но… разве она виновата, что попала в плен? Надо было лучше следить за своей возлюбленной! К тому же, откровенно говоря, герцог Иоганн Альбрехт смотрелся куда выигрышнее на фоне польского принца. Он был уже зрелый и сильный мужчина, а Владислав – всего лишь мальчишка в короне. И самое главное… тот, кого наемники фамильярно называли Странником, был ее первой любовью! Когда сияющий как новенький злотый Янек подал ей еду, Агнешка восприняла это как должное. Правда. она надеялась, что с ней разделит трапезу… один человек, но, поразмыслив, решила что у того и так много забот, к тому же ей совершенно нечего надеть… и вообще! Впрочем, поданный ей бульон был наварист, курятина нежна, а ягоды показались даже изысканным лакомством. Право же, жизнь налаживалась. Пока она изящно обгладывала крылышко, прислуживавший ей Корбут налил в чашку подогретого вина.

– Прошу вас, прекрасная панна, – робко предложил он ей напиток, – это вино, конечно, недостойно вас, однако ничего лучшего тут нет. А вам нужно подкрепиться.

– Благодарю, – улыбнулась королева его грез и протянула руку за чашкой.

Укутывающий девушку плащ чуть соскользнул, и взору юноши открылись тонкая шея и прекрасное плечо совершенно мраморной белизны. Дыхание Янека перехватило, руки задрожали, а язык онемел. Нимало не смутившись, Агнешка поправила свое одеяние, как будто рядом с ней стоял не мужчина, а резной комод.

– Давно ты здесь? – поинтересовалась она, насытившись.

– Кажется, целую вечность… – пролепетал в ответ юноша, у которого перед глазами все еще трепетала тонкая жилка на молочно-белой шее.

– Вечность – это много. – Прекрасное лицо панны тронула тонкая улыбка. – Как ты попал в плен?

– Меня захватил пан Михальский.

– А, это, наверное, тот шляхтич, что охраняет герцога, – наморщила лобик Агнешка. – У него довольно грозный вид.

– Вы правы, ваша милость, он телохранитель русского царя и весьма опасен в бою. Мне пришлось видеть его в деле, и я до сих пор не понимаю, как мне удалось выжить.

– А скажи мне, – спросила девушка, даже не подумав притвориться, что горестная судьба Корбута ей хоть немного интересна, – кто такая госпожа Элизабет?

Лицо Янека выразило совершеннейшее отчаяние, но он был вынужден признаться, что слышит это имя впервые.

– Может, твой друг-московит знает?

– Вполне вероятно, – ухватился за эту мысль литвин, – пан Анциферов не слишком образован, однако человек он осведомленный и будет рад услужить вашей милости.

– Так спроси его, только пусть не показывается. А то вид у него какой-то… варварский…

– Так это, верно, Лизка Лямкина, – почесав голову, ответил Первушка на вопрос Янека.

– А кто она?

– Так это… – помялся он, – в Немецкой слободе живет. Муж ее трактир держит, а она сама всякой всячиной торгует, по женскому делу: лентами там, кружевами всякими. Деньги еще в рост дает, да вместо обычной лихвы[57] какой-то процунт требует.

– Процент, наверное? – поправил его Янек.

– Может, и так, – согласился писарь, – а что это?

– Ну как тебе объяснить… – задумался Корбут. – Это от латинского «про центум», то есть «сотая доля». Можно сказать, что процент это лихва и есть.

– Ишь ты, – покрутил головой Анциферов, – а что, все ляхи латинянский язык ведают, как ты?

– Многие знают, – пожал плечами литвин, – хотя большинство запомнили лишь по нескольку слов и вставляют их в разговор, когда надо и не надо, чтобы показать свою ученость.

– Точно как наши бояре, – усмехнулся Первак, – как начнут в думе говорить, то как будто Священное Писание читают – ни слова в простоте!

– А скажи мне, Незлоб, – снова начал Янек, понукаемый красноречивыми взглядами Агнешки из-за ширмы, – эта, как ты сказал, Лизка Лямкина, она с вашим государем…

– Янка, ты совсем дурак – кто же о таких делах вслух говорит? За такое можно и без языка остаться.

– Значит, это правда?

– Может, и правда, – отрезал Первушка, – я им свечку не держал. Однако наш государь – человек молодой, а царица Катерина из неметчины носа не кажет. Так что если грех и есть, то небольшой! И государь наш если и блудит, то по-тихому.

– Но ты ведь знаешь?

– Да все знают, – отмахнулся Анциферов, – но вслух не говорят, потому как у боярина Ивана Никитича Романова катов в приказе много, а язык у каждого все-таки один!

Услышав рассказ Первака, Агнешка загадочно улыбнулась. Ну конечно, она права. Да, у него была женщина, но разве может какая-то маркитантка сравниться с ней? Наверное, он не раз пожалел, что отверг ее любовь. Что же, теперь герцог может исправить эту ошибку. Она не будет слишком уж строга к нему и даст возможность заслужить прощение. Скоро он придет, и ей нужно подготовиться. Волосы расчесаны, наряда все равно нет, что же делать? Не придумав ничего лучше, девушка прилегла на оттоманку, постаравшись принять самую соблазнительную позу. «Ты все равно будешь моим, Странник», – подумала она и… скоро заснула.

Проснувшись утром, панна Карнковская поняла, что ее ожидания не оправдались, и, по крайней мере, нынешней ночью ее никто не посетил. Это было обидно. За ночь воздух остыл, в шатре было холодно, а надеть все еще нечего. К тому же мочевой пузырь настоятельно напоминал о своем существовании, а каким образом его можно опорожнить, было совершенно неясно. Ее слуги, или охранники, бессовестно дрыхли у входа в шатер, завернувшись в тулуп. «Им-то, наверное, тепло», – разозлилась Агнешка и страшно захотела пнуть кого-нибудь из них в бок. Однако осуществить это желание не получилось, потому что московит проснулся и, увидев стоящую перед ним закутанную в плащ девицу, сладко потянулся и поприветствовал ее:

– Доброго утречка, боярышня!

Слова эти показались панне Карнковской настолько бесстыдными, что она не нашлась что ответить и, фыркнув, ушла на свою половину. На ее счастье, скоро заявились маркитантки, принесшие ее выстиранную одежду. Кроме того, с ними пришла женщина, назвавшаяся портнихой, и принялась снимать мерку с Агнешки.

– У вашей милости очень красивая фигура, – льстиво заметила портниха, говорившая по-польски гораздо лучше своих товарок. – У меня есть прекрасный атлас, в котором вы будете выглядеть великолепно!

– Все это хорошо, – не слишком любезно отвечала полячка, – но нельзя ли побыстрее?

– Кажется, у вас какие-то проблемы? – проницательно посмотрела на нее немка. – Ну, конечно, у вас есть свой шатер, но нет служанки, а эти мужланы и не подумали, что у фройляйн бывают надобности! Эй вы, кумушки, ну-ка сводите госпожу в отхожее место, да смотрите, чтобы солдатня не чесала на этот счет свои языки. Наш Ганс верен себе, он хорошо знает, зачем нужны женщины, но совершенно не догадывается, как устроить их быт.

– Что-то непохоже, чтобы он побывал здесь сегодня ночью, – пробурчала одна из маркитанток.

– Вот уж не твое дело! – отрезала портниха. – Давай помоги госпоже и возвращайтесь обратно. У нас много дел.

Снова переодевшись в мужскую одежду, Агнешка почувствовала себя гораздо лучше. По крайней мере, она могла выйти из шатра, не привлекая к себе особого внимания. Немки снова ушли, пообещав вернуться, когда платье будет готово. Янек и Примус заботились о ней и всячески угождали, но лишь одна вещь омрачала ее пребывание в московитском лагере: он не проявлял к ней ни малейшего любопытства. К царскому шатру постоянно подъезжали какие-то люди. Одни входили туда, другие выходили, третьи толпились рядом. Иоганн Альбрехт и сам частенько отъезжал куда-то, осматривая войска или укрепления. И посреди всех этих дел у него не нашлось и минутки, чтобы подойти к ней и спросить, как она… Нет, это решительно невыносимо! И как она только могла сравнить мягкого и обходительного Владислава с этим бесчувственным чурбаном! Мало ли что вокруг война, а может, ей скучно!!!

Между тем вокруг действительно бушевала война. Пока русские отступали, их иногда тревожили, нагоняя, небольшие конные отряды поляков или литвин. Но они были слишком немногочисленны, чтобы представлять угрозу отборной царской кавалерии. К тому же Михальский и Панин пару раз устраивали засады на преследователей, и те, угодив под плотные залпы и острые сабли, бежали прочь, теряя товарищей. Но на следующий же день после возвращения царских полков под Можайск, показались передовые отряды их преследователей, а за ними и вся польско-литовская армия. Увидев укрепленный лагерь противника, Ходкевич приказал остановиться и ставить табор. Мекленбургский дьявол уже показал, на что способен, и гетман не хотел, чтобы его еще раз застали врасплох.

Пока главные силы готовились к предстоящей битве, отряды легкой кавалерии с обеих сторон гарцевали на виду друг у друга, иногда перестреливаясь, а иногда и устраивая яростные сшибки, пытаясь выяснить в кровавых схватках, кому покровительствует Господь, а кто взялся за оружие по наущению нечистого.

Шатер Агнешки стоял на возвышенности, и она часто могла наблюдать за польским лагерем и храбрыми шляхтичами, вызывающими московитов на поединок. Как ей показалось, обычно в сабельных схватках верх одерживали всадники Речи Посполитой, но в перестрелках неизменно побеждали воины Иоганна Мекленбургского.

– Так и есть, – подтвердил ее догадку Корбут, – у русского царя много стрелков, и ружья у них самые лучшие. Про артиллерию же и говорить нечего, его пушкари просто великолепны.

– Лучше наших? – прищурила глаз панна Карнковская.

– Прошу вашу милость простить меня, а только у кого угодно пушкари лучше, чем у бедной Речи Посполитой… – горестно вздохнул Янек. – Разве что те немцы, которых нанял королевич, могут сравниться с русскими.

– Так ты думаешь, что они одолеют наших?

– Не знаю, панна, а только царь Иоганн до сих пор не проиграл ни одного сражения.

– Почему ты называешь его царем? Ведь всякому известно, что единственным законным московитским государем является королевич Владислав!

– А отчего вы, ваша милость, не зовете Владислава царем, если он законный? – парировал Корбут. – Я маленький человек, госпожа, а только вижу, что Иоганн Альбрехт, или как его теперь зовут, царь Иван Федорович, создал большое и сильное войско и не отдаст так просто то, что полагает своим. А еще я сам видел, как его разведчики ходили по нашему лагерю, будто у себя дома, и потому думаю, что все наши планы ему хорошо известны.

– Так ты думаешь, что они победят? – повторила вопрос Агнешка.

– Не знаю, панна… я, правда, слышал, что сюда Сагайдачный ведет на помощь королевичу запорожцев, и русские воеводы и сам царь крепко этого опасаются…

– Ты знаешь, Янек, – неожиданно встревожилась девушка, – мне кажется, что с казаками не все ладно.

– Что вы имеете в виду?

– За день до того, как мы подошли к Можайску, к герцогу Иоганну приезжали какие-то люди. Было уже довольно поздно, и они, наверное, думали, что я сплю, а потому говорили вполне свободно. Я кое-что услышала и теперь беспокоюсь.

– Простите, о чем вы?

– Они говорили на русинском, и я не все поняла, но, кажется, среди казаков есть предатели!

– Что вы говорите – неужели Сагайдачный осмелился бы…

– Нет, не он. Пришедшие к герцогу люди постоянно сетовали, что Петр Конашевич-Сагайдачный слишком предан Речи Посполитой и никогда не пойдет против нее. Однако среди запорожцев есть те, кто не желает воевать против Москвы. Они собираются убить своего предводителя и ударить королевичу в спину.

– Этого не может быть!

– Я говорю только то, что слышала.

– Если все так, то королевич обречен! Разве что он разгромит герцога до прихода казаков.

– Но ты же говорил, что у московитов много пушек?

– Это верно, вот только пороха у них не так много…

– О чем ты?

– Я сам слышал, как Иоганн обещал повесить князя Пронского, приведшего обоз в лагерь. Как оказалось, порох, привезенный им, отсырел и никуда не годится. Так что на большое сражение его может и не хватить…

Возвращаясь после очередной поездки, я снова увидел перед своим шатром Агнешку. Уж и не знаю, что она опять себе вообразила, но девчонка всячески старается попасться мне на глаза и обратить на себя внимание. К тому же чертовка реально хороша, а я уже почти месяц в походе. Даже в мужском наряде она выглядит чрезвычайно соблазнительно, а скоро будет готово ее платье… Вот черт бы взял этих маркитанток! Какого, спрашивается, нечистого они взялись за ее гардероб? И самое главное, кто будет за это платить! Нет, понятно, что я, но с какой стати? Она мне что, близкая родственница, жена или любовница? Ладно, за последним дело не станет, только зачем оно мне? Хорошо, знаю зачем! Только из-за этой профурсетки я когда-то Болика потерял. Как вспомню его раненого, когда он мне в предательстве признавался… Интересно, живой он там?

– Ваше высочество, – кричит мне она, радостно улыбаясь, как будто в лотерею выиграла.

– Приветствую вас, прекрасная панна, – отвечаю я, постаравшись придать лицу радость, которой не чувствую.

– Вы совсем забыли обо мне, – пытается кокетничать девушка.

– Как можно! Всякий кто увидит вас хоть раз, никогда не сможет стереть ваш облик из памяти… – Господи, что я несу!..

– Ах, вы так галантны! Может быть, вы как-нибудь навестите меня? Я так скучаю…

– Как мило. Я просто теряюсь, пытаясь угадать, чем заслужил вашу благосклонность.

– Вы так жестоки, ваше высочество… разве вам не известно, что я всегда испытывала к вам сердечную привязанность?..

– Что же, решено! Как только я разгромлю вашу прошлую «сердечную привязанность», непременно навещу вас. Если мне особенно повезет, то вас навестят сразу две ваших «сердечных привязанности»!

Бессердечно улыбнувшись в лицо готовой расплакаться девушке, я быстрым шагом направился к себе в шатер, чувствуя, что если задержусь еще немного, то схвачу ее у всех на виду, и прямо там, и… и чтобы кричала от страсти!

Тут можно остаться хоть ненадолго одному и попытаться успокоиться. К черту девок, у меня сражение на носу, а мысли в голову лезут – только о всяком непотребстве! Через некоторое время начинают собираться мои ближники. Сначала Вельяминов с Михальским, затем недавно приехавший Ван Дейк, и наконец бочком протискивается Пушкарев. Рутгер оживлен и с довольной улыбкой рассказывает о своих делах. Ну, молодец, что тут скажешь. Завод поставил, руду копает, чугун льет. Целый обоз ядер и картечи притащил к нам. Очень вовремя, кстати. С ядрами у нас просто беда! Их сейчас изготовляют либо из камня, либо из железа. Поставщиков много, но главный из них – Устюжна, тот самый городок, где я в свое время нашел Марьюшку. Тогда мой верный Никита еще крупно повздорил с местным земским старостой, и, похоже, что с тех пор нас там немного недолюбливают. И вот теперь тамошний воевода получил приказ заказать у кузнечных дел мастеров кованые ядра. Собственно, дело совершенно обычное, но в этот раз отчего-то нашла коса на камень. Кузнецы дружно заявили, что поставлять ядра по цене в восемнадцать алтын за пуд никак не могут, ибо самим в убыток.

Стали разбираться, в чем дело, и выяснилось следующее: лето было дождливое, уровень воды в болотах поднялся, и криц заготовили мало, отчего они поднялись в цене. По той же самой причине углежоги заготовили меньше угля, и угадайте, что стало с ценой? Плюс ко всему, местные мужики все лето работали над восстановлением деревянных стен города и в связи с этим отбыли все свои повинности, так что напрячь их еще и на пережог угля или поиск болотной руды никак не удастся. Короче, не изволь гневаться, царь-батюшка, а хоть пару-тройку алтын на пуд накинь! Нет, вы слышали? Я вообще-то как-никак самодержец, практически сатрап и некоторым образом эксплуататор. А вы мне такие вещи говорите – да как у вас язык повернулся? Как вас земля носит, паразитов, я спрашиваю! Так что чугунные ядра, изготовленные на заводе Ван Дейка по цене в двенадцать алтын за пуд, мне как бальзам на израненную душу.

– Государь, – отвлек мое внимание заглянувший караульный, – там этот, писарь твой рвется… «Слово и дело» кричит!

«Слово и дело» – это серьезно. Так что если Первак такое крикнул… а вот и он. Запыхавшийся парень тяжело дышит и, войдя внутрь, бухается на колени.

– Казни меня, государь, недоглядел!

– Что случилось-то?

– Ляхи сбежали!

– Какие еще ляхи?

– Ну как же, – в отчаянии едва не рыдает он, – Янек и эта, как ее… Агнешка… мать ее!

– Слава тебе господи, – поднимаюсь я с походного трона и истово крещусь.

На лице у Анциферова такое недоумение, что, кажется, вот-вот болезного паралич хватит. Ну а как ты думал, родной, близ царя служить – и не изумляться?

– Да как же это?.. – бормочет Первак, но я его не слушаю.

– Корнилий, Никита, что расселись? Ну-ка поднимайтесь и вперед, а то еще не добегут, чего доброго!

– Добегут, – коротко хмыкает бывший лисовчик, – я что, зря своих людей расставлял кругом?

Однако я не разделяю его оптимизма и, накинув неброскую епанчу на плечи, показываю всем своим видом, что надо идти – контролировать процесс. То, что у царя случается шило в том месте, на котором всякому уважающему себя монарху полагается лишь сидеть на троне, моим ближникам хорошо известно. Поэтому все дружно подскочили, и мы гурьбой вышли наружу. Совершенно сбитый с панталыку писарь показывает нам дорогу, попутно давая объяснения по поводу случившегося:

– Государь, она больной сказалась, дескать, спать буду. А Янка, чтобы ему, иуде, ни дна, ни покрышки, мне все зубы заговаривал. Латыни учил да счету немецкому. Потом сказал, что ему до ветру надобно, да и вышел прочь. А паненка тем временем полотно разрезала на шатре и выскользнула, гадина. Я ждать-пождать, а его нету! Заглянул за занавесь, а ее тоже нет. Я к коновязи, а двух коней нет. Спрашиваю у караульных, кто взял, а они мне отвечают, мол, думали, что я!

– Это как так?

– Да Корбут проклятый, кафтан мой запасной уволок, а в сумерках его за меня и приняли!

– Ахметка! – неожиданно кликнул Михальский, и на его зов выскочил маленького роста кривоногий татарин.

– Я здесь, бачка!

– Кто коней брал, видел?

– Видел, бачка, – закивал тот в ответ, – Янка брал – ясырь твой, да девка с ним была.

– Да что же ты, нехристь, не задержал их! – в отчаянии воскликнул Анциферов. – Ведь уйдут, проклятущие!

– Зачем задержал, – удивленно спросил Ахмет, – мне бачка Корнилий сказал, чтобы я не мешал, если девка сбежать надумает.

– Вы что же это… нарочно?.. – На лице писаря проснулось понимание.

– Слава тебе, господи, догадался наконец!.. – хохотнул в сторону Анисим.

– Не печалься, раб божий Акакий, – ободряюще похлопал я парня по плечу, – раз ты ни о чем не догадался, стало быть, и они ничего не поняли. Значит, мы все правильно сделали.

– Первушка у нас малый не дурак, – не удержался от шпильки Пушкарев, – но и дурак немалый!

– Государь, – встрепенулся Анциферов, – а ведь Корбут слыхал, как ты князя Пронского за порох поносил…

– За что?

– Ну, за порох, который по его недогляду замочили.

– Ах вот ты о чем, – улыбнулся я, – твоя правда, замочили. Две бочки из тридцати.

– И ты князя за это прилюдно костерил?

– Ну не только за это, на нем грехов – как на барбоске блох.

– Но он же князь…

– А я царь! Ладно, теперь главное, чтобы их наши разъезды не перехватили.

– Или Протасов, – усмехнулся Вельяминов, постукивая концом плети по сапогу.

– С него станется, – отозвался я и повернулся к Первушке: – Ну-ка покайся, грешник, как вы у Кондырева кур крали?

– Так ты же, государь, сам велел, чтобы боярышня польская ни в чем не нуждалась, – пожал плечами парень, – а что, у какого-то боярина кур украли?

– Ага, ему лекарь мой запретил жареное и жирное, так вот он, чтобы не отощать на царской службе, за собой клетки с птицей возил, а пару каплунов какие-то обормоты похитили. Ты ничего не видал?

– Каплуны, – наморщил лоб Первак, – жирные такие… нет, государь, не видал!

– Ну и ладно, – засмеялся я. – Дело к ночи близится, пошли отдыхать. Завтра дел много. Все нервы эта Агнешка вымотала, я думал уже, что не решится сбежать.

– Было бы неудивительно, – пожал плечами Корнилий, – прекрасная панна смотрела на ваше величество как…

– Недоеная корова! – вставил Анисим под всеобщий смех.

– Мужлан! – махнул рукой Михальский и засмеялся вместе со всеми.

– А я вот боялся, что девка прорвется-таки в царский шатер, – продолжал стрелецкий полуголова, хитро поблескивая глазами, – тогда бы ее, как ту медведицу, не выгнать было…

– Какую еще медведицу? – не понял я.

– Да слышал я про некоего лесного жителя, который от тоски с медведицей согрешил. Так косолапая ему после того два года мед таскала.

Сдавленные смешки быстро перешли в гомерический хохот, привлекший внимание со всех сторон к нашей компании. Все что я смог сделать, это погрозить кулаком Пушкареву, продолжая задыхаться от смеха. Ох, чует мое сердце, что придется Анисима шутом назначить!

Для Агнешки не составило особого труда заставить Янека помочь ей с побегом. Разумеется, она прекрасно знала о чувствах нескладного паренька, но воспринимала их как нечто само собой разумеющееся. Для красавицы-полячки он был не более чем предмет быта, назначение которого – доставлять удобства своей хозяйке. Пара улыбок, несколько ласковых слов – и Корбут готов был не задумываясь отдать жизнь. На ее счастье, молодой человек оказался довольно изобретателен и смог усыпить бдительность Анциферова и раздобыть коней. В постоянной суматохе, царившей в русском лагере, никто не обратил особого внимания на двух всадников. Лишь на выезде один из караульных лениво поинтересовался, куда их несет нелегкая на ночь глядя, но предусмотрительный Янек показал ему какой-то сверток и крикнул, что везетде грамоту воеводе. Какому воеводе и какая грамота – никто узнать не удосужился, и они беспрепятственно выехали. Удалившись на достаточное расстояние, беглецы повернули в сторону польской стоянки и пустили коней вскачь. Каким-то чудом им удалось проскользнуть между русскими разъездами, но вот дозорным полякам повезло больше.

– Кто такие! – остановил их зычный голос в сгустившихся сумерках.

– Свои! – испуганно вскрикнул парень, со страхом взирая на окруживших их людей.

– Ишь ты, «свои»!.. – недоверчиво протянул польский офицер. – Ну-ка слезайте с коней и назовитесь, а то я прикажу стрелять.

– Не надо стрелять, я слуга пана Карнковского, Ян Корбут.

– Как ты назвал себя, негодяй? Эй, кто там – дайте огня, я хочу посмотреть на этого мерзавца!

– Езус Мария, да так назвала меня моя покойная матушка, пан офицер, не надо стрелять, – взмолился Янек, – у меня важные новости для его высочества королевича Владислава и ясновельможного пана гетмана.

Тем временем жолнежи распалили факел, и неровные языки пламени осветили беглецов.

– Разрази меня гром, пан Ржевутский, – раздался совсем рядом знакомый голос, – да это же и впрямь наш пропавший Корбут собственной персоной!

– Вы действительно его знаете, пан Криницкий?

– Ну, разумеется! Янек, бездельник, где ты пропадал столько времени? Извольте видеть, пан хорунжий, он исчез как раз в тот вечер, когда случилось несчастье с паном Юзефом, упокой господи его душу!

– Пан Адам, какое счастье, что вы здесь, – обрадовался Корбут, – меня взяли в плен, и я только теперь смог бежать…

– Погоди, да это же тот самый паренек, что был с тем шляхтичем…

– Это был Казимир Михальский, именно он захватил меня.

– Этот ренегат!

– Да, и пана Юзефа тоже он убил.

– Вот мерзавец… но ничего, Бог даст – мы с ним еще повстречаемся. Так ты говоришь, у тебя есть известия для пана гетмана?

– Да, ваша милость!

– А кто твой товарищ?

– Тоже пленник, нам обоим удалось бежать.

– Ну что же, надеюсь, что ваши известия понравятся Ходкевичу и хоть немного утешат королевича.

– А что случилось с его высочеством? – подала голос молчавшая до сих пор Агнешка.

– Уж не знаю, как вам и сказать, любезный пан, а только говорят, что он потащил с собой на войну свою коханку, небезызвестную панну Карнковскую. Да только ее не то убили, не то захватили в плен во время сражения у Вязьмы. И теперь наш королевич в печали, и даже пан Калиновский не может его утешить, потому как если она попала к герцогу Иоганну Альбрехту, то уж он наверняка нашел ей применение.

– Да как ты смеешь, негодяй! – взвизгнула девушка и попыталась ударить Ржевутского, но тот с легкостью перехватил плеть.

– Чи пан дурны́й? – с легким удивлением воскликнул он и вывернул ей руку так, что несчастная согнулась, и с головы слетела шапка.

– Ради бога, не надо! – крикнул Янек и кинулся между ними, но хорунжий уже понял свою ошибку и отпустил Агнешку.

– Прошу прощения, пани, – сконфуженно пробормотал он, – но в этой темноте…

Глаза взбешенной таким приемом девушки, казалось, вот-вот прожгут дыру в панцире хорунжего, однако браниться сил уже не было, и она лишь тихонько сказала: – Отведите меня к Владиславу.

В шатре королевича их встретили как выходцев с того света. Плачущая Агнешка хотела было кинуться к нему на шею, но вокруг было столько народу… к тому же казалось, что каждый из собравшихся тыкал в нее пальцем и начинал злословить, стоило лишь отвернуться. Увы, ее герой тоже не проявил особого энтузиазма, увидев свою любовницу целой и невредимой. На мгновение девушке даже показалось, что он стыдится ее. На счастье, кто-то догадался дать знать ее отцу. Тут же прибежавший пан Теодор кинулся обнимать дочку и громко благодарить Господа, услышавшего его молитвы и спасшего бедную девочку. Не дождавшись особого сочувствия ни от королевича, ни от гетмана, он объявил, что уведет ее к себе. Агнешке показалось, что, услышав это, все вздохнули с облегчением. Сил бороться больше не было, и она покорно дала себя увести.

Едва Карнковские вышли, взгляды присутствующих скрестились на Янеке. Молодой человек и без того чувствовал себя не слишком уютно, а теперь ему и вовсе захотелось провалиться сквозь землю. Тут ему в первый раз показалось, что идея с побегом была вовсе не так хороша.

– Парень, ты сказал, что у тебя есть важные известия, – подтолкнул его Ржевутский.

– Да, ваша милость.

– Говори! – подал голос молчавший до сих пор Ходкевич.

– Ясновельможный пан гетман, и вы, ваше королевское высочество, – начал он свой рассказ, – да будет вам известно, что меня обманом захватил в плен сам Казимир Михальский. Уж не знаю, как мне удалось выжить, да только он не стал меня убивать, а отвез к своему господину герцогу Иоганну Альбрехту. Не подумайте ничего дурного, панове, я маленький человек и мало что знаю про ваше славное войско, а уж про военные планы и вовсе ничего. Так что если бы я и захотел что-то выдать, то уж точно бы не смог. Однако пан герцог, хоть его и называют мекленбургским дьяволом, не стал меня убивать или приказывать сдирать с меня кожу с живого, не знаю даже почему. Может, все дело в том, что я хоть и молод еще, но человек ученый, а в Московии такие люди редкость…

– Послушай, парень, мне нет дела до того, ученый ты или нет! Говори дело.

– Как будет угодно вашей милости. Уж не подумайте, что я болтлив, просто подумалось мне, что вам, ясновельможные паны, может пригодиться любая мелочь… да-да, конечно, если вы так хотите, то я перехожу прямо к делу. Так вот, дня за три до того как герцог Иоганн Альбрехт вернулся из похода, в московитский лагерь пришли подкрепления и большой обоз с порохом и иными припасами… Из какого похода вернулся пан герцог? Ну, я слышал, что он со своими схизматиками и немцами напал на светлейшее и благороднейшее войско вашего высочества неподалеку от Вязьмы. Наши храбрецы, как я знаю, отбили его вероломное нападение, и московиты трусливо бежали, прихватив захваченные в бою пушки. О, прошу простить меня за эти подробности, да только это важно.

Так вот, ясновельможный пан герцог, конечно, еретик, но только всем известно, что он храбрый рыцарь и весьма сведущий в ратном деле человек. Так что нет ничего странного, что он решил проверить привезенный обозом порох. И что же, вы думаете, он обнаружил? Да не что иное, как то, что порох оказался подмочен и вообще никуда не годится! Иоганн Альбрехт так рассердился, что кричал, топал ногами и всячески поносил князя Пронского. Как, разве я не сказал? Князь Петр Пронский командовал этим обозом, и как-то так случилось, что весь порох промок. Эта потеря оказалась очень чувствительной для московитов, потому как прежде они очень радовались, что им удалось захватить порох у наших храбрых жолнежей и трусливо бежать с ним. Да, я сам слышал, как об этом говорил пан Михальский, и вид у него был при этом очень озабоченный.

Ходкевич и Владислав, до сих пор слушавшие рассказ Янека с нескрываемым раздражением, внезапно проявили интерес к повествованию и многозначительно переглянулись.

– Значит, перебежчики не врали… – пробормотал себе под нос королевич.

– Что, простите? – переспросил Корбут.

– Ничего, продолжай.

– Как будет угодно вашей милости. Впрочем, про порох я больше ничего не знаю, а во время боя герцог захватил не только наши пушки с обозом, но и ясновельможную панну Агнешку Карнковскую. Узнав, что я был на службе у ее отца, Иоганн Альбрехт приказал мне быть у нее в услужении.

– Скажи мне, – нерешительно прервал монолог Янека Владислав, – а как наш кузен относился к панне Карнковской?

– Вы про герцога Иоганна Альбрехта, ваше высочество? Ах да, он же женат на вашей кузине принцессе Катарине, как я мог забыть… Ну что я могу сказать, кроме того, что уже говорил… Пан герцог – рыцарь, это всякий знает, и обращался он с панной по-рыцарски. Сразу по приезде ей отвели отдельный шатер, приставили стражу, чтобы оградить панну от возможных неприятностей. Нет, ничего не могу сказать дурного, пан герцог поступил как благородный человек.

– А скажите нам, сын мой, – вкрадчивым голосом осведомился ксендз Калиновский, – далеко ли был разбит этот шатер от апартаментов самого герцога?

– Совсем недалеко, ваше преподобие, можно сказать, что и рядом. Не так чтобы совсем близко, однако же и недалеко.

– Недалеко, – пробормотал ксендз, как будто пробуя слово на вкус, – а скажите, юноша, навещал ли он панну Агнешку?

– Нет, что вы, я такого не видел! Он присылал к ней маркитанток, чтобы те снабдили ее одеждой и прочим, что может потребоваться женщине, да простит меня ваше преподобие за такие подробности, но сам он к ней не приходил.

– А она к нему?

– Как можно, она же девица…

Услышав последнее замечание, многие присутствующие не смогли сдержать улыбки, а прямодушный гетман и вовсе заржал как жеребец, не обращая внимания на густо покрасневшего королевича.

– И все-таки, сын мой?

– Я такого не видел!

– Довольно, ваше преподобие, – прервал священника Владислав и снова обернулся к Корбуту: – Если вам нечего более сообщить, то вы можете идти. Я обещаю не забыть вашей услуги.

– Сказать по правде, есть еще кое-что…

– И что же это?

– Сам я не был свидетелем одного происшествия, но ясновельможная панна Карнковская рассказала мне, что к герцогу приходили какие-то казаки, по виду запорожцы, и вели с ним какие-то разговоры.

– Какие разговоры, – встревожился гетман, – о чем?

– Я же говорю, что не видел и не слышал этого. Вам, право же, лучше будет спросить у самой панны, однако если я правильно понял, то среди запорожцев зреет заговор. Они хотят перейти на сторону герцога и предать Речь Посполитую.

– Пся крев, – выругался Ходкевич, – что, все они?

– Ну, может, и не все. Вроде бы Сагайдачный не участвует в этом, и заговорщики даже собирались его убить, но я сам ничего не слышал и потому не могу сказать наверное.

– Проклятые схизматики… – зашипел Калиновский, – гореть им всем в аду!

Когда Янек, окрыленный обещанием награды, вышел, неуютно чувствующий себя Владислав обратился к Ходкевичу:

– Пан гетман, как вы полагаете, полученные нами известия заслуживают доверия?

– Смотря какие, – отвечал тот, поразмыслив, – судя по всему, то, что парень сказал о порохе, – все-таки правда. По крайней мере, перебежчики об этом тоже говорили.

– Но ведь этот московитский дворянин говорил, что испорчена только половина порохового обоза?

– Он сбежал до окончания расследования, – возразил гетман, – потому что чувствовал за собой вину. А вот захваченный нами пушкарь утверждал, что большая часть привезенного пороха оказалась негодной.

– И кому же из них верить?

– Знаете, ваше высочество, если бы все перебежчики и пленные твердили одно и то же, это был бы первый признак, что они сговорились. Я по своему опыту знаю, что разные люди могут рассказать совершенно разные истории об одном и том же событии. А потому надо выслушать всех и принимать решение, только сравнив их показания между собой.

– Что же, это разумно; а что вы думаете о второй части сказанного им?

– О возможной измене запорожцев?

– Да, о ней.

– Трудно сказать, ваше высочество – низовые казаки по природе своей алчны, лживы и вероломны. Предательство у них в крови, и потому к полученным известиям надо отнестись со всей серьезностью.

– Так вы полагаете…

– Я полагаю, что нам следует быть осторожными с этим сбродом. Воины они не бог весть какие, но их много. И потому очень важно, на какую именно чашу весов ляжет их гиря.

– Проклятье, – поморщился королевич, – я столько всего обещал Сагайдачному…

– Этим схизматикам сколько ни обещай, все мало! – сердито воскликнул внимательно слушавший их Калиновский.

Ходкевич, ухмыльнувшись про себя двусмысленности сказанного ксендзом, вслух согласился с ним:

– Вы правы, святой отец, это быдло надо держать в черном теле, чтобы у них не было соблазна! Однако есть одно соображение…

– Какое?

– Как я уже говорил, запорожцы невероятно алчны. Они любят говорить о защите своей еретической веры, но на самом деле совершенно спокойно грабят православные храмы, не жалея при этом ни окладов чудотворных икон, ни священных сосудов.

– К чему вы клоните?

– Сагайдачный повел их в поход, пообещав богатую добычу в Москве. И уж будьте уверены, если нашему оружию будет сопутствовать удача, они ограбят ее до нитки, не побрезговав даже лохмотьями нищих. Что мог им предложить мекленбургский дьявол, чтобы они отказались от этих планов?

– А ведь верно, – загорелся Владислав, – это вполне может быть хитрой уловкой герцога Иоганна.

– Вы полагаете, ваша… панна Карнковская лжет?

– Ее могли ввести в заблуждение, – пожал плечами королевич, – она ведь просто женщина. А Иоганн Альбрехт в своем коварстве не уступит самому князю тьмы.

– Пожалуй, я навещу бедняжку, – сделал постное лицо Калиновский, – она ведь была в плену у еретиков, и ей наверняка необходимо исповедаться. Я сам выслушаю ее рассказ и решу, заслуживает ли он внимания.

– Наверняка это происки московитов, ведь мы же знаем, что им нечего предложить запорожцам!

Собравшиеся выразили полное согласие со словами королевича и хотели было расходиться, но тут по их благодушию нанес удар фаворит королевича. На лице пана Казановского не дрогнул ни один мускул, когда неожиданно вернулась Агнешка, он не проронил ни слова, пока допрашивали Корбута, но под конец не смог удержаться от язвительного замечания:

– Так уж и нечего, ясновельможные паны?

– О чем вы, пан Адам?

– О рижском серебре, ваше высочество.

– Ты говоришь вздор, друг мой, эти деньги давно потрачены герцогом Иоганном.

– А вы уверены, что запорожцы знают об этом?

– Черт возьми!..

– Неужто вы, ваше высочество, – продолжал Казановский, ехидно улыбаясь, – полагаете себя единственным, кто может раздавать пустые обещания?

– Но Сагайдачный…

– Не единственный атаман у казаков, не так ли? Вы дали щедрые обещания одному, а Иоганн Альбрехт не поскупился на них другому.

– Что же делать?

– Насколько я знаю, этот ваш Сагайдачный и его сторонники хотят стать шляхтичами, не так ли? Они хотят носить богатые кунтуши, участвовать в сеймиках и быть в своих маетках такими же полноправными хозяевами, как наша благородная шляхта – в своих. Те же, у кого нет хуторов, хотели бы попасть в реестр и получать королевское жалованье.

– Езус Мария! Адам, чего ты тянешь – говори, что надумал?

– Я полагаю, что ничего из этого герцог Иоганн дать им не сможет. В Москве шляхтичи не имеют и десятой части тех вольностей, что в Речи Посполитой. Реестровые казаки ему тоже не нужны, у него своих хватает. Так что казачью верхушку он не подкупит, а вот простых казаков – вполне может.

– Надо дать знать казачьей старши́не о возможном заговоре, – сообразил Владислав, – она наверняка сможет с ними совладать.

– К тому же если мы победим герцога под Можайском, – продолжал фаворит, – желание изменять нам сильно уменьшится.

– Зачем нам тогда вообще нужны эти запорожцы, если мы разобьем герцога без их поддержки?! – раздраженно воскликнул ксендз. – Наша задача – сохранить добрых католиков, а не еретиков, погрязших в схизме!

– Эта война не решится в одной битве, святой отец, – мрачно заметил гетман, – найдется дело и для схизматиков. Но если мы хотим победы, то нам нужно атаковать, не дожидаясь их подхода.

– Вы так думаете?

– Я знаю! Впрочем, последнее слово за вами, ваше высочество.

– Что же, я принял решение, – поразмыслив, ответил Владислав, – завтра мы атакуем. А сегодня уже поздно, посему я вас больше не задерживаю.

Услышав волю королевича, все присутствующие, кроме Казановского, поклонились и вышли. Пан Адам же, напротив, развалился в кресле и, глядя ему в глаза, спросил:

– Мне показалось или ты совсем не рад возвращению своей пассии?

– О чем ты?

– Брось, у тебя был такой вид, будто тебе вместо пирожного подсунули черствый сухарь.

– Ты не прав, – немного смущенно отозвался Владислав, – я очень рад, что она жива, но…

– Но допускать ее к своему телу не собираешься?

– Ты невыносим!

– Вовсе нет, просто я привык всем говорить правду. Даже тебе, мой будущий король.

– Ты ничего не понимаешь!

– Так объясни.

– Ну что тебе объяснять, ты же видел, в каком я был отчаянии, когда Агнешка пропала. Но мы тогда потерпели обидное поражение, потеряли много людей и пушек…

– Да уж, Иоганн Альбрехт ловко щелкнул нас по носу.

– Щелкнул по носу? Да мне показалось, что случилась катастрофа! Это ведь мой первый поход как главнокомандующего, а он подловил меня на переправе и потом исчез, как песок сквозь пальцы просочился…

– И на фоне всех этих неприятностей исчезновение любовницы оказалось далеко не самой большой потерей?

– К тому же известие о ее пропаже, – продолжал королевич, не слушая своего фаворита, – каким-то невероятным образом облетело все наше войско. Так что казалось, будто даже самые последние пахолики смотрят на меня с издевкой: «Гляньте, вот идет Владислав, потащивший на войну женщину и не смогший ее уберечь! Теперь она наверняка ублажает Странника…»

– О боже, да ты ревнуешь! – засмеялся пан Адам.

– Ничего подобного! – вспыхнул Владислав. – Просто не знаю даже, как тебе сказать… только все начало успокаиваться – и она вернулась.

– Ну, раз уж вернулась, – глубокомысленно заметил фаворит, – значит, герцог не слишком ей понравился!

– Езус Мария, как ты можешь так говорить!

– А что такого, репутация Иоганна Альбрехта всем известна. Того и гляди пан Карнковский скоро станет дедушкой.

– Что?

– Что слышал; единственное, о чем я тебя прошу – не будь дураком и не признавай своим этого байстрюка, кто бы ни родился.

– Но ведь этот, как его, Корбут, говорил…

– Я тебя умоляю! Нашел кого слушать… да этот недотепа не понял бы, что случилось, даже если бы стоял со свечой рядом с альковом. Кстати, ты и впрямь собираешься его награждать?

– Что?

– Мой друг, ты наверняка станешь величайшим из польских королей! Не прошло и часа, как ты забыл о своем обещании. Браво! Впрочем, ты все правильно делаешь, пусть этого героя награждает отец спасенной. К тому же, если мое предположение подтвердится, ее вполне можно выдать за него и тем самым закрыть вопрос.

– Зачем ты так говоришь? – тихо спросил Владислав. – Я… я все-таки люблю ее.

– Бог мой, да кто же тебе мешает делать это и дальше? Развесистые рога подойдут к глупому выражению лица этого нищего шляхтича как нельзя лучше. Впрочем, Агнешка – единственная дочь пана Теодора, так что бедняками они уж точно не будут. Он ведь довольно удачно сменял ее невинность на несколько староств, не так ли?

Едва первые робкие солнечные лучи тронули верхушки деревьев, а на густой траве заблестели подобно жемчужинам капельки росы, в обоих военных лагерях началась побудка. Первыми забегали слуги богатых господ, с тем чтобы успеть приготовить им завтрак, затем зашевелились артельщики у воинов попроще. В чистое голубое небо устремились дымки многочисленных костров, а над землей поплыл дразнящий ноздри ратникам запах съестного. Где-то высоко в небе запел жаворонок, но суетящимся внизу людям не было никакого дела до красоты его пения.

Будучи не в силах оставаться долее в шатре, я вышел наружу и вдохнул утренний воздух полной грудью. Увы, свежесть его была уже перебита дымком ближайшего очага и запахом каши с салом.

– Не желаешь ли квасу холодненького, государь? – спросил, угодливо улыбаясь, подбежавший податень.

– Ну давай, – без особой охоты в голосе ответил я.

Квас и вправду оказался холодным и ядреным; с горячим кофе или чаем, вкус которого я начал забывать, конечно, не сравнится, но в общем и целом – пойдет.

– Завтракать не угодно ли?

– Перед боем не ем, – отрезал я.

– Неужто думаешь, ляхи в атаку пойдут?

– А чего тут думать – не слышишь разве, как барабаны гремят?

Из далекого польского лагеря и впрямь доносился какой-то шум. Очевидно, они встали раньше нашего, или как я не стали набивать живот в опасении ран. Впрочем, при нынешнем уровне медицины, никакой разницы нет. Практически любое ранение в брюшную полость ведет к летальному исходу.

Вокруг потихоньку собирается толпа: спальники, жильцы, рынды с податнями… Подходят и мои ближники. Где-то совсем рядом балагурит, рассказывая очередную байку, Анисим Пушкарев. Справа от меня уже возвышается медведеподобный Никита, а вот Корнилия что-то не видно. Хотя нет, вот и он спешивается у коновязи.

– В лагере Владислава шум, – негромко шепчет мне бывший лисовчик, протиснувшись сквозь окруживших меня людей, – сегодня они пойдут в атаку.

– Давно пора, – только что не зеваю я в ответ, – а то застоялись что-то.

– Государь, ты бы снарядился к бою-то, – неуверенно говорит кто-то из спальников.

– Успею еще с железом натаскаться, – отмахиваюсь рукой, – вы лучше этого, как его, Первака позовите.

Парень выскакивает, как будто только моего зова и ждал. Выглядит он, кстати, не очень. Видать, все еще казнит себя за побег Янека и Агнешки. В принципе как ни крути, а вина за ним есть. Не уследил. То, что случившееся входит в наш план, отношения к делу не имеет. Тут с этим строго: раз виноват – значит, ответишь! Если, конечно, царь не помилует. Царь, к слову, настроен помиловать, однако виду не подает.

– Вот он я, государь… – едва слышно говорит писарь.

– Перо, бумага с собой? – спрашиваю, не оборачиваясь.

– Всегда, – оживляется он, сообразив, что позвали не на казнь.

– Вот и держись рядом с тем и с другим. Ты ведь скоропись ведаешь?

– Ведаю.

– Ну вот и записывай для потомства.

– Что записывать-то?

– А все что увидишь. Что враги делали, чем наши ответили. Как я мудро командовал, как Анисим хреново исполнял. Все в подробностях!

– Чего это я – и вдруг худо исполнял? – поинтересовался подошедший поближе Пушкарев.

– Да кто тебя знает, бестолкового, – пожал я плечами, – видать, судьба такая.

– Ну, только если судьба…

– Вот что, – повинуясь какому-то наитию, вдруг сказал я, – возьми-ка чистый лист, и пока есть время – пиши.

– Слушаюсь.

– Я, Божьей милостью, царь всея Руси и протчая и протчая и протчая, Иван Федорович, известный до восприятия святого крещения как великий герцог Мекленбурга, Иоганн Альбрехт из рода Никлотингов, находясь в трезвом уме и полной памяти, сим объявляю: если всемилостивейший Господь не попустит пережить мне этот день, то я завещаю все свои владения, титулы и средства в Священной Римской империи германской нации, моему сыну принцу Карлу Густаву Мекленбургскому. Из этих средств ему надлежит выделить в качестве приданого моей дочери принцессе Евгении сумму в двадцать тысяч гульденов единовременно, а также ренту в пять тысяч гульденов ежегодно. Помимо этого, наша дочь получает пожизненное право проживать в любом замке нашего герцогства по своему выбору. Помимо того, ему надлежит позаботиться о Кларе Марии Рашке, воспитаннице моей матушки герцогини Клары Марии Брауншвейг-Вольфенбюттельской, Мекленбург-Стрелицкой, урожденной принцессе Померанской, которую я признаю своей дочерью и объявляю принцессой крови Мекленбургского дома. После замужества означенной принцессе Кларе Марии в качестве приданого должна быть выплачена сумма в десять тысяч гульденов единовременно и пожизненная рента в тысячу гульденов.

Что же касается престола Русского царства, то для наследования его нашему сыну надлежит немедленно прибыть в Москву и принять там святое крещение, ибо в православной стране не может быть неправославного монарха. До достижения им возраста совершеннолетия завещаю управлять государством регентскому совету из следующих персон: боярина Ивана Никитича Романова, боярина князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского и боярина князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Воспитателем сына назначаю окольничего Никиту Ивановича Вельяминова. Все записал?

Пока присутствующие с ошарашенным видом внимали моим словам, стоящий рядом Никита подвинулся еще ближе и тихонько шепнул:

– А царицу Катерину чего не помянул?..

– Приехала бы сюда, так была бы царицей, – так же тихо ответил я, – а на нет и суда нет.

– И чего это ты духовную грамоту писать удумал?

– Да так, чтобы не беспокоиться ни о чем.

– Ну-ну! Тогда тащите доспехи, что ли, облачаться будем.

Пока придворные помогали мне облачаться в доспехи, Первушка перебелил завещание согласно всем бюрократическим требованиям эпохи. То есть царское титло – золотой краской, заглавные буквы – красной, и еще массу каких-то заморочек, понятных только местным. Я недолго думая приложил печать, затем подписал сам и велел подписывать остальным присутствующим. После чего приказал:

– Грамотку сию доставьте в Можайск к князю Пожарскому, пусть сохранит.

– Как прикажешь, государь.

Пока русский царь, неожиданно для себя самого, занимался составлением завещания, из польского лагеря стали выходить и строиться войска противника. Полк за полком, хоругвь за хоругвью, конные к конным, пешие к пешим. Отдельно гусары, отдельно казаки, отдельно наемники. Зрелище, надо сказать, было величественное. Если русские ратники все больше одевались скромно и единообразно, только рынды с податнями и кирасиры блестели латами на солнце, то поляки и литвины перед боем вырядились в пух и прах. Прежде всего, конечно, выделялась гусарская конница. Тут и великолепные стати коней, и богатые доспехи, и вычурная одежда самих ясновельможных панов. Поветовые хоругви выглядели несколько менее богато, однако совсем не терялись на их фоне, ибо каждый шляхтич счел своим долгом надеть все самое лучшее, что только смогло оказаться у него в гардеробе. Однако, несмотря на пышный вид, маневрировали их хоругви настолько слаженно, что пристально следящий за их маневрами Панин невольно восхитился их выучкой. Драгуны под его командованием еще немного погарцевали на виду у ляхов, а затем, повинуясь приказу своего ротмистра, дружно развернули коней и поскакали к своему лагерю.

То, что вражеское воинство готовится к бою, не осталось незамеченным. Когда Федор провел своих людей между рогатками, стрельцы и пушкари в острогах уже заняли свои места и пристально наблюдали за неприятелем. За первой линией укреплений под барабанную дробь строилась пехота, обученная по-немецки и готовая поддержать в случае надобности своих товарищей. Между полками ходили несколько священников и кропили православных святой водой, благословляя на ратный подвиг.

– Ну что, Федя, посмотрел на ляхов? – окликнул я ротмистра.

Панин удивленно уставился на меня, но затем признал и, подъехав, изобразил поклон.

– Посмотрел, государь.

– Ну и как, понравились?

– Понравились, – не стал кривить тот душой, – хорошо идут, басурмане.

– А воинству твоему?

– Мои, ваше величество, не хуже обучены, да только с латниками в чистом поле нам не совладать.

– А зачем нам с ними в чистом поле переведываться? Нет, раз уж заявились, то пусть сами к нам идут.

Переговорив с Федором, я тронул шпорами жеребца и двинулся дальше. Тот, видимо, дивясь про себя, отчего это царь нарядился в простой рейтарский доспех, посмотрел вслед и приказал драгунам спешиться и ослабить подпруги.

Отчего я снова надел свой старый рейтарский доспех? Даже не знаю, счастливый он у меня. К тому же, в случае чего, никто и не поймет, что войско осталось без полководца. Ну а что, воеводы и полковники свой маневр знают, выстоят, если…. Ох, чего это меня на мрачные мысли потянуло?.. Ну вот и первая линия, надо бы обратиться к войскам с речью, воодушевить, так сказать. Вообще, есть в этом какое-то позерство. Как ни надрывай глотку, а все равно услышат тебя только ближайшие к тебе ратники, а остальные могут лишь догадываться, к чему их призывают. Это уже потом историки напишут, что полководец произнес прочувствованную речь и так воодушевил войска, что они всех порвали. Ага, как же!

– Слушайте меня, люди русские! – начинаю громко кричать, обращаясь к стоящим вокруг воинам. – Снова к нам пришел враг. Снова стонет под копытами его коней наша земля, горят города и села. Плачут женщины и дети. Не мы к ним пришли – они к нам! Видит бог, не хотел я этой войны. Мне, царю вашему, довольно того, что я имею, ибо земля наша велика и обильна и тем по всему свету славится. Но если уж враг сам к нам пришел, то делать нечего – надобно драться! И потому говорю вам: стойте крепко, не за меня – за отечество! Не отдавайте басурманам на поругание храмы православные! Защитите от ляхов своих жен и сестер, да стариков немощных и детей малых, чтобы не видеть им такой беды, как мы прежде видели. А про меня ведайте: жизнь мне не дорога! И если Господь рассудит, что для спасения Руси мне надобно живот положить на сем поле, то вот он я! Здесь стану и с места не сойду, но не пущу ляхов дальше!

Слова как-то сами собой приходили в голову, и я выкрикивал рубленые фразы, будто вколачивая их в головы стоящих вокруг меня людей. Поначалу они прислушивались без особого внимания, но постепенно слова мои находили отклик в душах ратников, и когда я замолчал, они разразились восторженными криками. Ударив шпорами коня, я вихрем понесся вдоль линии укреплений, приветствуя своих воинов поднятой рукой. Я что-то кричал им, они отвечали мне тем же, и над русским войском как будто гремел гром. Наконец, я объехал всех и повернулся к противнику. Ого, а они времени зря не теряли. Вражеские ряды совсем близко. Из них выезжает какой-то богато одетый всадник, и я некоторое время удивленно смотрю на него. Неужто королевич? А может, предложить ему благородный поединок… Э нет, это кто-то другой, тоже знатный и богатый, но не Владислав. А жаль.

– Ясновельможный пан, – прокричал он мне издалека, – могу я узнать ваше имя?

Приблизившись, поляк с недоумением посмотрел на мои простые доспехи и совершенно не сообразного им великолепного жеребца. Конь у меня и вправду знатный. Шесть лет назад, тогда еще совсем сопливый Федька Панин проявил неслыханную лихость: захватил в плен самого Кшиштофа Радзивила, который с тех пор сидит в Калуге! Но помимо имперского князя, который сам по себе немалая добыча, был захвачен и его конь – невиданной красоты арабский жеребец по кличке Султан. Благородное животное пострадало в бою, но конюхи его, слава богу, выходили. Так вот мой Алмаз – из его потомков. Гонористый лях объявил, что вернется из плена только вместе со своим конем, на что я дал всемилостивейшее согласие, и загнул такой выкуп, что стало непонятно, кто из двух пленников знатнее. Собственно, поэтому пан Кшиштоф до сих пор в плену, а Султан, не покладая… хм… копыт, трудится над улучшением генофонда в моих конюшнях.

– У меня много имен, – отозвался я, – вам какое?

– Как так? – удивился поляк. – Меня послал королевич Владислав, чтобы объявить своим подданным, что он намерен занять принадлежащий ему по праву трон в Москве, а потому им необходимо сдаться своему законному повелителю! Увидев, как вы объезжаете войска, я подумал, что вы герцог Иоганн, но, видимо, ошибся.

– И как же ваше имя, ясновельможный пан?

– Иероним Модзалевский, но вы не представились…

– Разные люди зовут меня по-разному, друг мой. Одни герцогом Иоганном Альбрехтом, другие царем Иваном Федоровичем, но вы можете звать меня Странником.

– Что?!

– Пан Модзалевский, возвращайтесь к тому, кто вас послал, и скажите, что самое умное, что он мог бы сейчас сделать, это развернуться и скакать, не оглядываясь, до самого Вильно.

– Но мой господин никогда не откажется от московской короны!

– Да ради бога! Пусть носит хоть целых три разом, одну на голове, вторую напялит на уд, а третью засунет себе в задницу! Мне нет дела до дурачков, украшающих себя титулами, удержать которые они не могут. Пусть объявит себя хоть Императором Вселенной, я и не охну!

– Вы говорите странные вещи!

– Мой дорогой пан Модзалевский, поймите одну простую истину: совершенно не важно, что люди говорят. Гораздо важнее, что они делают. Я, к примеру, царствую на русском троне, и мне совершенно все равно, что говорит ваш королевич.

– Но это неслыханно!

– Это просто здравый смысл.

– Настоящие государи так не поступают!

– Послушайте, ну откуда полякам знать, как поступают настоящие монархи? Занимайтесь-ка лучше своими делами. Вы получили ответ, так доставьте его Владиславу и не морочьте мне голову.

Совершенно сбитый с толку парламентер отправился назад, что-то бормоча про себя: очевидно, ругательства. Я вернулся на свое место и с интересом стал наблюдать за происходящим. По-видимому, моего кузена не устроил полученный им ответ, и скоро в польском войске затрубили трубачи. Затем ударили множество барабанов, и польская пехота, мерно шагая, двинулась вперед. Под Вязьмой мы уже изрядно проредили ее, но все равно сил у королевича еще хватало. Наш левый фланг почти упирался в стены можайского кремля. Там наступление обозначали несколько пеших хоругвей выбранецкой пехоты и остатки венгров, уцелевших после погрома под Вязьмой. По вооружению и обмундированию выбранецкая пехота ближе всего к нашим стрельцам. Обучена, правда, еще хуже, то есть совсем никак. Служат в ней простолюдины, нанятые по прибору, отчего шляхта их не всегда и за людей-то считает. Впрочем, они ко всем так относятся, кроме самих себя.

В центре удар наносят немецкие наемники. Эти свое дело знают, хотя есть и у них недостатки. К примеру, довольно малое количество мушкетеров. Обычно их от трети до половины, а остальные атакуют противника пиками. Эта тактика считается самой передовой в Европе, но у меня на сей счет свое мнение. Правый фланг упирается в гряду холмов, атаковать там неудобно, тем паче что высоты заняты острожками с артиллерией. А еще за этими холмами прячется только что подошедший из Москвы полк. Собран он с бору по сосенке, но выбирать не приходится. Там дворяне, по какой-либо причине не попавшие к Вельяминову, казаки, служивые татары с черемисами и еще бог знает кто. Ну что скажешь… других у меня пока нет. А в нужную минуту могут пригодиться, благо полякам о них ничего не известно. По крайней мере, я так думаю.

Командует этим полком князь Петр Пронский. Да-да, тот самый. Собственно говоря, он и привел эту рать, заодно охраняя пороховой обоз, а вся вина его состояла в том, что не принял, как следует, понадеявшись на служащих Пушкарского приказа. Так что снимать с командования его, по большому счету не за что. Да и кого попало ни русские дворяне, ни татарские мурзы не потерпят, а назначать перед боем нового воеводу, попутно расшевелив осиное гнездо местничества… благодарю покорно! Сам Пронский уверен, что попался под горячую руку, но государь отходчив. Ибо послал ему в подарок ковш чеканный из серебра с повелением не держать обиды, а нести службу как прежде.

Вражеская пехота медленно приближается к нашим укреплениям. Надо сказать, что со стороны выглядят наши редуты не очень внушительно. Частокол есть далеко не везде, а там где есть – не слишком высок. Свеженасыпанные валы прикрыли дерном, рвы тоже замаскировали, так что со стороны кажется, будто стрельцы стоят едва ли не в чистом поле. Тем временем французские артиллеристы под прикрытием наступающих терций подтащили несколько пушек. Командовавший ими де Мар сделал выводы из прошлой артиллерийской дуэли и на сей раз подошел к делу со всей ответственностью. Каждый из приданных ему выбранецких пехотинцев тащил на плечах мешок, набитый землей. Из этого подручного материала они довольно быстро устроили баррикаду или вал, за которыми и были установлены пушки. Француз лично проверил наводку у каждого орудия и лишь после этого приказал открыть огонь. Горящие фитили вжались в затравки, и тяжелые пушки с грохотом выплюнули ядра в нашу сторону.

Большинство из них вполне безвредно застряли в валах, но одно ухитрилось угодить в частокол, раскидав в разные стороны и колья, и прячущихся за ними стрельцов. Приободренные пушкари продолжили расстрел редута. Наши пушки несколько раз отвечали, но не слишком часто. Показываем противнику, что порох у нас есть, но мы его экономим. Пара ядер застряли в мешках с землей, еще несколько долетели до немецкого строя, убив и покалечив десятка полтора пикинеров. Но в целом на этот раз верх за поляками. Наконец, одно из посланных де Маром ядер угодило в сложенный возле русских пушек порох или нечто подобное. По крайней мере, взметнувшийся вверх черный султан дыма и множество деревянных обломков прямо указывали на это. Расположенные в редуте пушки тут же замолчали, и донельзя довольные собой французы только что не начали плясать от радости.

– Я же говорил, что отплачу! – азартно вскрикнул де Мар и приказал перенести огонь на соседний редут.

Тот вскоре тоже замолчал, и было видно, как русские стрельцы разбегаются в разные стороны, бросив свое укрепление. Внимательно наблюдавший за артиллерийской дуэлью гетман велел объявить французу свою благодарность и приказал пехоте переходить в атаку.

Выбранецкие вместе с немногочисленными венграми остались прикрывать пушки, а немецкие наемники под грохот барабанов грозно двинулись вперед. Впереди идут, подняв целый лес пик, пять шеренг пикинеров, прикрывая собой своих товарищей-мушкетеров. Разгромленные редуты молчат, и лишь их соседи сделали несколько залпов по наступающему врагу. Кованые ядра бьют прямо в строй, вырывая солдат из рядов и устраивая в них целые просеки. Однако наемники продолжают стойко идти вперед, стиснув зубы и сплачивая ряды. Разгромленные артиллерийским огнем редуты уже совсем близко, и видно, что командиры московитов пытаются хоть как-то построить своих подчиненных, чтобы дать отпор. Кажется, что победа уже совсем близко, но тут выяснилось одно пренеприятное обстоятельство. Как оказалось впоследствии, господин де Мар совершенно напрасно решил, что столь эффектный взрыв был делом его рук.

На самом деле коварные московиты выкопали посреди своего укрепления небольшую яму и заложили в нее бочонок пороха, а сверху засыпали землей вперемешку с разным деревянным хламом. Когда артиллерия противника сосредоточила на редуте свой огонь, оставалось лишь подорвать эту импровизированную мину и имитировать уничтожение хранилища боезапаса. Самое сложное было заставить попрятаться не привычных к таким штукам стрельцов. Некоторые из особенно любопытных таки пострадали при взрыве, а другие, перепугавшись, вполне натурально разбегались в разные стороны, окончательно убедив врага в успехе. Как бы то ни было, пушки при взрыве не пострадали и были готовы к стрельбе.

Подойдя на верный мушкетный выстрел, наемники остановились. Раздалась барабанная дробь, и сквозь ряды пикинеров вперед двинулись стрелки. Начался так называемый караколь: мушкетеры дружно маршируют вперед и, выйдя на открытое пространство, с размаха вбивают в землю сошки, укладывают в рогатку свое оружие, раздувают фитиль и по команде дают залп. Затем вперед выходит следующая шеренга, и маневр повторяется. Пока остальные ведут огонь, отстрелявшиеся заряжают свое оружие. Стрельцы с вала пытаются отвечать, но их недружные залпы не слишком эффективны. И в этот момент для немецких наемников разверзаются врата ада – русские пушкари открывают огонь, и в плотные ряды немцев врывается картечь. Причем это не мелкие камни и куски железа, как до сих пор практикуется в артиллерии других стран, а чугунные пули, зашитые в мешочки, аккуратно уложенные в поддоны из жести. Материал этот очень недешевый, но дело того стоит. Упакованная таким образом картечь бьет гораздо дальше и кучнее и буквально раздирает мушкетерский строй. Дело усугубляется тем, что они, в отличие от пикинеров, почти не носят доспехов. Рой чугунных пуль разрывает их плоть, ломает кости и сбивает с ног.

Крики ярости перемежаются со стонами умирающих, но немецких ветеранов не так легко смутить. Повинуясь командам уцелевших офицеров, пикинеры снова смыкают ряды и, опустив наконечники своих копий, грозной лавиной надвигаются на русский редут. Со стороны кажется, что к укреплению ползет какой-то чудовищный еж, ощетинившийся совершенно невероятными иглами пик. В души воинов, не раз смотревших смерти в глаза, невольно заползает страх. Стрельцы лихорадочно перезаряжают пищали, но пушкари успевают первыми. Чем еще хороша упакованная в мешочки картечь – с нею пушки быстрее перезаряжаются. Прежде чем вражеская пехота добирается до наших укреплений, артиллеристы успевают дать еще два залпа. При попадании в упор доспехи не могут спасти своих обладателей от тяжелых картечных пуль, а к пушкам присоединяются залпы стрельцов. Однако флегматичные швабы продолжают переть вперед, лишь смыкая ряды после потерь.

Наконец, перед самым рвом в дело бросаются уцелевшие мушкетеры. Прикрытые от вражеского огня телами своих товарищей, они успели перезарядить оружие и, подобравшись вплотную, пытаются в последнем броске добыть себе победу. Отчаянные храбрецы выскакивают вперед и, разрядив в московитов мушкеты, тут же бросают их наземь. Затем, выхватив шпаги и кинжалы, бегут к острожкам, проваливаясь по пути в прикрытые плетенками рвы и волчьи ямы и напарываясь на торчащие в их глубине заостренные колья. И те, кто преодолел эту последнюю преграду, поднимаются на валы, где их уже ждут стрелецкие бердыши и сабли.

Пока вражеская пехота безуспешно штурмует русские укрепления, стоящие во втором ряду пехотинцы открывают рогатки, и в проходы между редутами устремляются два эскадрона рейтар. Несмотря на мой категорический запрет, Вельяминов сам ведет их в бой, размахивая воеводской булавой. Заметив новую опасность, пикинеры разворачивают свои пики и, выставив их в разные стороны, пытаются отразить нападение. Однако рейтары и не думают врубаться в их строй, а скача вдоль него, разряжают в немецких наемников свои пистолеты. Потом разворачиваются на скаку и уступают место следующим. Промахнуться, стреляя в плотный пехотный строй, довольно трудно, и немцы падают один за другим. Впрочем, не все из них пассивно ждут своей очереди. Вот молодой парень, потерявший стоящих вокруг него товарищей, выскакивает с диким криком вперед и резким толчком пики выбивает из седла одного из московитов, явно не ожидавшего такой прыти от своего противника. Эта оплошность стоит ему жизни, однако и пикинер не успевает отступить, и на его голову тут же обрушивается стальной чекан. У каждого из русских рейтар три-четыре пистолета, и когда они, наконец, разряжают их все – на ногах остается не более половины наемников. Тем не менее проклятые швабы бежать не собираются и только теснее смыкают ряды, ощетинившись наконечниками пик.

Как только Владислав заметил, что русская кавалерия вышла в поле, он понял, что пришел его час. Воспользовавшись тем, что внимание гетмана было отвлечено, он приказал развернуться находящимся под его личным командованием крылатым гусарам и сам повел их в атаку. Затрубили трубы, затрепетали флажки на ветру, и лучшая кавалерия Восточной Европы двинулась в бой. Сначала шагом, потом рысью и наконец, перейдя в галоп, мчались представители лучших фамилий Речи Посполитой. Всякому было известно, что страшен таранный удар крылатых гусар и мало кто может выдержать их натиск. Наверное, так бы случилось и на этот раз, но проклятые варвары и не подумали принимать рыцарский бой, а повинуясь команде своих начальников, развернулись и резво отошли под защиту укреплений. Только что казалось, будто гусарские пики вот-вот достанут до отвратительных бородатых рож, как вдруг перед прекрасной польской кавалерией оказались стена рогаток и бьющая прямо в лицо вьюга картечи. Впрочем, среди гусарских ротмистров дураки тоже не водились, и выдержав первый залп, они не стали дожидаться второго, а тут же отвели свои хоругви на безопасное расстояние. Как бы то ни было, но лихая атака королевича хоть и не принесла победы, но остановила избиение немецкой пехоты.

– Благодарю вас! – прокричал Владиславу командовавший наемниками капитан. – Если бы не вы, мы бы остались там все!

– Почему он так кричит? – удивился принц, глядя на окровавленного немца.

– Кажется, он потерял слух, – пояснил кто-то из солдат, поддерживающих своего командира.

– А где ваши мушкетеры? – спросил не отстававший сегодня ни на шаг от своего приятеля Казановский.

– Там, ваша милость, – махнул рукой немец в сторону русских редутов, – мало кто из них смог вернуться из этого пекла.

Когда гусары и уцелевшие пикинеры отошли, взбешенный коварством московитов де Мар снова приказал открыть огонь по, казалось бы, уже подавленным редутам. Побаивающиеся его крутого нрава пушкари споро заряжали свои орудия и посылали в сторону неприятеля ядро за ядром. Однако на этот раз русская артиллерия не стала молчать, а принялась энергично отвечать. Несмотря на то что калибр орудий у нее серьезно уступал монстрам де Мара, их было значительно больше, и скоро они просто засыпали польские позиции своими снарядами. Импровизированный бруствер из заполненных землей мешков не смог долго сопротивляться такому напору. Вскоре от него остались одни воспоминания, а русские ядра покалечили нескольких пушкарей. Наконец, одно из них угодило прямо в готовую к выстрелу пушку и разбило ей лафет.

– Что вы стоите, канальи? – вызверился француз на прячущихся от обстрела польских пехотинцев. – Немедленно восстанавливайте шанцы, иначе мы не сможем вести огонь!

Впрочем, русская стрельба тоже скоро стихла, и над полем боя застыла напряженная тишина.

– Кажется, у них все-таки не хватает пороху, – немного сконфуженно сказал гетману королевич, когда они с Казановским вернулись на холм.

– Думаю, да, – тут же согласился с ним Ходкевич, – в противном случае они раскатали бы ваших людей. Вы заметили, что московитская картечь летит гораздо дальше обычной?

– Разве? – картинно удивился фаворит. – Мне, право же, так не показалось.

– Какие у вас потери? – не принял его тона гетман.

– Они совсем не велики: три товарища[58] убиты, двое ранены, однако смогли удержаться в седле. Под несколькими пали лошади, но в целом…

– Ясновельможный пан, – едко прервал его Ходкевич, – я прекрасно знаю, как составляются отчеты о потерях, но мне нужно знать истинное положение дел. Сколько вы всего потеряли в бою, включая пахоликов, почтовых и всех кто бы с вами ни увязался!

– Более полусотни, – тяжело вздохнул Владислав.

– Мои гусары под Клушино потеряли меньше!

– Но герцог вывел в поле кавалерию и почти истребил нашу пехоту!

– Вы все правильно сделали, ваше высочество, – смягчился гетман, – однако же вам следовало послать на помощь пехоте не гусарские, а казачьи хоругви. После того как они прогнали рейтар, их можно было бы спе́шить и еще раз атаковать. Возможно, эта попытка стала бы более удачной.

– Но это и сейчас не поздно, – оживился королевич, – тем паче что пушки мекленбургского дьявола снова замолчали.

– Мы так и сделаем, но при одном условии.

– Каком же?

– Вы останетесь здесь и больше не полезете в драку.

Чуть в стороне за боем с интересом наблюдала до крайности странная группа. Трое из них были одеты по-европейски и наблюдали за боем в зрительную трубу, по очереди передавая ее друг другу. Чуть поодаль сидел краснолицый толстяк в довольно замызганном кунтуше, поминутно прикладывавшийся к баклаге, а рядом с ним двое молодых людей, одетых как шляхтичи.

– А что, пан Мондье, – отвлек переговаривавшихся между собой французов толстяк, – ведь, пожалуй, эти разбойники разбили пушки пана де Мара?

– Сколько раз вам говорить, месье Криницкий, – немного раздраженно отозвался старший из них, коверкая польские слова, – мое имя есть де Бессон! Впрочем, вы правы: артиллерия месье де Мара пока что приведена к молчанию.

– Посмотрите, – воскликнул один из шляхтичей, оказавшийся Яном Корбутом, – наши строятся для новой атаки!

– Держу пари, – буркнул в ответ один из французов, – что это наступление кончится тем же!

– Месье Бессон, – второй шляхтич обратился к французу таким мелодичным голосом, что всякий признал бы в нем все еще одетую в мужской наряд прекрасную панну Агнешку, – как вы думаете, наши одержат верх?

Француз фыркнул про себя от наивности вопроса, однако дамам полагается отвечать учтиво, и называвший себя де Бессоном сын парижского бакалейщика, слегка поклонившись, ответил:

– Видите ли, мадемуазель, очевидно, что у герцога Иоганна Альбрехта весьма сильная позиция. К тому же им удалось ее недурно укрепить и вместе с тем замаскировать. Держу пари, что гетман пошел в атаку, не подозревая о том, что именно встретят его войска.

– Вы полагаете, что победят московиты?

– Я так не сказал, однако у них очень сильная артиллерия. Я бы даже сказал, совершенно неожиданно сильная. Вряд ли где в Европе есть армия, в которой столько полевых пушек, и к тому же их умеют так ловко использовать.

– А если у них кончится порох?

– В этом случае войска королевича, несомненно, одержат верх, – отозвался француз и тут же добавил вполголоса: – Боюсь только, что если дела пойдут таким образом, то солдаты у поляков кончатся раньше, чем порох у герцога.

Однако панна Карнковская больше не слушала его и, совершенно успокоившись, наблюдала за боем. Тем временем умильно улыбавшийся Криницкий отозвал в сторону Корбута. Надо сказать, что, судя по внешнему виду, дела у Янека пошли в гору. Возможно, старый пан Теодор Карнковский проявил щедрость к бывшему слуге, спасшему его дочь, а может, случилось еще какое чудо, но только кунтуш на парне был новый, равно как и сапоги с шапкой. Эфес его сабли блестел серебром, и вообще он производил впечатление человека зажиточного.

– Ты что-то хочешь сказать, пан Адам? – спросил молодой человек у толстяка.

– Посмотри туда, дружок, и скажи мне, что ты видишь?

– Где? Ах там… это гусары строятся для атаки.

– Да, я тоже так подумал, – покивал головой Криницкий, – а чьи это флаги над ними?

– Гетманские.

– Стало быть, это наши литовские гусары… – задумчиво проронил старый забулдыга.

– Не пойму я, к чему ты клонишь?

– Янек, ты ведь мне как сын, – начал тот издалека, – я ведь всегда к тебе хорошо относился…

– Я знаю, пан Адам, и очень благодарен тебе за твое участие. Да что говорить, даже с этим разбойником Михальским ты меня познакомил, и хотя я чуть не погиб, но если бы не плен – я бы не повстречался снова с панной…

– Ну вот, опять свернул на свою Агнешку… – с досадой прервал его толстяк, – я ведь тебе о серьезных делах толкую!

– Хорошо-хорошо, слушаю тебя.

– Ты знаешь, что оба сына пана Замостского служат в хоругви пана гетмана?

– И что с того? – нахмурился Корбут, которому было неприятно упоминание об отчиме и его сыновьях.

– Там сейчас будет жарко, – неопределенно проронил Криницкий, явно намекая на поле боя.

– О чем ты?

– Да ни о чем, а только на войне всякое случается. К тому же пан Замостский стар и других наследников у него нет.

– Господи Иисусе! – перекрестился Янек. – Уж не хочешь ли ты сказать…

– Я хочу сказать, что тебе нет ни одной причины переживать за пана Замостского и его отродье, а вот если Господь или дьявол приберут их черные души, то имение останется выморочным, и ты сможешь вернуть себе и свой фольварк, и, может, еще что-нибудь в придачу.

– Зачем ты так говоришь… Конечно, они дурно обошлись со мной, но, видит бог, я не желаю им зла.

– Тебе бы ксендзом быть, – пробурчал пан Адам, – а не шляхтичем. Неужто ты хочешь всю жизнь провести, прислуживая другим? Верни ты свой фольварк – смог бы жениться на хорошей девушке и завести семью. А я бы на старости лет нянчил твоих ребятишек и благословлял бы судьбу, пославшую мне… ты ведь не оставишь без куска хлеба старого друга?

– Ну конечно нет, а только об этом рано говорить, фольварка-то у меня еще нет. Хотя… послушай, будь у меня состояние, я мог бы посвататься к панне Агнешке…

– Ну вот опять, – нахмурился толстяк, наблюдая за пришедшим в крайнее возбуждение товарищем, – я же тебе сказал, что жениться надо на хорошей девушке, а ты опять о панне Карнковской. Она-то тут при чем?

Тем временем поляки возобновили атаку. Поскольку немцы потеряли значительную часть своих копейщиков и почти всех мушкетеров, их усилили остатками венгров, выбранецкой пехотой и спешенными казачьими хоругвями. Однако смешиваться друг с другом ни те, ни другие, ни третьи не захотели, а потому наступали каждый своим отрядом. Чтобы у герцога не было соблазна сосредоточить свои силы на атакуемом месте, Ходкевич приказал Мартину Казановскому, отцу фаворита королевича, проявить активность и на другом фланге. Тот недолго думая соединил несколько хоругвей пятигорцев, литовских татар и казаков и послал их в атаку. Это не слишком решительное наступление было легко отбито несколькими пушечными залпами, и о нем можно было бы и вовсе не упоминать, если бы не последовавшие затем трагические события.

После того как на батарее навели порядок, и де Мар еще раз обстрелял русские редуты, польская пехота снова пошла вперед. Однако на сей раз противник не стал ждать, пока они подойдут поближе, а сразу принялся осыпать их ядрами. Кажется, московитские пушкари здорово набили руку, и всякий залп приводил к тому, что в рядах наступающих появлялись целые просеки. Но если немцы или спешенные казаки стойко держались под обстрелом, то выбранецкие всякий раз, когда рядом шмякался чугунный мячик, так и норовили бежать куда-нибудь без оглядки. Впрочем, польские командиры были прекрасно осведомлены о качествах своей пехоты и потому поставили за их спинами немногих уцелевших венгров. Те были злы на русских за погром, устроенный им у Вязьмы, и злы на выбранецких, что те бросили их тогда, и потому безо всяких сантиментов возвращали малодушных в строй, не стесняясь прибегать в случае надобности к оружию.

Когда наступающие приблизились к линии русских укреплений, пушкари перешли на картечь, и тем сразу же стало жарче. Каждый залп тяжелых чугунных пуль выкашивал целые ряды противника. Сраженные люди падали, шедшие за ними переступали через трупы, поскальзываясь в лужах крови и запинаясь о тела товарищей. Наконец им удалось приблизиться на верный мушкетный выстрел. Первыми начинали поляки, их пехота, как обычно, построена в десять шеренг. По команде командиров первые девять опускаются на землю, а последняя дает залп. Следом за ними поднимается предпоследняя и тоже стреляет. Таким образом на врага обрушиваются десять залпов подряд, а затем они должны бросаться в атаку. Однако, пока они приближались, русские пушкари подкатили к переднему краю еще несколько орудий, удвоив таким образом количество стволов. И едва выбранецкие отстрелялись – накрыли их залпами.

Хуже всего было то, что польские пехотинцы были скверно обучены. Если венгры, у которых они позаимствовали эту тактику, после выстрела сразу же опускались на землю, всячески стараясь укрыться от ответного огня, то поляки остались стоять и приняли на себя картечные залпы в упор. Выдержать подобный огонь было уже выше их сил, и уцелевшие бросились в панике назад, сметая пытавшихся остановить их венгров. Впрочем, далеко не все последовали их примеру. Немцы и спешенные казаки хотя и понесли потери, но не растеряли мужества и ринулись вперед, подбадривая себя громкими криками. Стрельцы немедленно дали залп из пищалей, но яростно кричавшая толпа захлестнула редуты, и началась резня.

На наше счастье, они не перемешались между собой, а атаковали каждый свой редут. Немцам сначала удалось потеснить защитников своими длинными пиками, но русские, работая бердышами как дровосеки топорами, отсекали им наконечники, разрубали древки, иной раз отсекали и руки, державшие оружие. Наемники, лишившись своих пик, дрались обломками, хватались за шпаги и даже пытались отбирать у стрельцов их бердыши, но стрельцы, ловко действуя своим грозным оружием, скоро оттеснили врага за линию валов. Несколько хуже было со спешенными казаками. Надо сказать, что в казачьих хоругвях совершенно не обязательно служат казаки. Чаще это такие же поляки или литвины, как и те, кого набирают в гусары, просто не богатые, а потому вооруженные и экипированные по-казачьи, или, если точнее, по-татарски. Тем не менее оружием они владеют изрядно, о дисциплине представление имеют и потому являются опасным противником.

Поначалу бой шел с переменным успехом, но в какой-то момент им удалось ворваться внутрь редута и начать теснить отчаянно сопротивлявшихся стрельцов и пушкарей. Так случилось, что в этот момент я остался почти один. Никита и Корнилий бросились к своим ратникам, чтобы подготовить их к контратаке. Ван Дейк командовал артиллеристами, а я, оглянувшись, увидел, что рядом только Первушка да пара рынд с несколькими податнями.

– Эй, Незлоб, – окликнул я писаря, – скажи честно – страшно тебе?

Парень внимательно посмотрел на меня, отложил в сторону бумагу с пером и вытащил из ножен саблю.

– Нет, государь, с тобой не страшно. Пошли, что ль?

– И то верно, – хмыкнул я, – давно хотел игрушку твоего тезки в деле опробовать, да вот как-то все случая не было. И это… допельфастеры мои держи, а то мало ли что.

Достав из-за пояса револьвер, я подмигнул ошалевшей от моего решения свите и решительно шагнул вперед.

– Да как же это, государь, – попробовал возразить один из рынд – Петька Пожарский, но мы с Перваком уже почти бежали к месту боя.

– Не отставать, – крикнул я замешкавшимся было телохранителям, – а то заставлю за слоном навоз убирать!

– За каким еще слоном?

– Эх вы, серость… Вы же себе не представляете, как эта скотина гадит, так что марш вперед!

Впрочем, наш порыв не остался незамеченным. Федор Панин не успевал остановить меня от очередного безрассудства, но вполне успевал прийти мне на помощь со своими драгунами. Однако это случилось позднее.

– Вот что, ребятки, – крикнул я рындам с податнями, – вы в доспехах, потому держитесь рядом со мной и не давайте никакой сволочи подобраться, пока я стрелять буду! А ты, Примус, считай выстрелы: как пять раз бабахнет – значит, в револьвере заряды закончились, стало быть, пора мне пистолеты подавать. Уяснили? Ну, с Богом!

Первого противника ждать долго не пришлось, рослый казак в кольчуге поверх кунтуша, то ли привлеченный блеском кирас моих телохранителей, то ли просто кинувшийся на первых, кто ему подвернулся, с диким ревом налетел на меня, размахивая саблей. Щелкнул кремень о стальную полку, и на лбу нападавшего появился третий глаз.

– Ты глянь-ка, работает! – удивился я и передвинул барабан.

Да, главное неудобство этого девайса состояло в том, что барабан надо было передвигать вручную, и тут главное – не ошибиться. Во время пробной стрельбы у меня это получалось, но сейчас-то вокруг бой кипит! Следующих нападавших было двое, но саблю одного отразил рында, пока я прострелил брюхо второму, затем снова передвинул барабан и пальнул в оставшегося.

– Эх, как часы работает, и что характерно – отечественная продукция! А то привыкли все к заграничному… дармоеды.

Среди атаковавших редут особенно выделялся один поляк в богатой шапке с торчащим пучком перьев. Корабела в его руках, казалось, просто порхала, срубая при этом одного стрельца за другим. Сразу было видно, что шляхтич был незаурядным фехтовальщиком, а потому я решительно направился к нему.

– Эй, ты: глянь-ка, что у меня есть! – крикнул я ему и спустил курок.

На лице поляка отразились сначала удивление, затем ужас, а потом злорадство. Только тогда я сообразил, что после удара кремня не последовало выстрела. Проклятая железяка все-таки осеклась! Шляхтич, не теряя ни секунды, бросился ко мне и, вероятно, зарубил бы, если бы на его пути не стали телохранители. Однако молодым людям было далеко до этого виртуоза, и едва их клинки схлестнулись пару раз, он выбил саблю у одного и оглушил ударом по шлему второго. Однако мужество моих рынд дало мне время выдернуть шпагу из ножен, и добить парня у него не получилось. Какое-то время мне удавалось отражать эскапады шляхтича, однако фехтование никогда не было моей сильной стороной. Обычно я стремился разрешать возникавшие вопросы подобного рода с помощью пистолетов, только вот сейчас у меня в руках вместо верных допельфастеров не слишком надежная игрушка, и… Пламя, казалось, обожгло мне щеку, а мой противник, удивленно смотря на меня, медленно опустился на колени и завалился на бок. Обернувшись, я увидел совершенно ошарашенное лицо Первушки, державшего обеими руками один из моих двухзарядных пистолетов.

– Это кто же тебя, паразита, учил дуплетом стрелять?

– Я случайно… – только и смог промямлить он в ответ.

– Понятно… ну-ка, дай сюда второй, пока ты своего царя не подстрелил.

Пока я занимался тестированием револьвера в боевых условиях, к гарнизону редута пришли на выручку драгуны Панина. Одинаково хорошо обученные и стрелять, и драться на саблях, и колоть багинетами, они быстро оттеснили казаков к валам. Сообразив, что сегодня не их день, поляки начали ретироваться. Но едва они снова оказались на поле, их там встретили рейтары Вельяминова. Однако на сей раз пехотинцы не смогли сомкнуть ряды, чтобы отбиться от кавалерии, и поражение превратилось в катастрофу. Русские конники набросились на бегущих врагов и принялись их рубить и топтать конями. Немногих пытавшихся дать отпор без лишних проволочек отстреливали. Особенно отличилась хоругвь Михальского. Совершенно не заморачиваясь преследованием бегущих, Корнилий ударил по оставшейся без прикрытия батарее де Мара.

Пылкий француз поначалу ошалел от подобной дерзости, но затем попытался вместе со своими людьми отбиться. Однако заряженные ядрами пушки не смогли остановить стремительной атаки легкой кавалерии. После чего, здраво рассудив, что бессмысленным геройством делу не поможешь, пушкари бросились бежать, не дожидаясь, пока их вырубят. Впрочем, те не стали гоняться за разбежавшейся прислугой, а недолго думая заклепали пушки специальными гвоздями, подорвали запасы пороха и тут же бросились назад. Как оказалось, вовремя. Взбешенный новой неудачей гетман Ходкевич уже разворачивал для удара гордость Речи Посполитой – крылатых гусар. Великолепно вышколенные всадники быстро выстроились в три линии и двинулись в сторону обнаглевшего неприятеля.

Однако догнать их и на сей раз не получилось. Русские командиры тоже не зевали, горнисты трижды протрубили отбой, и рейтары покинули поле боя так же быстро, как и вышли на него. Правда, на сей раз не обошлось и без накладок. Несколько всадников ухитрились попасть в свои же рвы, а одним из проходов между редутами попытались воспользоваться сразу два эскадрона, но в целом ратники Вельяминова и Михальского продемонстрировали прекрасную выучку. Ходкевич, сообразив, что не успевает догнать московитов, не стал лезть на рожон и подставлять своих подчиненных под картечь и вовремя развернулся.

И вот тут полякам снова улыбнулась удача. Князь Петр Пронский имел одно-единственное четкое приказание: ждать сигнала и по получении его атаковать неприятеля своим полком. Увы, понятие о дисциплине если когда и присутствовало в княжеской голове, то времена эти давно миновали. Сейчас он помнил лишь о своем высоком роде, о большом почете, который ему оказали, дав под команду отдельный полк, и об… обиде, которую ему нанес царь, прилюдно обматерив за испорченный в дороге порох. Надо отдать князю должное, он не задумал измены или еще какого воровства, а напротив, горел желанием совершить подвиг, чтобы всем и прежде всего самому царю доказать, что и он не лыком шит и может водить в бой рати, одолевая супостата. Забыв и думать о полученном приказе, Пронский нашел себе удобное место для наблюдения и стал следить за обстановкой, ожидая момент, когда можно будет вмешаться в битву, всех победить и получить заслуженную награду.

Когда хоругви пятигорцев и литовских татар начали имитировать активность на правом фланге русской позиции, князь понял, что пора. Несколько пушечных залпов быстро умерили прыть литвинов, после чего они с чистой совестью отступили. И в этот момент на них обрушился полк Пронского. Поначалу казалось, что ему сопутствует успех. Не ожидавшие нападения хоругви отрезали от лагеря и едва не истребили. Особенно отличились касимовцы, черемисы и новокрещены. На своих неказистых, но шустрых лошадках они нагоняли противников, били их стрелами, стаскивали с седел арканами, рубили саблями, и казалось, что победа близка. Но гетман Ходкевич уже вел крылатых гусар на выручку.

Когда Пронский увидел, кто его атакует, – было уже поздно: даже если бы он хотел, ему не удалось бы развернуть свою необученную конницу и вывести ее из-под удара. Тем не менее трусом он тоже не был и, выхватив саблю, ринулся навстречу врагу, увлекая подчиненных своим примером.

Свежие гусарские и панцирные хоругви прошли сквозь его полк как раскаленный нож сквозь масло. В последующей яростной схватке часть ратников была вырублена, некоторые попали в плен, но большинство просто рассыпались в разные стороны и бежали. Как организованная сила засадный полк перестал существовать.

– Если Петька Пронский выживет, – заявил я, наблюдая за истреблением своих ратников, – сразу тащите мерзавца на кол!

– Может, поддержим? – мрачно спросил подошедший Вельяминов.

– Чтобы и нас так же раскатали? Смотри, они уже развернулись и снова готовы к атаке. Не знаю, кто там командует, но дело свое он знает. Если мы сейчас из редутов вылезем, то точно под удар попадем.

– Ходкевич командует, – пояснил Михальский, – я его видел.

– Ишь ты, сам в атаку своих повел?

– Ну так…

– Кстати, а чего ты, Никита свет Иванович, второй раз сам в бой поперся – я тебе что приказывал?

– Кто бы говорил…

– Чего?

– Прости, государь, – повинился Вельяминов, – не смог усидеть! Ведь люди первый раз в таком бою. Кажется, вот ошибутся в какой малости – и что тогда?

– Ладно, победителей не судят, – махнул я рукой, – ты хоть, в отличие от Пронского, сделал все как надо… а это еще что?

От разговора с Никитой меня отвлекли выстрелы нескольких пушек. Как выяснилось, некоторые пушкари, будучи не в силах наблюдать избиение русской конницы, самовольно открыли огонь по имевшим неосторожность приблизиться польским всадникам. Поскольку расстояние до ближайших из них было никак не менее трехсот сажен, ожидать успеха от этой стрельбы не приходилось. Тем не менее попавшие под обстрел вражеские хоругви спешно ретировались.

– Это кто там царский порох не бережет? – не без раздражения в голосе рявкнул я. – Почем зря палят, обормоты!

– Нет, государь, – непонятно с какой стати отозвался снова взявшийся за перо с бумагой писарь, – я сам видел, как ляхи из седел вылетали. Достали их наши!

– Потолкуй мне еще, Вильгельм Тель доморощенный!

– Али провинился в чем, писарь? – спросил только что вернувшийся Михальский, подозрительно поглядывая на Анциферова.

– Жизнь он мне спас, пока вы геройствовали, – отрезал я.

– А вот не полез бы кое-кто в сечу, так и спасать бы не пришлось, – не утерпел Вельяминов.

– Как в сечу?

– Известно как, полез редуты отбивать, без него же не справятся!

– Что ты будешь делать, – покачал головой бывший лисовчик, – на минуту нельзя оставить!

– Да ладно вам, квохчете как наседки, – отмахнулся я, – со мной целая свора податней и рынд была.

– Помогли бы они тебе, кабы Панин с драгунами не подоспел!

– Хорош, говорю! – повысил я голос. – Там, кстати, кого-то из рынд зацепили. Узнали бы лучше, что с ним.

– Пожарского-младшего, – пояснил Вельяминов, – даст Бог – жить будет! Так говоришь, тебя писарь спас?

– Раньше был писарь, а теперь секретарь.

– Ишь ты!

– Ну а что? – усмехнулся я. – Главное – стрелять умеет, а остальному научим!

На краткий миг в бою наступило затишье. Обе стороны могли считать себя в выигрыше. Нам удалось крепко потрепать вражескую пехоту и дважды заманить их конницу под огонь артиллерии, а им повезло разгромить наш кавалерийский отряд. Теперь все зависело от того, кто и какой следующий шаг сделает.

– Что-то порох у герцога никак не кончится! – прокричал гетману подскакавший королевич.

– Да уж, а эти квадратные редуты ничуть не хуже острожков покойного Скопина-Шуйского, – проворчал Ходкевич в ответ.

– Что будем делать?

– Нужно лучше подготовиться к атаке. Спе́шить еще несколько хоругвей, но главное, хорошенько обработать их укрепления из пушек…

– Мы уже потеряли несколько орудий!

– Как так, мы ведь отбили их?

– Московиты успели их заклепать.

– Проклятье! Но все равно, другого выхода нет, если ваше высочество не собирается прекратить сегодняшнее сражение!

– Ни за что!

– Тогда я прикажу де Мару вывести всю нашу артиллерию в поле, и пусть пехота прикрывает их, но не подходит к противнику на картечный выстрел.

– А если московиты снова атакуют?

– Тем лучше, раздавим их прямо в поле, пусть только выйдут из своих нор!

Получив приказ, де Мар приказал выводить оставшиеся пушки на позиции, а сам направился к только что отбитым орудиям. Как и ожидалось, московиты сделали все, чтобы привести их в негодность. В стволы двух самых больших они напихали как минимум четверной заряд пороха и, отступая, подорвали его. Стволы орудий не выдержали и разорвались. К счастью, пороху им удалось захватить не так много и на остальные орудия его не хватило. Поэтому их просто заклепали специальными гвоздями. Внимательно осмотрев пушки, француз на минуту задумался, а затем приказал подать порох. Заложив в одну из них полуторный заряд, он лично забил оставшуюся часть ствола сухой землей, заложив в полученную пробку жгут из натертой порохом тряпки. Приказав всем убираться подальше, де Мар поджег получившийся фитиль и отпрыгнул в сторону, зажав уши руками. Многострадальная пушка рявкнула, но уцелела, а вот гвоздь, забитый в запальное отверстие, вылетел.

– O la-la! – воскликнул довольный галл. – Пусть эти варвары не думают, что они самые умные! Все видели, что надо делать? Выполняйте, у нас еще много работы.

Таким образом вскоре удалось вернуть боеспособность еще четырем орудиям, и они вместе с еще десятком доставленных из лагеря снова принялись обрабатывать русские позиции. Впрочем, вскоре выяснилось, что вывести в поле артиллерию было не самым лучшим решением. Как оказалось, по крайней мере некоторые орудия противника, несмотря на не слишком большой калибр, вполне способны посоревноваться со своими польскими визави в дальнобойности. Чугунные ядра московитов успели разбить две польские пушки и покалечить нескольких артиллеристов, прежде чем случилась новая напасть.

Не иначе как по наущению нечистого, мастера этого проклятого герцога ухитрились изготовить полые ядра и начинить их порохом. Убедившись, что от обычных ядер мало прока, московиты принялись стрелять этими бомбами. Подобной подлости польские артиллеристы не ожидали, и когда русские гостинцы принялись рваться рядом с ними, ответная стрельба почти прекратилась. Правда, эти снаряды давали не слишком много осколков и эффект от них был скорее психологическим, но лишь до тех пор, пока одна из бомб не влетела в сложенные рядом с пушками запасы пороха. Оглушительный взрыв сбил с ног всех находившихся рядом, и артиллерийские позиции заволокло дымом.

– Да что же это такое! – в отчаянии воскликнул Владислав. – Что бы мы ни сделали, все идет на пользу этому дьяволу в герцогской короне!

– Не все так плохо, – буркнул в ответ стоящий рядом Казановский, – посмотрите, сбылась ваша мечта. Иоганн Альбрехт выходит из своих укреплений.

– Слава богу!

– Слава богу? Да вы что, ничего не понимаете?! Посмотрите вокруг, ваше высочество. Пушки герцога палили не смолкая, и вы еще верите в то, что у него нет пороха? Он уже разгромил нашу пехоту, уполовинил несколько казачьих хоругвей и практически лишил нас артиллерии!

– Ничего! Пусть только выйдет – и мы отплатим ему за все разом. Крылатых гусар будет вполне достаточно, чтобы втоптать в пыль его армию.

– Вы всерьез думаете, что он вышел, чтобы доставить вам удовольствие, дав себя разгромить?

– Замолчи, Адам!

Когда над польскими позициями взметнулись клубы дыма, я приказал своим войскам переходить в наступление. На сей раз первыми в поле вышли драгуны и быстро поскакали к замолчавшим вражеским батареям. Затем пошли немецкие и русские пехотинцы из солдатских полков, или полков нового строя. Следом самые сноровистые артиллеристы покатили полевые пушки. И, наконец, в последних рядах пошли рейтары и стрельцы стремянного полка.

Увидев это, обрадованный Ходкевич тут же начал готовить атаку. Раз уж спешенным казачьим хоругвям удалось практически дойти до московитских укреплений и почти взять их, то в чистом поле великолепную польскую конницу никто не сможет остановить! Правда, у этих еретиков много пушек, но это значит лишь, что они скоро расстреляют остатки своего пороха, и их можно будет брать голыми руками. Снова запели трубы, зовущие товарищей в атаку, снова загудела земля под копытами их чистокровных коней. Бок о бок, стремя к стремени, выравнивая на ходу ряды, покатилась стальная лава. Не многие гусары сумели сохранить целыми свои пики в прошлой атаке, и некогда было заменить их новыми из обоза. Но в чем у поляков никогда не было недостатка, так это в храбрых сердцах!

Польская батарея за сегодняшний день уже переходила из рук в руки. Прикрывающая ее выбранецкая пехота была слишком потрепана и деморализована в предыдущих атаках и потому побежала, едва завидев приближающихся драгун. Большая часть пушкарей последовала за ними, и только вконец разъярившийся де Мар с несколькими своими соотечественниками дрались до конца, ухитрившись дать залп практически в упор. Однако удержать порыв русских и немецких драгун у них не получилось. Влетев на батарею, те в мгновение ока вырубили ее защитников, и если бы не Панин, неведомо как сообразивший, что этот человек с безумными глазами – офицер, де Мара непременно постигла бы та же участь. Распорядившись связать брыкающегося пленника, Федор приказал готовиться к отражению атаки. Отдав своих лошадей коноводам, драгуны заняли позицию и приготовились ее защищать. На их счастье, Ходкевич не стал посылать против так дерзко вырвавшихся вперед драгун своих гусар, а приказал отбивать пушки легкоконным валашским хоругвям. Тем не менее бой получился тяжелым.

Русские и немцы, устроив из захваченных повозок и поврежденных лафетов импровизированную баррикаду, встретили своего противника дружными залпами из ружей и нескольких захваченных ими пушек. Причем некоторое количество стрелков рассыпались вокруг позиции и вели огонь по противникам из-за неровностей местности. А если тем все же удавалось прорваться, их встречали острия багинетов. Впрочем, стрельба была настолько плотной, что большинство атак драгуны отбили, не доводя до белого оружия.

Тем временем гетман повел в атаку своих крылатых гусар. Он прекрасно видел, что солдаты герцога тащат с собой несколько пушек, но счел, что они не смогут удержать польскую конницу. И действительно, казалось, что никакая сила не сможет удержать эту величественную массу, катящуюся вперед как морская волна и сметающую рискнувшие стать на ее пути песчинки. Однако на сей раз волне пришлось бить не по песку, а по камню! Прекрасно вымуштрованные пехотинцы стали на их пути подобно незыблемым утесам, а залпы пушек и мушкетов били наотмашь, как гигантские кувалды. Но самое главное, всякий раз, когда гусары приближались к вражескому строю, на их пути оказывались рогатки или, как их еще называли, испанские козлы, вытащенные вперед проворными пехотинцами. Тех немногих, кому удавалось преодолеть эти заграждения, тут же поднимали на острия пик. А тех, кто упал с коней, добивали из пистолетов или рубили тесаками ловкие ребята, передвигавшие по полю рогатки. Впрочем, Ходкевича было не смутить этой тактикой. Попеременно бросая в бой то гусарские, то казачьи хоругви, он ждал, когда наступит подходящий момент. Наконец, он решил, что пора пришла. Когда очередной наскок был отражен, польская конница, повинуясь его приказу, бросилась назад, имитируя бегство. Вот сейчас этот мекленбургский выскочка обрадуется и пошлет пехотинцев в атаку, смешав ряды, а тогда стальная гусарская лавина сметет его воинство, как это бывало раньше под Киргхольмом или Клушино!

Описав широкую дугу, польские хоругви развернулись и увидели… что их никто и не пытается преследовать! Наоборот, вражеская пехота остановилась и, кажется, готова вернуться назад.

– Какого черта он делает? – недоуменно спросил наблюдавший за боем со стороны Владислав.

– Кто именно? – осведомился с усмешкой Казановский.

– Как кто – герцог, конечно!

– Приучает нас к тому, что его пехота вполне может противостоять нашей кавалерии, и, ей-богу, у него недурно это получается!

– Но если он начнет атаку…

– Да с чего вы, ваше высочество, взяли, что он начнет эту злосчастную атаку? По-моему, у него и так все прекрасно получается. Это мы его атакуем, а он отбивается, нанося нам всякий раз куда большие потери, нежели терпит сам. Мы все ждем, пока он контратакует, а он только делает вид, что выходит вперед, и с радостью наблюдает, как мы бьемся лбом в его укрепления.

– Что же делать?

– Не знаю, но уж явно не то, что собирается делать ясновельможный пан Ходкевич!

Пока они говорили, гетман снова решился атаковать. Гусарская конница, все убыстряя аллюр, накатывалась на русские войска подобно стальной лавине. Казалось, что их плещущиеся на ветру прапоры закрывают небо, топот копыт вызывает землетрясение, а крылья за спиной вот-вот поднимут своих диковинных всадников ввысь. Увы, русским пушкарям было не до поэтических сравнений. Лихорадочно зарядив орудия и перекрестившись, они открыли огонь по новому врагу. Сначала в гущу вражеского строя влетели несколько ядер. Затем, когда они приблизились, в ход пошла картечь. Поляки всегда любили рассказывать всякие небылицы о крепости гусарских нагрудников, но даже если картечине и не удавалось пробить стальные латы, их обладатель все равно вылетал из седла со сломанным ребром или отбитыми потрохами.

Тем не менее их кавалерия летела вперед, не обращая внимания на потери. Наконец, доскакав до линии рогаток, спешившиеся казаки и гусары попытались их растащить. То тут, то там вспыхивали яростные схватки. Там, где полякам удавалось преодолеть заграждения, их встречали пикинеры. Но самое главное – не прекращающаяся ни на минуту стрельба из мушкетов и пушек. Звуки выстрелов смешивались с треском ломающихся копий. Звон сабель перекрывал вопли умирающих, а яростные крики атакующих сливались с ревом пушечных залпов. Наконец, Ходкевич, сообразив, что атака снова не удалась, приказал отходить. Вельяминов рвался преследовать отступавших поляков, но я пообещал ему, что повешу его на одном суку с Пронским, если он выйдет из-под прикрытия.

– Да за каким нечистым ты нас в поле потащил, а в сечу не пустил? – почти хрипел Никита, дрожа от ярости.

– Вот если бы ляхи прорвали нашу линию, нашлось бы и тебе дело, – спокойно отозвался я.

– Да мы бы их!..

– Успокойся!

– Да как же тут успокоишься… Ведь не раз и не два гусары под картечными залпами падали! Ну ведь не семижильные же они, чтобы всякий раз подниматься…

– Никита, ты сколько у гетмана хоругвей видел?

– Не менее десятка.

– Ага, вот только гусарских из них было всего пять, а остальные панцирные.

– И что?

– А то, что всего гусарских хоругвей в войске королевича – двенадцать! И если бы ты с рейтарами от пехоты оторвался, то они бы вас тут и растоптали. Понимаешь?

– И что же теперь?

– А ничего. Ходкевич с Владиславом тоже не дураки. И под пушечные залпы свою лучшую конницу так и не подставили… до последней атаки. И вот тут получили по полной! А кроме того, их пехота, да казаки, да пушкари сегодня так получили, что еще пара таких сражений, и у королевича войска совсем не останется.

– Эдак мы с ними до Рождества ратиться будем, – пробурчал успокоившийся Вельяминов.

– Лишь бы не до цыганской пасхи, – засмеялся я. – Пойми ты, дружище, у ляхов во́йска – как у дурака махорки! А вот нам новую армию в ближайшее время не собрать. Однако у сейма нет желания деньги тратить на королевича. Так что если мы Владислава отобьем и наше войско сохраним, то они никуда ни денутся и пойдут на мир.

– Ты думаешь?

– Знаю! Причем любая передышка нам на пользу, потому как Речь Посполитая какая была, такая и останется, а вот мы с каждым мирным годом будем сильнее.

– Все же хотелось побыстрее ляхов побить.

– Побьем, дай срок! К тому же еще не вечер.

– Это ты про что?

– Да так, Никита, погода нынче хорошая, и ночь должна быть безлунная…

– Ого, а это что? – удивленно воскликнул Никита, глядя на четыре большие пушки, стоящие посреди нашего лагеря под охраной довольно потрепанных драгун.

– А я почем знаю, чего Федька Панин учудил, пока мы тут с гетманом переведывались? Ты у него лучше спроси.

– Подожди, так это все ты затеял, чтобы пушки у ляхов отнять?

– Да господь с тобой, Никитушка! Я ему велел их просто и без затей подорвать, а уж то, что он их сюда притащит – и представить себе не мог. Я же не ясновидящий!

– Эва как! – удивленно покрутил головой окольничий, разглядывая пушки, и спохватился, только когда царь исчез в своем шатре.

Досадуя, что не успел спросить у государя, что такое махорка и отчего ее много у дураков, Вельяминов пошел к себе. Надо было привести себя в порядок и хоть немного отдохнуть. Мало ли что имел в виду царь, когда говорил о безлунной ночи…

Тем временем день клонился к вечеру. Ратники, которым посчастливилось вернуться из боя целыми и невредимыми, поужинали и занимались своими делами. Одни чистили свои пищали или мушкеты, другие чинили поврежденные днем доспехи, третьи негромко переговаривались, вспоминая перипетии боя, а самые умные завалились спать, пока есть такая возможность. Те же, кто сегодня не вступал в бой, отправились на поле брани подбирать своих погибших, чтобы похоронить их согласно христианскому обычаю. Впрочем, на самом поле русских полегло не так много, ибо они сегодня в основном оборонялись, и главные потери случились на редутах. Тем не менее и тех немногих надо было собрать, и импровизированные похоронные команды принялись за дело. Время от времени среди покойников попадались и еще живые, но для большинства из них это была лишь отсрочка приговора. Как раз на такой случай с похоронщиками на поле боя отправились священники, дававшие последнее утешение тем немногим, кого еще не забрала смерть, но уже стояла рядом.

Увязался с ними и чернобородый стрелец Семен. Вправду сказать, нога его еще не совсем зажила, но мысль о том, что совсем рядом лежат убитые ляхи, у которых могут быть при себе ценности, не давала его душе покоя. При первой же удачной возможности он отстал от своих товарищей, и, морщась от боли, пополз в поисках добычи. Дело осложнялось тем, что поляки тоже собирали своих покойников, но у них погибших было много и находились они по всему полю, так что пока Семену удавалось избегать встречи с ними. Поначалу ему не слишком везло, павшие попадались все больше небогатые, в простом платье. Богато изукрашенное оружие ему тоже не встречалось, но алчный стрелец не унывал. Наконец и ему улыбнулось счастье – придавленный конем шляхтич в роскошном одеянии. Жупан его, впрочем, был весь залит кровью, но предприимчивый Семен быстро срезал с него серебряные пуговицы, отстегнул наборный пояс с саблей, богато изукрашенной золотой насечкой. Затем, распахнув верхнюю одежду, он собрался было обшарить покойника, но в этот момент тот неожиданно ожил и застонал.

– Чтобы тебя черти взяли, латинская морда! – выругался испугавшийся стрелец и хотел было бежать, но раненый остановил его.

– Помоги!.. – прошептал он еле слышно.

– Еще я католикам не помогал… – пробурчал Семен.

– Я православный, – еле слышно возразил ему шляхтич.

– И что с того? Видал я, как вы наши храмы грабили, не жалели ни святых даров, ни чудотворных икон…

– Помоги мне, – не слушая его, продолжал раненый. – Не бросай здесь умирать без святого причастия!

Услышав эти слова, Семен невольно остановился. Бросать умирающего православного, хоть и врага, было немного совестно. Однако попадаться его товарищам, да еще за таким неблаговидным делом, каким он занимался, тоже не хотелось. «Чего я тебя сразу не придушил…» – с досадой подумал стрелец.

– Не бросай меня, – снова повторил шляхтич, – я богат. Не дашь пропасть моей душе без покаяния – тысячу червонных не пожалею!

Пока чернобородый Семен пытался представить себе, сколько это в рублях, послышались шаги, и к ним из темноты подошел какой-то человек.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! – произнес он густым басом, по которому стрелец сразу узнал отца Василия.

– Аминь!

– Что тут у тебя, чадо?

– Да вот, батюшка, пораненного нашел – говорит, православный, хоть и лях.

– Бывает и такое, – вздохнул священник, – должно, литвин. Последние времена, видно, настали, коли православные друг другу кровь проливают. Давай-ка, чадо, вытащим его из-под коня. Так и быть, исповедаю его, хоть и враг. Не пропадать же душе христианской…

Однако не успели они взяться хорошенько за лошадь, как их тут же окружили какие-то люди и, направив на них пистолеты, приказали стоять.

– Эй, подайте огня! – громко крикнул старший из них.

Осветив Семена и отца Василия, литвинский шляхтич присвистнул:

– Ого, какое зрелище: батюшка и стрелец покойников грабят.

– Грех тебе так говорить, – кротко отозвался священник, – ваш раненый просил последнего успокоения души. Я не мог ему отказать.

– Раненый?

– Был жив покуда, – испуганно затараторил Семен, – грит, не дай душе уйти без покаяния, тысячу червонных не пожалею!

Однако тот не слушал его, а осветив принесенным факелом раненого, тут же засуетился, приказал слугам стащить павшую лошадь, а затем прижал его к своей груди.

– Николай, мальчик мой, я уж не чаял тебя найти!

Затем, спохватившись, приказал сделать из копий и плаща носилки и велел слугам уложить молодого человека. Пока те суетились, он испытующе посмотрел на отца Василия.

– Батюшка, возможно, мой племянник выживет, но может случиться так, что Господь заберет его душу.

– Все в руках Божьих.

– Аминь! Однако он у нас не единственный, кто принадлежит к греческой вере и кто нуждается сейчас в последнем утешении. Не согласитесь ли вы пройти с нами? Честью своей клянусь, по совершении всех треб вас отпустят обратно, не причинив никакой обиды.

– У вас нет священников?

– Были, – поморщился шляхтич, – только этот проклятый ксендз Калиновский не давал им никакого житья своими вечными придирками, и они покинули нас. Ей-богу, когда-нибудь я прибью этого ренегата… но сейчас речь не об этом. Идя в поход, мы не думали, что останемся без священников, а местные будут бежать от нас, как черт от ладана… простите, святой отец, вырвалось!

– Бог простит, – резко отозвался отец Василий, но затем, вздохнув, продолжил: – Хорошо, я пойду с вами.

– Сабельку вот возьмите, – подал Семен шляхтичу свой трофей, – я прибрал тут от лихих людей.

– Я так и подумал, – скривился тот в усмешке, – и многим павшим ты успел помочь сохранить их вещи?

– Грех тебе так говорить, – заступился за стрельца священник, – сей честной муж, еще от прошлых ран не отойдя, пошел выносить раненых и убиенных с поля.

– Вот как? Ладно. Так ты говоришь, что мой племянник обещал тебе награду за помощь… хорошо, держи!

И с этими словами литвин бросил Семену увесистый кошель. Тот с готовностью подхватил его и хотел было исчезнуть, но не хватило совести.

– Отец Василий, может, я с вами? – спросил он, запинаясь, у священника. – Все-таки… мало ли что…

В неровном свете факелов тот посмотрел на стрельца, как будто заглянул в самую душу.

– Не нужно. Ступай к нашим, расскажешь им все и… не греши более!

Раздираемый противоречивыми чувствами, стрелец посмотрел вслед уходящему вместе с ляхами священнику и, тяжело вздохнув, поковылял к лагерю…

Владислав Ваза чувствовал себя совершенно опустошенным. В последнее время все шло наперекосяк. Сражение закончилось, мягко говоря, не слишком удачно. Московский трон все так же далек, как и раньше. Благородные шляхтичи того и гляди начнут отъезжать в свои маетки – и попробуй удержи их. «Черт дернул меня родиться польским королевичем!» – в сердцах подумал он. Ведь даже когда он станет королем Речи Посполитой, то и тогда у него будет лишь тень настоящей власти. Впрочем, он ведь еще и шведский принц, и избранный царь Московии. Может быть… хотя кого он обманывает? Куда ни пойди, всюду наткнешься на двух приятелей-кузенов. Один – шведский король Густав Адольф, а другой – мекленбургский герцог Иоганн Альбрехт, узурпировавшие принадлежащие ему по праву короны!

Боже, как он радовался, узнав, что шведский кузен решил отказаться от поддержки своего шурина и готов заключить сепаратный мир! Глупец… наверняка это была уловка, чтобы заманить его в этот бесплодный поход, поманив блеском шапки Мономаха! Мекленбургский дьявол не терял времени даром и создал такую армию, что позавидовал бы сам император! К тому же королевичу передали оскорбительные слова герцога по поводу корон, на которые они с отцом имеют право, но пока не могут подтвердить силой. Боже! Ни один европейский монарх никогда бы не сказал столь оскорбительных слов по поводу священных прав на престол! Конечно, Модзалевский смягчил выражения герцога, славящегося своим умением говорить гадости с любезным видом, но королевич вполне понял смысл иносказаний. Мерзавец!

– Вы что-то сказали, ваше высочество? – встревоженно спросил едущий рядом с ним Казановский.

– Ничего, – ответил Владислав, сообразивший, что произнес последнее слово вслух. – Просто я хотел узнать, что там за шум у моего шатра.

– Держу пари, что это пан Карнковский ожидает ваше высочество.

– Хорошо, я поговорю с ним, – неожиданно для себя самого сказал королевич.

Говоря по правде, он чувствовал себя немного неловко. Его любовь к прекрасной панне Агнешке постепенно сошла на нет, но стать прожженным циником молодой человек еще не успел. К тому же он немного скучал по пылким ласкам и жаркому телу своей недавней возлюбленной. И хотя теперь он находил надоевшую ему любовницу не такой уж красивой и совершенно определенно не умной, совесть все же немного мучила его.

– Что вы хотели, пан Теодор? – Королевич хотел задать этот вопрос как можно более холодно и безразлично, но голос его дрогнул, и получилось почти участливо.

– О, мой добрый принц! – рассыпался в любезностях явно ободренный этим тоном Карнковский, – я старик и давно ничего не хочу от этой жизни. Но моя единственная доченька, моя Агнешка – она страдает!

– Разве панна нездорова? – встревожился Владислав.

– Она умирает!

– Я пошлю к ней лекаря.

– О, ваше высочество, да разве же от этой болезни поможет лекарь? Ведь моя девочка умирает от любви к вам!

– Да что вы говорите! – язвительным тоном воскликнул едущий рядом Адам Казановский. – А мне доложили, что ваша драгоценная дочь жива и здорова и провела целый день, наблюдая за сражением и любезничая с этим, как его, Корбутом!

– Какая низкая ложь, да моя девочка глаз не сводила с его высочества и только и делала, что молилась, прося Всевышнего даровать нашему воинству победу!

– Видимо, ее молитвы были неугодны Господу, потому что этот мекленбургский еретик совершенно точно одержал над нами верх.

Услышав слова своего фаворита, королевич поморщился. Упоминание о победе герцога было ему неприятно, к тому же он считал, что все прошло не так уж плохо. Во всяком случае, предпринятая им атака была весьма успешна!

– Но если прекрасная панна Агнешка и впрямь желает помочь своими молитвами нашему делу, так, может, ей делать это где-нибудь в другом месте? Скажем, в монастыре кармелиток… там настоятельницей моя двоюродная тетка, и я мог бы составить вашей дочери протекцию. Ну а что? Замуж ее вряд ли кто возьмет!..

– Адам! – Даже королевич не смог выдержать бесцеремонности своего фаворита.

– А что я сказал? – как ни в чем не бывало отозвался тот. – Кстати, друг мой, а ты знаешь, в чьей компании молилась прекрасная панна?

– В чьей?

– Наших французов, как их… Жоржа Бессона и Жака Безе.

– К чему ты это?

– К тому, что если у них есть время глазеть на битву, значит, они выполнили мое маленькое поручение.

– О чем ты?

– Да так, об одном сюрпризе для вашего мекленбургского кузена.

– Прости, но я все же не понимаю…

– Если вы, ваше высочество, проедете со мной, то немедленно обо всем узнаете, – постарался заинтриговать приятеля Казановский.

– Ладно, но…

– Если вы беспокоитесь о пане Карнковском, то поручите его мне, – усмехнулся фаворит королевича и обернулся к старику: – Пан Теодор, его высочество теперь занят, так что я думаю, вам пора! Тем более вы сказали, что панна Агнешка нездорова. Идите и расскажите ей о монастыре, тамошние сестры весьма славятся умением врачевать.

– Вы негодяй, пан Адам, – почти прошептал совершенно уничтоженный словами молодого хлыща Карнковский, когда тот оттеснил его своим конем.

– Я знаю, милейший, – бессердечно улыбнулся ему Казановский.

Оставив несчастного пана Теодора страдать в одиночестве, Владислав со своим фаворитом направились на край лагеря, где французским инженерам было выделено место для их занятий. Еще подъезжая, они услышали, как один из них – мэтр Безе – распекает своих нерадивых подчиненных:

– Мон дье! Какого черта вы здесь разлеглись? Здесь же кругом порох! Чего доброго, вы по неосторожности и сами подорветесь, и нас с собой прихватите.

Надо сказать, что Безе был крайне невысокого роста, при этом несколько склонным к полноте. Одним словом, вид у него был совсем не грозным, и, возможно, поэтому польские жолнежи и в грош его не ставили. Его товарищ де Бессон, напротив, был весьма видным кавалером и пользовался некоторым авторитетом, однако сейчас его нигде не было видно. Увидев королевича с Казановским, толстяк сдернул с головы берет и склонился в почтительном поклоне.

– Ваш приезд – большая честь, месье, – постарался он быть любезным.

– А где пан де Бессон? – осведомился фаворит.

– Я здесь, господа, – выскочил тот из ближайшей палатки, застегивая на ходу камзол. – Прошу меня простить, но я заканчивал последние приготовления.

Договорив, он нахлобучил на голову шляпу, потом решительно сорвал ее с головы и, изобразив изящный поклон, тщательно подмел своим плюмажем площадку перед собой.

– Прекрасно, – воскликнул довольным тоном пан Адам, – его высочество желает ознакомиться с плодами вашей работы.

– О, это большая честь! Прошу идти за мной, господа.

Спешившись и отдав поводья своим провожатым, Владислав и Казановский проследовали за де Бессоном в его палатку. Было уже довольно темно, но француз посветил им фонарем. Посреди палатки лежал довольно большой предмет, в котором королевич не без труда опознал колокол. Снизу к нему была прикреплена толстая, окованная железом доска, а в верхней части было просверлено отверстие.

– Что это? – недоумевающе спросил королевич.

– Это, ваше высочество, некоторым образом, петарда.

– Что, простите?..

– Петарда. Нечто вроде фугаса. Внутренности этого колокола заполнены самым лучшим порохом, какой мы только смогли найти, а вот здесь вставляется запал. Если это устройство определенным образом закрепить на воротах или стене, то оно непременно их разрушит.

– Очень интересно; а каков заряд в этом, как вы сказали, устройстве?

– Почти пятьдесят фунтов, ваше высочество.

– Что же, прекрасно. Так в этом твой сюрприз, Адам?

– Ну как, нравится?

– Да, но что мне с ней делать?

– Тебе – ничего! А вот несколько ловких людей под командой нашего славного де Бессона могут установить ее на воротах Можайска и взорвать их ко всем чертям!

– И что нам это даст?

– Как что, разве ты забыл, что у герцога там собраны все припасы? Если они окажутся под угрозой, он тут же покинет свой укрепленный лагерь, который мы с таким беспримерным героизмом и столь же великой глупостью пытаемся штурмовать, и бросится на помощь Можайскому гарнизону. Вот как только это произойдет, вы с ясновельможным паном гетманом сможете заняться своим любимым делом – обрушите на врага нашу великолепную гусарию!

– Черт возьми, да ты прав!

– Конечно, я прав! – засмеялся довольный фаворит.

– Надо рассказать об этом Ходкевичу.

– Это еще зачем?

– Как зачем?

– Послушайте, ваше высочество, разве вам не надоела мелочная опека со стороны гетмана? А тут – прекрасный повод отличиться. Атаки, предпринятые ясновельможным паном гетманом, окончились лишь потерями в людях и артиллерии, а вы сможете взять вражеский город со всеми припасами и утереть нос своим завистникам. Тем более что скоро к войску прибудут подкрепления во главе с Сапегой, который также послан сеймом следить за вами.

– И когда ты думаешь устроить эту авантюру?

– Я бы предпринял ее прямо завтрашним утром.

– Но наши войска устали!

– Армия герцога – тоже. Надо не давать им ни минуты покоя! Атаковать с разных сторон, и когда они изнемогут, Господь дарует нам победу!

– Прошу простить меня, господа… – вмешавшийся в их разговор француз явно мучился, подбирая выражения, – но боюсь, что заложить петарду утром никак не получится.

– А в чем дело?

– Видите ли, дело это непростое и требует подготовки, а также обученных помощников.

– Но ведь вам были выделены люди!

– Э… дело в том…

– Дело в том, что эти польские свиньи никуда не годятся! – сердитым тоном помог своему товарищу Безе. – Мало того что они ленивы и нерасторопны, так они еще и напились сегодня вместе с их начальником месье Криницким! Право же, если бы не «помощь» этого господина, мы бы закончили работу как минимум на сутки раньше. Я совершенно не представляю, где он берет это отвратительное пойло, да еще в таких количествах!

– Хорошо, – сразу же согласился королевич, – нам тоже нужно подготовиться и решить некоторые вопросы.

– Разумеется, – склонился в поклоне де Бессон, – мы будем только рады угодить вашему высочеству и сделаем все в лучшем виде! Мой друг несколько пристрастен к господину Криницкому, но не могу не согласиться, что работы, при должной организации, могли проводиться несколько более интенсивно.

– Мы довольны вашей работой, – повторил Владислав и собрался выйти, но оказавшийся у него на пути Безе и не думал уступать ему дорогу.

– Есть еще одна вещь, о которой нам необходимо потолковать, ваше высочество, – угрюмо заявил толстяк.

– Что еще?

– Э… видите ли, мой принц… – начал было Бессон, всячески пытаясь заставить замолчать своего товарища. Однако тот был настроен куда более решительно и продолжал мрачным тоном:

– Мы давно не получали жалованья!

При упоминании о деньгах королевич поморщился. С тех пор как они вышли из Вильно, касса Владислава не пополнилась ни единым грошем, напротив, злотые утекали как вода меж пальцев. Более того, из Литвы приходили вести, что многие монеты, которыми он расплачивался за поставки продовольствия и амуниции, оказались порчеными. То есть содержание серебра в них было куда менее того, что полагалось. Но что хуже всего, вся эта ситуация очень заинтересовала великого канцлера Сапегу, который должен был скоро догнать войско королевича, вместе с внушительной комиссией, направленной сеймом. Впрочем, в случае победы все эти неприятности оказались бы несущественными, но вот она почему-то все время отодвигалась.

– Мы непременно расплатимся с вами, – сухо ответил Владислав, недовольно поджав губы. – Сразу же после взятия Можайска.

– Да-да, конечно, – залебезил было Бессон, но толстяка было не удержать:

– Я это уже слышал! В Вильно нам говорили, что расплатятся после взятия Смоленска. Затем, что после Вязьмы, теперь речь зашла о Можайске, а завтра вспомнят о Москве!

– Любезные господа, – кинулся на помощь своему господину Казановский, – не думаете же вы, что его высочество начнет прямо сейчас отсчитывать вам злотые? Для этих дел есть пан казначей, а он сейчас спит. Я уверен, что не далее как завтра вы получите все, что вам причитается. Главное, чтобы мина взорвалась как следует, а то мы слышали от ваших милостей много требований, а вот в деле вас еще не видели. Смоленск-то мы штурмовать не стали…

– Разве это наша вина! – вскипел Безе, но товарищ уже тащил его прочь из шатра.

– Жак, как ты можешь так говорить с принцем! – принялся выговаривать де Бессон своему товарищу, когда королевич с Казановским отправились восвояси.

– Да вот так и могу, – окрысился на него Безе, – с тех пор как ты, Жорж, присвоил себе приставку «де», я один только и пекусь о наших интересах! Эти польские свиньи задерживают нам жалованье, а тебе и горя мало. Ты любезничаешь с ними, как будто у тебя есть шато в Провансе или еще где, которое приносит тебе верный доход, и ты живешь с него. Пусть этот чертов королевич заплатит нам, если он такой богатый!

– Но нельзя же так…

– Ей-богу, Жорж, – продолжал бушевать толстяк, – мы выбрали не того нанимателя! Судя по всему, этот герцог, против которого мы воюем, славный малый и знает толк в фортификации. И уж, конечно, не задерживает выплаты своим солдатам.

– И что ты предлагаешь?

– Ничего я не предлагаю, просто мне надоело каждый раз кланяться маркитанту, чтобы иметь возможность пообедать как человек.

– Но все находятся в такой же ситуации…

– Мы с тобой, дорогой мой де Бессон – не все! Эти свиньи только и умеют, что размахивать своими глупыми железяками да скакать на конях. А вот чтобы изготовить петарду, рассчитать заряд или заложить фугас, нужны мозги! Знания, которых у этих надутых фазанов нет и никогда не будет!

Закончив свою филиппику, Безе успокоился и решительно направился к себе. Де Бессон с досадой посмотрел толстяку вслед, буркнул: «Чертов гугенот!..» – и побрел следом.

– Вот видишь, дорогой мой, – улыбнулся пан Адам, когда они оказались у себя в шатре. – Все требуют денег, а они кончаются. Так что нам надо поторапливаться.

– Ты уверен, что твой план сработает?

– Разумеется, уверен. Герцога Иоганна не одолеть в прямом столкновении, он слишком хорошо знает свое дело. К тому же он хитер и постоянно устраивает нам какие-нибудь козни. Надо расквитаться с ним его же оружием.

– Ты тоже хитер, Адам.

– Ну что я могу сказать… – поднял вверх глаза Казановский и неожиданно засмеялся: – Есть немного!

– Послушай, – не поддержал его смех королевич, – а как так получилось, что мы расплатились за поставки порченым серебром? Ведь король Рудольф прислал нам субсидии…

– Не знаю, о чем ты, – беспечно отмахнулся фаворит. – Если бы мы ждали графа Хотека с деньгами, то до сих пор стояли бы в Вильно. Мы расплачивались средствами, взятыми в долг у местных евреев, а когда поступили деньги из Империи, просто погасили займ. Кстати, основными поставщиками тоже были «сыны Израиля», так что если им не нравятся деньги, то пусть обращаются с претензиями к своим единоверцам. Тем более что это недалеко.

– Наверное, ты прав, – поразмыслив, согласился Владислав, – однако все это как-то неприятно. Скорее бы уже победить, тогда никто не посмеет совать нос в мои дела. Слушай, уже поздно, я, пожалуй, отправлюсь спать.

– Спокойной ночи, мой принц, я как верный слуга, буду охранять ваш сон.

Оставшись один, Казановский тут же сменил выражение лица с беспечного на озабоченное и двинулся к себе. «Черт бы побрал этих евреев! Говорили ведь, что никто ничего не узнает…» – с раздражением подумал он.

Несмотря на то что с момента принятия унии многие литовские шляхтичи перешли в католичество, немало оставалось верными вере отцов. Как бы то ни было, среди войска королевича Владислава было немало православных шляхтичей. Вообще, Речь Посполитая была достаточно веротерпимым государством. В ней мирно, или если точнее, относительно мирно, уживались католики и протестанты, мусульмане и евреи, и в этом отношении республика двух народов могла бы быть примером для всей Европы. Единственными, кто не слишком вписывались в эту идиллию, были православные. Принадлежность к греческой вере означала для многих отсутствие карьеры, невозможность участия в сеймиках и многие другие ограничения. Правда, пока существовали влиятельные магнатские роды православных князей Острожских, Вишневецких и прочих, все было не так плохо. Но, кто знает, всегда ли так будет? К тому же с тех пор как королем стал фанатичный католик – Сигизмунд Ваза, многое переменилось. Конечно, сам по себе король в Речи Посполитой – не слишком большая фигура, но когда за ним стоит Святая католическая церковь… многое, ох многое переменилось в Польше и Литве.

Немало православных шляхтичей было и в войске Владислава. Нельзя сказать, чтобы они держались как-то обособленно от остального войска. К тому же многих из них связывали с католиками дружба и даже родство. Но все же в одной из частей лагеря стояли в основном шатры схизматиков. Узнав, что пришел православный священник, большинство из них собрались на импровизированную службу. Вместе с ними молились и идущие с войском Владислава русские.

Самыми знатными и деятельными из этой компании были князья Юрий Никитич Трубецкой, Голицын и родственник царя Василия, Иван Иванович Шуйский, а также боярин Иван Никитич Салтыков. Им, в отличие от многих, удалось сохранить часть своего богатства, и теперь они собирались вернуть остальное. Выбранный Земским собором в цари герцог Мекленбургский по ряду причин их не устраивал, и они надеялись, что королевич Владислав будет для них более удобен в этом качестве.

Несколько особняком от них держался бывший смоленский воевода Михаил Шеин. Героическая оборона Смоленска под его руководством разрушила планы короля Сигизмунда на завоевание Москвы. Поэтому первое время раненного во время штурма пленного боярина содержали без всякой чести. Однако королевич Владислав хотел милостивым обращением привлечь на свою сторону будущих подданных и потому велел улучшить содержание пленников. Из самых знатных была составлена «боярская дума», в которую вошел и прославленный воевода. Впрочем, на заседаниях он больше отмалчивался и ни в какие дела не лез. Да и дел-то особых у них не было.

Пока отец Василий отпевал павших в бою православных, русские изменники молились вместе со всеми. Но когда служба закончилась и те захотели подойти под благословение, он демонстративно отвернулся от них и сделал вид, что занят.

– Ты чего творишь, долгогривый? – злобно прошипел Салтыков. – Совсем ничего не боишься!

– Боюсь, как не бояться, – пожал плечами священник, – только Бога-то я боюсь больше!

– А на Соловках оказаться, когда мы Москву возьмем?

– Не для того нас Господь спас, чтобы такую беду вновь допустить.

– Ах ты, пакостник в скуфье, совсем совесть потерял! Выбрали в цари какого-то немца…

– Не немца, а православного государя из старшего колена Рюриковой крови. Наградил нас Господь за твердость в вере, а вы, изменники, все в геенну огненную отправитесь!

– Эй, пан боярин, оставь святого отца в покое, – вмешался приведший его в лагерь шляхтич.

– А ты чего лезешь не в свое дело?

– Это мое дело, – с нажимом в голосе ответил тот и положил руку на саблю.

– Да ты знаешь, кто я?

– Знаю и потому говорю – не лезь к священнику.

Видя решительность шляхтича, Салтыков смешался и, провожаемый презрительными взглядами, спрятался за чужими спинами.

– И меня не благословишь, отче? – подошел с другой стороны к отцу Василию толмач Алексей Лопатин.

– Ты?..

– Я, отче. Держат нас в плену вместе с дьяком Ртищевым.

– А где он?

– Здесь я, – вышел вперед думный дьяк, – прихворнул вот, еле службу выстоял.

– Во имя Отца и Сына… – начал священник, вызвав приступ злобы у русских изменников.

Внимательно наблюдавший за стычкой священника и Салтыкова, Шеин развернулся, и ничем не выдав своего отношения к происходящему, пошел к своему шатру.

– Нет, ты видел? – догнал его злобно размахивающий руками Иван Шуйский. – Совсем холопы распустились. Вот ужо вернемся в Москву, всех в бараний рог скрутим! Будет у нас и царь свой и патриарх…

– Патриарх-то откуда?

– Как откуда? – изумился князь. – А Филарет?

– Федор Никитич-то поумнее нас всех будет, – буркнул, как бы отвечая на какие-то свои мысли, Шеин.

– О чем ты?

– О том, что он, не будь дурак, не дал себя уговорить в этот поход пойти. Сидит теперь, ни в чем не замазанный…

– Если бы королевич сразу за ним сан патриарший признал, так он бы вперед всех побежал, а только все равно призна́ют, другого-то нету…

– Дурак ты, Ивашка!

– Чего?..

– Поживем, говорю, увидим.

Не успел боярин договорить эти слова, как с другой стороны лагеря что-то бабахнуло. Взрыв был не слишком сильный, однако за ним последовал другой, а затем началась заполошная стрельба, перемежаемая паническими криками, яростными воплями и тому подобной какофонией. Потом выяснилось, что коварные московиты, ухитрившись подобраться к са́мому польско-литовскому лагерю, вырезали часовых и подорвали пару фугасов, заложенных прямо под возы. Пока переполошенные взрывами жолнежи и шляхтичи пытались понять, что происходит, и готовились отбивать нежданное нападение, устроивших это лазутчиков и след простыл.

Не знаю, кто первым произнес фразу: «Утро добрым не бывает», – но в последнее время именно так и случается. Не успел я продрать глаза и позвать слуг, чтобы принесли умыться, как в шатер буквально ввалился Михальский и «обрадовал» мое царское величество:

– К королевичу идет подкрепление!

– Что, Сагайдачный прыть проявил? – насторожился я.

– Нет, великий канцлер Сапега и еще кое-кто…

– Кое-кто?

– Епископ Анжей Липский, сохачевский каштелян Константин Плихта, воевода люблинский Якуб Собесский, сенатор Анжей Менцинский… – принялся перечислять Корнилий.

– Ты посмотри, какие сановные люди, – подивился я списку из высокопоставленных особ. – Погоди, а что же там за войско, если его возглавляет сразу столько шишек на ровном месте?

– Каждый за свой счет снарядил панцирную хоругвь, это не считая слуг и свиты…

– Не так уж и много, чтобы бедного-несчастного царя ни свет ни заря будить… погоди-ка, канцлер, епископ, сенатор, каштеляны с воеводами… да ведь это не подкрепление, а надзиратели за Владиславом с Ходкевичем!

– Или готовое посольство на случай заключения мира.

– Ты думаешь, что сейм хочет мира?

– Кто знает, что на уме у радных панов… Однако у Речи Посполитой достаточно проблем с османами, татарами и шведами, чтобы взваливать на себя еще и московские дела.

– Пожалуй, ты прав, а скоро ли они прибудут?

– Три-четыре дня у нас есть. Вряд ли гетман предпримет что-нибудь до их подхода.

– Ходкевич, пожалуй, что и нет. А вот за Владислава Сигизмундовича я бы не поручился.

– Что вы имеете в виду?

– Елки-палки, воды царю принесут или нет? А то глаза слипаются!

– Я вижу, у вас была бурная ночь?

– А то! Федька со своими драгунами в польском лагере озоровал, так я глаз не сомкнул, пока эти разбойники не вернулись.

Слуги, наконец, притащили ушат студеной колодезной воды, и я с наслаждением засунул в него голову. Сразу стало легче, и я, вытираясь на ходу поданным рушником, продолжил:

– Шороху навели у ляхов – страсть! Драгуны наши уже назад вернулись, а те еще стреляли.

– Надеюсь, ваше величество не участвовало в этом предприятии?

– Нет, конечно, как ты мог подумать!

Лицо Михальского так красноречиво показывало, отчего он именно так и думает, что я не смог не рассмеяться.

– Никита с Анисимом костьми легли, но не пустили, – пояснил я, успокоившись.

– Так что вы говорили о Владиславе?

– Ну сам посуди. Это его первый поход, и он хочет себя проявить. Однако нельзя сказать, чтобы получилось. Смоленск он не взял, нас не разгромил, на Москву не прошел, а тут еще целая комиссия от сейма едет. Великий канцлер – это тебе не шутка. Как приедет – так и прощай, волюшка! Оно, конечно, для польского королевича полезно привыкать, потому как воли ему и в королях никто не даст. Но, как ни крути, обидно! Так что, к бабке не ходи, что-то он отчебучит в ближайшее время.

– И что же?

– А кто ж его знает? Я бы на его месте частью сил фланговый обход изобразил, чтобы выманить меня в поле. Но Ходкевич разделять армию ему не даст, а то ведь можно и не успеть. Тем более если подмога ожидается.

– Но он и так ждет Сагайдачного. Или вы надеетесь на то, что он поверит в казачью измену?

– Для гетмана с королевичем «казаки» и «измена» – почти синонимы. Но дело не в этом. Только что пришли вести, что запорожцы и реестровые разделились на десять полков и рыщут по всей нашей засечной черте в поисках чего бы пограбить. Пока эта саранча все вокруг себя не сожрет, даже Сагайдачный их с места не стронет.

– Сейчас бы по ним ударить, – задумался бывший лисовчик, – пока они не соединились…

– Государь, не изволишь ли позавтракать? – заглянул к нам спальник. – Все готово уже.

– Изволю, изволю… – пробурчал я. – Корнилий, пошли перекусим чем бог послал, а то на пустой живот плохо думается.

– На полный – совсем не думается, потому что спать охота, – усмехнулся стольник, но все же пошел за мной.

Когда закончится эта чертова война, непременно отошлю экспедицию в Китай за чаем. Ну куда это годится – царю нечего пить по утрам! Можно, конечно, кофе через персов или итальянцев закупить, но цена будет… к тому же кто бы знал, как я хочу чаю! Вот просто чую вкус и аромат свежезаваренного напитка… Но чего нет, того нет, так что будем пить сбитень. В принципе ничего, пить можно, но надоел…

Пока мы с Михальским пили горячий сбитень, заедая его присланными из Можайска пирогами, к нашему столу подошли Вельяминов с Пушкаревым. Ну, Никите по должности положено рядом со мной обитать, а вот у Анисима явно какое-то дело. Обычно он глаза лишний раз не мозолит, чтобы не дразнить знатных дармоедов, завидующих его близости со мной лютой завистью.

– Чего стоите, присаживайтесь, – пригласил я ближников, проглотив очередной кусок.

– Хорошо князь Пожарский устроился, – хмыкнул окольничий, выбирая пирог из корзины, присланной можайским воеводой.

– Хочешь в город на кормление? – усмехнулся я. – Так только скажи…

– Нет, – поспешно отказался Никита, – еще зашлешь в тмутаракань какую, а у меня сестра на выданье. Где я ей там жениха искать буду?

– Чего-то ты до сего дня не больно искал-то, – не удержавшись, поддел его Анисим.

– Не бойся, ты мне рядом нужен, – поспешил я успокоить друга, – да и Алена в девках не засидится, вон она какая красавица.

– Дай-то бог… – вздохнул, помрачнев, Вельяминов.

– А ты чего вертишься – сказать, поди, хочешь? – повернулся я к Пушкареву.

– Коли повелишь, так и скажу, царь-батюшка, – состроил полуголова умильную улыбку.

– Так говори.

– Как бой закончился, ходили наши раненых да убитых подбирать, чтобы, значит, помощь оказать или похоронить по христианскому обычаю…

– Знаю, я сам разрешал, только говорил, чтобы не отходили далеко да ляхам не попались.

– Верно, государь, да только разве за всеми уследишь? – делано пригорюнился Анисим, – ведь малым делом беда не приключилась…

– И что за беда – вместо своих раненых ляшских нашли и принялись их обирать, то есть исповедовать?

– Грех тебе такое говорить, милостивец! Хотя если рассудить, то, может, так оно и было. Отец Василий, отпевая новопреставленных рабов божиих, зашел далеко и наткнулся на ратных людей литвинских.

– Это который отец Василий – не тот ли, что в церкви Архистратига Михаила служит, что в вашей слободе?

– Он самый, государь.

– Ну и что, много ли ляхов отче покалечил?

– Да господь с тобой, царь-батюшка, они его честию просили с собой в лагерь пройти, чтобы панихиду отслужить по православным, которые польскому королю служат. Ну, он в такой просьбе отказать не смог, да и пошел. Провел службу чин чином, да и вернулся поутру.

– А что у них, своих священников не стало, что пришлось отца Василия просить?

– Да сказывают, что были у них попы православные, да вернулись к своим приходам. Уж больно их ксендз Калиновский преследовал, окаянный!

Рассказ Анисима меня крайне заинтересовал: дело в том, что отец Василий был не простым священником. Познакомил нас мой духовник Мелентий, и, похоже, что он был одним из его людей.

– Что еще батюшка в ляшском лагере видел?

– Да так… – неопределенно пожал плечами полуголова.

– Хорошо, передай отцу Василию, чтобы пришел ко мне. Что-то я у исповеди давно не был.

– Передам, государь.

Настоятель храма Архистратига Михаила на первый взгляд выглядел как обычный поп, которых в Москве и ее окрестностях было немало. Среднего роста, с бородой лопатой и внимательным взглядом. Придя по моему вызову, он поначалу ни словом не обмолвился о своих ночных приключениях. Напротив, отслужив полностью службу, батюшка сам принялся вопрошать меня о моих грехах, на что я ему максимально честно ответил, что ничем, кроме смертоубийства, в последнее время не занимался, но на войне без этого никак. Что касается прочих заповедей, то в походе я чист аки голубь, а вот как он закончится, так сразу и нагрешу. Неодобрительно вздохнув в ответ на мою вольность, отец Василий отпустил мне грехи и принялся рассказывать про свои похождения.

В общем, ничего особо интересного я не услышал. Про то, что с войском Владислава идет целый полк русских изменников, я в общих чертах знал. То, что Салтыков и Шуйский злобятся, для меня также неожиданностью не было. Собственно, из всех русских бояр, оказавшихся в польском плену, меня интересовали только два человека. Михаил Борисович Шеин и Федор Никитич Романов. Первый был весьма толковым воеводой с репутацией, не запятнанной многочисленными изменами, а второй… второй был, как ни крути, номинальным главой русской церкви. Как я ни старался, но от выборов нового патриарха церковные иерархи отказывались наотрез. Филарет же все это время вел себя примерно, рассылал по стране письма, призывающие к отпору латинянам и единению православных перед всеобщей угрозой. Одно из них, с его благословением, пришло и ко мне. Тушинский патриарх явно искал примирения. К тому же в народе нахождение в плену лишь добавило ему популярности. Любят у нас «страдальцев за веру», а то, что Федор Никитич в неволе кайлом не махал, так кому это интересно.

– …а когда я уходил, некий холоп мне письмо сунул, – продолжал подробный и обстоятельный рассказ отец Василий.

– Письмо… какое письмо? – насторожился я.

– Вот оно, государь, – протянул мне сложенную в несколько раз грамотку священник.

– Что там?

– Письмо тебе адресовано. Я не читал.

– Да? – хмыкнул я без особого доверия в голосе. – Ну давай почитаем.

Решить вопрос о приступе на можайский кремль без гетмана все же не удалось. Слишком много сил надо было задействовать в этом предприятии, и королевич скрепя сердце пошел к Ходкевичу. Впрочем, старый вояка выслушал его не без воодушевления. Скорый приезд канцлера его тоже не слишком радовал. Как ни крути, а именно его объявят виноватым, если поход сорвется, а неудач было уже слишком много. Хорошенько поразмыслив, гетман внес в план, предложенный младшим Казановским, некоторые изменения, и подготовка началась.

Ворота в можайский кремль были устроены прямо в Свято-Никольском соборе, и чтобы до них добраться, надо было пройти по деревянному мосту через речку Можайку. К счастью, разрушать его осажденные не стали, и подъемных механизмов на нем не было. Единственной защитой моста была небольшая бревенчатая башенка, которую, впрочем, еще в первый день разрушили артиллеристы де Мара. Московиты наверняка оставили там охрану, но эту проблему брались решить люди пана Кишки, собравшего у себя большинство бывших лисовчиков. Для того чтобы доставить петарду к месту подрыва, была устроена специальная тележка, ободья колес которой обмотали всяким тряпьем, чтобы она не грохотала по бревенчатому настилу. Итак, сначала было необходимо вырезать защитников разбитой башни, затем подкатить «адскую машину» к воротам и подорвать их. Если подрыв окажется удачным, в дело вступят снова люди пана Кишки, а затем им на помощь придет панцирная хоругвь Ржевутского. Все вместе они должны будут захватить собор и подорвать вторые ворота, ведущие непосредственно внутрь крепости. Для этого была изготовлена вторая петарда, впрочем, значительно меньшая, нежели первая. В общем, план был сложным и мог на любом этапе сорваться, но другого у них не было.

Руководить штурмовой группой должен был сам хорунжий Ржевутский, а устанавливать петарду – французы. Узнав об этом, Безе пришел в неистовство и долго на чем свет стоит ругал католиков и поляков вообще, а также лично королевича Владислава. Впрочем, поскольку он предусмотрительно делал это на французском языке, его мало кто понял. Де Бессон хотя и отреагировал менее эмоционально, но также не выглядел счастливым.

В ночь, назначенную для атаки, храбрецы двинулись вперед. Как и ожидалось, в развалинах башни сидели московитские сторожа, но лисовчики без единого звука взяли их в ножи. Путь был свободен, и четверо дюжих жолнежей, впрягшись в телегу с закрепленным на ней колоколом петарды, осторожно покатили свой смертоносный груз по мосту. Французы мрачно двинулись следом, а вместе с ними пошли Ржевутский и мальчишка-трубач. Мост был довольно длинным, и, казалось, прошла целая вечность, пока им удалось добраться до ворот. Совсем рядом по стенам кремля ходили часовые, время от времени переговаривающиеся друг с другом. Однако окутавшая окрестности темнота укрыла их противников своим одеялом и позволила-таки добраться до цели. Повинуясь приказам де Бессона, жолнежи развернули тележку и принялись прилаживать ее к воротам.

– Месье Ржевутский, укройтесь где-нибудь с мальчиком… – прошептал ему Безе, – не то будет весьма досадно, если вы с ним пострадаете от взрыва.

Хорунжий кивнул и, тронув трубача за плечо, хотел было отойти с ним в сторону, как вдруг ему на шею кто-то накинул петлю и принялся душить. Отчаянно сопротивляясь, поляк попытался выхватить оружие, но появившиеся непонятно откуда люди крепко схватили его за руки и не дали исполнить это намерение. Мальчишке тоже зажали рот, однако малый не сплоховал и укусил своего противника за палец. Беззвучно матерясь в ответ, нападавший двинул трубачу в ухо, после чего тот упал как подкошенный. Хуже всех пришлось жолнежам, тащившим тележку – их просто закололи кинжалами.

– Жорж, умоляю тебя, не двигайся! – успел сдавленно крикнуть своему товарищу Безе.

– Что это значит, Жак? – крикнул он, вытаращив глаза, чего, впрочем, никто в темноте не заметил.

– Ничего, кроме того, что я не собираюсь идти на верную смерть! – буркнул в ответ француз.

– Тихо вы, басурмане, потом пособачитесь! – прервал их один из нападавших и подтолкнул к воротам. Те, против ожидания, беззвучно открылись, и нападавшие затащили внутрь «адскую машину» и незадачливых инженеров. Внутри башни было немного светлее, и де Бессон смог разглядеть захвативших их в плен. «Африканцы!» – с немалым изумлением подумал он, увидев абсолютно черные лица, но тут же сообразил, что они просто вымазаны сажей.

– Кто должен подавать сигнал? – спросил я командовавшего засадой Михальского.

– Трубач.

– А где он?

– Да вот…

– Что с ним?

– Пантюшка зашиб.

– Тьфу ты, пропасть, – беззлобно выругался я, – а кто теперь сигнал подавать будет и, самое главное, какой?

– Я протрублю, – отмахнулся Корнилий, – невелика наука.

– Ну, тогда с Богом!

Охранявшие башню стрельцы тут же выпихнули в открытые ворота освобожденную от груза тачку и, подложив под нее небольшой бочонок пороха, зажгли фитиль. Пыхая искрами, огонек побежал к заряду, и едва служивые успели запахнуть ворота, как раздался взрыв. В башне ощутимо тряхнуло, так что даже затухла лампада, тускло светившая рядом с надвратной иконой. Стрельцы принялись креститься, а я подтолкнул вперед своего бывшего телохранителя:

– Сигналь, раз умеешь!

Михальский с готовностью схватил захваченный музыкальный инструмент и довольно сносно протрубил атаку. Как мы и ожидали, услышав взрыв и последовавший за ним сигнал, поляки кинулись в бой. Первыми пошли на приступ бывшие лисовчики из хоругви пана Кишки. Бегом преодолев небольшое расстояние между разбитой башней и Никольскими воротами, они кинулись внутрь и тут же угодили в засаду. Охранявшие ворота ратники обрушились на них со всех сторон и вырубили в яростной схватке, прежде чем те успели сообразить, что что-то пошло не так. Однако на выручку им уже двинулась панцирная хоругвь Ржевутского. Еще до начала атаки их командир приказал, чтобы каждый конник посадил себе за спину одного пехотинца, и теперь они мчались вперед, гулко стуча копытами по бревенчатому мосту. Увы, добраться до места схватки им было не суждено.

Стоящие на стенах можайского кремля пушки были наведены заранее, и теперь их прислуге оставалось лишь палить в двигавшегося по узкой дороге противника. Картечь в мгновение ока смела наступавших в ров и лишь немногие, прорвавшись сквозь губительный огонь, смогли доскакать до площадки перед воротами, но лишь для того, чтобы защитники забросали их там гранатами. Гранаты, или как их еще называли, «чертовы яблоки», представляли собой глиняные горшки, заполненные порохом вперемешку с мелкой галькой. Взрываясь, они пугали лошадей, заставляя их сбрасывать своих седоков, и поражали осколками и тех и других. В какие-то минуты все было кончено. Если кому-то и удалось уцелеть под градом картечи и импровизированных гранат, то их не было ни видно, ни слышно.

– Чего ждешь, – снова подтолкнул я Михальского, – труби еще, зови на помощь!

– Вы думаете, они попадутся на это?

– Попадутся не попадутся – твое дело трубить. Да еще прикажите всем в крепости орать погромче, да саблями звенеть. В темноте все равно ничего не видно, так пусть хоть слышно будет, что внутри бой идет.

– Скоро рассветет, и они увидят, что ворота целые, – нерешительно возразил командир стрельцов.

– А вот это вряд ли, – ухмыльнулся я и приказал вытащить наружу загодя заготовленную кучу тряпья, пропитанную дегтем и еще какой-то гадостью. Подожженная, она давала клубы густого черного дыма и совершенно закрывала от вражеских взоров наши ворота. Еще несколько таких же куч запалили внутри крепости, и в утренних сумерках все выглядело так, будто внутри кремля идет жестокий бой. Тем временем Михальский не переставая призывал поляков на помощь. И вскоре на его отчаянный призыв откликнулась еще одна хоругвь, расстрелянная точно так же, как и первая.

– Хитро придумано, государь… – прохрипел князь Пожарский, когда я, оставив защитников ворот на Корнилия, зашел внутрь. – Ишь сколько супостатов побили…

– То ли еще будет, Дмитрий Михайлович, – усмехнулся я, – мы ведь только начали! А ты чего хрипишь так, или нездоров?

– Ничто, государь, вот отобьем ляхов, тогда и прихворнуть можно будет… – начал было отвечать князь и вдруг покачнулся.

Стоящие рядом с ним ратники едва успели подхватить своего воеводу под руки и попытались удержать. Однако одевшийся ради предстоящего боя в бронь Пожарский оказался слишком тяжел, и его едва не уронили.

– Батюшка! – тонко вскрикнул его сын Петр и рванулся к отцу.

– Ты чего это удумал, Дмитрий Михайлович? – с тревогой спросил я, когда воеводу наконец усадили на принесенную откуда-то скамью и сняли шлем. – Ты погоди, мы с тобой еще на Петькиной свадьбе погуляем…

– Фух, – с трудом отозвался воевода, – тяжко. Да расступитесь вы, дыхнуть не даете…

– Вот что, служивые, – коротко приказал я, – ну-ка тащите князя в дом да доспехи снимите. Петька, проследи!

«Час от часу не легче», – подумал я, но предаваться унынию было некогда. Оглянувшись, я заметил стоящих под стражей французов и держащегося за горло хорунжего, которого поддерживал мальчишка-трубач.

– Здравствуйте, господа, – кивнул я им. – Я доволен вами и принимаю вас на службу.

Безе и де Бессон учтиво поклонились, а поляк лишь яростно зыркнул в их сторону, но ничего не смог сказать.

– Так, поляка с мальчишкой в темницу, а французов в воеводский дом покуда отведите, – приказал я караульным, – не до них сейчас.

– Сир, могу я задать вам вопрос? – неожиданно воскликнул один из них.

– Да, конечно, – отозвался я, – правда, не могу гарантировать, что отвечу вам сразу, я теперь несколько занят.

– Сир, почему вы затащили нашу петарду внутрь, а не подорвали ее перед воротами?

– Как вам сказать, месье… все дело в том, что я ужасно люблю все эти взрывающиеся штуки, и мне стало любопытно, как она устроена.

– Да, но это могло быть опасно…

– Жизнь вообще чертовски опасная штука, месье. Вы не поверите, но от нее умирают!

Де Бессон с немалым удивлением проводил меня взглядом, а Безе толкнул его в бок и наставительно сказал:

– Вот видишь, Жорж, я же говорил тебе, что герцог… то есть русский царь, понимает в инженерном искусстве и ценит знающих людей!

– Да, вижу, – помотал головой Бессон, – он такой же чокнутый, как и ты, Жак!

– Зато богатый.

– Я еще не видел ни единого су, но уже успел стать изменником в глазах поляков!

– Не стоит беспокоиться об этом, дружище. У наших прежних работодателей начались неприятности, и им, держу пари, не до нас!

В можайском кремле, помимо Никольских ворот, устроенных прямо в Никольском соборе, были еще и Петровские ворота, смотрящие в другую сторону. Опасаясь, что через них может подойти подмога гарнизону, гетман отправил туда сильный отряд под командованием Мартина Казановского. Выполняя приказ, польский военачальник еще ночью поднял своих людей и тайком вывел их из лагеря. Укрыв основную часть своих войск за ближайшими холмами, он стал дожидаться развития событий. Поначалу все шло по плану. Прогремевший взрыв и последующие звуки боя со всей определенностью показали, что осаждающим удалось ворваться внутрь, и в Можайске идет бой. Как и ожидалось, на рассвете из московитского лагеря строем вышел отряд пехотинцев и, перейдя по мосту через речку Можайку, быстрым шагом направился по направлению к Петровским воротам. Криво усмехнувшись, Казановский ударил шпорами коня и, подняв буздыган, выскочил перед гусарским строем.

– Братья-панове, – крикнул он им, потрясая своим оружием, – покажем москалям, где их место! Вперед, марш-марш!

Те громко выразили свой восторг и, повинуясь приказу, двинулись в атаку. Затрепетали на ветру пестрые значки на гусарских пиках, застоявшиеся великолепные кони понесли вперед своих седоков сначала шагом, затем рысью, постепенно переходящей в галоп. Следом за первой гусарской хоругвью развернулась вторая, затем за ними двинулись панцирные и казачьи.

Заметив приближающуюся вражескую кавалерию, русская пехота не запаниковала, а принялась строиться, собираясь дать отпор. Немногочисленные пикинеры стали в центре, а на флангах заняли свое место стрелки с мушкетами. Ведущий свою конницу в атаку Казановский отметил с досадой, что несмотря на обычные русские кафтаны, эта пехота обучена по-европейски. А еще у них были две небольшие пушки. «Впрочем, это вам не поможет», – успел подумать поляк, прежде чем те успели выстрелить. Врезавшиеся в польскую лаву картечные залпы оказались неожиданно болезненными. Особенно от них пострадали лошади, но и многие храбрые шляхтичи повылетали из седел, нафаршированные чугунными пулями.

Впрочем, гусары лишь плотнее сомкнули свои ряды и, стиснув зубы, продолжали двигаться на неприятеля. Казалось, еще мгновение, и они сомнут, растопчут дерзнувших стать у них на пути, но русские пушкари в который раз успели удивить их своей скорострельностью. Еще один залп ударил практически в упор, а вслед за этим стрелки разрядили свои мушкеты – и в тех, кому посчастливилось до этого уцелеть, врезался плотный рой свинца. Идущая первой гусарская хоругвь оказалась практически выбитой, но идущая за ней следом почти не понесла потерь и с яростью обрушилась на ощетинившуюся пиками баталию. Большая часть мушкетеров успели укрыться, пройдя сквозь строй своих товарищей, а те, кому повезло меньше, спрятались им под пики.

Пока кавалеристы и пикинеры с воодушевлением кололи и рубили друг друга, стрелки, взявшись за сабли и бердыши, подрубали ноги гусарским коням, пытались стаскивать седоков из седел или заколоть ударом кинжала под кирасу. Отчаянная схватка кипела и у орудий. Поскольку у пушкарей не было ни пик, ни мушкетов, они дрались банниками, гандшпугами и вообще всем, что подвернулось под руку. Большая часть из них были тут же вырублены, однако они дорого продали свои жизни. Тем временем отступившие назад мушкетеры успели перезарядить свое оружие и, не дожидаясь команды, принялись ссаживать гусар и панцирных одного за другим выстрелами в упор. К такой подлости паны-братья явно оказались не готовы, и напор их несколько стих.

Бедственное положение пехоты не осталось незамеченным. Со стен можайского кремля ударили пушки, а из русского лагеря к ним на помощь вышли рейтары. Быстро развернувшись, первая шеренга взялась за карабины и, дав залп по ближайшим к ним противникам, бросилась в атаку. Хотя кони русских рейтар и уступали чистокровным скакунам поляков, они были свежими, и в мгновение ока донесли седоков до места битвы. Кроме того, как ни приучал я подчиненных Никиты к сложным перестроениям и слаженной стрельбе из пистолетов, любимым видом боя для них оставалась сабельная рубка. С диким ревом налетели они на панцирную хоругвь и тут же продемонстрировали, что слухи о тотальном превосходстве польской фехтовальной школы сильно преувеличены. Но даже если кто-то из шляхтичей и впрямь оказывался виртуозом, то совладать с выстрелом в упор у него все равно не получалось.

Вырубив панцирников, ратники Вельяминова оказались в тылу крылатых гусар, увлеченно избивающих русскую пехоту. Казалось, что победа уже близка и московиты вот-вот обратятся в бегство, но роли переменились. Теперь рейтары, яростно вклинившись в гусарские ряды, смяли их и заставили отступить, дав краткую передышку погибающим пехотинцам. Правда, шляхтичи и тут не дрогнули: бросив, у кого остались, ставшие бесполезными пики, они взялись за корабелы и чеканы и оказали ожесточенное сопротивление. Клинок против клинка, чекан против шестопера, боевой задор против ярости… закованные в латы всадники, ничем не уступавшие друг другу, рубили, кололи, стреляли из пистолетов и даже их благородные кони, поддавшись всеобщему безумию, кусались и топтали копытами выпавших из седла.

Как оказалось, только что погибавшую русскую пехоту тоже рано было сбрасывать со счетов. Избавившись от верной гибели и переведя дух, солдаты, повинуясь приказам немногих уцелевших начальных людей, сомкнули ряды и медведями поперли на ненавистного противника. Орудуя длинными пиками как рогатинами, они принялись разить своих противников одного за другим. Те же, у кого не было пик, кидались на врага с бердышами и саблями или стреляли из мушкетов. Зажатые между пехотинцами и рейтарами гусары оказались в ловушке. Первыми бросать оружие и сдаваться на милость победителя стали почтовые. Однако их противникам, озверевшим от пролитой крови, было не до милосердия. Бросивших сабли слуг рубили так же, как и продолжавших отчаянно сопротивляться шляхтичей, и лишь немногим удалось спасти свою жизнь бегством.

Однако поляки ввели в бой еще далеко не все силы. Быстро сообразивший, что гусары попали в беду, Казановский двинул в бой еще по две хоругви панцирных и казаков. Судьба сражения опять повисла на тонкой ниточке. Я в этот момент стоял на стене, наблюдая за ходом битвы и время от времени давая указания пушкарям. Впрочем, стрельба их была не слишком результативной, хотя несколько ядер весьма изрядно проредили польские ряды. Сначала я не собирался лезть в драку лично, по крайней мере, не на этом участке. Но болезнь, так некстати сразившая Пожарского, спутала мои планы. В тесноте можайского кремля стояли наготове три сотни поместной конницы, которые должен был повести в сечу прославленный воевода. Вообще, это был его бой, а я, убедившись, что все идет по плану, собирался вернуться в лагерь и руководить сражением оттуда. Но оставшиеся без начальства командиры сотен увлеченно собачились на тему, у кого род древнее и борода гуще. И надо же было князю Дмитрию Михайловичу захворать!

– Эй, служивые, – крикнул я сотникам, спускаясь по лестнице, – есть среди вас такие, что знатнее меня?

– Государь… – пробежал шепот по рядам поместных.

Надо сказать, что сегодня я против обыкновения нарядился не в обычные свои рейтарские латы, а в парадный доспех, подаренный мне после завершения Кальмарской войны датским королем Кристианом. Обильно украшенные золотой насечкой латы прямо говорят, что перед вами не кто попало, а целый герцог. Ну да, корона на шлеме – герцогская, с зубцами и земляничными листьями. Вот не озаботился прежде переделкой, да и как? Королевская теперь вроде не по чину, я же как-никак царь, а каким образом на нее шапку Мономаха пристроить… кстати, о шапке или точнее – венце. Он по идее сейчас у Владислава, вместе с другими регалиями, взятыми для венчания на царство. Я, конечно, наговорил перед боем Модзалевскому всякого вздора, типа нет мне до титулов никакого дела. Оно вроде так, а только пусть царскую регалию вернут. Историческая реликвия как-никак! Но это все дела будущего, а сейчас главное, что в этих доспехах меня хорошо видно, а в тонкостях европейской геральдики мои подданные не слишком-то разбираются.

– Коня мне!

Повинуясь приказу, рынды с податнями тут же подвели мне Алмаза и помогли взобраться в седло. Застоявшийся конь радостно забил копытом и сверкнул огненным глазом в сторону остальных представителей конского племени.

– Вот что, разлюбезные мои подданные. В бой вас поведу я. Бронь мою издалека видно, так что следите. Кто не оплошает – того пожалую, кто отстанет – не взыщите!

Не ожидавшие такого поворота поместные ошеломленно молчат, и только какой-то совсем молодой парень, в немного съехавшем набок шлеме, срываясь на дискант, восторженно орет:

– Веди, царь-батюшка, не оплошаем!

Его порыв тут же поддерживают остальные и дружно кричат не то «ура!», не то «многая лета!». Рынды и податни после последнего моего приключения в редуте стараются не спускать с царя глаз, тут же прыгают в седла и занимают места следом за мной. Снаряжены они как кирасиры, собственно, они и являются первой ротой кирасирского полка. Правда, сейчас со мной всего два десятка человек, но ребята храбрые, хоть и молодые. В крайнем справа узнаю Петьку Пожарского. Надо бы спросить, как отец, но раз его оставил – значит, жив. Велеть вернуться к нему сейчас все равно что нанести кровную обиду.

– Ну и вы не отставайте, – хмыкаю я и сжимаю ногами бока Алмаза.

Петровские ворота открываются с неприятным скрипом, и я, успев подумать, что на смазке воротные экономят, вихрем проношусь мимо них.

Тем временем рейтары и пехотинцы успели покончить с попавшими в западню гусарами и развернулись фронтом против несущихся на них панцирных и казаков. Последние, разумеется, не чета крылатым гусарам, но все равно противники опытные и искушенные в военном деле. Перезаряжать пистолеты и карабины некогда, но Никита успел перестроить своих ратников так, что впереди оказались бывшие до того задними шеренги, не успевшие расстрелять свои заряды. Снова гремят выстрелы, и почувствовавшие вкус победы рейтары бросаются на противника. Сабли со свистом пластают воздух и обрушиваются на врага, высекая искры из доспехов и кромсая незащищенную плоть. Там, где клинки не могут пробить железо лат, вступают в дело чеканы и шестоперы. Пусть их острые грани не всегда могут пробить крепкие кольчуги и кирасы, но под ударами трещат размозженные кости, и враги валятся из седел как подкошенные.

Вылетев из ворот, мы, не тратя времени на перестроение, рассыпаемся в лаву и с ходу врубаемся во вражеский строй. Мой Алмаз рвется вперед, и я перестаю его придерживать, рубя противников шпагой. Похоже, нам попалась казачья хоругвь, в которой мало у кого есть доспехи. Тяжелая кавалерийская шпага легко пронзает беззащитные тела, отрубает конечности и раскалывает черепа. Несколько раз противники кидаются на меня, но бдительные рынды не зевают и тут же приходят на помощь, отбивая их удары. Введя в бой три свежие сотни, я отбиваю очередную польскую атаку и, прорубившись сквозь атакующих, оказываюсь прямо перед Вельяминовым. Прошедший бой нелегко дался моему окольничему. Борода его растрепана, а богатые латы с отметинами вражеских сабель сплошь покрыты пороховой гарью и брызгами крови. В первый момент он вскидывает свой шестопер, но тут же узнав меня, в изумлении останавливается.

– Ты как здесь?.. – хрипит он.

– Стреляли, – усмехаюсь я в ответ и вкладываю шпагу в ножны.

– А Пожарский где?

– Живой, – машу я рукой, дескать, не спрашивай, не до того сейчас.

– Как же тебя Корнилий отпустил одного?

– А он не знает, – улыбаюсь в ответ своему ближнику и чешу латной перчаткой нестерпимо зудящую переносицу, измазав все лицо кровью.

– Я думал, ты сейчас с войсками уже польский лагерь штурмуешь.

– Как видишь – нет! Впрочем, там все готово, и необходимые распоряжения отданы. Так что давай поторопимся.

– Ага, вот ты и поторопись, тем более что тебя есть кому проводить. А я тут немного занят – вон видишь, ляхи разворачиваются.

Поляки и впрямь, приведя в порядок свой строй, готовились в очередной раз обрушиться на нас. Однако не успели они исполнить свое намерение, как в их шеренгах начались рваться бомбы, выпущенные из подтянутой к месту боя батареи. Опытным жолнежам пушечный обстрел был совершенно не в диковинку, и будь это обычные ядра, они бы выстояли. Но вот к тому, что вражеские снаряды будут с грохотом разрываться, убивая и калеча осколками всех вокруг и к тому же пугая лошадей, воины оказались не готовы.

– Черт бы побрал мекленбургского герцога и его вездесущую артиллерию! – зарычал Казановский.

– Надо отводить наши хоругви, пока у нас есть что отводить, – хмуро отозвался один из ротмистров. – Эдак они нас всех перебьют!

– И отдать им победу?

– Полноте, ваша милость, они и так уже победили. И ваше упорство приведет лишь к еще большим потерям.

– Но мы уничтожили их пехоту!

– Нет, ваша милость, мы разменяли две гусарские и две панцирные хоругви на пару их пеших. И герцог Ян с удовольствием повторит размен, благо пехоты у него много.

– Но мы не дали им прийти на помощь крепости!

– Помилуйте, ясновельможный пан, да это из Можайска к ним на помощь подошла кавалерия. Вы и впрямь до сих пор думаете, что там идет бой? Да мекленбургский дьявол смеется над нами и устроил одну из своих ловушек!

– Но что делать?

– Возвращаться, пока московиты и этот треклятый герцог не сообразили, что у вашей милости нет больше войск, и не уничтожили нас совсем!

– Но что я скажу королевичу и гетману?

– Вы скажете, что пришли им на помощь, потому что если я хоть что-то понимаю в военном деле, то московиты сейчас штурмуют наш лагерь!

– Матка Бозка!..

Запели трубы, и уцелевшие польские хоругви, четко развернувшись, двинулись прочь. Наши пушки послали им вдогонку еще пару бомб, но они лишь пришпорили своих коней и вышли из-под обстрела.

– Догнать! – загорелся взгляд у Вельяминова.

– Никита, стой! – осадил его я. – Успеешь еще своей дубиной помахать.

– Так это же не дубина, государь, – изумился тот.

– А что?

– Шестопер! Ты же сам мне его подарил…

– Ну вот видишь: раз я подарил, стало быть, мне виднее! Сказано тебе – дубина, значит, дубина. Распорядись лучше, чтобы пехота уцелевшая в Можайск шла, да раненых пусть не забудут. Бог не без милости, кто-нибудь да выживет. А поместных с собой возьмем, пригодятся, я чаю.

Выжившие в схватке солдаты тем временем приводили себя в порядок, перевязывали раны и собирали оружие. При этом многие поглядывали на меня, и лица их светлели. «Царь!.. – шептались они, – сам на выручку пришел, не бросил!» Не выдержав их взглядов, я отвернулся.

– Ты чего, – встревожился Вельяминов, – али вспомнил что?

– Ага, вспомнил, – мрачно пробурчал я в ответ, – вспомнил, что я их на верную смерть послал. А они на меня как на Спасителя смотрят!

– Ты царь, – пожал плечами не понявший моих переживаний Никита, – на тебя так и положено смотреть. А что смерть принимать, так это дело служивое.

Тем временем солдаты собрались и пошагали в сторону Петровских ворот. Мало кто из них был одет как положено – в кафтан и сапоги. Большинство, включая начальных людей, были в зипунах и поршнях. На пикинерах вместо кирас и морионов были в лучшем случае кольчуги и шишаки. Вместо протазанов – бердыши, вместо шпаг – сабли, да и те не слишком казистые. Лишь мушкеты у стрелков были новые, купленные в Европе. Мощные и дальнобойные, сегодня они многим из них спасли жизнь. Набирались в этот полк даточные люди из царских вотчин, по жребию. Большинство из них и обучить толком не успели. Только начальные люди назначались из отслуживших в немецких полках фон Гершова и Гротте. Но несмотря ни на что, они, встретившись с опытным врагом, не дрогнули, а дрались отчаянно и бесстрашно. Мне захотелось сказать им что-нибудь ободряющее. Но, против обыкновения, не нашлось слов, и я, молча развернув Алмаза, поскакал к мосту через Можайку.

Говоря, что раздал все необходимые распоряжения для боя, я совершенно не кривил душой. Чем хорош мой старый приятель Хайнц Гротте, так это тем, что умеет беспрекословно выполнять приказы. Сказано ему, чтобы оба немецких пехотных полка на рассвете построились и были готовы к наступлению, значит, они построятся и будут готовы. Вышедшие за линии редутов пехотные баталии ощетинились пиками, в промежутках между ними встали пушки, а фланги прикрыли драгуны Панина.

– Что это значит? – встревоженно спросил королевич у гетмана.

– Это значит, что ваш кузен желает боя.

– Но почему он не идет на выручку Пожарскому?

– А вы не догадываетесь?

– Но судя по всему, диверсия удалась, и в Можайске идет бой!

– Судя по чему?

– Как по чему? Был взрыв, проход свободен, внутри кремля звуки боя…

– Да? – Голос Ходкевича звучал издевательски. – Посмотрите внимательнее, мой принц. Проход действительно открыт, но ворота целы! Значит, московиты сами их открыли.

– Но хоругвь Ржевутского…

– Украшает собой склоны рва. Московиты знали, что они идут, и просто смели их с дороги залпами пушек.

– Но неужели всех…

– И еще ту хоругвь, что вы изволили послать на помощь первой.

– Но звучал сигнал!

– Он и сейчас звучит. Когда только охрипнет этот проклятый трубач!

– Не понимаю, чем ясновельможный пан гетман недоволен? – вмешался пришедший в себя Казановский-младший. – Затевая эту диверсию, мы хотели, чтобы герцог вышел из лагеря. Так он вышел!

– А я смотрю, вашей милости совсем не стыдно?

– Да помилуй бог, чего же мне стыдиться? Я придумал прекрасный план, и он полностью увенчался успехом! Дело за вами, пан Ходкевич, атакуйте неприятеля…

– Еще поучи меня, щенок! – взорвался гетман.

– Тише, панове, тише, – принялся успокаивать их не на шутку встревоженный Владислав. – Никому, кроме герцога Иоганна, наша распря радости не принесет! В самом деле, пан гетман, отчего бы нам их не атаковать?

– Если бы они шли к воротам кремля, я бы отдал приказ немедля. Однако они стоят совсем рядом с укреплениями и своей чертовой артиллерией. Ничего хорошего эта атака не принесет!

– Но ведь действительно – как будто слышатся звуки боя?

– Держу пари, что это герцог прихватил пана Мартина за шиворот и крепко держит!

– Вы думаете? – встревожился Адам, но обозленный Ходкевич оставил его вопрос без внимания.

– Что же делать? – повторил вопрос королевич.

– Ничего, – хмуро отозвался гетман, – если вашему кузену это угодно, так пусть атакует! Вот когда мы отобьем его приступ, тогда можно будет вывести конницу в поле. А до той поры я и пальцем не пошевелю. Хватит с нас авантюр!

Едва я вернулся в лагерь, как меня обступили командиры полков, бояре и прочие начальные люди и принялись поздравлять с «великим одолением супостата», благо о результатах боя у Петровских ворот всем было известно.

– Войска построены? – остановил я их восторги вопросом.

– Конечно, построены, государь! Все как ты велел.

– Я еще и атаковать велел при случае…

– Конечно, велел, кормилец! Сказывал, что как сигнал дашь, так сразу и в бой.

Крыть было нечем. Я действительно рассчитывал вернуться вовремя и действовать по обстановке, а вместо этого полетел впереди поместных на лихом коне.

– А что мы? – продолжали они хором. – Тебя-то нет, царь-батюшка, а вдруг ты передумал, или еще какая напасть?..

– То есть если бы ляхи налетели, покуда меня нет, так они бы всех порубили?

– Господь с тобой, надежа! Если бы они налетели, так уж мы бы им всыпали!

– Ага, кабы они нас догнали, так мы бы им дали… Ладно, чего уж там, пойдем посмотрим.

Впрочем, далеко идти было не нужно. С холма нашу линию видно как на ладони. Впереди стояли готовые к бою баталии немецких пехотинцев, в промежутках между которыми стали пушки, а фланги прикрыли драгуны Панина. Следом за ними встали стремянные стрельцы, а в промежутках между редутами – рейтары из числа не участвовавших в стычке у Петровских ворот. Кирасиры и пришедшие со мной поместные сотни оказались в резерве, а позиции в редутах заняли стрельцы из московских приказов. Поляки, если не считать нескольких небольших отрядов, гарцующих перед стенами Можайска, активности не проявляли.

– Вперед, – махнул я рукой, и полки пришли в движение.

Немецкая пехота, слаженно маршируя, пошла вперед. В такт их движению мерно колыхались пики, слабо трепыхались знамена, и тянуло дымком от фитилей мушкетов. Пройдя пару сотен шагов, они остановились и выровняли ряды. Пушкари, воспользовавшись остановкой, подтянули артиллерию. А рейтары Вельяминова вместе с присоединившимися к ним поместными перешли на левый фланг и встали перед стенами можайского кремля. Владислав с Ходкевичем хранили олимпийское спокойствие, и если бы за линией возов не виднелись многочисленные дымки, можно было подумать, что они вовсе игнорируют мою армию. Похоже, что теперь поляки решили «сыграть от обороны».

Новый «раунд» начали мои артиллеристы. Не опасаясь больше противодействия со стороны противника, они выкатили вперед свои орудия и принялись деловито расстреливать польско-литовский лагерь. Хотя пока огонь вели всего полтора десятка пушек, но натасканные Ван Дейком расчеты заряжали их с удивительной быстротой. К тому же не менее четверти посылаемых ими снарядов было бомбами, производившими в укреплениях противника страшные разрушения. Разбив один из возов, наши пушкари тут же переносили огонь на соседние, и вскоре в польской обороне появились довольно изрядные бреши.

Со стен Можайска за всеми этими событиями наблюдали трое французов. Еще совсем недавно они служили в войске королевича Владислава, но волею судьбы были вынуждены перейти на другую сторону и теперь, не без интереса, наблюдали за ходом сражения.

– Что скажете, месье де Мар, – обратился к товарищу по несчастью Безе, – похоже, артиллерия герцога Мекленбургского скоро сметет польский лагерь с лица земли!

Тот в ответ лишь тяжело вздохнул. В отличие от петардистов, он был взят в плен, а не перешел на сторону Иоганна Альбрехта добровольно, и его судьба была менее определенной. Узнав, что вместе с батареей захвачен командир всей польской артиллерии, герцог похвалил пленившего его командира русских драгун, сказал пару вежливых слов де Мару, дескать, весьма горд знакомством с таким искусным противником и был бы рад видеть его на своей службе, но так пока ничего и не предложил. Правда, в темнице его подобно польским пленникам не держали, но несколько охранников во главе с молодым человеком, носившим странное имя Первак, постоянно наблюдали за всеми тремя французами.

– Это не так просто, – немного сердито возразил толстяку де Бессон, – вон показалась польская кавалерия, и она явно угрожает московитскому флангу.

– Ничего страшного, Жорж, – остался невозмутимым Безе, – у его царского величества достаточно пушек, чтобы атака превратилась в самоубийство.

– Ты уже говоришь как московит! – раздраженно фыркнул в ответ Бессон, которого подбешивал тот факт, что его товарищ не поделился с ним своим замыслом о переходе на другую сторону. – «Царское величество». Тьфу!

– Я говорю разумно и тебе рекомендую делать то же самое. Если бы не я, то мы наверняка погибли бы при штурме этих проклятых ворот, и таким образом сэкономили кучу денег этим польским свиньям!

– А если эти свиньи победят?

– Не волнуйтесь, месье, – не без сарказма в голосе поспешил успокоить спорщиков де Мар, – если что, я подтвержу, что вы были захвачены в плен и отчаянно сопротивлялись. Но, по совести говоря, надежды на такой расклад немного. Ваш друг прав, у мекленбургского герцога прекрасная артиллерия, и его люди умеют ею пользоваться. Даже не знаю, кто бы мог их этому научить?

– Говорят, что это сделал сам Иоганн Альбрехт.

– А кто научил его? Если он сам все это придумал, то он – гений!

– Кстати, господа, а что это делает командир наших охранников?

– Кажется, он ведет записи, вероятно, описывает ход сражения.

– Я смотрю, они не теряют времени.

– О, его царское величество славится своей стремительностью! Пять лет назад он стремительным ударом овладел Ригой, а на следующий же день повелел напечатать об этом прокламацию и разослать ее по всей Европе!

– Жак, слушая вас, можно подумать, что вы участвовали в этом походе!

Между тем Анциферов, что-то увлеченно записывающий, то ли почувствовал на себе взгляд, то ли еще почему, но отвлекся и, сообразив, что говорят о нем, спросил:

– Чего вы?

Французы в ответ церемонно поклонились, и новоиспеченный царский секретарь неловко ответил им тем же.

– Гляди, как Первуху корежит, – засмеялись стоявшие в карауле стрельцы, – не иначе, сглазили его басурмане!

Тот в ответ лишь пожал плечами и, конфузливо улыбнувшись, вернулся к своему занятию.

С другой стороны за ходом боя, кусая губы, наблюдал ксендз Калиновский. Святой отец достаточно разбирался в военном деле, чтобы понимать, что поскольку от всей польской артиллерии осталось только несколько мелких пушек, то дуэль со столь многочисленным и хорошо обученным противником вряд ли получится. Наконец, оказавшись не в силах что-либо предпринять, он с досадой отвернулся, и его взгляд упал на непонятно откуда взявшегося Криницкого.

– Любезный, а разве вы не должны были пойти на приступ с господами Бессоном и Безе? – удивленно спросил он толстяка.

– Увы, ваше преподобие, скорее всего, наши друзья пали в бою.

– Что вы говорите!

– У ворот крепости нас ждала засада.

– Но как это возможно?

– Откуда мне знать, – развел руками шляхтич, – впрочем, про герцога Яна давно болтают, что он знается с нечистой силой.

– Что за вздор, – поморщился ксендз, – скорее, кто-то просто распустил язык раньше времени, и эти вести дошли до противника.

– Да как же «вздор»?.. – оскорбился толстяк и тут же с горячностью стал отстаивать версию дьявольского вмешательства. – Разве без нечистого эти московитские пушкари смогли бы справиться с артиллерией такого ученого пана как де Мар? А где, позвольте спросить, герцог взял столько пороха, чтобы палить по нашим храбрым жолнежам без остановки? Точно вам говорю: сам князь тьмы поставляет этому еретику серу, прямо из преисподней!

Калиновский только усмехнулся, слушая эти разговоры, однако вовремя сообразив, что «происки нечистой силы» скорее находятся в его компетенции, спорить не стал и перевел разговор на другую тему:

– А где ваш друг, как его… пан Корбут, кажется… он что, тоже погиб?

– Да господь с вами, святой отец! Слава Создателю, мой Янек жив и здоров.

– И где же он?

– Где-где, – нахмурился поляк, – утешает панну Агнешку, не иначе.

– А что случилось с панной?

– Да с ней-то ничего, а вот ее папаша совсем занемог.

– Он ранен?

– Нет, говорят, что его хватил удар после разговора с нашим добрым королевичем и его приятелем Казановским. Уж не знаю, что они там ему наговорили, а только пан Теодор вернулся от них сам не свой, после чего упал и более не поднимался. Лекарь, осмотревший его, велел звать ксендза, а пришедший на зов отец Кшиштоф начал говорить про Страшный суд и про грех прелюбодеяния, так что пан Карнковский лежит без движения, и скорее всего, уже не встанет, а панна Агнешка плачет и молится, и Янек утешает ее как может.

– Да смилостивится над ним Господь и простит ему прегрешения, вольные и невольные! – осенил себя крестным знамением вспомнивший о своем священстве Калиновский, но тут же отвлекся: – Да что же это такое делается! Скоро ведь от первой линии возов совсем ничего не останется.

– Кажется, наши не собираются больше терпеть это безобразие! – обрадованно воскликнул шляхтич и указал на готовящихся к выходу гусар. – Сейчас они покажут герцогу Яну, как знаться с нечистой силой…

– Дай-то бог, – задумчиво протянул ксендз, очевидно, имея на этот счет свои соображения.

Хотя Ходкевич и ожидал, что русские начнут обстреливать лагерь из своей многочисленной артиллерии, подобная концентрация огня оказалась для него неожиданной. Вражеские ядра и бомбы буквально сметали все на своем пути, и если дело дальше пойдет таким же образом, то к вечеру от польских позиций останется лишь кучка головешек. Впрочем, если все пушки герцога Мекленбургского сейчас ведут огонь по лагерю, то… Крылатые гусары не без поспешности вышли в поле и стали строиться для атаки. Конечно, таких бравых военных было довольно трудно удивить пушечной канонадой, однако несколько московитских бомб, залетевших в середину лагеря, со всей ясностью показали им, что надо поторапливаться. Королевич Владислав со своими приближенными также счел за благо выйти в поле, тем более что один из взрывов прогремел совсем недалеко от его шатра.

Однако, как оказалось, пушек у русских было куда больше, чем могли подумать гетман с королевичем. Едва гусары закончили построение, раздался пронзительный свист, и очередная бомба разорвалась прямо посреди строя.

– Пся крев! – выругался гетман, глядя, как совсем рядом развернулась вражеская батарея и немедленно принялась обстреливать его воинство.

Махнув булавой, он приказал было одной из хоругвей атаковать обнаглевших московитов, но те, обстреляв поляков, тут же подцепили свои пушки к конским упряжкам и немедленно отошли под защиту своей пехоты. В этот момент к Ходкевичу с Владиславом подскакал Казановский-старший со своей свитой и, приложив руку к сердцу, изобразил поклон.

– Что хорошего расскажете, пан Мартин? – обратился к нему королевич.

– Увы, мне нечем обрадовать ваше высочество; с вашего позволения, я совершенно разбит!

– Что вы говорите?!

– Как и предполагалось, как только в Можайске начался бой, из русского лагеря выдвинулась пехота. Однако стоило мне ее атаковать, на нас со всех сторон накинулась московитская конница!

– Со всех сторон? – удивленно переспросил гетман.

– Именно так, пан гетман, даже из Можайска вышло несколько сотен во главе с самим герцогом.

– Из Можайска? Ну-ну, что и говорить, прекрасный был план… И чем же все кончилось?

– Мы успели порубить всю их пехоту и даже захватили полдюжины пушек, но схизматиков было слишком много! По меньшей мере втрое больше, чем нас.

– И после тяжелого боя вы бросили захваченные вами пушки и вынуждены были отступить?

– Уж не хочет ли пан гетман сказать мне что-то обидное? – подобрался Казановский.

– Ну что вы, пан Мартин, – криво усмехнулся Ходкевич, – слава богу, что вы вернулись и у вас остались еще жолнежи. Вон видите этих рейтар? Сейчас вы их атакуете…

– Но мои люди устали и понесли потери… – попробовал было возразить Казановский, однако гетман прервал его:

– Неужели вы не слышите этой канонады? Это пушки мекленбургского герцога громят наш лагерь. Вам и вашим людям негде отдыхать, пан Мартин. По крайней мере, пока мы не победим. Я дам вам еще две гусарские хоругви, но вы во что бы то ни стало должны сдержать этих чертовых рейтар!

– Ваша милость желает атаковать их пехоту? – понимающе спросил старший Казановский. – Что же, если Господь будет на нашей стороне, вы ударите им прямо во фланг.

– Московиты в таких случаях говорят: «На Бога надейся, а сам не плошай!» – криво усмехнулся гетман. – Отправляйтесь к своим людям, пан Мартин, у вас много дел.

– Не беспокойтесь, ясновельможный пан гетман, у нас накопился изрядный счет к русским рейтарам, и я думаю, самое время его предъявить.

Сказав это, Казановский хлестнул коня и рысью поскакал к своим людям. Поначалу известие о том, что нужно снова идти в атаку, не вызвало у польских жолнежей ни малейшего энтузиазма. Слишком уж чувствительные потери они понесли в утреннем бою у Петровских ворот. Один из шляхтичей – Максым Стшеледский, даже кричал, что если их предводитель с гетманом такие умные, то пусть сами идут хоть в атаку, хоть сразу к дьяволу! Однако вид двух гусарских хоругвей, присланных им в помощь, а также известие о том, что московиты ведут обстрел лагеря, укрепили их решимость. Пан Мартин в очередной раз взмахнул булавой и повел свое воинство в бой. Первыми, показывая идеальную выучку, двинулись гусары. За ними, выравнивая на ходу ряды, потянулись уже потрепанные, но еще сохранившие бодрость духа всадники Казановского. Постепенно разгоняясь, конница Речи Посполитой перешла сначала с шага на рысь, а когда до врага оставалось не более ста шагов, пустилась в галоп. Снова появившаяся зловредная русская батарея обстреляла их ядрами, но не смогла остановить яростного порыва.

Увидев, кто их атакует, русские рейтары разделились. Основная часть во главе с Вельяминовым рысью двинулась навстречу противнику, а один небольшой отряд попытался зайти во фланг полякам и обстрелять их из карабинов. Впрочем, едва они начали стрелять, на них налетела легкоконная хоругвь и связала боем. Первый удар крылатых гусар был страшен! Несущиеся стремя к стремени латные всадники буквально смели первые шеренги рейтар. Длинные пики в умелых руках показали себя страшным оружием. Мало какие латы могли устоять перед таранным ударом гусарского товарища. А если и случалось такое, то «счастливчик» все равно вылетал из седла от силы удара.

Однако их противники тоже не зевали, и прежде чем дело дошло до сабель, перестреляли многих атакующих. Уцелевшие же набросились друг на друга с удвоенной яростью. Поначалу полякам удалось потеснить ряды русских, однако вскоре сражение разбилось на множество мелких стычек, в которых преимущество оказалось на стороне рейтар. В избытке снабженные огнестрельным оружием, они быстро выбили закованных в латы гусар и принялись рубить их почтовых. На помощь последним тут же пришли шляхтичи из панцирных хоругвей, и закрутилась ожесточенная карусель, в которой было уже не разобрать где ляхи, где русские, а звон оружия и грохот выстрелов заглушали крики и стоны раненых и умирающих.

Пока отряд Казановского сдерживал русских рейтар, Ходкевич со своими главными силами обрушился на вражескую пехоту. Впервые за все время с тех пор как они оказались у Можайска, герцог подставил под удар свой фланг, и гетман не мог не воспользоваться этой удачей. Пыль, поднятая гусарскими и панцирными хоругвями, на время закрыла солнце, топот копыт заглушил пушечные залпы, а от воплей атакующих и ржания их коней, казалось, рухнут на землю небеса. Стоявшие на фланге две немецкие баталии успели развернуться к атакующим лицом и выставить перед собой пики. Мушкетеры, прежде чем уйти под их защиту, дали залп, и всех их тут же захлестнула волна польской кавалерии.

Треск ломающихся копий, крики дерущихся, команды офицеров и проклятья умирающих слились в один непрерывный гул. Немцы, многие из которых были набраны еще в Мекленбурге и Померании, встали непрошибаемой стеной. Стоило кому-нибудь пасть, и его место тут же занимал другой, из глубины строя. Если ломалась пика, то он бросался вперед, обнажив шпагу, а то и просто нож, стараясь при этом поразить вражеского конника. Успевшие укрыться за строем товарищей мушкетеры торопливо перезаряжали свое оружие, готовясь к продолжению схватки.

Однако главные силы ударили вовсе не по ним, а поскакали дальше, надеясь пробиться вперед, в самое сердце московитской армии, и в яростной схватке решить судьбу сражения. В какой-то момент показалось, что им сопутствует удача. Дорогу им преграждала лишь тонкая линия драгун и небольшой отряд пехоты. Пехотинцы успели поставить перед собой рогатки, но их было слишком мало, чтобы надежно преградить путь польской кавалерии. Кроме того, Ходкевич успел заметить, что кое-кто из вражеской пехоты что-то бросает перед собой. «Чеснок, – мелькнула в голове гетмана догадка. – Что же, вряд ли вы успели накидать его слишком много», – криво усмехнувшись, подумал он. Однако, как оказалось, главная опасность исходила не от рогаток и не от железных шипов. Едва гусары и панцирные оказались перед вражеским строем, те расступились или отошли назад, и перед изумленными ляхами предстали почти полтора десятка готовых к выстрелу орудий. Гетман успел заметить, как лица пушкарей искажают злобные ухмылки, а может быть, ему это просто показалось, но фитили практически одновременно вжались в затравки.

Вспыхнул порох, и пушечные жерла с грохотом выплюнули картечь в самую гущу противника. Рой чугунных пуль врезался в летящую вперед кавалерийскую массу и буквально разодрал ее на части. На мгновение наступила пронзительная тишина. Какие-то неясные тени кружились вокруг, мельтешили непонятные фигуры, кто-то размахивал руками, будто стараясь привлечь к себе внимание. Удивленно оглядев окружающую его вакханалию, Ходкевич судорожно сглотнул, и в его уши немедленно ворвался невообразимый шум. Жалобно ржали лошади, громко кричали умирающие и на чем свет стоит ругались уцелевшие. «Почему я без лошади?» – попытался спросить он у окружающих, но не услышал своего голоса. «Чтобы вам всем пусто было!» – успел подумать он напоследок, и сознание его погрузилось в непроглядную, невозможно черную темноту.

Командовавший драгунами Панин перед пушечным залпом успел зажать уши руками и потому сохранил способность слышать. Окутавший поле боя пороховой дым постепенно рассеивался и открывал глазам ужасающую картину. Его подчиненные также с изумлением разглядывали, что натворила картечь. Они и раньше проделывали на учениях такой кунштюк, пряча за конным строем изготовившиеся к стрельбе пушки, но одно дело тренировка, а совсем другое – настоящий бой! Впрочем, он был еще не окончен. Отхлынувшие ляхи, хотя и понесли ужасающие потери, не растеряли еще боевой дух и торопливо строились для новой атаки. Русские пушкари тоже не зевали и споро запихивали в жерла своих пушек мешочки с порохом и поддоны с картечью.

– Готовсь! – заорал Федор своим драгунам, и те, повинуясь вбитым за время муштры рефлексам, схватились за ружья и принялись подсыпать порох на полки.

– Прикладывайся! – раздался новый крик, и приклады уперлись в плечи стрелков, а большие пальцы почти одновременно взвели курки.

– Пали! – почти сладострастно выдохнул Федька и взмахнул шпагой.

Дружный залп свинцовым роем влетел в пытавшихся построиться поляков, выбивая из седел одних и заставляя смешать ряды других. Поле опять на несколько мгновений заволокло дымом, а когда он рассеялся, пушкари успели зарядить свои орудия. Панин и его драгуны снова посторонились, и второй залп, может быть, лишь немного более смертоносный, чем первый, отправил чугунные гостинцы в противника.

– Драгунство, вперед марш-марш! – снова подал голос Федор, и его подчиненные тронули шпорами бока своих коней.

Пока на другом конце поля грудь в грудь дрались конница и немецкая пехота, русская артиллерия продолжала громить польский лагерь. Густо летящие ядра разбили один за другим три линии возов, раз за разом заставляя их защитников отступать в тщетной попытке спастись от неминуемой смерти. Наконец, проклятые пушки замолчали, дав им небольшую передышку. Однако наступившая тишина оказалась обманчивой, ибо из клубов дыма, затянувших окрестности, в проделанные артиллерией проходы ринулась русская пехота. Первыми в бой пошли гренадеры, держа в руках свое страшное оружие. Чугунные гранаты с дымящимися фитилями, «чертовы яблоки», полетели во вражеский лагерь. Польские жолнежи после их взрывов подумали, что снова начался обстрел, и бросились было в укрытия, а воспользовавшиеся этим стрельцы и солдаты с ревом ворвались внутрь. Размахивая саблями и бердышами, они перепрыгивали через остатки разбитых ядрами возов и с яростью обрушились на своих врагов.

Как это часто бывало, пока самые храбрые и достойные воины отчаянно дрались, подставляя грудь под вражеские сабли и пули, остававшиеся внутри укреплений вояки отнюдь не отличались ни отвагой, ни дисциплиной. «Московиты ворвались внутрь лагеря!» – подобно молнии пролетел среди них слух, поразивший нестойкие сердца. Одни в панике кинулись к своим коням, надеясь, что их резвость спасет владельцев от гибели или плена. Другие, кому не хватило храбрости даже на это, забились в страхе под уцелевшие еще возы и принялись ожидать своей участи.

Ян Корбут и Агнешка Карнковска провели все это время у тела ее умиравшего отца. Еще ночью у пана Теодора отнялся язык, и все что он мог, это только во все глаза смотреть, как убивается над ним красавица-дочь, и ронять скупые слезы. Впрочем, мало кто теперь назвал бы панну Агнешку красавицей. С почерневшим от горя лицом и растрепанными волосами, она сейчас мало напоминала ту легкомысленную девчонку, что вскружила голову королевичу. Наконец под утро Карнковский затих. Взявший его за руку Корбут сразу понял, что пульса нет, и хотел было перекреститься, но взглянув в воспаленные глаза девушки, не решился открыть ей страшную правду.

– Пан Теодор заснул… – еле слышно сказал он ей.

– Хвала Иисусу, ему легче, – отозвалась Агнешка и в изнеможении откинула голову.

– Да, ему сейчас хорошо, – пробормотал юноша и с жалостью посмотрел на измученное лицо своей возлюбленной.

Кто знает, сколько они так просидели, пока к ним в шатер не ворвался толстяк Криницкий.

– Что вы сидите, – закричал он с порога, – или ждете, пока вас снова возьмут в плен?!

– Что случилось, пан Адам?

– Да уж ничего хорошего! Немедленно седлайте коней и бегите что есть мочи прочь отсюда – если, конечно, не соскучились по мекленбургскому дьяволу!

– Неужели наше войско разбито?

– Уж не знаю, как войско, а вот лагерь наш совершенно разбит, и московиты вот-вот ворвутся внутрь. И если мы не хотим, чтобы они продали нас татарам, то нужно бежать.

– Что ты говоришь, пан Адам, – герцог Иоганн Альбрехт, может, и еретик, но он рыцарь, и никогда не продаст христиан в мусульманское рабство!

– Про такого славного рыцаря как герцог Ян, я и слова плохого не скажу! Ты ведь помнишь, что я всегда о нем хорошо отзывался? Но вот в его московитских подданных я не уверен, а проверять мне страсть как неохота. Так что седлай коней и не мешкай!

Корбут быстро сообразил, что для споров и впрямь нет времени, и бросился седлать лошадей для себя, Агнешки и пана Адама. Криницкий тем временем быстро покидал в найденные им чересседельные сумки все самое ценное, уделив особенное внимание съестным припасам. Панна Карнковска все это время сидела с безучастным видом подле своего отца. Наконец, вбежавший внутрь Янек сообщил, что все готово.

– Я не брошу отца! – твердо, но с немного отсутствующим видом заявила им изможденная девушка.

– Прости, Агнешка, – повинился перед ней парень, – я не решился тебе сразу сказать, но пан Теодор отдал богу душу и теперь в лучшем из миров.

– Что?! – взвилась панна Карнковска и, схватив отца за руку, убедилась, что она холодна как лед. – Как ты мог, почему ты мне сразу не сказал?.. Негодяй! Подлец!

Какое-то время она продолжала выкрикивать оскорбления в лицо Корбуту, но затем, видимо, окончательно исчерпав запас душевных и физических сил, осела на ковер и упала в обморок.

– Пану Теодору уже не помочь, а мы еще живы! – с сокрушенным видом сказал Криницкий. – Хоть и дрянная она девка, а только не годится бросать ее здесь одну. Давай-ка, Янек, бери ее под руки – и понесем к коню. Господь не без милости, может, и получится уйти от этой напасти.

Тем временем, обойдя месиво из человеческих и лошадиных тел, оставшееся после расстрела польской кавалерии картечью, панинские драгуны ударили в тыл легкоконным и панцирным хоругвям, наседающим на немецкую пехоту. Те, оказавшись между конной Сциллой и пехотной Харибдой, боя не приняли и попытались отойти. Однако к атакующим драгунам уже присоединились кирасиры с поместными, и яростно ревущая лава захлестнула отступавших. С другой стороны в них врезались рейтары Вельяминова, и все вместе они погнали своих противников прямо на отряд, собравшийся вокруг королевича.

– Вашему высочеству нужно спасаться, – хмуро буркнул Адам Казановский, обращаясь к Владиславу.

– Вздор, – решительно возразил тот, – надо пропустить наших мимо и ударить московитам по флангам. Не знаю, как им удалось совладать с гусарами гетмана, но сейчас они пожалеют о своем безрассудстве!

– Если таков ваш приказ, то я готов повиноваться, но ради всего святого, не участвуйте…

Однако королевич, не слушая его, уже пришпорил коня и, прокричав что-то своим воинам, повел их за собой. Внезапная контратака заставила русскую конницу замедлить движение, чем спасла многих жолнежей из отрядов Ходкевича и Мартина Казановского. Опрокинув поместных и драгун, гусары королевича лицом к лицу столкнулись с кирасирами, идущими в атаку под знаменем Иоганна Альбрехта. То, что случилось дальше, было больше похоже на рыцарский роман, а не на реальную историю. Но еще много лет спустя немногие оставшиеся очевидцы рассказывали о случившемся, добавляя все новые и новые подробности.

Когда началась атака на польский лагерь, ратники из полка русских перебежчиков, как и все, схватились за оружие и приготовились к бою. Однако время шло, но никаких приказаний они так и не получили. Формально русские входили в отряд королевича Владислава, но он то ли забыл о них, то ли посланный им гонец не добрался до его подчиненных.

– Что делать-то будем? – глухо спросил Трубецкой у стоящего рядом Шуйского.

– Надо бы к королевичу идти, – нерешительно ответил тот, подозрительно озираясь. – Он с гусарами уже в поле.

– А надо ли?

– Ты чего это, – впился в него взглядом Шуйский, – али изменить надумал?

– С чего ты взял, – усмехнулся Юрий Никитич, – и в мыслях того не было. Только если нас не звали, так чего торопиться?

– Как бы потом крайними не оказаться!

– А ты с Шеина пример бери, никуда не лезет, ни о чем не печалится, и случись что, никто с него ничего и не спросит.

– Когда-нибудь спросят!

– Ох ты, легок на помине!.. – с легким удивлением воскликнул Трубецкой, увидев, как из шатра вышел полностью снаряженный боярин и сел на подведенную холопами лошадь.

– А кто это с ним, – подслеповато прищурился Шуйский, – не разгляжу отсюда… никак Ртищев!

– Он самый, и однорукий его с ним.

– Ох, зря их королевич с собой взял, всю дорогу воду мутят, песьи дети!

Тем временем прославленного воеводу окружили ратники, очевидно, спрашивая, что делать. Михаил Борисович, по обыкновению, отвечал уклончиво, но громко – как видно, стараясь привлечь к себе внимание. Когда вокруг собралась достаточно большая толпа, дьяк Ртищев неожиданно вытащил из-за пазухи свиток бумаги и принялся громко читать. Удивленные Трубецкой с Шуйским подъехали ближе и с изумлением поняли, что это грамота от выбранного на соборе царя Ивана Федоровича, сиречь герцога Мекленбургского.

– Объявляю всем своим подданным, что ради христианского милосердия и с тем, дабы прекратить на веки вечные всякие распри в царстве нашем, дарую всем полное прощение за все винности вольные и невольные, яко не бымши. И именем Бога Всемогущего клянусь опалы ни на кого не накладывать и вотчин в казну не отбирать, чины и пожалования от прежних царей признать и службой им не попрекать…

– Измена, – взвизгнул Шуйский, – вяжите их!

– Цыц, анафема! – сурово отозвался бородатый ратник в тегиляе и мохнатой шапке. – Дай дослушать, чего царь обещает.

– Да какой он царь? – возмутился князь. – Его воровские казаки да шиши лесные выбрали…

– А твоего родича и вовсе холопы в толпе на царство кричали, – усмехнулся бородатый, – сказано тебе – помолчи!

Шуйский схватился было за плеть, но его руку вовремя перехватил Трубецкой.

– Ты что, ополоумел?!

– Да как же это…

– Да так! Давно среди наших письма прелестные ходили, в коих прощение обещалось. Только ты да Салтыков ничего не видели и не слышали, а теперь, когда королевич бит, так и вовсе…

– Да где же бит! Вон сколько войска у нас, да еще подмога из Литвы идет!

– Дурень! Ты что, не слышишь, как пушки герцогские польский лагерь ломают? Самое время решать.

– Что решать?

– А решать надо – сам ли ты к царю на поклон пойдешь, или тебя связанного поволокут!

– Как это?

– А вон глянь, как Салтыкова тащат, – указал ему князь на окровавленного Ивана Никитича, которого тащили двое дюжих холопов, – его родичи умышляли убить государя Ивана Федоровича, ему теперь прощения не видать. А вот с тобой – еще не ведомо…

– Не могу я так, – замотал головой Шуйский, – не наш он царь, не православный!

– Тогда беги, – без особого сочувствия посоветовал ему Трубецкой. – Может, за ради твоей службы королевич греческую веру и примет.

– Изменник!

– Беги ужо, – отмахнулся князь, – а то передумаю, да велю в железа́ заковать…

Хотя идея о переходе на другую сторону пришлась по нраву далеко не всем, большинство ратных людей ее поддержали. Уж больно несладок был хлеб на чужбине, а войско нового русского царя на деле показало, кому Господь покровительствует, а кто пришел на Русскую землю по наущению нечистого. Объединившись вокруг Шеина и Трубецкого, они забаррикадировались в своей части лагеря и принялись палить во вчерашних союзников. Защитникам лагеря и без того приходилось несладко, а при известии об измене у многих просто опустились руки. Одни бросились в панике бежать, другие надеялись сдаться на милость победителей, и лишь немногие попытались пробиться с оружием в руках к своим товарищам.

Узнав о замятне в польском стане, командовавший стрельцами Пушкарев приказал усилить натиск, и лагерь вскоре весь оказался в руках победителей. Стрельцы и солдаты тут же взяли его под охрану, не забывая обшаривать разбитые возы в поисках чего-либо ценного. Обезоруженных и частенько раздетых пленников построили в колонну и быстро угнали подальше от греха в Можайск. На новоявленных союзников поначалу поглядывали с подозрением, но вскоре с обеих сторон нашлись знакомцы и даже родственники. Поскольку о царском прощении было объявлено вслух, то и повода для вражды не оставалось. Недавние противники принялись обниматься, вспоминать былые времена и даже втихомолку пускать по кругу баклажки.

Чернобородый Семен еще прихрамывал и потому не мог участвовать в бою, однако пропустить сбор трофеев не мог, и как только сражение окончилось, направился в захваченный лагерь. Увы, самые богатые шатры уже были под охраной, и поживиться там чем-нибудь стоящим возможности не было. Оставалось только обшаривать убитых или пристанища ратников попроще. Однако время шло, и, несмотря на все старания, ничего стоящего ушлому стрельцу не подворачивалось. Ни денег, ни драгоценностей, ни украшенного златом-серебром оружия у обысканных им покойников при себе не было. Так бы и остался добрый молодец без добычи, но попался ему покосившийся шатер, стоявший чуть в стороне от прочих.

Осторожно заглянув в него и увидев раскиданные по полу вещи, Семен поморщился. Похоже, что тут уже кто-то побывал, и самое ценное уплыло из рук. Впрочем, некоторые вещи были недурны, и стрелец решил, что на безрыбье и рак рыба. Быстро покидав в кучу сваленную на пол одежду, среди которой были и расшитые богатым галуном кунтуши, и рубашки тонкого сукна, и много чего еще, он на секунду задумался, из чего сделать узел. Потом взгляд его упал на лежащий у стены богатый плащ, подбитый собольим мехом. Довольно осклабившись, Семен потянул находку к себе и едва не окаменел от ужаса – под плащом лежал покойник!

Впрочем, быстро придя в себя, стрелец тут же осмотрел свою находку и остался доволен. Этого мертвеца еще никто не ограбил, и вся добыча по праву принадлежала ему. Богатый кафтан, расшитый золотом и с драгоценными каменьями в пуговицах, соболья шапка, украшенная павлиньим пером, сапоги с серебряными подковами и, самое главное, увесистый кошель быстро перекочевали внутрь узла. Снаружи Семен обернул свою добычу вещами поплоше и, оставшись довольным делом своих рук, собирался было уже покинуть шатер, как вдруг снаружи послышались голоса. Чертыхнувшись, стрелец спрятался за ширмой и, приготовив нож, замер в ожидании.

– Вот этот шатер, Савушка, – пробурчал бородатый ратник в лохматой шапке и тегиляе, показывая его рейтару. – Уж не знаю, на что он тебе сдался, но, как уговаривались, показал.

– Спаси тебя Христос, дядюшка, – уныло поблагодарил тот, оглядывая творящийся вокруг разор. – Только нет тут никого.

– Да, видать, как дело худо стало – сбежали они. Старый Карнковский-то – стреляный воробей, его на мякине не проведешь… ой, да вот он!

– Кто, дядюшка?

– Дык Федор Карнковский, бывший деритский воевода.

– А чего это он – мертвый, что ль?

– Да уж не живой.

– Порубленный?

– Да нет, целый. Не иначе как призвал его к себе Господь!

– А где же дочка-то его?

– Да кто ее знает… сбежала, должно.

– Тьфу ты, напасть еще…

– Послушай, ты так и не рассказал, какого лешего она тебе занадобилась, али за нее награду обещали, али еще на что?

– Занадобилась, – буркнул в ответ Савва.

– Погоди-ка, а может… она тебе по нраву пришлась?

– Может, и так.

– Ну, это неудивительно, девка видная, хоть и беспутная.

– Полегче, дядюшка, я на ней жениться хочу.

– Да ты что, ополоумел? Она же коханка королевича, как это по-нашему-то… полюбовница распутная.

– Дядюшка!

– То-то, что я тебе, дураку, дядюшка! Хочешь род Протасовых опозорить? Прокляну! Наследства лишу!

– Не ругайся, дядюшка… да и нет у тебя ничего.

– Как это нет? Я сам слышал царев указ – всем нам прощение вышло. Стало быть, и вотчину вернут! Моих деток Господь прибрал, так я думал, хоть племяшевых понянчу, а он эвон чего удумал! Не бывать тому!

Так переругиваясь, они вышли вон, а сидевший тихо, как мышь под веником, Семен подивился на людские заботы и, осторожно разрезав тканевую стенку, выбрался наружу. Нужно было во что бы ни стало сберечь богатую добычу. Доставшийся ему кошель был полон чудны́х золотых монет: на одной стороне отчеканен Христос, а на другой – боярин, стоящий на коленях перед святым. Как называются эти золотые[59], Семен не знал, но сердцем чуял, что стоят они целое состояние.

Так уж случилось, что перед самым началом нашей контратаки мой Алмаз захромал и мне пришлось пересаживаться на заводного. Время поджимало, и весь мой многочисленный арсенал остался в седельных ольстрах. Впрочем, вокруг была целая банда рынд и податней, увешанных саблями, карабинами и пистолетами, и я решил, что ничего со мной не случится. Обнажив шпагу и кивнув старшему из рынд – князю Никите Черкасскому, я пришпорил коня. Польские гусары, ведомые королевичем, ухитрились таранным ударом разрезать строй между рейтарами и поместными. Еще немного – и они опрокинули бы наш авангард, но тут перед ними оказался я с кирасирами. Гусарские пики были к этому моменту переломаны, и в дело пошли сабли и палаши. Если бы поляки не потеряли темп, прорубая себе дорогу, еще неизвестно, выстояли бы мы. Однако случилось так, как случилось, и польский удар разбился о наши ряды. Моя свита – рынды и податни, как и утром, бдительно отражали все попытки польских воинов дотянуться до меня, и казалось уже, что никаких сюрпризов не будет.

Однако поработать шпагой все же пришлось. Несколько богато экипированных шляхтичей налетели на наш отряд и на какое-то время связали мою свиту боем. Одному из них удалось пробиться ко мне, и я с удивлением узнал в нем Владислава. Королевич сильно изменился с нашей последней встречи, окреп и, я бы даже сказал, возмужал. Впрочем, мне было не до любезностей, и рука привычно потянулась к ольстре. Увы, мои верные допельфастеры остались на Алмазе. Волей-неволей пришлось принимать бой, и наши клинки, яростно скрестившись, высекли искры. Я никогда не считал себя хорошим фехтовальщиком, но атаки своего кузена отражал без труда. Похоже, он тоже понял, кто я, и отчаянно старался дотянуться до меня острием своей шпаги. Я в ответ лишь оборонялся, ожидая, что наследник польского престола рано или поздно допустит ошибку. Так и случилось: когда он в очередной раз налетел на меня, его лошадь запнулась, Владислав покачнулся, сделал неловкое движение – и в следующую секунду остался безоружным.

– Брат мой, не следует ли нам прекратить это безобразие? – почти весело крикнул я, выбив ему шпагу.

– Ну что вы, я только начал!.. – прохрипел он и потянулся к луке седла.

В отличие от меня, его пистолеты были на месте, и, выхватив свое оружие, королевич щелкнул курком. Что делать в таких случаях, меня когда-то научил еще Шмульке. Вонзив шпоры в бока коня, я поднял его на дыбы, загородившись им от выстрела. Одновременно я высвободил ноги из стремян и попытался выскользнуть из седла прежде, чем меня придавит лошадиная туша. Будь на мне мой привычный рейтарский доспех, возможно, этот фокус удался бы. Увы, подарок датского короля был куда тяжелее, и все, что я смог – это грохнуться оземь и откатиться в сторону, громыхая проклятыми латами.

Впрочем, надо отдать им должное. Сделаны они были на совесть, и если не считать нескольких ушибов, отделался я легко. Владислав на секунду замешкался, и в этот момент на него налетел неизвестно откуда взявшийся Михальский. Один удар чекана по лошадиной голове – и королевич последовал за мной. Правда, его, похоже, не учили спрыгивать с убитой лошади на скаку, и нога претендента на московский трон оказалась под лошадиной тушей. Корнилий не стал добивать своего противника, а, спешившись, подбежал ко мне и стал помогать подняться.

– Где этот козел?! – прорычал я, едва оказавшись на ногах. – Сейчас я ему рога-то поотшибаю…

Завязки моего шлема лопнули при падении, и он свалился. Лицо было в пыли и крови, текущей из рассеченного лба. Владислав тоже был не один – рядом с ним уже суетились шляхтичи во главе с Казановским, пытаясь вытащить из-под лошади. Увидев, как мы приближаемся, фаворит оставил королевича и выдернул из ножен саблю.

– Спасайте его высочество! – крикнул он своим спутникам и кинулся нам навстречу.

Михальский тут же выскочил вперед, и их сабли замелькали подобно молниям. Пан Адам был в тяжелых доспехах, а мой верный Корнилий – только в легкой кольчуге. Однако бывший лисовчик был более ловок и, наседая, заставлял противника отступать шаг за шагом. Тем временем оставшиеся с королевичем придворные ухитрились освободить своего господина и недолго думая перекинули его через луку седла и эвакуировали под аккомпанемент моей ругани. Сам я смог лишь доковылять до места схватки Михальского и Казановского и, улучив момент, двинуть последнего в ухо эфесом шпаги. Такой подлости фаворит королевича не ожидал и рухнул как подкошенный.

– Не слишком благородный удар, – покачав головой, прокомментировал бывший лисовчик.

– Мне не до благородства, – пробурчал я в ответ, – его господин чуть меня не пристрелил.

– А отчего вы не пристрелили его?

– Заряды кончились, – не стал я распространяться о причинах.

– Что же, если вы не разбили ему голову, то спасли жизнь.

– Голова что, вот если бы ты его в задницу пырнул, чем бы он на жизнь зарабатывал?

– Я смотрю, вашему величеству лучше, – засмеялся Корнилий.

– Определенно. Ты, кстати, откуда взялся?

– Из Можайска. Вы так неожиданно возглавили атаку поместных, что я не успел ни помешать, ни присоединиться. А увидев, что над кирасирами развевается ваш штандарт, поспешил на помощь. И, слава Создателю, успел вовремя.

– Да уж, тут не поспоришь…

– Государь! – загалдели вокруг меня рынды, отогнавшие наконец поляков и сообразившие, что охраняемого лица нигде не видно. – Государь, ты не ранен?

– Не дождетесь, – усмехнулся я и едва не упал. – Ой, держите меня семеро! Помял-таки, проклятый…

Пока мы так дрались, командовавший нашей артиллерией Ван Дейк подтянул пушки и несколькими залпами заставил поляков отойти. Сражение было окончено. Нам достались вражеский лагерь и усеянное трупами поле боя. Вельяминов готовил полки для преследования отступавшего неприятеля, а я занял место в наскоро приготовленных для меня носилках.

– Как там Пожарский? – спросил я у Михальского.

– Живой, слава богу, – громко, так, чтобы слышали рынды и прежде всего – Петька Пожарский, отозвался он. Затем, оглянувшись, наклонился и тихонько прошептал: – Однако это не все новости. Прибыл гонец из Москвы.

– И что там? – поморщился я, ожидая очередную каверзу.

Ответ едва не выбил меня из носилок.

– Бунт!

– Что?!

– Бунт, государь. Толком ничего не ясно, ведомо только, что стрельцы и бояре заперлись в кремле, а иные в Иноземной слободе отбиваются.

– Кто зачинщик?

– Телятевский.

– Да что же это за наказание такое: где какая неподобь – так сразу Телятевский! Слушай, Корнилий: что хочешь делай, но этого мерзавца добудь мне!

– Может, лучше Владислава?

– Да ну его к черту, этого Владислава. Как пришел, так и уйдет, а вот этот треклятый Телятевский мне уже в печенке сидит!

Над златоглавой Москвой плыл густой, просто обволакивающий, колокольный звон. В дни праздничные его называли малиновым, но сегодня жителей стольного града он совсем не радовал. Во всех соборах, церквях и монастырях денно и нощно служили литургии об одолении супостата, но привычные молитвословия не приносили успокоения душам верующих. Откуда-то взялось огромное количество юродивых, бродячих монахов и просто кликуш, сулящих разные беды москвичам. Те с тоской вспоминали Смутное разорение и торопливо крестились. Один из юродивых даже кричал, что все беды посланы Господом оттого, что москвичи отказались от крестного целования королевичу Владиславу и выбрали безбожного немца. Случившиеся неподалеку стрельцы недолго думая стали вязать крамольника. Правда, толпящимся вокруг простым людям не больно-то понравилось, что пришлые ратники хотят имать божьего человека, и они встали на его защиту.

– Чего творите, окаянные, – кричали они, – как воевать, так вас нету!

Стрельцы поначалу смутились, но затем, повинуясь приказу десятника, все же попытались оттеснить местных и схватить юродивого, однако того уже и след простыл.

За всем этим с тревогой наблюдали пришедшие в Новодевичий монастырь женщины. Старшая из них – Авдотья Пушкарева, торопливо перекрестилась и с тревогой сказала дочерям:

– Гляньте, что делается! И чего я вас послушалась да пошла сюда… В слободской церкви бы и помолились.

– Полно тебе, маменька, – возразила Мария, – кругом караулы крепкие – стрельцы да дворяне, никакой татьбы не допустят.

– Да что же ты матери перечишь, оглашенная! – возмутилась стрельчиха и повернулась еще к одной участнице похода: – Хоть вы ей скажите, боярышня!

Алена Вельяминова, к которой она обращалась, в ответ лишь вздохнула и кротко ответила:

– Ничто, поставим свечи к чудотворной иконе и пойдем. Оно и вправду тревожно в городе.

Сестра всесильного окольничего, по своему обыкновению, была одета как простая зажиточная горожанка и ничем не выделялась на фоне семейства Пушкаревых. Пожалуй, что Глаша с Марьюшкой были и понаряднее. С отъездом брата на войну присмотр за ней стал не таким строгим, однако помня обещание, данное Никите, одна она больше не ходила. Разве что в церковь. Отстояв службу, женщины собрались было уходить, но тут им путь преградила послушница.

– Зовут вас, – тихо, но вместе с тем твердо сказала она, обозначив легкий поклон.

– Нас? – удивились девушки и переглянулись со смертельно побледневшей матерью.

Делать было нечего, и они последовали за скользившей словно черная тень монастырской служительницей. Та привела их в просторную палату и, еще раз поклонившись, тут же удалилась. Девушки снова встревоженно переглянулись, но тут к ним из ниши вышла монахиня, одетая, в отличие от большинства сестер, богато и даже с некоторым изяществом. Ряса, апостольник и мантия – из тонкого заморского сукна, а наперсный крест блестел золотом. В руках игуменья, а это была она, перебирала ярко-синие четки.

Увидев ее, Авдотья страшно побледнела и повалилась в ноги, но та не дала ей пасть ниц и помогла подняться.

– Прости меня, матушка… – пролепетала стрельчиха, но та снова прервала ее:

– Не за что тебе передо мной виниться, а за прочее Бог простит!

Оставив Пушкареву, монахиня подошла к поклонившимся ей девушкам и внимательно их оглядела.

– Выросли уж, – бесстрастным голосом промолвила она, – красавицами стали. Женихи есть? Погодите, не говорите. Я сама скажу.

Девушки растерялись от такого поворота событий и только хлопали глазами, а таинственная инокиня, пристально взглянув каждой в глаза, продолжила:

– Ты, – обратилась она к старшей, – скоро замуж выйдешь. Отдаст тебя Анисим за суженого твоего. Будет у вас все хорошо: семья, дом, дети.

– Спасибо, матушка, – поклонилась ей, зардевшись, черноволосая красавица Глаша, но та не стала ее слушать и обратилась к Марьюшке.

– Красавицей растешь, – строго, будто осуждая, заявила игуменья, – через то много горести примешь, ибо в красоте женской соблазн диавольский заключен.

– Что же, и не любить теперь? – вдруг воскликнула Марьюшка и сама испугалась своей дерзости.

– Голосок звонкий, ровно колокольчик, – покачала головой монахиня, и в глазах ее вдруг блеснули слезы, – и язык удержу не знает. Бедная девочка, ты о заморском принце мечтаешь, а того не ведаешь, что и у принцесс хлеб горек бывает.

– Отчего так, матушка?

– Матушка… – словно со стоном повторила таинственная незнакомка, но, справившись с собой, продолжила: – Оттого, милая, что они слезами своими его поливают.

– И что же делать?

– Ничего. Своей судьбы никто не минует. Спаситель твой от многих горестей тебя защитить сможет, но и ему не все подвластно.

– Что же, и не любить теперь?.. – уже тихо повторила вопрос Машка.

– Как же девице не любить, – покачала головой игуменья, – нельзя без этого. Только рано тебе об сем думать. Всему свое время, милая.

Договорив, она решительно отвернулась от младшей Пушкаревой и внимательно оглядела Алену.

– А мне что скажешь, Ксения Борисовна? – тихо спросила Вельяминова, выдержав ее пронзительный взгляд.

– Была когда-то Ксенией, – покривила губы настоятельница Новодевичьего монастыря, – а теперь многогрешная монахиня Ольга перед тобой. Ты мне вот что скажи, боярышня: по себе ли возлюбленного нашла?

– Сама сказала, что своей судьбы не минуешь.

– Верно, а он тебе разве не говорил, что всякий сам кузнец своей судьбы?

– Говорил. А только я для себя иной судьбы не желаю!

– А не боишься, что сама в этих стенах окажешься – знаешь ведь, поди, для чего сия обитель поставлена?

– Не боюсь!

– И если за каждый день с ним придется годом здесь заплатить?

– Пусть так, но хоть один день, да мой!

– Будь по-твоему, получишь, что хочешь. Только потом не жалуйся.

Выйдя из ворот монастыря, женщины двинулись было к ожидавшему их возку, но дорогу им преградила толпа народа, собравшегося вокруг расхристанного ратника без шапки, истошно вопящего:

– Измена!

– Что случилось-то? – встревоженно спрашивали его собравшиеся.

– Побили войско наше под Можайском!.. – выдохнул тот.

– Как?

– Немцы изменили! Государь погиб! Войско все наше полегло!

– Врешь!

– Я сам там был! – продолжал отрывисто выкрикивать ратник. – В полку князя Пронского. Мы по ляхам ударили, а немцы нас не поддержали!

Ответом на эти слова была лишь гробовая тишина. Казалось, даже вездесущие воробьи перестали чирикать, узнав о постигшем горожан несчастье. Тем временем к ратнику присоединился давешний юродивый и заорал что было мочи:

– Немцы в Кукуе колдовством занимаются! Лизка Лямкина на войско наше порчу навела!

Услышав обвинения, толпа покачнулась. Многие горожане и без того косо глядели на сильно разросшуюся в последнее время Иноземную слободу, а уж имя Елизаветы Лямке и вовсе было на слуху. Сказывали, что под ее рукой были все московские ростовщики, благодаря которым она наживала баснословные барыши. Еще ходил слух, что она околдовала самого государя, отчего, собственно, государыня с царевичем и отказывались приезжать из немецкой земли в Москву. Конечно, вслух такое не говорили, потому как на съезжую никому не охота, да разве шило в мешке утаишь? Так что слова юродивого пали на хорошо подготовленную почву.

– Бить немцев! – закричали одни.

– Пожечь Кукуй, – вторили им другие.

– Лизку Лямкину на кол! – надрывались третьи.

Женщины тем временем обогнули толпу и добрались наконец до своего возка. Начавший было уже беспокоиться приказчик, взятый вместо кучера, помог им устроиться и взмахнул кнутом.

– Но, мертвая! – прикрикнул он на кобылу, и немудреный экипаж тронулся.

– Мыслимое ли дело, что в Москве творится, – озабоченно продолжил приказчик, обернувшись к Авдотье, – дал бы бог благополучно до дому добраться.

– Уж и не говори, Платон, – согласилась с ним хозяйка. – И чего мы только сюда поехали, в слободе бы в церковь сходили…

– Истинная правда, хозяюшка, – закивал головой приказчик.

– Надо Лизку предупредить! – вдруг выпалила Машка.

– О чем это?

– А то сами не слышали, что бунтовщики кричали? Чего доброго, разорят Кукуй, и Лямкиных спалят.

– Тебе-то какая печаль?

– Да как ты можешь так говорить? – возмутилась девушка. – Я чаю, Ваня не обрадуется, узнав, что с маленькой Мартой несчастье приключилось!

– Ты опять государя Ваней зовешь, – разозлилась мать, – да и слышала, поди, что про него толкуют?

– А врут они все. Не могли ляхи Ваню побить. Пронского-то, может, и побили, вот они и кричат со страху!

– Больно умная стала.

– Аленушка, а ты что же молчишь? – Машка с надеждой обернулась к боярышне.

– Я тоже так думаю, – ровным голосом ответила та, – все хорошо с государем будет. А Лямкину предупредим: вот вернемся домой, так я сразу холопа туда пошлю. От нас-то до Иноземной слободы всяко ближе, чем от монастыря.

– И то верно, – с готовностью поддержала Вельяминову Авдотья и строго посмотрела на младшую дочь.

В трактире, принадлежащем чете Лямке, царило затишье. Большинство жителей Кукуя составляли наемные солдаты и офицеры царских полков, многие из которых ушли в поход. Постояльцы разъехались, посетителей было немного, и толстуха Ирма справлялась с ними одна. Впрочем, эти проблемы мало беспокоили хозяйку заведения. Уже очень давно главным источником прибыли для нее были деньги, которые она давала в рост. Среди ее клиентов случались купцы, которым не хватало оборотного капитала, дворяне, не имевшие средств на покупку воинского снаряжения, и множество другого народа, нуждавшегося в звонкой монете. Обычно ее клиенты старались вовремя расплатиться со своим заимодавцем, что неудивительно, помня о покровительстве, оказываемом ей государем. Но с тех пор как он ушел в новый поход, денежный ручеек стал слабеть. К тому же как раз сегодня миновала неделя, как истекал срок погашения кредита, выданного одному весьма знатному боярину, и госпожа Элизабет Лямке начала не на шутку беспокоиться.

Поэтому, убедившись с утра в отсутствии срочных дел, она приказала закладывать карету. Надо сказать, что экипаж, принадлежащий Лизхен, служил источником зависти многих представителей имущего класса столицы. Выписан он был из Бремена для торжественной встречи государыни, которая так и не состоялась. Иван Федорович тогда сильно разозлился и в сердцах подарил карету своей любовнице. Правда, ездила она в ней нечасто, но на сей раз повод казался весьма достойным. Принарядившись, женщина придирчиво посмотрела на себя в зеркало. Оно было невелико, и держащей его Ирме пришлось обходить хозяйку с разных сторон, чтобы она могла полюбоваться своим отражением. Наконец фрау Лямке осталась довольной увиденным и кивком поблагодарила служанку.

– Сегодня ваша милость выглядит особенно хорошо, – попыталась подольститься к ней толстуха, – жаль, вас не видит наш добрый кайзер!

Упоминание об Иоганне Альбрехте не доставило Лизхен удовольствия, и она с досадой посмотрела на служанку, стараясь по-быстрому придумать какую-нибудь грязную и неприятную работу для нее.

– Мамочка, ты куда? – отвлекла ее внимание от мстительных мыслей дочь.

– Мне нужно отлучиться по делам, дитя мое. – Фрау Лямке постаралась сказать это как можно мягче, но у нее плохо получилось.

– Можно мне с тобой? – неожиданно спросила Марта.

Вопрос девочки сбил ее с толку. Дело в том, что Лизхен недолюбливала дочь, хотя и старалась всячески это скрывать. Когда она забеременела, ей страстно хотелось родить герцогу-страннику сына, чтобы привязать его к себе. Увы, но родилась девочка, которую он к тому же велел против ее воли наречь Мартой. Юная маркитантка не знала, что это имя для него значит, а все непонятное ее злило. Но хуже всего то, что несносное дитя с самого рождения проявляло совершенно неуместное упрямство. Стоило государю взять маленькую Марту на руки, как она тут же начинала надрывно плакать, заставляя его вернуть ребенка матери или Фридриху. В общем, госпожа Лямке была уверена, что именно поведение дочери послужило причиной охлаждения их отношений, и хотя девочка всячески тянулась к матери, та ее частенько, причем совершенно непроизвольно, отталкивала.

– Не стоит брать девочку в эту поездку, – пробурчал Курт, пришедший сказать, что экипаж готов.

– Кажется, я не спрашивала вашего мнения! – неожиданно резко ответила ему Лизхен, обычно не грубившая мужу. – Хорошо, дитя мое, если вы обещаете вести себя пристойно, я возьму вас.

Маленькая Марта захлопала в ладоши от радости и, скача на одной ножке, бросилась обнимать мать, а та, досадуя на себя, что согласилась из-за минутного раздражения, строго сдвинула брови. Старый Фриц, увидев, что Лизхен берет с собой в поездку дочь, ни слова не говоря, пристегнул к поясу шпагу и, прихватив с собой пистолет, устроился на козлах. Курт, поглядев на это, только хмыкнул в ответ и принялся помогать жене и Марте садиться в карету. Затем тоже вооружился и сел рядом со стариком.

– Ты думаешь, это понадобится? – буркнул он, берясь за вожжи.

– Кто знает, – пожал тот плечами, – лучше истекать потом, чем кровью.

Щелкнул кнут, и карета, увлекаемая парой крепких лошадок, тронулась со двора. Толстуха Ирма помахала рукой хозяевам и, не успев их проводить, бросилась запирать трактир, благословляя про себя хозяйку, взявшую с собой дочь и освободившую таким образом служанку. Соседский конюх давно кидал в ее сторону масленые взоры, и служанка не собиралась упускать удобный момент. Стражники, охранявшие ворота, без проволочек выпустили экипаж госпожи Лямке, и скоро его колеса загремели по бревенчатым мостовым Москвы. Кареты, тем более такие, редко встречались в столице. Даже самые знатные бояре передвигались по ее улицам верхом в сопровождении конной челяди. Поэтому всякому встречному-поперечному было ясно, кто именно едет. Одни просто сторонились, некоторые глухо бранились, но большинство просто провожали экипаж недобрыми взглядами и шли дальше по своим делам. Остановились они перед двором князя Лыкова, и спрыгнувший с козел Курт постучал в ворота рукоятью кнута. Выглянувшему холопу было заявлено, что госпожа Лямке желает видеть боярина. Тот чуть помялся и бросился докладывать хозяину о нежданном визите.

Для Бориса Михайловича визит фрау Лямке оказался полной неожиданностью. Дело в том, что у него были гости, которых он предпочел бы никому не показывать, а двор полон вооруженными людьми. Однако царская фаворитка – не тот человек, перед которым можно просто закрыть ворота, и боярину волей-неволей пришлось идти ее встречать.

– Гутен морген, ваше сиятельство, – проворковала Лизхен, обворожительно улыбаясь, – рада видеть вас в добром здравии.

– И тебе здоровья, госпожа Лямкина, – пробурчал в ответ Лыков.

– Не правда ли, любезный князь, погода нынче стоит великолепная!

– Грех жаловаться, Лизавета Федоровна, дает Господь погожих денечков.

– Как здоровье светлейшей княгини?

– Премного благодарны за участие, а Анастасия Никитична в добром здравии.

Борис Михайлович еще некоторое время обменивался любезностями с фрау Лямке, пока она наконец не перешла к делу:

– Любезный князь, мне, право же, очень неловко беспокоить вас по такому пустяку, но я с прискорбием вынуждена напомнить вашей милости, что срок выплат истек…

– Да помню я, Лизавета Федоровна, и переживаю безмерно, что таковая оказия случилась, только и ты меня пойми. Пора-то военная, поиздержался я, ратных людей снаряжая. Уж не взыщи, а только я сам к тебе собирался – отсрочки просить.

– О, прекрасно понимаю вас, князь, и со своей стороны готова на любую отсрочку, чтобы только быть полезной такому важному господину, как ваше сиятельство. Однако хочу заметить, что деньги, одолженные вашей милости, принадлежат не только мне…

– Ничего, подождут твои немцы.

– Вы, несомненно, правы, князь… точнее, были бы правы, если бы эти средства действительно принадлежали жителям Кукуя. Увы, но боюсь, что вы ошибаетесь в этом вопросе, и я, как бы мне это ни было неприятно, должна повторить нижайшую просьбу о погашении кредита. Поскольку особы, являющиеся собственниками этих средств, совершенно не отличаются терпением.

– Это какие же такие особы? – хмыкнул боярин.

– Увы, мой господин, не все имена прилично называть вслух, особенно в таком низменном деле как ростовщичество. Однако неужели вы и впрямь думаете, что скромная трактирщица могла одолжить такую сумму из своих средств? Наш добрый кайзер скоро вернется, и вряд ли ему будет приятно узнать о случившемся между нами недоразумении.

– Оно так, – не стал перечить Лыков, – да только когда еще он вернется-то? Глядишь, к тому времени я денег и раздобуду. Из вотчин моих вести вполне благоприятные, овсы вот уродились на славу…

– Недобрые вести с войны? – спросила Лизхен, поняв, куда клонит князь.

– Недобрые, – подтвердил Борис Михайлович, – прибыли ратники из-под Можайска, сказывают – побили нас там.

– Сильно побили?

– Да пес их разберет! Одни сказывают, что совсем погибель царскому войску пришла, другие и вовсе молчат да Богу молятся…

– До Можайска всего сто верст, – задумчиво заметила маркитантка, – если бы поражение было столь велико, это было бы уже известно…

– Да и так известно, просто до вашей слободы не дошло еще. Конечно, про то, что все войско погибло, князь Пронский врет. Не может такого быть! Однако урон, видать, понесли немалый.

– Князь Петр Пронский?

– Ага, он самый. А что, он тебе и… той персоне многозначительной – тоже задолжать успел?

– Нет, ваше сиятельство, с князем Пронским мне вести дела не доводилось.

– Ну и славно, а то ненадежный он человек.

– Благодарю за совет.

– Не за что, Лизавета Федоровна! И это… ты бы, голубушка, сидела бы пока в Кукуе… народишко в последнее время какой-то злой в Москве, далеко ли до греха. Уж мы в думе велели стрелецкому голове Максимову караулы перед вашей слободой усилить. Там безопасно будет.

– Вы думаете, может дойти до…

– Береженого Бог бережет, госпожа Лямкина.

– И то верно. Что же, загостилась я тут у вас, любезный князь. По здравому рассуждению, я подумала, что деньгам лучше пока побыть у вашей милости. А как все кругом успокоится…

– Тогда и рассчитаемся, – закончил за нее боярин.

Проводив Лизхен к карете, Борис Михайлович вернулся в терем и едва не налетел на притаившегося за дверью Телятевского.

– Ишь ты, царскую суку ровно царицу уже сразу во дворе встречаешь… – почти прошипел он.

– Для того чтобы тебя или кого из твоих людей ненароком не увидели, – парировал боярин.

– Хитер ты, князь, – продолжал, не слушая его, дворянин, – у Лизки Лямкиной денег занять – на то, чтобы ее же и…

– Молчи, дурень! – строго прервал его Лыков.

– Я-то, может, и дурень, а только и ты того и гляди сам себя перехитришь!

– О чем ты?

– Сам, поди, знаешь… Сколько еще ждать можно?

– Сколько скажу, столько и будешь ждать!

– Мочи нет уже ждать! Того и гляди либо романовские ищейки схватят, либо Мелентий сыщет.

– Либо Михальский, – подлил масла в огонь боярин.

– Что ты с меня жилы тянешь, – взвыл Телятевский, – бунтовать надо! Королевичу Владиславу царством московским поклониться…

– А если Ванька Мекленбургский верх возьмет?

– Как возьмет?

– Эх, кулёма! Кабы ты больше в походы ходил, а не по костромским лесам разбойничал, так знал бы, что с Петьки Пронского воевода – как с дерьма пуля! Что его ляхи побили – так в этом ничего удивительного и нет, а вот что они государя так же одолели… ой, врет князенька.

– Ишь ты как заговорил… – изменившимся тоном прошептал опальный дворянин, – только что Ванька был, а то вдруг государем стал!

– А ты донеси на меня, – насмешливо посоветовал ему Лыков.

– Если поймают – молчать не стану! – огрызнулся тот.

– Ну и дурень, меня ты все одно не потопишь, а я тебя выручить тогда уж точно не смогу.

– А что, коли молчать буду, выручишь?

– Выручу! – твердо пообещал боярин. – В самом худом случае в Сибирь поедешь. Повоеводствуешь в городках тамошних. Людишек там мало и все тати, как на подбор, не хуже тебя.

– Не простят меня, – замотал головой Телятевский, – точно знаю.

– Мелентия боишься? Правильно делаешь, только хвор он, не сегодня, так завтра Господь приберет, а без него кто подтвердит, что ты на него напал?

– Ладно, – махнул рукой дворянин и, сгорбившись, пошел к выходу.

У дверей он обернулся и, изобразив поклон в сторону хозяина дома, тут же вышел вон. Но едва оставшись один, выпрямился, и в глазах его сверкнул неукротимый огонь.

– Хитришь, князь… – прошипел он, – и вашим и нашим хочешь хорошим быть. Да только не бывает эдак. Попомнишь меня ужо!

Боярин, проводив взглядом своего гостя и ответив легким кивком на поклон, тут же встал и направился в горницу племянника Дмитрия. Княжич в последнее время ходил мрачный, на вопросы отвечал односложно и постоянно о чем-то напряженно думал. При виде дяди он вскочил, почтительно поклонился, но хмурое выражение лица его не изменилось.

– Ты, Митя, я чаю, засиделся без дела? – ласково обратился к нему Лыков.

– Готов служить тебе, дядюшка, – тусклым голосом отвечал тот.

– Да службишка-то невелика. Возьми коня и пяток холопов и поезжай в Кукуй. Только что туда карета поехала с особой одной, так боюсь, кабы худа не случилось.

– Какого худа?

– Да мало ли… может, колесо сломается, а может, тати нападут… Особа сия у меня была, так что нехорошо будет, если до места не доберется. Ты парень хваткий, если что и приключится, так справишься. Только не мешкай, ступай.

– Как повелишь, – поклонился Щербатов и двинулся выполнять поручение.

На душе у молодого человека и впрямь было неспокойно. Довольно быстро разобравшись, что дядя его занят делами, которые трудно назвать иначе, чем изменой, Дмитрий задумался. С одной стороны, не все перемены, произошедшие в последнее время на Руси, ему нравились. С другой – многое менялось к лучшему. Служба в драгунах, показавшаяся ему в первое время невыносимой, постепенно пришлась по нраву, появились приятели. Только вот сейчас они добывают славу в походе, а он занят непонятно чем. А ведь мог бы при удаче вернуть семье честь и положение. А выслужившись, можно было подумать и о сватовстве к Алене Вельяминовой. Конечно, брат ее в чести у государя, однако же и Щербатовы род не из последних. Неужто не отдаст? Эх, мечты-мечты!

Борис Михайлович, как оказалось, словно в воду глядел. Карета, о которой он говорил, и впрямь попала в беду. Колеса на ней, правда, были целыми, вот только лежала она на боку, а вокруг собралась целая толпа народа и явно не для того, чтобы помочь. Правда, два довольно рослых немца, умело орудуя шпагами, ухитрялись держать ее на расстоянии. Один из них – старик с развевающимися седыми волосами, ловко махая клинком, заставил всех отступить, а второй тем временем помогал женщине выбраться наружу. «Так вот какая особа…» – успел подумать Дмитрий до того, как прозвучал выстрел, и высокий старик упал.

– Бей колдунов! – раздался истошный крик, и толпа тут же захлестнула второго немца и его спутницу.

Похолодев внутри от мысли, что не успеет, Щербатов ударил шпорами коня и, громко гикая, налетел на творивших разбой. Вместе с не отстававшими от него холопами они на полном скаку влетели в людскую массу и разогнали их плетями. Увы, было уже поздно. Оба немца лежали бездыханными, а в красивой немке едва теплилась жизнь. Впрочем, теперь было трудно поверить, что прежде она была красивой: все лицо в кровоподтеках, один глаз заплыл, а рот разорван. Дмитрий в отчаянии наклонился к ней и услышал, как она прошептала ему:

– Ретте майне тохтер…[60]

Не поняв ни слова, но каким-то звериным чутьем сообразив, что она сказала, княжич заглянул в карету и увидел на дне ее съежившуюся от страха девочку лет пяти. Схватив ребенка на руки и прижав ее голову так, чтобы она не видела, что случилось с ее матерью, Щербатов вылез наружу и наткнулся на горящие безумием глаза Телятевского. Лыковские холопы, хорошо его знавшие, позволили ему и его людям приблизиться.

– Отдай мне ее… – прошипел дворянин.

– Не отдам, – решительно отказался Дмитрий и вдруг нашелся: – Князь Борис Михайлович велел ее привезти!

– Врешь!

– Пойди спроси у него.

Глаза бунтовщика на мгновение потухли, но затем на лице проснулось понимание, и безумный взгляд снова ожил.

– Бей немчуру! – заорал он своим спутникам и побежал в сторону Иноземной слободы.

Сообщники с радостными криками последовали за ним, а следом потянулись и остальные. В Москве разгорался бунт.

Немного отъехав от места происшествия, Дмитрий велел холопам возвращаться назад, а сам погнал коня прочь. Поначалу он не разбирал дороги, но опомнившись, сообразил, что дорога привела его на знакомую улицу в Стрелецкой слободе. То, что девочку нельзя отдавать в руки дядюшки, молодой драгун прекрасно понимал. Но вот что с ней делать самому? Пропустив в нерешительности тарахтевший колесами по бревенчатой мостовой возок, княжич вдруг услышал знакомый насмешливый голос.

– Ой, гляньте-ка, какой кавалер! – звонко воскликнула Машка, заметившая Щербатова. – Не иначе, опять что-то потерял!

Тот обернулся и обомлел: в возке сидели горожанки, в одной из которых он с изумлением узнал лишившую его сна боярышню Вельяминову. Правивший повозкой мужик, подозрительно косясь на драгуна, понукал лошадку, и они непременно проехали бы мимо, но молодой человек стряхнул оцепенение и неожиданно хриплым голосом выдавил из себя:

– Помогите!..

– Чего тебе? – строго спросила Алена, также узнавшая незадачливого ухажера.

– Помогите, – повторил Дмитрий и распахнул полу плаща, открыв доверчиво прижавшуюся к нему девочку.

– Что это? – воскликнула Авдотья и велела вознице остановиться.

– Девочка… – выдавил из себя княжич.

– Да уж вижу, что не кошка, непутевый; взял-то ее где?

– Спрятать ее надо.

– Это еще зачем? – нахмурилась стрельчиха. – Неужто украл дитя, да еще в немецкой одеже…

– Да господь с вами… напали на ее родных тати, еле отбил. Опасаюсь теперь, как бы не нашли…

– Да это же Марта! – закричала Машка.

– Какая такая Марта?

– Как какая, – изумилась девочка глупому вопросу, – Лизки Лямкиной дочка!

– А ты почем знаешь?

– А вот знаю!

– Это точно она? – строго спросила Алена у Щербатова.

– Она, – наклонил голову княжич.

– А мать ее где?

– Говорю же – тати напали…

– А сам ты там как оказался?

– Случайно…

– Ну-ка давай ее сюда!

Драгун не прекословя отдал боярышне девочку. Та, бог знает что себе вообразив, громко заплакала, но Алена тут же обняла ее и принялась успокаивать.

– Что в городе-то творится? – встревоженно спросила Авдотья.

– Бунт, – коротко ответил Дмитрий, – кто-то народ баламутит. Кричат, что немцы государя предали, и пошли Кукуй громить.

– Охти! Да это же близко совсем…

– Иноземную слободу хорошо охраняют, – рассудительно заметила Алена, продолжая качать девочку, – как бунтовщиков отобьют, так они в разные стороны кинутся – грабить. Могут и до нас дойти.

– Спаси и сохрани Царица Небесная! Да неужто нас не защитят?

– Кабы здесь батюшка был, – снова подала голос Машка, – так он бы враз всех татей разогнал, а так…

– Надо в дом быстрее возвращаться, там и стены помогут, – прервала их боярышня и обернулась к княжичу: – А тебе, добрый молодец, спасибо, что дитя уберег. А теперь скройся и никому об том ни говори, даже под пыткой. А когда государь вернется, тогда и откроешься. Но только самому государю или брату моему. Михальскому еще можно или Пушкареву, а больше ни-ни! Даже если на съезжую угодишь!

– Все сделаю, как скажешь, Алена Ивановна, – поклонился тот.

– Ступай с Богом!

– А ты почему думаешь, что он на съезжую угодить может? – удивленно спросила Авдотья, проводив глазами ускакавшего драгуна.

– Да потому что полк его – в войске государевом, а сам он почему-то в Москве оказался, – пожала плечами девушка. – Да еще и рядом с Лямкиной, когда на нее напали.

– Так, может, по службе…

– Вот там и спросят, что за служба такая.

– Это что же, Лизку убили? – снова влезла в разговор Марьюшка.

– Ой, а ведь и верно, горюшко-то какое!.. – запричитала стрельчиха, но затем резко остановилась и накинулась на дочку: – А ну говори, откуда ты знаешь, как Лизкина дочка выглядит?

– Мне Ваня показывал, – независимо ответила ей она, но на всякий случай отодвинулась ближе к Алене.

– Сколь раз тебе велено, окаянная, – начала выговаривать ей мать, – не зови эдак государя…

– А он мне разрешил!

– Выпорю!

У деревни Ярцево в шестидесяти верстах от Смоленска наши войска снова повстречались с поляками. Ну как повстречались… Корнилий со своим отрядом гонял их днем и ночью, не давая ни минуты передыха. Озлобившиеся ляхи даже несколько раз пытались устроить ему засаду, но всегда с одним и тем же результатом. Всякий раз, когда мучимая жаждой мести польская кавалерия шла в атаку, ее встречали картечные залпы и ряды спешенных драгун, а по флангам били рейтары и поместная конница. Так мы разгромили уже три небольших вражеских отряда, но королевичу пока что удавалось избегать встречи с нами.

Наконец, в один прекрасный день нам повстречались не беглецы, ускользнувшие из-под Можайска, а хорошо организованное, хоть и небольшое войско. Как оказалось, это были подкрепления, возглавляемые великим литовским канцлером Львом Сапегой и рефендарием Александром Гонсевским. В какой-то момент показалось, что вот-вот разгорится новая битва, но канцлер и едущие с ним сенаторы уже знали о поражении своей армии и потому были настроены весьма миролюбиво. Посланные ими парламентеры сообщили, что паны комиссары желали бы приступить к обсуждению мирного договора. Как говорят в народе, худой мир лучше доброй ссоры, и я, покобенившись для виду, немедля дал свое царственное согласие. Надо сказать, что мир мне нужен был ничуть не меньше, чем ляхам, – правда, они об этом не знали, на мое счастье. Тревожные известия из Москвы, где творилось что-то непонятное, и с юга, откуда огненным валом катилась армия Сагайдачного, заставляли меня торопиться. К тому же авангард моего воинства был совсем не велик; впрочем, опять же на мое счастье, они не знали и об этом. Как бы то ни было, переговоры начались. Заседать в избе, освобожденной от хозяев, высокие договаривающиеся стороны не пожелали, так что посреди деревни был устроен большой навес, где и происходили переговоры. По обеим сторонам его были поставлены наскоро сколоченные столы для членов делегаций. Охрану осуществляли спешенные кирасиры и гусары, напряженно поглядывающие друг на друга.

От Речи Посполитой переговорщиками выступили сам канцлер Сапега, каменецкий епископ Новодворский, сохачевский каштелян Плихта, ну и начальник Московского гарнизона во время оккупации пан Гонсевский, куда же без него. Чуть поодаль от панов сенаторов толпилась их свита. Руководителем нашей делегации выступил лично я; с недовольным видом сидел в кресле и поглядывал на господ сенаторов, как будто собирался их съесть, но в последний момент мне помешали. Сами переговоры вел окольничий Вельяминов и освобожденный из плена думный дьяк Ртищев. Первушка, ради такого дела окончательно утвержденный в должности секретаря, вел протокол, а толмачом служил однорукий Лопатин. Как водится во время подобных переговоров, польская сторона для начала выкатила мне целую бочку претензий. Тут было все: и узурпация московского трона, и «незаконный» захват Смоленска, и «разбойничий» набег на Ригу, и крайне неблагородная расправа с Чаплинским, и вообще негуманное отношение к пленным. Терпеливо выслушав весь список обид, нанесенных гордой шляхетской республике, я зевнул и громко сказал Вельяминову:

– Никита, как до дела дойдут, разбуди меня.

– Его царское величество и королевское высочество, великий государь, царь и великий князь, а также великий герцог Мекленбурга желает выслушать мирные предложения от своего брата короля Сигизмунда! – велеречиво перевел мою речь Лопатин.

Поляки, разумеется, прекрасно поняли, что именно я сказал, но сделали вид, будто все идет как надо. Как и ожидалось, умеренностью их первое предложение не отличалось. Моему герцогскому и королевскому высочеству предлагалось по доброй воле уступить трон королевичу Владиславу, вернуть Речи Посполитой Смоленск, Белую и еще с полдесятка захваченных у них городов и крепостей. Кроме того, выплатить контрибуцию и вернуть всех пленных. За это мне обещали свободный проход в Мекленбург.

– Никита, – воскликнул я, ухмыльнувшись от подобной наглости, – спроси у господ сенаторов, где это меня так сильно разбили, что высказывают такие претензии?!

– Ясновельможный пан герцог, – тоже воскликнул Сапега, – именно такие инструкции дал мне наш всемилостивейший и христианнейший король!

– Ну, то, что наш брат Сигизмунд головой скорбен – не новость, – сочувственно отвечал ему я, – но вы, господа сенаторы, до сих пор считались людьми неглупыми. А если это так, то к чему этот балаган?

– А какие условия посчитали бы справедливыми ваше королевское высочество?

– Мое царское величество, – подчеркнул я свой титул, – было бы совершенно удовлетворено следующими условиями. Все, что мое – мое! То есть все земли, города и крепости, которые я взял на шпагу, включая Смоленск, Чернигов, Белую и так далее, остаются в составе русского царства отныне и навсегда. Равно это касается Риги и земель в Ливонии, занятых моим братом королем Густавом Адольфом. Пленные обмениваются все на всех, за исключением тех, кто пожелает остаться на службе в своем новом отечестве. Если Речь Посполитая, в вашем лице, согласится заключить с моим царством оборонительный союз против татар и осман, то я согласен отказаться от контрибуции. В противном случае я полагаю справедливой сумму не менее чем в пятьдесят тысяч талеров единовременно и еще столько же частями в течение пяти ближайших лет.

Услышав мои требования, особенно в части, касающейся выплат, сенаторы поперхнулись, и только епископ Адам Новодворский ошеломленно выдохнул:

– Вы требуете контрибуции в сто тысяч злотых?..

– Вы тоже думаете, что это мало? Вы правы, ваше преосвященство, обычно я оперирую несколько большими суммами, но снисходя к бедственному положению Речи Посполитой, склонен проявить милосердие.

Пока господа комиссары переглядывались, Гонсевский заинтересованно спросил, что я понимаю под оборонительным союзом от турок.

– Это означает, – любезно пояснил я, – что если на наши пределы нападут подданные османского султана, то храброе воинство Речи Посполитой должно прийти к нам на помощь.

– А если на наши?

– Вот тут в зависимости от обстоятельств.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, если извечные враги христианского мира – османы, нападут на вас, желая искоренить истинную веру, то мы непременно придем на помощь к своим братьям-полякам. А вот если война будет спровоцирована неуемными аппетитами некоторых магнатов, вмешивающихся в дела подвластных султану государств, то мы умываем руки.

– То есть мы вам помогать обязаны, а вы нам – нет?

– Ну не хотите же вы, чтобы я воевал за интересы Потоцких, пытающихся посадить на трон в Яссах своих ставленников – Могил?

– Боюсь, это предложение неприемлемо.

– Ну, нет так нет. Давайте вернемся к обсуждению размеров контрибуции.

– Это неслыханно! Мы находимся на вашей земле, а не вы на нашей!!! Кроме того, вы упомянули Чернигов, а он, слава Создателю, занят польскими войсками.

– То, что вы признаете ту землю моей, уже хорошо. Что касается второго пункта, то это недолго исправить.

– Вы угрожаете нам?

– Предупреждаю, пан Гонсевский. Пока – только предупреждаю. Право же, я никогда не хотел этой войны, и ее ход не доставляет мне не малейшего удовольствия. С тех пор как меня избрали царем, я всего лишь обороняюсь и возвращаю земли, незаконно отторгнутые у моего царства. Сам же я совершенно не желаю чужих территорий, ибо дарованная мне Божьим провидением страна и без того обширна и богата.

– Ваш набег на Ригу не выглядел обороной, – прищурился рефендарий.

– А разве я получил хоть пядь земли в Ливонии?

– Вы получили миллион злотых!

– Гнусная клевета! Эти мерзкие бюргеры обманули меня и заплатили едва ли половину этой суммы. К тому же большая ее часть была выплачена настолько некачественной монетой, что мне даже неудобно признаваться в своем промахе. Поэтому предупреждаю сразу: если мы договоримся о контрибуции, то я буду настаивать на тщательнейшей проверке, как веса монет, так и содержания в них драгоценного металла.

– О, могу успокоить ваше королевское высочество, в этой проверке не будет необходимости.

– Мы заключим союз?

– Нет, конечно; просто вы в любом случае не получите ни гроша!

– Вы не поверите, но именно так мне сказал рижский бургомистр при нашей первой встрече.

– Тот, который обманул вас при расчете?

– Да, именно он. К сожалению, он теперь подданный моего брата короля Густава Адольфа, и я не могу его повесить. Все-таки мы союзники.

– Я смотрю, – усмехнулся Сапега, – союзники не поспешили вам на помощь.

– Вы правы, ясновельможный пан, однако с подобного рода договорами частенько происходит странное: пока союзник терпит поражение, о них все забывают. Но стоит ему одержать победу, как все сразу же вспоминают о своих обязательствах. Особенно если от их выполнения ожидаются некие преференции.

– Вы надеетесь на помощь короля Швеции?

– Я надеюсь на ваше благоразумие, господин канцлер. Король Сигизмунд считает себя еще и королем свевов, готов и вендов[61], и это заблуждение уже стоило Речи Посполитой Риги и значительной части Польской Лифляндии. Ваш королевич Владислав с чего-то вбил себе в голову, что он еще и русский царь. И из-за этого множество храбрых шляхтичей остались в поле под Можайском. Поэтому я спрашиваю вас: не слишком ли дорого вам обходятся амбиции этой семейки?

– Но Владислав действительно имеет законные права на московский трон.

– Ухо от селедки имеет ваш королевич, а не права на престол, и вы это знаете. А еще вы знаете, что он неспроста поспешил в этот поход, не дождавшись вас. Он хотел стать царем без вашей помощи и получить абсолютную власть. И если бы ему это удалось, и он стал бы еще и вашим королем, то я бы и ломаного гроша не поставил за шляхетские вольности.

– Вы очень откровенны, ваше королевское высочество, и мне это нравится. Я тоже буду с вами откровенен. Вы одержали одну из самых выдающихся своих побед, признаю это. Но Речь Посполитая может выставить в поле еще не одну такую армию. И даже сейчас к Москве движется войско Сагайдачного, так что, вполне возможно, это была последняя ваша победа.

– Большая часть этого войска – сброд, умеющий только грабить. Они могут доставить немало неприятностей, это верно, но они не принесут вам победы. Казаки пройдутся по моим землям подобно саранче, я в ответ направлю к вам подвластных мне татар. Это может продолжаться довольно долго, но будет ли в этом хоть какой-нибудь прок? Давайте просто заключим мир и покончим с этим. Я вернусь в Москву, вы к себе…

– Вы так торопитесь вернуться в Москву? – громко спросил неожиданно вышедший из толпы поляков Калиновский.

Ксендз был одет как мирянин и выглядел при этом довольно непрезентабельно, но все равно его появление было для меня крайне неприятным сюрпризом, поскольку я был уверен, что он находится при Владиславе и им не удалось еще соединиться с сенаторами. Впрочем, неожиданности только начинались. Вслед за Калиновским показались несколько рослых гайдуков, тащивших носилки, на которых восседал королевич. Костюм его, в отличие от наряда священника, был в порядке, но лицо сильно бледное, и похоже, что он сильно страдал от раны.

– Видите ли, святой отец, – отвечал я с немного натянутой улыбкой, – все дело в том, что я никогда не видел слона.

– Слона?! – не смог сдержать удивления священник, но я уже приветствовал польского принца:

– Рад видеть вас живым, кузен. Надеюсь, вы не слишком пострадали?

– Благодарю, – сухо отвечал он, – как вижу, вы падение с лошади пережили лучше, чем я.

– Вы правы, ваше высочество, уже через несколько минут после падения я вел своих солдат к победе.

– Да, в тот раз вы Божьим попущением одолели нас, – с горечью промолвил принц и поморщился от боли.

– Вы все же нездоровы, кузен; у вас есть лекарь?

– Пустяки, – отмахнулся он, – у меня достаточно сил, чтобы принимать участие в переговорах. Кстати, о каком слоне вы вели речь?

– Видите ли, ваше высочество, я ожидаю прибытия персидских послов, которые в числе прочего везут мне в подарок от шаха несколько диковинных зверей. Им пора бы уже прибыть, а тут вы со своим глупым походом…

– Понимаю-понимаю, – сочувственно вздохнул ставший рядом с королевичем ксендз, – слон – это действительно важно. Он ведь может, чего доброго, пострадать во время бунта.

– Бунта?.. – высоко поднял брови Сапега.

Не знаю, откуда этот проклятый священник получал вести, но судя по всему, его информаторы недаром ели свой хлеб. Услышав это, сенаторы приободрились и стали поглядывать на меня с нескрываемым злорадством.

– Боюсь, вас неверно информировали, – с деланым равнодушием отозвался я, – в Москве действительно были некоторые беспорядки, но они уже закончились.

– Вы уверены?

– Ну, конечно, я отправил в столицу вызволенных мною из плена русских воевод – Шеина, князя Трубецкого и других важных персон – и волнения сразу же успокоились. Они, кстати, и были вызваны ложными известиями о том, что вы расправились с нашими пленными. Узнав об этом, москвичи страшно возбудились и потребовали ответить такими же мерами. Они отчего-то немного недолюбливают поляков. Впрочем, я полагаю, пан рефендарий помнит об этом. Не так ли?

– Надеюсь, с нашими пленными все благополучно? – напряженно спросил Владислав, вскинув на меня глаза.

– Разумеется, – пожал я плечами, – они ведь не в Москве, а в совершенно других городах нашего царства. И пока им ничто не угрожает.

– Слава Езусу, – откинулся тот на спину и закрыл глаза. Похоже, ему и впрямь было нехорошо.

– Господа сенаторы, – обратился я к переговорщикам, – ваш сюрприз удался, но он может стоить здоровья или даже жизни вашему королевичу, посему я полагаю, что для первого дня достаточно. Предлагаю продолжить завтра. Впереди ночь, и у вас есть время обдумать ситуацию и привести ваши желания в соответствие с вашими возможностями, но хочу сказать сразу – есть один пункт, в котором я не уступлю. Я настоятельно требую возвращения царских и церковных реликвий, украденных и вывезенных вами из московского кремля!

С этими словами я решительно встал и, коротко кивнув в сторону носилок принца, двинулся к выходу. Сенаторы тоже поднялись и, поклонившись мне вслед, озадаченно переглянулись.

– Я говорил вам, что его высочеству стоит поберечь себя, – со сдержанным гневом стал выговаривать Калиновскому Сапега.

– Это было желание королевича, – парировал тот, – к тому же нам явно удалось вывести из себя мекленбургского дьявола. Он определенно не ожидал нас тут увидеть!

– Это точно, – усмехнулся подошедший к ним епископ Новодворский, – он даже перестал разыгрывать этот глупый фарс.

– О чем вы?

– Я о поведении герцога. Он только что разбил наши войска, а ведет себя будто… я даже не знаю, с кем его сравнить! Пожаловался на то, что его обманули рижане, и тут же сказал, что ожидает помощи шведов. А закончил требованием вернуть какие-то сокровища. Ей-богу, я решительно ничего не понимаю!

– Все очень просто, – с улыбкой отвечал ему Калиновский, – герцог оказался в крайне сложной ситуации и, растерявшись, делает одну ошибку за другой.

– Или тянет время, ожидая прибытия подкреплений, – хмыкнул Гонсевский.

– Вы думаете? – встрепенулся Сапега.

– Я почти уверен, что он что-то задумал и потому ломает перед нами комедию.

– Имперский князь – и ломает комедию?

– Именно, только смеяться будем не мы с вами.

Вскочив в седло и двинувшись прочь из деревни, я на минуту остановился и, подозвав к себе свитских, с раздражением спросил:

– Где Михальский?

– Не ведаю, государь, – отозвался Вельяминов, – второй день от него вестей нет.

– Плохо, без него тут шляется кто хочет, как у себя дома.

– Господь с тобой: все пути перекрыли – мышь не проскочит, птица не пролетит…

– Ага, а Владислав этот откуда взялся?

– Да пес его знает, латинянина этого. Может, он давно тут?

– Нет, он с войсками был… ладно, разберемся. И это… передайте О’Коннору, чтобы навестил болящего.

– А может, Господь его и без врачебной помощи приберет?

– Да кабы… тьфу, пропасть! Я хотел сказать – полегче на поворотах, он мне родня все же, через жену. Надо куртуазность проявить, сиречь вежество! Ты мне лучше вот что скажи: откуда этот чертов Калиновский про бунт в Москве ведает?

– Вестимо откуда, от соглядатаев…

– Каких еще соглядатаев?

– Да мало ли у тебя латинских выкормышей в академии…

– Подожди, ты про Игнатия, что ли?

– А про кого еще – природный иезуит, а ты его к обучению юношества приставил.

– Но-но, ты опять царской воле перечишь?

– Прости, государь, ты спросил, а я ответил.

Я некоторое время молчал, старательно сдерживая раздражение. Неприязнь Никиты к проректору Славяно-греко-латинской академии новостью для меня не была. Но пока что укорить бывшего падре Игнасио было абсолютно не в чем. Преподавал он на совесть, в подозрительных связях замечен не был, да и заменить его по большому счету было пока некем. Ученые греки, приезжавшие время от времени в Москву, больше чаяли серебра, а не просвещения. Да и фанариоты[62], по моему мнению, были ничуть не лучше иезуитов.

– Государь-надежа, не вели казнить, вели слово молвить! – отвлек меня от размышлений чей-то крик.

Обернувшись, я увидел человека, одетого в причудливую смесь польского и русского костюмов, пытающегося миновать охрану. Это у него плохо получалось, потому что кирасиры из моей свиты встали на его пути стеной.

– Кто таков?

– Помещик здешний, – сорвал он с головы шапку, – Тимошка Шушерин. Нижайше прошу у вашего величества милости!

– Ну говори, – позволил я.

– Пресветлый и ясновельможный государь, – начал тот, путая польские и русские обороты, – на одну только вашу справедливость уповаю…

– Дело говори!

– Конечно-конечно, ваше царское и королевское величество… не во гнев вам будь сказано, но я действительно здешний законный пан, а дьяки вашей милости не хотят этого признавать, и я вынужден влачить жалкое существование и не имею возможности услужить вашему величеству так, как мне этого бы хотелось!

– Ты чего-нибудь понял? – удивленно спросил я Вельяминова.

– Да понять-то немудрено, – усмехнулся окольничий, – дворянин сей в войске королевича был, а теперь, значит, амнистию получил и поместье свое назад желает.

– Да, как это было обещано в грамоте, – с готовностью подтвердил помещик, к которому на мгновение вернулась способность понятно выражаться.

– Раз я обещал – значит, вернут.

– Это если тут никого другого не испоместили… – уточнил окольничий.

– Как можно, – заверещал Шушерин, – это есть моя вотчина! У меня и грамоты на сей счет имеются.

– Ну-ка, покажи, что у тебя за грамоты.

Дворянин помялся и, вытащив из висевшей на боку сумы берестяной футляр, достал оттуда пергамент и с опаской подал Вельяминову. Тот не стал изображать из себя грамотного и тут же передал документ Ртищеву. Дьяк мельком глянул в документ и ухмыльнулся.

– Что там смешного?

– Да как же, государь, ты только погляди, кем сия грамотка выдана.

– И кем же?

– Королем Жигимонтом, в лето одна тысяча шестьсот десятое от Рождества Христова.

– Теперь понятно, почему ее дьяки не признают! – засмеялся Никита.

– Так что с того, – округлил глаза Шушерин, – разве государь не обещал признать все пожалования прежних государей?

– Ты говори, да не заговаривайся! – строго прикрикнул на него Вельяминов. – Когда это Жигимонт нашим законным государем стал?

– Но польский-то круль он законный…

Это заявление показалось нам таким забавным, что мы дружно рассмеялись над насупившимся владельцем села.

– А скажи мне, любезный, – спросил я, отсмеявшись, – не знаешь ли ты, как сюда проник королевич со свитой?

– Знаю, – пожал плечами тот, – я сам их сюда провел.

– Как это?..

– Да так, пан Калиновский попросил и даже заплатил немного пенензов, а я знаю здесь каждую кочку, не то что тропинку.

– И ты после этого не постеснялся ко мне прийти?..

– Конечно, ведь пан ксендз сказывал, что ему скоро надо будет обратно…

– Хм, а скажи мне, дружок, хочешь ли ты снова получить эту чудную деревню в свое владение, уже по моей грамоте?

– Хочу, ваше величество!

– Тогда знаешь, что надо делать…

– Да уж, недаром сказано, что простота хуже воровства, – со смешком сказал Никита, когда я закончил переговоры с Шушериным.

– Не скажи, Никита Иванович, непрост сей помещик. Ой, непрост!

Небольшие отряды поляков и литвин, оставшиеся для блокады Смоленска, не могли контролировать все пути, ведущие в город, а поэтому тамошний воевода Прозоровский, хоть и с опозданием, но получал все необходимые известия. Узнав, что войско королевича разбито, князь ненадолго задумался. В общем, его было не в чем упрекнуть. Город он удержал, на польские посулы не поддался, а то, что они на приступ не пошли… так на все воля Божья! Что же до того, что он до сих пор не сделал ни одной вылазки… так это недолго и исправить. Впрочем, вышедшие ранним утром из Смоленска ратники не нашли рядом с городом противника. Враги тоже узнали о поражении своей армии и не стали искушать судьбу. Князь-воевода, отрядив гонца к царю с известием об одолении супостата, тут же двинулся в погоню.

Немногочисленные польско-литовские отряды, уцелевшие после можайского сражения, уходили в сторону Литвы. Еще совсем недавно бравые шляхтичи ехали по этим местам в составе большого и сильного войска. Каждый вечер после тяжелого ратного труда они отдыхали в богатых шатрах. Устраивали пиры, во время которых кичились друг перед другом своим богатством и знатностью. Многочисленная челядь только и думала, как бы угодить своим хозяевам, и ловила каждое слово, каждый жест, исходившие от господ… А теперь они возвращались домой, как бесприютные странники, прячась от погони. Проклятые московиты, постоянно преследовавшие их, налетали то с одной стороны, то с другой, и польские ряды таяли, как снег по весне. Несколько попыток контратаки кончились плачевно. Многие шляхтичи, решив, что в одиночку пробраться домой будет проще, бежали, бросив своего предводителя. Войска Прозоровского, Валуева и Михальского, казалось, были со всех сторон, а отряд королевича как в воду канул.

В густой чаще леса остановились трое таких беглецов. Один из них – довольно толстый шляхтич, пошарил по сумкам и, достав небольшой сверток, предложил содержимое своим товарищам:

– Возьми, Янек.

Корбут с благодарностью принял у него пищу и обратился к третьему спутнику, в котором довольно трудно было признать теперь первую красавицу при дворе королевича Владислава – панну Агнешку Карнковскую.

– Вам надо поесть… – тихо промолвил он, обращаясь к девушке.

– Спасибо, – так же тихо ответила она, – но я так устала, что не могу есть.

– Вам нужно подкрепить свои силы.

– Зачем?

– Чтобы жить.

– Зачем мне теперь жить? Я навеки опозорена, Владислав меня бросил, а отец умер, да еще и остался без достойного погребения. Мне теперь одна дорога – в монастырь! Да еще и найдется ли среди них хоть один, чтобы принять такую грешницу?..

– Не говорите так!

– Но ведь это же правда. Моя жизнь кончена, и лучше бы мне умереть прямо здесь…

– Если вы умрете, то и мне незачем жить.

– Почему?

– Потому что я… – замялся молодой человек, – потому что…

– Что, Янек?

– Прошу простить меня, что я лезу не в свое дело, – не выдержал пан Криницкий, – да только разве вы не видите, что бедный Ян сохнет по вашей милости! Конечно, вы привыкли общаться с королевичем и его придворными… где уж вам заметить любовь простого шляхтича, служащего у вашего отца. Но только мне он как сын, а потому я не могу спокойно смотреть, как он мучается.

– Это правда? – широко распахнула глаза девушка.

Покрасневший как вареный рак Корбут смог только обреченно кивнуть, а пан Адам продолжал свою речь:

– Да конечно же правда! Говоря по совести, я совершенно не одобряю эту его сердечную склонность и надеялся, что она со временем пройдет, да только, видать, судьба у него такая. Конечно, он бедный сирота и не пара вашей милости, однако и у него есть сердце, и оно скоро разорвется от вашей холодности. И если есть в вас хоть капля христианского сострадания, так прогоните его прочь от себя, чтобы он не видел вас более и не мучился.

– Что ты такое говоришь, пан Адам! – вскричал парень, ошарашенный его речами. – Да я жизнь готов отдать, чтобы только быть рядом с панной Агнешкой и дышать с ней одним воздухом. Видеть ее, знать, что она жива, – и не надо мне в жизни большего счастья.

Разгорячившийся молодой человек вскочил перед своим пожилым приятелем и принялся высказывать ему все что думает, переходя иной раз на крик. Наконец, выговорившись, он обернулся к девушке и застыл как громом пораженный: панна Агнешка, закрыв лицо руками, горько плакала.

– Езус Мария, – воскликнул Янек, – неужто вашу милость так оскорбили мои слова?

– Нет, что ты… просто я думала, что после всего того, что со мной случилось, на меня ни один шляхтич не посмотрит иначе как с презрением.

– Что вы такое говорите, да разве найдется на всем белом свете такой человек, которому пришло бы в голову презирать вас!

– Ты просто очень добр, Янек, на самом деле моя жизнь кончена. Я дурная женщина и никому не нужна. Надеюсь, я смогу вымолить у Господа прощение.

– Простите, панна Агнешка, – снова вмешался в разговор Криницкий, – а только теперь вы говорите глупости. Оно, конечно, нехорошо, что с вами приключилась такая беда, да только вы еще молоды, и рано вам себя хоронить. К тому же не в укор вашей милости будь сказано, но покойный пан Теодор был человеком практичным и оставил вам изрядное наследство. Так что бедствовать вы уж точно не будете, а если вздумалось бы вам выйти замуж, так охотников нашлось бы столько, что едва уместились бы от этой поляны до самого Вильно. Конечно, женихи эти будут не первый сорт, да и вряд ли станут любить вашу милость так, как мой бедный Янек, но уж устроить свою жизнь вы точно сможете.

Спешное бегство и полное лишений путешествие оставили свои следы на прекрасном лице панны Карнковской. Волосы ее были грязны и спутанны, румянец на щеках сменила болезненная бледность, а текущие из глаз слезы оставили на давно не мытом лице грязные полосы. Но глаза… глаза ее оставались прежними. Они умели быть лучистыми, как утреннее солнышко, и колючими, как льдинки, теплыми, как погожий летний денек, и холодными, как февральская вьюга. Но теперь эти глаза были полны необычайной горечи, и у всякого взглянувшего в них непременно защемило бы сердце.

– Вы не понимаете, – глухо сказала она, отвернувшись, – я ношу под сердцем ребенка. Я беременна от…

– Молчите, – прервал ее Корбут и, опустившись рядом на колени, снял шапку. – Одно ваше слово – и нас обвенчают в первом же встреченном нами костеле. Клянусь вам: кого бы ни послал вам Господь – мальчика или девочку, я воспитаю этого ребенка как своего собственного. Клянусь вам также Пресвятой Девой Марией, что ни словом, ни помыслом никогда не упрекну вас ни в чем.

Девушка с изумлением посмотрела на стоящего перед ней на коленях молодого человека и, как видно, не знала, что ему ответить на эти слова. Неизвестно, сколько бы они так молчали, глядя друг на друга, но их снова прервал пан Адам. Вероятно, старого циника так растрогали эти слова, что он отвернулся, чтобы скрыть заблестевшую в глазах слезу, а заодно не видеть шапки Янека и не прикидывать, какие ветвистые рога могут украсить ее в будущем; но через минуту он встревоженным голосом сказал своим спутникам:

– Янек, дружок, и вы – прекрасная панна… уж простите, что я мешаю вам, а только мы здесь не одни. Если мы немедля вскочим в седла и поскачем прочь, то, может, Господь и смилуется над нами.

Молодые люди послушались Криницкого – и вовремя. Едва они оказались в седлах, как рядом раздался треск сучьев, и на поляну с другой стороны начали выезжать московские ратники. Троим беглецам не оставалось ничего иного, как ударить шпорами бока своих измученных долгим путешествием коней и попытаться спастись, поминутно рискуя быть выброшенными из седел хлестким ударом ветки. Впрочем, лошади их преследователей тоже были несвежими, и какое-то время погоня шла на равных. Однако лес скоро стал редеть, и преследователи, которых было человек двадцать, стали догонять их, окружая при этом и улюлюкая.

Отчаявшаяся Агнешка уже готова была просить Янека, чтобы он лишил ее жизни, избавив тем самым от нового плена, но бешеная скачка не давала ей вымолвить и слова. Погоня была уже совсем рядом, и казалось, ничто не сможет спасти беглецов, как вдруг перед ними оказалась немаленькая речка. Не колеблясь, бросились они в ее воды, решив, что лучше утонуть, чем попасться своим врагам. Но, на их удивление, преследователи и не подумали лезть в воду, а развернулись и, нахлестывая коней, поскакали назад. Это странное поведение объяснялось просто: на другом берегу уже строились гайдуки в одинаковых жупанах, раздувая на ходу фитили своих ружей. За ними были видны горячащие коней панцирные казаки, а также несколько пышно одетых шляхтичей.

– Само Провидение послало вас нам на помощь, ясновельможные паны! – воскликнул Криницкий, выбравшись на берег. – Скажите мне ваши имена, чтобы я до конца жизни поминал их в своих молитвах!

– Я ольшанский староста Якуб Храповицкий, – отозвался их предводитель. – Сердечно рад, что вам удалось спастись, панове. А как вас прикажете называть?

– Меня зовут Адам Криницкий, шляхтич герба Вовк, а это мой юный друг Ян Корбут и…

– …и его невеста, – закончила за него тяжело дышащая панна Агнешка.

– Невеста? – удивился польский военачальник. – Неподходящее тут место, чтобы гулять с невестами.

– Покажите нам, где тут ближайший костел, – воскликнул счастливым голосом Янек, – и мы тут же исправимся!

Из кустов на другом берегу за ними пристально наблюдали двое русских ратников. Один из них, в рейтарских доспехах – добрый молодец, косая сажень в плечах – кусая губы, смотрел на поляков, будто стремясь разглядеть их лица. Второй, постарше, в стеганом тегиляе, бегло окинув взглядом готовых к бою гайдуков, с досадой сказал своему товарищу:

– Савушка, какого нечистого мы с тобой тут высматриваем? Не ровен час, латиняне решат-таки на наш берег перейти… что тогда делать будем!

– Ничто, дядюшка, – пробасил в ответ рейтар, – бог не выдаст, свинья не съест! Должен я ее найти, сердцем чую – рядом она.

– Прокляну, – не слишком уверенным тоном посулил ему дядюшка.

– Все одно не отступлюсь, – набычился в ответ племянник.

– Да что ж такое!.. Господь ведь от тебя раз за разом беду отводит, а ты за ней сам бежишь, будто телок за титькой…

– Протасовы от своего никогда не отступались!

– Ладно, поглядим. А сейчас айда к Михальскому, расскажем про ляшский отряд.

На следующий день сенаторы явились на переговоры без королевича. О’Коннор, ходивший к нему, сообщил мне, что у Владислава воспалилась нога, и он плохо себя чувствует, иногда погружаясь в забытье. Поляки, убедившись, что лекарь – иноземец, разрешили ему осмотреть высокородного пациента и оставить для него снадобья. Давали они их королевичу или нет – неизвестно, но мой лейб-медик собирался навестить его сегодня же вечером. На сей раз был мой черед удивлять противника. Едва мы уселись на свои места, как я сделал знак, и шестеро податней в черных, расшитых серебром кафтанах сквозь расступившуюся толпу охраны внесли гроб с телом Ходкевича. Сразу после сражения, едва его опознали, я приказал принять меры к сохранению тела. Пьер сразу заявил, что средств для бальзамирования у него при себе нет, поэтому останки прославленного полководца просто залили медом. Едва сенаторы поняли, что именно им принесли, они тут же поднялись со своих мест и обступили со всех сторон гроб.

– Какой выкуп вы хотите? – хрипло спросил Гонсевский.

– Ян Кароль Ходкевич был храбрым воином и достойным противником, – покачал я в ответ головой, – я хочу лишь, чтобы его тело было предано земле, со всеми причитающимися почестями.

– Весьма достойные намерения, – покивал епископ Новодворский, – я сам отслужу заупокойную мессу по пану гетману.

– Тогда мы можем быть спокойными за его душу.

– Ваше королевское высочество, – начал епископ, видимо, приободренный моими словами, – под Можайском, очевидно, пало много храбрых воинов, чьи души также нуждаются в напутствии служителя истинной церкви. Нельзя ли организовать их отпевание по обряду Римско-католической церкви?

– Нет ничего проще, ваше преосвященство: как только мы закончим переговоры, вы сразу же сможете вернуться к исправлению обязанностей пастыря. Обещаю, что вам не будут чинить препятствий.

– Да, это очень похвально, но когда мы их закончим?

– Все в ваших руках, святой отец. Я свои условия вам назвал. Вы производите впечатление неглупого человека, а потому не можете не понимать, что они очень умеренны. Видит бог, я не желаю продолжения этой войны и хотел бы ее как можно скорее прекратить.

– Но мы не обсудили множество важных вопросов, – возразил внимательно прислушивавшийся к нашим словам Сапега.

– Какие именно?

– Э… вопрос принадлежности титула московского царя.

– Не вижу, что тут можно обсуждать. Есть только один законный царь и это я.

– Но королевич Владислав…

– Лежит при смерти, – перебил я его. – Этот титул оказался неподъемной ношей для юного принца. Неужели вы хотите смерти вашего королевича?

– Нет, но…

– Тогда что мы обсуждаем?

– Но мы не можем отказаться от титула за Владислава.

– Ну и не отказывайтесь. Так и напишите на его могиле: «Здесь лежит несостоявшийся русский царь, умерший из-за упрямства своих сенаторов».

– Вы невозможны, ваше высочество…

– Правильно говорить: «Ваше величество», – перебил я канцлера.

– Мы не признаем вас царем!

– Послушайте, ясновельможный пан канцлер, ваш королевич привел сюда двадцать тысяч войска. Половина из них погибла или попала в плен, а другая разбежалась. Не далее как вчера вечером, я получил известия, что Прозоровский рассеял отряды, блокирующие Смоленск, а Валуев окружил и посек больше тысячи беглецов из-под Можайска. Ваше упрямство лишь увеличивает число жертв этой никому не нужной войны. Заметьте – ваших жертв. Вы можете признавать меня царем, можете не признавать. Суть от этого не меняется. Именно я являюсь единственным законным русским монархом, и вы ничего не можете с этим сделать. Если вы не желаете вести переговоры, что же, ничего не поделаешь – будем воевать. Можем начать прямо завтра.

– Но мы послы!

– Да ладно!.. И где же, позвольте спросить, ваши верительные грамоты? Почему вы пришли вместе с армией вторжения? Ей-богу, я не вижу ни малейших оснований полагать, что на ваши милости распространяется дипломатическая неприкосновенность. Пока идут переговоры, вас, разумеется не тронут. В случае заключения мира – тоже. А просто так – уж не обессудьте.

Господа сенаторы оказались в крайне неудобном положении. Дело в том, что пока они столпились у гроба покойного гетмана, мне принесли кресло, в которое я уселся. Они же продолжали стоять у гроба, а вернуться на свои места им было неудобно. Я же и не думал приглашать их сесть, откровенно забавляясь их неудобством.

– У нас есть грамоты, удостоверяющие наши полномочия, – попробовал возразить Сапега.

– Вот как, и кому же они адресованы?

– Вам, ваше королевское высочество.

– Кому-кому?

– Великому герцогу Мекленбурга.

– Вот и поезжайте с ними в Мекленбург. Право же, не понимаю, что вы делаете с этими документами на Среднерусской возвышенности.

– Где? – выпучил глаза канцлер.

– Посреди русского царства, – чертыхнувшись про себя, пояснил я.

– Мы не знаем никакого русского царства! – окрысился глава польского посольства. – Есть Великое княжество Русское, входящее в состав нашего государства, и есть варварское Московское царство, которое вы вероломно захватили.

– Вот, значит, как вы заговорили? Что же, видит бог, я этого не хотел. До свидания, господа, на сегодня переговоры окончены, а завтра их продолжат пушки.

– Погодите, ваше королевское высочество… – попробовал привлечь мое внимание Новодворский.

– Вы что-то хотели, ваше преосвященство?

– Пан герцог, но ваши условия неприемлемы! – заявил он почти жалобным голосом.

– В какой части?

– Мы не будем платить контрибуцию!

– Значит, по поводу Смоленска, Чернигова и прочих городов возражений нет?

– Нет, то есть – есть… то есть… – совершенно запутался епископ. – У нас нет таких полномочий от сената Речи Посполитой.

– Как вам не стыдно! Пытались выдать себя за полномочных послов, а на самом деле…

– Но мы и есть полномочные послы.

– Послушайте, панове, если вы прибыли послами, то давайте заключать договор. Условия я вам назвал. Если же вы явились, чтобы воевать… я распоряжусь, чтобы вас погребли согласно вашему сану.

Оставшись одни, сенаторы с тревожным видом обступили Сапегу. Тот, явно чувствуя себя не в своей тарелке, пытался смотреть в сторону, но куда бы он ни устремлял взгляд, отовсюду на него с укором глядели глаза панов комиссаров.

– Что вы на меня так смотрите?.. – глухо спросил канцлер.

– Вам не следовало так разговаривать с герцогом, – выразил всеобщее мнение Гонсевский.

– Я знаю, – тяжело вздохнул тот в ответ, – но он меня вынудил.

– Верно: вы сделали ровно то, что он хотел. Вы оскорбили его в присутствии множества людей, после того как он великодушно и благородно вернул нам тело пана гетмана для погребения. Теперь он в своем праве.

– Вы думаете, он пойдет на крайние меры?

– Это война, пан канцлер, в ней не бывает крайних и не крайних мер.

– Но мы – послы!

– Нет, ясновельможный пан, мы вели подкрепление к войску покойного гетмана. У нас укрылся после поражения раненый королевич. Герцог ясно дал нам понять: либо мы послы и принимаем его требования, либо мы воюем, и – вае виктис[63].

– Паны сенаторы, – окликнул их командовавший почетным караулом ротмистр, – прошу прощения, что прерываю ваши милости, но московиты отпустили нескольких наших.

– Кого «наших»? – не понял Гонсевский.

– Ну, я хотел сказать, пан рефендарий – нескольких пленных шляхтичей.

– Приведите их сюда, – велел Сапега.

Повинуясь приказу, караульные скоро подвели к сенаторам нескольких человек в некогда нарядных, но теперь совершенно оборванных одеждах.

– Кто вы, панове?

– Вы не узнаете меня?.. – глухо спросил самый молодой из них, поправляя повязку на лбу.

– Пан Адам Казановский? – с трудом узнал его канцлер.

– Да, это я, а также пан Бартоломей Ленцкий и пан Юницкий.

– Откуда вы?

– Из московитского плена, как видите. Герцог сказал, что королевич Владислав очень плох, и, возможно, ему станет легче, если он увидит меня. Поэтому он любезно…

– Черт бы побрал этого мекленбургского дьявола и его любезность! – не выдержав, заорал канцлер. – Сначала он пообещал угостить нас ядрами из своих пушек, а теперь проявляет милосердие к раненому королевичу.

– Он и вправду так плох? – встревоженно спросил Казановский.

– Все в руках Божьих, – вздел руки к небу Новодворский, – а скажите, пушки герцога и вправду так страшны, как о них говорят?

– Ваше преосвященство, – выступил вперед Ленцкий, – я служу уже много лет и дрался с немцами, турками, шведами и конечно же московитами, но никогда не видел ничего страшнее. Не знаю, какой демон научил герцога и его людей этой премудрости, а только если они примутся за ваш лагерь хорошенько, то он и часа не продержится.

– Как вы попали в плен?

– После поражения нашего войска под Можайском, мы отходили к Литве, но на нас обрушился этот проклятый перебежчик Валуев. Нас было почти тысяча, и никому не посчастливилось уйти. Я лишь чудом выжил.

– А вы? – обернулся Гонсевский к Юницкому.

– Я отступал в отряде пана Казановского-старшего, возглавившего войска после смерти Ходкевича и исчезновения его высочества. Мы уже почти добрались до Литвы, как нас перехватили войска Прозоровского.

– Кому-нибудь удалось уйти?

– Не знаю, я был ранен в самом начале боя и не видел, чем все кончилось, однако слышал от московитов, что какой-то части наших жолнежей удалось спастись и добраться до границы. Там стоит отряд Храповицкого, и московиты не рискуют соваться слишком уж близко.

– Пан Якуб верен себе, – хмыкнул канцлер, – обещал, что не выступит против герцога, и стоит на рубеже. Ладно, ступайте в лагерь, господа, вам надо отдохнуть.

– Шах и мат!

– Вы что-то сказали, пан Гонсевский?

– Шах и мат, – повторил рефендарий с мрачным видом.

– О чем вы?

– Вы не играете в шахматы, пан канцлер?

– Играю, но при чем тут это!

– Иоганн Альбрехт, или как там теперь его зовут, поставил нам шах и мат.

– Каким образом?

– Если бы эти трое были больны чумой, они нанесли бы куда меньше вреда.

– Да почему? Вы говорите загадками!

– Никаких загадок, пан канцлер, просто не пройдет и часа, как даже последний кашевар в нашем лагере будет знать, как смертоносна мекленбургская артиллерия, и что все наши войска уничтожены московитами. Никакого боя завтра не будет, ибо наши же жолнежи потащат нас к герцогу заключать мир.

Закончив переговоры, я направился в наш лагерь, где тут же приказал собраться всем командирам полков. Те, впрочем, ожидали моего вызова и вскоре собрались.

– Что у тебя, Рутгер? – без лишних предисловий обратился я к Ван Дейку.

– Пушки готовы, припасов к ним довольно, – лапидарно отозвался голландец.

– У тебя, Анисим?

– Все готово, государь, – хитро ухмыльнулся Пушкарев, – как солнце сядет, разожжем столько костров, что ляхам небо с овчинку покажется. Подумают, что вся ногайская орда к нам на помощь пришла.

– Корнилий?

– И мы готовы, ваше величество, – поклонился мой бывший телохранитель, – ни одна мышь не проскочит.

– Угу, королевич с этим проклятым ксендзом немного крупнее мышей, но проскочили!

– Меня здесь не было, – пожал плечами Михальский.

– Не гневайся, государь, – пробасил Вельяминов, – на свою беду сюда Владислав пробрался. Ладно ведь все получилось.

– Может, и так. Про запорожцев вести есть?

– Есть, как не быть! Прорвались, проклятые, через засечную линию и хотели уже дальше идти, да прослышали про то, как ляхи под Можайском оконфузились, да и встали.

– Выжидают, чем дело кончится?

– Конечно! Это же такое крапивное семя, хуже татар.

– Хуже не хуже, а просто так их отпускать нельзя.

– Позволено ли мне будет спросить ваше величество, – подал голос Корнилий, – что вы хотите предпринять?

– Сам не знаю, – пожал я плечами, – надо бы и поучить панов-атаманов, чтобы в другой раз и носа не казали в нашу сторону. Однако так, чтобы не переусердствовать. И лучше всего, чтобы брат мой Сигизмунд, а также все сенаторы в Речи Посполитой были уверены, что казаки их предали и со мной сговорились.

– Раз так, – усмехнулся Михальский, – то и делать ничего не надо. Сейчас в Польше начнут решать, кто же виноват в поражении, и лучшей кандидатуры, чем Сагайдачный, им не найти.

– Ты думаешь?

– Конечно, казаки ведь для большинства магнатов и шляхтичей как кость в горле. Особенно когда стоит мир. Вот если случается война с турками или татарами, тогда про них вспоминают, дают им льготы, расширяют реестр, а как только гроза проходит – тут же забывают про свои обещания.

– Это верно, – поразмыслив, согласился я, – самих себя обвинить не с руки, а вот Сагайдачного – за то, что не поспел к сражению – в самый раз.

– Может, его к нам переманить? – прищурился Пушкарев.

– Нет уж, – засмеялся я, – хватит с меня одного прохиндея!

– Грех тебе так говорить, царь-батюшка, – состроил умильную рожу Анисим, – уж я ночи не сплю, все думаю, как твоей царской милости услужить.

План наш полностью удался. Едва занялся рассвет, из польского лагеря прискакали парламентеры, уведомившие мое царское величество, что ясновельможные паны комиссары согласны на все мои условия и готовы подписать мирный договор. Польско-Литовская сторона соглашалась вернуться к довоенным границам и вернуть все захваченные ранее русские земли. За мной признавался царский титул, а в договоре вместо привычной для поляков Московии было написано «Русское царство». Согласны они были на обмен пленными, а также контрибуцию. Последняя была заявлена как компенсация за похищенные из московского кремля ценности. Правда, Александр Корвин Гонсевский клялся, что среди вывезенного в Польшу имущества не было шапки Мономаха, но взамен они соглашались уступить московскую корону, изготовленную для Владислава. После заключения мира, мы еще раз встретились с ним. Королевич был все еще плох, хотя его состояние, по словам О’Коннора, внушало куда меньше опасений, нежели при первом визите.

– Прощайте, кузен, – сказал я лежащему в кровати королевичу, – надеюсь, в другой раз мы встретимся в более приятной обстановке.

– Как знать, – отозвался он слабым голосом, – может, в следующий раз я буду более удачлив.

Намек на нашу стычку в бою был более чем прозрачен, но я лишь улыбнулся в ответ.

– Благодарю вас, – продолжал Владислав, – за то, что вы отпустили моего друга, пана Адама.

– Не стоит, кузен, вряд ли он смог бы быть мне полезен в той же степени, как вам.

– Могу я задать вам один вопрос?

– Сколько угодно, друг мой.

– Скажите… – Королевич неожиданно приподнялся и с жаром спросил: – Ведь это вы были тогда?

– О чем вы?

– Это вы – фон Кирхер?

– Не знаю, о каком фон Кирхере вы толкуете, – усмехнулся я, – однако хочу дать вам совет. Осмотрительнее набирайте свои войска и уж, конечно, следите за порохом.

Эпилог

Эх, слышали бы вы, каково били колокола на звонницах московских храмов, когда встречала столица царское войско! Видели бы вы, как радостно встречали государя ее жители! Нет, не были вы тогда в Москве, а то бы и детям и внукам своим рассказывали о том, как праздновала православная Русь победу над извечным врагом. Вышли царскому войску навстречу и стар и млад. Впереди в парадных ризах шло духовенство, за ним следом разодетые в богатые шубы и горлатные шапки бояре и прочий служивый люд чином поменьше. А простого народу и вовсе море целое было. На всех заборах и деревьях стаями сидели вездесущие мальчишки. Купцы, мастеровые, крестьяне, приехавшие в столицу на торги, просто обыватели – все вышли встречать. Мужики, бабы, молодые парни и девки – всем было любопытно взглянуть хоть одним глазком на государя и его армию. И то сказать – было на что посмотреть! Кирасиры в блестящих и рейтары в вороненых латах, драгуны и солдаты в одинаковых заморских одеждах. Стрельцы в цветных кафтанах и с бердышами на плечах.

Государь, увидев духовенство, спешился и, приложившись к вынесенной ему иконе, долго и усердно молился, а вместе с ним и все его воинство, а также и весь встречающий люд. Бояре тоже молились, мелко крестясь и перешептываясь между собой.

– Ишь ты, мир заключил, – негромко, но так, что многие расслышали, буркнул князь Лыков, – а думу-то боярскую и не спросил.

– Ничто, – тут же отозвался Черкасский, – он еще найдет, что спросить… и с кого!

Многие из присутствующих про себя поежились, иные ухмыльнулись, но вида не подали ни те ни другие, продолжая стоять с постными лицами.

– Что-то Михальского не видно, – озабоченно спросил Романов. – Где его, антихриста, носит?

– Кто знает, – с деланым сочувствием отозвался Хованский, – может, он уже у тебя на дворе?

– Чего это вдруг? – испугался боярин.

– А кто до бунта допустил?

– А чего это я допустил! – окрысился тот. – Я наоборот, сразу же людей поднял и посек бунтовщиков…

– Надо было Пронского вместе с людишками его – имать, и в железа́, а то они языками трепали, да до греха-то и довели народ.

– Так посадили под арест князя Петра…

– Поздно посадили! Вон сколько беды от их болтовни приключилось. Я чаю, за Лизку Лямкину с дочкой государь спросит.

– Вельяминов чего-то волком глядит…

– Твой бы терем подпалили – ты бы еще не так глядел.

– Думаешь, знает уже?

– Уж конечно, нашлось кому доложить.

– Да ведь потушили терем!

– Так то стрельцы потушили, когда бунтовщиков от слободы отогнали, а не ты. А уж куда его сестра делась – и вовсе никто не ведает.

– Ой, беда-то какая…

Закончив молиться, я встал и направился к стоящим кучкой думцам. Те, ни слова не говоря, повалились в ноги и уткнулись бородатыми рожами в землю. Стоящий рядом Никита, казалось, был готов кинуться на них с саблей, но сдержался. За спинами бояр выросли стремянные стрельцы во главе с Анисимом, и лица их не выражали ничего доброго.

– Встаньте, – коротко велел я.

Бояре стали подниматься, причем одни, не чуявшие за собой особой вины – сразу же, другие еще бы повалялись, пережидая царский гнев. Дождавшись, пока все встанут, я спросил:

– Ну, рассказывайте, что у вас тут приключилось?

– Виноваты кругом, государь, – выступил вперед Черкасский, – недоглядели. Ратники побитого Пронского как в Москве появились, так стали кричать, сукины дети, что иноземцы тебя предали, оттого и замятня приключилась. Одни сдуру на Кукуй напали, других нечистый на Стрелецкую слободу понес.

– Иноземная слобода стенами огорожена, – сумрачным голосом заметил я.

– Так ее и не взяли, – вступил в разговор Романов. – Сначала стража отбилась, а потом и мы на помощь подошли.

– А…

– То в городе приключилось, – со вздохом ответил боярин на мой невысказанный вопрос. – На карету их напали. Видать, по должникам ездили.

– Девочку нашли?

– Нет, государь, ищем покуда.

– Так зачинщик – Пронский?

– Нет. Он как узнал, что бунт приключился, тоже со своими людишками бросился с бунтовщиками биться, да только поздно было уже.

– А кто?

– Ивашка Телятевский, чтобы ни дна ему, ни покрышки!

– Нашли?

– Прости, государь, как сквозь землю провалился, проклятый.

– Не вели казнить, государь, вели слово молвить, – выступил вперед Лыков.

– Говори, Борис Михайлович.

– Моя то вина, – скорбно вздохнул князь. – Упустил главного супостата.

– Как так?

– На двор его напали тати, – пояснил Черкасский. – Большая драка была! Всех татей посекли, а главарь утек.

– Племяша моего, молодого князя Щербатова, едва до смерти не убили, – снова подал голос Лыков.

– А что это он не в полку был?

– На линию его посылали по службе, – тихо сказал мне Никита, несмотря на горе, ничего не забывающий и не упускающий. – Как вернулся, полк уже в походе был.

– Что до твоего терема, Никита Иванович, то его стрельцы отбили и пожечь не дали. А вот где твои домашние укрылись, пока не ведаю.

В принципе, если не считать нескольких мелких деталей, обо всем произошедшем я уже знал. Кто-то умело воспользовался паникой, возникшей после прибытия беглецов из полка князя Пронского, и спровоцировал бунт. Иноземцев в Москве никогда особенно не любили, а уж после Смуты тем более. Так что призыв: «Бей немцев!» упал на благодатную почву. Как это обычно бывает в таких случаях, сначала оставшиеся ведать город думцы впали в ступор, но затем пришли в себя и стали действовать. Взявшие на себя руководство Романов с Черкасским подняли оставшихся стрельцов с немногочисленными поместными и разогнали толпы бунтовщиков, после чего занялись сыском. Так что волнения довольно скоро прекратились, но вести о них распространились и едва не привели к печальным последствиям. Впрочем, взяв ситуацию под контроль, бояре тут же уведомили об этом меня, и на переговорах с поляками это никак не отразилось. А возвращение в Москву отбитых у врага наших пленных окончательно принесло успокоение в сердца и мысли столичных жителей. Но все же меня не отпускала мысль, что есть во всей этой истории какая-то недоговоренность. Какая именно, я еще не знал, но был уверен, что рано или поздно все равно докопаюсь до истины.

– Ладно, не будем людям праздник портить, – вздохнул я, – все же не каждый день такие победы случаются. Пусть порадуются, благо есть чему.

Бояре, облегченно вздохнув, понятливо закивали и бросились заниматься своими прямыми обязанностями. Затрубили трубы, и войска двинулись внутрь города. Сначала кавалерия, затем повезли захваченные у врага пушки, причем рядом с ними шли глашатаи и, громко крича, объясняли собравшимся, что это за орудия и при каких обстоятельствах они перешли в наши руки. Дойдя до кремля, процессия разделилась: трофеи отправились в Пушечный двор, стрельцы и рейтары двинулись к своим домам, а люди начальные во главе со мной отправились сначала в собор, а лишь затем, отстояв службу, смогли разойтись.

На Москву уже спустилась ночь, когда я наконец освободился. Придворные приготовили для меня и моих приближенных баню и готовились накрыть на стол, однако сил выдерживать томительную неизвестность больше не было. Хотелось хоть какой-то ясности, и поэтому я с Никитой, Анисимом и небольшой свитой тайком покинули кремль и поскакали напрямую в Кукуй. Где-то в стороне гремели радостные крики, а мы, терзая бока коней шпорами, стремительно неслись к цели нашего путешествия.

Завидев нас, часовые тут же открыли ворота, и мы, не останавливаясь, промчались до самой лютеранской кирхи. Спрыгнув с коня, я ворвался внутрь и остановился как вкопанный. Посреди молельного зала, распространяя вокруг явственный запах тлена, который ничто не могло перебить, стояли три гроба. На нетвердых ногах я прошел к ним и, стиснув зубы, заглянул внутрь. В первом лежало тело Курта Лямке. Говоря по совести, при взгляде на него я не испытал особых чувств. Еще один солдат, павший в еще одном сражении. Наверное, я становлюсь циником, а точнее, давно им стал. В среднем покоилась Лизхен, и я задержался рядом чуть дольше. Похоже, над ее лицом хорошо потрудился бальзамировщик, но все равно были видны следы, оставленные нападавшими. Постояв минуту, я двинулся дальше, и тут мои ноги едва не подкосились. Старый Фриц лежал с таким невероятным спокойствием на лице, что казалось, будто он не умер, а лишь на минуту прилег отдохнуть от множества дел, выпавших на его долю. Не в силах стоять, я опустился рядом с гробом и застыл.

– Крепитесь, ваше величество, – раздался голос незаметно подошедшего патера. – Ваши близкие сейчас в лучшем из миров.

– Это плохое утешение, святой отец, – пробурчал я в ответ. – Мой Фридрих не заслужил такого конца.

– Не говорите так, мой кайзер, – мягко возразил тот, – я хорошо знал старину Фрица и могу вам точно сказать, он был бы доволен. Старик всегда хотел умереть за вас и очень переживал свою немощь. Я был на месте, где все случилось, и могу сказать, что это была славная битва. Они с Куртом не отступили ни на шаг и дрались до последнего, защищая госпожу Элизабет и маленькую Марту.

– Может, вы еще скажете, где она?

– Я не знаю, где ваша дочь, но говорят, ее вырвал из рук нападавших и увез какой-то драгун. Я уверен, что она жива и скоро найдется.

– Мне бы вашу уверенность, святой отец… Кстати, вы довольно живо рассказывали о последнем бое старого Фрица.

– Я не всегда был священником, мой кайзер. Вы меня не помните, но я когда-то служил в том же эскадроне, где вы начинали службу.

– Святоша Рудди?..

– Да, ваше величество, именно так меня и называли.

– Вы были хорошим рейтаром.

– Пастор из меня получился не хуже, – одними губами улыбнулся бывший наемник. – Это я настоял, чтобы их не хоронили без вас.

– Вы все правильно сделали, отец Рудольф, но теперь предайте эти тела земле. Они заслужили покой.

Договорив, я снял с пояса кошелек и передал его священнику, после чего сразу же вышел. Мои спутники терпеливо ожидали меня, и я вдруг отчетливо увидел, как осунулись и посерели лица Никиты и Анисима.

– Про твоих-то что слыхать? – спросил я у Пушкарева, припомнив внезапно, что его терем с лавкой стояли рядом с вельминовским.

– Поехали посмотрим, – пожал плечами тот, – авось чего сыщем.

– Ты деревянный, что ль, – скривился от душевной боли Никита, – не чувствуешь ничего, ровно чурбан!

– Может, и деревянный, – не стал спорить полуголова, и что-то в его безмятежном виде так меня удивило, что я, ни секунды не медля, вскочил в седло.

Кривые улочки Стрелецкой слободы были переполнены вернувшимися домой стрельцами и телегами из полкового обоза. Кое-где навзрыд рыдали женщины, как видно, оплакивая павших в бою. В других местах стрельцы деловито таскали с повозок привезенные домой трофеи, а в третьих уже рекой лилось хлебное вино и раздавались разухабистые песни.

Чернобородый Семен, получив разрешение от полусотника, прихрамывая, отправился домой. Лошади у него не было, так что добычу пришлось тащить на себе в перекинутом через плечо узле. Впрочем, последний был невелик, и стрелец, отказавшись от предложенной ему помощи, бодро ковылял по улице. Поначалу по давней своей привычке бухтел, дескать, мало выделили за таковой-то поход. И то сказать, разве это доля для пораненного в сече? Два польских жупана, не слишком испачканных кровью, несколько пар исподнего да справные сапоги на немецкий манер! Всякий сведущий человек скажет, что это курам на смех, и Семен не преминул излить желчь на товарищей, деливших добычу. Однако с каждым шагом, приближавшим его к дому, лицо служивого разглаживалось. Припрятанные им несколько драгоценных перстней, срезанных с убитых, украшенный серебром кинжал и, самое главное, полный кошель диковинных золотых монет приятно грели душу. «Корову куплю и лошадь. А лучше две коровы… хотя что там коровы, это же теперь можно в торговлю удариться али еще чем заняться, – размышлял он над своей удачей, – тут главное, не обмишулиться и все хорошенько обдумать!»

У ворот его никто не ждал, и стрелец снова почувствовал злобу. Как же так, он раненый из похода с добычей, а домашним и горя мало! Открыв калитку, он сбросил узел на землю и зычно заорал:

– Эй, где вы там! Маланья, выдь сейчас же!!!

Жена, худая женщина с поблекшим лицом, испуганно выскочила на крыльцо и тут же с поклоном бросилась к мужу. За ней следом выбежали дети, но не кинулись к отцу, а нахохлившись, встали у двери, с тревогой наблюдая за происходящим. Пока мать с поклонами встречала своего кормильца, младший тихонько шепнул сестре:

– Видать, тятенька не пошел в кабак.

– Значит, бить будет! – со вздохом отвечала старшая.

– Что-то неласково вы меня встречаете, – ощерился Семен на своих домашних, – даже кобель не показался!

– Издох Серко, – робко возразила ему жена.

– Давно? – насторожился хозяин.

– Вчера еще. Скулил бедолага и на амбар рычал, мы уж думали, хорь там завелся…

– Без собаки худо, – задумчиво протянул Семен, – того и гляди лихие люди залезут!

– Да чего брать-то у нас, – горестно вздохнула супруга, тут же вызвав гнев у мужа.

– Но-но! Глянь, чего принес. А назавтра пойду к казначею, сказывали, за поход да за рану еще и серебра отсыпят…

– Да ты ранен! – переполошилась Маланья.

– Нет, я на палку от нечего делать опираюсь! Лучше иди на стол собери, а то отощал в походе, – с немалым раздражением в голосе отвечал ей Семен и обернулся к детям. – А вы занесите пищаль с бердышом в дом, пока я гляну, кто там у нас завелся.

– Да готово уж все…

– Делайте что велено!

Дети, ни слова не говоря, тут же кинулись и, подхватив отцовское вооружение и узел с тряпьем, поволокли их внутрь дома.

– Может, еще и не станет драться, – шепнула сестра младшему, согнувшись от тяжести.

Дав поручения домашним, Семен скорым шагом пошел в амбар. Хорек, даже если и вправду завелся, совершенно не интересовал стрельца. Главное было хорошенько припрятать драгоценную добычу, чтобы даже жена не знала о ней и никому не рассказала ненароком по женской своей глупости. Внутри было сухо и пахло сеном. Задумавшись, куда бы лучше сунуть заветный кошель, стрелец на секунду застыл и тут же развернулся, уловив краем глаза какое-то движение. Рука его сама собой легла на рукоять сабли, но выхватить ее он не успел, поскольку в грудь уперлось дуло пистолета.

– Не шуми… – очень тихо, почти шепотом прошипел стоящий перед ним человек, одетый в какую-то рвань.

– Ты кто?!

– Не узнал?.. – прошипел тот в ответ и как-то по-змеиному ухмыльнулся.

У стрельца в ответ совсем опустились руки, ибо на него смотрел не кто иной, как всеми разыскиваемый Иван Телятевский. Мало кто теперь признал бы в этом оборванце прежнего спесивого и богатого дворянина. Но Семен встречался с ним прежде и навсегда запомнил его лицо.

– Укрой меня, – вкрадчивым голосом прошептал ему бунтовщик.

– Да как же я тебя укрою? – изумился тот. – Тебя же все ищут!

– А ты постарайся! Ведь ежели меня схватят, то я молчать не стану.

– О чем ты?

– Запамятовал? – В голосе Телятевского прорезалось ехидство. – Так тебе палачи враз напомнят, кто тогда ночью сигнал подал, что Ивашка Мекленбургский в Кукуй едет!

– Господь с тобой, – взмолился стрелец, – не знал я, что вы задумали! И никогда ни словом, ни делом, ни помыслом даже не злоумышлял про государя!

– Ишь как заговорил! То не иначе, как антихристом его звал, а теперь, значит, – государь!

– Тише ты, – принял решение Семен, – схороню я тебя до поры! А как все утихнет, то и вывезу из Москвы.

– То-то же, – отозвался незваный гость, – а теперь принеси мне хоть хлеба кусок. Какой день не евши…

– Сейчас-сейчас, – засуетился хозяин, – принесу, нечто я без понятия.

В голове стрельца молотом била мысль, что как бы он ни прятал Телятевского, его все одно сыщут, а вместе с ним непременно найдут и Семенову добычу, похоронив надежду на богатую жизнь. Это еще если на дыбу не потянут, на что, к слову говоря, надежды никакой не было.

– Только ты это… – продолжал он, лихорадочно соображая, как выкрутиться из этой истории, – поднимись наверх, там не бывает никто. А то тут заметит кто ненароком. А я тебе сейчас еды принесу.

Слова его, очевидно, показались беглому дворянину основательными, и потому он не стал перечить и встал на лестницу. Поднявшись на пару ступенек, он вдруг почуял что-то неладное и обернулся, но было поздно. Стрелец уже схватил стоявшую в углу слегу и с размаху опустил на голову Телятевского. Удар был так силен, что под бунтовщиком хрустнула лестница, и он с немалым грохотом шмякнулся на пол. Семен же продолжал остервенело лупить по бездыханному телу, пока его орудие не сломалось. Все было кончено – переломанное тело Телятевского лежало так, что не оставалось ни малейших сомнений, что он мертв. Теперь оставалось решить, что делать с трупом.

– Не буду тебя выносить, – хрипло заявил он, обращаясь к покойнику, – тут закопаю. Сроду никто не сыщет!

Забросав тело дворянина всяким хламом, он собирался уже выйти, как вдруг в голове мелькнула мысль: «А ведь сей тать не мог с пустыми руками прийти, наверняка что-то припрятал!» Быстро обшарив амбар, Семен скоро нашел искомое: небольшой куль из рогожи с тяжелым свертком внутри. Торопливо развернув его, стрелец вытащил на свет причудливо изукрашенный ларец. Затаив дыхание, он непослушными пальцами нащупал хитрый замок и случайно нажал на пружину. Неожиданно тяжелая крышка поддалась, и заглянувший внутрь Семен едва не ослеп. На дне ларца лежала богато украшенная драгоценными камнями и сканью шапка с собольей оторочкой, а верхушку ее венчал золотой крест.

Когда жена и дети, обеспокоенные долгим отсутствием хозяина, зашли в амбар, они застали престранную картину. Чернобородый Семен с восхищением в глазах рассматривал диковинный ларец, не обращая никакого внимания на вошедших. Наконец он повернулся к ним и почти с мукой в голосе выдохнул:

– Слово и дело государево!..

В отличие от Кукуя, Стрелецкая слобода пострадала куда сильнее, правда, не вся, а только та ее часть, где имели жительство начальные люди. Терем Вельяминова носил явные следы пожара, а от усадьбы Михальского и вовсе осталось одно пепелище. Дом Пушкарева тоже пострадал, хотя и меньше других. Похоже, погромщики только-только успели ворваться в лавку, прежде чем их отогнала стража.

– Господи боже!.. – глухо заговорил Никита, увидев всеобщее разорение. – Ну отчего я своих в деревню не отправил, как Корнилий?

– Не печалься раньше времени, дружище, – попытался утешить я его, – найдем мы наших девочек, всю Москву перероем, а найдем!

– Прости, государь, – повинился окольничий, – у тебя свое горе, не меньше моего, а я…

– Да погодите вы панихиду петь, – прервал нас Анисим с легкой усмешкой, – сюда гляньте.

Обернувшись на его слова, мы с Никитой едва не потеряли дар речи. Из открывшихся ворот к нам навстречу выбежали домашние Пушкарева, а с ними Алена, держащая на руках маленькую девочку в сарафане. Приглядевшись к ней, я с немалым изумлением узнал в ребенке свою дочь. Спрыгнув с коня, я на подгибающихся ногах пошел к ним, вытянув руки.

– Сестрица, живая!.. – почти простонал Вельяминов и кинулся было вперед, едва не оттолкнув меня, но вовремя остановился.

Маленькая Марта доверчиво прижималась к девушке и немного испуганно смотрела на нас, а когда я попытался ее взять, едва не заплакала.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза и едва слышно обменивались короткими фразами. Впрочем, мы могли бы обойтись и без слов, настолько красноречивы были наши взгляды. Казалось, что жизнь вокруг нас замерла, и мы остались одни на всем белом свете. Я, Алена и доверчиво прижавшаяся к ней маленькая девочка.

– Намаялась, бедная, – извиняющимся тоном сказала девушка, – всего боится.

– Но… как?

– Судьба, как видно.

– И то верно, от нее не спрячешься.

– А зачем от нее прятаться?

– Ты ведь знаешь, женат я…

– Знаю.

– И дети у меня есть.

– И у нас будут.

– И как жить будем?

– Как Бог даст.

Немного обалдевший от увиденного Никита с немалым изумлением уставился на нас. Затем, видимо, не найдя, что сказать, прочистил горло и, обернувшись к Анисиму, почти прорычал: –Так ты знал?!

– Простите, государь, и ты, господин окольничий, – повинился тот с хитрой усмешкой, – знал! Только до поры молчать решил, уж больно у вас двоих недругов много. А так – не знает никто, и ладно.

– А у тебя их нет?

– Да я-то что – мелкая сошка. Меня бояре да князья и за человека-то не считают. Если случай будет – то пришибут, конечно, а так чтобы специально – и искать не станут.

– Ой, не надейся на бояр, любезный друг, – хмуро отозвался Вельяминов, – боюсь, я тебя раньше прибью!

– Ваня, – с серьезным видом прошептала мне подошедшая Машка, – а ты на Алене женишься?

– А куда деваться, – усмехнулся я и погладил девчонку по голове, – ты ведь мала еще, а у Глаши жених есть.

– Ну вот и славно, – обрадовалась та, – а я вам Марту помогу нянчить.

– Вот спасибо, уж и не знаю, что бы мы без тебя делали!

– А пропали бы вовсе.

В этот момент за воротами послышался стук копыт, и вскоре во двор влетел запыленный Петька Пожарский. Увидев меня, он очень обрадовался и, вихрем слетев с коня, хрипло закричал:

– Слово и дело государево!..

– Что?! – едва ли не хором отозвались мы.

– Насилу нашел… – задыхаясь от скачки, продолжал тот. – Отсюда в Кукуй, из него в кремль, оттуда сюда…

– Дело говори, – не выдержал я.

– Телятевский!

– Что, поймали?

– Нет, то есть – да, то есть совсем было поймали, но потом убили!

– Собаке собачья смерть! Однако прежде потолковать бы с ним не мешало.

– Да его не только убили, – продолжал немного отдышавшийся рында, – при нем ларец нашли, а там – венец Мономахов!

– Эва как!

– А я скакал, скакал, хотел первым успеть…

– Успел, молодец. Шапка-то где?

– Какая шапка?..

– Мономаха!

– А, в кремль повезли!

– Ну и ладно, завтра посмотрю.

– Как завтра? – удивился едва не загнавший коня Петька, но я уже не слушал его.

– Вот что, красавицы, мне тут сообщили, что послы персидские прибыли с дарами от шаха. В числе прочего там звери диковинные… я вот к чему речь веду. Хотите на слоне покататься?

Мой вопрос вызвал среди девушек неподдельный интерес, и даже не понимавшая по-русски малышка Марта оживилась и стала прислушиваться к разговору. Так, беседуя, мы двинулись к дому, а за нами потянулись и остальные.

– А как же венец царский?.. – изумленно пробормотал юный Пожарский, огорошенный таким невниманием к реликвии.

– На-ка вот, испей, добрый молодец, – прервала его размышления Машка, притащившая откуда-то ковш с водой.

– Спаси тебя Христос, – поблагодарил княжич, утолив жажду и во все глаза таращась на нее.

Вправду сказать, посмотреть было на что. Начинающая взрослеть девочка была чудо как хороша. В новом сарафане, украшенном искусной вышивкой, и изящных башмачках козловой кожи, она выглядела старше своих лет, а небесно-голубые глаза и толстая коса цвета спелой пшеницы запросто могли лишить покоя и более зрелого человека, чем юный рында. А уж свободная манера держаться и вовсе била наповал.

– Не мешай им теперь, – улыбнулась она, довольная произведенным эффектом, – занят государь.

– Это чем же? – удивился Петька, уверенный, что для государя ничего важнее короны быть не может.

– Любовь у него, – как о само собой разумеющемся пояснила Маша.

– Какая еще любовь?

– Подрастешь – поймешь, – отвечала она с лукавой усмешкой, от которой младшего Пожарского бросило в жар, и двинулась вслед за всеми остальными.

– Погоди, как зовут-то тебя? – запоздало крикнул он ей вслед.

– На что тебе? – насмешливо отозвалась она и, как бы невзначай тронув золотую сережку в ухе, забежала в дом.

– Марья ее зовут, – пояснил ему слуга, запирая ворота.

– Марья… – блаженно улыбаясь, протянул тот, – и почему я ее раньше не встречал?

– Должно, Господь тебя хранил до сего дня!

Сноски

1

Парсуна – тогдашнее русское название портрета, от слова «персона». – Здесь и далее примеч. авт.

2

Домострой – свод правил в допетровской Руси.

3

Розмысл – инженер.

4

Платно – царский наряд из парчи, затканной золотом.

5

Казанская шапка – второй по значимости венец русских царей после шапки Мономаха. Изготовлен по приказу Ивана Грозного после взятия Казани.

6

Сарынь – то же, что и сволочь.

7

Сулица – небольшое метательное копье, род дротика.

8

Кампан – малый колокол с наружным билом.

9

Святыми отцами принято называть монахов в западной традиции. На Руси было принято говорить «честные отцы».

10

Надзак – польский клевец (боевой топор).

11

Хитрость – здесь: изобретение, усовершенствование чего-либо.

12

Шерть – присяга кочевников.

13

Исфахан – тогдашняя столица Ирана.

14

Деньга – полкопейки, полушка – полденьги (¼ копейки), полполушки – ⅛ копейки. Номиналы, конечно, мелкие, но если учесть, что пуд ржи стоил 1,5 копейки…

15

Золотник – старинная русская мера веса в 1/96 части гривны, или 4,26 грамма. То есть 19 золотников – почти 81 грамм. Увесистая монетка, можно и кистень сделать.

16

Московский герб – святой Георгий, поражающий змия, – в просторечии назывался «московский ездец».

17

Русский, или кириллический, счет. Большинство букв кириллической азбуки имеет еще и числовое значение. Например А (Аз) – один; В (Веди) – два. Более сложные числа записывались сочетанием букв, скажем, 25 – КЕ (Како, Есть). Года тоже записывались сочетанием букв, а если учесть, что считались они на Руси от Сотворения мира (СМ), а не от Рождества Христова (РХ), то 1610 год от РХ был 7118 от СМ и записывался: ЗРИI.

18

Гость – купец.

19

7057 год от СМ – 1549 от РХ.

20

Байстрюк – незаконнорожденный, бастард.

21

Сброя – военное снаряжение, амуниция.

22

Стряпчий – придворный чин в Русском государстве.

23

Епископ Каминский – после секуляризации церковные земли перешли к светским властителям, но названия остались прежними.

24

Ярыга – здесь: мелкий служащий Сыскного или Земского приказа.

25

Я сказал! (лат.)

26

Василиане – униатский монашеский орден Святого Василия.

27

Эрик XIV – шведский король из династии Ваза, женившийся на простолюдинке и затем свергнутый своим братом Юханом. Дети от этого брака были лишены прав на престол.

28

Зелье – здесь: порох.

29

Саржа – хлопчатобумажная ткань.

30

Лихорадка.

31

Кызылбаши (букв. «красноголовые») – одно из названий персов в то время.

32

Подарок, взятка.

33

Пардус – гепард. В описываемое время их полагали разновидностью гончих собак.

34

Вязь – тип письма, в котором буквы связываются друг с другом, соединяясь в непрерывный орнамент.

35

Вапница – здесь: чернильница.

36

Льежской.

37

Допельфастер – двуствольный рейтарский пистолет.

38

Великий подскарбий литовский – должность в Великом княжестве Литовском, которую можно сравнить с министром финансов.

39

Мой бог! (фр.)

40

Горлатка – высокая боярская шапка, отделанная лисьим, куньим или собольим мехом. Мех брался с горлышек, отсюда и название.

41

С вичем – с отчеством.

42

Хитрец – умелец, знаток.

43

Старинное название рубина и сапфира.

44

По прибору – то есть набранному из посадских людей, в отличие от служилых людей по отечеству.

45

Четь – 0,55 га пахотной земли. 150 четей – довольно большая дача для стрельцов. Обычно голове причиталось не более сотни.

46

Мягкая рухлядь – пушнина.

47

Морионы и кабассеты – разновидности шлемов с полями.

48

То, что воинское подразделение называлось «валашским» или «казачьим», совершенно не означало, что военнослужащие в нем были казаками или уроженцами Валахии. Это всего лишь свидетельствовало о типе экипировки по-валашски или по-казачьи.

49

Жилец – московский служилый чин.

50

Коханка – любовница (польск.).

51

Примус – Primus – первый (лат.)

52

Имя Акакий имеет греческое происхождение и образовано из двух смысловых частей. Первая часть – это отрицание, то есть «не», а вторая часть – «злой», «злобный».

53

Quo vadis, infectia – Куда идешь, зараза (лат.).

54

Ратовище – древко бердыша, протазана или рогатины.

55

Оттоманка – диван без спинки.

56

Каплун – кастрированный петух. Был такой кулинарный изыск у наших предков.

57

Лихва – ссудный процент в допетровской Руси.

58

Товарищ – звание польского гусара, ибо предполагалось, что они равны происхождением и доблестью друг другу.

59

Венецианский цехин.

60

Спаси мою дочь (нем.).

61

Титул шведского короля.

62

Фанар – греческий квартал в Стамбуле, резиденция Константинопольского патриарха.

63

vae victis – горе побежденным (лат.).

Content

Иван Оченков
Пушки царя Иоганна

Сноски